Свыше, из огненной ладьи Ра, плывущей по небесному Нилу, Египет — лишь краешек огромной причудливой тарелки, африканской земли; всего лишь ярко-желтый краешек, сквозь который пробегает едва заметная трещинка — Нил земной. В этой-то крохотной трещинке и прячется от солнечного жара вся сия упоительная, древняя и великая страна.

Если же подлетать на низких высотах, скажем, на борту авиалайнера в полдень, то глазам вашим приятно ощутить теплую смену средиземноморской лазури на желтизну бескрайних песков. Приятно-то приятно, но где же Египет? — спрашиваете вы себя и окружающих, потому что сколько хватает взгляда кругом — сплошная желтизна и ни намека на то, что где-то здесь затерялось это многовековое чудо, увидеть которое вы мечтали всю свою жизнь.

Но вот, наконец, блеснула внизу узкая полоска реки, чуть обрамленная прибрежной полосой зелени. Неужели это и есть — оно?.. Самолет начинает снижаться, и вы с изумлением видите через иллюминатор внизу, неподалеку от речной ленты — пирамидки, малочисленным караваном уползающие в пустыню. Самолет продолжает снижаться, и вы уже видите верблюдиков, но все это пока не настоящее, не Египет и даже не сон о нем, а лишь его миниатюра, похожая на дружеский шарж, где какие-то размеры увеличены — голова, пустыня, а какие-то сильно уменьшены — руки, ноги, туловище, Нил, пирамиды, верблюды…

Последний день сентября, полдень. Наш самолет садился в Каирском аэропорту. Уже затихли крики восторга по поводу увиденных пирамидок и оставшегося справа по курсу самолета, широко раскинувшегося в долине Нила города. Колеса побежали по посадочной полосе.

— Вот мы и в Египте, — сказал Ардалион Иванович, как бы желая окончательно развеять наши сомнения. Я достал блокнот и нарисовал Ардалиона Ивановича в виде крепенького бутуза, играющегося в песочнице с игрушечными пирамидками и верблюдиками. Протянул шарж ему, он из вежливости улыбнулся и дежурным жестом сунул листок из моего блокнота себе в карман. Его явно волновало предвкушение того загадочного дела, ради которого он привез нас сюда.

Вскоре мы уже подъезжали в автобусе к Каиру, и я старался не думать и не гадать о предстоящих приключениях, поскольку все равно суть дела Ардалион Иванович выложит не раньше, чем сочтет нужным. Я, как и все мои спутники, наслаждался тем, что я в Египте и с жадным любопытством вглядывался в каирские окраины.

— Свалка, — оценил увиденное Ардалион Иванович, и хотя невежливо было таким словом обозначать свое первое впечатление, но окраины Каира и впрямь напоминали гигантскую свалку. Множество бедных домишек, покрывающих собою холмы, не имело крыш, верхние открытые этажи, служившие чердаками под открытым небом (дождей-то почти не бывает), были сплошь завалены домашним хламом, а потому издалека в совокупности вид города напоминал великую свалку, в которой ютятся люди.

— Свалка, но — грандиозная, — согласился Николка, страстный обожатель всего величественного, многоразмерного. Из всех нас он, пожалуй, больше других радовался путешествию.

Члены Союза писателей, в чью туристическую группу каким-то образом удалось Ардалиону Ивановичу впихнуть нашу четверку, оживленно обсуждали распахнувшийся город:

— Карфаген, ну просто Карфаген!

— Дикая красота Востока.

— Хорошее ли здесь пиво?

— Я жене бусы обещал из речного жемчуга.

— Говорят, серебро здесь очень дешевое.

— Нет, что ни говорите, а здесь какая-то особая прелесть, хотя Москва или Париж гораздо красивее.

Чем ближе к центру, тем цивилизованнее становились строения, под мостом промелькнула огромная статуя — первое, от чего пахнуло чем-то древнеегипетским, от чего обомлело сердце.

— Местный Сталин — Рамсес Второй, — заметил Николка. — Его исполинские статуи будут преследовать нас во время всего путешествия. Хорошо, что в свое время тут не было своего Хрущева, а то бы он все эти прекрасные изваяния перекрошил.

Гид коротко рассказывал о Рамсесе Втором.

— Договоримся сразу, — предложил Ардалион Иванович, — никаких разговоров о Сталине и прочей советской истории. Мы — в Египте.

— Кто нарушит — штраф, — откликнулся Игорь. — Один доллар.

Уговор состоялся.

Автобус вырвался на мост.

— Это Нил? Нил? — в воодушевлении подали свой голос многие.

Это был Нил. Широтою своей он не обескураживал — Днепр, когда проезжаешь через Киев, шире.

— Смотрите, крокодилы! — крикнул кто-то из писателей, хотя никакими крокодилами и не пахло, а указывал он на обыкновенное плавучее бревно.

Проехали мост, и по обе стороны шоссе протянулись окрестности какого-то парка.

— Может, это и есть Эзбекие? — мечтательно произнес Николка.

Снова выехали на мост. Здесь река была еще уже.

— А это что? Приток? Как называется приток?

Но оказалось, это тоже Нил. Просто мы переехали остров, с двух сторон омываемый Нилом, и теперь пересекали более узкий рукав великой реки. Автобус повернул налево и закрутился в лабиринте узких улочек, где в тени деревьев рассиживали в белых одеяниях жители Каира и попивали сок, покуривали, беседуя о чем-то арабском.

Наконец водитель лихо затормозил возле отеля «Индиана», где нам предстояло прожить четыре дня. Все с любопытством осматривали фасад отеля, гадая о количестве звездочек.

— Оп-па! Глядите, — со значением хлопнул в ладоши Ардалион; из дверей отеля вывезли каталку с телом, покрытым белой простыней. Каталку подвезли к стоящему подле припаркованных машин реанимобилю, сняли носилки и втянули в чрево реанимобиля.

— Что бы это значило? — спросил я, смутно понимая, что это, возможно, и есть первое предвестие ожидающих нас дел.

— А у нас и врач имеется, — Ардалион хлопнул по плечу Игоря. — Игорек, стоит полюбопытствовать.

— Да я же английского… — промямлил Игорь, в своей манере не доканчивая фразу. Английским в нашей квадриге владели только я и Ардалион, причем я — с грехом пополам.

— А арабского? — пошутил Николка.

— Только в объеме советской, — отшутился Игорь.

— Ладно, стойте здесь, — приказал Ардалион Иванович и направился к стоящему у входа швейцару. Он отвел несговорчивого стража гостиницы чуть в сторонку и изящным, еле уловимым жестом переправил ему в карман банкноту. Тогда швейцар с уважительным видом принялся ему что-то разъяснять, показывая большим пальцем правой руки то в сторону отъезжающего реанимобиля, то на сидящих за столиком у входа и попивающих «7 UP» трех джентльменов колониального вида — в шортах и панамах.

Вернувшись к нам, Ардалион многозначительно объявил:

— Так я и знал. Первый труп уже есть.

— Что это значит? — спросил я.

В этот миг из дверей гостиницы выскочил руководитель нашей группы, и мы последовали за ним в регистратуру со своими чемоданами. Началась суета с распределением номеров. Наконец руководитель группы, чья фамилия Бабенко очень гармонировала с фамилией нашего Ардалиона Ивановича, добрел до нас. Селили группу по двое в каждый номер.

— Тэк-с, — сказал Бабенко, — группа писателей Подмосковья, — так мы условно обозначались, — Старов, Мамонин, Мухин и Ардалион Иванович Тетка. Вам девятьсот седьмой и девятьсот восьмой. Распределяйтесь, кто с кем.

Мы получили ключи и отправились на лифте на девятый этаж. Ардалион рассудил, что будет нелишним, если мы расселимся так, чтобы на каждого не знающего английский язык приходился один знающий. В девятьсот седьмом поселились мы с Николкой, в девятьсот восьмом — Ардалион и Мухин. Номера здесь были неплохие — ванна, туалет, балкон, огромные полотенца, красивое постельное белье на широких кроватях, чисто, опрятно, хороший запах.

— О, восточная экзотика, — обратил я внимание на вставленный в глубь унитаза кран для подмывания. — Для страдающих почечуем — наиполезнейшая вещь.

— Арабы — древняя и культурная нация, — согласился Николай.

Я вышел на балкон. Внизу, в колодце двора, человек двадцать рабочих вручную что-то рыли, били кирками и отвозили камни и землю на тачках в сторонку. Их тощие спины были черны от загара.

— Похоже, что со времен фараонов ничего не изменилось, — сказал я Николке, тоже вышедшему посмотреть на вид с нашего балкона.

— Интересно, можно ли купаться в Ниле? — спросил я просто так.

— В Ниле? — отозвался Николка, но ничего не добавил на сей счет — для этого его археологически-исторических знаний явно было недостаточно. — Меня занимает другое, — с улыбкой сказал он, — что затеял Тетка на сей раз.

— Один труп уже есть. Этого тебе не достаточно?

— Да как-то маловато. Пошли посмотрим, как они там устроились.

У Игоря и Ардалиона Ивановича номер был точно такой же, как у нас, но вид с балкона у них был поинтересней — на улицу, где располагался главный вход в гостиницу.

— Бедноватый у вас номерок, — решил я подразнить обитателей девятьсот восьмого.

— А у вас что, лучше? — насторожился Тетка. При всем своем великодушии нрава, он ревностно относился к тому, чтобы всем доставалось поровну удовольствий.

— Никакого сравнения, — сказал я, зная, что Николка меня поддержит. Розыгрыши были призваны всегда служить спутниками в наших поездках, будь то Египет, Финляндия или Вологда. — У нас и телевизор в три раза больше, и видео есть. У вас видео есть? А у нас есть. И видеотека. И ванна… Николка, ты только посмотри, какая у них обыкновеннейшая ванна.

— А у вас что, бассейн?

— Бассейн — не бассейн, но близко к тому. Притом у нас прихожая, холл, инкрустированная мебель, спальни раздельные, — поддержал меня Николка.

— А голых танцовщиц у вас там нет случайно? — пробурчал Тетка.

— Кстати, о танцовщицах, — сказал я, как бы невзначай, — так что же это за труп, Ардалион Иванович?

— Швед один помер, — мрачно ответил Тетка.

— Что за швед?

— Видели там у входа голоногих в шортах?

— Ну?

— Это из их шведской тургруппы. Ихнего шведа готовеньким вывозят, а они сидят, лимонадик попивают.

— Ну так нам-то чего с того трупа?

— Может, и ничего особенного, но уж больно смерть подходящая.

— Как это подходящая? Легкая? Заслуженная? Что за смерть такая? — потерял терпение Николка, хотя все мы прекрасно знали, что Ардалион Иванович будет темнить столько, сколько сочтет нужным, и, если терпения не хватает, нужно его где-нибудь прикупить и желательно за доллары.

— Очень для нас интересная смерть, — отвечал Ардалион. — Самое то, что нам нужно. Молодой швед, кровь с молоком, колбаса салями, бабы к нему как за самогоном ходили. А на утро друзья зашли, а он лежит без кровинки в лице.

— Ну тогда понятно, — сказал я. — Тогда это наш случай. Так бы сразу и сказал, что без кровинки.

— Ну, без кровинки, а следы-то какие-нибудь есть? — спросил Игорь.

— В том-то и дело, что никаких следов. Будто кто его выпил досуха и бросил.

— Ну хорошо, а какое это имеет отношение к нам? — спросил Николка.

Ардалион в ответ долго молчал. Потом поднялся с кресла и предложил:

— Ну что, пойдемте смотреть ваш номер?

В ресторане группа рассаживалась за четырехместные столики.

— Это хорошо, — констатировал Тетка, когда мы вчетвером заняли один столик. — Меньше будут разнюхивать, из какого мы Подмосковья писатели.

— А вообще-то мы из какого? — резонно поинтересовался Игорь.

— Да из самого обыкновенного, — пояснил главнокомандующий. — Я, допустим, из Рузы; ты — из Бронниц, у тебя же рядом с Бронницами дача; Николаша — из Реутова, и придумывать ничего не надо, почти Подмосковье; а ты, Федя…

— А я из Покровки, — сказал я, — я там одно время дачу снимал, когда с женой разъезжался.

— Так и запишем, — сказал Ардалион Иванович.

На обед нам подали овощи, острый суп с зеленой фасолью, говяжье жаркое, виноград и по бутылочке пепси-колы. Ардалион Иванович поинтересовался насчет пива. Ему вежливо отказали — мол, сегодня не завезли.

— Тут у них с горючим для православного человека труба, — горестно заметил Тетка. — Нужно будет сразу уточнить, где поблизости есть заправочная точка. Таких точек здесь, говорят, раз, два и обчелся. Коран.

— Бабенко наверняка знает. Он, поди, уже ездил сюда, — предположил Николка.

— Тогда придется его в свою компанию брать, а это нежелательно, — возразил я.

— В свою компанию его пару раз так и так возьмем, — поморщился Ардалион. — Ну ничего, он, вроде, мужик неплохой. Не унывайте, бойцы, у нас впереди упоительная поездка! Тридцать три удовольствия я вам, как всегда, гарантирую.

— За здоровье нашего главнокомандующего, — поднял свою бутылочку с пепси-колой Старов.

В эту минуту к нашему столику подошел официант, с которым только что беседовал швейцар. Он стал убирать тарелки и, как бы разговаривая с самим собой, произнес в сторону Ардалиона Ивановича:

— Mister wants some bier or other drink, it will be five streets down from here, in El Marukh street[1].

Ардалион Иванович приподнял бровь, изображая, что он одновременно и ждал, и не ждал подобной любезности, и бросил на одну из тарелочек пятьдесят центов США.

— Thank you, — сдержанно поблагодарил официант и повторил: — El Marukh street, mister[2].

— Минуточку внимания! — объявил Бабенко. — На сегодня у нас никакой познавательно-экскурсионной загрузки не предвидится. Можете отдохнуть, прогуляться по городу. Только не заблудитесь. У каждого из вас маленькая карточка со схемой расположения гостиницы. Старайтесь за пределы этой схемы не вылезать. Ужин у нас будет здесь же, в половине восьмого.

— Ну что ж, все ясно, пойдем искать, — сказал Ардалион, поднимаясь из-за стола.

— Убийцу юного шведа? — язвительно спросил Николай, но не удостоился ответа главнокомандующего.

Разумеется, в ближайшие часы мы занялись не убийцами юного шведа, а поиском улицы Эль Марух. Прежде всего нужно было выяснить, что имел в виду любезный официант, говоря «five streets down from here»[3]. Схема расположения гостиницы на личной карточке ничего не проясняла. Названия улиц на ней были обозначены весьма выборочно, как Бог на душу положит, и «El Marukh str.[4]» там не было, хоть убей.

— Надо полагать, «down» — это вниз по течению Нила. Следовательно, это туда, — провел я пальцем по схеме.

— У них «down» может быть все, что угодно, — не согласился Ардалион Иванович. — Одно слово — басурмане.

Пришлось воспользоваться услугами уже известного нам швейцара. Он показал нам направление, получил еще полдоллара и сообщил, что его зовут Мустафа и он всегда рад услужить хорошим туристам из СССР.

— Moscow? — поинтересовался он.

— Podmoskovie, — не стал лишний раз нарушать конспирацию Тетка.

— Oh, understand[5], — сказал швейцар Мустафа, будто и впрямь знал разницу между Москвой и Подмосковьем.

— What about Sweden tourist?[6] — зачем-то вставил я, мол, мы, русские, как и вы, арабы, тоже все поголовно знаем иностранные языки.

— Oh, — снова вздохнул Мустафа, — he was very dead. Very[7].

Мы устремились в указанном направлении и, конечно же, заблудились. Пятая по счету улица никак не хотела быть Эль Марух. Шестая и седьмая вели себя точно так же. Мы принялись плутать вправо-влево и окончательно сбились с панталыку. Обратились к какому-то старику в белоснежном облачении. По-английски он объяснялся, но где улица Эль Марух не знал, а когда к тому же я неосмотрительно щелкнул себя по кадыку и сказал, что мы ищем магазин алкогольных напитков, старик побледнел и молча удалился.

— Он обиделся? — спросил Игорь.

— Конечно, обиделся, — сказал Ардалион Иванович. — Коран запрещает им не только пить, но даже знать, где можно раздобыть спиртное. Иначе соседи скажут: «О, Ибрагим знает, где это находится. Значит, он сам туда захаживает». Понятно?

Вдруг, когда у очередной лавчонки мы поинтересовались, нет ли пива, лавочник, удостоверившись, что улочка почти безлюдна, спросил:

— Stella?

— Bier! Bier! — прорычал Ардалион Иванович.

— O’key. Go with me. Only you.

— No. We all, together[8], — сердито возразил Тетка.

Следом за лавочником, оставившим свое заведение под присмотр мальчонки лет двенадцати, мы вошли в какой-то запущенный дворик, где остро воняло чем-то очень экзотическим, и были подведены к ветхому сарайчику. Лавочник открыл дверь и впустил нас.

— Only one moment[9], — он выскочил из сарайчика и, захлопнув дверь, закрыл ее снаружи на щеколду. Это сильно смахивало на западню.

— Так, — сказал Ардалион Иванович, — у меня с собой двести долларов.

— И у меня восемьдесят, — сказал я.

— Сорок, — объявил о своей наличности врач Мухин.

— Похоже, следующим после молоденького шведа будет кто-то из нас, если не все сразу, — с усмешкой процедил сквозь зубы Николка, у которого денег с собой было немного, да и те в местной валюте, выданной нам на бедность туристическим бюро в обмен на советские рубли.

— Не was very dead. Very, — напомнил я своим друзьям зловещие слова Мустафы, переведя их на русский язык: — Он был очень мертвый. Так Мустафа сказал про того шведа.

Где-то вдалеке запел муэдзин. Под это моджахедское пение сидеть взаперти в сарае, на глухой улочке восточного города, было неуютно.

— Ломаем дверь, — предложил Николка.

— Тихо. Идет, кажется, — сказал Ардалион Иванович, выглядывая в щелочку.

Наши опасения оказались напрасными. Лавочник появился с четырьмя литровыми бутылками, на этикетках которых была изображена желтая пятиконечная звезда и значилось название: «Stella». Получив за четыре бутылки шесть долларов, он сказал, что мы можем приходить к нему когда угодно, он даже примет у нас пустые бутылки по одному египетскому фунту за каждую. Кроме того, он сообщил, что улица Эль Марух довольно далеко отсюда, но объяснил, как до нее добраться.

Когда мы покинули сарай, я сказал:

— Не знаю, как у других, а у меня такое чувство, будто я после многих лет освобожден из афганского плена.

— У меня еще хуже, — сказал Мухин.

Выбрав тенистый уголок, мы уселись на каких-то ящиках, и ничто вокруг нас, кроме этикеток на бутылках, не спешило уверить, будто сидим мы не в Африке, а на родных московских задворках.

Пиво оказалось вкусное, хотя и не очень холодное. Забыв про мертвого шведа и про страхи в сарае, мы отправились дальше на поиски заветной улицы Эль Марух.

Методика Ардалиона Тетки относительно алкоголя заключалась в том, что постоянное присутствие спирта в организме обостряет интуицию и в то же время заставляет человека поступать алогично, а только действуя алогично, вопреки здравому смыслу, можно раскручивать дела, которым мы посвящали себя при выходах «на Тягу», когда, как еще говорил Тетка, «идет волна».

Во время поисков улицы Эль Марух мы невольно, по свойственному молодости прицелу, замечали, как много на улицах Каира красивых женщин. Все они, или почти все, были яркоглазые, смуглые, с резко очерченными линиями лица, спелыми губами и нежными щеками.

— Бог мой! — сказал я. — Мне говорили, будто очень красивы турчанки. Неужели они еще лучше египтянок?

— Будем живы — сравним, — сказал Николка.

— Между прочим, старайтесь запомнить каждую красивую женщину и место, где мы ее встретили, — велел Ардалион.

— Ты думаешь, это возможно? — возразил я. — Уже не меньше двадцати редкостных красавиц прошло мимо нас.

— И все-таки постарайтесь, — настаивал на своем Тетка. — Может статься, что среди них окажется та, которая нам нужна.

После ужина мы опьянялись.

Для начала Ардалион постановил пить джин «Beefeater», приобретенный на улице Эль Марух. Николка и Игорь выдавливали в свои стаканы сок из маленьких лимончиков. Мы их выменяли килограмма два у мальчишки за коробку карандашей на одном из уличных базарчиков. Наши карандаши идут в Египте наравне с валютой — их используют в каком-то местном подпольном бизнесе, пока неясном. Вероятно, в них есть что-то, чего нет в других. Ардалион был предуведомлен об этой особенности Египта и прихватил с собой из Москвы целый карандашный отдел небольшого писчебумажного магазина.

Мы пили джин, как водку, ничем не разбавляя. Уже пошла вторая бутылка. Николай, раньше всех достигнув первого приступа интуиции, продекламировал известное стихотворение Гумилева и, тыча пальцем в карту Каира, почти бесплатно полученную все у того же Мустафы, утверждал:

— Вот куда, вот куда нам следует прежде всего направить свои стопы. Это один из мистических уголков города.

В том месте, куда он устремлял свой указующий перст, на карте значилось: «Еl Ezbekiya», и рядом с надписью действительно был прямоугольник зеленого цвета, пересеченный желтыми ниточками аллей.

— А мне больше нравится вот это рядышком: «Bab El Shariya». Может, там еще больше красивых египтянок, чем мы сегодня насчитали, — возразил я.

— Уже смеркается, — заметил Ардалион. — Пора прогуляться.

Ардалион Иванович уже все знал. Труп молодого мужчины был обнаружен сегодня в пять утра. Им оказался тридцатилетний турист из Польши Ежи Моларский. За ним зашел его приятель, чтобы разбудить, группа сегодня должна была возвращаться в Варшаву. Приятель ночевал в соседнем номере, поскольку к Моларскому должна была прийти женщина. Ночью из комнаты за стеной слышались вскрики, но никто им не придал никакого иного значения, кроме сексуального. Как и в случае с вчерашним шведом, мертвец был полностью обескровлен, но никаких ран, никаких повреждений, никаких следов насилия.

После завтрака, вместо ожидаемых пирамид нас повезли на восточную окраину города осматривать крепость и мечеть Аль Рифаи. У входа в огромную мечеть, как и везде в Каире, на нас обрушились попрошайки и продавцы фальшивых папирусов. Все брезгливо проходили мимо, а мне в голову вдруг пришла одна идея, и я принялся копаться в многочисленных запечатанных в полиэтилен псевдопапирусах, пока не нашел то, что можно было назвать предметом моих поисков. Поторговавшись со стариком, заломившим для начала двадцать египетских фунтов, я купил у него картинку за два фунта, да и то переплатил, если, как выяснилось, за три фунта можно было взять пяток.

Свою группу я нашел уже в мечети, где, обувшись в бахилы, писатели, в числе которых и мои, «из Подмосковья», восторгались красотами мусульманских орнаментов, а гид подробно рассказывал, почему в исламской живописи запрещены конкретные изображения — люди, животные, растения, предметы быта, только надписи и узорные орнаменты разрешаются.

— Зачем тебе эта банановая кожура? — спросил меня Ардалион Иванович, на что я, хитро прищурившись, ответил:

— Хочу проверить, правда ли, что они недолговечны, эти таинственные египтянки, — и показал ему псевдопапирус, на котором был изображен сидящий на троне фараон в короне Верхнего и Нижнего Египта, напротив него стояла обнаженная женщина, протягивая левой рукой цветок лотоса к лицу своего повелителя, а правой передвигая фигурку на доске, стоявшей меж фараоном и красавицей на фигурном столике с изображением львов — фараон и его подруга играли в египетские шашки.

— Оп-па! — изумился Ардалион. — Федор, да ты делаешь успехи!

— Думаешь, это они? — спросил Мухин.

— А почему бы и нет, — пожал я плечами.

— Спросим у гида.

Гид не мог объяснить толком, кто именно изображен на картинке, а когда я вдобавок спросил его, почему коран запрещает мусульманам конкретные изображения, а всюду продаются вполне конкретные картинки, срисованные с древних папирусов, он и вовсе смутился и стал доказывать, что эту работу выполняют в Египте не мусульмане, а христиане-копты. Потом только они нанимают мусульман, чтобы те продавали фальшивые папирусы. Якобы коран запрещает рисовать, а коптам запрещается торговать.

— Вот почему у нас в Москве на рынках торгуют одни мусульмане, — пошутил я, на что гид заулыбался, кивая.

После Аль Рифаи нас должны были вести в другую мечеть, но там шли приготовления к какому-то празднеству, и было предложено поехать на другой конец города осматривать еще какую-то мечеть. Тут некоторые из писателей взбунтовались и спросили, а нельзя ли, раз уж программа нарушена, осмотреть какую-нибудь христианскую церковь. Бабенко все уладил, и нас повезли к церкви Святого Сергия, на что Ардалион Иванович заметил:

— Для дела это будет совершенно бесполезно, но как представители христианского народа мы обязаны там побывать.

В дороге возник религиозный спор. Началось с невинного вопроса: Николка спросил, будем ли мы сегодня пить можжевеловку или попробуем подойти к богине интуиции с другой стороны? Ардалион Иванович попросил разъяснить, что он подразумевает под можжевеловкой; Николай пояснил, что джин изготавливается из ягод можжевельника.

— Дикое заблуждение, — возмутился Тетка. — Никаких ягод можжевельника. Джин — это настойка на еловых почках.

— А я говорю — можжевеловка!

— Не спорь — еловые почки.

Возможно, спор перерос бы в ссору, не вмешайся в него писатель, сидящий впереди нас в автобусе.

— Господа, вы напрасно спорите, — сказал он. — Джин действительно изготавливается путем перегонки спиртового настоя можжевеловой ягоды. Но изначально его делали голландские крестьяне из настойки еловых почек для лечения своих почек. Потом джин стали делать англичане. Кроме всего прочего в джин добавляется кардамон, анжелика, цветок ириса, лист камыша, миндальный орех и еще некоторые компоненты.

— Видал! — воскликнул Тетка с таким видом, будто доказана была именно его правота. — Вот это, я понимаю, человек располагает сведениями в полном объеме. А ты только пить умеешь эту, как ты говоришь, можжевеловку.

Он протянул писателю руку и, совершив рукопожатие, представился:

— Ардалион Иванович. Чехов. Пишу под псевдонимом Тетка.

— Очень приятно, — радуясь, что его, кажется, приняли в компанию, ответил писатель. — Александр Георгиевич Гессен-Дармштадский, но пишу тоже под псевдонимом. Кстати, вы уж извините, что ваш разговор коснулся моего уха, и я столь бесцеремонно вмешался, но мне захотелось узнать, кого из богов Египта вы определили бы как бога или богиню интуиции? Исиду?

— Надо подумать, — сказал Николай Степанович. — Собственно, с такими конкретно функциями богов нет и нужно просто сопоставить со свойствами характеров.

Покуда он думал, я сделал свое, причем, чисто интуитивное предположение:

— Может быть, Ибис, священная птица Тота?

— Почему Ибис! — не захотел признать моей догадки Старов, в будущем великий историк. — Скорее уж тогда богиня-кобра Уаджет. Кобре свойственна обостренная интуиция.

— Да, кобра вполне подходяще, — сказал Ардалион. Я знал, что кобра ему понравится.

— Все-таки надо еще подумать и определить поточнее, — сказал Николка, погружаясь в размышления.

Автобус ехал по коптскому кварталу, и разговор зашел о странном внешнем виде креста на христианских храмах у коптов — поперечных перекладин было на нем не одна, а две, расположенные под прямым углом друг к другу, так что с какой стороны ни смотри, отовсюду это был крест, в то время как обычные кресты из определенной точки выглядят как прямая линия. Правда, коптские из определенных точек выглядят как буква Ж.

Писатель, назвавшийся Гессен-Дармштадским, спросил, знаем ли мы, что копты, в отличие от ортодоксальных христиан, монофиситы, то бишь еретики.

— Как еретики? — удивился Ардалион Иванович.

— А так. Правилами Вселенских Соборов был принят догмат о двух сущностях в Христе — божественной и человеческой. И было установлено, что божественное и человеческое присутствуют в Иисусе Христе неразрывно, но и неслиянно. Копты же сделались монофиситами, то есть, сторонниками убеждения, что божественная сущность в Христе полностью поглотила человеческую. Чувствуете разницу?

— Как это — неразрывно, но и неслиянно? — не мог принять разумом догмата Соборов Ардалион Иванович.

— А так, как многое в этом мире. Шар круглый, все в нем едино и составляет шар, сферу. Но если положить его на ладонь, то можно разделить верх и низ. Но при этом слитность никак не нарушится. Так же и человек. Тело и душа в нем разнятся, но и то, и другое, пока человек жив, находятся в неразделимом единстве. Ересь же монофиситов потому и ересь, что видит только нераздельность, не видя неслиянности.

— Так, может, и хорошо, — сказал Игорь Мухин. — Тогда все, что совершается телом, исходит из души. Плохие дела делает тело, значит, и душа плохая. Хорошие — хорошая. В чем же тода тут ересь?

— В том, что полное единение двух компонентов дает некое третье явление, а значит, Христос получается и не Бог, и не человек.

— Богочеловек! — вставил я свое суждение.

— Так-то так, но это дает пищу новым заблуждениям — начинают выяснять, чего все-таки больше — Бога или человека. Монофиситы говорят, что Бога, что богочеловек это Бог, в нем поглощение человеческого начала божественным. И тогда можно оправдывать себя, идя на компромисс — мол, Христу легко было вынести пытки и муки, ведь он был Бог, а что такое для Бога боль? Другие склоняются к тому, что он больше человек, только боговдохновленный, а это путь к признанию себя способным достичь уровня Христа.

— Я говорю об одновременной нераздельности и неслиянности. Это трудно постичь. В это нужно только верить. Чувствовать.

— Я не чувствую, — махнул рукой Ардалион Иванович.

— А вы чувствуете? — спросил Игорь Гессен-Дармштадского.

— Я?.. — запнулся писатель, но в эту минуту автобус остановился подле храма Святого Сергия. Правда, слово «Сергий» на табличке писалось через «а» — «Sargius».

Внутренность храма являла собой полную картину неухоженности и неблагоустроенности. Вместо красивых икон всюду были развешены бумажные репродукции картин европейских мастеров на сюжеты Евангелия и все те же дешевые банановые папирусы, только с изображением христианских святых, довольно примитивные — смесь византийского художества с подделкой под древнеегипетское. Если и были там хорошие образа, то несколько из тех, что были вышиты на ткани, и писатель Гессен-Дармштадский перекрестился у одного такого лика Богородицы с Младенцем.

— Что здесь хорошо, — шепнул мне Ардалион Иванович, — можно расслабиться. Нашим объектом здесь даже и не пахнет.

Около алтаря в храме располагался колодец, заглянув в глубину которого, можно было увидеть внутри, возле самого уровня воды, вход в пещеру, в которой, по уверению гида, во время бегства в Египет скрывалось Святое Семейство. Некоторых это сообщение привело в трепет, и двое-трое, среди которых и наш Гессен-Дармштадский, постояли над колодцем. Мне как-то не верилось, что Иосиф и Мария с маленьким Христом скрывались именно тут. Уж слишком колодец выглядел заброшенно. Неужели у христиан всего мира нет денег, чтобы как следует обустроить такую святыню!

— Миф, — сказал я Николке.

— Дружеский шарж, — уколол он в ответ мой скепсис.

— По-моему, эти изображения святых, — указал я на папирусные иконки, — уж точно дружеский шарж. Только не понятно, дружба и шарж слитны здесь или раздельны, и чего больше.

Но несмотря на иронию, я все же почувствовал некоторую неловкость от того, что не испытываю никакого благоговения. Египетские ночи уже начинали действовать на меня — тянуло к чему-то, не связанному с Христом и христианством. Эту тягу я почувствовал еще больше, когда мы покинули храм Святого Сергия и поехали в гостиницу.

После обеда мы еще раз совершили прогулку в сторону улицы Эль Марух и, уставшие от жары, до ужина адаптировались в местных условиях при помощи все того же джина, но теперь зная его компоненты.

На сей раз к нам присоединился Бабенко, чего и следовало ожидать — странно, что он не сделал этого еще вчера. Когда мы выпили одну бутылку джина, он сказал, что мы ничего не понимаем в местной экзотике, и что лучше всего здесь пить анисовую водку, одну бутылку которой мы просто так, для пробы, захватили из магазинчика на улице Эль Марух. Когда мы откупорили ее и попробовали, оказалось, что и впрямь в уверениях Бабенко что-то есть. А еще через пять минут, когда мозги наши сделались светлыми и живыми, а хмель при этом не увеличился и не уменьшился, а значит, с интуицией все оставалось в порядке, мы восхвалили Бабенко и анисовую водку местного производства. Вообще, чем дальше, тем более симпатичным казался этот толстопузый писательский функционер. Выяснилось, что на заре жизни он готовился стать величайшим оперным певцом; но потом, уже в утренние часы жизни, понял, что величайшим не стать, а просто великим ему быть не хотелось. Для подтверждения своих оперных задатков он очень недурно спел арию Ленского, а я набросал на него дружеский шарж, правда, у меня, скорее, получилась карикатура, причем не на Бабенко, а на Зураба Соткилаву, другого великого певца современности.

Я поинтересовался, почему у нас сегодня снова не занята экскурсиями вторая половина дня.

— Неужели в Каире нечего смотреть?

— Смотреть-то есть что, да только писатель ведь тоже человек, — ответил Бабенко. — Ему тоже хочется по магазинам прошвырнуться, не только духовную жажду утолять, как мы с вами. Один только Кардашов отправился самостоятельно к пирамидам. Не терпится ему.

— Это какой Кардашов?

— Да тот, с которым вы сегодня о боженьке беседовали.

— А он сказал, что его фамилия Гессен-Дармштадский.

— Слушайте его. Саша вам еще не то скажет. Спасибо, что не назвался Иоанн-Кронштадским. А! — Бабенко махнул рукой. — Литературоведишко, критик. Вообще, как говорится, не тот контингент. Один только Семен Исаакович Шолом подходящий старичок, он здесь с женой на двадцать лет моложе, хотя уже тоже старуха. Вот это героическая личность. Герой Советского Союза, летчик-испытатель. Одно время чуть космонавтом не стал, когда хотели еврея запустить.

— Послушай, Константин Михалыч, — обратился к Бабенко Ардалион. — А куда бы нам можно было сегодня вечерочком отправиться самостоятельно?

— Развлечься? — оживился Бабенко. — Если деньжата есть, то тут прорва всяких удовольствий.

— Нам, знаешь, чего хотелось бы — чтоб какие-нибудь танцы необыкновенные, местного колорита.

— Танец живота у нас по программе в последний день.

— А в не последний? Сегодня? Только чтоб особенное было, не ширпотреб.

— Сегодня? — прищурился, улыбаясь, рукгрупп. — Есть такое. И, должен сказать, не очень дорого обойдется. Тут у них по Нилу теплоходишко плавает, на нем ресторан. И такая танцовщица, что я, мужики, отвечать не стану, если у кого из вас голова отвинтится. Дилма ее зовут, кажется. Такие фортели выделывает! А сама!..

— Веди нас туда! — воскликнул Ардалион Иванович, глядя на нас таким взглядом, будто хотел воскликнуть свое «Оп-па!»

— Все, заметано. После ужина сразу туда и отправимся, — потирая руки, захихикал неудавшийся Соткилава.

Возвратясь в «Индиану», мы зашли в девятьсот восьмой выпить на сон грядущий по рюмочке коньяку. В отношении дальнейшего плана действий Ардалион отвечал уклончиво — мол, утро вечера мудреней. В половине второго ночи мы с Николкой уже лежали в своих постелях в девятьсот седьмом.

— Какая женщина! Как танцует! — начал было игриво вздыхать Старов, но очень быстро угомонился и засопел.

Едва я остался в одиночестве, как меня охватил ужас. Я почувствовал присутствие танцовщицы. Это было необъяснимо, но я точно знал, что она где-то рядом, а самое ужасное — мне и хотелось, чтобы она была рядом, будь хоть Бастшери, хоть цыганка Ляля, хоть Закийя. Не знаю, испытывал ли кто-нибудь в своей жизни подобное — одновременный страх близкой смерти и любовное вожделение к предмету, от которого исходит смертельная опасность?

Я не мог ни секунды лежать и самым банальнейшим образом ворочался с боку на бок, как изображают поведение влюбленных в специальной литературе, посвященной описанию подобных психопатических феноменов. Мало того, мне хотелось на разные лады произносить звонкое это имя — Закийя, петь его, пить его.

И стоило мне закрыть глаза, как она начинала плясать у меня под веками. Пышный ее танец соединял в себе выплески пламени, свист сабель, кружение факелов. Пир продолжался для меня одного. Как огненная рыбка в темном аквариуме, египетская танцовщица трепетала во мраке моих закрытых глаз. Будто не она меня поймала в свои чары, а я, случайный охотник, нечаянно уловил это сотканное из огней и движений создание.

Дремлет уставший от дневной жары город. Безмолвны улицы, переулки, площади и набережные великой реки. Гости, утомленные впечатлениями, спят в своих постелях. Хор жизни смолк так внезапно, будто клинок или пуля прервали его дыхание. Молчит, только светится безгласно яркий диск бога луны Тота. Но здесь, в тайне, в глубине моего спрятанного под закрытыми веждами зрения, все продолжается пленительный танец живота, танец рук и бедер, запястий и щиколоток, блистающих зрачков и тяжелых черных волос. Вновь она приближается в мою сторону и смотрит на меня так, будто вокруг ни души. Она протягивает мне свою руку, и я касаюсь ее горячих пальцев и хладных ногтей. Чело ее стягивает златой обруч, и подвески, свисающие с него, колеблются вокруг ее смуглых скул. Подъемлет меня… ведет за собой в свой танец, в свой круг, пышущий жаром ее телодвижений. И здесь, под моими закрытыми веждами, нас и впрямь только двое. С внутренним, скрытым восторгом я двигаюсь вокруг нее, я повелитель, а она — всего лишь моя танцовщица. Видом своим не даю ей знать, что творится в душе моей, хотя голова кружится и разум теряется. Ясным взором она смотрит мне в глаза, будто не в этих очах я видел только что мутную пелену желания, будто они всегда были ясны. Говорит мне слова, значения которых не знаю, но чувствую, что я победил. В осознании силы я резко приближаюсь к ней, но она, как шелковая лента, ускользает из моих объятий. Моей неловкости она смеется так весело, что прощена. Любви безоглядной и безрассудной она покуда предпочитает игру. Для чего же еще созданы эти гладкие плечи, как не для того, чтобы, намучавшись игрой, схватить их и прижать к себе. Вас, коричнево-алые губы, я долго буду ловить своим поцелуем, а когда уже смех ваш сменится округлостью и жаром жадного дыхания, тогда только, о игрунья, я утолю их любовный голод!..

«Блаженство мое, блаженство!» — шептал я почти вслух, то откидывая с себя простыню, то кутаясь в нее, будто боясь, что тело мое фосфоресцирует в темноте от полноты желанья.

Блаженство, охватившее меня вкупе с нахлынувшей, неожиданной и дикой влюбленностью, разливалось повсюду. Можно было услышать, как, мигая, попискивают звезды, как шелестит прибоем пульсирующий свет луны, но я вдруг с удивлением обнаруживал, что впервые слышу шум рабочих, все еще роющих и долбящих землю в колодце двора под нашим балконом. Вам, безвестным египетским рабам двадцатого века, я хотел бы бросить с балкона хотя бы частичку владевшего мною блаженства, хотел бы подарить тишину и чудо моего беспокойства. Купить вам эту ночь, хотя бы одну, чтобы вы не вгрызались в каирский грунт, роя для хозяина гостиницы бассейн, или что там еще, а отправились по Нилу в серебряных ладьях, распевая песни влюбленным крокодилам. Внемлите ж, нильские жители, голосу гиперборейского гостя, плененного красотой ваших дочерей! Мне выпало счастье и мука быть любиму и быть убиту за эту одну ночь любви.

Могу поклясться, что не было в Каире в те часы более счастливого человека, чем я, стоящий на балконе, укутанный в простыню, как в лунное сияние. Равенство между мною и фараоном Рамсесом Третьим чувствовал я тогда так сильно, что неизвестно, куда улетучился тот всегдашний скептик и насмешник, который звался в обыденной жизни Федором Мамониным.

Между тем Тот продолжал двигаться по черному небу, а мне никак не хотелось спать и ни на секунду не возникало желания посмеяться над собой, сравнить себя с Наташей Ростовой или бедняжкой Вертером. Вами, звезды Каира, я то притягивался, как блеском глаз танцовщицы, то возвращался в постель, то вновь выбегал на балкон. Я устремлялся к стакану воды, но, сделав глоток, понимал, что не хочу пить воду, а хочу пить влагу прекрасных губ.

Восстановить душевное равновесие? — о, нет, этого я не хотел и, напротив, страстно желал, чтобы эта изматывающая любовная мука продолжалась вечно. Кто, как не я, скучал, когда приходилось изображать любовный трепет, и вот теперь я пылал, и никто не видел этого. К лунному богу египтян обращался я, умоляя замедлить ход свой или уж сломя голову кинуться за горизонт и распахнуть новый день. Торгу между нами позавидовал бы любой араб любого каирского базара. Страстному моему молению луна отвечала медленным, но неуклонным сбавлением стоимости ночи и ростом цены дня. Приступит же ко мне снова видение дивной танцовщицы, и, забыв о Тоте, я кидался в постель и крепко сжимал веки, дабы увидеть ее танцующее тело, ее сверкающие очи.

Свою нетихую работу труженики закончили только под утро, должно быть воспользовавшись тем, что уснули надсмотрщики. Любовь моя, я встречал наш первый рассвет с тобою в упоительной тишине каирского утра. Я радовался, что пережил такое неожиданное счастье, и бормотал, стоя на балконе:

— Продаю жизнь свою за это счастье.

Скажите мне тогда, что я безумец, что все это выдумано Ардалионом Теткой, что ничего нет, а есть механическое течение жизни, как течение Нила, я бы просто не услышал. Кто такой Ардалион Тетка, чтобы выдумать подобную ночь? Меж каких таких звездных таинств вращалась его выдумка, чтобы иметь подобную силу? Вами же, звезды, угасавшие в то утро на египетском небосклоне, услышано было дыхание моего сердца, и лишь вашим выдумкам я верил, шепча:

— Купит ли она жизнь мою ценою своих ночей?

Ценою же этой ночи была чья-то другая жизнь, ибо я был жив и встречал утро.

Жизни этого неизвестного, как и моей собственной, мне в те минуты было не жаль.

Ночь кончилась, вставало солнце.

Мою голову и тело заволокло невероятно легкой пустотой; я упал в кровать и уснул.

Как ни странно, проснулся я все тем же Федором Мамониным, каковым пробуждался все предыдущие утра своей жизни. Я хорошо помнил, как провел эту ночь, но теперь уже готов был посмеяться над Наташей Ростовой и Вертером, подвиги которых я повторял, кидаясь с балкона в постель и обратно, разговаривая с луной и звездами.

Николка мучался похмельем. Во мне же, сколь это ни чуднО, не было не только усталости от вчерашнего алкоголя, но и утомления от бессонной ночи. Я как будто проспал не два часа, а часов десять. Бодро вскочил и первым делом нарисовал очень удачный шарж на похмельную физиономию Николки, который никак, в отличие от меня, не хотел вставать.

— У меня такое чувство, — сказал он, — будто я провел ночь с Бастшери и из меня ушла треть жизненной силы.

— В таком случае, поляк и швед были втрое слабее тебя. Кстати, ты обратил внимание, что если Рамсесу, чтобы умереть, потребовалось несколько ночей с Бастшери, и русские помещики тоже явно не одну ночь с ней наслаждались, пока не окочуривались, то тут она за одну ночь сводит на нет человеческие жизни. Что это? Набрала силу или нынешние стали слабоваты?

— А что там слышно, кто следующий не проснулся сегодня утром?

— Я. Перед тобой — мой призрак.

— Иди ты!

Люблю просыпаться свежим, когда ничто тебе не мерещилось ночью, не вскакивал, не терзался никакими чувствами, когда мигом встаешь на ноги, а в лицо светит солнце. Глаза сразу становятся ясными и умными, они видят самое нужное и хотят одного — помогать тебе работать, ходить, ехать, жить, наблюдать. Твои мысли чисты, тебе не жаль тогда ничего потерянного в прошлом, не стыдишься досадных пустот и промахов, потому что есть надежда все исправить, все сделать так, как нужно.

Мой Каир еще только пробуждался, я вышел на балкон и долго стоял, вдыхая запах утреннего города, нежный, как аромат просыпающейся девушки. Друг Николка спал с милым выражением своей усатой, но все равно детской физиономии, не догадываясь, что карикатурист Федор Мамонин менее всего сейчас склонен к юмору и свойственному его натуре сарказму. С веселыми мыслями, что все, ради чего мы приехали в Египет, было лишь игрой, я основательно понежился в ванне. Игрой моего воображения была волшебная танцовщица Закийя, игрой Ардалиона была таинственная Бастшери, игрой Бастшери были мертвые швед, поляк и австриец. Их бренные тела ушли из мира игры в мир игры природных составляющих, а души — в мир вечной игры; светлой или скорбной — ведомо только Судье.

Пламенно светилось солнце Каира, когда я вышел после омовения — судя по всему, этот день обещал быть еще жарче. Чудесной неожиданностью явился утренний визит двух наших вчерашних опереточниц — они пришли сообщить, что едут смотреть на пирамиды, и спросить, как мы себя чувствуем. Когда Николка увидел девушек, он прямо засветился, а едва они ушли, он впрямую сообщил мне, что уже влюбился в Ларису.

— Их и нас, однако, многое разъединяет, и не только несовпадение в маршрутах, — поспешил я его огорчить. — Приподымешь ты в конце-концов свое туловище с кровати или нет? Вдруг влюбился — скажите, какая невидаль! И куда, интересно, девалась твоя влюбленность в коптских уборщиц, ответь мне, будь любезен?

Словно по заказу, раздался стук в дверь, и женский голос на ломаном английском поинтересовался, можно ли войти и убрать номер. Молнией вскочив с кровати, Николка устремился в ванную, а я впустил горничных. Небесной кротости созданья, не решаясь взглянуть на человека в махровом халате, коим являлся я, деловито принялись за уборку. Окинешь взглядом всю свою жизнь и не упомнишь в ней более целомудренных горничных. Бегло расспросив у них, нет ли больше каких-либо неприятных случаев в гостинице — трупов или еще чего-нибудь существенного, я узнал, что ничего такого не произошло. Целый день и целых две ночи гостиница отдыхала от непредвиденных ужасов — уму непостижимо! Круг наших общих интересов, казалось, исчерпался, и в отличие от Николки я не жаждал общения с любым двигающимся предметом женского рода, но тут одна из них выключила пылесос и, все так же не глядя на меня, вымолвила:

— If to say, it seems to me and I know it good-good, yes, something wrong, something not good walks around and around here. You better go away from this hotel, that’s what I say, mister[26].

И, снова включив пылесос, она продолжала уборку.

Я пытался расспросить ее, что именно она имеет в виду, но ничего более не смог добиться, кроме:

— I don’t know, but I say[27].

За завтраком Ардалион Иванович вполголоса поведал нам следующее. Вчера ему удалось выяснить, где живет Закийя — на улице Шампольона в районе Эль Тауфикийя. Это было в центре, удобно. Он побывал там, расспрашивал соседей. Некоторые из них видели танцовщицу вчера утром, а значит, господин Хасан дал ложную информацию, когда говорил, что ее увезли в Александрию тотчас после ночного выступления. То ли он сам не знал, то ли…

— Очень он мне подозрителен, этот господин человек и теплоход, — сказал Ардалион, энергично жуя египетский голубец, обернутый в виноградные листья.

— Почему теплоход и человек? — спросил врач Мухин.

— Потому что Хасан в уменьшительной форме — Сунсун. Не будем отказывать себе в удовольствии посетить вместе со всеми Национальный музей, но после экскурсии сразу приступаем к делу. Надо как следует их потормошить. Я был вчера в центральном полицейском управлении, показал им свои интерполовские документы и получил кое-какие полномочия. Как только мы нападем на след, а мы уже идем по следу, мы можем задействовать египетскую полицию. Эти мертвецы — швед, австрияк и прочая туристня — им уже поперек горла встали.

— Откуда у тебя интерполовские? — спросил Игорь.

— Не надо задавать глупых вопросов, — ответил я вместо Тетки.

Каирский национальный музей поражает своей огромной экспозицией, но еще больше тем, что подавляющее большинство экспонатов составляют предметы, извлеченные из единственного неразграбленного захоронения — гробницы Тутанхамона. Если бы мы нашли клад Рамсеса Второго, каирцам пришлось бы отстраивать еще один такой музей.

Честно говоря, нам не очень-то хотелось поскорее броситься потрошить дядюшку Хасана, и хотя мы провели в музее полдня, вполне можно было бы побродить по его залам еще хотя бы минут десять. Николка очень скоро заменил гида, отведя ему роль запевалы. Около статуи Эхнатона писатель Гессен-Дармштадский заметил, что Эхнатон как брат-близнец похож на Бориса Пастернака, на что с ним заспорил летчик Шолом, утверждая, что даже это не оправдывает поступок Пастернака, связанный с публикацией «Доктора Живаго» за границей. Я вмешался и сказал, что, скорее, это не оправдывает исключения Пастернака из Союза писателей, и пришлось выложить доллар тотчас подловившему меня на нарушении запрета Николке. А ведь я вчера заплатил за вечер в «Саккара Нест». Эх ты, Николка! Но, впрочем, за свою экскурсию, которую он великолепно провел, ему следовало с каждого собрать по двадцать долларов, а эти писательчики, особенно детские, все норовили его как-то поправить, наиглупейшим образом. Гид, веселый и толстый араб, которому лучше было бы работать массовиком-затейником или огнеглотателем, лишь один раз отыгрался, когда подвел всех нас к великолепной деревянной раскрашенной статуе жреца. Приняв такую же, как у жреца позу, гид обнаружил полнейшее сходство с древним египтянином, за что сорвал все аплодисменты, которые должны были бы достаться Николке.

— А эще говорять, мы, араби, не похожи на египетянэ, — констатировал гид.

— Как видите, не только Пастернак имел надежные связи с Древним Египтом, — заметил я Гессен-Дармштадскому полушепотом, чтобы не дать Николке возможности содрать с меня еще один доллар.

— Используйте экскурсию для наших дел, — внушал нам Ардалион Иванович, но сколько мы ни старались, ровным счетом не нашли ничего, хотя бы косвенно связанного с танцовщицей Бастхотеп, если не считать того, что касается погубленного ею фараона.

Странно и дико было мне открывать глаза и смотреть на Николку, который, как видно, уже несколько минут тряс меня за плечо, уговаривая проснуться и выкрикивая страшную фразу о том, что завтрак через пять минут кончается. Когда я, наконец, встал, меня пошатывало. Умываясь, я медленно осознавал, что не умер, что череда «швед-поляк-австриец-русский» пока еще не получила своего последнего звена. Единственным объяснением факта моей внезапной жизни приятно было считать, что я полюбился Бастшери, и она решила забирать меня по кусочку.

— Что с вами случилось вчера такое? Какого хрена вы вчера все позаснули?

— Пес его знает, мистика какая-то. А ты-то как провел ночь?

— Похоже, что вся ваша жизненная энергия каким-то странным образом вчера перетекла в меня — я не спал всю ночь.

— Надеюсь, ты не приводил сюда кого-нибудь из наших девочек? Точнее, меня интересует, не соблазнил ли ты мою Ларису?

— Если честно, то мне она до лампочки Ильича.

— Доллар.

— Какой еще доллар?

— Как какой! За Ильича.

— Далеко пойдешь, Николай. Пора Ардалиону брать тебя к себе в дело.

Я подошел к своей тумбочке, но прежде чем открыть ее, чтобы достать бумажник с деньгами, замер не то в испуге, не то в изумлении. Ночное свидание с Бастшери только теперь обрело черты реальности. На тумбочке лежало доказательство — лист бумаги, на котором губной помадой были начерчены иероглифы:

Именно так, в два столбца и сверху вниз.

Мне почему-то казалось, а главное — хотелось, чтобы от Бастшери что-то осталось, но я ожидал, что где-нибудь в углу или под кроватью ждет меня закатившаяся бусина, или же целый браслет счастливым образом окажется забытым под подушкой. Но я никак не ожидал, что она оставит мне записку, причем — иероглифами.

— Так где там доллар-то? — спросил Николка.

— А почему ты решил, что штраф я должен платить тебе?

— Ну а кому же?

— Допустим, в фонд детей Кувейта.

— Что это у тебя? Упражняешься в иероглифике?

— Да нет, ночью познакомился с одной красоткой и она оставила мне свой номер телефона. Только я ни черта не понимаю в иероглифах. Кто бы мог подумать, что она задаст мне такую загадку. Прочти-ка, ведь ты же специалист.

Николка взял в руки записку, оставленную мне Бастшери, и запыхтел, напрягая все свои познания в древнеегипетском. Через две-три минуты он вернул мне ее со словами:

— По-моему, это какая-то абракадабра. Впрочем, после завтрака еще посмотрю как следует. Пошли скорее, а то останемся голодными.

Когда я вместе с друзьями спустился в ресторан, меня все еще пошатывало — Бастшери выпила изрядную дозу моей жизни. Ардалион Иванович заметил, что я бледен, как смерть, и поинтересовался, как я провел ночь. Я ответил, что это отдельный разговор, и поспешил насладиться завтраком. Обычно Николка жалуется, что ему с его ростом положено получать двойную порцию. На сей раз и я бы не отказался от двойной, а то бы и от тройной. Два яйца всмятку провалились в меня, как две горошины, изрядный кусок курицы с жареной картошкой и вкуснейшим соусом показался мне кусочком воробьятины. Любезный Ардалион Иванович, сославшись на отсутствие аппетита, предложил свою курятину не Николке, а мне, и я, прорычав что-то в сторону возмутившегося было историка, с удовольствием съел порцию главнокомандующего. Еда восстановила силы, и я даже засомневался, воспользовалась ли вообще Бастшери моей жизненной энергией. Что, если ей достаточно было выпитых шведа, поляка и австрийца, и со мной она просто позабавилась?

Самым трудным теперь было поведать друзьям о том, что со мною произошло прошедшей ночью. Мне совершенно не хотелось ни о чем рассказывать — я вообще не из той породы мужчин, которые любят хвастаться своими любовными похождениями, и считаю, что это вообще не достойно мужчины, каким бы героем в этой области он не был. Но в то же время скрыть мою тайну я тоже не мог. Что, если завтра она явится к Ардалиону и он, в отличие от меня, проснется не в Арабской Республике Египет, а в царстве Осириса? Поразмыслив, я решил, что расскажу обо всем только Ардалиону, а он уж пусть сам сообщит врачу и историку. До отъезда на экскурсию у нас было полчаса, и я попросил Николку попыхтеть еще немного над иероглифами, а Ардалиону Ивановичу сказал, что нам нужно немного прогуляться и поговорить кое о чем.

Мы вышли из «Индианы» и побрели по улице Сарайя в сторону Нила. Было упоительное теплое утро, когда, гуляя по южному городу, чувствуешь себя как бы внутри свежеиспеченного остывающего пирога с ароматной сладкой начинкой. Мы шли по тротуару, а рядом с нами по проезжей части таким же прогулочным шагом ехал верхом на верблюде почтенный старец в чалме и с серебряной бородой.

— Все-таки, до чего же я обожаю экзотику! — заметил Ардалион Иванович.

— Особенно, когда она переплескивается через край, — добавил я. — Ардалион, приготовься к тому, что я скажу тебе. То, что произошло с вами вчера, когда вы ни с того, ни с сего уснули, совершенно четко свидетельствует о воздействии гипноза со стороны Бастшери.

— У меня прорабатывается в мозгу этот вариант, — важно откликнулся Тетка. — Но какие у тебя есть доказательства для столь категоричного утверждения?

— Самые красноречивые. Эту ночь я провел с танцовщицей Закийей Азиз Галал.

— Оп-па! Врешь! Признайся, что это розыгрыш!

— Клянусь пирамидами. Заметь, что когда вы стали засыпать, у меня и намека не было на сонливость. Когда вы все рухнули, я долго пытался привести вас в чувства, потом решил пойти посоветоваться к Бабенко, а когда вышел от вас, она стояла прямо передо мной, взяла меня за руку и мы пошли в наш номер. Я был как завороженный. У меня и в мыслях не было, что утром я могу не проснуться. Это было просто восхитительно, мы предавались любви с полуночи до рассвета. Никогда в жизни я не был так крепок с женщинами. Да, ведь ты заметил, какой я был измотанный, когда спустился к завтраку. Вот тебе и еще одно доказательство. Непонятно только одно. Если Закийя и есть виновница гибели шведа, поляка и австрийца, то почему русский остался в живых?

— Потому, что русский, — улыбнулся Ардалион Иванович.

— Слушай, а может, она вообще не причастна к этим преступлениям? Может быть, кто-то специально подставляет ее, делает все так, чтобы на нее падало как можно больше подозрения?

— Не говори глупостей.

— Почему глупостей?

— Да потому что — откуда она узнала, где ты живешь, в какой гостинице и в каком номере? Неужели ты думаешь, что она так влюбилась в тебя в тот вечер, что выследила, куда мы пойдем, и узнала, в каком номере ты живешь, только ради того, чтобы подарить тебе тысячу и одну ночь?

— А почему бы и нет, черт возьми!

— Ну да, а сразу она не отдалась тебе только потому, что по плану у нее было попить австрийской кровушки.

— Перестань!

— Что перестань? Ничего не перестань. Совершенно очевидно, что ты должен был стать очередным трупом, но что-то сорвалось. И на старуху бывает проруха, особенно на такую древнюю, как наша Бастшери.

— Должен тебе заметить, что она вовсе не выглядела старухой и даже, напротив того…

— Ну еще бы, — усмехнулся Ардалион Иванович.

Мы добрели до набережной Нила и повернули назад.

— Ты думаешь, что все вы уснули вчера под воздействием ее гипноза? — спросил я.

— По-моему, это сказал ты. Но вообще, почему бы и нет. Хотя можно предположить, что кто-то сыпанул что-то во время ужина. Вполне вероятно, что кто-нибудь из официантов подкуплен ею.

— Нет, — возразил я. — Это грубо. Неужто она не может позволить себе маленький сеанс гипнотической магии? Интересно, что вам всем снилось?

— Я лично не помню ни крохи каких-либо снов. Спал, как убитый. Слушай, а ты не придумал все это, чтобы не ехать в Александрию?

— Да, я совсем забыл! Нам же теперь не нужно ехать ни в какую Александрию!

— Но и с писателями нам придется расстаться. Вечером они уезжают в Луксор, а мы останемся здесь. Ты готов побыть еще раз приманкой? Разумеется при условии, что мы придумаем, как избавиться от гипноза.

— Готов. И даже очень готов, — заверил я.

— Тебе придется рассказать Игорю и Николке о ночном свидании.

— Лучше ты. Кстати, Николка сейчас корпит над письмом, которое она мне оставила утром, когда уходила. Я спал, когда она исчезла.

— А почему Николке нужно его разгадывать? Там что, кроссворд? Шарада?

— Ну, разумеется! Разве могла она упустить шанс блеснуть знанием иероглифов?

— Неплохо бы, чтоб и Николка блеснул тем же.

Когда мы пришли в гостиницу, Николка обнаружился там в состоянии полного бешенства.

— Хоть убейте меня, но я никак не могу понять смысла этой проклятой надписи. С одной стороны, это как бы и египетские иероглифы, а с другой — они начертаны как-то не так, и сколько я не пытаюсь составить какое-либо складное изречение, получается полнейшая ахинея. Вот, посмотрите.

Мы взяли листы, на которых Николка пытался изобразить расшифровку надписи и удостоверились, что там была полная белиберда, типа: «Внемли о богиня любви вниз стремглав через река трудно трое запомни ключ тайны солнца соколиное у и мудрость…» и так далее.

— Да, советская школа египтологии, как видно, не самая лучшая, — проворчал Ардалион Иванович и за упоминание о советском расстался с долларом. Заведующим штрафной казной был назначен Мухин.

Ардалион попросил меня тщательно срисовать записку и сказал, что после сегодняшних экскурсий мы сходим в Национальный музей и попробуем найти кого-нибудь, кто расшифрует нам ее. Потом мне пришлось вкратце сообщить Игорю и Николке причину, из-за которой наша поездка в Александрию отменяется.

Чудесным образом смысл записки был открыт нам буквально через полтора часа, и не потребовалось идти в Каирский национальный музей. Дело в том, что первая из сегодняшних экскурсий была посвящена осмотру музея папирусов «Богиня ночи Нут». Нам показали процесс производства папируса, провели по залам, где были выставлены изумительнейшие работы на нем, правда, в основном современные, а под конец предложили купить у них любой из выставленных на продажу папирусов или, на худой конец, зя пять египетских фунтов можно было получить начертание на крошечном клочке папируса своего полного имени, выполненного в картуше иероглифическим письмом.

— Это как раз то, что нам надо, — сказал Ардалион Иванович. — Дай-ка мне твою амурную переписку.

Он взял у меня копию записки Бастшери и ушел с нею в одну из дверей, где находилась администрация музея. Через некоторое время, когда мы уже получили клочки папируса со своими именами, написанными иероглифами, Тетка появился в сопровождении молодого кучерявого араба и, подведя его ко мне, представил:

— Это — господин Ибрагим Ахмед Сеид. Он расшифровал записку. Please, Mr.Seid, tell us, what is inscripted in these hieroglyphs?[34]

— With pleasure, — с поклоном сказал ученый араб и стал водить пальцем по иероглифам, переводя: — The information, hidden in this text, is not complicated: «Look for a cat’s desire that went the river up and will meet you in the city of Waseth soon»[35].

Я тщательно записал слово в слово перевод, сделанный ученым арабом. Ардалион Иванович щедро наградил его, и тот с большим достоинством принял вознаграждение. Из музея богини ночи Нут нас повезли в зоопарк, куда Николка еще вчера собирался вести своих киевлянок. Гуляя по вполне добротному и чистому звериному обиталищу, мы обсуждали значение фразы, переведенной ученым арабом. Прежде всего нужно было разгадать, что это за кошкино желание. Гадали и так, и сяк, покуда Николка вдруг не остановился перед клеткой с роскошной черной пантерой и не стукнул себя ладонью по лбу:

— Кошка! Ну конечно же, кошка! Ну и желание, но только точнее было бы перевести не желание, а удовольствие!

— Объяснитесь, Старов, — попросил его Ардалион Иванович.

— Да что тут объясняться! Мы просто олухи, что сразу не поняли, все так просто. Неужели вы не догадываетесь?

Его самодовольная улыбочка начинала раздражать.

— Сейчас как дам в зубы, — сказал я.

— Нет, серьезно, я смекнул, взглянув на эту пантеру. Посмотрите, какая она. Ну, не догадываетесь, что значит «кошкино желание»? Пошевелите извилиной.

— Ну что, — сказал Мухин, — за руки, за ноги его и в клетку.

— Придется, — вздохнул я. — Прости, Николка. Ардалион Иванович, отодвигайте засов.

Мы с Мухиным крепко схватили Николку за руки и за ноги и стали тащить его к двери клетки, в то время как главнокомандующий встал наизготовку у засова. Пантера, как заинтересованная сторона, внимательно следила за нашей борьбой.

— Может быть, вам помочь? — спросил подошедший критик Гессен-Дармштадский. — Вы, кажется, хотите покормить киску? Обратите лучше внимание, как все наши спешат в террариум. Там сейчас будут кормить удавов, кобр и прочих гадов. Может, лучше и вашего предназначенного для заклания туда переправить?

— Вот вы, виртуоз слова, — обратился к критику Николка. — Скажите, кого вам напоминает черная пантера? Или, точнее, каким словом вы могли бы ее определить?

— Змеекошка, — ответил Гессен-Дармштадский.

— Близко, — сказал Николка, — но я бы хотел не это, я бы хотел знать, если б пантера была богиней, то богиней — чего?

— Должно быть, богиней зоопарков, — сказал я.

— Пойду-ка я тоже посмотрю, как кормят гадов, — уклонился Гессен-Дармштадский и отправился в сторону террариума.

— Отпустите этого, — сказал Ардалион. — Я тоже понял, что такое «кошкино желание». Баст, богиня радости и веселья, изображалась в виде женщины с кошачьей головой.

— Молодец, Ардалион, — воскликнул Николка. — А кроме того, иногда ее просто звали богиней-кошкой. А вместо «кошкино желание» следовало лучше перевести — «кошкино удовольствие», то есть Вабастисхетпе, или Бастхотеп.

— Поздравляем тебя, Федя, — сказал Мухин, — сегодняшнюю ночь ты провел с самой Бастшери.

— Я и без тебя это знал, — вздохнул я. — Так значит, она будет ждать меня в каком-то городе, который называется Waseth. Что это за город такой?

— Скорее всего, имеется в виду Уасет, — сказал Николка. — Или, по-гречески, Фивы. А если это так, то сегодня вечером мы продолжаем путешествовать вместе с полюбившимися нам писателями, потому что Уасет и Фивы есть не что иное, как Луксор, часть территории древних Фив. Итак, господа, вверх по течению батюшки Нила, самой древней русской реки!

— Значит, — сказал Мухин, — вся эта витиеватая, иероглифоватая фраза сводится к простейшему: «До встречи в Луксоре, твоя кошечка»?

— Да, если только мы не ошиблись.

В террариуме мы застали уже самый конец кормления гадов. Но и этого было вполне достаточно. Я видел, как к кобре впустили серую мышку, которая стала бегать туда-сюда, а кобра, свернувшись в углу среди мха, лишь приподняла голову и внимательно воззрилась на свою еще живую пищу. Загипнотизированная мышь остановилась, села на задние лапки, передние скрестила на животе, а голову уронила на грудь и в такой позе застыла, как неживая. Кобра положила голову в центр спирали, в которую было закручено ее тело, и продолжила свой полуденный отдых. Когда я обошел весь террариум и возвратился к дому кобры, то уже не застал там мыши. Кобра лежала в другом углу. Мне сделалось жутко, ибо я вспомнил, что иероглиф, замыкавший записку Бастшери, изображал кобру, раздувшую свой капюшон и готовую наброситься на очередную свою жертву.

Потом мы еще смотрели, как кормят львов, как лев тщательно следит, чтобы его львицы получали мясо поровну и не отнимали друг у друга, а сам ест уже после того, как насытятся его жены.

В зоопарке же произошел момент одного не очень значительного, но горького разочарования. Я разговорился там с одним весьма образованным посетителем-египтянином и когда стал рассказывать ему, как мы посетили сад Эзбекие, он с сожалением улыбнулся и поведал мне, что прекраснейшего в прошлом сада уже давно не существует. Его территорию, по которой бродил восторженный поэт Гумилев, купили какие-то американцы и, сровняв с лицом земли пальмы, платаны, цветы, поднявшиеся высоко, и водопады, во мгле белевшие, точно встающий на дыбы единорог, застроили этот участок жилыми домами и разбили пошлейший луна-парк с микки-маусами и прочими шедеврами американской жевательной культуры.

Я не стал говорить об этом Николке. Когда-нибудь он сам об этом узнает, а до тех пор пусть тешит себя обманом. Ведь сказано же, что «тьмы низких истин мне дороже нас возвышающий обман».

Я проснулся на закате. Меня знобило. Казалось бы, сон должен был прибавить мне сил, но когда я встал, меня вновь шатало, как утром. Подойдя к зеркалу, я увидел то, чего боялся увидеть — в моем лице отчетливо проступили черты угасания: глаза несколько ввалились, щеки осунулись, морщины обозначились гораздо заметнее, чем раньше. А главное — цвет лица. Я был бледен, как будто напился уксуса или съел полкрокодила. Это означало, что если я не умер сегодня на рассвете, то смерть моя будет медленной, поэтапной, от свидания к свиданию. А ведь я вновь жаждал их — этих свиданий!

За ужином Ардалион Иванович сообщил нам, что он звонил в клинику, где лежал дядюшка Сунсун, владелец «Дядюшки Сунсуна». Сегодня в полдень Хасан Абдель Хуссейн скончался.

Ближе к полуночи нас отвезли на вокзал и посадили на поезд до Луксора. Поезд был шикарный, в каждом купе обеденный столик можно было поднять, а под ним обнаруживался умывальник. Мягкие постели, устланные чистейшим бельем, откидывались от стены. Хотя я и выспался после обеда, меня снова потянуло в сон, и я с наслаждением зарылся в душистую, ароматизированную постель, предоставив Николке, с которым мы делили двухместное купе, возможность в одиночестве вздыхать о своей Ларисе и считать, что это серьезное чувство.

Мы ехали в глубь Африки.

Светило яркое солнце, за окном мелькали сады и огороды, пасущиеся ослы и дочерна загоревшие крестьяне, махающие мотыгами. Изредка попадались верблюды. Изящные очертания пальм отвлекали от мыслей, что не так-то легко сейчас махать мотыгой в поле.

Только сейчас, проезжая в поезде по берегу Нила, можно было воочию увидеть и осознать, что это за страна — Египет. Вся она, как кристаллы, облепливающие нитку, брошенную в крутой соляной раствор, нанизана на реку, и очень часто, то тут, то там, вдалеке, за зеленью крестьянских наделов, мелькала безжизненная желтизна пустыни. Таков Египет — зеленая кожа змеи по имени Нил.

В Луксоре нас поселили в гостинице «Виндсор».

Номера здесь были еще лучше, чем в «Индиане». В любой стране так — роскошный номер в гостинице небольшого городка стоит столько же, сколько номер с минимумом удобств в гостинице крупного административного центра.

Приняв ванну, я тщательно осмотрел в большом зеркале собственную персону. Мне показалось, что моя обычная телесная подтянутость стала переходить в нездоровую худобу, отчетливее выделялись ребра и ключицы, живот втянулся, как будто нас не кормили здесь «на убой». «Именно, что на убой», — усмехнулся я.

Выйдя из ванной, я спросил у Николки, не находит ли он во мне каких-либо изменений в худшую сторону. Он долго разглядывал меня и, в конце концов, обнаружил где-то за ухом седой волос, выдернул его и сказал:

— Не волнуйся, парень, ты еще хоть куда. Захочешь жениться, мы тебе найдем какую-нибудь одинокую старушку.

«Бог его знает, — подумал я, — может, это все от мнительности?»

— Что же ты не расскажешь, как прошло ваше вчерашнее расставание с Сильвой и Марицей? — спросил я, продолжая внушать себе: пустяки, померещилось, жизнь прекрасна и будет длиться еще по крайней мере лет двести.

— Тебе хорошо, — прогундел Николка. — Мало того, что нежданно-негаданно на тебя свалилось такое, тебе еще здесь назначено свидание. Вообще, я удивляюсь, почему тебе так везет, ведь я, например, намного эффектнее тебя. Странная история: почему госпожа Галал выбрала именно твою юмористическую личность? А может, ты все выдумал, чтоб только не ехать в Александрию? А? Признайся.

— Конечно, выдумал. А иероглифическое письмо я нарочно заранее в Москве изучил. Тоже, чтобы в случае чего не ехать в Александрию. Короче, со мной ясно, у тебя-то что?

— Худо, брат. Олимпиаду уже закрутили какие-то два хлюста из ихней хохляцкой компании. Как бы и Ларису не отсекли от меня, покуда мы тут ищем ту, которой по большому счету давно бы нужно было в каком-нибудь музее мумией лежать.

— Но-но! — грозно осек его я, шутливой миной показывая, что отныне мне не безразлична моя Бастшери.

— Что «но-но»! У нас по программе сначала Луксор, а потом Асуан, а у них — сначала Асуан, а потом Луксор. Правда, в Асуане мы должны пересечься ненадолго. А там что — неизвестно. Может, встречусь с ней в Асуане, а у нее уже тоже какой-нибудь цыганский барон завелся.

— Погоди еще, может, мы долго здесь в Луксоре просидим. Ведь, если не ошибаюсь, Уасет и есть та столица, в которой правила династия фараонов по имени Рамсес. То есть, это то самое место, откуда раскручивается в веках история моей Бастшери.

— Рамсес — это не династическое имя. У египтян принято династию называть числом, а не фамилией. А вообще, гляжу, ты уже увлекся историей Египта. Ишь ты — «моей Бастшери»!

— Завидуешь?

— Боюсь за тебя. Что, если все окажется правдой? Очень бы не хотелось возвращаться в Москву с Мамониным мертвым. Как-то привычнее с Мамониным живым.

— А ты умеешь мумифицировать?

Сразу после обеда, а кормили здесь еще лучше, чем в Каире, мы, воспользовавшись тем, что на сегодня было объявлено свободное времяпровождение, посвятили остаток дня проведению разведовательной операции. Поделив надвое все гостиницы Луксора, список которых с адресами был приобретен всего за один египетский фунт у портье, мы отправились выяснять, не поселилась ли где-нибудь Закийя Азиз Галал. Нам быстро повезло — только мы с Николкой побывали в одной из гостиниц, как на пути в следующую Мухин и Тетка перехватили нас с сообщением, что в первой же гостинице, куда они зашли, им сказали, что мисс Галал забронировала для себя один из лучших номеров и ожидается ее приезд завтра. Эта гостиница называлась «Савой» и, по оценке Мухина и Тетки, была гораздо лучше, чем наш «Виндсор». Она имела внутренний дворик с бассейном.

— Там такое патио[36], — объяснил Ардалион Иванович. — Стоят столики вокруг бассейна, лежаки для тех, кто хочет загорать. Разносятся напитки и закуски. В общем, высший класс. И главное, платишь один доллар и тебе дают билет на право посещения этого патио в течение суток. Даже если ты не живешь в гостинице. Так что завтра после обеда мы там расположимся и будем ожидать нашу подопечную.

Все это было радостно. Во-первых, уже завтра я вновь увижусь с моей Бастшери, а во-вторых, если мне суждено умереть во время второго свидания, то у меня в запасе еще целый вечер жизни и ожидания, еще целый вечер в Египте.

Мы принялись не спеша прогуливаться по городу, вышли к Нилу и, увидев купающихся мальчишек, решили, а почему бы и нам не искупаться. Правда, врач Мухин отнесся к этому скептически, рассудив, что неизвестно, какую заразу можно тут подцепить. Ардалион Иванович вошел в воду по пояс, трижды окунулся и сказал:

— Ну вот, я и в Ниле искупался, слава те, Господи!

Николка принялся плавать на спине туда-сюда параллельно берегу. Меня же вдруг обуяла дерзкая мысль переплыть Нил. Пловец я не из худших, противоположный берег был не так далеко — Нил здесь примерно как Волга под Ярославлем — и я решил рискнуть. Но отплыв от берега метров на тридцать, я вляпался в большое маслянистое пятно, оно всеми цветами радуги переливалось на солнце, и я решил, что лучше как-нибудь переплыву Волгу под Ярославлем. Однако, развернувшись, обнаружил, что меня довольно далеко унесло течением. Так вот почему трудно было плыть — быстрое течение. Кроме того, мне вдруг стало страшно — хоть и говорят, что здесь нет крокодилов, что они там, дальше, на юге, за Асуанской плотиной, а черт его знает — вдруг да какой-нибудь мудрый перестарок сидит себе на дне и лишь время от времени выплывает, чтобы полакомиться лихим русским человеком, устремившимся переплыть Нил.

На берег я вылез метрах в сорока от того места, где заходил в воду, сел, чтобы отдышаться, и никак не мог избавиться от ощущения, что моя игра со смертью вот-вот окончится поражением, что, может быть, в последний раз крокодил не дотянулся до моей пятки и не утащил на дно. Пора было прекращать дразнить крокодилов.

Однако вечером, когда мы после ужина отправились побродить по магазинам и просто подышать вечерним прохладным воздухом, чувство опасности вновь покинуло меня и о моей крокодило-боязни я вспоминал с иронией, особенно когда мы зашли в один магазин кожаных изделий, где в небольшом террариуме селились маленькие живые крокодильчики величиной с ладонь; я взял одного из них за хвост и приподнял. Он стал извиваться и шипеть, ощеривая пасть, как кошка. Хозяин магазина скалился белозубой улыбкой и уверял, что его чемоданы, портфели и сумки самые лучшие во всем Верхнем Египте. А ведь будь он древним египтянином — не позволил бы мне так дерзко обращаться со священным животным и меня непременно бросили бы на съедение большим крокодилам.

Комичная сценка произошла в другом кожевенном магазине, где Николке приглянулись туфли, но никак не могли отыскать сорок пятый размер. Хозяин магазина послал прислуживающего мальчика в подсобку поискать там. В это время неподалеку запел муэдзин, и хозяин магазинчика тотчас, как и положено у мусульман, рухнул на колени там, где застала его молитва. Положив ладонями вверх руки на пол, а лицом упав в ладони, он так и застыл, лишь время от времени приподымая лицо и взглядывая вверх с видом самого плаксивого прошения к Аллаху. Вероятно, он молился о том, чтобы нашлись туфли сорок пятого размера, потому что когда мальчишка прибежал и, видимо, спросил, где еще можно поискать, молящийся, оставаясь в согбенной позе, указал пальцем куда-то на одну из верхних полок. Мальчик полез туда и нашел-таки искомые туфли; правда, хотя на них и значился сорок пятый размер, Николке они все равно не налезли. Мы все-таки купили Николке туфли, правда, другие, подороже, Ардалион добавил денег — ведь у Николки порвался один ботинок, а в Асуане ему предстояла встреча с Ларисой.

— Ты не представляешь, как я влюблен! — признался мне Николка, вышагивая по улицам Луксора в новых туфлях.

— Не представляю, чего такого особенного ты в ней нашел, — безжалостно ответил я.

— Молчи лучше, если тебе жизнь дорога.

— Жизнь дорога мне как память, но не более того.

Но я лукавил, говоря так. Жизнь была мне и дорога, и мила, особенно в тот вечер, потому что я знал, что завтра ночью в роскошном номере гостиницы «Савой» у меня вновь будет свидание с Бастшери.

На следующий день нас повезли в Дер-эль-Бахри осматривать храм царицы Хатшепсут. По дороге мы останавливались у «колоссов Мемнона» — двух громадных каменных изваяний фараона Аменхотепа Третьего, оставшихся от заупокойного храма. Николка и тут вместо гида провел небольшую экскурсию, из которой мы все, включая писателей, впервые узнали, что именно отсюда, из этого храма те самые сфинксы, что стоят на берегу Невы в граде Петра.

Здесь произошло маленькое чудо. Гуляя вокруг «колоссов Мемнона», я, по примеру Николки, стал колупать песчаный грунт носком ботинка, просто так, вдруг да попадется какой-нибудь интересный кусочек на память. И вдруг, как привет от Бастшери, из-под песка выглянул обломок камня с фрагментом какого-то рисунка. Я поднял его и увидел глаз:

То ли это был иероглиф, то ли обломок изображения чьего-то лица, но мне эта находка сразу показалась не случайной. Древний Египет давал мне какой-то знак, и, разумеется, я воспринял это как весточку о том, что боги подарят мне еще одно свидание с Бастшери.

Николка поначалу обзавидовался, а потом стал пытаться разочаровать меня, мол, здесь нарочно время от времени набрасывают таких обломков, не представляющих интереса для науки, чтобы туристы, приехав домой, показывали друзьям и соседям, и те возбуждались желанием тоже отправиться в путешествие по Египту и найти нечто подобное. Таким образом якобы поддерживается туризм.

Продолжая рассматривать свою находку, я обнаружил, что там, где вырезанный в камне зрачок был черного цвета, вовсе не было никакой краски. Резчик умело подобрал камень так, чтобы в том месте, где в сером известняке было естественное вкрапление какого-то черного минерала, приходился как раз зрачок, вокруг которого он вырезал нижнее и верхнее веки. Многие, увидев мою находку, стали усиленно перебирать рассыпанные вокруг «колоссов Мемнона» обломки камней, подолгу разглядывали некоторые из них, пытаясь угадать фрагмент какого-либо рисунка, но ничего, что могло бы сравниться с моим обломком, так никто и не обнаружил.

Я положил свою находку в карман, и, когда мы ехали в автобусе дальше, мне все казалось, что камень каким-то особенным теплом согревает мне бедро.

Гидом у нас в Луксоре была красивая пожилая русская женщина, жена какого-то высокопоставленного луксорского чиновника, тоже выходца из России, из эмигрантской семьи. Николка напрасно старался отбить у нее хлеб — экскурсию она вела великолепно.

Историю про Хатшепсут и двух бедных Тутмосов гид Анна Павловна рассказывала с таким увлечением, будто она сама пережила все потрясения, выпавшие в то время на долю египетского двора, а Николке не осталось ничего, кроме как тихо проворчать однажды:

— Кстати, по-коптски правильно не Тутмос, а Джехетмесе.

— А Хатшепсут как? — спросил я. — Хатшупес-пес?

— Не смешно, — пробурчал обиженный историк.

Из долины Дер-эль-Бахри нас повезли в так называемую Долину Царей — место, где находятся подземные гробницы нескольких знаменитых фараонов. Мы шли мимо огромных врат в подземелья, возле которых значились имена Тутмосов, Сети, Тутанхамона, Рамсесов. И будто Ардалион Иванович отвалил энную сумму организаторам экскурсии, потому нас повели именно в гробницу Рамсеса Третьего. Можно себе представить, с каким особенным чувством мы четверо входили в это подземелье, а особенно я. Но и я не мог ожидать того, что произойдет со мной в этой гробнице, и какая новая тайна свяжет меня с именем этого египетского царя.

Прежде всего, я не ожидал увидеть подземелья таких колоссальных размеров. Седые пирамиды Гизы — ничто по сравнению с тем, что находится под землей в Долине Царей. Эти гробницы рылись, обстраивались и украшались ровно столько лет, сколько жил на свете фараон, их будущий хозяин. Еще в одной комнате художник только набрасывал эскизы, по которым будут изготавливаться барельефы, а уже рядом рыли другую комнату. Мы шли по нескончаемой анфиладе комнат, из которых во все стороны вели коридоры в другие апартаменты, ветвями расходящиеся под землей, как некое пустотелое древо. Голова кружилась от гибкости и изящества рельефных линий, от пиршества вкуса, царящего в гармонии рисунка, в цветовых решениях. Стены белые, испещренные барельефами, изображали земную жизнь египтян и их царя. Потолки же, изображающие небо, были выкрашены в густой черный цвет, на фоне которого сверкали золотом фигуры людей, животных, птиц и предметов обстановки райского быта — там была жизнь после смерти. И нигде это изысканнейшее цветовое сочетание — черноты вечности, золота райской жизни и белизны земной жизни — не было нарушено какой-либо дерзостной, бессовестной краской. Ни синее, ни зеленое, ни красное не было бы здесь уместно.

Как зачарованные, мы бродили по усыпальнице нашего Рамсеса, не желая покидать этот шедевр архитектурного и изобразительного искусства. Уже и все писатели, кроме Гессен-Дармштадского, полезли наружу, жалуясь, что не могут долго находиться под землей, уже и наши Ардалион Иванович с Мухиным согласились, что надо бы потихоньку выбираться наверх, и лишь мы с Николкой подолгу останавливались в каждой комнате, еще и еще раз любуясь изумительными барельефами и волшебством цветовой гаммы.

И вот тут-то, когда Тетка и Игорь пошли выбираться наружу, а Николка застрял в какой-то из комнат поблизости, я увидел Бастшери. Я замер перед нею, как мышь перед коброй в террариуме каирского зоопарка. Она была высечена (в пропорциях человеческого тела), сидящей на корточках перед пышным кустом лотосов. Линии ее лица и фигуры были сотворены с такой любовью и нежностью, что трудно вообразить себе, как можно выразительнее передать мягкость, нежность и упругость молодого и прекрасного женского тела. Я, наконец, справился с оцепенением и подошел к ней, сел подле на корточки и дотронулся до ее плеча. Оно было гладким и таким нежным, что, казалось, от него исходит тепло. Фигура и лицо были изображены в профиль. Я повел свою руку дальше, приласкал локоть моей Бастшери, погладил запястье и пальцы. Потом я дотронулся пальцами до ее спины и медленно спустился к талии. Я готов был потерять сознание от необъяснимого чувства общения с живым человеческим телом. Я набрался храбрости и погладил ее заостренные нагие груди, и будто мягкие, легкие токи побежали от кончиков моих пальцев к сердцу и животу. Тогда я приблизил лицо свое к лицу Бастшери и приник губами к ее губам, а когда я при этом закрыл глаза, то рельеф окончательно ожил, я почувствовал, как легкие сладостные руки обвились вокруг моей спины и шеи, как горячая ладонь танцовщицы Рамсеса легла на мой затылок, как все ее пленительное тело оказалось уже у меня на коленях…

— Федор! Где ты! Федя! — вдруг донесся до меня взволнованный, если не испуганный голос Николки, я отпрянул и в открывшихся глазах моих успело запечатлеться, как фигура барельефа в долю секунды возвратилась в свое прежнее положение — сидящей на корточках перед кустом пышных лотосов. Я выпрямился и нетвердой поступью вышел из комнаты, где произошло наше второе, прерванное, свидание с Бастшери.

Лицо Николки, когда я вышел ему навстречу, и впрямь было перепуганным.

— Что с тобой? В чем дело?

— Федор! Там такое!.. Идем скорее! Кажется, сейчас… Пойдем!..

Он повел меня в одну из комнат, через которую мы, вместе с писателями и гидом Анной Павловной прошли довольно бегло, поскольку в ней было гораздо темнее, чем везде. Когда мы вошли туда, Николка сказал:

— Где камень, который ты нашел сегодня у «колоссов Мемнона»? Он при тебе?

— Вот он, — сказал я, извлекая из кармана обломок с изображением глаза.

— Смотри туда, — указал мне Николка, но секундой раньше я уже успел увидеть то, что его так поразило, и, признаться, испуг овладел мною не меньший, чем только что я наблюдал в своем друге. В самом углу комнаты, менее всего освещенном, располагалось на стене рельефное изображение фараона в два человеческих роста. Фараон сидел на своем троне, как водится в профиль, в руках у него были символы царской власти, а на голове красовалась корона Верхнего и Нижнего Египта. Но главное — лицо его было повреждено: не хватало двух третей глаза, словно кто-то выстрелил Рамсесу в глаз из крупнокалиберного ружья. В руке же у меня лежал именно отстреленный кусок барельефа.

— Давай, я тебя подсажу, — предложил Николка.

— Ну, давай попробуем, — согласился я, и он, обхватив меня за ноги чуть повыше колен, поднял на достаточную высоту, чтобы я мог дотянуться до лица фараона. Обломок безукоризненно вошел в щербину и не вывалился, когда я отнял от него руку. Теперь изображение лица Рамсеса выглядело целостным и благодарное выражение тенью прошло по нему.

— Фантастика! — воскликнул Николка, поставив меня обратно на пол. — Держится! Слушай, а как же он оттуда выпал?

— И как он оказался около «колоссов Мемнона»? Хотя, впрочем, — тут же нашел я объяснение, — вполне вероятно, что кто-то выковырял или подобрал здесь этот кусок, а потом обронил или выбросил его около «колоссов».

— Не говори аллитерациями, — заметил Николка и тут же проявил некоторую подлость натуры. — Давай я тебя еще раз подсажу.

— Зачем? — спросил я.

— Как зачем? Не оставлять же фараону! Выковыряем и отвезем в Москву. Ты представь только, у тебя будет такая реликвия! И мне отщипнешь кусочек.

— Ты что, сдурел?! — возмутился я. — А еще ученый. Все вы, ученые, такие. Как только морда не загорится от стыда!

— Да пойми ты, чудак-человек, он же снова вывалится и кто-нибудь поднимет и унесет, какой-нибудь прощелыга-янки или жирный бош.

— Вот пусть они и уносят, — еще более резким тоном сказал я, готовый смазать своему лучшему другу по роже. — А я, во-первых, считаю себя представителем самой высококультурной нации — раз, и, во-вторых, ты что, не знаешь, как мстят духи, охраняющие эти гробницы, всем, кто покушается на их целостность и сохранность? Ты что, не боишься?

— Пожалуй, ты прав, — улыбнулся Николка. — Прости, старик, что-то на меня вдруг напало, будто лукавый под руку толкал. Прости мне, что я позавидовал тебе, когда ты нашел этот обломок.

Мы постояли еще несколько минут, глядя на изображение нашего Рамсеса, которому мы вернули не что-нибудь, а глаз.

— Все-таки мистика какая-то, — сказал я и предложил Николке, наконец, уважить писателей и вылезти наружу.

Нас, естественно, отругали за недисциплинированность и заставили сказать спасибо, что они нас подождали и не полезли в следующую гробницу.

Усыпальницы Сети Первого и Тутмоса Третьего, которые мы осмотрели в течение следующих двух часов, были столь же великолепны, как гробница нашего Рамсеса, и мы так же бродили по ним, как зачарованные, не в силах налюбоваться бездной вкуса и гармонии. Интересно, что когда фараон умирал, работы по строительству и отделке комнат усыпальницы прекращались мгновенно. Самые дальние комнаты не дорыты до конца, а в тех, дорытых, не отшлифованы стены, а если отшлифованы стены, то на этих стенах сохранились наброски барельефов, сделанные смелой рукой художника. Если же в какой-то комнате уже начат барельеф, то при известии о смерти заказчика каменотесы тоже прекращали свою работу. Такие неоконченные барельефы мы тоже видели.

Много видел я в гробницах Тутмоса и Сети разных прекрасных танцовщиц и флейтисток, подавательниц пива и дарительниц лотосов, но не было там ни одной, которая могла бы сравниться с моей Бастшери, сидящей на корточках перед кустом пышных цветов в гробнице нашего Рамсеса. И странно мне было думать, что сегодня она еще приедет в Уасет, поселится в гостинице с расхожим названием «Савой» и будет ждать меня в одном из самых роскошных номеров этой гостиницы.

Между тем автобус уже вез нас обратно в Луксор, где после обеда мы должны были отправиться в «Савой» и устроить там засаду. И мне предстояло еще как-то объяснять друзьям, что мы не должны хватать Бастшери, не должны останавливать ее путь по векам и странам, и совсем уж некрасиво выпытывать у нее секрет клада Рамсеса Второго.

Патио в «Савойе» и впрямь оказалось чудесным. Посередине располагался бассейн размером где-то около десяти метров в ширину и пятнадцати в длину, может, чуть поменьше. Рядом с бассейном находился бар со множеством напитков, по левую сторону от бара вдоль кромки бассейна столики под зонтами и пластмассовые кресла, а по правую — лежаки, застеленные мягкими оранжевыми матрацами.

Узнав в «Савойе», что госпожа Галал еще не приехала, мы купили за четыре доллара четыре билета и отправились купаться, загорать и пить пиво. Вода в бассейне оказалась лучше, чем в здешнем Ниле, без топливных пятен. К тому же, здесь можно было не опасаться, что со дна вылезет крокодил-перестарок. Кроме нас здесь наслаждались жизнью всего несколько человек. Белокурый ариец атлетического сложения отдыхал в компании своей столь же белокурой возлюбленной. Они оба так и светились любовью друг к другу, то и дело краем глаза я замечал у них нежнейшие ласки, взгляды, касания. Потом она бросалась в воды бассейна — маленькая, юркая и сильная рыбка, а он, утолившись зрелищем ее купания, тоже бросался в воду — мощный, крупный, торпедовидный дельфин. Некрасивая англичанка, накупавшись, закуривала сигарету и садилась писать что-то за столик под тентом, любуясь, как плавают в бассейне влюбленные немцы. Должно быть, она писала детектив: «Войдя во дворик гостиницы, инспектор Браунинг сразу оценил обстановку — белокурый ариец атлетического сложения отдыхал в компании своей столь же белокурой возлюбленной, которая наверняка не догадывалась, с каким патологически преступным типом свела ее богиня любви Афродита…» Подруга этой сочинительницы была, напротив, весьма сексапильной, и Николка, невзирая на свою влюбленность в киевлянку Ларису, не преминул поплавать с ней, поулыбаться и раздобыть даже какие-то сведения:

— Канадки, — сказал он, вернувшись из бассейна и бросаясь плашмя на мягкую подстилку лежака. — Мы могли бы ухлестнуть за ними, учитывая твои познания в английском.

— А как же твоя Сильва? — усмехнулся я.

— Сильва! До Сильвы еще доехать надо. Не дай Бог, ее кто-нибудь из гарных хлопцив охмурит. Да я просто так про этих канадок. Тем более, что вторая — не фонтан. Представь себе, ее зовут Джон. Разве могут женщину звать Джон?

— У них все может быть. Свободный мир.

— А может, они — того?..

— И это может быть. Вторую-то, красотку, как зовут?

— Не то Энди, не то Энджи. Возьми да уточни.

Вместо завязывания еще одного знакомства, с этими канадками, я отправился к портье. Госпожа Галал пока еще не приехала. Я вернулся в патио, с разбегу нырнул в бассейн, проплыл под водой в один конец, развернулся и, не выныривая, еще раз пересек чудесную лужу. Когда я вынырнул, то не поверил своим глазам. На бортике бассейна стоял Бабенко и хлопал мне в ладоши. Остальная писательская братия наполняла своей дружной массой внутренний дворик гостиницы «Савой». Они что, тоже охотятся на Бастшери?

Вылезая из воды, я застал разговор Бабенко с Теткой:

— Молодцы, — укоризненно качал головой Бабенко. — Сами устроились, а соотечественники пусть преют в гостинице. Так?

— Да мы, собственно, знали, что рано или поздно вы сами найдете сюда дорогу, — оправдывался Ардалион Иванович. — Луксор не такой уж огромный город.

— Да сами-то, может быть, и не нашли, это Анна Павловна, храни ее Боже, договорилась с руководством гостиницы, чтобы нам разрешили побыть здесь до ужина.

— Бесплатно?

— Разумеется. А вы что здесь, не бесплатно?

— Мы-то по долларику скинулись.

— Урок: не отрывайтесь от коллектива, уважаемые литераторы Подмосковья.

Поначалу я проклинал припершихся нежданно-негаданно писателей, но, как оказалось, напрасно. Роль их была благотворной, и вот почему. Закийя все не приезжала, я считал каждую минуту, и мне стало бы совсем тоскливо, если бы Бабенко, Гессен-Дармштадский и еще несколько способных к движению представителей писательского братства не затеяли матч по водному поло. Они выпросили у канадок мяч, разбились на команды и всерьез занялись спортом. Мы — сначала я и Николка, а затем Мухин и Тетка — пополнили ряды команд с обеих сторон, и матч получился на славу.

Немец и немка незаметно исчезли, канадки же с азартом наблюдали за нашим матчем, издавая крики восторга и аплодируя. Затем сочинительница по имени Джон села с сигаретой за свой столик и, по-видимому, написала так: «План инспектора Браунинга внезапно нарушили объявившиеся во дворике гостиницы славяне — не то хорваты, не то чехи. Они мигом затеяли в бассейне бурный матч в водное поло, отвлекли внимание инспектора, и он не заметил, как Гензерих и его куколка куда-то исчезли…»

После матча мы пили отличное холодное пиво «Стелла», солнце быстро покидало дворик гостиницы, вода бассейна, претерпевшая спортивную бурю, вновь стала мирной и голубой. Я чувствовал, что мой крымский загар, полученный еще в июле, хорошенько обновился за этот вечер. Коже было приятно. Мы отправились ужинать в «Виндсор», но сразу после ужина вернулись в «Савой». Закийя Азиз Галал так до сих пор и не соизволила появиться, и мы прошли опять в патио. Сумерки уже сгустились, и патио представляло собой очаровательное зрелище. Внутри бассейна горели фонари, освещая воду таинственным и заманчивым светом. На столиках тоже появились фонарики; мы сели и заказали бутылку виски и ведерко льда, которые нам тотчас принесли. Мне сделалось грустно, захотелось, чтобы если не Закийя, то какая-нибудь из женщин, деливших со мной время, оказалась сейчас рядом среди этого блаженства и уюта. В который раз я сходил к портье и в который раз он уверил меня, что как только мисс Галал объявится, он тотчас же сообщит мне. Когда я вернулся в патио, за нашим столиком уже сидели канадки — Энджи и Джоанн, именно так, а не Джон, как послышалось плохо улавливающему звуковые нюансы английского языка Николке. Канадки принесли с собой надувную резиновую копию нильского крокодила и Николка старательно наполнял его своим русским дыханием. Когда крокодил достаточно наполнился русским духом, его пустили плавать в бассейн. Под влиянием виски стало веселее на душе, грусть развеялась, и мне стало безразлично, кто со мною рядом — Закийя или эти красивая Энджи и некрасивая Джоанн. Я затеял игру в жертвоприношение. Мы схватили девушек, раздели до купальников, связали полотенцами, которые здесь любезно предоставлялись напрокат всего за один египетский фунт, и принялись совершать ритуальные приготовления. Сидение пластмассового кресла отлично заменяло собой гулкий африканский барабан. Я принялся колотить в него и приплясывать, наша игра привлекла внимание присутствующих в патио, из-за столиков стали доноситься одобрительные возгласы и смех, а когда мы подтащили связанных девушек к бассейну, кишащему крокодилом, двое молодых немцев в одних плавках стали приплясывать вокруг нас, другие же по моему примеру схватили пластмассовые кресла и принялись выстукивать мой ритм. Игра настолько сделалась похожей на реальное жертвоприношение, что в смеющихся глазах канадок то и дело можно было заметить страх. Наконец, развязав руки Энджи, мы сбросили ее прямо на подплывшего крокодила. В ту же минуту среди немцев нашелся герой, который без страха кинулся в воду и вступил в схватку с крокодилом. Другие тоже попрыгали в воду спасать девушку. На этом игра закончилась. Через несколько минут, весело смеясь, мы вновь уже сидели за нашим столиком, обтирались полотенцами и попивали виски. Скучно было только Мухину, который совершенно не знал английского и только делал вид, что он понимает, как это все весело и знаменито.

Не помню, как разговор коснулся сочинительства, и я спросил, что такое пишет Джоанн. Она, нисколько не смущаясь, предложила мне пойти с ней и послушать написанное. Мы отправились к ней в номер. Нечего сказать, номер был респектабельный, там даже стояли какие-то невысокие статуи, изображающие рабов с опахалами в руках. На стене висел огромный папирус под стеклом — Тутанхамон перед судом Осириса. Я расположился в кресле, а Джоанн взяла рукопись и, усевшись на кровати, принялась читать. Поначалу шли описания египетских пейзажей, затем там появились две англичанки-путешественницы, стало ясно, что это девятнадцатый век. Обе англичанки влюбились в молодого египтянина, который сопровождает их, проводит внутрь пирамид, знакомит с какой-то таинственной огромной жабой, в которой живет душа древнего египетского мага Нефресиса… Поначалу я хорошо понимал то, что она мне читала, а когда почувствовал, что напрягаюсь, подошел к Джоанн сзади и стал снимать с нее тенниску.

Через час мы вернулись в патио, сели за наш столик и стали смотреть на какие-то новые игры, затеянные вокруг бассейна и в самой воде. Все произошло так легко и просто, как будто и не было ничего. Я восхищенно рассказывал о том, что мне якобы никогда не приходилось читать ничего, подобного сочинению Джоанн, а когда Николка шепотом поинтересовался, неужели мы только читали, я ответил:

— Нет, мы хотели еще порисовать акварелью, но решили перенести на завтра.

Совершенно забыв про свою примадонну, Николка напропалую ухлестывал за Энджи, но потом, когда он с ней танцевал, между ними вышла какая-то размолвка, и Энджи, подойдя к Джоанн, сказала, что смертельно устала и хочет лечь спать. Когда канадки ушли, я спросил у Ардалиона Ивановича, не заметил ли он каких-либо показаний на своем приборе.

— Нет, — ответил он, — стопроцентный голяк.

— Динамо она, твоя танцовщица, — сказал Николка. — Не приедет.

— Поматросила, — сказал врач Мухин с достоинством.

— Эх, — горестно вздохнул Николка, — до чего же на свете много динам.

— Ты думаешь? — откликнулся я. — А между тем взгляни: крокодила-то они забыли. Случайно ли?

— Считаешь, с намеком? — оживился Старов. Рассмеявшись, он хлопнул меня по плечу, извлек из бассейна резиновое чудовище и понес его в названный мной номер гостиницы.

В полночь мы все, кроме Николки, вернулись в наш «Виндсор». Я уже лег спать, когда пришел и Николка. Он был наигранно весел.

— Ну как? — спросил я. — Удалось?

— Более чем, — ответил он.

— То есть?

— С обеими сразу.

— А вторая-то зачем тебе понадобилась? Она ведь далеко не красавица.

— Ты был прав. Они не просто подружки. И в этом, старик, такой шарм!

— Во-первых, скажу тебе, ох и развратная же твоя морда! А во-вторых, добавлю, ох и врун же ты!

Николка не выдержал испытания и расхохотался:

— Гады вы, сатирики, все сечете!

— Известное дело, мы сечем, а вы — наши насекомые. Где же ты пропадал столько времени?

— В том-то и дело, что эти канадские динамомашины битых два часа на холостом ходу меня крутили. Все потешались над тем, как я произношу их поганые английские слова. Правда, угостили кофе с ликером «Амаретто». Вообще-то они хорошие девчонки. Мы довольно мило посидели. И эта Джоанн, кстати, не такая уж уродина, как ты думаешь. У нее такие глазки умненькие, она иногда так посмотрит, что прямо залюбуешься.

— Все понятно. Страдания молодого Вертера перекинулись от Украины к Канаде. А ведь еще не стерлись башмаки… Хотя, что я говорю, мы же тебе как раз новые башмаки купили. Хороший рецепт для безнадежно влюбленных — купи себе новые ботинки, и предмет страсти моментально забудется.

Николка тем временем улегся в постель и оттуда вздыхал.

— А ты знаешь, — сказал он наконец, после некоторого молчания. — Если честно, то я никого бы сейчас не хотел, кроме моей Танечки. Представляешь, после всего уж, что между нами было плохого, засыпаю и вижу, как она подходит ко мне, смотрит ласково и кладет мне руки на плечи. Понимаю, что обратной дороги нам друг к другу нет, а все равно в душе остается только хорошее, и оно согревает.

— Для того и душа, чтобы в ней только хорошее оставалось. Ведь душа — не помойка, не место для хранения отбросов.

— Это ты прав, хоть и циник. Представляешь, я тут полмесяца назад приезжаю к ней, а у нее в квартире как было все год назад, когда мы с ней разбежались, так до сих пор и стоит — ни на грамм ремонт не продвинулся. Обои, линолеум, паркет, все стоит нетронутое. Я спрашиваю: «Что же ты ремонт не делаешь, у тебя же есть деньги?» А она мне: «Ну да, я сделаю ремонт, а ты у меня эту квартиру оттяпаешь и привет!» Вот глупая! Я же ей слово дал, что не буду претендовать на квартиру. И мне жалко ее так стало. Говорю: «Давай начнем все заново?» А она мне, знаешь, что сказала?

— Что?

— «Не могу, — говорит, — столько злобы на тебя накопилось, что уверена — на второй день все всплывет и заново начнется».

— Это на тебя-то злоба? За что же?

— Ну как за что? За то, что пять лет не мог добиться этой квартиры, что пять лет мы с ее пьяницей-отцом жили. А потом — что не сразу в обставленную квартиру привез, что безденежье, что долги. С одной стороны, она понимает, что я не виноват, а с другой — бабий инстинкт ее жжет: раз муж, значит должен обеспечивать. Это ж у них подспудное.

— Ладно, Никол, плюнь. Я уж так обрадовался — думал, ты и в самом деле в эту Ларису-актрису влюбился.

— А кто тебе сказал, что не влюбился? Может, как раз и влюбился. Вот встретимся с ней в Асуане, и узнаем.

— «Завтра мы встретимся и узнаем, кому быть хозяином здешних мест», — чтобы сделать Николке приятное, процитировал я его любимого поэта.

— Во-во.

— А ты знаешь, — все-таки потянуло меня за язык, — ведь сада Эзбекие, оказывается, уже давно не существует.

— Да знаю, — вздохнув, отозвался мой друг. — Я это еще раньше знал, еще до того, как мы сюда приехали.

На следующий день с утра до обеда никаких экскурсий не было, и мы снова отправились загорать в патио при гостинице «Савой». Там нас ждало небольшое удивление — оказалось, что когда приходишь второй день подряд, то билет в патио уже стоит не один доллар, а три. Ясное дело, это они на ходу сочинили, видя, как нам понравилось сюда ходить. Плюнув, мы заплатили за четверых двенадцать долларов и целых пять часов наслаждались купанием в бассейне и осторожными солнечными ваннами. В качестве наглядной агитации о соблюдении осторожности перед нами неподалеку от наших лежаков и шезлонгов страдала облупленная и обгорелая немка, которая без конца намазывалась всякими мазями и жалобно кряхтела.

Наши вчерашние канадки так и не появились, не говоря уж о коварной Закийе Азиз Галал. Ночь, проведенная мною с ней в «Индиане», уже начинала казаться мне выдуманной, приснившейся. Мне все труднее становилось ощущать прикосновения к ее телу, оживлять ее поцелуи, чувствовать всю ее. Желание продолжения жизни стало во мне побеждать жажду нового обладания этой женщиной. Моя кожа, хорошо пропекшаяся на луксорском солнце, жужжала как пчела, радующаяся обилию соков.

Николка все-таки пару раз наведывался к канадкам, но их не было в номере — как видно, уехали на экскурсию.

Мы уже собирались уходить из «Савойи» к себе в «Виндсор» обедать, когда к нам подошел портье и спросил:

— Can I speak to Mr.Mamonin?[37]

Я взволнованно спросил, что ему угодно.

— Sir, we had a telephone talk with Mss. Aziz Galal. She asked to tell you only one word: «Elephantine»[38].

— Only this word?[39]

— Yes. Only this: «Elephantine»[40].

— What does it mean, don’t you know?[41].

— Maybe an island near Aswan. There is one[42].

— Thank you, — поблагодарил я его и дал два доллара.

— Все понятно, — сказал Ардалион Иванович, когда араб, откланявшись, ушел, — свидание переносится дальше вверх по Нилу. Если только и это не фокус. Тут уж все дело в том, кто в ком больше заинтересован — мы в ней или она в жизненной силе нашего Феди.

— Мамонт, — сказал Игорь, обращаясь ко мне старой школьной моей кличкой, — тебя заманивают в западню и нас вместе с тобой. Хватит ли у нас долларов, чтобы объехать весь свет по указке каирской плясуньи?

— При сильной экономии до Мыса Доброй Надежды доберемся, — заверил Ардалион Иванович.

— Может, лучше добежать до канадской границы? — подмигнул я Николке.

После обеда нас повезли осматривать Карнакский храм — самое гигантское строение Древнего Египта.

Он представляет собой целый город огромных залов, величественных колоссов, обелисков, сфинксов, исписанный миллионами иероглифов, поддерживаемый невероятных размеров колоннами. Достаточно сказать, что на вершине каждой из больших колонн Карнака должны были умещаться сто рабов. В одном из залов храма — священное озеро, увы, заросшее тиной и давно не чищенное, а на самом восточном окончании этого святилища есть место, куда собирались первые христиане, и стоит крест, высеченный ими из огромной статуи.

Наша группа разбрелась по Карнакскому храму и лишь изредка, переходя из одного зала в другой, блуждая среди статуй или обломков, мы встречали кого-нибудь знакомого. Чтобы чуть-чуть почувствовать Древний Египет, не обязательно видеть пирамиды, нужно хотя бы полдня побродить по Карнакскому храму, но перед этим полдня осторожно позагорать под луксорским солнцем.

Так получилось, что мы оказались вдвоем с критиком и литературоведом Гессен-Дармштадским.

— У меня такое чувство, — сказал я, — будто от меня что-то усиленно скрывали, как если бы я жил в Москве, а мне запрещено было бы ездить в центр, чтобы не увидеть Кремль. И вот, наконец, я вырвался туда и увидел, что там вовсе не пустырь, а гигантское сооружение.

— Понимаю ваши рассуждения, — откликнулся мой собеседник. — Я знал много о Карнакском храме, но даже и предположить не мог, что он такой невероятно огромный. Судя по всему, храм Соломона был гораздо меньше по размерам. Мне кажется, целой жизни не хватит осмотреть его. Какая мощь, подумать только!

Так мы ходили с ним медленно и переговаривались, и мне нравилось с ним беседовать. Постепенно разговор наш сделался каким-то странным, будто мы разговаривали не по-русски, а по древне-коптски. Затем он вдруг резко обернулся ко мне и, глядя прямо в лицо, произнес:

— Это очень важно. Скажите мне, что вам удалось узнать от Бастшери?

Я с полминуты молча смотрел ему в лицо.

— Да-да, — сказал он спокойным тоном. — Вы не ослышались, я спросил именно то, что я спросил. Я никакой не писатель, я сотрудник Интерпола, а еще точнее — особой секретной службы при этой славной организации. Мы занимаемся расследованием всевозможных запредельных преступлений и, в частности, вот уже пять лет идем по следу Бастшери. Случай с вами — феноменальный. Вы провели с ней ночь, не так ли? И остались живы, если я не ошибаюсь? Что вы молчите? Ответьте, вы остались живы?

В голове моей все стало каким-то желтым. Со всех сторон на меня смотрели каменные колоссы Карнакского храма, почти у всех лица были изуродованы временем, но все равно они смотрели на меня, и я не мог точно ответить на вопрос шпиона Гессен-Дармштадского, остался ли я жив.

Я ощупал рукой лоб и стряхнул с себя наваждение.

— Разумеется, я жив, что за глупый вопрос!

— Ну наконец-то я слышу от вас живую человеческую речь, а то я уж засомневался — не зомби ли вы?

— Нет, я не зомби, хотя, честно признаться, не знаю, как чувствуют себя зомби, может, они так же, как я, ощущают себя живым и деятельным организмом. Во всяком случае, твердо могу заверить вас, что не наблюдаю за собой каких-либо изменений.

— То-то и странно, поэтому я и говорю, что случай уникальный. До вас Бастшери совершила несколько сот преступлений. Всякий раз она умудрялась ускользнуть от нас, и всякий раз люди, вступившие с ней в половой контакт… гм, простите…

— Ничего уж, ладно, — махнул я рукой.

— Еще раз извините мою бестактность. Так вот, эти люди не оставались в живых. А вы не только живы, но и, как утверждаете, не чувствуете в себе никаких отрицательных изменений.

— Вообще-то это не совсем так. Мне кажется, что я несколько потерял в весе.

— Много?

— Думаю, килограммов пять.

— Это бывает с людьми, впервые приезжающими в Африку.

— Послушайте, милейший Интерпол, мне удивительно, как это вы не можете ее поймать? Как это она убивает одного за другим каждую ночь и всем известно, что в теперешнем состоянии она называется Закийя Азиз Галал, и вы не можете взять и арестовать эту Закийю?

— То есть… Вы что, не знаете?

— Чего не знаю?

— Что сегодня она — Закийя Азиз Галал, завтра она Мариам Рехмет Шади, послезавтра Джессика Петерссен, а послепослезавтра снова Закийя Азиз Галал?

— Нет, я не знал этого. Потому-то мне и странно было.

— В том-то и дело, что Бастшери — не конкретная женщина. Это некое опасное существо, ифрит, которое перемещается из одного женского тела в другое и использует эти тела для обольщения мужчин, которых затем убивает, вытянув из них всю энергию. Кстати говоря, тело настоящей Бастшери, тело, из которого этот монстр вылез и пошел блуждать по другим телам, покоится в одной маленькой пирамидке неподалеку от Такомпсо.

— Где это?

— В Судане. Недалеко от границы с Египтом.

— Значит, мы постепенно движемся в том направлении?

— Видимо, да. Так что вам сообщила Бастшери?

— Ровным счетом ничего. Она говорила на древнеегипетском наречии, и я, естественно, не мог понять ни слова. Простите, а как вам удалось узнать про наше свидание?

— Вы позволите мне не говорить вам этого?

— Хорошо, но тогда и я оставляю за собой право не все сообщать вам.

— Договорились. Итак, значит, она оставила вам записку, в которой иероглифами сообщалось, что она будет ждать вас здесь, в Луксоре. Она заказала номер в гостинице «Савой», вы ждете ее второй день, но она так и не появляется. Однако это не значит, что Бастшери не здесь. Не приехала Закийя Азиз Галал, которая, по всей вероятности, мало теперь нас интересует. Приехала какая-то другая женщина, непременно красавица, которая и есть Бастшери, а точнее — ее носительница.

— А она непременно должна быть красавицей? — спросил я с улыбкой, вспоминая вчерашнее происшествие с канадкой Джоанн.

— Да, это главное. Кстати, это условие облегчает нам нашу трудную работу. Однако все равно шансов поймать Бастшери у нас очень мало. Уж слишком она хитра, увертлива. И слишком сильна.

— Подальше, значит, надо держаться от красавиц.

— Это от вас не зависит. Если Бастшери выбрала вас своей жертвой, вы не сможете сопротивляться ее чарам. Завтра она придет к вам в образе негритянки или китаянки, и вы все отдадите за то, чтобы провести с нею ночь восторга.

— Я вам не верю! — вдруг злобно сказал я. — Покажите ваше удостоверение.

— Вон идет ваш друг Николай… Кстати, посоветуйте ему поменьше ухаживать за канадской гражданкой Энджелой Льюис.

— Не беспокойтесь, Энджи — не Бастшери. Могу вас в этом точно уверить.

— И глупо. Сегодня она просто Энджи, а завтра — как знать. Закийя Азиз Галал тоже была просто танцовщицей до того вечера, когда вы увидели ее на теплоходике «Дядюшка Сунсун».

К нам подошел Николка. Глаза его горели.

— Федор Иванович, можно вас на минутку? — спросил он меня.

Мы отошли в сторонку и он страстно зашептал мне, что нашел там в одном углу отличный камень, со всех сторон гладко отесанный и весь испещренный иероглифами.

— Пойдем посмотрим, мне кажется, его можно запихнуть ко мне в сумку и вынести.

С большой неохотой я отправился с ним. Это действительно был красивый камень, очень гладко обработанный и очень аккуратно изрезанный иероглифами. Но даже вдвоем его невозможно было поднять, и я засомневался, вполне ли здоров мой дорогой друг, не напекло ли ему головку. В отчаянии он прохрипел что-то, мол, нельзя ли хотя бы отколоть чем-либо кусок от камня. Мне вновь пришлось стыдить его, напоминать о том, к какой культурной нации мы относимся, и о том, что историку негоже быть таким варваром.

Из Карнакского храма нас повезли в храм Аменхотепа Третьего. Солнце уже двигалось к закату, обливая теплой медью колонны храма, сделанные в виде связанных в вязанки стеблей папируса. Мне было грустно. Я никак не хотел поверить, что моя Бастшери и моя Закийя — разные существа. И мне тем более не хотелось, чтобы Бастшери пришла на свидание со мной в чьем-либо другом образе.

Ни с того ни с сего ко мне привязалась жена летчика, писателя и героя Шолома советовать, как лучше избавиться от солнечных ожогов, ей почему-то померещилось, будто я сильно обгорел.

— Вообще-то, брат, ты и впрямь красный такой, — сказал врач Мухин. — Надо будет тебя подлечить в гостинице.

— Да пошли вы все, я прекрасно себя чувствую. Просто завидуете, что я так славно загорел.

После ужина в «Виндсоре» мы вновь отправились наслаждаться жизнью в патио гостиницы «Савой». Канадки наши не появлялись. Николка пошел на разведку и выяснил, что в полдень они уехали в Каир. Так что пришлось нам просто купаться в бассейне и пить крепкие напитки. Когда мы вернулись поздно вечером в «Виндсор», все тело мое горело, причем нигде на коже не было такого места, к которому больно было бы прикоснуться. Видимо, я не обгорел, а просто перегрелся. Николка тотчас уснул, а мне никак не спалось, тело пылало, в глазах плыли бесконечные иероглифы.

Вдруг, часа в два ночи, легкий, еле слышный стук раздался в двери. Несколько секунд я оцепенело лежал, покуда тот же стук не повторился. Я тихонько встал и неслышными шагами подошел к двери, приложил к ней ухо. Я услышал, как там, за дверью, кто-то тихо шепчет непонятные слова на древнеегипетском наречии, и не в силах сдержать себя, распахнул дверь. Предо мною стояла Бастшери. Нет, это была не Закийя Азиз Галал, а другая женщина, тонкая и хрупкая, одетая так же, как та, которую я целовал в гробнице Рамсеса, то есть — почти никак не одетая. Приглядевшись, я и вовсе увидел, что это Бастшери.

Она ввела меня в один из соседних номеров, посреди которого стояла огромная постель, похожая на ладью или саркофаг; она продолжала говорить мне непонятные гулкие слова. Мы стояли друг против друга подле кровати или саркофага, я обнял ее, и она обвилась вокруг меня руками и ногами, но едва губы наши соприкоснулись, случилось нечто ужасное — сначала я ощутил, как ее губы лопаются, а, отпрянув, увидел, как прекрасное тело покрывается трещинами, осыпается, рушится, как выпучиваются глаза, оскаливаются зубы, проваливается живот, истончаются руки и ноги. Женщина, на моих глазах ставшая мумией, протянула ко мне костлявую руку, и я схватил ее запястье, в руке моей оказался золотой браслет, в ту же секунду ее рука обломилась, и страшная, полурассыпавшаяся мумия рухнула на пол и замерла…

Я дернулся и проснулся. Из руки моей что-то выпало и с металлическим стуком ударилось об пол, покатилось. Уже светало и можно было, не зажигая света, забраться под кровать и вытащить выпавшую из моей руки металлическую вещь. Это был браслет, исписанный иероглифами, но не золотой, а серебряный или посеребренный. Подойдя к балкону, я внимательно рассмотрел надпись. Нетрудно было заметить, что какое-то слово или изречение повторено трижды вдоль всей поверхности украшения:

От волнения руки мои дрожали и, поворачивая браслет, я выронил его. Николка проснулся и недовольно спросил:

— Ты долго еще будешь звякать там? Чем это ты звякаешь?

— Это ты мне подсунул? — спросил я, поднимая с полу браслет с иероглифами.

— Чего подсунул? Дашь ты мне поспать или нет?

Логически появление браслета можно было объяснить именно тем, что кто-то мне его вложил в руку. Тем более, что сны очень часто бывают связаны с реальностью.

И все же история получалась странная. Не Николка же в самом деле подстроил эту шутку.

Нет, нельзя ему спать. Тем более, что подъем через полчаса — нас ждал ранний поезд на Асуан. С трудом подняв Николку, я сунул ему под нос браслет и строго приказал:

— Что здесь написано? Читай!

Николка засопел, попытался было послать меня куда-нибудь подальше, но получил легкий удар кулаком в челюсть и вновь принялся напрягать свои познания в иероглифах. Я уж думал, что он снова не расшифрует надпись, но он вдруг вытаращил глаза и весело промычал:

— А-а-а-а! Ишь ты!

— Что? Прочитал? Да не молчи ты!

— Чего ты орешь! Это тебе привет от Бастшери. И очень оригинальный. Тут справа налево трижды повторяется, вот отсюда, начиная с ибиса: «Бастшри, Бастшри, Бастшри».

— Ты же говорил, что надо Вабастис…

— Ну, по-разному может писаться. В данном случае, как видишь, написано так: «Бастшри». Ну, чего тебе еще надо? Радуйся, смотри, какой подарок замечательный.

В дверь постучался Ардалион Иванович. Спросонья он был хмур, но история браслета развеселила его.

— Такие подарки просто так не делаются, — сказал он. — Охота продолжается.

— Только кто на кого охотится, непонятно, — проворчал я.

— Она на нас, а мы на нее. Помолимся нашему Ка и — в дорогу.

Через полтора часа мы уже ехали в поезде вверх вдоль Нила, в город, который у египтян назывался Сунну, греки называли его Сиена, а теперь он именуется Асуан.

Название гостиницы, в которой нас поселили по приезде в Асуан, было самое подходящее — «Рамсес».

— М-да, — сказал я, когда мы с Николкой вселились в номер, — должно быть, если мы доберемся до Такомпсо, то там нас поселят в гостинице, которая будет называться «Бастхотеп».

— Что еще за Такомпсо такое?

— Город в Судане. Неподалеку от него находится пирамидка, в которой хоронится мумия Бастшери.

— А ты откуда знаешь?

— Времени зря не теряю. Об этом сообщили мне иероглифы Карнакского храма.

— Интересно, как ты собираешься попасть в Судан?

— Разумеется, нелегально. В пломбированном вагончике.

— Внесешь Мухину доллар.

— Это за вагончик-то? А по-русски вообще можно говорить? Ведь русский язык — тоже советская реалия.

Ничего интересного, кроме страшнейшей жары, на Асуанской плотине не было. По пути я завел с Ардалионом речь о том, что проще всего было бы отправиться в Такомпсо, найти пирамидку Бастшери, взять ее мумию и вбить ей в грудь осиновый кол. На мой вопрос, откуда я знаю про Такомпсо, я пересказал ему наш вчерашний разговор со шпионом Гессен-Дармштадским.

— Мой ему привет, — сказал Тетка. — Мумии там давно уже нет. И если он этого не знает, то не мудрено, что он ловит Бастшери уже столько лет и не может поймать. Но насчет посещения Такомпсо надо подумать. Может быть, ты прав и нам нужно побывать там.

Вечером мы гуляли по Асуану, обошли все гостиницы, но нигде слыхом не слыхали про каирскую танцовщицу Закийю Азиз Галал. Это нас несколько озадачило.

Асуан нам не понравился — грязный, вонючий городишко. Не особенно насладившись вечерней прогулкой по нему, мы вернулись в гостиницу и предались воспитанию в себе интуиции. Мы так славно занимались этим благопристойным делом, что я не помню, как и когда мы с Николкой перебрались в свой номер и легли спать. И я не знаю, сон ли это был, бред ли, а может быть — реальность, но среди ночи я бродил в кустах возле гостиницы «Рамсес» и видел там нагую женщину, лицо и фигура которой ужасным образом без конца менялись. Всякий раз это было красивое лицо и изящная фигура, но в этом живом непостоянстве облика было нечто отвратительное, нечто дьявольское. И я не помню, как я вновь очутился в постели в своем номере, живой и невредимый.

Было яркое утро. Кто-то постучал в дверь. Открыв, я увидел перед собой черномазого кучерявого паренька лет двенадцати. Пробормотав что-то по-арабски, он протянул мне конверт, на котором было написано: «For Mr.Mamonin»[43]. Я спросил его, кто велел ему передать этот конверт, но он только пожимал плечами и говорил:

— Ван мэн, ай дон но[44].

Я дал ему один египетский фунт и, когда он исчез, с нетерпением распечатал конверт. Меня ожидало новое удивление. На листке бумаги красовались странные значки:

Я немедленно принялся будить Николку. Протерев глаза, он уставился на полученное мной послание и затем сказал почти равнодушным голосом:

— Ну и что, подумаешь! Обыкновенное иератическое египетское письмо. Ничего такого сверхъестественного.

— Так что же тут написано? Ты можешь прочитать?

— Могу, но для этого мне нужно немного попотеть.

После этого мне пришлось ждать полчаса, покуда он умоется и приведет себя в идеальный вид. Только потом он сел за столик, взял ручку и листок бумаги и медленно, значок за значком, расшифровал надпись. Абракадабра получилась полнейшая:

И Р Х Ш Т С А Б

С И Р Т Н А К Р Х Т А Н И

Р Х Т А Л Х Т А Д А Х У А Х

Л Л А Ш Х У Т А Б

И М Е К Н И Р О У Ч Р А Х С Т Н О Д

Р О Д О X Т

Однако, внимательно приглядевшись, я не мог не заметить, что если верхнее слово прочитать задом наперед, то получится «БАСТШХРИ», а если так же прочитать последнее слово, нижнее, то выйдет «ТХОДОР». Следовательно, надпись необходимо было читать справа налево. Вот только сверху вниз или снизу вверх? Мы попробовали расположить слова сверху вниз, и получилось вот что:

БАСТШХРИ ИНАТХРКАНТРИС

XАУXАДАТХЛАТХР БАТУХШАЛЛ

ДОНТСХАРЧУОРИНКЕМИ ТХОДОР

Не очень-то поддавалось пониманию такое изречение. К нам присоединились Мухин и Тетка, но и от них не было толку. Сам не понимаю, как именно меня вдруг осенило, что «ИНАТХРКАНТРИС» — это английское «in other countries» — «в других странах». Так значит, надпись сделана иератическим письмом, но по-английски! Дальше пошло легче. «ДОНТСХАРЧУОРИНКЕМИ» разделилось на «don’t sharchuor in Kemi». Правда, не ясно, что такое «sharchuor», но все же — уже понятно, что не нужно что-то делать в Кеми, то бишь в Египте.

— Обратите внимание, — заметил Ардалион Иванович, — что если в первом и последнем слове букву «ха» заменить на «е», то получается четко: «Бастшери» и «Теодор». Николай Степаныч, ты точно знаешь, что это «ха», а не «е»?

Заменив «ха» на «е», мы получили несколько иную картину:

БАСТШЕРИ ИН АТЕР КАНТРИС

ЕАУЕАДАТЕЛАТЕР БАТУЕШАЛЛ

ДОНТ СЕАРЧУОР ИН КЕМИ ТЕОДОР

— Николка, а «у» случайно не может быть «ф»?

Оказалось, что значок  может быть и «у», и «в» и «ф». В таком случае «СЕАРЧУОР» спокойно делилось на «СЕАРЧ УОР» — «search for», и у нас была раскрыта целая фраза: «don’t search for in Kemi» — «не ищи в Египте». Оставалось загадочное словосочетание «ЕАУЕАДАТЕЛАТЕР БАТУЕШАЛЛ», но и так уже можно было предположить — меня ставят в известность, что хватит искать Бастшери в Египте, пора поискать ее в других странах. Потом Николка вспомнил, что значок все-таки может быть не только «е», но и «ха». С помощью варьирования букв еще через полчаса мы все же раскрутили заданную нам головоломку: «Bastsheri in other countries have a date later but we shall don’t search for in Kemi Theodor».

Наконец, переставив слова, мы с честью завершили решение этой сложнейшей задачи, не прибегая к помощи специалистов по разгадыванию шифров: «Theodor, don’t search for in Kemi, but we shall have a date later in other countries. Bastsheri» — «Федор, не ищи в Кеми, но у нас состоится свидание позже в других странах. Бастшери». Простенько и со вкусом. Никаких эпистолярных изысков. Стоило ехать до самого Асуана, чтобы получить здесь этот милый пинок под зад.

— Не грустите, орлы, — подзадоривал нас Ардалион Иванович, когда мы спускались на завтрак. — В других странах — так в других странах. Зато весь мир объездим.

— Кстати, я не уверен, что нам снова не крутят мозги, — возразил Николка. — Может статься, что она уже здесь, а письмо прислала, чтобы запутать следы. Хитрая щучка. Не поддавайтесь на ее уловки.

— Эх, — вздохнул я, — тяжела доля донора. Ждешь-ждешь, когда тебя выпьют, а оно все откладывается и откладывается!

Второй день в Асуане был упоительным. Сразу после завтрака мы отправились кататься по Нилу на фелюгах. Кормчий нашей фелюги, на которой разместились я, Мухин, Старов, Тетка, Гессен-Дармштадский, Бабенко и еще десяток писателей, приветствовал нас фразой по-русски:

— Здарова, Горбацев!

Николка задался вопросом, нельзя ли за это содрать с него один доллар. Между двумя фелюгами, на которых расселась наша писательская группа, затеялось соревнование. Та, вторая фелюга, стала отставать, и наш кормчий все время подзадоривал отставших криками:

— Горбацев! Горбацев! Горбацев!

Оттуда в ответ доносилось:

— Харащо! Харащо!

Ардалион Иванович посоветовал нашему кормчему кричать другую фразу — «Борис, ты не прав», тот старательно повторил ее несколько раз и стал кричать второй фелюге:

— Бариса, ды не брав! Бариса, ды не брав!

Публику это очень веселило, но Ардалиону Ивановичу был присужден штраф в один доллар.

Переправившись на другой берег Нила, мы сошли с фелюги и, поднявшись высоко в гору, посетили мавзолей Ага-Хана, колыбель исмаилитов[45]. Некогда отсюда заместитель старца горы посылал ассасинов[46] совершать злодейские убийства. Спустившись, мы с наслаждением искупались в Ниле. Здесь, в отличие от Луксора, вода была чистая-чистая, а течение слабое. Вернувшись на борт фелюги, мы отправились к острову Элефантина. Я лежал на носу фелюги. Никаких ожогов и в помине не было, загар ложился ровно, приятно. Чем ближе мы подплывали к Элефантине, тем больше меня охватывало волнение. Я понимал, что не могла Бастшери просто так послать мне эту весточку. Если и не сама она будет ждать меня там, то, во всяком случае, я должен буду увидеть нечто, что напомнит мне о ней или даст какой-либо сигнал.

Все же солнце палило нещадно и долго загорать на носу фелюги я не мог. Перебираясь под тент, я увидел еще одну фелюгу, плывущую метрах в тридцати от нашей, но это была не та, на которой плыла вторая половина писательской группы. На носу этой фелюги стояла тонкая, стройная девушка в белом купальнике. Она вдруг помахала нам рукой, и Николка в восторге воскликнул:

— Да ведь это же Лариса!

— Да ну! — не поверил я, настолько фигурка девушки показалась мне удивительной.

— Ну конечно, это она! — ликовал Николка. — Ла-ри-са!

— Бариса, ды не брав! — подхватил наш смешной кормчий, полагая, что речь идет снова о Ельцине.

В эту минуту какой-то молодой человек приблизился к девушке и, как видно, пытался уговорить ее сойти с носа фелюги. И тогда чудесная фигурка вытянулась, подпрыгнула и рыбкой ушла в воду. Через несколько секунд голова показалась над водой в нескольких метрах от борта фелюги и изящными, грациозными взмахами девушка быстро поплыла в сторону нашей фелюги. Ее тонкие белые руки, выпрыгивающие из воды и вновь ровно ныряющие, напоминали крылья чайки, охотящейся на рыб у самой поверхности воды.

— Лариса! Вернись! Ло-ра! — неслись крики с покинутой ею фелюги.

— Давай! Жми! Еще немного! — кричали Бабенко и Ардалион Иванович. — Молодец девчонка!

Я прыгнул в воду солдатиком, погрузился метра на два и снизу, из-под воды, наблюдал, как стройная, нежная и сильная фигурка девушки подплыла к борту нашей фелюги, как забарахтались и затем взмыли ввысь и исчезли точеные ноги. Когда я вынырнул, Лариса уже стояла на палубе нашей фелюги в окружении Николки, Бабенко и Ардалиона Ивановича и кричала своим:

— Не поминайте лихом!

А кормчий, весело хохоча, довольный такой смелой выходкой русской девушки, вторил ей:

— Бариса, ды не брав! Горбацев, харащо!

Когда я подплыл к фелюге, мне тоже протянули руки и помогли влезть на борт, потому что самому это было бы не под силу — борт более, чем на метр возвышался над поверхностью воды.

— Привет! — сказал я Ларисе. — Как же ты осмелилась на такой героический поступок?

— Просто они мне безумно осточертели, — весело смеясь, ответила девушка. Капли воды дрожали и горели в ее ресницах и волосах, звенели неслышным звоном, стекая по стройной фигуре, под белым закрытым купальником отчетливо прорисовывались острые грудки, маленькая ямка посреди живота, твердая выпуклость лобка. Я радостно улыбался ей, чувствуя, что ее дерзкий побег, заплыв и появление среди нас каким-то непонятным, но чудесным образом приносит мне освобождение, что мои волнения, страхи и безумное желание вновь встретиться с таинственной танцовщицей вмиг улетучились.

— А где же Олимпиада? — спросил Николка. — Пусть тоже.

— Я с ней поссорилась. Да она и плавать хорошо не умеет.

— Афродита! Нильская Афродита! — вставил свой комплимент Ардалион Иванович. — Ты покорила наши сердца!

— Не только сердца, она покорила Нил! — добавил Бабенко.

— Берите больше — Египет! — воскликнул Николка.

— Всю Африку! — сказал Гессен-Дармштадский.

— Отныне Египет — русская территория, — подытожил я.

Наша фелюга уже проплывала мимо острова, высокими отвесными скалами вставшего посреди течения реки. Гладкие, будто тщательно отполированные скалы были покрыты иероглифической резьбой и огромными рельефными изображениями фараонов и орлов с распростертыми крыльями. Зрелище неописуемой красоты.

— Элефантина, — сказал кормчий, тыча пальцем, хотя и так было ясно, что это и есть Элефантина.

— Боже, как красиво! — молвила покорительница сердец. — Какое счастье!

— Когда вы приехали? Где вас поселили? — выпытывал Николка.

— Приехали вчера, а поселили нас в гостинице «Хатхор». А давайте сплаваем на тот берег!

— Вот неугомонная! Влюблюсь! — прорычал Ардалион Иванович.

Лариса вскочила на нос фелюги и легко нырнула в воду. Я и Николка одновременно последовали ее примеру и пустились вдогонку. Она плыла так быстро, что я, хоть и отличный пловец, еле-еле поспевал за нею, а Николка плелся у меня в хвосте. Мне нравилось выигрывать у него это соревнование, но хотелось и девушку перегнать, а вот это уже никак не получалось. До берега она доплыла первой. Выбралась в редкие прибрежные заросли и расхохоталась, счастливая, что никто не мог ее догнать.

— Ну вы даете! — с обидой в голосе пропыхтел Николка, вылезая на берег последним. — Можно подумать, вы каждый день Нил переплываете.

— Во всяком случае, некоторые, наверное, по вечерам не напиваются, — заметил я, совершая тем самым маленькое предательство.

— А вы вчера напивались? Как не стыдно! Фу! — пристыдила нас Лариса.

— Можно подумать, что артисты оперетты не пьют, — буркнул Николка.

— Пьют, — вздохнула девушка. — И это так скучно! Ну что, поплыли назад на корабль?

— Дайте передохнуть, — взмолился Николка. — Кстати, а почему мы не боимся крокодилов?

— Потому что у нас в России их нет, — сказал я. — Нечего отдыхать, поплыли!

— Торопишься на Элефантину? — съязвил Николка. — Понимаю. Но только ведь ты сегодня получил отлуп.

— Какой отлуп? — заинтересовалась Лариса.

— У него любовь с одной египтянкой. Они договорились встретиться в Луксоре, она не приехала, позвонила по телефону из Каира и назначила свидание на Элефантине. А сегодня утром…

— Ну и болтун же ты, Николаша! Одеколончик проклятый!

— А что же сегодня утром?

— А сегодня утром ему пришло письмо, написанное иератическими знаками. Расшифровали, а там: «Прощай, милый друг, ищи меня по белу свету».

— Какими знаками? Эротическими? — рассмеялась Лариса.

— Почти. В общем, очень сексуальными знаками.

— Одеколончик! — снова обозвал я Николку.

— А почему Одеколончик?

— А это мы его так в школе дразнили. Он когда женихаться стал в восьмом еще классе, очень любил одеколоном брызгаться.

— Смешное прозвище! Просто блеск! Николай, можно я тебя буду звать Одеколончиком? Тебе это так подходит! — давясь от смеха, говорила Лариса. Николке это явно доставляло мучения. Но поделом — зачем нужно было трепаться про Элефантину и письмо!

— Смейтесь, смейтесь, я вот сейчас отдышусь еще немного и первым доплыву до лодки, — пригрозил Николка.

— А вы что, в одном классе учились? А красивая египтянка?

Так и задала подряд два вопроса единым махом Лариса, и непонятно было, ответ на который из вопросов больше интересовал ее.

— Египтянок у нас в классе не было, — ответил я. — Одеколончики были, это точно.

— Ну Фе-о-одор! — нахмурилась девушка. — Ну скажи, красивая? Как Нефертити?

— Ну вот еще! — возмутился я. — Гораздо красивее.

— Не может быть! Вот здорово! Поплыли к ней! Вдруг она все-таки ждет тебя на Элефантине!

Она побежала в воду, нырнула, поплыла. И вот мы уже снова гнались за ней.

— Одеколончики! Не отставать!

В последнем рывке мы с Николкой догнали ее и почти одновременно коснулись руками борта фелюги. Нам помогли забраться на фелюгу, наш заплыв вызвал бурю восторга.

— И все-таки Афродита была первая! — ревел Ардалион Иванович.

— Не догнали! Не догнали! — вторил ему Бабенко.

— Харащо, харащо, Горбацев! — смеялся капитан фелюги, так и напрашиваясь схлопотать штраф.

— Ах, как хорошо купаться в Ниле! — ликовала Лариса, сидя на носу фелюги и обсыхая. — Кажется, так бы и плыла до самого Средиземного моря.

— Не рекомендую, — возразил я, — уже в Луксоре вода загрязнена всякими бензинами и маслами. Мы там пробовали купаться — никакого удовольствия.

— Мы уже сегодня уезжаем в Луксор, — вздохнула девушка. — А куда спешить? Я бы, наверное, месяц могла бы здесь купаться, загорать и на этих фулюках плавать. На фулюках?

— На сейфуль-мулюках, — сказал я, а Николка оказался более тактичным, подсказал, как правильно.

— Как я эти фулюки полюбила, — все равно произносила так, как ей понравилось, девушка. — Фулюка лучше звучит, чем фелюга, ласковее. Я бы с них не слезала. А надо в Луксор, а там, сами говорите, купаться даже нельзя. Что же это за Луксор такой, если в нем купаться нельзя! Зачем такой Луксор нужен?

— Там в гостинице «Савой» есть шикарный внутренний дворик с бассейном, столики стоят, зонтики, лежаки, — сказал Игорь Мухин таким тоном, будто приглашал Ларису поехать немедленно вместе с ним в луксорскую гостиницу «Савой». Похоже, что и нашему выдающемуся семьянину понравилась покорительница Нила. — Там тоже можно… — добавил он, но так и не договорил, что именно можно.

— Да ну! — нахмурилась Лариса, — это не то. Разве сравнить какой-то бассейн, какие-то столики и зонтики с целым Нилом и фулюками? А что за чудо эта Элефантина! Почему мы не причаливаем к острову? Федор, как ты думаешь? — она лукаво глядела на меня, но не говорила ничего про мое неудавшееся свидание.

— А он не умеет думать, — сказал Николка, — он только умеет остроумничать.

— А, ну да, я же забыла, что он у нас сатирик. А как сатирика звали в классе?

— Меня звали Мамонтом, между прочим, — гордо сказал я.

— И не подходит! — возразила Лариса.

— Потому что Мамонин — Мамонт, — пояснил Игорь.

— А мне нравится всех по прозвищам звать, так интереснее, а то Игорь-Игорь, Николай-Николай. Одних Саш и Миш на белом свете как собак нерезаных. Игорь, вас как звали в школе? Вы тоже с ними учились?

— Тоже. Мухой. Я — Мухин, — сказал Игорь и покраснел.

— Браво! Хотя на муху вы так же не похожи, как Федор на мамонта.

— Можно на «ты», — еще больше краснея, сказал Мухин.

— Отлично. Предлагаю конкурс на лучшую юношескую кличку. Меня лично в школе звали Чача, потому что я — Чайкина. А в училище уже получше — Птичкой.

— Ардалион, твоя очередь, — обратился я к главнокомандующему. — Тебя как звали в детстве и юношестве? Тетей Мотей?

— А вот и не угадал, — ответил Ардалион Иванович. — Меня Лимоном звали.

— Неужели чувствовали, что ты лимоны будешь зарабатывать?

— Нет, конечно, просто от Ардалиона. Ардалион — Ардалимон — просто Лимон, вот и все, — покраснел Тетка. Ему явно не хотелось, чтобы кто-то прямо так сразу знал о его необычайных коммерческих способностях.

— Вообще-то вы больше на апельсин похожи, — сказала Лариса и попала в самую точку. Ардалион Иванович со своей круглоголовостью и впрямь был похож на крупный апельсин, только такой, у которого на щеках красные прожилки.

Дальнейший опрос выявил, что Гессен-Дармштадского в детстве звали Карандашом, Бабенко носил вульгарную кличку Баба, из других писателей нашей фелюги, согласившихся участвовать в конкурсе, удалось выжать такие перлы, как Нытик, Дундя, Пырыч, Кефир, Лыжа, Тумачок, Харя. Самую лучшую кличку в детстве носил толстый писатель по фамилии Талалаев.

— В детстве и в молодости я был еще в два раза толще, чем сейчас, — сказал он, — и меня звали Обезжиренный.

По единодушному мнению Обезжиренный оказывался бесспорным лауреатом первой премии. Заминка произошла с призом, который не успели придумать.

— Ну господа, ну сбросьтесь Обезжиренному по фунтику, — сказала Лариса, чем вызвала в писательской среде сильное замешательство, а победитель замахал руками:

— Не надо! Да вы что! Это же шутка! Вот еще, кто-нибудь фельетон напишет, как писатель такой-то получил премию за то, что в детстве его звали Обезжиренным.

— Бариса, бымбырав! — крикнул наш фелюгьер. Память уже успела растопить в его голове заученную фразу, и она расплылась, как воск.

А кричал он эту фразу второй нашей писательской фелюге и той, с которой сбежала наша Лариса. Оба эти судна красиво фланировали, двигаясь в нашем направлении. С опереточной фелюги стали звать Ларису:

— Лариса! Лариса Николаевна! Вертайтесь!

Кормчий решил, что ему отвечают про Бориса и снова заорал:

— Бариса-бымбырав! Харащо!

— Ни в коем случае не возвращайтесь, вы наша пленница, — заявил Ардалион Иванович.

— Я бы даже сказал, вы — наш главный приз, — добавил Обезжиренный Талалаев. — Мы вас можем отдать только за очень крупный выкуп.

— Вот еще! — возмутился Николка. — Никаких выкупов! Эта Птичка отныне навсегда останется с нами.

— А правда, не отдавайте меня им, с вами мне веселее. Давайте не поедем сегодня в этот противный Луксор, а будем лучше плавать до самого вечера на фулюках. И завтра тоже. Весь день.

Мы молчали. Она вздохнула:

— Понимаю. Вот рассержусь и удеру еще на другую фулюку! Мамоша, поплыли на Элефантин! Может, найдем там кого-нибудь.

До самого обеда мы плавали вокруг острова Элефантины на фелюге, купались, устраивали всякие шуточные состязания. На душе было чудо как легко и счастливо. Лишь однажды, вспомнив о Бастшери, я спросил у Ардалиона Ивановича, не фиксирует ли его прибор чего-нибудь поблизости, нет ли все-таки кого-нибудь на Элефантине.

— Мой бедный прибор вряд ли уже чего-нибудь фиксирует, — ответил с тяжелым вздохом Тетка, показывая голое запястье.

— Увы. Когда эту конфетку из воды доставал, она схватилась прямо за браслет, он возьми и как-то, черт его знает как, оборвись. Бултых — и в дамки. Так что он теперь подводных танцовщиц фиксирует. Ну ладно, за все надо платить, за такое веселье тоже. Веселая птичка. Николка с нее глаз не сводит. Как бы совсем не потерял голову парень.

После возвращения в «Рамсес» мы пообедали и немного восстановили при помощи джина «Гордонс» ослабшую и разнежившуюся под асуанским солнцем интуицию.

Во второй половине дня, часиков в пять, или даже раньше, мы покидали Асуан, подаривший нам такое удовольствие. Опереточная киевская группа ехала с нами в одном поезде, только мы до Каира, а они лишь до Луксора. Николка, как только сели в вагон, отправился искать свою Птичку. Когда он ушел, в наше с ним купе заглянул Ардалион Иванович. Вид у него был несколько виноватый.

— Слушай, — сказал он, — нехорошо у меня с Николкой вышло. Он попросил денег, хотел задержаться на один день с Птичкой, покатать ее завтра опять на фелюгах. И впрямь влюбился парнишка. А я взял да и отказал.

— И правильно сделал. Нечего баловать, — ответил я черство по отношению к влюбленному другу.

— Ничего не правильно. Сколько мы раз на свете живем? Представляешь, какое бы у него счастье было. Даже если бы она его продинамила. Это не главное. А может, это вообще его судьба. Хорошая девчонка, веселая. Был бы я помоложе, я бы запросто ухлестнул за ней.

— Был бы ты помоложе, у тебя тоже не было бы денег, и ты как миленький ехал бы сейчас в Каир, а ее оставил бы в Луксоре.

Ардалион Иванович вздохнул, соглашаясь.

— Удивляюсь я на тебя, — сказал он. — У тебя-то деньги есть.

— Но я вовсе не увлечен ею ни грамма. Или ты подразумеваешь, что я должен был профинансировать Николку? Но у меня он ничего не просил.

— Да ты бы и не дал.

— Да я бы и не дал.

— Потому что ты циник. А я вот что думаю. Я ему все-таки дам денег. Пусть он вместе с ней в Луксоре выйдет. Снимет себе комнату, ну не в «Савойе», так в том же «Винстоне», или как там у нас гостиница называлась?

— «Виндсор».

— Во-во. В том же «Виндсоре» пусть переночует, завтра с ней туда сходит, где бассейн. Как ты на это смотришь? Ну чего молчишь? Я не прав?

— Эх, Ардалиоша, сердечный ты человек. У тебя сердце как у динозавра, его можно в книгу Гиннеса заносить. Правда, я не знаю, каких размеров у динозавров были сердца, но думаю, что такие же большие, как у тебя.

— Короче!

— Короче, если уж благодетельствовать Николке, так уж всем миром. Часть ты, часть я, и с гинеколога его долю. Но только давай так — проверим истинность чувства, перед самым Луксором, или даже когда остановимся там, предложим ему этот вариант.

— Вот это, я понимаю, разговор! Ну, спасибо тебе, Федюньчик, от всей русской широкой натуры — спасибо!

— Попрошу без пошлостей. Натура наша гниловатая.

— Но широкая. Не спорь со мной — широкая!

Николка появился уже перед самым Луксором. Вид у него был расстроенный.

— Где ты был? Мы уже тут с ума сходим, — притворно воскликнул я.

— Ну да, прямо уж так и сходите. Мы с Ларисой в тамбуре все это время стояли, беседовали.

— Ну что она? Едет с нами или здесь остается?

— Ну как же она поедет? Смеешься что ли?

Я хотел спросить его, останется ли он с ней в Луксоре, но утерпел, удержался.

В Луксоре поезд стоял несколько минут.

— Давай ты, — шепнул мне Ардалион Иванович, когда мы выходили на перрон. Собранную на счастье Николке сумму он переправил мне в карман брюк.

— Рано, — сказал я. — Пусть насладится горечью расставания.

— Ну ты ж и садист!

Николка и Лариса что-то записывали на клочках бумаги — обменивались адресами на случай, если больше не увидятся здесь. Я выждал момент и подошел.

— Николай Степанович, можно вас на минутку?

Он с недовольным видом отошел со мной в сторонку.

— Приказ главнокомандующего. Артистка оперетты Лариса Чайкина подозревается в том, что она — египтянка Бастшери. Вам поручено остаться в Луксоре и провести с ней весь завтрашний день. Вы непременно должны отвести ее в патио гостиницы «Савой» и всячески ублажать. Номер снимете в гостинице «Виндсор». Вот вам сумма на проживание и обеспечение упомянутой гражданки удовольствиями. Завтра вы сядете на поезд в это самое время и отправитесь в Каир. Оттуда на автобусе — в Александрию. Найдете нас в гостинице…

— Мужики! Спасибо! Как мне благодарить вас!

— Не перебивайте. Найдете нас в гостинице «Венеция». Действуйте.

Николка подбежал к Ларисе, коротко сказал ей что-то и ринулся в поезд. Через полминуты он выскочил обратно на перрон, а поезд медленно тронулся. Вскочив в свой вагон, мы успели помахать Николке и Ларисе. Вид у историка был самый что ни на есть глуповато-счастливый.

Меж высоких берез и сосен кружились крупные снежинки, ветки кустов и деревьев были одеты снегом, под ногами скрипело, вдалеке уже виден был утопающий в сугробах домик, тяжелые еловые ветви нависали над его крыльцом, и жадно хотелось дышать этим свежим, снежистым воздухом…

— Ох… — вздохнул я, стряхивая с себя снег внезапного сна, подцепившего меня на пути из Каира в Александрию. В Каире мы пересели с поезда на автобус. Справа и слева автодорогу окружала безжизненная бледно-желтая пустыня, то и дело навстречу с обочины дороги выбегали огромные фанерные щиты, дразнящие изображениями бутылок «кока-колы», «пепси», «севен ап», облепленных бисером холодных капель. Вместо верблюдов иногда попадались рекламные щиты сигарет «Кэмел». Из края в край небо сверкало чистейшей лазурью, не затемненной ни единым пятнышком. Из края в край земля расстилалась бледной желтизной, не нарушаемой ни единым силуэтом деревца.

В Искандериэ, как называют Александрию арабы, нас поселили в гостинице «Венеция». Покуда мы ехали по городу, наш новый гид, вертлявая девчонка Саида, вкратце рассказывала историю взаимоотношений царицы Клеопатры с Юлием Цезарем, Марком Антонием и другими любовниками, и я заметил, что некоторые писатели черкают что-то в своих блокнотах. Неужто они впервые все это слышат? Нет, не может быть, — не мог поверить я, — это просто привычка записывать все подряд.

Когда нас подвезли к входу в гостиницу, Саида похвасталась:

— По одной версии гостиница «Венеция» расположена как раз на том месте, где некогда находилась великая усыпальница, в которой покоились Александр Македонский, Клеопатра и Марк Антоний.

Жаль, что нельзя было обратиться к авторитету Николая Степановича Старова.

— Должно быть, ту же самую лапшу вешают на уши всем туристам, независимо от того, в какой гостинице они живут, — скептически заметил Гессен-Дармштадский.

— Когда экзотики не хватает, ее нужно творить, — сказал Ардалион Иванович. — А я почему-то верю, что именно здесь, где мы будем жить, были похоронены и Александр Великий, и Клеопатра Авлетовна, и Марк Антоний.

— Хорошо звучит — Клеопатра Авлетовна, — улыбнулся Бабенко. — Прямо-таки персонаж из русской былины.

Поселившись в гостинице и пообедав, мы отправились гулять по Искандериэ. В этом городе, конечно, меньше всего от Древнего Египта. Весь он — соцветие эллинизма, арабизма и современного американизма. Утомившись лицезрением архитектуры, мы вышли на берег Средиземного моря и искупались в лучах закатного солнца на общегородском пляже, изрядно загаженном. Вход в воду здесь был почти как в Юрмале — идешь-идешь, а все мелко и мелко. Когда мы шли на ужин, то на площади перед нашей гостиницей нам довелось увидеть необыкновенный футбольный матч, посмотрев который, я уверился, что будущее футбола за Египтом. Человек десять мальчишек сновали между двигающимися по площади автомобилями, перекидывая друг другу мяч. Игра, собственно, и состояла в том, чтобы послать пас и принять пас под самым носом у едущей машины и не попасть под эту машину. Зрители, а их собралось вдоль проезжей части на тротуарах немало, раскрыв рты наблюдали это удивительное зрелище, полное какой-то дикой дерзости и бесстрашия. Водители, конечно, притормаживали и не неслись на бешеной скорости. Одни высовывались из окон и злобно ругали мальчишек, другие, хохоча, восторгались. Продолжался этот рисковый матч не более пятнадцати минут, сколько раз казалось, вот-вот — и кто-нибудь из парней попадет под машину или хотя бы мяч лопнет, раздавленный колесом, но и мяч был цел, и мальчишки. Наконец, появился полицейский, и лихая команда шрапнелью рассыпалась с площади в улицы и переулки.

— Теперь я вижу, почему арабы могли в свое время завоевать Ближний Восток, Северную Африку и всю Испанию, — в восхищении сказал Ардалион Иванович.

После ужина мы собрали все свои запасы спиртного и устроили очередной совет в Филях, посвященный полному провалу операции «Тяга-5».

— Ну что же, соколы мои, — сказал главнокомандующий, наливая всем водку, — мы были необычайно близки к успеху, но враг оказался хитрее и коварнее нас. Поблагодарим нашего великого Ка и вспомним про наших привычных и надежных ангелов-хранителей. Жизнь продолжается, и, хотя след вероломной Бастшери утерян, будем надеяться, что в ближайшем будущем она даст о себе знать и мы непременно ринемся туда, откуда донесется едва уловимый сигнал ее присутствия. В какой бы точке земного шара она ни объявилась, мы найдем средства и силы, чтобы устремиться туда и схватить чертовку. За Бастшери!

— Что же мы будем делать теперь? — спросил Мухин.

— Расслабляться, — ответил главнокомандующий. — Отдохнем здесь, в Александрии, потом поедем вместе с инженерами человеческих душ в Турцию. Мой второй тост — за инженеров человеческих душ.

— Да, — сказал я, — в отличие от ловцов человеческих душ, они хоть какую-то пользу получили от поездки — вон как сегодня блокноты исписывали про Клеопатру.

— Однако некоторые из нас тоже получили кое-какую пользу, — поправил меня Ардалион Иванович. — Выпьем еще — за танцовщицу Закийю Азиз Галал.

Потом мы выпили за Николку, за Киевский театр оперетты, за великую русскую реку Нил, за государство Птолемеев, за утерянный прибор определения присутствия Бастшери.

— Кстати, — заметил я, — шеф, тебе не кажется странным, что Николкина птичка схватилась за твои часы с прибором и так ловко отправила их на дно Нила?

— Ты хочешь сказать…

— Я ничего не хочу сказать, но должен высказать одно соображение. — После целого залпа тостов язык у меня малость заплетался. — Птичка была с нами в компании, когда мы водили ее и подружку в ресторан «Саккара Нест». Ничем особенным она не выделялась. А тут вдруг за один день успела влюбить в себя целую фелюгу мужиков. Не наводит ли это на кое-какие размышления?

— Федор, Федор, Федор… — забормотал Ардалион Иванович так, что я не удивился бы, если б он рухнул сейчас и уснул, как тогда, в Каире. Но на сей раз главнокомандующий попросту запьянел, а это значило, что десять дней непрерывного владения интуицией стали сказываться, и Ардалион Иванович вступил во вторую стадию Тяги — стадию пораженчества. Так было в Румынии и Болгарии, где мы ловили оборотня Рутулку, так было в Финляндии, где нам удалось отыскать колдунью Сааримару и получить у нее напиток жизни древних тавастов, так было в Пицунде и в Крыму — наступал момент, когда Ардалион Иванович начинал медленно разворачиваться на сто градусов, сильно пьянеть от одной выпитой бутылки водки и мало интересоваться ходом Тяги. Эта стадия заканчивалась неминуемым превращением его вновь в скупого дельца, у которого не то что доллара, копейки не выцыганишь. Правда, длилась она обычно не меньше недели и сопровождалась буйством и расточительством невероятным, а значит, впереди у нас было еще разудалое путешествие по Турции в компании гуляющего запойного купчишки.

— Федор, как ты умен, мой мальчик! Нельзя быть таким, слышишь? В нашем мире нужно быть чуть поглупее, а то убьют, — рычал главнокомандующий, покачиваясь в кресле. — Ты хочешь сказать, что Бастшери все-таки существует? А не хочешь ты ли… ли ты узнать всю правду? Я ее выдумал.

— Правда иногда существует для того, чтобы ее не знать, — сказал врач Мухин.

— Помолчи немного, — махнул на него рукой Тетка.

— Я и так молчу все время, могу же я иногда вставить слово.

— Конечно, ты выдумал историю про Бастшери, — трезво рассуждал я. — Но ведь снова, как на всех наших Тягах, выдуманное и подстроенное тобой хоть немного, но становилось реальностью. Здесь, в Египте, этих реальностей было гораздо больше, чем где-нибудь. Мы отлично развеяли скуку, но не только. У меня было настоящее свидание с Бастшери.

— Мне пришлось выложить кучу долларов, чтобы она пришла к тебе, — продолжал разоблачения Ардалион Иванович, выпятив нижнюю губу, что всегда свидетельствовало о его опьянении.

— Ты имеешь в виду танцовщицу Закийю?

— Ну а кого же? Целую кучу долларов! Ни одна женщина в мире не была куплена мною за такую сумму. Арабки — очень гордые.

— Ты купил танцовщицу Закийю, а пришла ко мне все-таки Бастшери, танцовщица фараона Рамсеса. Своей игрой ты вызвал ее дух из глубины веков. Таков уж у тебя дар, Ардалиоша. Тебе кажется, что ты забавляешься, а забавляется он — твой дар делать из ничего некое таинственное чудо. Этот дар сродни твоему таланту из ничего делать деньги. Два этих дара противоположны и ненавистны друг другу, но один не может существовать без другого. Ты зарабатываешь деньги, чтобы тратить их, а тратишь — чтобы зарабатывать снова. Так же точно обстоят дела с двумя твоими дарованиями. Талант делать деньги находится в услужении у таланта создавать некую новую реальность. Даже если Бастшери никогда не было и ты ее выдумал, она уже есть, ты создал ее, причем создал так, что она существует не только здесь и сейчас, но и там и тогда, при фараоне Рамсесе. Я видел ее в его усыпальнице, я обнимал ее. Ее, а не танцовщицу Закийю, которая так и не соизволила появиться ни в Фивах, ни в Асуане. Бастшери уже есть, и она либо тут, с нами, либо там, с Николкой. Зачем ей понадобилось срывать с тебя часы, на браслете которых был прибор…

— Это был никакой не прибор, — выпучив глаза и не понимая, о чем я веду речь, промычал Ардалион Иванович. — Это была обыкновенная фигнюшка — нажимаешь на нее пальцем и она некоторое время светится зеленым пятном. Там какой-то состав, он реагирует на человеческое прикосновение.

— Даже если так, — не унимался я. — Ты обозначил его как прибор для ловли Бастшери, и Бастшери приняла это условие игры.

— Ты это серьезно? — задумался главнокомандующий. — Надо еще выпить. В твоих словах сквозит что-то.

— Сквозит, говоришь? Закрыть форточку?

— Выпьем за тебя, Мамоша! — предложил Игорь. — В том, что ты говоришь, действительно… — Он щелкнул пальцами и опрокинул рюмку.

— Зря только ты, Ардалион, писателя этого подключил, которого Карандашом в детстве звали. Он ведь, чего доброго, роман про нас напишет и даже бутылку не поставит. Кстати, сколько ты ему заплатил за участие в игре?

— Нисколько. Мировой мужик. Так загорелся, что никаких денег не захотел брать, а я ему десять долларов предлагал.

— Всего-то? Он так хорошо сыграл роль, что можно было бы все тридцать заплатить.

Нижняя губа Ардалиона Ивановича вытянулась еще больше. Он предложил немедленно идти к Карандашу и пить за его здоровье. Отговаривать его от чего-либо в такие минуты всегда было бесполезным занятием. Мы двинулись на поиски новых собутыльников. Через полчаса большая компания, угощаемая Ардалионом Ивановичем, сидела в баре гостиницы и потребляла спиртные напитки. В последнем выплеске жизненной энергии он выбежал на площадь перед гостиницей и требовал, чтобы ему выдали мяч, но не дождавшись мяча успокоился, позволил взять себя под руки и отвести в номер. Покуда мы с Игорем его раздевали и укладывали, сами еле держась на ногах, он все бормотал:

— Я казак или не казак?.. Я имею право или не имею?.. Я в Египте или не в Египте?.. Самбала тутла эшек хамон марахатон… Слыхали? Я по-древнееги… Я заработал или не заработал?.. Где мой верблюд? Федор, Федор, Федор… За державу обидно…

На этой фразе Бастшери достигла его жизненных центров, и он затих, как какой-нибудь швед или австрияк.

На другой день в Александрии у нас была обширная программа экскурсий — мыс на острове Фарос, где неподалеку на одном из островов некогда стоял великий маяк Сострата Книдского, королевский замок, греко-римский музей и знаменитые александрийские катакомбы. С греко-римского музея Ардалион Иванович начал изнемогать, где-то там у выхода из музея ему удалось раздобыть спиртное, и в катакомбах уже от него весьма выразительно пахло.

После обеда, который нам устроили в роскошном ресторане «Ривьера» в восточной части города, мы наслаждались жизнью на одном из лучших александрийских пляжей «Монтаза», расположенном на территории, некогда принадлежащей королевскому дворцу. Напитки здесь на пляже «Монтаза» были представлены в достаточном количестве — среди зарослей пальм и кустарников располагался бар; и Ардалион Иванович дал себе волю расслабиться, купил бутылку виски. На купание в Средиземном море он смотрел скептически. Мы же с Игорем, равно как многие из писательской среды, охотно и много плавали, хотя и вспоминали добрым словом крымское море и море у побережья Кавказа — там вода была чище, чем у берегов Искандериэ. Наплававшись, мы с врачом Мухиным решили тоже прогуляться до бара, но ограничились пивом «Голден Стар», которое продавалось в литровых бутылках, а по вкусу ничем не отличалось от уже знакомой нам «Стеллы».

От пива сделалось еще лучше на душе и в теле. Упоительно было сидеть в удобном пластмассовом кресле, обсыхать под александрийским солнцем и потягивать золотистое египетское пиво, излюбленный напиток древних жителей Кеми. Жаль только Николки не было с нами, но ведь он получил свою долю наслаждений вчера в Луксоре в компании столь очаровательной девушки, в которую он к тому же влюблен…

Я вдруг стал волноваться за Николку, как бы что не случилось с ним.

— Ардалион, — обратился я к уже заметно охмелевшему главнокомандующему, — а не махнуть ли нам в Луксор?

— Послезавтра мы должны покинуть пределы Арабской Республики Египет, — возразил вместо Тетки врач Мухин.

— Ерунда! — рявкнул Ардалион Иванович. — Мы можем пробыть здесь сколько захотим. Если Мамонт считает, что мы должны ехать в Луксор ловить там Бастшери, мы поедем туда.

— Мне уже надоел Египет, я хочу домой, к жене и детям, — закапризничал Игорь.

— Только жалкий отщепенец и трус может хотеть к жене и детям! — отрезал Тетка и отхлебнул из горлышка виски. Голый, толстопузый и хмельной, он очень походил на Вакха. — Мы должны получить тридцать три удовольствия, а мы еще не получили и пяти!

— Неправда, штук десять мы уже получили, — возразил я, — но неплохо бы и впрямь довести сумму до желаемого числа.

— Обратите внимание, что за рожа, — сказал подошедший к нам Бабенко.

— Баба, хочешь выпить? — обратился к нему Ардалион Иванович.

— Не откажусь, тетя Мотя. Нет, все же какая морда, посмотрите только, — Бабенко указывал на огромного старика-араба, босиком и в лохмотьях бредущего по лучшему пляжу Александрии с самым хозяйским видом, будто он был ифритом, джинном, отличающимся особой силой. На самом деле он всего-навсего занимался сбором пустой посуды, причем не каждый из отдыхающих на пляже соглашался отдать ему свои пустые бутылки из-под швепса или пива. Внешний вид этого старика действительно был отталкивающим — метра два ростом, тощий, черный; широкое, плоское и огромное, как лошадиная морда, лицо, все испещренное морщинами; глаза необыкновенно черные, а белки ярко-розовые и неестественно блестящие. Подойдя к нам, он указал на две свежевыпитые бутылки из-под пива и спросил:

— Bottles?[47]

Мы знаками дали ему понять, что он вправе забрать их. Он стал раскланиваться и бормотать что-то по-арабски, затем, видя, что мы не особенно расположены гнать его в три шеи, вытащил из некоего подобия чалмы, покрывающего его голову, спицу. Этой спицей он проткнул себе щеку и вытянул кончик спицы через другую щеку.

— Ух ты! — воскликнул Ардалион Иванович.

— Известный фокус, — невозмутимо заметил Бабенко. — Он просто знает в щеках такие места, через которые можно без крови и безболезненно протыкать спицу.

— Ы-ы-ы-ы-ы! — промычал старик, разевая рот, чтобы мы увидели, что и язык под самый корень насажен на спицу.

— Если он думает, что это приятное зрелище… — поморщился Игорь Мухин.

Старик выдернул спицу, показал всем, что никакой раны и крови нет, и попросил доллар. Я отдал ему один доллар, но старик не унимался. Он воткнул спицу в одно ухо и высунул кончик из другого.

— Неужели в мозгу тоже есть такие точки? — удивился я.

— Нету, — авторитетно заявил Мухин. — Это я вам как врач говорю. Тут, должно быть, просто ловкость рук.

— А может, этот барбос — дервиш? — предположил Ардалион Иванович. — Подойди-ка сюда, милейший.

Старик подошел к Тетке и тот собственноручно вытащил из уха у него спицу. Потом, повертев спицу и разглядев ее внимательно, стал показывать знаками, нельзя ли, мол, и ему так воткнуть. Старик взял спицу и принялся медленно вставлять ее в ухо Ардалиона Ивановича. Дело принимало рискованный оборот.

— Ардалион! Брось! Ты с ума сошел! — заорал я, но было поздно — кончик спицы показался в другом ухе главнокомандующего.

— Между прочим, даже приятно, — улыбнулся живехонький при всем случившемся Ардалион Иванович. — Так оригинально холодит и щекочет.

— Заявляю, что этого не может быть! — воскликнул врач Мухин.

Страшный старик выдернул спицу и сказал:

— Give me money, please, now. I have to feed my wife. She is very ill and very ill. And my daughter — she can not get merried[48].

— Мамоша, дай ему еще долларов пять, — попросил меня Тетка. — Я бы сам дал, да вот забыл деньги в гостинице, а те, что были при себе, потратил на виски.

Я протянул старику пять долларов и показал, что ему не худо было бы оставить наше доверчивое русское общество. Он низко поклонился, вдруг воткнул себе спицу в точку между глаз над переносицей, быстро утопил ее в своей голове и выдернул через затылок. Это произошло так быстро, что некоторые не успели понять, что произошло, а страшный старик, не требуя больше денег, еще раз низко поклонился и зашагал прочь, звеня мешком с пустыми бутылками.

— Хорош! Чистый черт! — восторгался Бабенко.

— Цыган хочу, — сказал Ардалион Иванович. — Надоела Арабия. Баба, в Турции цыгане есть?

— Поищем, тетя Мотя, поищем. — Бабенке явно не очень нравилось, что Ардалион Иванович называет его Бабой, а тот, будто почувствовав, заявил:

— Лучше я тебя буду звать Али-Баба. Можно, товарищ Али-Бабенко?

У дверей гостиницы «Индиана», куда нас вновь доставили, привезя в Каир, нас встречал улыбающийся Николка.

— Ты жив, о одеколон моего сердца! — воскликнул я, выпрыгивая из автобуса и бросаясь в объятия живого друга. — Как ты мог столь бездушно терзать наше ожидание?!

— Господа, если бы вы знали, как я вам благодарен за то, что вы для меня сделали! — разливался в ответ Николка. — А загорели-то еще больше!

— Мы проводили время на лучшем средиземноморском пляже «Монтаза», — сказал Ардалион Иванович и зачем-то еще потребовал от Мухина: — Врач, подтверди.

— Да, — сказал Мухин покорно, — мы проводили время.

— Судя по тому, что ты тоже еще больше загорел, вы с Птичкой тоже проводили время, — сказал я. — Где она? Я хочу ее обнять.

— Увы, — вздохнул Николка, — она уехала со своими в Александрию.

— Значит, на подвиги способны только мужчины, — констатировал Тетка.

— А, пропащая душа! — подойдя к нам, прорычал Бабенко. — Еще один такой побег и — расстрел. Пока же крайняя мера заменяется ссылкой в Турцию.

В «Индиане» нас поселили в других номерах, так что ничего не могло напомнить мне о моем свидании с Бастшери, даже рабы, копающие землю во дворике под балконом — окна на сей раз выходили на улицу перед фасадом гостиницы. По обычаю мы разделили номер с Николкой, Игорь — с Ардалионом Ивановичем. Первым же делом я показал Николке чудесную бутылку и рассказал о том, как она мне досталась.

— Фантастика! — восторгался Николка, разглядывая таинственный предмет. — Слушай, мне кажется, это какой-то очередной розыгрыш со стороны Тетки. И если так, то он уже начал изгаляться над нами.

— Скажи, историк, была ли все-таки у Рамсеса Третьего какая-нибудь история, подобная той, что придумал наш купчишка?

— Ты знаешь, мне кажется, нечто похожее я где-то читал, но вот про Рамсеса ли — сомневаюсь. А ты что, думаешь, он сам все выдумал?

— Бес его знает. Он ведь не без фантазии. За что мы и любим его. И все-таки, заметь, что, как всегда, мы охотимся за выдуманными тайнами и как бы тем самым навлекаем в свои сети тайны настоящие. Глаз фараона, найденный мною и возвращенный ему. И ведь не какого-нибудь фараона, а именно Рамсеса Третьего. Ардалион, конечно, проявил старательность — два письма, браслет, трупы повсеместные. Эффект был. Мы хоть и знаем нашего фантазера не первый год, а все равно поверили.

— Ты знаешь, как ни странно, да. Ведь ежу понятно — врет подлец, все придумал, подстроил, кого надо подкупил. А все равно почему-то верится, и жутковато становится, и интересно, и здорово. Как это объяснить, я не знаю.

— А я, кажется, знаю. Нечто похожее я видел, когда, помнишь, я работал одну зиму Дедом Морозом. Вот приезжаешь к детям и видишь именно такую картину — они понимают, что ты на самом деле никакой не Дед Мороз, а обыкновенный, притом — молодой человек, и все равно, в глазах у них читаешь и любовь к тебе, и восхищение, и зачарованность чудом. Я в одну квартиру приехал, а там человек семь детей. Вот весело было! И вдруг слышу за спиной у меня такой разговор: «А Дед Мороз-то не настоящий. Смотри, валенки у него черные, а должны быть серебряные, и не валенки, а сапожки». А вторая девочка отвечает: «Как же не настоящий, если он просто сапожки на батарею положил подсушиться, я сама видела. Там такая большая батарея есть в другом доме, он туда и положил их подсушиться». Соврала, не моргнув глазом, чтоб только защитить чудесное от посягательств какой-либо инспекции. Мне кажется, то же самое происходит и с людьми, которые… Что это?

— Где?

— На спине у тебя, на левой лопатке.

Покуда я разглагольствовал про особенности восприятия детьми Деда Мороза, Николка стал переодеваться, и когда он снял рубашку и повернулся ко мне спиной, я увидел у него на левой лопатке нечто странное — пять красных пятнышек величиной с булавочную головку, расположенных четко в виде обозначения пятерки на игральной кости. Я подвел его к зеркалу в ванной, дал в руку другое из моего бритвенного набора, он долго внимательно разглядывал отражение своей спины, потом растерянно промолвил:

— Может, это опять какой-то розыгрыш?.. А может… может, я подцепил какую-нибудь заразу, когда мы купались в Ниле?

— Срочно нужен врач.

Я сбегал за Мухиным. Осмотрев таинственный знак на лопатке у Николки, он довольно спокойно отнесся к его появлению:

— Ничего страшного я пока не вижу. Пятна похожи на особую разновидность родимых пятен — так называемых сосудистых. Они возникают у человека в результате разрастания сосудов кожи. Могут появляться как поодиночке, так и целыми группами. Единственное, что заслуживает в данном случае внимания, это необычное их расположение. Похоже на игральную кость. А в остальном, как говорится, случай, не требующий немедленного хирургического вмешательства.

— Люблю я врачей, — рассмеялся я. — Если бы тебя, Николка, таким же точно образом, в виде игральной пятерки, прострелили в пяти местах на левой лопатке, он бы тоже пришел и сказал: «Не вижу ничего страшного. Обыкновенные пулевые отверстия. Бывает, что они появляются в одиночку, бывает, целыми гроздьями. Они возникают в результате прохождения пуль огнестрельного оружия через тело человека. Труп в хорошем состоянии, и не вижу необходимости срочного хирургического вмешательства».

— Это точно, он так бы и сказал, — подтвердил Николка, немного успокаиваясь насчет внезапно появившихся родимых пятен.

— Вовсе я бы не так сказал, — буркнул Игорь.

— Слушай, эскулап, а эти пятна, они что, на всю жизнь мне теперь?

— Вероятнее всего, что да, на всю жизнь. Могут, конечно, и исчезнуть, но скорее всего нет. Я не вижу ничего страшного. Как бы такая натуральная татуировка. Носи на здоровье.

— А как там наш миллионер? — поинтересовался я.

— Здесь случай более серьезный, но тоже не смертельный. Он уже полакомился шампанским и прекрасно себя чувствует. Правда, неизвестно, чем все кончится, потому что оно стало поступать к нему в больших количествах.

— То есть? Откуда?

— Оказывается, все писатели имели при себе по две бутылки шампанского. Кто-то надоумил их взять этот напиток с собой в Египет, потому что, якобы, можно в Каире продать каждую бутылку за пять долларов. И некоторые, особо настойчивые литераторы даже нашли места, где можно было действительно сдать товар. Сегодня они обещали отвести всех остальных туда же, но тут эта история дошла до сведения нашего Ардалиона, и он предложил купить все шампанское по шесть долларов за бутылку. Теперь у нас там не номер, а целый приемный пункт.

Это заслуживало внимания, и мы пошли посмотреть. Действительно, в номере, где поселились на последнюю египетскую ночь Тетка и Мухин, писатели Кафиров и Харло держали в руках по две бутылки шампанского. Еще десять таких же бутылок уже стояли рядом с Ардалионом Ивановичем, который важно восседал за журнальным столиком и заставлял писателей, сдающих шампанское, расписываться в ведомости. Сдав свои две бутылки, Кафиров важно поставил свою подпись в документе и получил двенадцать долларов от «писателя из Подмосковья».

— Господин Кефир, будьте любезны, — сказал Тетка, рассчитываясь с клиентом и пожимая ему руку. — Кто следующий?

— Гх-м… Харло. Марлен Петрович. Детский поэт.

— Если не ошибаюсь, кличка — Харя. Расписывайтесь в двух графах. Вот здесь — «шампанское сдал», и здесь — «деньги получил».

— Надеюсь, этот документ не получит хождения? — потупился детский поэт.

— Получит, но очень не скоро. В книге «Мои встречи с литературой и литераторами». Она по завещанию будет издана только после моей кончины. А я намерен прожить еще лет сорок. Так, получите. И передайте всем остальным, что сегодня я принимаю только до шести часов вечера.

— Ардалион! Ты с ума сошел! — воскликнул Николка, когда детский поэт по кличке Харя удалился. — Ты что, собираешься таскать с собой эту тяжесть?

— Зачем же? Сегодня все выпьем. Ну, а останется пара бутылочек, возьмем с собой в Турцию.

— Можно? — раздался голос в приоткрытой двери.

— С товаром? — важно спросил купец.

— С товаром. Только у меня это… «Салют».

— «Салют» принимается по три доллара. Фамилия?

— Зойферт… Вообще-то, если так, то я лучше попробую еще где-нибудь пристроить. Или дайте нормальную цену.

— Три доллара и ни цента больше.

— Так вы мою фамилию тогда вычеркните. Прощайте.

— Я вашу фамилию еще и не успел записать.

После Зойферта пришли еще писатели Дундич, Быстрый, Талалаев и кабардинская поэтесса Джакова, которая принесла аж четыре бутылки. После писателя Чурыни, который принес только одну бутылку, признавшись, что вторую уже выпил, поступление шампанского прекратилось. Итого было сдано двадцать шесть бутылок, одну из которых приемщик уже успел вылакать.

После ужина вся наша писательская компания отправилась на прощальный вечер, да не куда-нибудь, а на теплоходик «Дядюшка Сунсун». При встрече с господином Хасаном я выразил удивление, что он жив, на это он, смеясь, ответил, что он вовсе не Хасан, а его брат-близнец Сулейман. При этом он, не скрываясь, подмигнул Ардалиону Ивановичу и еще громче рассмеялся.

Программа была точно такая же, как когда мы приходили сюда впятером десять дней назад. Когда появилась Закийя, Николка и Ардалион одновременно ткнули меня с двух сторон в бок. В первый миг у меня прихлынула кровь к сердцу, но потом я больше обращал внимание на то, как зрители реагируют на ее замечательные танцы. Неприятно было видеть восторженные глаза, похотливо разинутые рты, хлопающие ладоши, а оттого и сама Закийя, моя возлюбленная Закийя, была мне неприятна. Я вспомнил, каким огнем опалила она мое сердце тогда, и удивлялся, что теперь во мне было так пусто и так глухо по отношению к ней. Я заметил, что черты лица ее чересчур слащавы, глаза слишком блестят, живот слишком притягивает взор, руки уж очень гибки… Я видел, как вспыхнули глаза Закийи, когда она увидела меня, но вспомнил, что за ночь, отданную мне, она взяла плату у Ардалиона Ивановича, и ответил ей презрительным взглядом. Лучше бы мне умереть было тогда в объятиях Бастшери, чем узнать потом, что любовь была продажной.

Но нет, у меня все-таки было свидание с Бастшери. Закийя тут не при чем. Она просто послужила нам, одолжив Бастшери свое тело, которое теперь плясало для всех танец живота. Я не мог больше смотреть на танцовщицу Закийю, встал и вышел из зала, спустился на нижнюю палубу, закурил и, облокотившись о перила, смотрел, как мимо борта «Дядюшки Сунсуна» проплывают берега, огни зданий, высокие белоствольные и обычные пальмы. Закийя подошла ко мне, горячо дыша после только что исполненного танца, и взяла под руку. Мало того, она прикоснулась щекой к моему плечу:

— Why is my sahib so sad tonight?[54] — спросила она нежным голосом. И то, что она говорила по-английски, а не на том дивном наречии, на котором объяснялась со мной в ту ночь, раздражало меня. Я выпрямился, повернувшись к ней лицом, и сказал:

— Your dance is really wonderfull, miss Zakiya. The public is amazed[55].

Она улыбнулась слегка виновато:

— It seems to me that you are not glad to see me. Maybe you do not love me anymore?[56]

Сердце мое дрогнуло, мне стало жаль ее и себя, и чтобы не дать чувству жалости овладеть мною, я жестко ответил:

— I prefer not to talk about love and death. Or about love and money, as you like it. Let better the show go on[57].

Я взял ее за локоть, легонько сжал его и отправился обратно на верхнюю палубу, очень довольный собой и оттого безмерно тоскующий. Сев за свой столик, спросил у господ писателей какую-нибудь пишущую принадлежность, и любезнейший Лев Быстрый предоставил в мое распоряжение не только фломастер, но и листок из того самого блокнота, куда он, помнится, записал трагическую историю любви Клеопатры и Марка Антония. Я мигом нарисовал отличный шарж на Льва Быстрого и подарил ему с автографом. Возымев успех, я получил еще несколько листков из того же блокнота и выполнил великолепные шаржи на Харю, Бабенко, Айзенштамичюса и Талалаева-Обезжиренного. Потом, когда, сменив танцоров, снова выскочила ослепительная Закийя, я в каком-то карикатуристическом экстазе в минуту выразил всю ее сладостную восточную красоту в замечательном шарже, в котором равно отразились прелести роскошной танцовщицы и моя потерянная любовь к ней, мое пресыщение Египтом и мое прощание с ним. Под рисунком я написал самую банальную фразу, которую только можно придумать: «From Russia with love»[58]. Я даже позволил всем полюбоваться моей работой и выразить свое восхищение моим талантом. Потом я попросил Бабенко, чтобы он от лица всех писателей вручил рисунок очаровательной танцовщице. Бабенко отнесся к моему поручению вполне официально. Когда кончился танец, он крикнул:

— Минуточку!

Подойдя к Закийе, отрапортовал:

— Позвольте вам, прекраснейшая Закийя, выразить сердечную благодарность и признательность от всего коллектива советских писателей. Радуйте людей своим замечательным искусством. Не каждый сможет так владеть своим животом, га-га-га! — При этих словах он обхватил руками свое толстое брюхо и подвигал им туда-сюда, вызвав взрыв хохота. — В общем, вот вам подарок от всего сердца.

Тут он протянул ей мой рисунок, присовокупив к нему эстамп с изображением заката солнца над Кижами, один из многочисленных сувениров, которые писательская группа раздаривала везде — гиду в Каирском музее, кормчему на асуанской фелюге, экскурсоводу в александрийских катакомбах, везде. Увидев шарж, она рассмеялась и блеснула глазами в мою сторону, будто знала, что это я нарисовал ее на прощание. Потом Бабенко еще спел для нее голосом Зураба Соткилавы:

И все тем самым окончательно превратилось в карикатуру на вспышку чувств, которую я испытал десять дней назад, и которая сегодня окончательно погасла.

— Не вздумай только снова покупать ее для меня, — шепнул я уже изрядно нализавшемуся Ардалиону Ивановичу. — Шею сверну!

— Мальчишка! — просопел Ардалион и уронил подбородок на грудь, сильно выпятив нижнюю губу. Мне захотелось напиться, как он, и я стал хлестать стакан за стаканом. Как и тогда, мы пили белое сухое вино, правда, закуски было гораздо меньше, поскольку ее оплачивало дядюшке Сунсуну туристическое бюро. Закийя снова танцевала, и я танцевал с ней, изображая сагиба, правда довольно пьяного, поскольку я быстро добился своего и почти догнал Ардалиона Ивановича.

Не помню, как, каким образом я очутился потом в ее уборной. Мучительно вспоминается сцена, как я стою перед ней на коленях и произношу с клокотанием в горле:

— Now and forever you, Dulcinea, is the woman of my heart![59]

Она же, смеясь, ставила ногу на обитую плюшем табуреточку перед столиком и зеркалом, и, поведя плечом, подмигивала присутствующим при этом танцорам, мол, глядите, что сейчас будет. Что же делал после этого я? Я хватал эту чудесную ногу и кусал ее едва ли не изо всей силы. Потом меня ударили по лицу и что-то кричали мне, я тоже ударил кого-то и помню, что из уха у него потекла кровь. И снова меня ударили кулаком в челюсть так, что я опрокинулся навзничь куда-то в угол, а потом ворвались обезумевшие от ужаса Бабенко и дядюшка Сунсун, которому я крикнул по-русски:

— А, вот и дядюшка-мертвец пожаловал!

Меня чуть ли не на руках вынесли из уборной Закийи Азиз Галал, а я кричал при этом:

— Отнесите трупы! Средь поля боя мыслимы они! А здесь нелепы, как следы резни!

Помню, что Ардалион Иванович оказался трезвее меня, он заплатил за что-то дядюшке Сунсуну, меня усадили в самый дальний угол и я уснул там.

Проснулся я, как ни странно, не под забором, а в постели в своем номере гостиницы «Индиана», и даже раздетый и под одеялом, а не абы как. Поднявшись на нога, я подошел к зеркалу и увидел, что челюсть у меня слегка опухла, а под глазом темнеет небольшой синяк. В общем, ушибы были незначительные.

— Хорош молодчик! — возмущенно, но улыбаясь, сказал Николка. — Что у тебя там на лице?

— Не вижу ничего страшного, пятна и припухлости похожи на особую разновидность так называемых побоев. Они могут появляться и в гораздо большем количестве в результате соприкосновения со сжатыми в кулак кистями рук других человеческих особей. Хирургического вмешательства не требуется.

— Ты хоть помнишь, что ты вчера вытворял?

— Смутно, уважаемый Санчо Панса, смутно. Но неужто я мог сотворить нечто такое, чего до сих пор не было на земле?

— Для начала ты отнял у одного из танцоров саблю и закричал, что сейчас всех порубаешь. Ты вообразил себя донским атаманом, вокруг которого собрались магометане и красноармейцы. Когда у тебя отняли саблю, ты закричал, что немедленно всем необходимо переплыть Нил и выйти в чисто поле сражаться с гиксосами. Кстати, откуда ты знаешь про гиксосов?

— Не помню. Ты мне, кажется, рассказывал. Это которые Египет завоевали ненадолго в каком-то веке, да?

— Ничего себе ненадолго, на целые сто лет.

— Что такое сто лет гиксосов по сравнению с десятью днями, во время которых в Египте владычествовали мы! Терзай же дальше мою совесть, что еще я вытворял?

— Много чего. Переплыть Нил тебя не пустили какие-то немцы, с которыми ты тотчас стал брататься и пить брудершафта. Потом ты вознамерился всунуть одному из немцев в ухо банан, уверяя его: «Ардалион Иванович, это ничуточку не больно, а только приятно и чуть-чуть щекотно». Это был первый раз, когда тебя едва не побили. Потом ты стал глотать огонь из своей зажигалки и тебе, видимо, представлялось, что получается очень хорошо и профессионально, как у местных огнеглотателей. Удивляюсь, как ты не получил никаких ожогов. Когда у тебя отняли зажигалку, ты довольно лихо и правильно сплясал испанский танец, но потом вообразил себя крокодилом и стал кусать всех подряд. Тут тебя второй раз чуть не побили, а когда ты оказался в уборной у танцовщицы, то умудрился зачем-то и ее покусать. А вот тут уж тебя стали бить, и вполне возможно, забили бы досмерти, если бы не подоспевшие Бабенко и хозяин теплохода. Тут даже Ардалион проснулся и протрезвел. Он все уладил, отвалив Хасану долларов двадцать, не меньше. Тут только ты успокоился и уснул в углу. Но и то время от времени просыпался и уверял всех, что ты свалившийся «колосс Мемнона», умоляя поднять тебя и прославить на весь Египет.

— Да, нечего сказать, прославился на весь Египет, — вздохнул я, сгорая от стыда. — Нечего сказать — «Из России с любовью!»

— Слава Богу, что мы сегодня уезжаем в Турцию.

— Бедная Турция! Не дай Бог я захочу отнять у турок Константинополь. Неплохо бы выпить пивка.

— Сходи к Ардалиону. Может, он еще не все шампанское выдул. Только оденься, не ходи по гостинице в одних трусах.

Приняв ванну и одевшись, я послушался совета Николки и отправился к Ардалиону. Шампанского еще было бутылок двадцать и мы распили одну во славу всех богов и богинь сладчайшего Кеми. После завтрака нас повезли в аэропорт, и еще через несколько часов мы уже прилетели в бывшую столицу Византийской империи.

— Кстати, — обратился я к Ардалиону Ивановичу, когда мы подъехали к дверям гостиницы «Эйфель», в которой нам предстояло жить несколько дней, отведенных на Стамбул, — как тебе удалось устроить, чтобы, когда мы прибыли в Каир, там нас уже встречал труп того шведа?

— Я сам не ожидал. Прямо как нарочно для меня кто-то подстроил. На самом деле там какой-то старик помер, ну а я уж подкупил служащих «Индианы», чтобы они говорили, будто швед молоденький и все такое прочее. Вообще-то, я зря все спьяну выболтал. Можно было бы еще в Турции продолжить игру.

— Да, жаль, что наша Тяга уже заглохла. Остается только быть туристом и пить шампанское.

— Не только.

— А что еще?

— А то, что послезавтра мы будем праздновать мой юбилей — день рождения, — веско сказал Ардалион Иванович и стукнул себя в грудь кулаком.

— С какой стати? Во-первых, до сих пор у тебя день рождения, насколько я помню, был двенадцатого января. А во-вторых, пятьдесят пять лет — не такая уж круглая дата.

— Эх, Мамоша, без фантазии ты человек. Только и умеешь, что крокодилом кусаться. Я же говорю — день рождения. Мне послезавтра двадцать тысяч дней исполняется.

— Что так мало?

— А ты свои посчитай. Тебе еще и двенадцати тысяч, поди, не исполнилось.

Я стал прикидывать в уме, сколько дней прожил Ардалион Иванович. Получалось, что может быть как раз столько, сколько он назвал. В это время дали сигнал, что можно выходить из автобуса и получать ключи от номеров.

В «Эйфеле» половину писателей поместили в четырехместные номера, а половину — в одноместные. Себе и всем нам Бабенко обеспечил одноместные, хотя особой нужды в том не было. Мне, напротив, хотелось побыть наедине с Николкой и аккуратно выспросить у него, как он провел время в Луксоре. После обеда я зашел к нему и поинтересовался:

— Ну как там твоя пятерка? Не растет?

— Какая пятерка? А, на спине-то? Не знаю. Проверь, пожалуйста.

Он снял рубашку, чтобы я мог осмотреть его внезапно появившиеся родимые пятна. Они были точно такими же, как вчера. Мы оба успокоились — вряд ли это была какая-нибудь зараза. Скорее всего, Мухин поставил правильный диагноз.

— Скучаешь по своей Птичке? — спросил я как бы невзначай.

— Скучаю… Ты не представляешь, что за славная девчонка. Вообрази, она, оказывается, совсем не любит свою оперетту. Она поет так, что с ума можно сойти. Но оперетта для ее голоса слишком ничтожна. Ей нужно выступать с собственными концертами. Она поет под гитару свои песни. И это не пошлость какая-нибудь, а нечто умопомрачительное. Что ты морщишься?

— Нет, ничего, — сказал я, хотя действительно не мог сдержаться и поморщился, представив себе, что это за пение под гитару. Терпеть не могу, когда женщина поет под гитару, даже если это Жанна Бичевская. Разве что в старом фильме по «Бесприданнице» Островского. К тому же, я ярко вообразил влюбленного Николку, с обожанием слушающего, как пищит его Птичка, и мне уже ни о чем больше не хотелось его расспрашивать. — Пойдем гулять, а то сейчас Ардалион опять заставит шампанское пить. У него, кстати, новая затея — послезавтра он хочет отмечать двадцать тысяч дней с момента своего зарождения.

Мы отправились на прогулку. Я ожидал, что мы сразу как-нибудь выйдем к храму Святой Софии, но оказалось, что до нее от «Эйфеля» порядочно. Николка продолжал восторгаться Птичкой. Из его слов я заключил, что роман между ними развивается по строгим канонам классического ухаживания. Возможно, они до сих пор даже ни разу не поцеловались. Он жил в «Виндсоре», ездил с ней на все экскурсии, впечатлял своими познаниями в области истории Древнего Египта, потом они купались и загорали во дворике гостиницы «Савой», а вечером он возвращался в свой номер.

В отличие от египетских городов, уличное движение в Стамбуле было упорядочено, везде виднелись светофоры. И на что мы вскоре обратили внимание — здесь не пели муэдзины, и люди не бросались молиться на том самом месте, где стояли. Оказывается, мы уже успели привыкнуть к муэдзинам за одиннадцать дней в Египте. Нам их уже не хватало. Мы вновь были в Европе.

Вечером под легким хмельком я улегся в белоснежно чистую, ароматную постель и моментально уснул. Через час или полтора я внезапно проснулся от того, что что-то происходило в черном пузырьке. Моя странная бутылка стояла на подоконнике. Стараясь не шевелиться, я стал пристально смотреть на нее. Из черного пузырька прямо в мою сторону истекал едва ощутимый луч таинственной энергии. Добрый или дурной глаз смотрел на меня из внутренности пузырька, было неясно, но я чувствовал в себе прилив сил и здоровья, мне хотелось писать картины, скакать верхом на лошади, стрелять из пулемета, петь голосом Зураба Соткилавы или лучше голосом Фредди Меркьюри, хотелось обладать женщиной и быть при этом нескончаемо итифаллическим, как египетский бог плодородия Мин, хотелось играть в футбол, переплывать Нил, намного обгоняя опереточную пловчичку, и прыгнуть с парашютом там, чтобы непременно попасть на макушку пирамиды Хеопса.

Мигом пронеслась передо мною вся моя жизнь, мои неполные двенадцать тысяч дней, и я вдруг отчетливо осознал, какая она была бестолковая и бесполезная. Что я сделал за эти мои дни, какую пользу принес? С самых юных лет мне хотелось одного — нравиться людям и получать удовольствия. Ребенком я восхищал своих родителей и был баловнем. В школе стремился быть в центре внимания одноклассников и веселил их удачными карикатурами на учителей. Запоздалый стыд охватил меня при воспоминании о том, как однажды географичка, носившая среди нас обидную кличку Махно, нашла листок из моей тетради с оскорбительной на нее карикатурой и, собрав весь класс, стала выпытывать, кто это нарисовал. Никто не признавался, и тогда она прибегла к крайней мере — заставила каждого дать честное слово, что это не он. Когда очередь дошла до меня, я встал из-за парты и не моргнув глазом произнес это «честное» слово. А потом, когда очередь дошла до Сережки Родионова, он вдруг заупрямился и стал говорить что-то про унизительность такой процедуры. «Ты что, дурак, что ли? Да дай ты честное слово, пусть отвяжется!» — шипели на него со всех сторон, а он уперся и все тут: «Это нарисовал не я, но честное слово под такие пустяки говорить не буду». Разумеется, это было воспринято как изобличение. Вызывали в школу Сережкиных родителей, у него были неприятности, не такие уж, конечно, значительные по сравнению с настоящими несчастьями, но все же. И никто не выдал меня, потому что я был любимчиком среди одноклассников. И, главное, что я не пошел и не сознался, не отвел обвинения с Сережки. Я и не думал тогда стыдиться этого — сам дурак, ну что стоило сказать честное слово, что за глупая принципиальность!

Потом девочки стали занимать мое воображение, я мечтал о чувственных удовольствиях, которые они могут дать, и во что бы то ни стало старался привлечь их внимание. В десятом классе мы с Игорем Мухиным были влюблены в одну девочку, и чего только я не делал, чтобы Игорь выглядел в ее глазах смешным рохлей и недотепой, я же на его фоне представлялся себе сверкающим бриллиантом. Я подставлял его самыми подлыми способами, и все сходило мне с рук благодаря моему остроумию и веселью.

Воспоминания накатывались на меня одно за другим, обжигая нестерпимым стыдом. Относился ли я к чему-нибудь серьезно в своей жизни? Нет. Все было игрой, материалом для игр, а эти игры — средством привлечения внимания к своей особе, жаждущей одних только удовольствий. Все мои друзья имели в сердце движение к какому-то делу, они поступали в институты по призванию, я же не имел никогда никакого призвания, единственным моим побуждением было кувыркаться по жизни, кривляясь и обращая на себя внимание. Когда я не поступил в институт, родители устроили для меня фиктивную отмазку от службы в армии и до двадцати восьми лет я подло ожидал истечения призывного возраста. Эти дискотеки, которые тогда стали повсюду открываться и в устройстве и оформлении которых я принимал участие — я ждал от них одного, чтобы там собирались смелые мальчики и легкодоступные девочки, и чтобы все в них было легко и доступно. Внутреннее отвращение к наркотикам спасло меня от бездны, но сколько парней и девушек вокруг меня срывалось в эту пропасть, и никого из них мне не было по-настоящему жаль!

Потом эти компании, изображавшие из себя борцов с коммунистическим режимом, а на самом деле желающие лишь одной свободы — свободы повсеместного необузданного разврата. О, здесь я и вовсе мнил себя героем, я напоказ жаждал, чтобы нас всех арестовали и упекли куда-нибудь, а глубоко в душе трусовато надеялся, что — ничего, даст Бог, все обойдется. И вот, эти три встречи в приемной комитета государственной безопасности и в холле гостиницы «Москва». Да, я никого не выдал, на все вопросы я отвечал сдержанно-остроумно, стараясь понравиться симпатичному Григорию Михайловичу. Мне не пришлось даже врать. Например, на вопрос, люблю ли я Солженицына, я ответил, что не люблю и не считаю его хорошим писателем. Другое дело, что на наших «героических» сходках я с пеной у рта доказывал, что пока мы не добьемся от властей разрешения на публикацию книг Солженицына, ничего путного в России не будет. Нет, не в России — мы всегда выражались полупрезрительно: «в этой стране». Всякий раз, расставаясь с вежливым Григорием Михайловичем, я давал ему слово, что чрезвычайно уважаю органы госбезопасности и если только почувствую где-нибудь угрозу интересам Родины, немедленно позвоню по оставленным мне телефонам и сообщу.

Диво, но я остался как бы совсем не при чем, в то время как двоих из нашей «диссидентской» компании отправили в Казахстан, остальных поисключали из институтов, повыгоняли с работы и все такое прочее. Они вольно или невольно закладывали друг друга, а меня почему-то не выдал никто, ибо я, стервец, умел оставаться всеобщим любимцем.

Теперь только, лежа в стамбульской гостинице «Эйфель», я позволил себе осознать ту грань предательства, на которой я стоял в те дни свиданий с любезным Григорием Михайловичем. Ведь стоило ему изменить стиль общения со мной, прибегнуть к угрозам и запугиваниям, и я не знаю, как бы повел себя.

— О Боже! — воскликнул я, сорвал с себя одеяло и стал одеваться. В последний раз взглянув на бутылку страшного старика, я покинул номер, спустился на лифте вниз и вышел из гостиницы на улицу. Дойдя до перекрестка, я свернул налево и пошел куда глаза глядят по ночному Стамбулу.

Что помешало тогда Григорию Михайловичу вести дело со мной так же, как с остальными? Неужели только взаимная вежливость, которой мы друг с другом обменивались. Помнится, он сказал однажды: «На редкость приятно общаться с вами. Большинство людей обычно начинают оскорблять нашу организацию или, наоборот, юлить и заискивать». «Мне не за что оскорблять вас и незачем юлить и заискивать, — ответил я тогда с видом добропорядочного человека. — И я уверен, что большинство работающих у вас такие же вежливые и приятные люди, как вы». «К сожалению, не все», — сказал он польщенно. Может, он и впрямь хотел не портить впечатления от общения со мной, а может, они решили оставить меня для затравки и использовать при случае, а потом как-то выпустили из сферы своего неусыпного внимания. Факт остается фактом — я, как всегда, вышел сухим из воды и больше уже нигде ни при каких обстоятельствах не призывал к свержению существующего строя и к публикации книг Солженицына.

Хорошо, что мои друзья спали и не могли слышать моих мыслей, а то бы мне не отделаться в один доллар штрафа.

Покуда я брел по ночному Константинополю, мысли мои развеялись, а жажда самобичевания притупилась. Я с любопытством смотрел по сторонам. Постепенно город становился все менее европейским, стали попадаться маленькие мусульманские погосты, обнесенные глиняными заборами высотою в человеческий рост. Там, за заборами, в густой тени деревьев виднелись очертания склепов, похожих на карликовые мечети, а вокруг них обелиски надгробий, исчерченные арабской вязью, украшенные звездами и полумесяцами. Наконец я добрел до спуска, оканчивающегося широкой площадью, раскинутой перед огромной мечетью темно-красного кирпича. Мощные минареты, высоко взметнувшись в небо, как стражи охраняли ее с четырех углов. Величественный плоский купол покоился в середине, между минаретами, и мне вспомнились родинки в виде пятерки с игральной кости, которыми украсилась спина Николки за время его пребывания в Луксоре, словно они являлись микроскопическим чертежом этой мечети, — вид сверху.

— Ла иль Алла иль Мохаммад рассуль алла,[60] — пробормотал у меня под ухом старик-магометанин, проходя мимо.

— Аллах акбар,[61] — поклонился я ему и снова поймал себя на том, что даже здесь хочу понравиться кому-то — вот этому старику, который не обиделся бы, если б я ничего ему не ответил, и благословение которого мне не нужно, потому что я не мусульманин. Я — мамонин. Есть такая религиозная секта — мамоне. Они поклоняются богу богатства Мамону. Даже моя собственная, ни в чем не виноватая фамилия взвилась, как кнут, и щелкнула меня по лицу горячим кончиком. Все мое бесполезнейшее существо требовало раскаяния, и поскольку я не верил ни в Христа, ни в Магомета, то мог позволить себе заплакать, стоя перед этой молчаливой огромной мечетью, одетой в темно-красный, почти бурый, кирпич, и возносящей свои минареты туда, к Кому-то, Кто смотрел на меня глазами звезд и полумесяца, ярко пылавшими на черном константинопольском небе. Я стал горячо шептать:

— Ты, мечеть, имени которой я не знаю и не достоин знать, тебе обещаю я не быть таким, каким был все эти тысячи дней моей жизни…

Я хотел сказать ей, каким буду отныне, но образ будущего Федора Мамонина был настолько расплывчат, что я умолк, поклонился мечети и побрел назад, откуда пришел.

И, надо сказать, пошел я очень довольный собой и своим раскаянием. У дверей чайной сидели два турка и пили чай из маленьких стаканчиков, похожих на продолговатый цветок тюльпана. Они окликнули меня по-турецки, я ответил по-английски, что не понимаю. Тогда один из них по-английски позвал меня выпить у них чашечку. Я присел за их столик и разговорился, сказал, что я из Москвы, сегодня прибыл в их город, а до этого путешествовал по Египту. Чай был очень вкусный. Турок сообщил мне, что Россия и Турция — две самые главные страны в мире, и я не стал спорить с ним. Поинтересовавшись, почему они сидят здесь в столь поздний час, я узнал, что они ждут посетителей одного близлежащего ресторана, который закрывается в три часа ночи. Действительно, неподалеку слышалась явно ресторанная музыка. Посетители пойдут по этой улице, а поскольку им не очень хочется расставаться, они пожелают еще немного посидеть тут и выпить чаю. Это выгодно, потому что за каждый стаканчик можно будет получить в десять раз больше, чем днем. А кроме того, будет весело, кто-то захочет сплясать и все такое. С меня, как с гостя, они плату за чай брать наотрез отказались. Попрощавшись с гостеприимными и мудрыми торговцами чаем, я отправился дальше, и на полпути меня вновь окликнули. На сей раз какой-то смешной старикашка, который прямо посреди улицы жарил шашлыки. У него оставались две небольшие палочки вкусно пахнущего зажаристого шашлыка, одну он отдал мне, а другую стал обкусывать сам. При этом он очень живо о чем-то рассказывал по-турецки, отчаянно жестикулируя, вращая глазами. Я делал вид, что понимаю его рассказ, когда нужно, вскидывал изумленно брови, даже вскрикивал и прижимал к груди раскрытую ладонь. Когда он умолк, я стал говорить ему по-русски, какая я скотина, как мне стыдно за свою бестолковую жизнь, как я хочу поскорее вернуться домой и попробовать начать все сначала, заняться каким-нибудь полезным делом. Слушая меня, он тоже делал вид, что понимает, печально хлопал глазами, будто жалел меня, качал головой и цокал языком. Доев шашлык, я полез в карман за деньгами и произнес фразу, которую писатели сегодня оживленно разучивали, пока летели из Каира в Стамбул:

— Бунун фиаты надыр?[62]

Но и этот человек не захотел брать с меня денег, хохоча пожал мне руку на прощанье и похлопал по плечу — мол, ничего, все образуется.

Возвратившись в «Эйфель», я лег спать с теплой мыслью, что турки, несмотря на то, что я сволочь, приятнейшие люди.

Ветер, остужавший нас в Александрии, докатился и до Пропонтиды[64]. Ненадолго покидая Царьград, мы сгрузили все чемоданы в одном из номеров гостиницы «Эйфель», беря в дорогу только самое необходимое. У нас еще оставалось восемь бутылок шампанского для празднования юбилея главнокомандующего, но, учитывая, что он за каждый из двадцати тысяч дней намеревался пить хотя бы один глоток, этого было явно недостаточно. Поэтому я прихватил бутылку страшного старика в надежде, что оттуда все-таки удастся извлечь джинна и он осуществит поставки недостающего вина.

Следы побоев, полученных мною в последнюю ночь в Каире, уже почти совсем исчезли. Слабоваты кулаки у египетских танцоров. Вот, помнится, однажды я дрался с официантами в ресторане «Арагви», так потом две недели не заживало. А ведь тамошние официанты не размахивают саблями и факелами.

Мне захотелось посмотреть на луксорские родинки Николаши. Он охотно показал их мне. Пятерочка сидела на своем месте, не увеличившись и не уменьшившись. Николка был взволнован. Он все ждал, что подъедет автобус и из него, как из фотоаппарата, выскочит Птичка. Но надежд было мало. Если киевляне прилетят тем же рейсом, что и мы, и если их поселят тоже в «Эйфеле», то все равно они прибудут примерно через час после того, как мы отправимся в Трою.

— И не надейся, — рыкнул на Николку Ардалион Иванович.

— На что? — спросил Николка.

— Остаться здесь. Сегодня мой день, и будь любезен посвятить его мне.

— Яволь, херр штурмбанфюрер!

Когда мы расселись в автобусе, Николка все стоял и курил у входа в гостиницу.

— Останется, собака! — восхищенно промолвил Ардалион Иванович.

Но дружба победила любовь. Дождавшись, когда водитель завел мотор, Николка впрыгнул в автобус и, жалобно улыбаясь, стал пробираться к заднему ряду сидений, где расположились мы.

— Все! — сокрушенно выдохнул он, плюхаясь рядом со мной.

— Эх, надо было мою бутылку потереть, — пошутил я.

— Скорее! Где она? — рванулся бедняга к моей сумке. Я расстегнул молнию, он извлек бутылку и потер ее. Прямо перед нашим автобусом зажегся красный свет, и водитель затормозил. В это самое мгновение с другой стороны улицы к дверям «Эйфеля» подъехал автобус, и, хотя вряд ли можно было предположить, что это именно тот, которого ждал Николка, гениальный историк зовопил:

— Минуточку! Еще одного человека забыли!

Он побежал по проходу, водитель открыл дверь и Николка выскочил из автобуса.

— Псих! — ликовал Ардалион Иванович. Ему явно нравилось, как начинается празднование его юбилея.

Мы жадно прильнули к окнам. Из подъехавшего автобуса стали вылезать люди. И вдруг, пятой или шестой по счету, из него и впрямь выпорхнула Птичка. Дальше было совсем, как в дешевых фильмах, — она бежит к нему, он бежит к ней, она бросается к нему на шею, он поднимает ее над землей и целует.

Нашим автобусом овладело бурное оживление.

— Да ведь это же она! Га-га-га! Вот канальи! — заорал Бабенко, подбежал к двери и, высунувшись, крикнул: — Забирай ее с нами! Живо!

Между Николкой и Птичкой произошло секундное совещание, Лариса подбежала к кому-то из своих, объяснила им что-то, отчаянно жестикулируя, и вот они оба бегут к нам, вбегают в автобус, загорается зеленый свет светофора, автобус трогается, а салон оглашается бурными аплодисментами и восторженными возгласами:

— Как тогда, на Ниле!

— Вот здорово!

— Вот так девчонка!

— Я опишу, опишу эту сцену! Немедленно! Я роман сочиню!

— А я поэму!

— Шампанского! Наша взяла! Шампанского! — ликовал Ардалион Иванович, вытаскивая бутылку и с громким хлопком пуская пробку в потолок автобуса.

— Второе обретение мощей преподобной Ларисы Нильской, — проворчал я, хотя в душе несказанно радовался за своего друга. «Нет, карикатуристишка, ты неисправим, — сказал я себе мысленно, — хоть дай обет самому Гробу Господню».

— Я к окошку, — было первое, что сказала беглянка, добравшись до заднего ряда сидений сквозь лес писательских рук, которые хотели пожать ее смелую ладонь.

— Друзья! Подставляйте стаканы, у кого есть! — орал Ардалион Иванович, выпучив глаза. — Шампанского за здоровье самой отчаянной девушки в мире!

— Откуда взяться стаканам! — раздался голос Медеи Джаковой.

— Тогда из горлышка! По глоточку!

Бутылка пошла по автобусу. Большинство к ней прикладывалось. А уже вторая сделала хлопок, изрыгнув из себя обильную пену.

— И по второму глотку за мой юбилей! Сегодня мне исполняется двадцать тысяч дней со дня рождения! Самого лучшего писателя Нижнего Подмосковья, Ардалиона Ивановича Тетки! Ура!

— О-о-о-о! — дружно заревело писательское братство.

— А они славные ребята, эти писатели, — сказал я, стараясь не добавлять в слова ни капли иронии.

— Отличные мужики! — подтвердил Николка, красный, как рак, и сияющий, как начищенный пятак.

— И руководитель группы попался не зануда, — вставил свое слово семьянин Мухин.

Шум и гвалт в автобусе продолжался все время, пока ехали по Константинополю. Потом дорога побежала через пустынные степи, и постепенно веселье приугасло. Разумеется, было упомянуто о похищении прекрасной Елены — ведь ехали же в Трою, а, как известно, Парис Александр похитил жену Менелая именно около гостиницы «Эйфель» в тот момент, когда она, прилетев на самолете из Каира, подкатила на автобусе.

Когда все стихли, наступил некоторый перерыв в распитии шампанского. Тетка заметно осовел, а наша беглянка, возбужденная собственным геройством и вином, удивительно похорошела — щеки ее раскраснелись, зеленые глазки весело сверкали.

— Лариса, вы — удивительное созданье, — сказал я.

— Я сама не знаю, как у меня получилось сбежать от них, — защебетала она, делая удивленную мордочку. — Боже, как они мне надоели! Одеколончик, мой миленький, мой похититель! — Она прижалась щекой к мужественному плечу своего Париса. — А где мы сейчас едем? Это Европа или Азия?

— Это южнофракийские степи, — отвечал Николка с важным видом. — Европа. Мы с тобой уже вместе побывали в Африке, Азии и Европе, а в России до сих пор не встречались. Вот ведь ирония судьбы.

— И это здесь была Троянская война? Неужели в эти скучные места он увез свою Елену? Ее, кажется, Парис увез, да?

— Парис Александр. Но не сюда — мы должны еще переправиться через Геллеспонт, и там будет Троя.

— Ух ты! Через Геллеспонт! Так ведь там уже будет Греция?

— Нет, там по-прежнему будет турецкая территория.

— А я, представляешь, всю жизнь считала, что Троя это в Греции, вот глупая! Вы мне все-все рассказывайте, я ужасно необразованная.

— Это раньше тут была Греция, а потом территорию, где находилась Троя, завоевали турки. И до сих пор не отдают.

— Плохие.

— Просто некому отдавать, — вставил я свое суждение в их беседу. — Троянцев давно уже не существует, а греки когда еще соберутся в новый поход на Трою.

— Тогда давайте мы объявим себя потомками древних троянцев, — с воодушевлением воскликнула Лариса. — Пусть нам отдают. Только не эти южновракийские пустыри, а саму Трою и прилегающие к ней плодородные земли. Ведь сегодня меня снова похитили. История начинается заново.

— Отличная идея, — сказал Николка. — Я, значит, Парис Александр. Ардалион, как самый старший, будет мудрым Приамом. Ты, Мамоша, — Гектор, а Мухин…

— Э, нет, — запротестовал я, — не хочу быть Гектором. Во-первых, его, если не ошибаюсь, убили в самом интересном месте. А во-вторых, я не хочу быть братом похитителя прекрасной беглянки. Кто там еще был из троянцев? Напомни.

— Ну, если не хочешь быть убитым рукой Ахилла, будь Энеем. Он остался цел и даже зачал новое племя, потомки его сына Аскания считали себя представителями рода Юлиев.

— Потрясающие познания! — с обожанием глядя на Николку, выдохнула Лариса. — Вы не представляете, как мне с вами хорошо и весело! А я даже знаю строчку по-украински: «Эней був парубок моторный». Только не помню, откуда эта строчка.

— Хорошо, а кем будет Мухин?

— Лаокооном, троянским прорицателем, — смеясь, выпалил Николка.

— Нет, жалко, — поморщилась Лариса. — Его же, кажется, змеи… Змеи, да?

— Я не хочу змеи, — подал в свою защиту голос Игорь. — Кто там их всех лечил — им хочу.

— Думаешь, я помню, кто там лечил? Если хочешь, будь Антенором, советником Приама.

— Пускай, — махнул рукой наш лекарь. — Может, и Антенор кого-нибудь вылечил.

— Ну да, — усмехнулся я, глядя на задремавшего Ардалиона Ивановича, — а папаша Приам успешно приторговывал. Парис рылся в земле и там нашел яблоко раздора, а Эней между битвами рисовал на все это дело карикатуры в журнал «Троянский пэрэць».

— Только прошу, не надо украинизмов, — взмолилась Лариса. — Ведь мы же троянцы, хоть и древние.

— За каждый украинизм — доллар штрафу, — рявкнул Николка, видимо надеясь получить с меня сразу же за «Троянский пэрэць».

— Как там товарищ Пасовец, больше не приставал к тебе? — спросил он у Ларисы.

— Еще как не приставал, — моментально наливаясь негодованием, ответила Птичка. — Даже ущипнул меня за локоть. Вот, смотри, синяк остался.

Никакого синяка на самом деле не было, но Николка принялся ласково тереть локоть Ларисы, пользуясь случаем к ней прикоснуться.

— Замечательная фамилия — Пасовец, — сказал я. — Кто-то пас овец, пас, пас их, а потом овцы народили некое племя, которое получило фамилию Пасовец.

— Очень подходящая версия, — засмеялась Лариса.

Все-таки, чертовски здорово было ехать в компании с ней и моими друзьями в этот полдень по степям Южной Фракии!

Обедали мы на берегу Дарданелл, или Геллеспонта, как больше нравилось говорить Николке. Место это называлось Гелиболу, и наш историк сообщил, что это и есть тот самый Галлипольский полуостров, где когда-то размещалась ушедшая из Крыма Белая армия.

— Как ни крути, — вздохнул он, — а здесь два года была русская территория.

— Мне все больше начинает казаться, что древние троянцы были русскими, — сказал Ардалион Иванович. — Не случайно нас постоянно тянуло к захвату Босфора и Дарданелл. Вековая мечта. Походы Олега и Святослава.

— А историк Нечволодов, наоборот, утверждает, что Ахиллес был славянином, — возразил Старов. — Хотя это, конечно, бред.

— Бред, — подтвердила Птичка. — Русские были древними троянцами. Так мне нравится.

— А Елена не была троянкой, — сказал я. — Кстати, вам приходилось выступать в оперетте «Прекрасная Елена»?

— Разве мы не перешли на «ты», когда плавали по Нилу? И потом, женщина, по-моему, принадлежит к тому народу, к которому принадлежит ее муж.

— Ваш… Твой муж — Менелай. А он — грек.

— Неизвестно, кто был больше мужем Елены — Менелай, как того хотят мамонты, или похитивший ее Парис.

— Ого! Еще не успели доехать до Трои, а Парис уже успел стать мужем, — рискованно усмехнулся я. — Ну, женщины!

— Фу, как не стыдно! Ведь это же игра! — нахмурилась Лариса и покраснела.

Любезный официант галлиполийского ресторана, видя, что мы делимся своими порциями с девушкой, принес еще порцию жареного мяса с лапшой, политой острым томатным соусом, и я еще раз подумал, что турки славные ребята, и если бы мы их завоевали, то жили бы душа в душу. Мне представилась картинка: четверо турок весело беседуют, сидя с хорошенькой турчанкой, а я приношу им лишнюю порцию жареного мяса. Или нет, лучше — блинов с красной икрой. И один из них думает: славные парни эти русские, если бы мы вернули себе Гелиболу, то жили бы душа в душу.

— В конце концов, — сказал я вслух, — гимн «Боже, Царя храни» сочинил сын русского и турчанки.

— А я знаю! — воскликнула Птичка. — Жуковский!

— Боже, какая умница! — произнес я, вздымая к небесам руки. — Какая светлая головушка!

— Дочь Громовержца и Леды, — с гордостью добавил Николка.

Через Дарданеллы вместе с нашим автобусом мы переплыли на пароме. Со стороны Средиземного моря дул сильнейший ветер и пролив был исчерна-синий. Стоя на борту парома, Бабенко вдруг подошел к Ларисе и со ржаньем: «Ну что, беглянка: змэрзла?», накинул ей на плечи свой гигантский пиджак, который вполне бы оказался впору Полифему. За использование украинизма мы не стали драть с него доллар. Когда он, в белоснежной сорочке и галстуке, свисающем долго через все необъятное пузо и чуть ли не до самых колен, отошел развлекать другую компанию туристов, Птичка фыркнула:

— Еще один Пасовец нашелся.

— Между прочим, — сказал Николка, — наш Бабенко поет лучше вашего Пасовца. Он вообще готовился в оперные певцы.

— Ну и что, — ответила Птичка. — Пасовца тоже из оперных прогнали. Но он хоть в оперетту попал. А этот?

— Зато наш не носит подтяжек. И шутки у него хоть и кондовые, а не попахивают.

«Надо же, — подумал я, — вот уже у них с Николкой есть общие темы для спора, хотя бы подтяжки Пасовца и как он поет. И, разумеется, не только это, а и многое другое, чего нет у меня».

Я вздрогнул — что это? Я что, завидую Николке? Из-за этой куколки? Ну и мерзавец же я!

И все-таки, приятно чуть-чуть, тонко-тонко приударить за подружкой приятеля, особенно если их знакомство еще только началось, но уже состоялось.

— Вот и я говорю, что наш Пасовец лучше ихнего Бабенки, — сказал я вкрадчивым тоном, слегка приобнимая Ларису.

— Во всяком случае, его пиджаки никогда так густо не пахли «Шипром», — сказала Птичка, шутливо отодвигаясь от Николки и прижимаясь ко мне.

— Ах вот как? — сказал Николка. — Так значит, мой брат Гектор Бабенко менее приятен тебе, чем Менелай Пасовец?

Лариса повернула ко мне лицо и заговорщическим тоном спросила:

— Менелай, я забыла, это муж Елены или брат мужа?

Ее глаза и губы были в трех дюймах от моих.

— Муж, муж, муж, — подсказал я. — Менелай по-советски.

— А ну-ка, два доллара, — скомандовал Николка. — Один за подсказку, другой за советизм.

— Парис, не гневайся на своего друга Энея.

— А что он вашего Пасовца называет нашим!

— Нэ лайтэсь, хлопцы, — сказал Ардалион Иванович, сам охотно заплатил за свой украинизм и предложил всем выпить немного шампанского.

Автобус приближался к холму Гиссарлык. Джина сообщила, что именно в пластах этого холма была найдена древняя Троя, и взялась вкратце пересказать события Троянской войны. Зашелестели блокноты, несколько писателей всерьез стали записывать то, что должны были бы прочесть если не у Гомера и Вергилия, то хотя бы в книге Куна. Николку это возмутило до глубины души, и, встав во весь свой высокий рост, он заявил:

— Лучше я! «Гнев, богиня, воспой Ахиллеса, Пелеева сына…»

Он, глядишь, смог бы дочитать перевод Гнедича до конца, но на него зашикали, раздался крайне возмущенный голос Зойферта:

— Как вам не стыдно! Мешаете слушать экскурсию!

— Безобразие! — добавился голос Медеи Джаковой.

И Николка вынужден был прерваться, успев дойти лишь до прихода «жреца непорочного Хриса» в лагерь ахейцев. Бабенко встал со своего места, пробрался к нам в хвост автобуса и пробубнил:

— Ребята, только не скандальте, а то у меня будут неприятности. И так уже против вас назревает мировой масонский заговор.

— Любопытно, кто же у них Великий Магистр? — поинтересовался Ардалион Иванович, который давно уже увлекался масонской тематикой и всевозможными тайными обществами, бредил тамплиерами[65], альбигойцами[66], иллюминатами[67] и прочей авантюристикой, ибо сам по натуре был великий авантюрист.

— Не знаю, кто там Великий Магистр, — отвечал Бабенко, — но великих кляузников и доносописателей мог бы насчитать человек пять-шесть.

— Жаль, а все было так мило, — вздохнул я.

Развалины Трои, вопреки моим ожиданиям, оказались не желтыми, как пирамиды, а белыми. Город, некогда стоявший здесь, был белокаменный и, должно быть, действительно красивый. Мы бродили по его улицам, мимо стертых с лица земли домов, и как ни старались, не могли вообразить себя древними троянцами. Иногда это раскопанное корневище представлялось гигантским чертежом города или свежезаложенным фундаментом, над которым вознесутся прекрасные строения и неприступные крепостные стены. Пройдя через весь город с экскурсией, мы разбрелись по нему, пытаясь заплутать средь его улиц, но и это было невозможно — вся Троя едва ли равна половине территории Московского Кремля. Оставалось только забраться на холм и смотреть вдаль, туда, где еле-еле видны были берега Геллеспонта, к которым некогда причалили «корабли быстролетные ахейские». Сквозь горячие лучи яркого, светлого солнца рвался буйный и холодный западный ветер, трепал одежду и волосы, пронизывал насквозь и душу и тело, и хотелось жить жизнью новой, неведомой, столь же чудесной, как ветер и солнце над Троей.

Николка тесно прижимал к себе Ларису, говорил ей что-то в радостное лицо, и в этот миг они действительно были как сын Приама и дочь Леды, смелый похититель и счастливая беглянка. Ардалион Иванович, как добрый шафер после только что состоявшейся процедуры подписания свадебных документов и обмена колец, хлопнул пробкой шампанского. Как и положено по греческой традиции, добрая треть бутылки оросила вином землю Троянского холма и лишь потом приложились мы.

— Друзья мои, — волнующимся голосом объявил Николка, — я только что сделал предложение Ларисе! Она согласна. Отныне мы — жених и невеста.

— Это дико здорово! — заорал Ардалион Иванович. — Здесь! В Трое! В день моего юбилея! Это лучший подарок, который ты мог для меня сделать, Николка. Дай же мне поцеловать тебя и твою избранницу!

Все мы вместе кинулись обнимать и целовать Николку и Ларису, трепать и тискать их, и сильный западный ветер уносил наши восторженные возгласы далеко на восток, в Азию.

Врач Мухин немного приоткрыл глубоко спрятанные лирические родники своей души — он нарвал букетик каких-то трав и вручил Ларисе, заверяя, что в трудные минуты этот засушенный букетик будет согревать Николку и Ларису троянским солнцем.

— Должно быть, нечто похожее было тогда, когда Парис только что привез свою Елену в Трою, — сказал я. — Может быть, и ветер точно так же дул сквозь палящее солнце.

— Наверняка был ветер, — сказал Николка. — Ведь им же надо было быстро доплыть сюда, а Афродита помогала.

— Им помогала Афродита? — спросила Лариса, счастливо улыбаясь. — Вот здорово! Значит, и нам она помогает?

Когда мы спустились с холма, Николку вдобавок ко всему постигла и археологическая удача. Приглядевшись опытным глазом к одному из участков свежих раскопок, он забрался туда через ограждение и очень быстро вернулся, держа в руках горлышко довольно крупного сосуда с небольшой ручкой, как бы ушком. На нем даже сохранился рисунок — узор из неких подобий свастики:

Николка светился:

— Если не девятый, то восьмой — точно!

— Что — восьмой? — не поняла Лариса.

— Век!

— До нашей эры?

— Разумеется! Эх, если здесь покопаться, то наверняка и не такое можно найти. Здесь же столько всего, что у них не хватает рук на такие мелочи, как это горлышко. И все-таки, они зря не обратили на него внимания. Или просто не успели.

Горлышко со свастиками стало первым свадебным подарком Николки своей невесте.

— А почему здесь как будто фашистские знаки? — спросила Птичка. — Так должно быть?

— Вовсе не фашистские, — пояснил Старов. — Это древнейший символ солнца. Он встречается на узорах и изображениях во всем мире, начиная от Африки и кончая тундрой и Америкой.

Мы еще с полчаса гуляли по развалинам Трои. Николка несколько раз совершал набеги на места свежих раскопок, но больше ничего не нашел. Однажды, когда я немного отстал от своей компании, ко мне подошел шпион Гессен-Дармштадский и заговорщически сообщил, что по полученным им сведениям Бастшери в данное время находится где-то поблизости, и возможно, что сегодня ночью совершит нападение на одного из нас. Я спросил, как насчет той версии, что Бастшери и Прекрасная Елена — одно лицо. Он уклончиво отвечал, что версия эта пока еще в стадии исследования, но многие ученые склоняются уже к отождествлению этих двух персонажей мировой истории.

— А Клеопатра? — спросил я.

— Ну, это уже давным-давно доказано, — сказал он. — Вы что, с луны свалились? Говорят, даже Антоний знал, что настоящее имя Клеопатры — Бастшери.

— Надо же, — глубоко вздохнул я. — А я и не знал. Скажите, а Инесса Арманд?

Он замер, глядя на меня смеющимся взглядом.

— Потрясающе! Какой ход мысли! Такой версии еще не было. Вы в шахматы не играете? А то у меня есть дорожные. Надумаете — заходите вечерком.

Покинув остатки славного города, мы переехали на автобусе в поселок Чанаккале, расположенный на берегу Дарданелл. Гостиница «Озан», в которой нас поселили, имела свой обустроенный пляж, и на закате солнца мы купались в холодной воде пролива, а потом снова пили шампанское, кутаясь в гигантские махровые полотенца, плотные и пушистые — ни в одной гостинице мира мне еще не выдавали таких. Оказалось, что город Бурса, расположенный сравнительно недалеко отсюда, в который мы отправимся послезавтра, славится производством таких полотенец.

Ветер дул все сильнее и холоднее, а когда мы уходили на ужин, небо стало заволакивать серыми тучами. После ужина мы расположились на обширном балконе номера, в котором поселились Тетка и Мухин, и в котором мне также предстояло провести ночь, поскольку Парис и Елена были уже женихом и невестой. Сидя в деревянных креслах вокруг деревянного столика, мы пили последнее шампанское, провожали двадцатитысячный день жизни Ардалиона Ивановича и наблюдали, как небо над Троадой затягивается серой мешковиной туч. Николка уговаривал свою невесту спеть что-нибудь, но гитара осталась в Стамбуле, и Птичка наотрез отказывалась петь без аккомпанемента. Николка набрался смелости и признался Ларисе, что в Москве у него есть жена, с которой он не живет уже два года, и развод с ней будет простой формальностью, разве что со сроками свадьбы произойдет небольшая заминка. Мы дружно подтвердили честность нашего друга, и тогда Лариса призналась в свою очередь, что и у нее в Киеве есть муж, и с ним она тоже не живет — правда не два года, а год, но какая разница сколько, главное, что не живет раз и навсегда. Сделав главные признания, Парис и Елена еще более счастливо стали глядеть друг на друга, а шампанское между тем кончилось.

— Эх, — вздохнул Николка, — если бы, Федь, твоя волшебная бутылка могла бы в половину восстановить наши запасы шампанского.

— Хотя бы две-три бутылки, — согласился я.

— Какая волшебная бутылка? — заинтересовалась Птичка.

Тут Николка велел мне не показывать чудо египетского чародейства, покуда Лариса не споет хотя бы одну песню. Это подействовало, и она спела «Миленький ты мой, возьми меня с собой, там, в краю далеком, буду тебе женой», а мы подхватывали: «Милая моя, взял бы я тебя, но там, в краю далеком, есть у меня жена». Так и спели всю песню поочередно, и когда дошли до конца — «там, в краю далеком, чужая мне не нужна» — стало грустно, небо окончательно заволоклось тучами. Я достал из своей сумки бутылку страшного старика и показал ее Ларисе.

— Так не бывает! Этого не может быть! Это какой-то фокус! — не хотела она верить тому, что видели ее глаза.

— Между прочим, — сказал я, — наш автобус уже собирался уезжать, когда я потер сей предмет, и в следующий миг появился ваш автобус. Если бы не сия бутылочка, вы, Прекрасная Елена, не сидели бы тут с нами.

— А ну-ка, я тоже потру, — воодушевилась Птичка. — Хочу быть счастливой, хочу быть здоровой и богатой, хочу объездить весь мир, хочу быть знаменитой кинозвездой, хочу выйти замуж за… Одеколончика! Хочу еще шампанского.

Она поставила бутылку на стол и стала водить вокруг нее ладонями по воздуху.

— Увы, единственное из всего загаданного, что могло исполниться прямо сейчас и воочию — не исполнилось, — проворчал Ардалион Иванович. — Шампанское так и не появилось.

— Противная бутылка! — погрозила удивительному предмету Лариса.

— Не ругай ее, она устроила нам сегодняшнюю встречу, — обнимая Птичку, улыбнулся Николка.

— Прости меня, бутылочка, — сменила гнев на милость Птичка, прижимая бутылку к груди. Затем она снова стала разглядывать ее и удивляться: — Фантастика! Как такое возможно? Интересно, что там в черном пузырьке? Похоже, как в сказке про Кащея Бессмертного, только здесь бутылка, а в ней другая бутылка, а в другой бутылке пузырек, а в том пузырьке…

— Смерть моя, — мрачно пошутил я.

В эту минуту в дверь постучали.

— Войдите! — скомандовал главнокомандующий.

— Я не помешал? — вежливо осведомился входящий. Это был Зойферт. Лицо его выражало крайнюю симпатию ко всем нам. — Я слышал, у вас сегодня юбилей, круглая дата рождения, и посему хотел бы предложить кое-что в качестве услуги. Товарищ Тетка, можно вас на минутку? Ардалион Евсеевич, если не ошибаюсь?

Ардалион поправил гостя и вышел с ним в коридор. Вскоре он вернулся, сел в свое кресло и сказал, что, видимо, произошло какое-то недоразумение. Еще через несколько минут в дверь снова постучали и вновь в нее просунулась голова Зойферта, которая играла бровями и широко улыбалась, а затем осведомилась:

— Разрешите произвести салют в честь юбиляра и новобрачных?

— Салют разрешаю, — коротко приказал главнокомандующий, и вслед за головой в дверь протиснулось все тело Зойферта, несущего в обеих руках по две бутылки «Салюта». Все закричали и покатились со смеху.

— Сработала! Сработала бутылочка! — ликовала Птичка, хлопая в ладоши.

— До чего же я вашу нацию обожаю, — смеялся Ардалион Иванович, хлопая Зойферта по плечу. — И сами себе жизнь устраиваете, и другим людям вовремя хорошее дело сделаете.

— Между прочим, я по национальности чех, — промолвил салютоносец.

— Вот я и обожаю вас, чехов, — еще пуще смеясь, проговорил Ардалион Иванович. — Спасибо. От всего сердца спасибо.

— Не стоит благодарности. А что это за вещица? Любопытная вещица. Можно посмотреть? — заинтересовался Зойферт бутылкой страшного старика.

— Это не вещица, а последняя инкарнация великого Аль-Бабуина, — сказал я. — Руками не трогать — может ударить током.

— Ну да! — не поверил чех. — Невероятно. Чисто сработано. Должно быть, дорого стоит такое, а? — Он почему-то подмигнул при этом Птичке.

Выпроводить исполнителя воли волшебной бутылки составило некоторый труд. Пришлось даже угостить его «Салютом».

— Предлагаю тост за здоровье прекрасной и таинственной Бастшери! — предложил я.

— Отлично, только кто это? — спросила Лариса.

Николка прошептал ей что-то в самое ухо. Должно быть, он сообщил ей, что этим именем я называю танцовщицу Закийю с каирского теплохода «Дядюшка Сунсун».

Стемнело, закапал дождь, и пришлось перебираться с балкона в номер. Николка и Лариса сказали, что сейчас придут, и ушли.

— Они уже не придут, — сказал Мухин, когда миновало более получаса с момента их исчезновения. — Это я вам компетентно заявляю как врач-гинеколог.

— Как вы думаете, я доживу до тридцати тысяч? — жалобно спросил Ардалион Иванович. Он уже расплывался, нижняя губа сильно выпячивалась.

Я попрощался, прихватил с собой выпитую наполовину бутылку и отправился вон из гостиницы.

Ни дождя, ни ветра уже не было, и я пошел на берег пролива. Там я сел на мокрую скамейку и в одиночестве пил и пьянел, время от времени поглядывая на окна гостиницы «Озан». «Миленький ты мой, возьми меня с собой, там, в краю далеком, я буду тебе чужой», — звучал в ушах у меня голос Птички. Этот голос и тихий плеск волн обволакивали мое сознание, и я не заметил, как уснул. Проснувшись часа через два от холода, я, дрожа и спотыкаясь, вернулся в гостиницу, где застал Ардалиона Ивановича на балконе. Он пьяно плакал.

— Ардалион Иванович, голубчик, не плачь, я принес тебе немного джина, — принялся я утешать его.

— Двадцать тысяч дней… — причитал он, не утешаясь. — Двадцать тысяч дней…

На другой день ненастья как не бывало. Сразу после завтрака мы отправились на пляж купаться и загорать. Влюбленная пара ни на завтраке, ни на пляже не появилась. Свой двадцать тысяч первый день Ардалион Иванович решил посвятить трезвости. Он искупался и, сидя в стороне от всех, занимался какими-то подсчетами. Тяга окончилась, и он уже жил там, в Москве, в своем бизнесе.

Мухин скучал по жене и детям, а я просто скучал — ни по кому. И пил пиво.

Перед самым обедом Ардалион Иванович закончил свои подсчеты, вернулся в наш мир и, подсев ко мне, озабоченно сказал:

— Не нравится мне это.

— Что именно? — спросил я.

— Где Николка?

— Известно где. В сетях наслаждений.

— Нет, что-то тут не так. Жив ли он?

— На Бастшери Птичка не тянет.

— Откуда ты знаешь? Э-э, не спеши с оценками. Между прочим, в ней есть что-то такое, не сразу заметное. Как в чайке — с виду белая, славная птица, не орел, не коршун, не сова, не ястреб. А все равно — хищная.

— Ну уж, не такие они и хищные — что чайки, что эта Чайкина. Автомобиль еще такой есть свадебный — «Чайка». Скажешь, в нем есть что-то от бронетранспортера?

— В любой женщине есть что-то от бронетранспортера, — упрямо заявил Ардалион Иванович.

— А вот и наш бронетранспортер, — сказал я, увидев приближающуюся Ларису. — Привет, Птичка поздняя!

— Привет, ранние черепахи.

Она была румяная и веселая, и в глазах у нее зеленела ласковая ирония ко всему окружающему.

— Где Николай? — грозно спросил Тетка.

— Спит мертвым сном.

— Что значит — мертвым? Он жив?

— Не знаю, не знаю… Что пристал, дядька старый? Найди себе двадцатитысячедневную и приставай к ней. Мамочка, пойдем купаться.

Вот так, просто и безобидно она разжаловала меня из Мамонта в Мамочку.

Скинув с себя юбку, блузку и босоножки, в бирюзовом купальнике, туго облегающем ее стройную фигуру, она побежала в воду, а я послушно последовал за ней. Мы плавали с ней в водах Геллеспонта так, будто она провела ночь не с Николкой, а со мной — она игриво подплывала ко мне, и я несколько раз дерзко осмелился коснуться пальцами ее плеча, спины и колена. Она словно не заметила этого. Смеясь, кувыркалась в воде и все восторгалась, какая чудесная, холодная вода.

— Лариса, — вдруг обратился я к ней, — ты правда хочешь выйти замуж за Николая?

— Федор, — передразнивая мой серьезный тон, отвечала она, — почему бы мне не пойти замуж за Николая?

— Потому что… Просто я волнуюсь за друга. У него это, кажется, всерьез.

— О, не волнуйся за друга, Федор. Я не съем твоего друга, Федор. Лучше поплыли на другой берег, Федор.

Она резко нырнула, вынырнула и быстро поплыла в сторону другого берега, которого даже не было видно.

— Лариса! Ты с ума сошла! Туда часа три плыть, не меньше! Сумасшедшая!

Я поплыл за нею следом, стараясь догнать, схватить и отвратить от безумной затеи. Но как тогда, на Ниле, догнать ее было невозможно, и я не на шутку перепугался. Оглянувшись, увидел, как далеко уже мы отплыли от нашего пляжа, и растерялся еще больше. Но уже в следующее мгновение увидел, что она лежит на спине, раскинув руки, и смеется:

— Господи, как хорошо! И никуда не нужно возвращаться, а лежать так и лежать, покуда не спустится кто-нибудь с небес и не заберет к себе, в эту высь.

Я подплыл к ней, с затаенным сердцем слушая чудесную мелодию ее восторженного голоса.

— И не холодно, и не страшно, и не темно, — говорила она, глядя в самое небо, — и не больно, и не стыдно, и не глупо. Вот так смотреть, не отрываясь, и думать только об одном: «Туда! Туда! Туда!» И сама не заметишь, как тело оторвется от воды и станет подниматься все выше и выше, медленно-медленно. Только не отрывать взгляда от высоты, не оглядываться, не смотреть вниз и не переставать твердить: «Туда! Туда! Туда!»

Она замолчала, набрала полные легкие воздуха, затем выдохнула все без остатка и стала погружаться под воду, снова напугав меня, но тут же вынырнула и расхохоталась:

— Не бойся, не утону, не улечу и не поплыву на другой берег этих ваших Дарданелл.

Слава Богу, она поплыла назад, к нашему пляжу гостиницы «Озан», и я, вздохнув с облегчением, не спеша поплыл за нею следом. Надо сказать, когда я преодолевал последнее расстояние до берега, то силы у меня уже были совсем на исходе, так что, если бы Птичка вздумала продолжить шутку с заплывом на тот берег еще на некоторое время, то неизвестно, вдвоем ли мы выплыли бы на берег или она одна.

Выйдя из воды, я плюхнулся ничком неподалеку от Ларисы, с трудом переводя дыхание.

— Ты правда подумал, что я хочу переплыть на другой берег? — спросила она.

— Правда.

— Испугался?

— Испугался, что не успеем вернуться к обеду.

— Испуга-ался, ха-ха!

Немного помолчав, она подползла ко мне поближе и спросила все таким же игривым тоном:

— А расскажи про то, кто такая Бастшери?

— Бастшери? Миф. Плод фантазии Ардалиона Тетки.

— А Одеколончик еще мне сказал, что у тебя был роман с этой Бастшери. Она кто? Танцовщица?

— Брехун твой Одеколончик. Трепло да и только. Я б за такого замуж не стал выходить.

— А он и не тебе сделал предложение. Ах, как это здорово! Совершить побег и в тот же день получить предложение руки и сердца, да не где-нибудь, а на самом Троянском холме, где, может быть, когда-то стоял Троянский конь.

— Кто-кто стоял? Ха-ха-ха! — рассмеялся я, перекатываясь на спину. — Ой, не могу! Троянский конь на холме!

Она вдруг подпрыгнула, села верхом мне на грудь и стала душить.

— Ты что, Птичка! Перестань! На нас смотрят. Что подумают!

Боже мой, мне начхать было, что о нас подумают. Внутри у меня вмиг родился ком сладкого стона — ее мягкое и упругое донышко на несколько секунд прижалось к моей груди и через влажную ткань ее купальника я ощутил завитки волос вокруг сжатого устья, легкие, но сильные руки нежно душили мою шею, впрочем, так нежно, что я едва мог выдавить из себя слова.

Спустя минуту после того, как она спрыгнула с меня, я очнулся от легкого затмения и услышал свой голос, который рассказывал Ларисе историю Бастшери, придуманную Ардалионом Ивановичем. Я рассказывал ее остроумно и красочно, весело и таинственно. Птичка слушала меня внимательно, и когда я окончил, произнесла лишь одно слово:

— Бастшери.

Достойным завершением Тяги-5 стал маскарад, затеянный Ардалионом Ивановичем по пути из Стамбула в Москву. Встав утром, он объявил всем нам потрясающую новость:

— Не помню, как и отчего все получилось, друзья мои, но вчера во время одной из пьянок с турками на улице я совершил нечто похожее на братание, принятое в племени дохо-нгохо.

— Это как? — спросили мы.

— У них совершенно дикое братание. Допустим, братаются Мвана и Гвамба. В знак того, что отныне они побратимы, Мвана становится Гвамбой, а Гвамба — Мваной. При этом Мвана забирает себе все имущество Гвамбы, жену, детей и становится родственником всех родственников своего побратима. Гвамба, в свою очередь, поступает точно так же.

— Мать честная! — воскликнул Мухин. — И с кем же ты так вчера побратался?

— В том-то и дело, что не так в точности, но примерно так, Не помню, с кем. Помню только, что отныне он обязался носить русское имя, отчество и фамилию, одеваться по-русски и соблюдать русские обычаи, а я должен тоже поменять свое имя на турецкий манер, нарядиться в турецкое платье и быть мусульманином.

— Ах вот оно что. Тогда понятно, — сказал я. — А мы уж было испугались, что это не ты, а какой-нибудь бывший Мехмет, ставший отныне Ардалионом Ивановичем Теткой.

— Придумайте, как мне поменять имя.

Так и сяк поразмыслив, мы придумали такое имя: Орда-Лимон Ибн-оглы Теткылдырым. С переодеванием тоже не было никаких проблем — полное турецкое облачение было закуплено еще до поездки в Трою, и новоявленный Орда-Лимон старательно обрядился в шаровары, халат, туфли с загнутыми вверх носами и феску. Загвоздка оставалась только с переходом в магометанскую веру. Покуда Орда-Лимон не прошел обряд обрезания, он не мог считаться мусульманином. Срочно бежать в любую ближайшую мечеть не оставалось времени. Единственное, в чем мог проявить себя Теткылдырым в качестве истинного поборника ислама, это не принимать внутрь себя ничего, содержащего спирт. Этому благоприятствовал и тот факт, что деньги окончательно растворились в пространствах прошлого, а в Москве Орда-Лимона ждали предпринимательские заботы — когда он погружается в дела, он не пьет ни грамма.

Много смеха было, когда наряженный по-турецки Орда-Лимон объявился в ресторане гостиницы «Эйфель» на последний стамбульский завтрак, но когда в том же виде он вышел и сел в автобус, смех сменился изумлением и недоумением, послышались ворчания:

— У богатых свои причуды…

— Гуляем-с…

— Нам этого не понять.

Дабы Теткылдырыму не быть белой вороной, я тоже нахлобучил на голову феску и не снимал ее, хотя Николка и утверждал, что на мне феска смотрится, как перевернутый и надетый на голову цветочный горшок.

Турецкие таможенники очень весело отнеслись к появлению Орда-Лимона, хлопали его по плечу, приговаривая:

— Якши, якши. Да свыданя. Дабра пажалава, урус.

В Шереметьеве тоже смеялись, но довольно настороженно, а последний таможенник, проверяющий документы, зло фыркнул и сказал:

— Цирк под водой! Туши свет лопатой.

Зато очень здорово мы повеселились, когда ехали в такси к Ардалиону Ивановичу. Таксист все время говорил «Ух ты!» и раз десять переспросил:

— У вас в Турции все так ходят?

Я выполнял роль переводчика:

— Брлик бардым ишкичи чикчирим?

— Чикчирим, — отвечал Орда-Лимон, которого мы выдали за турецкого бизнесмена, едущего по приглашению правительства помогать заводить гаремы для высших должностных лиц государства.

— Врете! — не верил таксист.

— Нэт, нэ вирем, — отвечал я с турецким акцентом. — Чисти правда.

— Вот, елки-палки, до чего дошла перестройка! Гаремы им подавай.

Так, приездом в Москву турецкого гаремозаводчика Орда-Лимона Ибн-оглы Теткылдырыма и завершилось наше путешествие по Египту и Турции.

Домой я так и приехал в феске, но тут же подарил ее отцу, который всегда ходил по дому в какой-то старой-престарой истершейся тюбетейке, потому что у него лысина мерзла. Родной запах дома кружил голову. Сколько бы времени я ни бывал в отъезде, всякий раз испытываю необъяснимое счастье от домашнего запаха, когда возвращаюсь. В моей комнате меня ждали развешанные по стенам мои лучшие карикатуры. Правда, некоторые из них мне на сей раз не понравились, и я снял их, а одну даже разорвал на клочки. Подарками моими все остались ужасно довольны. Через час, распаковавшись и приняв ванну, я сидел в кругу семьи, с отцом, мамой и сестрой, за домашним столом и жадно рассказывал о своем путешествии. Разумеется, опуская некоторые эпизоды и подробности. Все так же охотно слушали меня, как я рассказывал. Только под конец рассказа отец нахмурился:

— И откуда у того вашего Ардалиона такие деньги? Не нравится мне это. Как купчишка какой-нибудь дореволюционный.

— Ну пап, человек дело делает, вот и зарабатывает много. Надо привыкать к таким людям. Уж сколько раз мы с тобой на эту тему разговаривали, — сказал я.

— Не бывает такого дела, чтоб единоличник греб деньги лопатой, а массы трудящихся с каждым годом все беднели и беднели. Не стану коммунистов хвалить, навидался я этих коммунистов, но и буржуев ваших новых не воспринимаю. Разве ж настоящий деловой человек станет такие кутежи роскошные устраивать? Нет, не станет. Потому что настоящий знает цену копеечке; а тот, кому она без труда достается, тот и будет кутежничать. Не водился бы ты с ним, сынок, а? Не доведет тебя до добра эта дружба.

— Вот тебе раз! Я благодаря Ардалиону в таком путешествии сказочном побывал, и в Африке, и в Азии, пирамиды увидел, Трою, Стамбул, а ты говоришь — не водись. Чем же плоха такая дружба с таким веселым человеком?

— А тем, что веселится он незаслуженно, вот чем, — сердито ответил отец, и кисточка на его феске заколыхалась. Я улыбнулся — уж очень смешно и мило выглядел мой старик в феске.

— Если бы он был академиком или крупным конструктором, — продолжал отец. — Артистом знаменитым, писателем, художником, космонавтом, изобретателем — тогда я понимаю. А кто он? Купи-продай, жулик, спекулянт, и не что иное. Ну что ты улыбаешься?

— Хороший ты у меня мужик, отец, — сказал я, обнимая его и прижимая свой лоб к его прохладному выпуклому лбу.

— Бросьте вы спорить. Все равно друг друга не переспорите, — сказала мама. — Закусывайте лучше, а то вон уж третью рюмку опорожнили. Запьянеете, что я с вами, спорщиками, делать буду?

Хорошо еще, что отец не стал меня отчитывать и ставить в пример Николку и Игоря. Их он считал людьми, занимающимися полезным делом, а мои картинки называл ерундой, хаханьками, на которых зарабатывать стыдно и недостойно мужчины. В глубине души я был с ним, может быть, и согласен, но на чем еще я мог зарабатывать такие приличные деньги, как не на своем таланте карикатуриста? Ни на чем. Его счастье, что я не ударился в коммерцию по примеру Ардалиона Ивановича. А то бы отец и меня заел и сам себя заел, что у него такой сын получился.

Пять лет назад сестра моя вышла замуж за человека, который оказался спекулянтом. Конечно, развелась она с ним, прожив вместе три года, не из-за отца, а из-за того, что муж стал погуливать с другими, но и отцово ворчание и раздражение по поводу нетрудовых доходов зятя сыграло свою роль.

— А вот я что сейчас покажу, вы ахнете, — вспомнив про страшную бутылку, я нашел повод как отвлечь отца от социально-экономических разговоров. Поставив чудесный предмет на стол, я вкратце рассказал историю его приобретения.

— А для чего это? — спросила сестра.

— Как для чего, желания можно загадывать. Берешь указательный палец, вставляешь его в горлышко бутылки, произносишь заклинание и говоришь, чего тебе хочется. Давай попробуем.

Но сестра почему-то испугалась засовывать палец в горлышко страшной бутылки:

— Не могу, боюсь. Да ну тебя, Федька.

— Отец, тогда ты.

— Вот еще! — возмутился отец. — Может, прикажешь еще нос туда засунуть? А вообще, хитроумно сделано. Даже не догадаешься, как так можно изготовить. Это надо взять пузырек, как-то его укрепить так, чтобы вокруг него отлить ту бутылку, а потом вокруг этой другую… Тьфу ты, пропасть! Чего только не придумают, черти, с жиру. И главное дело — столько затрачено труда, а без всякого толку, на одну потеху и удивленье.

— Как сказать, может, какое-нибудь применение у этой штуковины да есть, — сказала мама.

— Ну так засунь туда палец, — усмехнулся отец.

Но и мама не захотела испытывать волшебных свойств бутылки. Я отнес ее к себе в комнату, посидел еще немного с домашними, дорассказал то, что еще не успел рассказать о поездке, и отправился к себе почитать перед сном, да улечься спать в своей кровати.

Среди ночи случился переполох. Сестра стала кричать во сне, а когда ее еле-еле привели в чувство, сообщила, что ей приснилась моя страшная бутылка.

Перед Новым годом я подружился с ребятами из «Молодежной газеты», куда с недавнего времени поставлял карикатуры. Все они были немного моложе, веселее и глупее меня. Они пригласили меня встречать Новый год в большой компании на загородной даче. Я уже собирался ехать туда, как позвонил Николка и спросил, где я встречаю Новый год. Делать было нечего — я взял его и Птичку с собой, надеясь, что мои новые друзья не очень рассердятся на меня за то, что я привез с собой прицепчик из незваных гостей. Встречались на Казанском вокзале. Когда я приехал туда, там уже были Саша Белов со своей женой Мариной и Сева Лопатин со своей девушкой Катей. Николка с Птичкой заставили себя ждать целых пятнадцать минут. Но когда они, наконец, появились, им было прощено опоздание, настолько господин Старов был высок, строен и элегантен, а госпожа Чайкина мила и пленительна в своей лисьей шубке, лисьей шапке и сапожках с лисьей меховой опушкой. Сев в электричку, мы доехали до станции Липы, в дороге весело шутили и почти сразу перестали чувствовать хотя бы малейшую скованность недавнего знакомства. На станции Липы шел снег, а на стене станционного помещения бросалась в глаза смешная надпись: «БУДЬ СЧАСТЛИВА, КИРА» — оставалось лишь пожалеть, что среди наших девушек нет Кир. От станции до дачного поселка можно было доехать на автобусе, но мы отправились пешком и добрых полчаса шли через великолепный лес. Лопатинская подружка, славная глупенькая киска, несколько раз с жаром обращалась к нам, указывая на высоченные ели, несущие на своих плечах и рукавах целые сугробы чистого белого снега:

— Нет, вы только посмотрите, ведь это настоящее берендеево царство!

Лопатин, наконец, сделал ей замечание:

— Катенька, голубчик, ты уже пять раз это повторила. Скажи что-нибудь другое. К примеру: «Ели надели белые шапки» или «Лес — точно терем расписной».

— Ну вот еще! «Терем расписной» — это же про осень! — возмутилась Катенька.

То и дело поглядывая на Николку и Ларису, я поражался, насколько крепко на них еще держится египетско-турецкий загар. С меня он уже почти совсем сошел за два месяца. Однажды, когда я в очередной раз посмотрел на них, мои глаза встретились с глазами Ларисы, и я подумал: «А ведь она не Птичка! Она — Лисичка».

— Подумать только, — сказала она в ответ на мои мысли, — еще так недавно мы купались в Ниле и в Дарданеллах. Даже не верится. Коленька, неужели это было правда с нами?

Хорошо, что она перестала называть его Одеколончиком. Пусть уж лучше Коленькой, хотя я давно привык к Николке.

Когда в просвете леса показались высокие крыши добротных генеральских дач, Лопатин достал из сумки настоящий, из магазина «Маска», грим Деда Мороза, красную шапку с белой опушкой и надел все это на себя. В лесу мы нашли ему сосновую дубину, вполне пригодную, чтобы служить посохом морозильным. Катенька ограничилась тем, что надела на голову картонный кокошник на резинке. Хлопая в ладоши, приплясывая и напевая, мы сопроводили Деда Мороза и Снегурочку до дачи генерала Грохотова, где ждали нас его дочь Настя, зять Андрей и друзья зятя и дочери, сотрудники газет, журналов и телевидения — Василий Крапоткин, Софья Мандельштам, Родион Подбельский, Татьяна Зимушкина, Светлана Корф и Алексей Василевский. Сам генерал, а также его супруга, к сожалению, отсутствовали, встречая Новый год дома, в Москве.

Дача генерала Грохотова снаружи выглядела как некое нагромождение этажей, окон, террас, балконов и даже каких-то башенок, намекающих на то, что здесь — крепость военного человека. Интерьер дачи, напротив, отличался стройностью и гармонией. Большую часть первого этажа занимала огромная гостиная, в которой сверкал всеми гастрономическими удовольствиями длинный и широкий стол. По стенам были развешаны как ружья, так и предметы живописи и декоративного искусства. Из гостиной выходили двери в различные комнаты и вела лестница на второй этаж.

Мы подоспели как раз вовремя — вся компания, оказывается, приехала полтора часа назад и успела немного выпить и слегка захмелеть. Соня Мандельштам играла на рояле, когда в нашем сопровождении пришли Дед Мороз и Снегурочка. Все повскакивали с мест и бросились нас встречать. Соня же закончила начатую пьесу и лишь тогда присоединилась к остальным.

— Здравствуй, Дедушка Мороз, борода Лопатин, — ревел басом Родион Подбельский, — ты подарки нам принес, похититель Катин?

Я уже знал, что в их компании принято было уводить друг у друга девушек. Только не жен. Насколько мне было известно, Катенька сначала была любовницей Подбельского, а Лопатин ее увел. Точно так же Таня Зимушкина перешла от Василевского к Крапоткину, после чего Алексей утешился приобретением Светы Корф, отбив ее в свою очередь еще у какого-то журналиста. Что же касается Сонечки, то она побывала в любовницах у всех присутствующих, кроме Андрюши, Саши Белова, Николки и меня, так что я с первого момента сделался объектом ее пристального внимания, поскольку Саша и Андрюша были при женах, а Николка сразу представил Ларису как свою невесту.

Еще не догорели сумерки, а мы уже вовсю праздновали окончание 1990-го года. За окном валом валил снег. Точнее сказать — за многочисленными окнами. Куда ни глянь, всюду можно было видеть бьющиеся о стекло снежинки, крупные, как губы Катеньки. Основательно закусив и выпив, все начали развлекаться, я вспомнил катание на фелюгах и предложил для разминки конкурс на лучшее прозвище, сам себя назначив председателем жюри. Победитель мог загадать любое желание, а присутствующие должны были его выполнить немедленно. Список прозвищ получился такой:

Ф. Мамонин — Мамочка

С. Мандельштам — Маня

А. Тихонов — Штирлиц

A. Белов — Белочка

B. Лопатин — Кишка

B. Крапоткин — Крага

А. Василевский — Стул

Н. Старов — Одеколончик

Л. Чайкина — Птичка

А. Тихонова — Грошка

М. Белова — Тюха

Е. Румянцева — Ротик

Т. Зимушкина — Зимушка

C. Корф — Коржик

Р. Подбельский — клички не имел.

Мой недолгий роман с Катенькой протекал бурно и весело. Насколько она была глупа и банальна, настолько же неуемна в чувственных наслаждениях. Я снял небольшую квартирку неподалеку от метро «Семеновская», она и стала местом наших частых свиданий. Поначалу Ротик здорово развлекала меня, я даже завел особый альбом, куда помещал карикатуры на все ее благоглупости. Она вся была напичкана инструкциями из эротической литературы, и ей ничего не стоило, например, прерваться в определенный миг, чтобы справиться в сборнике руководств по китайской или индийской эротике, так ли нужно в такой позе вставлять нефритовый стебель в нефритовые врата. В промежутках между эротическими восторгами Ротик усиленно занималась йогой, и вообще она была безумно увлечена здоровьем своего тела, всякими там лечебными голоданиями, сыроедением, промываниями, гимнастиками, завариванием трав и прочей чепухой, которая отнимала добрую половину всей ее жизни. Астрология была ее религией, над гороскопами она трепетала, как правоверный иудей над Торой. По одному из гороскопов выходило, что мы с ней идеально подходим друг другу в сексуальном плане, но ни в коем случае не должны жениться друг на друге, потому что в таком случае один из нас непремено убьет другого, причем самым садистским образом. А для того, чтобы наш внебрачный союз был крепче и дольше продержался, сей гороскоп предписывал мне ежемесячно возить Ротика на самые знаменитые курорты и в крупнейшие центры мировой культуры — Рим, Париж, Лондон, Ниццу, Венецию, Рио-де-Жанейро, Гаити, Таити, Лас-Пальмас и так далее. Единственное, куда мы успели с ней съездить, — в Одессу. На конкурс карикатуристов, на котором я занял первое место, обеспеченное солидным денежным вознаграждением. Мы здорово покутили пару дней и успели страшно разругаться до того, как вернулись в Москву. Дело в том, что чем дольше длился наш роман, тем ревнивее становилась моя поклонница научной эротики. Она следила за каждым моим шагом. Когда мы встречались, она первым делом то тайком, а то и в открытую обнюхивала меня, не пахнет ли от моей персоны чужими женскими духами. Время от времени она вдруг заявляла мне: «Между прочим, я все про тебя знаю. Так что лучше сам признайся, где ты ночевал прошлой ночью». Я честно отвечал, что ночевал дома, у родителей. «Не ври, — говорила она, — гнусный развратник. Да к тому же, оказывается, и врун. Ну что, сам назовешь ее имя или я вынуждена буду назвать тебе его?» — «Чье имя?» — «Той, с которой ты в эту ночь развлекался». Подобные разговоры стали дико выводить меня из себя, а в конечном счете я начал потихоньку ненавидеть Ротика. Однажды в какой-то компании одна дура, хватив лишнего, принялась обрызгивать всех своими духами. Приехав в квартиру на «Семеновской», я первым делом снял с себя свитер и запрятал его поглубже в шкаф, радуясь, что Ротик плещется в ванной. Но совершив этот акт утаивания компрометирующего предмета, я вдруг сказал самому себе:

— Какого черта?!

Она вышла из ванной комнаты и сразу учуяла чужие духи, которыми пахли мои волосы, и ни за что ни про что влепила мне пощечину.

— Любопытно, — сказал я, — какое из эротических руководств дает указание так начинать любовное свидание?

— Подлец! — ответила она. — Нет, ты хуже, чем подлец, ты мерзавец. Неужели тебе самому не противно раздавать свое тело направо-налево? Прощай, я ухожу, ты не увидишь меня больше никогда.

Однако у нее были еще мокрые волосы и нужно было их подсушить — на дворе еще стоял март месяц, довольно прохладно. Я улегся с книгой на кровать, ожидая, что она будет делать дальше.

— И не смей прикасаться ко мне, — сказала она кому-то незримому. — Если бы ты знал, как ты мне противен, бабник несчастный.

— Разве ты еще не ушла? — спросил я.

— Ах вот оно что! Вместо того, чтобы покаяться в своих преступлениях, ты, оказывается, только и ждешь, когда я уйду, чтобы вызвонить какую-нибудь из своих грязных девок и предаться с ней блуду? Хорошо же, мой милый, ты никогда больше не увидишь свою Катечку.

Волосы сохли очень медленно, а когда наконец высохли, она плюхнулась в кресло и разрыдалась. Я встал с кровати, отшвырнув книгу в сторону.

— Не приближайся ко мне! — заверещала она. — Это будет расцениваться, как попытка изнасилования.

— Не волнуйся, — ответил я, — у меня в судебных органах кругом свои люди. Даже если я надругаюсь над твоим трупом…

— Что-о-о?! — Лицо ее пылало ненавистью. — Какой же ты страшный человек. Я и не знала, с кем делила ложе все эти месяцы. Только теперь вижу.

Подобная содержательная беседа продолжалась как минимум еще часа полтора. Кончилось все, разумеется, изнасилованием, а утром я проснулся, чувствуя ее тело, крепко прижавшееся к моему, и подумал: «Пора с этим кончать, дикость какая-то!» На другой день я побывал дома, у родителей, и выкрал у сестры лифчик. Приехав на свою съемную квартиру, долго раздумывал, куда бы его положить, но в конце концов просто повесил его на спинку стула. Ротик появилась часов в семь вечера. Когда она позвонила в дверь, я только через полминуты подошел и испуганным голосом спросил:

— Кто там?

— Между прочим, это я, — ответила она с легкой угрозой в интонации.

— Минуточку, — пролепетал я еще более испуганно, — одну минуточку.

После этого я стал бегать по квартире, двигать стулья, открыл окно и с громким стуком закрыл его — квартира располагалась на первом этаже и нужно было создать иллюзию, что кто-то совершил побег. При этом я громко произнес:

— Скорее, прошу тебя!

Дверной звонок надрывался, одновременно с ним раздались несколько ударов ногой в дверь. Наконец я подбежал к двери, взъерошил волосы и открыл. Она отпихнула меня в сторону и вбежала в комнату. Я следовал за нею.

— Где она?

— О ком ты?

— Где эта тварь, с которой ты тут баловался, ожидая меня?

— Уверяю тебя, я был один. Неужели ты и впрямь думаешь, что я способен тебе изменять?

— Не ври, подлец! Я слышала, как ты сказал ей, чтоб она поторапливалась. Ага, она выпрыгнула в окошко. Сволочь, ты специально снял квартирку на первом этаже, чтобы проделывать такие фокусы. Ну, все понятно. Какие мне еще нужны доказательства!

— Ну перестань, перестань. Я отвечу тебе, почему не мог сразу открыть. Это вовсе не то, что ты думаешь. Давай сядем на кровать…

— Не сядем! Ты опять загладишь свои преступления тем, что насильно затащишь меня в постель.

— Умоляю тебя, давай сядем. Я должен признаться тебе, что, кажется, я очень болен. Нет, нет, это не СПИД и не венерическое заболевание, не пугайся.

— А что же?

— Давай сядем, — я обнял ее и усадил на кровать так, чтобы лифчик, висящий на спинке стула, сделался актером, а мы зрителями. — Видишь ли, — продолжал я, нарочно растягивая рассказ, — это началось со мной еще в детстве, когда я учился в школе. В то время я был очень скромным и застенчивым мальчиком, больше всего мне всегда не хотелось, чтобы люди обращали внимание на мою персону. И даже когда у меня что-то начинало болеть, я не всегда признавался в этом, чтобы избежать суеты и хлопот со стороны взрослых…

— Что это?! — с глазами, вылезающими из орбит, выдохнула она, глядя на симпатичную деталь женского туалета, деловито свешивающуюся со спинки стула.

— О, черт! — проскрипел я зубами и сильно стукнул себя кулаком по колену.

Окаменев и побелев, как Лотова жена, она продолжала не мигая смотреть на однозначный след преступления.

— Послушай, — сказал я, — это не совсем то, что ты думаешь. Я сейчас все объясню тебе. Дело в том, что мне приходится подрабатывать платным массажем, я в своем время изучил китайский, японский и индийский массаж. У меня была пациентка, а когда ты пришла, я испугался, что ты не то подумаешь, и… Куда же ты? Ротик, постой!

Она все с таким же окаменелым выражением встала с кровати и направилась к двери. У порога резко обернулась и выпалила:

— Я вам не Ротик!

Это были ее последние слова. Она вышла вон и, сильно хлопнув дверью, исчезла из моей жизни.

Прощай, прощай, мой милый и глупый Ротик.

Сев на кровать и глядя на превосходно справившийся со своей ролью лифчик сестры, я позволил чувству жалости к Ротику охватить меня. В эту самую минуту позвонил телефон. Сейчас она спросит, действительно ли я делал массаж, а я отвечу, что не было никакого массажа, а был факт измены, и ей еще чего доброго захочется великодушно простить меня.

— Мамочка, привет, — раздался в трубке голос Николки. Звучал он, надо сказать, не очень весело. — Как поживаешь?

— Вполне прилично поживаю. Только что меня оставила любимая женщина.

— Что, серьезно? Ну ты даешь. И таким веселым тоном это говоришь?

— А как еще прикажешь? Ты же сам мне читал то стихотворение Гумилева. Не помню, как называется. Что если женщина с прекрасным лицом уходит от вас, то нужно… То есть, нет, что если она говорит, что не любит, надо встать и уйти не оглядываясь и не возвращаться больше. Правильно?

— Примерно так.

— Ну а вы как там?

— Кто — мы?

— Ну привет! Одеколончик и Птичка.

На том конце провода раздался тяжелейший вздох, вслед за которым последовало хриплое признание:

— Она меня бросила.

— Ничего себе! Как же так? Не может быть, не верю!

— Вот так. Собрала вещи и укатила в Киев.

— А в чем причина?

— Во мне. Я — скот. Я ей грубость одну сказал. Потом просил прощения, но она не простила и уехала. Мне теперь жить не хочется. Да что я говорю, у тебя, вон, тоже самое.

— Нет, у меня гораздо проще. Я нарочно все подстроил так, чтобы она ушла от меня.

— Ротик?

— Ротик, Ротик. Ну и что ты теперь собираешься делать?

— Федька, поехали со мной в Киев.

— Поехали, конечно, только я-то тебе зачем?

— Понимаешь, я один не смогу. Надо как-то по-особенному ее вернуть. Как мы тогда в Египте. Выкрасть ее. Жаль, что Ардалион сейчас противный. Эх, вот если бы Тяга! Ну что, поедем?

— Когда?

— Да хоть сегодня или завтра. А?

— Такое стремление мне по душе. Решено, завтра едем.

— Спасибо тебе! Слушай, мне неловко, но я опять на мели. Ты деньгами богат? Я тебе и так кучу должен, но мы уже точно в июле едем в Мексику, и там все четко. В конце осени я вернусь с полными карманами долларов. Буду богаче Ардалиона.

— Я в этом не сомневаюсь. Не волнуйся, деньги есть. Вернем твою певунью.

Лариса развелась со своим бывшим мужем еще в середине января, а Николка получил развод с Татьяной в самом начале февраля. Тогда же освобожденные от прежних уз гражданского брака Николка и Птичка подали заявление в ЗАГС, за что мы, кстати, выпили, когда ездили к художнику в Истру. Ссора между ними случилась из-за того, что Птичка вслух пожалела мужа, с которым только недавно развелась. Он был психопатом, а когда она увидела его в последний раз при разводе, то он и вовсе производил впечатление душевнобольного человека. Николку ее жалость вывела из себя, и он сказал, зачем, мол, разводилась, но сказал так грубо, что Птичка собрала вещи и укатила в свой Киев. Николка почти целую неделю ждал ее возвращения, внушая себе, что в ссоре виновата Лариса. Не дождавшись и почувствовав страшную тоску, он решил ехать за ней сам. Предварительно он послал ей три телеграммы: «Прости меня и приезжай», «Умоляю, вернись» и «Лариса, любимая, не могу без тебя жить», но ни на одну не получил ответа.

Из Москвы мы выезжали в тот день, когда грянуло первое крупное повышение цен, еще горбачевское, в три с половиной раза, и первые два часа после того, как мы с Николкой встретились на Киевском вокзале и сели в поезд, мой друг возмущался этим подорожанием, словно ехал в Киев не за невестой, а за совершением какой-нибудь финансовой сделки. С другой стороны, его можно было понять — за последние полгода он успел назанимать столько денег у самых разных людей, включая меня, что его не могло не заботить, как отдавать. Если с умножением на три с половиной, то получалась цифра, для Николки не представимая.

— А ведь впереди — свадьба! — сокрушался он. — Как быть, я абсолютно не представляю. Неужели Ардалион мне не одолжит? Ведь я же из Мексики привезу кучу долларов и все долги моментально отдам. Сволочь — Горбачев. Он-то и его клевреты небось уже захапали столько, что хоть в десять раз повышай цены, их это не колыхнет. А народ наш до чего же безропотен! Вон в Англии, только собиралось еще правительство ненамного повысить цены, так по всей стране митинги, манифестации, демонстрации. А у нас, как в том анекдоте: прикажут всему народу приходить завтра на всеобщую казнь через повешение, а народ только спросит, веревки и мыло свои приносить или там выдавать будут.

— Вы к свадьбе-то успели что-нибудь купить?

— Кольца только.

— И то слава Богу.

На другой день мы приехали в Киев. Было хмуро, холодно, капал противный мелкий дождичек. На мой вопрос, какую улицу нам нужно отыскать, Николка ответил:

— Киото, дом пять.

— Какое еще Киото?

— Она мне такой свой адрес оставила.

В душу мою закралось подозрение.

— Послушай, а может, все твои телеграммы, что ты отправлял, в Японию ушли?

— Что ты хочешь сказать?

— А то, что она вполне могла назвать тебе любую другую улицу — Лондонскую, Юных Марсиан, Франкфурт-на-Майнскую, Советско-Кубинскую, Саудо-Аравийскую.

— Я тоже имел такую шальную мыслишку, но потом вспомнил, что Киев и Киото, кажется, города-побратимы.

Неподалеку от вокзала в киоске Союзпечати мы купили карту Киева. Там же можно было купить значок в виде желто-голубого знамени. Проштудировав основательно карту, мы наконец нашли улицу Киото на самой окраине города, за Днепром, в районе, называвшемся Лесной Массив. Теперь нужно было придумать, как заставить Птичку мигом забыть обиду и вернуться в Москву к Николке. Я предлагал нападение в масках, но Николкино предложение было хотя и проще, но надежнее:

— Как ты думаешь, подействует на нее, если я приеду с цветами и шампанским к ее отцу просить руки его дочери?

— А матери у нее уже нет?

— Умерла четыре года назад от инсульта.

— Ну что ж, патриархальность трогательна, и такой поступок может смягчить ее сердце.

Когда мы приехали, вся наша затея с прошением руки дочери рассыпалась. Дверь нам открыл не просто пьяный человек, а давно, много лет пьяный. Лицо у него было злое, под глазами синие мешки. Увидев нас, он заорал:

— Кого вам нужно?

— Лариса Чайкина здесь живет? — растерянно пролепетал Николка.

Добрых полминуты пьяное лицо мучительно что-то соображало, затем, не проронив ни слова, человек захлопнул с громким стуком дверь.

— Эх, я и забыл, что она мне рассказывала, как ее отец пьет, — покачал головой Николка.

— Н-да, — ответил я, — сие существо, кажется, не помнит, что такое есть оно само, не говоря уж о…

Я не успел договорить, потому что дверь вновь распахнулась, из нее выскочила Птичка и самым неожиданным образом кинулась на шею своему жениху. Было ясно, что для примирения ей вполне хватало визита Николки в Киев с повинной. Так что мое присутствие было излишним с самого начала. И меня это задело. Я решил придраться к чему-нибудь:

— А что это за невежливый человек открыл нам дверь? Я не люблю, когда со мной не здороваются в ответ на мои приветствия.

— Оставь, Мамочка, его в покое, это мой отец, — поморщилась Лариса. — Пойдемте в мою комнату.

Комната у Ларисы была очень маленькая — настоящая клетка для Птички. В ней стоял диван, журнальный столик, тумба с телевизором, небольшой книжный шкаф, чуть больше, чем наполовину заполненный книгами, торшер, сервант с посудой, два стула и кресло. Свободного пространства все сие названное почти не оставляло. Едва мы успели рассесться вокруг журнального столика и откупорить шампанское, как дверь бесцеремонно распахнулась, и возникший в комнате родитель наконец издал человеко-подобные звуки:

— Между прочим, я слышал, как ты сказала, что я уже почти покойник. Я не покойник! Это вы все покойники, а моя жизнь еще только начинается. Может быть, мы еще с кем-то из вас захотим драться на дуэли. Я к вашим услугам.

— Как называется это Божье творение? — спросил я Птичку.

— Николай Ферапонтович.

— Дорогой Николай Ферапонтович, просим вас к нашему столу. Не желаете ли выпить шампанского?

— Ну что ж, налейте, если вам так хочется, посмотрим, что из этого получится. Кстати, если вы думаете, что вы такие хорошие, что вам что-нибудь принадлежит в моем доме, то ошибаетесь. Дайте-ка мне сюда всю бутылку.

Я едва успел налить ему полстакана шампанского и поставить бутылку на стол, как он тут же схватил ее и понес в свою комнату. Радость встречи с Ларисой повисла в воздухе вопросительным знаком.

— Собирайся и немедленно едем, — сказал Николка.

— Разве я нужна тебе?

— А ты разве не знаешь, как нужна мне?

— Нет, не знаю. Ты мне такое сказал тогда, что я решила никогда не возвращаться к тебе.

— Лариса, любимая, прости меня ради Бога.

Я готов был провалиться от того, что присутствую при подобном объяснении. Я встал и хотел выйти из комнаты, но в эту минуту дверь снова распахнулась и на пороге возникло лицо Ларисиного родителя, еще более злое.

— Негодяи! — произнесло это перекошенное злобой лицо.

— Ну, естественно, — сказал я, — кто же мы еще, как не негодяи. Вам что, не понравилось шампанское? Или оказалось мало?

— Лариса, — продолжал родитель, — не забывай, что ты замужем. Где твой муж Виктор? Он любит тебя. Он — сын мой.

— Должно быть, Виктор ждет вас в винном отделе, — сказал я.

— А это кто такие? Кадрить тебя приехали? Клопы постельные? — гундося, протянул пьяный дурак.

— Послушайте вы, Николай Фортепьяныч, — рявкнул я, вовсе не желая награждать его таковым прозвищем, оно вырвалось как-то само собой, — какое вы имеете право оскорблять нас? А ну-ка потрудитесь выйти вон из этой комнаты!

— Ах выйти вон?! Щенки обдристанные! На-ка вот!

Николай Ферапонтович ударил меня ногой, обутой в тапочку, прямо под коленку, от боли у меня перехватило дыхание, но прежде чем кулак Птичкиного отца долетел до моей физиономии, я успел перехватить его и ловко выкрутить за спину.

— Веревку! — крикнул я Птичке.

— Не надо, Федя, — испуганно пискнула Лариса.

— Веревку!!! — заорал я грозно, потому что пьяный дурак лягнул меня пяткой в самую коленную чашечку. Пришлось так закрутить ему руку, чтобы он не брыкался больше, а лишь вопил от боли.

Лариса подала веревку, и вместе с Николкой мы повалили Николая Ферапонтовича на пол и связали.

— Как это не надо? Надо, Федя, надо, — ворчал я, крепко упаковывая разбушевавшуюся пьяную стихию.

Лариса плакала. Плакал и ее отец, но, кроме рыданий, из его проспиртованной утробы в наш адрес доносились самые площадные ругательства, какие только можно себе вообразить. Покуда Лариса собирала вещи, Николай Ферапонтович трижды умудрился удачно плюнуть нам с Николкой на джинсы, а один раз чуть было не укусил меня за щиколотку — только зубы клацнули.

— Ну все, я готова, — сказала Лариса. — Только его надо развязать.

— Само собой, выходите, а я развяжу, — сказал я. Николка и Птичка вышли из квартиры, а я развязал узлы веревок, но так, чтобы алкоголик смог сам дораспутаться не раньше, чем минут через пять. Выскочив следом за моими друзьями, я захлопнул дверь и побежал вниз по лестнице. То, что я увидел на лестничной площадке второго этажа, заставило меня усомниться в том, что жизнь не построена по законам абсурда. Николка и Лариса оцепенело стояли под табличкой «ЭТАЖ 2», а снизу, с лестницы, в них целился из пистолета некий молодой субъект нашего возраста, очень бледный и с сединой на висках.

— Стоять! — крикнул он мне. — А то спущу курок.

Я остановился.

— С кем из них? — спросил молодой субъект, дико оскаливаясь. Лицо его было довольно красиво, но болезненно, и я как-то сразу подумал: «Должно быть, наркотики». — Говори, сука, с кем из них ты изменяла мне?

Так, это не бандит, это бывший муж, любимец Николая Ферапонтовича. Кажется, Виктор. Неизвестно, что хуже, бандит или взбесившийся муж. Ну и ситуация! Вверху вот-вот распутается и побежит в погоню взбесившийся отец, снизу целится из пистолета обезумевший брошенный муж. Прямо как у Мюнхгаузена — сзади лев, спереди крокодил. Оставалось только молниеносно сообразить, как сделать так, чтобы лев прыгнул в пасть к крокодилу.

Лариса не отвечала, боясь, что когда она назовет того из нас, с кем изменила мужу, муж тотчас выстрелит в указанного Париса. Ну и Менелай же у нашей Птички!

— Считаю до трех и потом застрелю их обоих, — пригрозил бывший. — А если скажешь, убью только его одного, второго отпущу ко всем чертям, а ты останешься со мной. И не думай, что если ты развелась со мной, то уже свободна.

— Лариса, не волнуйся, я сейчас милицию вызову, — глухо раздался из-за чьей-то двери голос какой-то смелой соседки.

— А-а-а! Милицию! — осклабился бывший муж. — Пожа-а-алуйста! Только я всех сейчас перестреляю, а потом пущу пулю себе в сердце.

Вверху щелкнул дверной замок, и я почуял, что это вырвался из тенет разъяренный лев Николай Ферапонтович.

Более нельзя было терять ни минуты, и я сам не понимаю, как решился на подвиг. Мне просто вдруг сделалось все равно, что ни произойди дальше, как бывает во сне, когда понимаешь, что это сон и можно делать что хочешь, все равно в самый смертельный момент проснешься и окажешься в безопасности. Кроме того, вся ситуация была настолько карикатурна, что я, как истинный карикатурист, не мог серьезно отнестись к ней, как и вообще к вопросам человеческой жизни и смерти. Я решительно двинулся вниз по ступенькам.

— Ни с места! Стреляю! — завопил бывший муж.

— Послушайте вы, Менелай вшивый, хватит дурака валять, — сказал я спокойным, но громким голосом, приблизился вплотную к наставленному на меня стволу пистолета, решительно схватил этот ствол и дернул на себя. Я услышал одновременно, как хрустнул палец у вшивого Менелая, и как где-то на третьем, вероятно, этаже Николай Ферапонтович оступился, грохнулся на ступеньки и матерно взвыл.

— А теперь встаньте-ка вон туда в угол, — сказал я Менелаю, направляя дуло пистолета прямо ему в лоб. — И учтите, что, в отличие от вас, я с большим удовольствием продырявлю вам черепушку, как делал это три года подряд в различных регионах Демократической Республики Афганистан.

Глаза его потухли, и он скукоженно втиснулся в угол.

— Быстро! — скомандовал я Николке и Птичке, и они пробежали вниз мимо нас с Менелаем. Тотчас на лестничной площадке второго этажа появилась озверелая личность Николая Ферапонтовича. Из его рассеченной брови хлестала кровь. Я схватил Менелая за обшлаг драпового пальто и швырнул его навстречу бывшему тестю, который ринулся было на меня. Столкновение крокодила и льва было ужасно. Они рухнули, словно взорванная скульптурная композиция, едва не завалив меня своими обломками. Мне некогда было смотреть, что у них там от чего откололось, но судя по тому, что, когда я выбегал из подъезда, воплей было два, оба они остались живы.

У выхода из подъезда меня ожидало настоящее чудо — Николка уже успел поймать частника. Мы плюхнулись на сиденья, хлопнули дверцами и разом выдохнули, когда машина тронулась.

Счастье, что я еще в подъезде успел сунуть пистолет в висящую у меня на плече кожаную сумку!

Едва мы отъехали метров десять, как из подъезда выскочил сначала лев, потом крокодил. Невредимые, судя по тому, как резво они припустились догонять нашу машину. Я помахал им в заднее окно, сидя на переднем сиденье, и повернулся к сидящим сзади Николке и Птичке, говоря им ободряющие слова:

— Все, ребята, молитесь Всевышнему, чтобы он отпустил мне все мои грехи за то, что я спас нас всех.

— Старик! Ты просто герой, просто Александр Македонский, — выпалил в восхищении мною Николка.

— Тут скорее похоже на Александра Матросова, — усмехнулся я.

Лариса не могла вымолвить ни слова. Ее трясло, зубы стучали, она была бледна и прекрасна, ее глаза ярче цвели на бледном лице двумя изумрудами. Все же она напряглась и улыбнулась мне.

— Кстати, куда мы едем? — спросил я.

— На вокзал, — ответил Николка.

— А может, сначала пообедаем? — предложил я, потирая ладонью о ладонь с самым бодрым видом, словно пять минут назад нам предлагалось не свести счеты с жизнью, а покататься на фелюге по Нилу. — Шеф, какой по дороге будет хороший ресторан?

— Только что «Олимпиаду» проехали. Хотите, туда вернемся, а хотите дальше поедем, там на Гидропарке ресторан «Млын».

— Нет, обратно в «Олимпиаду» возвращаться не будем. Едем в «Млын». Есть ли какое-нибудь другое слово, которое звучало бы так по-украински, чем «млын»? Птичка, что значит «млын»? — снова обернулся я назад и с наслаждением заглянул в изумрудные глаза.

— Что? — хрипло спросила Птичка. — Млын? Мельница.

Она так по-детски произнесла последнее слово, так смешно цвиркнула на букве «ц», что я чуть не прослезился.

— Ветряная? — спросил я.

— Нет, — ответила Птичка, уже начиная улыбаться, — водяная.

— Все равно! Я, Дон Кихот Ламанчский, желаю сразиться с водяным млыном, кто больше зъисть галушек, борща, ковбасы и сала.

— Тогда уж не «больше», а «бильше», — все больше светлея улыбкой, сказала Лариса.

— Киевляночка ты моя, — прижал ее к себе Николка.

Когда мы выехали на Днепр, вдруг брызнуло солнце, и величественная панорама Киева засверкала куполами Лавры.

— Какой город! — воскликнул я. — Неужели ты, Птичка, променяешь его на Москву?

— Ах вы злыдни, — сказал водитель, — такую дивчину увозите!

Он подвез нас к ресторану, и я щедро заплатил ему, человеку, спасшему нас от продолжения знакомства со львом и крокодилом.

Ресторан оказался шикарным, Лариса сказала, что в прежние недавние времена тут обслуживали только иностранцев за свободно конвертируемую валюту. Настоящая водяная мельница крутила колесами, в которых клокотала вода. Официант в красиво расшитой украинской рубахе предложил нам обширную карту блюд, и мы назаказывали всякой всячины — драников, борща с пампушками, облитыми чесночным соусом, вареников со сметаною, поросенка запеченного, еще чего-то. Пили «Древнекиевскую» — водку, выпущенную к юбилею города по стариннейшим рецептам. Ее подали в фигурной четырехгранной бутылке, по силуэту напоминающей колокольню. После такого выплеска переживаний мы опьянели после первых нескольких рюмок, я счастливо улыбался и говорил:

— Птичка, Птичка, какая же ты красавица!

— Но-но, это что еще за ухлестывания! — ворчал Николка.

— Сегодня мне позволяется все что угодно, — резонно возражал я. — Я совершил подвиг, достойный Александра Матросова.

— Мне все кажется, что они и здесь нас найдут, — поежилась Лариса. — Все-таки, это ужасно, ужасно! Я до сих пор не могу в себя прийти.

— Я пристрелю их, если они сюда явятся, — храбрился я.

— Ты хоть проверил, там патроны есть? — спросил Николка.

— Не важно, — сказал я. — Я закидаю их галушками, я натравлю на них бешеного печеного поросенка.

— Ты говоришь, могу ли я променять Киев на Москву, — сказала Птичка. — Хоть на Тьмутаракань, хоть на Колыму, только бы уехать из этого Лесного Массива, с противной улицы Киото. Только бы убежать от бесконечного самодурства отца и преследователей проклятого наркомана.

— Я сразу понял, что он наркоман, — заметил я, живо вспоминая минуты на лестничной площадке второго этажа.

— Когда-то он был хороший, — потупилась Лариса.

— Он и теперь, поди, хороший, — фыркнул Николка. — Небось они с Николаем Ферапонтовичем уже сбегали в магазин и вмазали как следует.

— Он же не пьет, только колется, — возразила Птичка.

— Откуда, интересно, у него пистолет?

— Известно откуда, — хмыкнула Лариса, — у него же отец генерал.

— Грохотов?

— Почти. Шумейко.

— Здорово! Прямо как нарочно придумано. А где вы с ним жили?

— Не абы где. На Крещатике. Квартирочка будь здоров.

— Жаль, что наркоманом стал, а то бы вы никогда не расстались.

— Одеколон! Ты опять? Хочешь, чтобы я снова от тебя сбежала?

— Куда ж тебе теперь бежать, если ты и так в Киеве?

— На Северный полюс.

— Отставить ссору! Птичка, ты же видишь, что его просто бесит любой разговор про Менелая. Будь поделикатнее.

— Менелай — это муж Елены Прекрасной?

— Менелай — это сын генерала Шумейко.

— Слушай, Мамочка, а ведь пистолет-то теперь в розыске будет. Придется его сдать. А то — статья.

— Так прямо и разбежался. Це мое трофейное оружие, захваченное в неравном бою с разъяренной толпой бывших мужей и отцов. Пусть ищут. Надеюсь, сынок не совсем потерял разум и не станет рассказывать, как он выкрал у папаши пистолет и в каких целях хотел использовать. С каким удовольствием я буду извлекать его из тайника и любоваться им одинокими вечерами, вспоминая несколько изумительных минут на лестничной площадке в доме на улице Киото. Выпьем еще. Какая волшебная водка!

— За тебя, Мамочка! Нет, сегодня ты настоящий Мамонт. Как ты смог, нет, я просто не понимаю, как ты смог подойти к нему и так спокойненько выхватить у него пистолет? Я чуть с ума не сошла в ту минуту, мне казалось, что он непременно в тебя выстрелит и убьет. А потом нас. Ты герой! Герой!

— Буратино, ты герой.

— Однако смотрите, как стара пережитая нами ситуация. И Буратино, и Мюнхгаузен, и, если покопаться, то чего только не найдешь похожего в литературе. Сценка-то истертая. Может быть, потому я и не боялся подойти к бедолаге и отобрать у него огнестрельное оружие. Кстати, где-то был один к одному точно такой же эпизод, не помню, в каком фильме.

— И все-таки, скажи, что ты чувствовал, когда подходил к нему и брал у него пистолет?

— Ничего. Я только думал о том, как бы Николай Фортепьяныч подольше задержался на лестнице. И еще…

Я чуть было не сказал, что еще мне хотелось проверить реальность моего существования в мире. А вдруг, если бы он выстрелил в меня, тут же оказалось бы, что вся моя жизнь — какой-то очередной розыгрыш, устроенный нам на потеху Ардалионом Ивановичем, «Тяга-Икс», из меня вытащат простреленное Менелаем сердце и покажут мне, что оно сделано из папье-маше, а сам я — всего лишь торт со взбитыми сливками, безе и цукатами.

— Что — еще?

— Еще я уже, кажется, начинаю косеть. Какие-то бредовые мысли в голову лезут.

— Интересно, интересно, какие? — задорно спросила Птичка.

— Какие? А вот хотя бы взять да и украсть тебя у Николки и увезти на Северный полюс. Пусть он теперь будет Менелаем, а я — Парисом.

— Лучше не на Северный, — рассмеялась Лариса.

— На Южный?

— Нет, на Нил, на фулюки.

— Но-но! — грозно рыкнул Николка.

— Опять он свое «но-но». Вот как поедем на Нил на троечке с бубенцами, а Николку посадим на козлы, пусть тогда но-нокает сколько влезет, — сверкая глазками, раззадорилась Птичка. — До самых фулюк на троечке!

— Сама ты фулюка. Ну дай, ну дай, ну дай поцелую.

Николка стал приставать к Птичке с поцелуями.

— Не приставай к ней, постылый, — прорычал я.

— Мамочка, убью!

— У меня, между прочим, пистолет.

Музыканты в нарядных украинских костюмах взялись играть на своих электрогитарах, я вырвал Ларису из объятий Николки и стал с ней танцевать. Однако хороша же была «Древнекиевская» — в глазах у меня все счастливо расплывалось, и Лариса в своем пушистом красном свитере была как горячее пламя, пляшущее передо мною, сверкающее зелеными искрами глаз и лучами золотистых волос.

Музыканты спивали какую-то смешную писню:

Нет, надо было срочно ехать в Москву, а не то это плохо бы кончилось. Ну куда мне было отбирать у Николки его невесту? Мыслимое ли дело — у лучшего друга!

Я схватил Ларису за руку, притянул к себе, поцеловал в горячую щечку и повел к нашему столику.

— Все-все-все, одеколончики и птички мои, пора нам на вокзальчик и в Московочку.

— Подожди, я еще поросенка не доел! — возмущенно жуя, развел руками Николка.

— Может, ты еще раз хочешь с кем-нибуль посоревноваться? Было бы нехудо повторить, — предложил я. — Только вон того не бери себе в соперники, — я указал на одного из музыкантов, огромную бочку с усами. — Иначе тебе придется завтра утром в голом виде кланяться Богдану Хмельницкому.

— Ты меня заменишь.

— В Киеве нет сфинксов, а я — сфинксопоклонник.

— Свинопоклонник ты. Ладно, сейчас доем и поедем.

— Между прочим, уже семь часов.

— Мы, конечно, могли бы переночевать у кого-нибудь из моих подруг, — сказала Лариса, — но во-первых, я со всеми перессорилась, а во-вторых, ужасно не терпится поскорее уехать отсюда, из города моих кошмаров. Представляете, мне до сих пор мерещится, что вот-вот они войдут сюда оба. И оба с пистолетами. О, Боже, какой это был кошмар сегодня! Мамочка, миленький, пусть я отдала свое сердце этому обжоре, но моим героем отныне и навеки будешь ты.

Через несколько часов мы уже ехали в поезде. Я раздобыл в одном из соседних купе гитару, и Лариса тихо напевала свои чудесные, чудесные песни.

— На ее месте я бы после всего этого женился на тебе, а не на Николке, — сказал Ардалион Иванович, сидя у меня в гостях в съемной квартире на Семеновской и вертя в руках пистолет.

— Начнем с того, — возразил я, — что на ее месте ты бы не женился, а вышел замуж. Надо лучше знать русского языка. А во-вторых, посуди сам, зачем мне жениться на ней, если она любит Николку, Николка любит ее, а я никого не люблю. Кроме Родины. Но на ней мог жениться только Блок.

— Кто-кто?

— Блок. Поэт такой. У него есть стихи: «О Русь моя! Жена моя!»

— С каких это пор ты тоже стал стишки читать?

— Да это меня все Николаша просвещает. Сам-то я читать не умею.

— Это очень удачно, что «макар». К нему всегда можно достать патроны. А когда у них свадьба?

— Одиннадцатого мая. Еще месяц.

— Говорят, кто в мае женится, тот потом всю жизнь мается.

— Ерунда. По-моему, лучше всего в мае — самое упоительное время года.

— Это верно. Все тридцать три удовольствия. И не жарко, и не холодно, и солнце светит, и грозы, и природа расцветает, и мух еще мало, и майские жуки, и сирень, и черемуха. Хорошее время. Так что же будем с ними делать?

— В каком смысле? — не понял я.

— Ну как в каком? Что, просто так подарим Николку Ларисе, а Ларису — Николке? Да не будь я после этого Ардалион Тетка!

В начале августа я приехал в один из самых прекрасных уголков земли — в пансионат «Восторг» Министерства культуры Российской Федерации, имея путевку на двадцать четыре дня. Я мечтал только об одном — каждый день валяться на пляже под солнцем, купаться и загореть как можно сильнее.

Пансионат «Восторг» удачно расположен прямо на берегу моря, вся его значительная территория окружена душистым зеленым кустарником высотою в полтора метра, через территорию протекает ручей, который в одном месте даже образует небольшой, но очень живописный водопадик. Величественное здание пансионата утопает в пышной зелени, цветов произрастает столько, и их такое разнообразие, что в воздухе всегда разливается причудливая смесь благоуханий. В некоторых местах зелень деревьев настолько густа, что под ними всегда царит полумрак.

В пансионате «Восторг» есть все, что нужно для хорошего отдыха, — отличная библиотека, в которую я, конечно же, не мог не принести в дар свой альбом карикатур, кинозал, где каждый вечер крутят фильмы, бильярдный зал, славящийся чуть ли не на все черноморское побережье, спортивный зал, оборудованный по всем международным стандартам — настольным теннисом, шведскими стенками, канатами, матами и целым комплексом для накачивания мышц. Помимо того, на территории пансионата есть теннисный корт, волейбольная и баскетбольная площадка, так что в будущем остается пожелать дирекции этой здравницы отвоевать себе еще участок для обустройства небольшого стадиона с футбольным полем и гаревыми дорожками.

Здесь отличная столовая с добротным трехразовым питанием, на столах всегда стоят графины с холодным шиповниковым отваром, а соль, перец красный и черный, горчица и аджика никогда не переводятся. Салфетки и скатерти всегда чистые, в помещении столовой всегда прохладно и пахнет хорошей, здоровой пищей. С трех часов дня в пансионате открывается бар, где можно купить различные напитки и сладости. Есть здесь даже небольшой магазинчик для тех, кто соскучивается по совершению покупок. Он, напротив, работает по утрам, и сюда часто завозят хорошие и недорогие вещи. Здесь же можно прикупить зубную пасту, мыло, нитки, духи, одеколон, полотенца, халаты, шляпы, летнюю обувь, шлепанцы, солнечные очки, плавки, купальники, ласты, теннисные ракетки и мячи, майки, трусы, расчески, ножницы, стиральный порошок, бритвенные принадлежности, кремы, игральные карты, шашки, шахматы, перочинные ножички — короче говоря, все, что вдруг может дозарезу понадобиться отдыхающему в его нелегком деле восстановления сил и здоровья.

В столовой меня посадили за один стол с престарелой супружеской парой и с яркой брюнеткой лет сорока пяти, на последнем излете красоты. Она назвалась Тамарой Владимировной, сообщила, что работает непосредственно в самом министерстве, и спросила, не играю ли я в теннис.

— Увы, — сказал я, — не играю.

— Как жаль! — с грустным выражением произнесла она. — Я здесь уже пятый день, но до сих пор не приехал никто, с кем можно было бы по утрам играть в теннис. Есть какая-то компания молодых бизнесменов, но к ним не подступишься, да и они до полудня спят и выходят играть в самую жару. Что значит молодость. Я могу посвящать теннису только утренние часы.

— Может быть, в таком случае вы возьметесь научить меня? — сказал я. — У меня есть способности. Во всяком случае, в настольный теннис я играл когда-то очень неплохо. Только ведь у меня нет ракетки.

— У меня две.

Мы подружились, и вскоре она первая предложила перейти на более краткую форму обращения друг к другу, и я стал называть ее просто Тамарой. В шесть часов утра в моем номере звонил будильник, я быстро вскакивал, умывался и выходил на корт, где принимался стучать мячом о стенку, покуда не появлялась Тамара. Я довольно быстро научился отбивать мяч и перебрасывать его через сетку. Моя партнерша была мною довольна — уже на четвертое утро она могла в полную силу играть со мной, и мы стали играть на счет.

Поиграв два часа, мы, взмокшие и веселые, отправлялись купаться и загорать. Отдыхающие обычно приходили на пляж после завтрака, и в эти часы здесь бывало пустынно. Вволю наплававшись в прохладе воды, мы садились рядом на берегу и, обсыхая, смотрели на морской горизонт, по которому медленно двигались серые и белые силуэты кораблей. Друг о друге мы рассказывали мало, и я знал о ней лишь, что у нее было три мужа, потерю каждого из них она, по ее собственному признанию, оплакивала недолго. Первый был кубинец, страстный и красивый, но он очень грубо и жестоко с ней обращался, и когда его убили в пьяной драке, для нее это было облегчение. Второй был художник-авангардист, он эмигрировал в Германию и там быстренько сошелся с какой-то богатой немкой ассирийского происхождения. Третий, как сказала Тамара, просто оказался подлецом, и она сама его бросила.

Мой роман с Тамарой был поистине изысканным. Мне все-таки удалось выяснить, на сколько лет она меня старше — в том году мне исполнилось тридцать три, а ей сорок семь. Глядя на нас со стороны, можно было гадать, кто мы — мать и сын или брат и старшая сестра. О нас, конечно, начали злословить, в этом я не сомневаюсь, но мы не только не были любовниками, между нами ни разу не промелькнуло ни тени, ни намека на хоть какую-либо близость мужчины и женщины. Мы оставались друзьями. И все же, это был роман. Мы проводили вместе каждый день, утром играли в теннис, и я уже начинал потихоньку выигрывать, после завтрака купались и загорали, потом уезжали куда-нибудь — кататься на теплоходе или на автобусную экскурсию, вечером я приглашал ее поужинать в ресторан или же мы набирали абрикосов, персиков, винограда, покупали арбуз и пили вино на балкончике ее номера, глядя, как сгущаются сумерки, и слушая стрекот цикад. Когда становилось неприлично поздно, я целовал ей руку и прощался до завтра.

Однажды утром в пансионате «Восторг» случился пожар. Я проснулся за пять минут до звонка будильника, но не потому, что уже привык к этому времени, а потому, что сильно пахло дымом. Вскочив, я наспех умылся и выскочил из своего номера. Оказалось, что горит бильярдная. Пожарных уже вызвали, но их все не было. Вахтерши судачили, что, наверное, Гектор уснул пьяный и подпалился. Как выяснилось, Гектором звали здешнего маркера. В сочетании с фамилией получалось нечто карикатурное — Гектор Кутузов. Бильярдная располагалась на втором этаже спортивно-культурного комплекса, соединенного с основным зданием застекленным переходом, представлявшим собой целую оранжерею. Там же, на втором этаже, находились кинозал и библиотека. Обидно было бы, если бы пламя перекинулось в библиотеку, и не только потому, что там находился подаренный мною альбом карикатур. Но пожарные, наконец, приехали и проявили чудеса героизма. Им удалось довольно быстро сбить пламя и потушить пожар. Какая-то старушка плакала:

— Ой, там он лежит, голубчик, увесь обуглился до белых косточек.

Мне жалко было маркера Кутузова, а главное, что я так и не удосужился заглянуть в лучшую на черноморском побережье бильярдную. Говорили, что там были два каких-то очень древних стола.

Потом выяснилось, что никакой голубчик до белых косточек не обуглился. Ничьих останков на пепелище не нашли. А маркер Кутузов пропал куда-то без вести.

В то утро мы с Тамарой не пошли играть в теннис. Не потому, что обстоятельства не позволяли, а просто — разве можно играть в теннис сразу после пожара.

— Что-то тревожное наполняет всегда душу, когда случается нечто подобное, — говорила Тамара, лежа на пляже после купания. — Словно дан сигнал: «Ждите еще большей беды». И хотя чаще всего большая беда так и не приходит, все равно, сердце начинает замирать, тоскуя в ожидании чего-то ужасного, какого-то всенародного горя. Вот объясните мне, Федор, что такое огонь, откуда он возникает, куда уходит?

— Огонь?.. — задумался я. — Ну, это такая сложная химическая реакция, которая очень быстро протекает и при которой выделяется большое количество тепла… А впрочем, честно говоря, я и не знаю, что такое огонь сам по себе. Огонь он и есть огонь. Может быть, что это вообще явление, неподвластное нашему пониманию. Может, это вторжение четвертого измерения в наши три.

— И никто не знает. А он живет своей жизнью и время от времени требует выплесков себя — в войнах, в пожарах, в революциях, в извержениях вулканов.

Действительно, пожар бильярдной нарушил вдруг налаженную гармонию жизни пансионата «Восторг». Будто в муравейник бросили горящую тряпку. Весь тот день всюду кто-то с кем-то ругался, в столовой официантка опрокинула и разбила целую гору посуды, вечером молодые коммерсанты, разгуливавшие по пансионату в ярких и безвкусных нарядах, напились и буйствовали, орали матом и горлопанили, изображая пение. Запах пожарища неизбывно стоял в воздухе, наполняя душу тревогой. У Тамары разболелась голова, и после ужина, попрощавшись со мной до завтра, она заперлась в своем номере.

На другое утро мы все же пошли играть с ней в теннис, но она играла плохо, постоянно посылала в сетку подачи, и мы решили отложить игру до завтра. Искупавшись, мы немного посидели на пляже, вернулись в пансионат и узнали, что в Москве объявлен ГКЧП.

Демократически настроенная общественность пансионата «Восторг» бурлила. У телевизоров была давка; когда в промежутках между короткими сообщениями о ползучих действиях комитета по чрезвычайному положению снова показывали виолончелистов, играющих долгие, протяжные мелодии, назначали дежурных, чтобы они следили за информацией. И все равно на пляже народу значительно поубавилось — большинство предпочитало отсиживаться в здании пансионата на случай, если гражданская война разразится по всей территории Советского Союза, включая черноморское побережье. Я тоже волновался, хотя мое сатирическое сердце и чувствовало, что все это — какой-то фарс. Вопреки треволнениям, мы с Тамарой проводили время купаясь и загорая. То и дело кто-нибудь из жителей пансионата прибегал и ошарашивал всех пугающими известиями:

— Говорят, Ельцин уже расстрелян, без суда и следствия, как Чаушеску.

— Сволочи! Неужели это правда?

— Наверняка правда, коммуняки ни перед чем не остановятся. Полнаселения в ГУЛаге угрохали.

— А что, Белый дом уже штурмуют?

— С минуты на минуту начнется штурм.

— А правда, что Кремль горит?

— Вполне возможно.

— Эх, задушат демократию танками!

Тамара, слушая все это, фыркала:

— Ишь, как перепугались!

— Тамара, а вам не страшно? — спросил я.

— Мне вчера было страшно, после того, как произошел пожар, — ответила она. — А сегодня я вижу, чем обернулось это предзнаменование, и уже не страшно.

Мне хотелось спросить ее, кому она желает победы, но я чувствовал всю пошлость этого вопроса по сравнению с плеском морской волны, светом вечного солнца, лазурью небосвода. Я сам не желал победы ни тем, ни другим. Мне приятно было наблюдать, как всерьез, перетрухнули деятели культуры Российской Федерации, как попритихли вчерашние дебоширы-коммерсанты, но мне в то же время противно было представить себе, как ликует теперь какой-нибудь товарищ Пасовец.

Когда мы шли на обед, я предложил Тамаре зайти ко мне в номер кое-что посмотреть. Она согласилась, и, усадив ее в своем номере в кресло, я поставил пред нею на журнальном столике бутылку страшного старика из Александрии. Рассказав ей историю приобретения этой бутылки и насладившись ее удивлением, я предложил взяться за бутылку руками и загадать желание.

— Чушь, язычество! Мы же православные люди! — отказывалась она поначалу, но потом согласилась. Мы взялись за бутылку с двух сторон, Тамара за горлышко, а я посередине, и, сосредоточившись, принялись мысленно загадывать желания. Мне хотелось пожелать коммунякам и демократам Ельцина и Горбачева благополучно скушать друг друга без остатка, но вместо того в ушах моих зазвенела песня Ларисы, я увидел ее упругое, точеное тело из-под воды, когда она подплывала к нашей фелюге, а я поднырнул под нее, я почувствовал запах ее мокрого прохладного тела, всю ее, обнаженную, когда я прижал ее к себе на рассвете после свадьбы; у меня закружилась голова…

— Нет! Чушь какая-то! Неужто вы, Федор, всерьез верите какой-то стекляшке, заполненной другими такими же стекляшками! — рассмеялась Тамара. — Какой вы после этого мальчик!

Вечером по телевизору показывали «Лебединое озеро», и все собравшиеся кричали, что это и есть главный симптом возвращающегося тоталитаризма и теперь по телевизору будет только это, как будто Чайковский тоже входил в состав ГКЧП и отныне он будет заведовать культурой Российской Федерации. Но особенно развоевались, глядя пресс-конференцию гекачепистов — увидели, какие они растерянные, жалкие, обманутые, и приободрились, почуяли, что эти не победят, а значит, можно и дальше не скрывать своих симпатий к Ельцину и его команде. Молодые коммерсанты активизировались больше всех, они предложили немедленно начать выявлять среди сотрудников и отдыхающих пансионата «Восторг», сочувствующих гекачепистам.

Мы с Тамарой решили пойти погулять по берегу моря. Был чудный вечер, запах дыма на территории пансионата стал уже понемногу исчезать в ароматах цветущих роз, а когда мы вышли на берег, соленый и свежий ветер с моря очистил душу от всякой скверны прошедшего дня.

Мы шли с Тамарой рядом, и я чувствовал, что рядом со мной хороший и добрый друг, который гораздо умнее меня, потому что старше и глубже. Она спросила, знаю ли я какие-нибудь стихи на память, и я стал читать ей «Эзбекие» — стихотворение, которое я выучил после поездки в Египет, потому что оно волновало меня, и мне порою казалось, что оно — обо мне, Я брел, медленно ступая и размеренно произнося гумилевские строки, и дочитал почти до конца, но на строке «моря и тучи и чужие лица» я внезапно умолк, пораженный диковинным зрелищем. В двадцати шагах от меня из моря выходила Птичка, а на берегу стоял и ждал ее с полотенцем наизготовку Игорь Мухин.

Видение это было настолько нереальным, что на лице моем, видимо, изобразилась какая-то дикая гримаса, потому что Тамара даже испугалась:

— В чем дело?

— Тихо, умоляю вас, тихо! — пробормотал я, замерев, как вкопанный, и не спуская глаз с Ларисы и Игоря. Выйдя из воды, Лариса подошла к Игорю и капризным тоном сказала:

— Не хочу полотенце! Как хорошо!

— Ты простудишься, заявляю это авторитетно, как врач, — сказал Мухин, но не своим обычным, вяловатым голосом, а тоном повелителя. Он укутал Ларису в полотенце, прижал к себе и поцеловал. Это был поистине бред. Я подумал, не засел ли там где-нибудь в кустах Ардалион Иванович Тетка, не затеял ли он очередной розыгрыш.

Тамара с любопытством поглядывала то на мое лицо, то на две обнимающиеся фигуры, которые побрели от кромки воды к пляжным скамейкам. Я все ждал, что они ненароком оглянутся на меня, увидят, перепугаются, подбегут и станут лопотать что-то в свое оправдание. Но они так увлечены были друг другом, что не видели ничего вокруг себя. Я взглянул на Тамару и со странной улыбкой дочитал стихотворение:

— Кто эти люди, которых вы так изумленно разглядывали? — спросила она, когда мы повернули и пошли в сторону своего пансионата.

— Эти люди — плод чьей-то извращенной фантазии, — ответил я. — Сомневаюсь, что они вообще существуют.

— Вы не хотите говорить о них?

— Отчего же? Нет. Вам я могу все рассказать. Эта девушка в начале мая этого года вышла замуж за моего лучшего друга Николая. Он археолог и через два месяца после свадьбы уехал на целых полгода в Мексику на уникальные раскопки. Он не просто горит идеей отыскать там что-то важное; он надеется заработать много денег, чтобы рассчитаться с огромными долгами и чтобы было на что жить с молодой женой. А этот юноша, что был с нею сейчас у нас перед очами, — другой мой старый и хороший друг. Он женат, очень счастлив в браке, у него двое прекрасных сыновей, он обожает свою жену и никогда в мыслях не допускал изменить ей. И вот мы видим то, что видим. Сцена совершенно фантастическая. Может, в этом тоже прослеживается влияние пожара и ГКЧП? Я что-то плохо соображаю, Тамара. Объясните мне.

— Что же я могу вам объяснить? Если уж вы ничего не понимаете, зная своих друзей, то что могу объяснить я, не зная их?

— Как бы вы поступили на моем месте?

— Я? Во всяком случае, не стала бы давать телеграммы в Москву и Мексику и не бросилась бы душить двоих коварных любовников.

— Вы уверены, что они любовники?

— А вы что, не уверены?

— Да, уверен. Даже если допустить, что Игорь и Маша поехали отдыхать сюда и прихватили с собой Ларису, что невозможно, учитывая ревнивый Машин нрав, то и в таком случае вряд ли было допустимо, чтобы Игорь с Ларисой пошел вдвоем купаться ночью да еще и… Нет, бред какой-то! Я мог бы допустить, что кто угодно… Я мог ожидать этого от Птички. Но Игорь!

— И на старуху бывает проруха, — развела руками Тамара. — Вот я старуха, а отнимаю у вас время, которое вы могли бы потратить на какую-нибудь свою птичку.

— Вы не старуха. Вы умнее меня, но моложе. И вы мой друг. Мне невыразимо приятно общаться с вами.

— Странный подбор у вас друзей, я погляжу, — рассмеялась она. — Неверные мужья и жены, премудрые старухи… А очень смешной вид был у вас, когда вы их узрели!

После свежести морского побережья особо чувствовался запах пожарища, когда мы вернулись на территорию пансионата. Пожелав Тамаре спокойной ночи, я пришел в свой номер, лег в постель и принялся с тоскою размышлять о сюрпризах сегодняшнего дня. Мысли о ГКЧП меня почти не занимали — я знал, что там все давно заведомо расписано и распланировано и не определены разве что нюансы. Другое дело — совместный отдых на Черном море Игоря и Ларисы, чего никто не мог планировать. Бедный Николка! Но он, по крайней мере, наверняка пока еще ничего не знает. А вот Маша Мухина, которая пожертвовала ради Игоря всем, даже красивой фамилией Советникова, она-то должна знать. Представляю, каково ей теперь.

Погоди, погоди, а ведь Николка перед отъездом тоже чуял неладное. На моем дне рождения, когда Птичка отправилась танцевать с Ардалионом, а Мухин танцевал с Машей, Николка сказал мне:

— Вот скажи, разрешать мне Ларисе лечиться у Игоря?

— Она что, больна?

— Да, у нее кое-какие неполадки, нужен хороший специалист, но тут мы с ней полярно разошлись во мнениях. Она считает, что зачем искать другого специалиста, если есть под рукой друг Мухин, который очень ценится в своей области. Она уверена, что ей нужно лечиться только у него. А я считаю, что здесь есть какая-то… неделикатность. Мне кажется, именно потому, что он мой старинный друг, он не должен лечить мою жену. Ну, если бы там зубы, насморк, скарлатина, что угодно, только не это. Почему-то я никак не могу переступить. Может быть, я дикарь и ни один западный цивилизованный человек не стал бы даже думать, но не нравится мне и все, и никакая цивилизация мне не нужна после этого.

— А по-моему, цивилизация здесь ни при чем, — сказал я. — И ты совершенно прав. Не нужно ей лечиться у Игоря. Он может вполне спокойно найти ей другого гинеколога своего уровня, вот и все.

Потом, когда спустя месяц мы провожали Николку и его друзей и коллег в Мексику, оставшись на несколько минут с ним наедине, я поинтересовался, как здоровье Ларисы, и он бодро ответил, что Игорь просто волшебник — блестяще сделал операцию и теперь у Птички все в полном порядке.

— Значит, все-таки Игорь? — спросил я.

— Ну Игорь, ну Игорь, ну что — Игорь? — закипятился Николка. — И что в этом такого? В конце концов, мы живем в двадцатом веке, а не в одиннадцатом. Надо спокойнее смотреть на многие вещи. А то придумываем сами себе сложности.

— Да ладно тебе! — перебил его я.

Он поморщился:

— Ужасно мне это, старик, неприятно. Родной друг Игорь, с которым уж четверть века дружим, стал противен. Вроде нормально-нормально, а потом как посмотрю на него, как представлю… С души воротит. Как жалко, что не могу взять с собой Ларису.

— А, кстати, почему не можешь?

— Да уж поздно. Раньше надо было. Да и там ведь не на курорт едем, а пахать в поте лица.

— Ну и зря. Пусть бы и она в поте лица. А чем она здесь-то будет заниматься?

— Ее Ардалион обещал устроить на одну отличную работу — в частную кинокомпанию.

— Зря. Ей-богу, зря!

В Москве я успел провести лишь две недели. В середине сентября ранним-ранним утром, в половине шестого раздался звонок Ардалиона Ивановича, и веселый голос сообщил мне в трубку:

— Полковник Мамонин, главнокомандующий Тетка объявляет вам, что пошла волна, труба зовет, теплоходы ревут. Жду вас у себя в полной боевой готовности в десять ноль-ноль по московскому времени. Форма одежды парадная, походную форму взять с собой. Две недели жизни прошу вычеркнуть из своего календаря. Как поняли?

— Слушаюсь, товарищ… прошу прощения, господин главнокомандующий. Немедленно приступаю к сборам.

Почему-то так всегда получалось, что когда Ардалион Иванович затевал очередную Тягу, это совпадало со свободными периодами моей и без того мало загруженной жизни, когда надвигалась скука, пустота, или, если говорить точнее, охватывало осознание пустоты, являвшейся единственным наполнением моей тогдашней жизни. Вот и к тому дню, когда началась Тяга-7, я успел быстро выполнить несложный, но хорошо оплачиваемый заказ для одного прибыльного издательства, и люки в мою пустоту снова широко распахнулись. От пустоты нужно было бежать. Я не спеша собрался, обзвонил всех, кого нужно было предупредить, что две недели я намереваюсь отсутствовать, и поругался с отцом, который взялся особо неистово бранить Ардалиона Ивановича.

— Если бы мы жили в Турции, то твоему Ардалиону давно отрубили бы сначала левую, а потом и правую руку, и он не смог бы больше воровать у народа, — зло скрипел зубами мой дорогой Иван Васильевич.

— Почему ты думаешь, что он непременно ворует? — неохотно отбрыкивался я.

— Потому что все крупные состояния нажиты нечестным путем, это диалектика, ее нужно знать и помнить.

— Если ты думаешь, что в Турции все ходят с отрубленными руками, то уверяю тебя, что ты заблуждаешься. Я пробыл в Турции неделю и не видел ни одного с отрубленными конечностями.

— Так вам их и станут показывать. Ну ничего, еще придет время, еще состоится праведный суд над всеми этими Ардалиошками. Наплодила их дерьмократия!

Отец переживал августовские события как личную трагедию. Он всерьез считал членов ГКЧП патриотами и героями, бросившими вызов разрушителям Отечества.

— Ну что ж, езжай, купайся в развлечениях. Но помни: настанет денек, наста-анет! — сказал мне отец на прощанье и тем окончательно испортил то легкое, летящее настроение, что появилось у меня после звонка Ардалиона Ивановича. До самого дома Тетки я вздыхал, мысленно продолжая спорить с отцом, покуда водитель такси не подвез меня к знакомому дому на Преображенке.

Дверь открыл мне вовсе не Ардалион Иванович, а уже известный Ордалимон Теткылдырым. На нем были турецкие шаровары, халат, туфли с застегнутыми вверх мысами и феска. Обе руки у знаменитого турка были целы, справедливое возмездие моего отца не коснулось их еще своей острой секирой.

— Лимон-паша, бардаклыр чикчирим! — приветствовал я его. — Мы что, снова едем в Турцию?

— На сей раз мы едем в Иран, но я буду изображать турка. Так надо для пользы дела.

— Что, прямо сейчас и сразу в Иран? — удивился я. — А паспорта? Неужели ты уже достиг такого могущества, что паспорта нам выдадут в аэропорту?

— Никаких аэропортов. Мы поплывем в Иран на теплоходе.

— Отлично! Я обожаю теплоходы! Значит, сначала мы перебираемся к морю? А как поплывем? Через Каспий или через Персидский залив?

— По Волге.

— По Волге? Мечта! Кто еще едет?

— Разумеется, Мухин.

— Что, с Птичкой?

— Разумеется, один. Никаких Птичек. Выпьешь что-нибудь?

— Как же расстанутся двое влюбленных?

— Лариса едет в Киев навестить отца.

— Вот уж никогда не поверю в это, — усмехнулся я, угощаясь баварским пивом.

— Ну, как бы то ни было, но с нами она не поедет, я строго-настрого запретил Игорю брать ее.

Через полчаса мы отправились на «фордке» Ардалиона Ивановича на Семеновскую. Увы, мне пришлось уступить просьбам Мухина и разрешить ему и Птичке пожить некоторое время в квартире, которую я снимал. Но видит Бог, они долго уламывали меня, прежде чем я согласился пустить их, но с условием — не более, чем на три недели, покуда Игорь не найдет себе другое съемное жилье или не одумается и не вернется к своей Цокотухе. Бедная Цокотуха! Она звонила мне почти каждый вечер, умоляла, чтобы я как-то подействовал на Игоря. В ее несчастной головушке вспыхивали самые невообразимые планы действий. Она поочередно предлагала: а) отравить Птичку, б) оклеветать ее, сказав Игорю, что она одновременно живет и со мной, и с Ардалионом и еще с десятком мужчин, в) засыпать телеграммами Мексику, чтобы Николка бросил все и срочно приехал, с) помочь Маше повторить подвиг Медеи — совершить самосожжение на Красной площади вместе с детьми, d) понарошку выкрасть одного из детей Игоря и Маши, шантажировать семейство Мухиных, вовлечь Игоря в борьбу за спасение ребенка и тем самым вновь объединить семью, разрушенную подлой соблазнительницей, т) нарисовать серию злобных карикатур на Мухина и Птичку и напечатать их во всех газетах и журналах, п) взорвать Москву вместе со всеми ее разрушенными семьями, любовниками и любовницами. Лишь в последний раз она звонила, находясь в более-менее спокойном состоянии, спросила, не удалось ли мне узнать, где именно живут неверный муж Маши Мухиной и неверная жена Николая Старова. Я, естественно, соврал, что не удалось. Птичка и Игорь крепко повязали меня, ибо отныне я стал соучастником их преступления и был виноват одновременно и перед Машей, и перед Николкой, дав приют любовной парочке. Это наполняло мою душу еще большей пустотой. Я не мог даже представить себе, что испытает Николка, если только выяснит, что не кто-нибудь, а его лучший друг предоставил свою съемную квартиру жене-изменщице. Но куда хуже было бы, если бы Птичка и Игорь сожительствовали в квартире Николки. Все-таки у них хватило стыда не пользоваться жильем обманутого мужа.

За рулем «фордка» сидел Миша Обухов, поскольку Ардалион уже нырнул в волну, выпил перед отъездом полбутылки коньяку. Мы подъехали к окнам моей съемной квартиры на первом этаже, и Миша три раза просигналил, как было условлено заранее, чтобы не заходить к ним специально. Прошло минут десять. Компаньон Тетки еще раз просигналил тремя гудками. Наконец, Мухин появился. Но, как и следовало ожидать, не один.

— О, черт! — проворчал Ардалион Иванович. — Неужто она собралась ехать с нами?

— А ты в этом сомневаешься? — покачал головой я.

Они подбежали к «фордку» с самым счастливым видом. Птичка, румяная и прелестная, улыбалась как ни в чем не бывало. Игорь распахнул заднюю дверцу, Лариса впорхнула и села рядом со мной на заднем сиденье. Не успел Игорь усесться, она уже щебетала:

— Лимон, миленький, как хорошо, что мы снова летим куда глаза глядят! Ты в турецком наряде, как это здорово! Можно я поцелую тебя в ушко?

Она и впрямь поцеловала его в мочку уха. Я ждал, прогонит ли ее Ардалион Иванович. Он смотрел вперед и не оборачивался. Миша не спешил трогаться с места. Пауза висела несколько секунд.

— Ну что мы стоим? Поехали уж! — сказал, наконец, Ардалион Иванович, «фордок» рванулся, а я откровенно расхохотался, закурив первую на сегодня сигарету.

Всю дорогу к Речному вокзалу Птичка весело чирикала, чтобы оправдать свое участие в Тяге-7, хотя каждый, конечно, желал бы видеть вместо нее Николку. Ее веселость, хотя и несколько нарочитая, в конце концов дала свои плоды. Мы смирились. Сидя между мною и Игорем, Лариса то и дело поворачивала свое румяное, возбужденное лицо в мою сторону, подмигивала, улыбалась, шутила, и я, как тогда, после Дворца бракосочетаний, тихонько взял ее руку, так, чтобы Игорь не мог видеть. И Лариса не отдернула ее, продолжая щебетать и радоваться жизни. Лишь когда мы подъезжали к пристани, она отняла у меня свою руку, чтобы достать зеркальце и посмотреть на себя — хороша ли.

Возле пристани Ардалион Иванович объяснил нам условия игры. Мы отправлялись в плаванье на теплоходе «Николай Таралинский» вместе со съемочной группой фильма «Веселенькая каютка». Не так давно Ардалион Иванович познакомился с режиссером Валерием Корнюшонком, который начал снимать фильм о крупном мафиози. Действие одной трети фильма разворачивается на теплоходе, плывущем по Волге, другие две трети — ретроспекция. Кончается фильм тем, что мафиози получает пулю в живот и умирает. Ардалион Иванович был приглашен на съемки «Веселенькой каютки» в качестве консультанта. Кроме того, у него с Корюшонком возник забавный план. Главные сцены фильма, где события достигают самого большого накала страстей, будут сниматься в Астрахани и в ее окрестностях. Сразу после того, как теплоход минует Волгоград, мы должны будем инсценировать захват теплохода боевиками иранской террористической организации, требущей у правительства Великобритании выдачи им писателя Салмана Рушди, приговоренного исламистами к смерти за книгу «Сатанинские стихи». В течение суток нам предстояло держать несчастных актеров и актрис в страхе ради того, чтобы потом они более натурально изображали этот страх в фильме.

— Значит, само наше мероприятие начнется лишь… — произнес Игорь, но не докончил фразы по своей манере.

— Ничего не лишь, — возразил Тетка. — До самой акции мы должны очень тонко подготавливать актеришек, заставить их подозревать в нас не тех, за кого мы себя выдаем, нагнетать ужас. Понимаете?

— На мой взгляд, это самое приятное, приятнее, чем сама акция захвата теплохода, — высказал я свое мнение.

— Бедные актеришки, — сказал Миша Обухов.

— Вовсе их не жалко, — возразила Птичка. — Они все такие противные, я уж их изучила. А потом, у них вообще такая профессия. Для них нет лучшего наслаждения, чем испытать что-нибудь по-настоящему, чтобы потом лучше это сыграть в спектакле или фильме.

— Ну что ж, контуры задания я вам очертил. Остальные инструкции по ходу дела. А главное, как всегда, что?

— Интуиция! — первой успела выкрикнуть Птичка.

Попрощавшись с Мишей Обуховым, который, конечно же, был уверен, что все затеянное Ардалионом Ивановичем принесет фирме если не навар, то рекламу, а реклама — это тот же навар и даже лучше, мы поднялись на палубу теплохода «Николай Таралинский» и первым делом осведомились у матроса, кто такой был Николай Таралинский и почему в честь него названо плавучее средство.

— А леший его знает, — отвечал матрос. — Революционер какой-то. Разве нам положено знать. Вон, соседний теплоход — „Ванда Лешковецкая”, а кто такая та Ванда, спросите у команды, тоже, поди, не знают.

— Правильное наблюдение, — сказал я. — Вот если бы теплоходы назывались «Генерал Грохотов» или «Комиссар Пасовец», мы бы знали, о ком идет речь.

«Николай Таралинский» был теплоходом средних размеров, трехпалубный, белоснежный, явно недавно отремонтированный. На корме у него развевалось трехцветное бело-сине-красное полотнище, против которого некогда боролся революционер Таралинский, если он и впрямь был революционером. Режиссер Корнюшонок поспешно бросился в объятия Ардалиона Ивановича, как влюбленный юноша, опоздавший на свидание к девушке. Он тотчас повел нас показывать каюты на выбор, мы с Ардалионом заняли две просторные двухместные каюты на верхней палубе, любовники предпочли уединиться в такой же двухместной каюте, но на второй палубе, чтобы быть от нас подальше. Мы не обиделись. Поселившись в этой плавучей гостинице, все отправились осматривать теплоход. Прибытие съемочной группы пока еще только ожидалось. Начали осмотр с трюма, где размещалась сауна с крошечным бассейном и где нам представили заведующую складом Марию Сергеевну. Марией Сергеевной, между прочим, звали Машу Мухину, и я представляю, как это кольнуло Игоря — Цокотуха словно бы незримо присутствовала на корабле. Марии Сергеевне Корнюшонок представил нас как людей, которым в любое время дня и ночи можно выдавать спиртные напитки. Нам он объяснил, что до окончания съемок всякий человек из съемочной группы строго-настрого лишен горячительного удовольствия. Второй сюрприз ожидал наших любовников, когда, осмотрев вторую палубу, мы поднялись на верхнюю и познакомились с капитаном теплохода. Его звали как Николку — Николаем Степановичем. Я услышал, как Птичка шепнула Игорю:

— И этот здесь.

Все-таки, она была тонкая натура!

Николай Степанович был в курсе нашей миссии и поглядывал на нас довольно игриво. Внешне это был человек веселого нрава, и ему явно нравилось предвкушение затеянной игры.

— Преферансом не увлекаетесь? — осведомился он. Из всех нас преферансистом слыл врач Мухин. Он обещал составить капитану и судовому механику партию. Птичка осталась этим недовольна, она считала преферанс игрой кассиров и бухгалтеров.

Перед отплытием на пристани снимали сцену приезда крупного мафиози на белоснежном «линкольне». Его играл актер Геннадий Козудулов. Здесь же выяснилось наличие второго капитана теплохода, киношного, в его роли выступал часто мелькающий в эпизодических ролях Михаил Сусликов. Крупного мафиози встречали с музыкой, с цветами, с полным построением команды теплохода и с приветственной речью под козырек, произносимой Сусликовым:

— Дорогой Сергей Тарасович, команда теплохода «Николай Таралинский» приветствует вас и в вашем лице весь деловой мир России. Добро пожаловать на наше судно. Капитан теплохода Белоусов.

У настоящего капитана фамилия была Белорусов.

Из знаменитостей в составе съемочной группы были только Александр Калячинцев и Ксения Непогодина. Зато была еще одна эпизодическая актрисочка с умопомрачительной внешностью, но без дарования, необходимого, чтобы вырваться из эпизодики. Я давно отметил ее в нескольких фильмах и непрочь был бы познакомиться.

В три часа пополудни теплоход отчалил.

Итак, мы плыли. Весь день светило яркое солнце и на небе не осмеливались показаться ни одну тучка. На душе у всех было весело, почти весь остаток дня мы провели в прогулках по палубе и даже начали потихоньку подготавливать актеров к предстоящему событию. Сначала, проходя мимо Калячинцева, я вполголоса пробормотал Ларисе фразу, имитирующую персидский язык:

— Дирани шехреза иофахан керменшах тебес.

— Джульфа! — ответила она мне и рассмеялась так звонко, что Калячинцев на секунду замер и покосился на нас в некотором недоумении. Внешне мы нисколько ведь не походили на восточных людей.

За неимением русско-персидского разговорника нам приходилось пользоваться малым географическим атласом мира, прихваченным Ардалионом Ивановичем, и составлять фразы из названий иранских городов и селений. С первого дня вся съемочная группа стала коситься на нас с некоторым недоумением и подозрительностью, им было известно, что Ардалион Иванович — крупный мафиози, настоящий, а не киношный, как их Козодулов в роли Сергея Тарасовича, что мы — его свита. Турецкое облачение Ардалиона Ивановича наверняка вызвало у актеров и актрис как шутки, так и некое жутковатое недопонимание — а что кроется под этим нелепым маскарадом?

Вскоре после обеда Тетка, Корнюшонок и сценарист Морфоломеев уединились на корме. Ардалион Иванович тщательно изучал сценарий и давал необходимые указания. Мы старались не вмешиваться, гуляли втроем по теплоходу, а когда проходили мимо творческого процесса по корме, где плескался бело-сине-красный флаг, до нас доносились обрывки указаний, которые давал Ардалион Иванович главным создателям картины «Веселенькая каютка»:

— Башли, бабки… Никто так сейчас не называет деньги. Сейчас говорят — воздух. Надо заменить, а то смеяться будут.

— Какой важный наш турок! — сказала Птичка. — И какой он славный. Я так мечтала когда-нибудь проплыть всю Волгу на теплоходе туда и обратно. И вот моя мечта сбылась.

— Керманшах бендераббас шаэди? — громко и с нескрываемым удивлением переспросил я и тотчас перешел на русский: — Надо же, дорогая, я никогда не мог бы подумать, что ты мечтала покататься по Волге.

Умопомрачительная актриса эпизодических ролей, пройдя мимо нас, покосилась на меня с некоторым замешательством. Цель была достигнута, ее заинтриговало мое безукоризненное персидское произношение. Я избрал ее в качестве той самой кнопки, с помощью которой буду посылать сигналы смутной тревоги в съемочную группу. После ужина, когда Ардалион Иванович освободился и мы распили две бутылки лимонной интуиции, купленной у Марьи Сергеевны, я нашел умопомрачительную около рынды и задал ей неоднозначный вопрос:

— Скажите, вы тоже плывете на этом теплоходе?

Насколько она была умопомрачительна, настолько же оказалась глупа и полностью лишена чувства юмора.

— Что вы этим хотите спросить? — сказала она.

Но все же разговор между нами кое-как завязался и мне удалось узнать, что ее зовут Аида Язычкова. Когда она спросила, кто мы такие, я напрямую ответил ей, что мы представляем одну очень крупную и могущественную преступную группировку, действующую в пределах всего земного шара.

— С ума сойти и не встать! — сказала она, пытаясь изобразить недоверие к моим словам. — А зачем этот ваш шеф разгуливает в турецком наряде? Он что, турок по национальности?

— Нет, он принадлежит к сынам другого прекрасного народа. А турецкий костюм он носит по той причине, что страстно ненавидит турок. Одеваясь в их национальные одежды, он преодолевает самого себя, воспитывает в себе еще более сильных дух.

— Здорово! — поверила она. — А на каком языке вы произнесли сегодня фразу, когда я проходила мимо вас?

— На фарси, то бишь, на персидском. Мы изучаем персидский язык. Собираемся захватить этот теплоход, уплыть на нем в Персию и похитить персидскую княжну.

— Это которую «в набежавшую волну»?

— Ее самую.

— Идка! — позвали мою собеседницу подруги. — Пора спать, у нас завтра ранний подъем.

Наутро я проснулся рано и, выйдя на палубу, успел увидеть, как наш теплоход проплыл мимо торчащей из воды Калязинской колокольни. День снова был солнечный, как вчера, безоблачное небо струило на землю свою осеннюю лазурь, солнце — свое нежаркое золото сентября. Птичка подошла ко мне и встала рядом.

— Как я люблю тех, кто рано встает, — сказала она.

— А где твой Мух? — спросил я, сам не желая вкладывать в свой вопрос издевку. Так уж получилось. Дьяволок-карикатурист, живущий в моей пустой душе, тоже любил рано вставать.

— Да, действительно Мух, — оценила мой каламбур Птичка. — Ведь не муж же он мне. У него жена есть, дети. В них вся его жизнь. Он спит еще. Представляешь, Мамочка, этот кретин вчера до трех часов ночи резался в карты в каюте у капитана. Видите ли, они расписывали какую-то там пульку, как будто нельзя было дорасписать ее сегодня. Можно подумать, что без этой пульки теплоход собьется с курса.

— Зря смеешься, вполне возможно, что так оно и есть.

— С чего ты взял, что я смеюсь? Мне плакать впору.

— Вот тебе раз! Вчера была такая розовощекая, веселая, всех в себя влюбляла…

— Просто я до чертиков была рада, что вырвалась из этой твоей квартиры, где ты лифчик вешал на спинку стула для той своей дурехи. Из этой затхлой Москвы — сюда, на просторы Волги-матушки. Как здесь хорошо! Какое небо!

— И хочется лететь в эту высь, не оглядываясь, и лишь твердить: «Туда! Туда!» — сказал я, но дьяволок придал моим словам чуть слышный иронический оттенок.

— Эх ты, карикатура несчастная! — горько усмехнулась Птичка.

— При чем здесь карикатура? Я всерьез. Я так помню те твои слова, когда мы хотели переплыть Дарданеллы. Они всегда во мне, как и твои песни.

— Всерьез? Разве у тебя бывает что-нибудь в жизни всерьез?

— Почему бы и нет?

— А эта актрисулька, с которой ты вчера так мило любезничал чуть ли не целый час у колокола?

— Ты что, ревнуешь?

— Нет, просто ловлю тебя на слове. А вон, кстати, и она.

Действительно, на палубу вылезли треноги, осветительные приборы, камеры и прочие киносъемочные предметы в окружении операторов, постановщиков, актеров и актрис, среди которых была и Аида Язычков а.

— Она великолепно хороша и изысканно вульгарна, — сказала Лариса, дернув плечом. — Я благословляю тебя на нее.

Вскоре после завтрака, во время которого нам было сделано замечание, чтобы мы не пили пиво в столовой на глазах у подверженных сухому закону актеров, «Николай Таралинский» приплыл в Углич. Гуляя по Угличу, Птичка и Мухин были всегда рядом, но порознь, она не брала его под руку и все время дистанцировалась на метр-полтора, хотя он все время пытался с ней заговорить и помириться. Мне стало искренне жалко его — вот дурачок, на кой шут тебе надо было бросать Цокотуху и пресмыкаться перед капризной Птичкой! Подумаешь, до трех часов ночи играл в преферанс! Не с актерками же развлекался.

Ардалион Иванович сменил свой турецкий наряд на джинсовый костюм и стал как все, но и в этом, по-моему, должно было быть нечто жутковатое для тех, кто уже отпечатал в своем сознании его образ Ордалимона-паши. Когда мы входили в один из храмов, я услышал за спиной разговор двух актеров:

— А что-то вчерашнего Тартарена не видать.

— Да вон же он, только он сегодня в джинсовке.

— Жуткий тип.

— Тихо ты.

Мне стало смешно, что кто-то может воспринимать Ардалиошу как жуткого типа. Хотя, ведь я не знал его, кроме как в дружеских беседах, попойках и Тягах.

В Угличе мы накупили превосходнейших соленых грибочков и сразу после отплытия сели закусывать ими водочку в каюте у Тетки. Корнюшонок в этом деле не участвовал, он был занят съемками, которые сразу после обеда возобновились. Мы засели за наше славное занятие вчетвером — я, Мухин, Ардалион и сценарист Морфоломеев, который с утра очень плохо себя чувствовал, а во время осмотра икон в Угличе особо обратил внимание на ту часть иконы «Страшный суд», где были изображены страдания пьяниц в аду. Воспитательного воздействия икона, как видно, на него не произвела, потому что к вечеру он уже, что называется, нахрюкался, а вечером, между прочим, вместо ужина была устроена, как стало модно выражаться, презентация, а попросту банкет в честь начала съемок на теплоходе. Тут и актерам разрешено было нарушить временный сухой закон. После речей и тостов, а также обильного поедания различных закусок и пития чешского пива «Старопрамен», затеялись бурные танцы. Я отплясывал со своей Аидой Язычковой, ловя на себе ревнивые взгляды Птички. Пьяный Мухин угрюмо сидел в углу и накачивался пивом. Лариса танцевала с актерами, операторами и помощниками режиссера и имела большой успех. Я слышал, как ей наперебой предлагали сниматься в грядущих кинолентах компании «Русское мувиз продакшн”. Иногда появлялся капитан и горестно констатировал, что на сегодня Мухин не сможет составить компанию в преферанс. Как видно, вчерашние его картежные способности получили высокую оценку. Ардалион Иванович тоже принимал участие в веселье, но время от времени он подходил ко мне и вполголоса произносил какую-нибудь фразу по-тарабарски, на что я, так же вполголоса, называл ему подряд несколько наименований городов и поселков Ирана. Режиссер Корнюшонок отбил было у всех Птичку и стал, танцуя, довольно смело прижимать ее к себе, но она несколько раз назвала его Артишоком, он обиделся и занялся ухаживанием за Ксенией Непогодиной. Неизвестно, чем бы кончилась эта презентационная вакханалия, если бы «Николай Таралинский» не приплыл к полуночи в Ярославль.

В Ярославле ожидалась стоянка три часа, и все бросились гулять по ночному старинному городу. Вечер был теплый, и пьяная компания вознамерилась купаться. Исполнитель главной роли Козодулов объявил, что он в свое время три года прожил в Ярославле, и повел всех на пляж. Шли долго, и у многих отпала всякая охота лезть в воду. Только Птичка, известная наша купальщица, продолжала заражать своим неуемным желанием поплавать. Мухин, тяжело вздыхая, плелся за нею. Поделом тебе, не уходи от семьи, не уводи у друзей жен.

Наконец, пришли на так называемый пляж. Здесь было темно, лишь в отдалении светился фонарь. Птичка быстро скинула с себя одежды и оказалась в купальнике, как будто заранее знала, что презентация окончится купанием в Волге.

— Лариса, я как врач запрещаю тебе купаться, — стараясь правильно произносить слова, объявил ей Мухин. — Слышишь?

Она не слышала его и, подойдя к воде, смело шагнула в реку и поплыла.

— Лариса! — крикнул он, явно не желая следовать ее примеру. — Не вздумай далеко заплывать. Я знаю тебя, ты сейчас поплывешь на другой берег.

— Ничего страшного, — успокоил я его, начиная раздеваться. — Здесь Волга не шире, чем Нил под Луксором.

Аида тоже сбросила с себя все одежды, но, в отличие от Птички, под одеждами у нее оказались обнаженные груди и столь же неприкрытые чресла. Другие актрисы, видя такое, без стеснения разделись донага и принялись бегать по пляжу и валить друга друга в песок. У рискнувших раздеться мужчин хватило все же стыда не снимать трусов. Ступив в воду, я отметил, что она вовсе не такая теплая, как Нил под Луксором. С трудом пересилив себя, я все же окунулся и поплыл, старясь разглядеть в темноте голову Птички. Чего доброго, ей и впрямь втемяшится переплыть Волгу. Но я очень быстро настиг ее, потому что она уже лежала на спине, расставив руки и ноги.

— Это ты, врач? — спросила она меня, глядя в высокое небо.

— Нет, это карикатура, — ответил я, дотрагиваясь до ее плеч.

— А где Мух?

— Я запретил ему плавать. Он пьяноват, непременно утонет.

Она вдруг крутанулась и оказалась у меня в объятьях.

— Мамочка, спаси меня, — сказала она и приникла своими губами к моим. В другой ситуации я охотно стал бы с ней целоваться, но зная, что ее муж в Мексике, а ее Мух неподалеку на пляже, я чувствовал себя неуютно, целуя холодные нежные губы.

— Почему ты не хочешь целоваться? — спросила она. — Боишься утонуть? Мамочка, давай утонем, сцепившись крепко в объятиях. Давай уйдем если не в небо, то на дно. На дно Волги.

Она крепко обвила меня руками и ногами и повисла на мне, так что я еле удерживался на поверхности воды.

— Ну же! — вскрикнула она. — Расслабься, обними меня крепче и пойдем на дно!

— Не хочу, — твердо ответил я, стараясь как-то освободиться из ее цепких объятий.

— Ты не хочешь украсть меня, ты не хочешь моей любви, ты не хочешь уйти со мною вместе на дно Волги-матушки, так чего же ты хочешь?

— Глупо, — сказал я, изнемогая от желания к ней и страстно мечтая поскорее выбраться из холодной Волги на берег. — Мы не имеем никакого права сейчас исчезнуть. Представь себе, что будет с оставшимися на берегу.

— Дурак! — сказала она, отталкиваясь от меня. — Я пошутила. Поплыли назад к этим идиотским актеришкам.

Я последовал за ней. Когда она вылезла из воды на пляж и оказалось в купальнике среди голых актрис, то я увидел, что она царица среди них. И даже когда она спокойно сняла с себя купальник и стала выжимать его, это не выглядело как жест разоблачения ради самого разоблачения — она сняла купальник, чтобы выжать его и снова надеть, актрисочки же бегали нагишом ради того, что им это нравилось. Правда, бедный Мухин был в шоке, увидев, как она разделась догола на глазах у посторонних.

Тем временем уже был собран валежник для костра. Оказалось, что, кроме нас с Птичкой, никто так и не решился поплавать, лишь некоторые зашли по колено и вернулись на берег, признав, что вода не отличается должной чистотой. Она и впрямь была грязнее, чем Нил под Луксором. Ведь Ярославль — крупный промышленный город.

Воспользовавшись мгновением, когда мы с Птичкой оказались рядом и никто не мог нас услышать, я предложил ей сбежать с теплохода здесь, в Ярославле, и уехать, куда она захочет.

— Нет, — ответила она. — Ведь ты же не захотел уйти со мной на дно Волги.

— Лариса!

— Нет!

— Безумная!

Недолго посидев у костра, мы вернулись на теплоход, где встречал нас главнокомандующий Тетка и все, кто не ходил с нами. Веселье продолжилось, «Николай Таралинский», которого я предложил впредь называть «Дядюшкой Тартаром», в честь «Дядюшки Сунсуна», отчалил от Ярославской пристани и поплыл дальше вниз по ночной Волге. Лариса вдруг снова стала проявлять нежность к Игорю, потом они исчезли, а я, сгорая от ревности, удвоил свои старания в направлении Аиды, и в пять часов утра умопомрачительная Язычкова обнаружила себя в моей каюте, в постели со мной. В моей коллекции, где уже был Ротик, появился теперь еще и Язычок. Насладившись ее любовью, на рассвете я сделал вид, что сладко уснул, и как бы во сне пробормотал:

— Джехрум мешхед Тегеран.

— Что-что? — сонно спросила она.

— Керманшах джульфа урмия, — добавил я.

— Бамбарбия кергуду, — передразнила она меня, вздохнула и погрузилась в сон. В отличие от меня по-настоящему. Я, правда, тоже вскоре уснул под убаюкивающий голос Птички, поющей где-то высоко-высоко в моей голове.

Просыпаясь утром, я надеялся, что она уже незаметно исчезла, но нет, умопомрачительная Аида сладко спала рядом со мной.

— Мешхед исфахан тебриз, — пробормотал я, вылез из постели, извлек из сумки пистолет и прицелился Аиде в затылок. Мне было интересно, чувствует ли спящий человек, что в него целятся. Выяснилось, что чувствует. Но очень не сразу. Прошло минуты три, прежде чем умопомрачительная Аида начала тревожно шевелиться. Я поспешил припрятать оружие. Она резко вскочила, затрясла головой, наконец, очухалась:

— О, черт! Ну и сон же мне приснился!

— Любопытно?

— Представляешь, как будто меня поставили к стенке и вот-вот расстреляют. Причем, какие-то чурки, не то арабы, не то чучмеки.

— Что же тебя спасло?

— Ой! — схватилась она за лицо, увидев, который час. — Уже половина двенадцатого! Меня убьют! Я же в десять должна была быть на съемке.

Вздыхая и охая, она принялась торопливо напяливать на свое редкостно красивое тело смятую одежду, которой вчера довелось поваляться на ярославском речном песочке. Выбегая из моей каюты, она все же улыбнулась мне, поцеловала в щеку и сказала:

— Пока. Увидимся. Все было здоровско.

«Вот вогнал бы я в твой глупый затылок пулю, было бы тогда тебе здоровско», — подумал я и отправился принимать душ.

В этот день «Дядюшка Тартар» приплыл в Плес, где простоял пять часов. Покуда велись съемки фильма, мы с Игорем, Птичкой и Ардалионом Ивановичем бродили по живописнейшим окрестностям Плеса, не в силах налюбоваться природными красотами, каких нет нигде больше в мире, кроме как здесь, на Волге, здесь, в средней России. Золотое теплое осеннее солнце благословляло зеленые поляны, холмы и склоны, сверкало волжской волной, подвяливало уже начинающие желтеть и краснеть листья деревьев. У меня был фотоаппарат, и я отщелкал полторы пленки, снимая моих друзей на фоне всей этой родной красоты. Лариса вновь была холодна с Мухиным и, фотографируясь, старалась держаться так, чтобы на фотографии получилось, будто они посторонние друг для друга люди. Фотографируясь же с Ардалионом Ивановичем, она, напротив, весело улыбалась и прислонялась щекой к его плечу. Тетка делал при этом такое выражение лица, будто собирался воскликнуть: «Оп-па!»

В отличие от природы, которая уже начинала увядать, коммерция в Плесе находилась в стадии бутона. Всюду попадались убогие лавчонки с самым захудалым, но как бы американского производства товаром. К концу прогулки Птичка все же начала ссориться со своих Мухом. Она нарочно заставляла его покупать всякую мишуру, он пыхтел, злился, но покупал, а когда пытался робко вразумить ее, доказывая, что эти кроссовки вовсе не настоящий «адидас торш», а бижутерия, типичный китч, она еще больше злила его, говоря, что ему попросту жалко денег. У бедного Игоря совсем не доставало чувства юмора, чтобы превратить все в шутку. Он страдал, сердился. Но выполнял капризы Птички. Я думал о том, какое счастье, что не я нахожусь в шкуре Игоря. Хотя я никогда бы не позволил так помыкать мною и быстро послал бы хоть кого, даже Птичку, куда подальше. Я еще не знал, какой очаровательный сюрприз ждет меня здесь, в Плесе, в одном из живописнейших его уголков. Взобравшись на один из холмов, мы оказались на широкой поляне, усеянной ромашками и разными прочими мелкими цветами осени. Отсюда на Волгу открывался особенно великолепный вид, и на другом конце поляны наши киношники готовились снимать какой-то очередной эпизод. Лариса стала рвать цветы и сплетать их в венок, напевая одну из своих чудных песен про темную воду, по которой плыл венок, не любимому доставшийся, а реке. Когда мы приблизились к съемочной площадке, распоряжающийся там Корнюшонок восликнул:

— Венок! Ну конечно же, венок! Как мы забыли про такую чудесную деталь! Людочка, можно у вас попросить ваше творение?

— Если вы ко мне, то я не Людочка, а Лариса, — сказала Птичка, не очень, впрочем, обижаясь.

— Извините, Ларочка, тысяча извинений, миль пардон. Продайте нам ваш венок за два доллара!

— Вот еще! Вам, дорогой Артишок, я его просто так подарю.

Все дружно рассмеялись. Корнюшонок принял из рук Ларисы венок и водрузил его на голову умопомрачительной Аиде, которая была занята в этом эпизоде фильма с артистом Калячинцевым. Началась съемка. Мы решили немного полюбопытствовать. Калячинцев и Аида брели по поляне на фоне величественного волжского пейзажа и разговаривали о деньгах, о каком-то убитом Максе, о том, что какой-то Томе нужно срочно куда-то бежать, иначе Жгут перережет ей глотку, как он обошелся с Диной. Потом Аида повернулась к Калячинцеву и сказала:

— Артур, мне страшно, я боюсь, они убьют, убьют меня!

— Ну что ты, малышка, успокойся, никому не нужно убивать тебя, слышишь? Ну иди ко мне, ну иди ко мне.

С этими словами он принялся страстно целовать умопомрачительную Аиду сначала в губы, потом в шею, потом стал спускаться ниже и раздевать ее, вот обнажились груди, киношный мотор крутился и крутился, оператор сопел, все затаили дыхание, «Артур» повалил «малышку» в простроченную цветами траву, и он, и она стонали, сливаясь в страстном объятии. Вот уже она была голая, а он принялся стягивать с себя джинсы. С меня было довольно, я отвернулся и увидел, что и Ардалион Иванович, и Птичка, и Игорь уже отошли от гнусной съемочной площадки на порядочное расстояние, я припустился догонять их, но, пробежав шагов двадцать, все же оглянулся. Аида уже одевалась. Видать, какие-то последние остатки целомудренности у Корнюшонка еще хранились за душой.

— Фу! — сказала Птичка и рассмеялась. — Уверена, что в жизни она никогда так страстно не целуется, как перед объективом.

Я мог бы подтвердить правильность ее замечания, но не стал.

— Разве ты не хотела быть актрисой? — спросил Птичку Мухин.

— Хотела и хочу, — ответила она. — Но не такой. Я никогда не смогу целоваться и раздеваться перед объективом. И никогда не стану. Я хотела бы быть актрисой, но жить жизнью актеров — бррр! Мне уже не терпится попугать их.

— И мне, — сказал я с большим чувством.

— И мне, — из вежливости согласился Игорь.

— А я бы прямо сейчас захватил корабль и до самой Астрахани пугал их, — добавил Ардалион Иванович.

На закате теплоход двинулся дальше. Мне хотелось побыть одному и я отправился в свою каюту, лег на кровать и закрыл глаза. Душевную мою пустоту наполняли пейзажи Плеса, они плыли и плыли в закрытых глазах, сменяя один другой. Меня разбудил стук в дверь. Аида пришла попросить меня, чтобы я купил для актеров несколько бутылок водки. Я выполнил ее просьбу, и она исчезла. На прощанье я сказал ей:

— Видел, как ты играла сегодня в эпизоде на полянке. Это было здоровско.

— Чудак, мы же артисты. Надулся? Зря. Привыкай, такая у меня профессия. Хочешь, приду к тебе после полуночи? Или уже не хочешь?

— Сегодня у меня постный день.

— Ну и глупо.

После ужина капитан снова забрал Мухина играть в преферанс.

— Я только на пару часиков, — сказал врач Ларисе.

— Хоть до самого утра, — ответила ему любовница.

За Кинешмой «Дядюшка Тартар» вошел в область густого тумана. Я сидел в одиночестве на носу средней палубы и накачивался пивом «Радебергер», пока не стал засыпать. Отправившись в свою каюту, лег и сразу уснул. Где-то в полночь ко мне кто-то настойчиво стучался, но я не открыл. Спустя еще пару часов снова раздался стук, разбудивший меня. Это наверняка была Аида, но сердце вдруг стало подсказывать мне, что это Птичка. Я взволнованно встал и открыл дверь каюты. В коридоре стоял Игорь Мухин.

— Пусти переночевать, — попросился он.

— Забавно, — сказал я. — Ну входи, что с тобой делать.

— У тебя есть водка?

У меня была водка, и мы взялись ее пить, закусывая оставшимися от Углича грибочками, а потом купленным в Плесе отличным арбузом. Птичка не пустила его в их каюту, потому что он засиделся за пулькой до половины третьего ночи. Он был расстроен и растерян. Видать, уходя от Цокотухи, он уповал на какую-то сказочно-романтическую жизнь с Птичкой, полную лишений, но и долгой страстной любви. Потихонечку водочный ручеек дотащил нас до той пристани в разговоре, где можно было задавать откровенные вопросы, и я спросил, как вообще их угораздило сойтись вместе, разрушив одну крепкую и устоявшуюся семью и срубив зеленый росток другой свеженародившейся семьи.

— Мне трудно тебе это объяснить, — сказал он. — Сам я никогда не предполагал, что в моей жизни может такое случиться. Я очень любил Машу… нет, я и сейчас очень люблю и скучаю по ней. Не просто скучаю — тоскую, маюсь. Лариса — как наваждение. Все началось с того, что она стала ходить ко мне лечиться. У нее был особенный случай, очень редкий в гинекологии. Мне было невероятно трудно и интересно заниматься ею. Операцию я провел блестяще и теперь она может иметь детей. И вот, поверишь ли, я изначально влюбился не в саму Ларису, а в ее случай в медицине. Врач бы меня понял. Может быть, поймешь и ты. Представь себе: я сделал из нее женщину, способную рожать. Это все равно, как если бы я вообще сделал ее своими руками. И какая-то неведомая сила после этого потянула меня стать отцом ребенка, которого она теперь может родить.

— То есть?.. Вы что же, ждете ребенка? — почти в ужасе воскликнул я.

— Нет пока, — вздохнул он. — Разве мы можем себе это позволить, пока у нас нет своего жилья? Представь себе, каково было мне же установить то временное, что не позволит ей забеременеть.

Ну, он уж слишком разоткровенничался. Кровь так и бросилась мне в голову. Я очень явственно представил, как Мухин копается в недрах Птички, в ее мягком и упругом донышке, которым она однажды прижалась к моей груди, сев на меня лежачего на пляже в Ченаккале.

— Выпьем за женщин, способных рожать, — сказал я, поднимая стаканчик с водкой и стряхивая с арбузного ломтя семечки.

Снова раздался стук. Игорь вздрогнул. Я прижал палец к губам и подошел к двери.

— Кто там?

— Федечка, это я, — раздался за дверью пьяноватый голос умопомрачительной Аиды.

— Одну минуточку, — сказал я, быстро извлек из сумки пистолет и бросил его на кровать рядом с Игорем.

Дверь была незаперта, и Аида решилась войти сама.

— Любительница эпизодов, добро пожаловать, — сказал я и тут же сделал вид, будто заметил неспрятанное оружие. — Шайтан джульфа тебриз! — проворчал я, схватил пистолет и быстро возвратил его в сумку.

— Настоящий? — спросила Аида.

— Кто? — спросил я.

— Пистолет.

— Нет, бутафорский.

— Врешь. Настоящий. Почему ты тогда его спрятал, если не настоящий? Зачем тебе пистолет? Вы кто, мафия?

— Я, пожалуй, пойду еще раз попробую, а если нет, переночую у шефа, — сказал Игорь и направился к двери.

— Хорошо, что он ушел, — сказал я, когда шаги Игоря затихли в коридоре. — У нас был очень важный разговор. Теперь только ты можешь спасти меня и всех, кто находится на этом плавучем гробу.

— Я не понимаю, ты что, собираешься разыгрывать меня?

— Садись и приготовься к тому, что я открою тебе очень важную тайну.

Я усадил ее на кровать и выглянул за дверь, чтобы как бы удостовериться, что нас никто не подслушивает.

— Теперь слушай меня внимательно, — сказал я заговорщическим тоном, закрыв дверь на ключ. — Мы все не те, за кого себя выдаем. Мы — террористическая группа из Ирана. Руководит нами девушка. Она вовсе никакая не Лариса Чайкина, она иранка по национальности, и зовут ее Закийя Азиз Галал. Мы все находимся у нее в подчинении.

— Врешь ты все, она же блондинка. Чисто славянское лицо.

— Ты что, с луны свалилась? Разве ты не знаешь, что самые исконные иранцы — арийского происхождения, блондины с голубыми и зелеными глазами? Не слыхала об этом?

— Ну-у… — замешкалась она, стараясь протрезветь и понять, разыгрываю я ее или нет. — Вообще-то я слышала, что евреи бывают чистые блондины, даже грузиняки. Но чтобы иранцы… А вы что, остальные, тоже иранцы?

— Нет, только Закийя и Хасан, тот, что самый старший, у которого документы на имя Ардалиона Ивановича Тетки. А мы с Игорем русские. Только он на самом деле Николай, а я Павел. Пять лет назад мы с ним попали в плен в Афганистане. Прошли через ужасы иранских лагерей, нас пытали, насильно заставили работать на их террористическую организацию, которая называется «Бастшери». Но я решил, что пусть лучше погибну, но не стану больше работать на них. Я бы раньше принял такое решение, но на мое подсознание действовала целая группа мощных экстрасенсов, находящихся в горах на границе Ирана с Азербайджаном. Мне пришлось долго тренировать свою внутреннюю волю, чтобы наконец избавиться от их влияния. Увы, Игорь никак не может выйти из-под их контроля, и наш сегодняшний с ним разговор, прерванный тобою, окончательно убедил меня в этом. Он по-прежнему зомби. А я уже нет. И потому я решил вступить с ними в борьбу. Их цель по прибытии в Астрахань захватить теплоход, а всех, кто находится на его борту, использовать в качестве заложников. Будет объявлено, что если в течение суток английское правительство не выдаст Ирану писателя Салмана Рушди, автора кощунственных «Сатанинских стихов», то на борту «Николая Таралинского» сработает такое мощное взрывное устройство, что от теплохода останутся лишь мелкие-мелкие щепочки.

— Не ври! — перебила она меня.

— Я так и знал, что ты мне не поверишь, — изображая отчаяние, сказал я. — Неужто мне придется действовать в полном одиночестве? Ну что ж, — я тяжело вздохнул, — тогда считай, что я ничего тебе не говорил.

— Ну извини, но ты говоришь такие ошарашивающие вещи… Да мне просто не хочется в это верить! Ты можешь чем-нибудь доказать, что это правда?

— Доказать? Пожалуйста. Во-первых, ты слышала, как мы иногда переговаривались по-персидски.

— Да ты и во сне вчера бормотал что-то.

— Во-вторых, ты видела пистолет. А в-третьих, я сейчас покажу тебе кое-что. Вот, смотри.

Я вытащил из сумки бутылку страшного александрийского старика и поставил ее на стол рядом со съеденным наполовину арбузом и недопитой бутылкой водки. Аида уставилась на необычный предмет, усиленно пытаясь понять, что это такое.

— Теперь ты видишь? — спросил я.

— Ничего не понимаю. Как это одно в другое вставлено?

— Не важно, как что во что вставлено. Важно то, что это и есть то самое взрывное устройство, о котором я тебе говорил.

— Вот эти бутылки?

— Мощнейший заряд сконцентрирован внутри черного пузырька. Детонатор находится у нашего шефа, Закийи. Стоит ей нажать кнопку детонатора, как этот симпатичный черный пузырек, который столь ловко запрятался в эти безобидные бутылочки, разнесет теплоход на крошечные кусочки.

— Почему же ты не можешь просто выкинуть его в речку?

— Смешная ты! Во-первых, где гарантия, что бутылку не прибьет к берегу куда-нибудь на пристань, в том же Плесе? Почуяв провал операции, Закийя нажимает кнопку и там раздается страшнейший взрыв. Во-вторых, каждое утром она приходит ко мне проверить, на месте ли аппарат…

За дверью раздались торопливые шаги и кто-то сильно постучался. Я схватил со стола бутылку страшного старика, сунул ее в сумку и открыл дверь. Там стояла Птичка, лицо ее пылало негодованием.

— Он избил меня! — воскликнула она дрожащими губами. — Этот идиот осмелился поднять на меня руку!

В следующую секунду она увидела за моей спиной сидящую на кровати Аиду и лицо ее исказилось презрительной гримаской.

— Пошляк! — бросила она мне в лицо и пошла прочь. Я снова запер дверь на ключ и вернулся к Аиде. Некоторое время не мог произнести ни слова. Потом промолвил:

— Видно, наш разговор подействовал на Игоря. Он повел себя неординарно. Это плохо. Необходимо как можно глубже затаиться. Не доезжая до Астрахани, перед самым началом операции, мы начнем свою операцию, ты и я, и, может быть, Игорь.

— Ты же говоришь, он не Игорь, а Николай.

— Об этом я прошу тебя покуда забыть. Ты вообще должна сейчас забыть все, что я тебе рассказал, понятно? Старайся меньше пить, чтобы никому не проболтаться. Учти, если ты проболтаешься, то последствия могут быть самые непредсказуемые. Тут необходимо действовать скрытно и осторожно. Никакой самодеятельности до моих особых указаний. А теперь иди к себе, мне необходимо побыть одному.

Она встала, направилась к двери, но вдруг резко повернулась и кинулась мне на шею, шепча:

— Нет, нет, я не могу уйти, не могу оставить тебя одного.

В эту ночь она отдавалась мне куда более страстно, чем в предыдущую. Даже более страстно, чем в эпизоде на поляне. Ведь она отдавалась террористу, да еще решившему бросить вызов другим террористам. Она прошептала мне, должно быть, все нежные и страстные слова, которые только имелись в ее небогатом лексиконе, а мне хотелось придушить ее, потому что слово «пошляк», брошенное мне в лицо Птичкой, жгло меня, и я хотел, чтобы вместо Аиды Язычковой была Лариса Чайкина.

На рассвете мне все же удалось спровадить ее из своей каюты. Но уже в восемь заявился Ардалион Иванович. Лицо у него было озабоченное.

— Слушай, черт знает, что такое, — сказал он. — Не хочешь пойти прогуляться по палубе перед завтраком?

Теплоход шел через густой туман, было сыро и зябко. Ардалион Иванович поведал мне душещипательную историю о том, как часа в три ночи, а то и позже, к нему заявилась Лариса и сказала, что врач Мухин побил ее. Ему пришлось успокаивать ее, потом укладывать спать в своей каюте, потом идти в их каюту и успокаивать Мухина, который рыдал в полном смысле этого слова и все бубнил, бил себя в грудь: «Как я посмел! Как я посмел! Как я посмел!» Потом выяснилось, что он вовсе не избил ее, а лишь влепил довольно скромную пощечину за то, что она обозвала его «мясником».

— По-моему, она его не любит, — подытожил Ардалион Иванович.

— По-моему, это очевидно, — согласился я.

— Что же делать?

— По-моему, надо развести их по семьям. Игоряшу — к Цокотухе, а Птичку — в Мексику.

— А как же Тяга? — озадачился Тетка.

— Доиграем и развезем. Только надо придумать как.

— Ладно, сообразим чего-нибудь в духе похищения невесты.

Можно было подумать, что за ночь теплоход пересек сразу несколько климатических поясов — насколько холодным, дождливым и промозглым был вчерашний вечер, настолько же ясным, солнечным и погожим встретилось следующее утро. Разбудив снова ночевавшую у меня Аиду, я приказал ей быть с этой минуты начеку и ждать моих указаний.

— Я боюсь, — сказала она. — Мы погибнем. Что же будет?

— Все будет в порядке. Игорь уже почти на нашей стороне, хотя зомбирование на него идет мощное. Начало операции назначено на семь часов вечера. Мы должны опередить их на час и начать свою операцию сразу, как только теплоход отчалит от пристани в Никольском.

После завтрака многие расположились на корме под горячим хазарским солнцем. Ирония судьбы — прямо возле нас, расстелив на палубе постельное покрывало, примостился загорать помощник оператора Сережа Вовси и, ни о чем не подозревая, принялся читать изданную на английском языке книгу Салмана Рушди «Сатанинские стихи». Увидев это, Ардалион Иванович стал пристально смотреть на беспечного знатока английского языка, наполняя свой взгляд такой лютой ненавистью, что даже нам, знавшим настоящую цену этой злобы, сделалось жутко. Наконец, помощник оператора тоже заметил направленный на него поток ненависти и вопросительно посмотрел на Ардалиона Ивановича. Тот не отводил ненавидящих глаз. Помощник оператора заерзал, отвернулся, снова посмотрел на Тетку, снова отвернулся. Наконец, не выдержал и возмущенно спросил:

— Слушайте, почему вы так на меня уставились. Вы думаете, это прилично? В чем дело, я не понимаю!

— Дело в том, что я хочу посмотреть вашу книгу. Ведь это Салман Рушди, не так ли? Можно мне только взглянуть на нее?

Говоря это, он продолжал смотреть на помощника оператора испепеляюще злобным взглядом. Вовси пожал плечами и протянул книгу нашему главнокомандующему. Ардалион Иванович взял ее с таким видом, будто это была не книга, а кусок гниющего мяса, в котором роются черви. Лицо его сморщилось в гримасе, обнажающей бездну омерзения. Подержав книгу несколько секунд и даже не заглянув в нее, он размахнулся и вышвырнул произведение Салмана Рушди за борт.

— Вы что, с ума сошли?! — возопил помощник оператора. — У вас что, не все дома?!

— Уверяю вас, что это случилось нечаянно, — тяжелым басом, полным ненависти и презрения, отвечал хулиган. — Я возмещу вам стоимость этой книги, хотя лучшая цена за нее — отрубленная голова этого нечестивца, который ее написал.

— Безобразие! Я, конечно, понимаю, вы привыкли, что вам все дозволено, но я… я… я буду жаловаться! Прошу вас немедленно извиниться и заплатить мне… мне… мне…

— Слушай, ты! — рявкнул Ардалион Иванович, грозно надвигаясь на помощника оператора. — Благодари Бога, что сам остался цел и невредим. Можешь пока что быть свободным, а там посмотрим. Учти, что твоя судьба в моих руках.

— У вас как с головой, все в порядке?

— Молись, чтобы с твоей головой было в порядке хотя бы еще несколько часов.

Вовси бешено засопел, крылья носа его так при этом задвигались, что казалось — нос вот-вот взлетит, станет кружить вместе с чайками над теплоходом и кормиться с рук у чайколюбивых пассажиров. Сорвав с палубы постельное покрывало, быстро одевшись и обувшись, помощник оператора пробормотал: «Нет, этому свинству надо…» и удалился. Через несколько минут на корме появился режиссер Корнюшонок:

— Ардалио-он Иваныч, голубчик, разве так можно обращаться с художественной литературой? Надо бы извиниться перед человеком. Сергей у нас на хорошем счету, дельный работник.

— Передайте ему, что если он так настаивает, я готов сразиться с ним. Орудия мы можем взять с пожарного щита, — сурово ответил Ардалион Иванович. — Я не шучу. Идите и скажите ему это.

Присутствующие при всех этих событиях члены съемочной группы смотрели и слушали, разинув рты почти так же широко, как меченосное изваяние на Мамаевом кургане. Через полчаса весь теплоход уже обсуждал тему возможной дуэли.

— Что, неужели они и впрямь будут сражаться? — спросила меня прибежавшая Аида.

— Не думаю, — ответил я. — Вероятнее всего Ардалион намерен просто убить его, когда захватит теплоход. Но если этот Вовси вовсе не Вовси, а тайный участник заговора, то тут надо видеть какой-то неординарный план.

Днем мы стояли в Никольском, покупали на местном рынке черную икру, осетрину, вяленых лещей, арбузы, дыни, груши. Купались и загорали — день был жаркий, а вода в Волге теплая. Когда нас никто не мог слышать, обсуждали план предстоящих действий, он был незатейливый, но в нем придумался один неплохой нюанс, в котором проявилось особенное благородство натуры Ардалиона Ивановича — мы решили запугать не только актеров, но и режиссера Корнюшонка. С какой стати ему не побывать в шкуре своих Мальвин, Арлекинов и Пьеро? Мухину было поручено договориться с капитаном, чтобы тот подыграл нам, и перед отплытием из Никольского Игорь отправился к Николаю Степановичу.

В ту самую минуту, когда «Николай Тарлинский» отчалил от Никольской пристани, по радио было объявлено:

— Дорогие товарищи, дамы и господа! Просим всех членов съемочной группы фильма «Веселенькая каютка» немедленно собраться на верхней палубе теплохода в помещении столовой. Вас ожидает приятный и радостный сюрприз. Повторяю…

Молодец Мухин, текст объявления у него получился справный, и читал он его с чувством, с толком, с расстановкой. Покуда все направлялись в столовую, я дежурил на нижней палубе, Лариса на средней, а Ардалион Иванович на верхней. Дождавшись, пока стало тихо и пусто, я постучал во все каюты, убедился, что в них никого нет, и отправился в каюту Ардалиона Ивановича. Лариса и Ардалион уже ждали меня. Мы взяли автоматы и быстро направились в столовую. Эффект нашего появления с автоматами наперевес трудно описать словами. Многие встречали нас с улыбкой, некоторые с выражением ироничного удивления, но был и испуг, а в глазах умопомрачительной Аиды застыл ужас — она так беззаботно резвилась в Никольском, что, кажется, забыла о своей секретной миссии. Войдя в столовую с самым суровым видом, мы встали в террористических позах, направляя дула «калашей» на кинематографическую массу людей, и я объявил четким голосом:

— Всем оставаться на своих местах и не совершать никаких неосторожных телодвижений. Только в этом случае мы гарантируем вас от возможных несчастных случаев. Мы представляем собой иранскую террористическую организацию «Бастшери». Мы захватили ваш теплоход, а всех вас в качестве заложников. Наша цель — потребовать от английского правительства выдачи иранскому правительству писателя Салмана Рушди, автора кощунственных по отношению к святыням ислама «Сатанинских стихов».

Я отметил, как при этих словах отвисла челюсть у Сергея Вовси.

— Мы ничего не имеем против никого из вас, — продолжал я. — Тем более, что двое из нас по происхождению русские, попавшие в плен в Афганистане, отправленные в Иран и там принявшие мусульманство, единственно правильную религию в мире. Тем не менее, если в течение суток англичане не выдадут Ирану Салмана Рушди, мы начнем убивать по два заложника в день. Четвертый член нашей группы в данный момент связывается по радио со всеми необходимыми инстанциями. Пятый наш соратник находится тайно среди вас. Прошу вас это учесть. В случае, если власти попробуют штурмовать теплоход «Николай Таралинский», мы вынуждены будем взорвать теплоход. На его борту запрятана мина, взрыватель которой управляется на расстоянии. Заряд мины такой мощный, что корабль разлетится на мелкие кусочки, а если мы будем проплывать в это время мимо какого-то города, то во всех прибрежных домах вылетят стекла.

На лицах я больше не видел улыбок. Наконец-то потух и последний ироничный взгляд. Лишь одни глаза смотрели не с ужасом, а с любопытством. Пора было притушить и их.

— Теперь еще один нюанс, чтобы вы были в курсе дела. Когда мы садились на теплоход, у нас была договоренность с вашим режиссером о том, что мы устроим понарошку захват теплохода, чтобы раздразнить вас и чтобы вы лучше сыграли стержневые эпизоды фильма. Но господин Корнюшонок даже не догадывался, какую свинью мы ему подкладываем, не подозревал, что под ширмой игры затевается настоящая террористическая акция. Господин Корнюшонок, мы благодарим вас за содействие, но с этого момента, увы, вам придется смириться с участью рядового заложника.

— Это что, шутка? — спросил Корнюшонок, явно не очень уверенный, что сказанное мной — шутка.

Я весело посмотрел на Ардалиона Ивановича и Ларису и промолвил им со смехом:

— Ездан захедан азиз Корнюшонок джехрум-джехруми.

Они в ответ тоже весело рассмеялись, а Тетка, качая головой, повторил:

— Джехруми, джехруми!

Черт возьми, артисты мы были куда лучше, чем в составе у Корнюшонка! Последние отблески надежды угасли в лице режиссера, рывшего другим яму и попавшего в нее. Тут как раз ко времени подоспел капитан Белорусов. Он тоже оказался недурным актером — вид у него был натурально озабоченный и взволнованный.

— Все ваши условия переданы по радио. Связь держим. Надеюсь, что никаких эксцессов между нами не произойдет.

— Я тоже надеюсь на это, капитан, — сказал я. — Я вижу, вы человек благоразумный и уравновешенный.

— Николай Степаныч, это что, правда? — возопил Корнюшонок.

— Что я могу поделать, дорогуша! — сокрушенно развел руками артистичный капитан. — У меня у самого мозги набекрень от всей этой свистопляски. В кино такого не увидишь.

— Павел! Как же так? — крикнула мне Аида. — Ведь ты же говорил мне…

— Замолчи! — зло одернул я ее. — И забудь обо всем. Единственное, чему я подчиняюсь, это великому и всеправедному учению священного корана.

— Неужели ты забыл, что у тебя есть Родина? — с упреком в голосе спросила меня Аида.

— Моя родина — весь исламский мир, — ответил я гордо.

— Я прошу с этой минуты обращаться к нам только с самыми необходимыми вопросами и просьбами, — вмешался Ардалион Иванович. — В случае нарушения наших указов все будут лишены питания. В туалет будете выходить по одному в сопровождении кого-либо из нас. А пока старайтесь расслабиться.

Через час заложникам подали ужин. Они вели себя нормально, переговаривались между собой вполголоса, постепенно смирялись со своей участью. Следующим пунктом программы было наше остервенение. В девять часов вечера Игорь явился в столовую со злобным лицом и произнес, скрежеща зубами, плохую весть:

— Салман Рушди шайтан урмия Ингленд хамадан рандан.

Как и было уговорено, мы после этого известия оскалили зубы, стали потрясать автоматами, выкрикивать названия населенных пунктов Ирана и зло сверкать глазами на заложников.

— Эй, братцы, нельзя ли узнать, что случилось? — испуганно поинтересовался актер Калячинцев.

— Гнилой гроб тебе будет братцем, г-гяур! — так злобно ответил Ардалион Иванович, что бедный актер позеленел.

— Резайе абадан, резайе, — обратился я к Ардалиону, делая успокаивающие движения.

Птичка же вдруг прицелилась в Калячинцева из автомата и сказала:

— Ты, подлый шакал, ущипнул меня один раз в коридоре. Тебя первого расстреляем завтра утром.

— Резайе, Закийя! — сказал я ей и обратился к заложникам: — Плохие новости для вас, гяуры. В Англии не могут отыскать эту мразь, Салмана Рушди. Он куда-то исчез. Вполне возможно, что в наши ряды проник шпион и предупредил шакала о нашей акции. Возможно, это просто совпадение. Молите Бога, чтобы английской полиции была не совсем безразлична ваша судьба и чтобы она постаралась отыскать писаку.

Заложники заметно приуныли.

— Ксюшка, замолчи! — урезонивал Ксению Непогодину Геннадий Козодулов.

— Ну что замолчи! Ну что замолчи! Мужики вы или не мужики?!

— А я говорю: замолчи, не будь дурой.

— Сам дурак! Актеришка несчастный!

— От актрисульки слышу!

— Ну-ка там, прекратить ссору! — рявкнул Ардалион Иванович. — А не то как полосну сейчас из автомата.

К седьмому часу с момента начала игры в терроризм все уже порядком надоело. Особенно утомительно было конвоирование заложников до туалета и обратно.

В полночь мы выполнили еще один пункт программы — устроили перестрелку на корме. Игорь и Лариса от души постреляли там холостыми патронами, стрельба хорошо слышалась в столовой, заложники шевелились, вскрикивали, стонали — короче, испытывали бездну положительных эмоций. Вернувшись, Мухин и Птичка доложили нам по-тарабарски о том, что произошло, а когда я повел в туалет режиссера Корнюшонка, то сообщил ему, что двое из команды теплохода пытались применить силу и их пришлось прикончить.

Ночью мы по очереди уходили спать. Сначала Игорь и Лариса. Потом Игорь вернулся, и пошел на пару часиков отдохнуть я. С первыми лучами зари я возвратился в столовую и отпустил Ардалиона Ивановича. Заложники спали плохо. Весть о двух расстрелянных на корме матросах не давала им покоя. Пора было прекращать издевательскую игру, длившуюся уже полсуток. Оставался последний пункт программы. Как только вдалеке, в рассветных сумерках показались очертания Астраханского кремля, Ардалион Иванович вошел в столовую с мрачным видом и сказал:

— Правительство Великобритании отказалось выдать Ирану писателя Салмана Рушди. Кто из вас согласен добровольно стать первой жертвой. Обещаю расстрелять не больно. Ну?

Я ожидал, что добровольцев среди них не найдется, но, к счастью, ошибся. Режиссер Корнюшонок решительно встал со своего стула, застегнул верхнюю пуговицу рубашки и произнес:

— Я больше всех виноват в том, что это произошло. Мне первому и умирать. Прощайте, друзья.

Дальше он произнес короткую прощальную речь, где вспомнил все свои фильмы, попросил у всех прощения, обнялся с каждым и, сопровождаемый слезами актрис и некоторых актеров, пошел под дулом автомата Ардалиона Ивановича. Сцена была потрясающая. На Ардалионе Ивановиче вновь был надет полный костюм турка, Корнюшонок держался стойко, хотя губы у него и тряслись. Минуты не прошло с тех пор, как они вышли, а в столовую ворвался всклокоченный капитан. Лицо его расплывалось в улыбке:

— Друзья мои! Радостное известие! В Англии задержан Салман Рушди, его срочно переправляют в Иран. Мы спасены!

— Ура! Ура!! Ура!!! — закричали заложники.

— Немедленно догоните! Он расстреляет его! — завопил актер Козодулов. Я побежал догонять Тетку и Корнюшонка. Они стояли на корме, Ардалион Иванович весело хохотал, феска свалилась с его головы и катилась по палубе — Корнюшонок интенсивно тряс нашего главнокомандующего, схватив его за грудки. Потом он выхватил у иранского террориста автомат и послал в небо холостую очередь.

— Вы с ума сошли! — крикнул я. — Заложники подумают, что вас расстреляли.

— Ах, заложники? — вне себя от счастья воскликнул Корнюшонок. — Отныне они снова артисты!

Мы побежали в столовую, откуда слышался галдеж, вызванный тем, что заложники услыхали выстрелы. Увидев живого и невредимого режиссера, они бросились ему в объятия. Величественная фигура в турецком костюме, появившись в дверях столовой, ждала, покуда все стихнет. Затем Ардалион Иванович объявил:

— Дорогие товарищи дамы и дорогие товарищи господа! Мешхед тебриз буль-буль! — как говорится по-нашему, по-ирански. То есть, по-русски, финита ля комедия. Сейчас будет подано шампанское, после чего все вы свободны, можете идти спать. Наша миссия окончена. По прибытии в Астрахань мы сдаемся вашим властям. Спасибо за сочувствие оказанное вами четырем самоотверженным террористам.

Заведующая запасами трюма Мария Сергеевна и один из «расстрелянных» нами в полночь матросов принесли ящик шампанского. В эту же минуту из-за их спины появился сценарист Морфоломеев, вид у него был опухший, но веселый и недоумевающий:

— А что, собственно, происходит? — спросил он. — Вы что, уже закончили съемки? Стрельбабах какой-то с утра пораньше затеяли.

Оказалось, что покуда группа террористов хозяйничала на корабле, а заложники чуть не умирали от страха, он спокойненько спал в своей каюте, а все уже настолько привыкли к его отсутствию, что и на сей раз не заметили, что его нет. Все весело бросились тискать запойного сценариста, который отчаянно тянулся к шампанскому, и ему дела не было до людей.

Теплоход «Николай Таралинский» причаливал к астраханской пристани. На верхней палубе происходило ликование по поводу счастливого избавления заложников. Когда окончательно разъяснилось, что все это был розыгрыш, террористов, конечно же, хотели побить, но вняли их доводам, что обращение с заложниками было в высшей степени гуманным, и помиловали. Решено было отправиться гулять по Астраханскому кремлю, потом позавтракать, а потом уж до обеда отсыпаться. Разбудили и Птичку. Она высказала недовольство, что проспала финальную стадию игры, и прежде всего, разумеется, досталось Игорю, который вмиг перестал быть похожим на иранского террориста, хлопал глазами и жалобно оправдывался:

— Пойми же, ты так сладко спала, что мне не хотелось нарушать твой сон.

Когда мы всей толпой отправились гулять по Астраханскому кремлю, Аида Язычкова шла со мной под руку, крепко прижимаясь и шепча:

— Как ты был прекрасен с автоматом наперевес! Как я тебя ненавидела и как страстно желала в этот момент, ты просто не представляешь. Давай отстанем от всех и вернемся на теплоход.

Мне не хотелось быть свидетелем того, как между Мухиным и его любовницей разгорается новая ссора, и я внял уговорам Аиды. После обеда на теплоходе начались таинственные исчезновения людей. Первым пропал сценарист Морфоломеев. Его отъезд объяснили тем, что, собрав, наконец, всю свою силу воли, он решил бежать в Москву и там выходить из запоя. Затем, когда приступили к съемкам самых острых сцен фильма, обнаружилось исчезновение помощника оператора Сергея Вовси. Это уже было непонятно. Видимо, он настолько был обижен действиями террористов, что не смог больше оставаться с нами на борту одного судна. Правда, Ардалион Иванович щедро заплатил ему за подаренную волнам книгу Салмана Рушди и пылко извинился, но душевное потрясение, испытанное беднягой, оказалось, вероятно, сильнее.

Встряска хорошо подействовала на актеров. Корнюшонок ходил счастливый, потирал руки и заявлял, что изобрел замечательный способ тренировки актерского состава перед решающими съемками.

За ужином обнаружилась новая пропажа — исчезли Ардалион Иванович, Птичка и Игорь. Правда, Мухина я нашел в его каюте. Он был вдрызг пьян, с трудом узнал меня, а узнав, разрыдался. Бессвязные фразы вылетали из его рта сквозь рыдания:

— Орехи… Она послала… Прихожу, а их нет… Они уехали… Купи, говорит, орешков… Базар… Пока нашел, где базар… А они — в аэропорт… А может, на вокзал… Черт с ними!.. Давай шампанское пить. Орешков ей захотелось… Черт бы побрал эти орешки!..

Пол его каюты был усеян грецкими орехами, многие из которых были раздавлены, растоптаны в лепешку. Я побежал к Корнюшонку, и он подтвердил, что часов в пять Ардалион Иванович и Лариса Николаевна с чемоданами покинули теплоход и отправились в аэропорт. Они попрощались, поблагодарили за приятную прогулку.

— А вы что, не знали, что они уедут?

— Полная неожиданность! Он хоть не в турецком костюме уехал?

— Нет, в обыкновенном, — улыбнулся изобретатель свежего способа муштровки актеров.

Все, что происходило потом на теплоходе «Николай Таралинский», вряд ли заслуживает описания. И все же, я не могу не упомянуть о том, как в горькую запил мой друг Игорь Мухин, когда на теплоход погрузили чуть ли не целый вагон астраханских арбузов, он требовал вспомнить «Бесприданницу» и затеять игру в кегли. Уже после полудня «Николай Таралинский» отчалил от астраханской пристани и поплыл назад в Москву. Не могу я обойти стороной и хотя бы вскользь не описать то безобразие, которое началось, когда всем актерам и прочим членам съемочной группы разрешено было пользоваться алкоголем, хранящимся в трюме без ограничения. В тот же вечер все перепились по-скотски. Ни радости, ни праздника они, по-моему, не ощущали, а лишь некое пьяное остервенение, глупое и бестолковое. Они бегали по всем палубам, хлопали дверями, разбивали бутылки, их рвало на каждом углу, всюду валялись полуобъеденные арбузы, и они поскальзывались на них и чудом не переламывали себе ребра, ноги и руки.

— Ты что, хочешь принять участие в этом свинстве? — спрашивал я Игоря, тянувшего меня влиться в их клубящуюся толпу.

— Хочу! Хочу! — восклицал он. — Они, наверное, такие же несчастные, как я, поэтому им хочется безумства.

Я пытался удержать его, но он, воспользовавшись моментом, когда я был в уборной, сбежал. Нашел я его в тесной компании распьяным-пьяно-пьяных актеров и актрис. Умопомрачительная Аида сидела там на коленях у Козодулова и взасос целовалась с ним, не замечая моего прихода, хотя реплики, которые стал отпускать я, произносились не шепотом. Игорь стоял со стаканом водки и, пытаясь всех перекричать, произносил тост:

— Да, господа, я врач-гинеколог, и в этом нет ничего смешного… И я всю жизнь мечтал плыть на теплоходе с вами, артистами, потому что вы такие же несчастные люди, как я. То есть, я имею в виду — немощны духом, как я. Но вы так милы мне! Я низко преклоняюсь перед вашими талантами, особенно Геннадия Козодулова и Александра Калячинцева… Я хочу сейчас произнести тост…

Не зря Игорь вспомнил сегодня про «Бесприданницу» — он был жалок, как Карандышев после бегства Ларисы. Его никто не слушал и даже говорили: «Заткнись!», но он никак не мог выпутаться из бесконечности развивающегося по своим немыслимым законам тоста в честь искусства, жизни, любви и несчастья. Поцелуи Козодулова с Аидой кончились тем, что он встал и понес ее на руках прочь из этой каюты. Милое похотливое животное весело смеялось при этом:

— Ах, он меня сейчас изнасилует!

Я уже не мог больше ни пить, ни поедать арбузы, но я сидел, пил и ел арбузы, пел с актерами «И за борт ее бросает», «С нашим атаманом не приходится тужить», «А есаул догадлив был», «Умру и я, а над могилою» и многие другие хорошие песни. Потом пришел фальшивый капитан Сусликов и, подсев к Калячинцеву, сказал ему следующее:

— Слушай, Сань, сходи-ка ты в каюту к Козодулову.

— А что там такое?

— Сходи, не пожалеешь. Там Аидка Языкова бенефис дает. Она уже с Козодуловым, Григорьянцем и со мной в трик-трак сыграла, а теперь ее Васин пользует. Иди, ты как раз вовремя подоспеешь, пятым будешь. Вот класс девка!

— Что ж, — ответил Калячинцев, — пожалуй, и я не прочь позабавиться.

Он встал, по-обезьяньи почесался и, шатаясь, пошел вон из каюты, где пели и пили, в каюту, где играли в трик-трак. Я вышел на палубу и побрел вдоль окон кают, нагло заглядывая в каждое, покуда не дошел до окна каюты Козодулова. Так и есть, эти дураки даже не соизволили зашторить окно — ох уж мне этот актерский эксгибиционизм! Лишь мельком взглянув на собачью свадьбу, я побрел дальше, уже не зыркая по окнам кают. Я разгуливал по теплоходу, бегущему по ночной Волге, и мне казалось, что во всех каютах «Дядюшки Тартара» дураки и дуры дают бенефис. Надо было взять пистолет и расстрелять собачью свадьбу в каюте Козодулова. Блестящий план быстро строился в моей пьяной голове. Я вбегаю с пистолетом в руке и заявляю, что являюсь представителем террористического общества «Не отдай поцелуя без любви».

«— Ха-ха-ха! Он опять придуряется! — кричат они.

— Это уже не смешно. Этот анекдот мы уже знаем.

— Да ладно тебе, террорист, лучше занимай очередь.

— Пропустите без очереди человека с пистолетом!»

И тут я стреляю в одного из них. В Козодулова. При виде крови они неприятно удивлены, но еще не до конца понимают, что это не розыгрыш. Калячинцев делает рывок, пытаясь выхватить у меня пистолет генерала Шумейко, но я посылаю пулю ему прямо в пах, который у него так по-обезьяньи чесался. Он воет, катается по полу в луже крови. Дальше я палю во все стороны без разбора, покуда не кончается обойма. Каюта полна трупов, кровь журчит ручьями. Я в отчаянии — Боже, что я натворил! Бедные животные! Разве можно охотиться в период брачных игр? Как жалобно свисает с постели мертвая рука умопомрачительной Аиды! Какое детское выражение на лице только что испустившего дух Калячинцева! Что же я наделал-то, Господи!..

Все сие настолько живо, как кинофильм, прокрутилось в моей голове, что, лежа ничком на кровати в своей каюте и сжимая в руке приятную массу пистолетной стали, я заснул с горестным чувством, что совершил непоправимое, чудовищное, кровавое злодеяние.

На следующий день «Николай Таралинский» вернулся в Никольское. Снова светило яркое солнце и можно было купаться в Волге и загорать. Актеры развели костер и жарили шашлык из осетрины. Выглядели они несколько побитыми, притихшими, будто знали, что вчера я всех их перестрелял. Я пожалел их, на каждого нарисовал дружеский шарж и раздарил. Даже на Аиду, которая старалась держаться в стороне и не смотреть на меня. У врача Мухина было тяжкое похмелье.

— Надеюсь, ты вчера не изменял своей жене? — спросил я.

— Какой там, — вздохнув, махнул он рукой. — Если б даже захотел…

Когда теплоход отплыл из Никольского, весь вечер и всю ночь продолжалось то же самое, что вчера, только я уже не участвовал в пьянстве, запершись в своей каюте, рисовал Ларису. Когда на другой день теплоход причалил в Царицыне, я сбежал, насильно таща с собой Игоря, который уже приближался к состоянию сценариста Морфоломеева. Он сопротивлялся, утверждая, что намерен сжечь остаток своей жизни на пьяном корабле дураков, но в то утро физически и морально я был сильнее его. Поскольку у меня был в наличие пистолет, лететь на самолете мы не могли. Пришлось больше суток ехать на поезде, слушая стоны и ламентации[73] медленно возвращающегося из алкогольного плена Мухина.

«Дорогой мой, любимый друг Феденька!

Вот уже три месяца я жарюсь в этой проклятой Мексике, а того успеха которого мы ожидали от экспедиции, пока еще нет. Я уже переболел здесь, но не малярией и не лихорадкой, а гриппом, но в такой тяжелой форме, что едва не приказал вам всем долго пить. Кое-что мы, конечно, накопали, но главного, ради чего нужно было пилить в такую даль, не отыскали. Поэтому я так мало писал Ларисе писем, всего два письма. Не хотелось совсем ничего писать, пока успех не придет к нам. Но она вообще не ответила ни на одно мое письмо, и я очень беспокоюсь, что там у вас. Возможно, скоро мы сможем съездить в Мериду, это крупный город, и может быть, удастся оттуда позвонить, хотя это бешено дорого. Вообще же, мы сейчас копаем на юге Юкатана, неподалеку от границ с Белизом и Гватемалой. Если ты пошлешь письмо, оно черт знает сколько будет идти сюда. Я не удивлюсь, если Лариса написала сотню писем, но ни одно из них не дошло. Я отрастил бороду, стал похож на Дон Кихота. Постоянно вспоминаю нашу поездку по Египту и Турции, встречу Нового года, приключение в Киеве, похищение невесты. Тоскую по вам всем. Жду с нетерпением ответа.

Николка Старов».

В конце февраля я прилетел в Германию на конкурс карикатуристов. В Дюссельдорфе меня встречал один из организаторов конкурса, мой старый знакомый Дитер Браунвиц — полтора года назад я делал иллюстрации для двухтомника советской сатиры, который он издавал, и эти иллюстрации имели успех, благодаря им двухтомник лучше разошелся среди читателей. Блондинка лет тридцати, с ясными голубыми глазами и открытой доброжелательной улыбкой сопровождала Браунвица. Мягкое и миловидное выражение ее лица заставило меня улыбнуться так, будто я увидел веселого двухлетнего младенца.

— Я буду у вас переводчицей, — сказала она, — меня зовут Анна Кройцлин. Добро пожаловать в Северный Рейн-Вестфалию!

Из Дюссельдорфа на «саабе» Браунвица мы отправились в Кёльн. Собственно говоря, я не заметил, когда мы выехали из Дюссельдорфа и оказались в Кёльне. Мы оживленно беседовали, потом Дитер сказал:

— Стес уше Кёльн.

И у меня осталось впечатление, будто эти два города слитны. Может быть, так оно и есть. Анна говорила совсем без акцента, разве что только чуть-чуть жестче произносила окончания слов. Она спросила:

— Почему, когда вся Европа объединяется, Россия разделяется?

— Я думаю, что все это ненадолго. В начале следующего столетия Европа снова рассыплется, а Россия воссоединится, — ответил я.

Она улыбнулась в ответ так, будто я заручил ее крепкой хорошей надеждой.

В Кёльне меня поселили в гостинице «Челси», вполне комфортабельной. Единственное, что как-то сразу ввело меня в смущение, это висящая на стене моего номера картина. На ней в красных и синих тонах было изображено мрачное лицо, чем-то напоминающее лицо страшного александрийского старика. Глаза смотрели исподлобья, а во лбу зияла дыра, из которой по брови, щеке и переносице стекали капли черной крови.

Первый кёльнский вечер я провел на а-ля фуршете, устроенном в честь прибывших сегодня участников конкурса, коих было не меньше сорока человек, причем из России только я один, да еще двое бывших моих сограждан — Марк Луцкий и Лев Досталь, оба ныне граждане США. Они наперебой расспрашивали меня о победном шествии демократии по бывшей территории Советского Союза, любой свой ответ, я, находясь в обществе карикатуристов, превращал в шутку, но моим бывшим соотечественникам это почему-то не понравилось, на что мне, впрочем, было абсолютно наплевать. Другое дело, что мое пока еще не заржавевшее остроумие пришлось по душе другим собеседникам, а главное, членам жюри конкурса и милой моей переводчице. Выйдя из Штадтфюрунга, где был организован а-ля фуршет, она взяла меня под руку, и я услышал сквозь легкое головокружение, вызванное напитками, как она пылко заговорила о России, о ее великой миссии спасения человечества, о том, что мы, русские, не должны заискивать ни перед одной ложной идеей, кроме идеи Христа, которой мы должны следовать до конца.

— Мне кажется, — говорила она, — что Россия потому терпит все муки, что она на своем примере вынуждена доказывать всему миру, что такое фашизм, что такое капитализм, что такое социализм, марксизм, ленинизм. Она жадно хватается за каждую ложную идею, чтобы извратить ее, показать всему человечеству, чего эта идея стоит. В том числе и идея их западной демократии. Только Православие будет всегда нашим сердцем и никогда не исказится, а напротив того — засияет в будущих временах.

— Анна, почему вы говорите о русских, как о своих единоплеменниках? — спросил я.

— Потому что я рождена русской женщиной, — засмеялась она.

Я остановил такси и подвез ее до ее дома. Она приглашала меня выпить чаю и познакомиться с ее мамой, но я решил, что на сегодня достаточно впечатлений, и вернулся в гостиницу.

В Ахене шел дождь, и все прогулки отменялись. На вокзале меня ждал автомобиль, хотя от вокзала до гостиницы «Ибис», куда меня поселили, было минут пять-шесть ходьбы пешком.

Я не знаю, что со мною происходило, но уютнейшая гостиница, с интерьерами, изысканно отделанными под цвет слоновой кости, показалась мне местом, опасным для меня. Можно было закапризничать, потребовать, чтобы меня переселили куда-нибудь в другую гостиницу, но здесь абсолютно не к чему было придраться, да и не умел я требовать чего-то, если данное безукоризненно. Часа два я валялся после душа в постели и смотрел телевизор, по которому крутили какие-то неинтересные, пустые передачи, нафаршированные полуистеричной рекламой.

Вечером меня выудили из постели, отвезли сначала в зал, где разместили уже мою невеликую экспозицию, чтобы я мог посмотреть, одобрить или сделать какие-либо замечания, а потом — в гости к организатору выставки, Клаусу Херренхофу, который угостил меня ужином, в пять раз более скромным, чем ужины у Анастасии Петровны. Несмотря на уговоры, в гостиницу я отправился пешком. От Якобштрассе, где жил Херренхоф, до Фридландштрассе, где находилась гостиница «Ибис» было минут десять ходьбы. Дождя уже не было. Мимо меня прошли парень и девушка, и от девушки пахнуло запахом, от которого сердце мое заволновалось. Это были те самые духи, которыми благоухала Птичка, когда после обручения с Николкой ехала в машине рядом со мной и я держал ее руку. Воспоминание, вызванное обонятельной ассоциацией, было настолько сильным, что, уже вернувшись в «Ибис» и улегшись в постель, я все еще слушал удары взволнованного сердца. И лишь как-то успокоившись, я стал дозваниваться до Кёльна. Услышав в трубке голос Анны, я решил было прямо сейчас сказать ей, что люблю ее и хочу, чтобы она стала моей женой, но сказал лишь, что уже скучаю и жду, когда они приедет сюда, в Ахен, и мы вместе вернемся в Кёльн и отправимся путешествовать вдоль Рейна. Закончив разговор и положив трубку, я долго лежал, глядя в потолок и уверяя себя, что действительно скучаю по Анне Кройцлин, что по-настоящему люблю ее и хочу жениться на ней, что мне нет никакого дела до запахов и звуков поющего голоса.

А между тем, засыпая в ту ночь, я отчетливо слышал где-то далеко-далеко, в одном из гостиничных номеров моего сердца, как поет Лариса.

Поздно вечером в пятницу тринадцатого марта мы с Птичкой приехали на фестиваль в Бекешчабу, небольшой административный центр на юго-востоке Венгрии. Лариса была в восторге, что наш переезд из Западной Европы в Восточную прошел столь беспрепятственно, она то и дело счастливо прижималась ко мне и шептала слова любви. Я тоже был влюблен и счастлив, но два обстоятельства все же удручали меня некоторым образом. Во-первых, гуляя в то утро в последний раз по Кёльну, мы все же повстречали Анну Кройцлин на большой пешеходной улице, проходя мимо известного фонтана в виде пятиметрового гранитного фаллоса, с вершины которого вырывается вялая струя воды, стекающая по всему фаллосу вниз. Там еще в то утро проходила манифестация бездомных кёльнцев, и, помню, был один такой плакат: «Лучше сотня квартир на окраине Кёльна, чем один фаллос в центре его». И вот, пробираясь сквозь строй манифестантов, мы и столкнулись нос к носу с Анной. В эту минуту я обнимал за плечо Ларису, прижимая ее к себе, и, увидев перед собой Анну, сделал вид, что не узнал ее, хотя это было отвратительно. Она раскрыла рот от удивления, и ужас застыл в ее глазах. Мы прошли мимо, выбрались из толпы и направились в сторону собора, и весь день потом то и дело в памяти моей возникало удивленное и ужаснувшееся лицо Анны Кройцлин, и это воспоминание обжигало меня невыносимым стыдом. Что должна была теперь думать обо мне эта славная, чудная девушка! Какое страшное разочарование постигло ее! Я понимал, что эта случайная встреча около гранитного фонтанирующего фаллоса была послана мне в наказание за мое незаконное счастье с Ларисой, но не смирялся с судьбой, а внутренне роптал на нее.

Но другое обстоятельство угнетало меня еще больше, чем воспоминание об утренней встрече в Кёльне. Мне отчетливо вспомнились слова Ардалиона Ивановича из его парижского письма, в котором он не без некоего хвастовства писал, что после их с Птичкой бегства из Астрахани некая волна несет и несет их по всей Европе. Точно такая же волна, по-видимому, подхватила нас и понесла с запада на восток Европы, и если Ардалион Иванович свалился с гребня этой волны, то сие вовсе не означало, что я, занявший его место, не могу свалиться точно так же. Памятуя о судьбе Николки, Игоря и Ардалиона, я понимал, что так быстро Лариса меня не бросит — почему им по полгода, а мне меньше? И все же, я уже стал настораживаться, приглядываясь к малейшим возможным признакам надвигающейся измены. Я то принимался успокаивать себя тем, что Лариса так явно и пылко влюблена в меня, то разрушал свои иллюзии осознанием: что и с моими предшественниками она вела себя точно так же. С первого же венгерского вечера меня стал раздражать жизнерадостный Мезереш — первый человек, в ком можно было увидеть соперника. Я быстренько принялся применять свою тактику выставления соревнователя в менее выгодном свете, чем себя, подшучивать над ним, выявлять в нем нелепые черты. Хотя он, право слово, не заслуживал ничего подобного, этот веселый, полный энергии человек с длиннющим носом и аккуратной плешью на полголовы. Он плохо изъяснялся по-английски, еще хуже по-русски, но мы вполне понимали друг друга и, можно даже сказать, что, общаясь, болтали без умолку. Лариса тотчас взялась брать у него уроки венгерского языка, признавшись, что ее прабабушка была венгеркой. Первым делом выяснилось, что «птичка» будет «мАдарка», «мамонт» — «мАммут», «мамочка» — «мамушка», «чайка» — «шИраль», а «любовь» — «сЕретет».

Да, напрасно Лариса надеялась быстро освоить азы мадьярской речи. Другое дело танцы. В первый же вечер она сверкнула тем, что мигом научилась отплясывать, как мадьярка, и мне пришлось употребить немало усилий, дабы не отстать от нее в этой науке. В Бекешчабе царил праздник, мы приехали туда как раз к разгару танцевальной программы фестиваля. Очень хороши были танцоры из Германии, Польши, Чехии, Словакии, Сербии, Хорватии, Македонии, Болгарии. Очень плоха была танцевальная труппа, которую привез в Бекешчабу некто Фельдман — их наряды отличались невероятным бесвкусием, аляповатостью и размалеванностью, призванными показать на радость Европе низость народной культуры России. Но лучше всех бесспорно были венгры. Я и знать не знал, что в Венгрии такое изобилие и разнообразие народных танцев. Каких тут только не было костюмов, платьев, головных уборов, какая изобретательность в элементах танца! Особенно хорош был танец с бутылками — шесть юношей в костюмах всадников лихо отплясывали, изображая гарцевание на лошадях, а на голове у каждого стояла бутылка из-под вина. И как они ни скакали, как ни подпрыгивали, как ни отстукивали каблуками по полу, головы их оставались в неподвижности и бутылки не сваливались. Девушки в пышных юбках, весело повскрикивая, кружились вокруг удалых парней, а в конце танца вдруг сдернули с их голов бутылки, водрузили их себе на головы и с не меньшей удалью доплясали танец, не уронив ни одной.

— Hogy volt! Hogy volt![84] — кричала Лариса, хлопая в ладоши, и горя желанием немедленно выучиться так же лихо отплясывать, в таких же точно невероятно пышных, многослойных юбках и с такими же удальцами, как эти. Когда показательная программа окончилась, все стали танцевать на этажах большого здания Дворца молодежи, и до поздней ночи мы перебегали от одного пляшущего круга к другому, и всюду Лариса на ходу схватывала движения того или иного танца, быстро вливалась в толпу танцоров и была необыкновенно прекрасна, глаза ее пылали изумрудным сиянием, щеки пламенели, улыбка сверкала на возбужденном счастливом лице.

В час ночи Иштван Мезереш отвез нас на своем «опеле» в загородную гостиницу, размещенную в старинном замке, где нас ожидал просторный, зачем-то двухкомнатный, номер, душистая мягкая постель.

Утром мы отправились в деревенскую корчму, выпили там по кружке пива с дюлайской колбасой, и я даже сыграл в снукер с кудрявым молодцом с черными усами. Видно было, что все свободные дни своей молодости он посвящает тренировкам в этой корчме, потому что обыграл он меня по всем статьям, за что я угостил его пивом. Забивая шары, он так недвусмысленно поглядывал на Птичку что меня разобрала злость: «Чтоб ты провалился в такую же широкую лузу, как на твоем снукере!»

В полдень за нами в наш замок приехал Мезереш и отвез в Бекешчабу, где в этот день состоялся настоящий триумф Ларисы Чайкиной как певицы. Сначала она спела несколько песен Мезерешу, и тот срочно распорядился, чтобы на афишах, где участников фестиваля приглашали посетить небольшую выставку карикатур Федора Мамонина, было добавлено: «Песни в исполнении Ларисы Чайкиной». Через полчаса после открытия выставки скромный успех карикатуриста Мамонина затерялся в цветах и аплодисментах, доставшихся исполнительнице своих песен под гитару. Особенно восторгались сербы, они просили еще и еще, целовали Ларисе руки, а когда она попросила их спеть какую-нибудь бравую сербскую песню, дружно грянули «Четыре слова».

Ужинать Мезереш повез нас по просьбе Ларисы в ресторан с цыганами, куда с нами увязался хороший знакомый Иштвана, Пламен Цветанов — молодой, обаятельный болгарин, который тотчас объявил нам, что из Венгрии мы должны будем поехать с ним в Болгарию, где можем жить сколько угодно, хоть до самой осени. Мне была обещана выставка в габровском Доме смеха, а Ларисе — сольные выступления в различных городах. Летом мы могли жить на любых курортах черноморского побережья Болгарии. Лариса выразила восторг по поводу такого предложения, сказав, что нет ничего лучше Черного моря, а я вновь подумал о злополучной волне, которая продолжала нести нас с Птичкой, как недавно несла ее и Ардалиона Ивановича, покуда не сбросила бедного Тетку в столице империи Карла Великого. Где-то она сбросит меня?

Но ничто не предвещало скорой разлуки, хотя я и знал о неизбежности расставанья. Через два дня фольклорный фестиваль в Бекешчабе закончился грандиозным а-ля фуршетом, устроенным какой-то немецкой фирмой, финансировавшей это мероприятие. После падения Советской Империи Русскоязычной Нации немцы активно возвращали себе Венгрию. Нам не хотелось немедленно расставаться с нашим уютным загородным замком, с его живописными окрестностями, сельской корчмой со снукером, пивом и дюлайской колбасой, и мы прожили еще три дня здесь, прежде чем отправиться в Будапешт. Мезереш тем временем взял на себя хлопоты по оформлению наших документов для переезда в Болгарию. В Будапеште мы провели неделю. Директор Центра советской культуры, присутствовавший на бекешчабском фестивале, выделил для нас комнату в огромном доме, где располагался Центр. Правда, располагаться ему оставалось здесь недолго — его закрывали, переименовывали в Центр русской культуры и переселяли в куда более скромное здание, где для всей русской культуры отводилось всего несколько комнат.

День ото дня становилось все теплее и теплее. На третий день в Будапеште можно уже было расстаться с плащами. С утра до вечера мы с Ларисой гуляли по этому дивному городу, самому красивому во всей Европе из виденных мною доселе. Безоблачное небо и безоблачное счастье осеняли нас, и ни до, ни после этой венгерской весны не было в моей жизни чудеснее весен. Этот сказочный город, это солнце, эта становящаяся с каждым днем все теплее весна знаменовали собою мое расставание с юностью, с прежним, беззаботным Федором Мамониным, который уже навсегда уходил в прошлое после недель, проведенных с Ларисой, исчезал, как исчезал Центр советской культуры. В этом было и что-то грустное, и радостное одновременно. Белокаменные будапештские дворцы, изумрудная зелень бронзовых статуй и зелень глаз моей возлюбленной, блики солнца в этих глазах и блики на волнах Дуная, сладость пирожных в австрийской кондитерской и сладость часов уединения, терпкость венгерских красных вин, жгучесть красного перца и терпкость и жгучесть любовных желаний, воскресающих вскоре после утоления их предыдущей волны — все это наполняло нашу жизнь в Будапеште, все это не могло быть долговечным, но и не могло не остаться навечно, все это длилось и длилось бесконечно, а пролетело в один миг.

И, кроме счастья, не было иных событий, а разве счастье можно выразить в словах?

В чужбине, где — так уж получилось — произошло и какое-то время продолжалось сопряжение наших душ и тел, реальности бытия окрашиваются для русского человека неким не сразу уловимым оттенком ненастоящности, и еще находясь в Будапеште я стал испытывать нестерпимое желание как можно скорее вернуться на Родину, чтобы там, под русским небом, факт нашей близости с Ларисой получил какое-то законное подтверждение. Свято храня в душе каждый день из всех, проведенных нами в Германии, Венгрии и Болгарии, я не могу не признать, что не задумываясь отдал бы пять таких дней за один, но в России — на какой-нибудь заснеженной или засыпанной осенними листьями даче, на теплоходе, плывущем по Волге, или в крымском санатории, или просто в Москве, в Питере, в Киеве. Наблюдаю я в глубине души своей и смутную надежду на то, что случись нам сблизиться не в Ахене и провести дни счастья не в путешествии по Европе, а на родной стороне, я ни за что не отпустил бы от себя Птичку. Родной воздух, родная речь, звучащая повсюду, укрепили бы меня, а главное, я был бы не праздношатающимся путешественником, а человеком, занятым делом, я сумел бы доказать, что могу построить семью. Обычай всех брошенных любовников — все валить на обстоятельства! Старины Московского Кремля не хватило мне, чтобы наполнить нашу молодость и любовь чувством уверенности в завтрашнем дне.

На волю, на воздух, из затягивающего плена чужбины манило меня день ото дня все больше и больше. Птичку, проведшую за границей уже полгода, я никак не мог понять, при том, что она сама жаловалась, что хочет хоть немного побыть в родной толкучке. Выпускаю из внимания ее неутолимую жажду видеть новые лица, слышать новую речь, обольщаться неожиданными впечатлениями, но как могла она петь свои дивные песни людям, которых очаровывал лишь ее необычный строй голоса и мелодия, но не понимающим образности ее песенной поэзии! При светлом празднике ее пения присутствовали не те гости, сей праздник был для них лишь экзотикой, а не насущной необходимостью. Весны и неподдельной изумрудной зелени ее глаз им было не понять, и все они, я это точно знаю, видели в Ларисе лишь очаровательную Барби с необычным голосом и необычной манерой пения.

Кстати о Барби. Как-то раз я обнаружил, что в своей сумочке Лариса носит рисунок, сделанный мною в ресторане «Саккара нест» — Николка в виде крокодила и Лариса в виде куклы Барби танцуют с довольно смешным видом. Тогда я спросил, скучает ли она по Николке.

— Да, — сказала она, не таясь, — скучаю. Я скучаю по всем вам. Мне хотелось бы провести хотя бы несколько дней со всеми вами вместе и не принадлежать при этом ни одному из вас.

— Или всем четверым сразу! — выпалил я в обиде.

— Ты не понимаешь, — сказала она терпеливо. — Когда я только познакомилась с вами в Каире, вы были такие живые, веселые, игручие, как один молодой и бодрый организм. Я разъяла его по частям, и организм умер, хотя каждая его часть продолжает свое существование. И я скучаю и по Николке, и по врачу, и по Лимону. Как буду скучать по тебе, когда мы расстанемся. Мы еще не расстались с тобой, а я уже начинаю скучать по тебе.

— Так часто бывает, когда предвидишь разлуку, — сказал я, стараясь сохранять самообладание. — Значит, наша любовь обречена так же, как твои романы с моими друзьями? И нет никакой надежды?

Этот разговор между нами происходил уже в середине апреля, когда, объехав всю Болгарию, мы жили в Сланчев Бряге в гостинице «Кубань», загорали в те дни, когда с моря дул холодный ветерок и даже несколько раз пробовали искупаться в ледяной воде. Позади уже были моя выставка в Габрове и несколько камерных сольных концертов Птички в Софии, Пловдиве, Шумене, Варне. За это время мы успели сначала сдружиться с Пламеном Цветановым, а потом крепко разругаться с ним после того, как он пытался однажды соблазнить Ларису в Старой Загоре. Ссора, однако, не помешала тому, что он устроил нас в Сланчев Бряге и удалился в свою Софию.

Лариса, не отвечая на мой вопрос о надежде, молча смотрела на морской горизонт. Куда он манил ее теперь? Куда стремилась она со столь странной постоянностью, от кого бежала и к кому хотела прибежать? Даже у перелетных птиц есть постоянные места обитания и кочевья, а мою Птичку не могло удержать ни одно гнездо. Я взял ее за руку, поднес к своим губам.

— Лариса, — сказал я. — Куда же ты теперь?

«Туда же, куда и ты», — хотелось бы мне услышать в ответ от нее, но я знал, что она не скажет таких чудесных слов.

— «Туда, где гуляем лишь ветер… да я!» — ответила Птичка.

— Красиво, — заметил я. — И исчерпывающе. И когда же?

— Скоро, — был ответ. — Не торопи. Смотри, какое солнце. И какое небо!

В тот вечер после этого, можно сказать, решающего, разговора, мы отправились смотреть нестинарницу — одно из чудес, которое редко в каком уголке мира можно увидеть, если вообще где-нибудь еще есть такое. В большом загородном ресторане, раскинувшемся под открытым небом целым лагерем, горел огромный костер, сложенный из поленьев высотою в человеческий рост, и покуда на шампурах, расставленных вокруг этого костра, поджаривалась свинина, посетителей ресторана развлекали народными болгарскими танцами, мало чем отличающимися от турецких.

Выпив вина, Лариса раззадорилась, и когда танцоры стали приглашать всех желающих на площадке перед сценой повторить их танец, она, разумеется, выскочила из-за стола одной из первых. Просто безумие, как мы отплясывали! Мы плясали так, будто нам всю жизнь приходилось скрывать, что мы болгары, но вот, в конце концов, мы не выдержали и дали себе свободу, а теперь хоть расстреляйте, не будем больше таиться — мы болгары! Лара Птичкова и Тодор Мамчев.

Ах, как она была хороша, летая среди танцующей толпы, легкая, пылкая, стремительная! Я был уверен, что туда, где гуляют лишь ветер и она, упорхнет она вот-вот, и лишь какое-нибудь невесомое перышко останется от нее у меня на ладони. И, ожидая этой минуты, я старался всегда быть наготове, чтобы успеть схватить ее за крыло или лапку.

— Смерть как хочется вина! — выдохнула она громко, усаживаясь за стол, когда танцы, наконец, кончились. Уже было темно, нам подали свинину, и пока мы ели ее, запивая красным вином «Нестинарско», двое-трое служащих ресторана растащили костер, распотрошили сгоревшие поленья на угли и стали растаскивать эти угли в разные стороны граблями так, что в результате получился широкий круг, устланный довольно толстым слоем пылающих углей. Вновь заиграла волынка, забил бубен, внезапно погасили свет, все вокруг погрузилось во мрак, и средь мрака ярко красным кругом пылали жаркие уголья. Зрители поспешили занять места вокруг этого пылающего широкого пятна. Мы не успели протиснуться к самой кромке круга, и тогда я подсадил Птичку на стоящую неподалеку липу, забрался сам, и мы получили очень удобное место в ложе бенуара, откуда горящая углями площадка великолепно просматривалась. Какой-то тип очень внимательно следил за нами, видимо, завидуя, что мы нашли себе такие места, а он вынужден тесниться в партере. Я даже ухитрился захватить с собой на ветку полбутылки нестинарского вина, и, набрав немного в рот этой вкусной терпкой жидкости, подмигнул глазеющему на нас типу и крепко поцеловал Птичку в губы, а во время поцелуя впрыснул ей немного вина — из своего рта в ее рот. Проглотив вино, она расхохоталась:

— Еще так! Еще! Как мне понравилось!

Я повторил фокус к пущему восторгу своей любимой. В эту минуту на кромку круга, только что политую водой из лейки, вышли, танцуя, две пожилых женщины в народных костюмах и старичок. Все они были босые. Я никак не ожидал, что нестинарницу исполняют люди преклонного возраста. Наверное, и это народное искусство умирает. Старичок и две его партнерши, не переставая пританцовывать, пошли вокруг пылающей площадки. Все затаили дыхание. В глубине души не верилось, что они действительно сейчас станут ходить по пламенеющим углям, которые светились ярким красным сиянием, озаряя лица зрителей, сгрудившихся вокруг места действия. Но вот звуки бубна и волынки стали нагнетать более учащенный ритм, и вдруг, когда уже казалось, что трое танцоров так и будут до конца представления ходить, приплясывая, вокруг горящего пятна, старичок сделал первую пробежку по углям, отрезая своей тропкой маленький сегмент от огромного куска. То же сделали и его партнерши. Все ахнули, осознав, что пляска по углям, наконец, началась. Дальше, раз за разом танцоры стали пересекать круг, увеличивая расстояния своего пробега. Вот уже старичок пробежал через самую середину круга, добежал до кромки, оглянулся с задорным видом, почесал в затылке и побрел назад. Встал в центре пылающей площадки, слегка пританцовывая, достал из кармана сигарету, нагнулся, взял пальцами один уголек и прикурил от него, браво поглядывая на зрителей, которые уже визжали от восторга. Тут партнерши старичка подбежали к нему, и все трое стали лихо отплясывать, притопывая так, что яркие искры сыпались у них из-под ног. Это было великолепно и жутковато.

— Ох, я сейчас свалюсь с ветки! — простонала Лариса. — Этого не может быть. Не верю! Я тоже хочу!

— Потом, ладно? Когда представление окончится, — попросил я неугомонную искательницу острых ощущений.

— Тогда дай мне скорее вина из клювика!

Я исполнил ее просьбу. Тем временем партнерши старичка оставили его одного в пламеннном круге, выбежали на кромку и стали демонстрировать любопытным свои подошвы, на которых, как следовало ожидать, не было ни волдырика. Старичок тем временем удало подбоченился и стал звать к себе в круг то одну, то другую зрительницу, а те, кого он выкликал и манил пальцем, хватались за лица, хохоча и тряся головой, всем своим видом показывая, как страшно. Тогда старичок сам подошел к одной молоденькой барышне, взял ее за руку, потянул к себе. Она стала упираться. Он вдруг ловко, будто ему было лет двадцать, схватил ее, поднял на руки и понес, танцуя на углях, которые пылали все так же ярко, как десять минут назад. Девушка пискнула, но дальше вела себя достойно. Держа ее на руках, старичок потанцевал немного и отнес ее обратно к зрителям, туда, откуда вывел. Он снова стал высматривать себе жертву, идя вдоль кромки, там, где время от времени служащие ресторана поливали водой из лейки. Женщины, к которым он приближался, с визгом отшатывались, но он все же ухватил одну, да какую! — толстенную немку, в которой весу-то было килограммов сто — сто двадцать. Он поднял ее на руки, едва ли с намного меньшей легкостью, чем ту девчушку, и понес в центр горящего круга. Толстуха заверещала самым разнемецким образом:

— А-а-а! Nein! Nein! Bitte, nein! Ich habe A-a-a-angst![85]

Дойдя до середины, старичок вдруг сделал вид, что шатается, что устал и не может больше нести свою ношу. Он стал медленно опускать немку на угли, и та заверещала уже интернационально, без каких-то различимых слов. Но старичок шутил. Он ничуть не устал. Он подбросил толстую немку, как младенчика, и понес туда, откуда взял. В его силе, ловкости, а главное, в его необъяснимой способности так долго ходить по горящим углям, да еще с тяжелой ношей, было нечто настолько таинственное и жуткое, что мне вспомнился александрийский старик, как он прокалывал себя спицей. Только тот старик был огромный, тощий, черный, а этот маленький, сухонький, смеющийся. Отдав немку немцам, он снова закружился в танце со своими двумя партнершами, снова из-под их босых ног полетели во все стороны яркие искры, ритм бубна и волынки стал учащаться, учащаться, учащаться… музыка резко оборвалась, танцоры поклонились зрителям и убежали с пылающего круга. Зажегся свет, на сцену выскочили танцоры и музыканты и грянули быструю зажигательную мелодию. И все, кто только что стоял у волшебного круга, кинулись отплясывать на площадке перед сценой, воодушевленные увиденным необычайным зрелищем плясок на углях. Я спрыгнул с ветки и поймал на лету соскакивающую Птичку. Она вся трепетала. Невооруженным глазом видно было, что она горит желанием потанцевать на углях.

— Лариса! Я запрещаю тебе это! — успел крикнуть я прежде, чем она подбежала к площадке, устланной углями, и скинула с ног босоножки. Я хотел было схватить ее в охапку, но вдруг, в какую-то сумасшедшую секунду понял, что у нее получится. Словно рука чья-то сняла с меня страх за Ларису, и уже в следующее мгновение босые ножки Птички побежали по углям. Она сделала всего несколько шагов туда и обратно, и, выскочив из страшного круга, в восторге крикнула:

— Получилось! Ура, получилось! Смотри, у меня ни единого ожога! Надо только верить, что все обойдется. Попробуй, не бойся!

И она снова вбежала в круг, попрыгала по нему и выскочила на безопасное место. Лицо ее светилось таким необыкновенным счастьем, будто Лариса всю свою сознательную жизнь мечтала об этих пробежках по горящим углям, долго готовилась в специальном центре подготовки, и вот, наконец, свершилось.

Какая-то фраза по-французски и хлопки раздались за моей спиной. Я оглянулся и увидел того самого человека, который с таким любопытством взирал, как мы забираемся на дерево и усаживаемся на ветку.

— Это еще что за наглый тип? — спросил я его по-русски, поскольку французским не владел. Он протянул мне руку и произнес свое имя:

— Доменик.

Я хмыкнул и посмотрел на Ларису.

— Ну что же ты, Феденька? — спросила она. — Ведь и ты можешь! Это как плавать — надо только поверить, что умеешь, и сразу поплывешь. Точно так же и летать. Надо только поверить, и человек сможет все.

Я быстро скинул с ног туфли и носки, разбежался и прыгнул на угли, поскакал по ним и закричал от восторга, но уже в следующую секунду страшная боль охватила всего меня. Преодолевая себя, чтобы не упасть, я сделал еще несколько шагов и выбежал за пределы пылающего круга. Тотчас сел и стал сучить в воздухе ногами, пытаясь стряхнуть с них жгучую, нестерпимую боль. Мне стоило больших усилий не закричать, я только стонал. Я слышал, как Лариса сказала что-то по-французски, отгоняя наглого типа, затем принялась ухаживать за мной, утешать, я слышал ее нежные, ласковые слова, она не сердилась на меня, что у меня не вышло так, как у нее, что не хватило веры в свои возможности, она любила меня, я слышал это сквозь дикую боль — о, Боже, ну почему я всегда был таким беспомощным перед болью!

Я уж было собрался с духом встать, обуться и героически добраться до гостиницы своим ходом, но было поздно — ко мне подбежали работники ресторана, уложили меня на носилки — у них, видите ли, были носилки на всякий такой случай! — и понесли прочь, чтобы никому не портить веселья. Они не скрываясь хихикали над моей участью, особенно когда узнали, что я русский. Правда, когда я каждому из них дал по доллару, они почтительно перестали смеяться. Вскоре за мной приехала машина «скорой помощи» и меня отвезли в больницу, где весьма серьезный врач, прекрасно владея русским языком, объяснил мне, что для свободного передвижения босиком по горящим углям необходимо долго тренироваться и перенимать секреты мастерства. Я возразил ему, что моя жена пробежала несколько раз по углям безо всякой тренировки и не зная секретов. Он проворчал что-то про один случай из миллиона, намазал мне подошвы какой-то мазью и забинтовал, после чего меня и сопровождающую меня Птичку вежливо отвезли в нашу гостиницу с родным названием «Кубань».

Мое неудачное нестинарское выступление и полученные ожоги пошли, как это ни странно, только на пользу. В ту ночь и все последующие дни Лариса безумно любила меня, не отходила ни на шаг, ухаживала, приносила еду, фрукты, пиво, вино. Половину времени мы проводили в постели, и хотя уже на третий день я был в состоянии ходить, мне хотелось, чтобы раны не заживали еще месяц, чтобы эти счастливые дни не кончались. Врач, оказавший мне первую помощь, дважды навещал меня и на второй раз сказал, что все заживет, как на собаке, только останутся шрамы в количестве восьми штук, но ведь шрамы украшают мужчину, хотя, к сожалению, подошвы не лицо, ими редко можно покрасоваться. Я пообещал, что в следующий раз пройдусь по пылающим углям на бровях, и подарил заботливому айболиту пятьдесят дойчмарок, благо, что их оставалось еще много от моего приза, полученного на конкурсе в Кёльне. Через неделю после нестинарницы я уже мог самостоятельно ходить по земле.

— Лариса, — сказал я в то солнечное утро, — смотри, я воскрес и хожу!

— Молодец, — ответила она. — Ты не из тех мамонтов, которые вымирают.

— Хотя и не из тех, кто может скакать по углям, — печально добавил я.

— А жаль. Если бы ты знал, какое это наслаждение!

— Я знал. Я успел почувствовать это до того, как до меня дошла боль. Я ничуть не жалею о том вечере. Он был одним из счастливейших в моей жизни.

Весь этот день мы провели на пляже. Загорали и два раза окунулись. Вода была все такая же ледяная, как и неделю тому назад. Все-таки еще стоял конец апреля. Лариса была со мной ласкова и нежна, но непонятная задумчивость то и дело сковывала ее необыкновенное, живое лицо. Однажды мимо нас по пляжу прошел тот самый противный Доменик, и мне показалось, что при виде его некое беспокойство пробежало в Ларисе. Мне померещилось, что они знакомы друг с другом — она и этот французский тип, и что-то знакомое самому мне прозвучало в самом имени Доменик, но что именно — я не мог вспомнить. «А! Не все ли равно!» — мысленно махнул я рукой и стал вслух восторгаться тем, какое чистое небо, как ярко светит солнце и как сладостно горят мои заживающие ожоги.

До самых сумерек мы пробыли на пляже, вдыхая восхитительный запах весеннего ветерка, летящего с моря, а вечером решили отпраздновать мое выздоровление, основательно нарядились и отправились в ресторан «Дельфин», расположенный прямо у берега моря, где нам подали различные рыбные деликатесы, белое вино и «гроздову ракию». Слегка захмелев, я сообщил Ларисе о своем желании, чтобы мы поженились.

— Да, но ведь я все еще замужем за Николкой, — ответила она.

— Но мы вернемся в Москву, и ты получишь развод.

— Не будем пока об этом говорить, ладно?

— Но почему?

— Почему?.. Потому что… Разреши мне завтра дать тебе ответ, хорошо? Смотри-ка, они начинают программу.

Программа варьете здесь была довольно незатейливая, но милая — четыре красотки с посредственными акробатическими способностями танцевали, меняя наряды, а в промежутках между их выходами выступали жонглер, фокусник, женщина-змея, певец с манерами Льва Лещенко и певичка с претензией на Патрисию Каас. В конце программы женщина-змея в арабских нарядах исполнила слабенький танец живота, даже отдаленно не напоминающий тот, который показывала на «Дядюшке Сунсуне» Закийя Азиз Галал. В душе моей что-то шевельнулось, и я с грустной усмешкой вспомнил нелепое любовное заболевание, охватившее меня тогда в Каире и магическую ночь с Бастшери.

— Ведь я танцевала тогда куда лучше, не правда ли? — вдруг произнесла Птичка, глядя на меня загадочно и в то же время весело.

— Когда? — опешил я.

— Когда теплоход плыл по Нилу, и ты был такой взволнованно-трепетный. Ты был влюблен в меня в облике арабской танцовщицы и совершенно не обращал на меня внимания, когда мы — ты, Николка, Ольга и я — отправились в «Саккара нест». А ведь я выглядела в тот вечер в «Саккара нест» точно так же, как теперь. Что же случилось? Как произошла в тебе эта перемена? И когда?

— Ах вот оно что, — вздохнул я и решил подыграть Птичке. — Да, я не сразу понял, что ты — Бастшери. Я влюбился в тебя в тот самый миг, когда ты спрыгнула с борта фелюги и поплыла к нам.

— Когда же ты, милый, понял, что я — Бастшери?

— Я скажу тебе. Это случилось на пляже в Чанаккале, когда ты напрыгнула на меня и стала душить. У меня в ту секунду возникло ощущение точно такое же, как когда я гладил твое изображение в гробнице Рамсеса. Я испугался и обрадовался одновременно. Это было чувство неизъяснимого блаженства и восторга, подобное тому, какое я испытал в гробнице, когда твое рельефное изображение ожило и очутилось у меня на коленях.

— Вот видишь, ты все отлично понимаешь, Неужели после этого ты хочешь жениться на женщине, которая старше тебя на многие столетия?

— Да. Иначе бы я не делал тебе предложения. К тому же мамонты древнее египтян.

— И все-таки, мой ответ ты получишь завтра, как условились.

— Жаль, что мои ожоги не зажили еще настолько, чтобы можно было пригласить тебя на танец.

Мы не стали долго засиживаться в ресторане «Дельфин» и уже в половине одиннадцатого вернулись в свою гостиницу. Лариса была возбуждена, она, кажется, действительно вообразила себя таинственной Бастшери. Глаза ее загадочно блестели, рот вздрагивал, руки беспокойно касались предметов.

— Ну что же, мой милый, — молвила она, когда мы откупорили прихваченную из ресторана бутылку вина и отпили по глотку, — готов ли ты, наконец, подарить мне ту самую ночь, ценою которой будет твоя жизнь?

— Готов, моя Бастшери, — ответил я с той же интонацией, с какой она задала мне свой вопрос. — Разве ты не знаешь, что с той самой минуты, как я почувствовал тебя рядом со мною, я ни разу не изменил этой готовности?

— Знаю, и потому прошу тебя исполнить одну просьбу.

— Я исполню любое твое приказание, госпожа моя.

— Ты должен принять одно снадобье, чтобы, как только моя сущность откроется тебе, ты не умер в ту же секунду, а сумел бы дарить мне свою любовь до рассвета.

— Где оно, твое снадобье?

— Вот оно.

С этими словами Бастшери извлекла из-под серебряного браслета с начертанными на нем иероглифами белую горошину, показала ее мне и бросила в мой бокал с вином. Горошина забурлила в вине, испуская из себя пузырьки и растворяясь. Когда она растворилась без остатка, я поднял бокал и осушил его, уверенный, что она никоим образом не собирается отравить меня.

— Ты смелый человек, Федор Мамонин, — сказала Бастшери, протягивая ко мне свои гибкие, трепетные руки.

Я схватил их и принялся с жаром целовать, перенося свои поцелуи на плечи, на шею, на грудь прекрасной танцовщицы. Мир ощутимо изменился, я почувствовал сильный прилив сил, схватил Бастшери на руки, закружил ее по комнате, танцуя и не чувствуя на подошвах никаких ожогов. Потом я бросил ее в постель и стал срывать с нее одежды, и я увидел, что она и впрямь Бастшери, сошедшая с барельефа из гробницы Рамсеса Третьего. Наше свидание, прерванное тогда Николкой, обнаружившим, что у Рамсеса испорчен глаз, наконец состоялось. Оно было долгим, оно было бесконечным и сладостным, как неземное пение, несущееся сквозь века с той поры, как был создан мир, в нем шумели густые леса, шевелящиеся под ударами сильного ветра, гремели извержения вулканов и горячая лава растекалась по всему земному шару, водопады клокотали, низвергаясь с горных круч, буруны и водовороты бурлили, вращаясь в разбушевавшихся потоках, несметные стаи птиц проносились в разрываемых громом небесах, и горячее тело земли пульсировало под моими объятиями, и оно было тугим и плотным, живым и ласковым, а потом также долго было легким и невесомым, и сквозь необоримый сон я старался постичь эту невесомость, незримость, неслышимость, покуда не понял, что ее уже нет рядом со мною.

— Федор! Где ты, Федя? — донесся до меня испуганный голос Николки. Я отпрянул, и в открывшихся глазах моих успело запечатлеться, как фигура барельефа в долю секунды возвратилась в свое прежнее положение на корточках перед кустом пышных лотосов. Я выпрямился и нетвердой поступью вышел из комнаты, где прозошло наше новое, вновь прерванное, свидание с Бастшери. Николка шел мне навстречу, и лицо его было и впрямь взволнованно-испуганным. Он повел меня в одну из комнат, через которую мы до этого прошли довольно бегло, поскольку в ней было гораздо темнее, чем везде. Когда мы вошли туда, Николка молча показал мне на рельефное изображение фараона в два человеческих роста. Фараон сидел на своем троне, как водится, повернутый в профиль, в руках у него были символы царской власти, а на голове красовалась корона Верхнего и Нижнего Египта. Лицо же его было ущерблено, не хватало двух третей глаза, словно кто-то выстрелил Рамсесу в глаз из крупнокалиберного ружья. Я посмотрел на предмет, который сжимал в своей руке, и увидел кусок камня именно с тем фрагментом изображения, которого не хватало на барельефе. Этот камень я нашел сегодня подле «колоссов Мемнона».

— Неужели ничего не было?.. — произнес я.

Язык мой еле ворочался, будто ошпаренный кипятком. В ужасе я смотрел на Николку и рельефное изображение фараона с изуродованным лицом. Неужели не было катания на фелюгах в Асуане и стройной фигурки девушки, нырнувшей в воды теплого Нила, страшного старика в Александрии и его непонятного назначения бутылки, трогательного заката над Золотым Рогом, веселого юбилея Ардалиона Ивановича в Трое и Чанаккале, беглянки, метнувшейся переплыть через Геллеспонт, Ордалимона в турецком облачении. Нового года на даче генерала Грохотова, похищения невесты, пистолета Макарова, встречи на берегу Черного моря, захвата теплохода «Николай Таралинский» группой иранских террористов, Кёльна, Анны Кройцлин, гостиницы «Ибис» в Ахене, поездки по Рейну, венгерской рапсодии, нестинарницы и вчерашнего вечера в ресторане «Дельфин»?! Неужели все это лишь привиделось мне в ту секунду, когда Бастшери соскользнула со своего барельефа и, умостившись у меня на коленях, дала себя поцеловать?! Неужели все это еще только предстоит пережить?!

— Нет! Не хочу! — закричал я ошпаренным ртом…

…и наконец проснулся.

Я лежал, разметавшись по кровати, не сразу понимая, где я нахожусь — в Каире, в Ахене, в Стамбуле?..

Это был наш номер в гостинице «Кубань» в Сланчев Бряге. Но он уже не был наш, а только — мой. Я понял это сразу, как только выбрался из постели. Птичка улетела, оставив меня одного. Это было ясно, как Божий день, сияющий в окне. На журнальном столике я обнаружил серебряный браслет с иероглифами, а под ним записку: «Прощай, мой дорогой Федор, мой невымирающий мамонт! Я решила не отбирать у тебя твою жизнь. Не пытайся искать меня. Когда ты будешь читать эту записку, я уже буду далеко отсюда. Дни, которые ты подарил мне, были поистине одними из счастливейших в моей жизни. Ты вернешься в Россию и выполнишь то, ради чего появился на свет. Мужчина не может, не должен жить только любовью к женщине, которая живет только любовью. Не горюй о том, что наших дней было так мало. Их было много, гораздо больше, чем у меня было с кем-нибудь до тебя, а у тебя с кем-нибудь до меня. Живи крепко, весело и смело, а меня вспоминай с добрым чувством.

В первых числах мая я вернулся домой. Жизнь продолжалась. В Москве меня встречали разговоры о стремительном росте цен и недовольство отца по поводу того, что я без дела мотаюсь по заграницам, вместо того, чтобы думать о спасении России, о создании боевой организации, призванной противодействовать власти, разваливающей государство. Я старался ни в чем не возражать ему, обещал начать задумываться. О чем? О том, что я не способен создать на пустом месте партию русского сопротивления? Об этом я мог сколько угодно думать.

Через несколько дней после возвращения я осторожно позвонил Николке и застал его дома. Он позвал меня к себе в гости, я поехал, прихватив с собой пару бутылок коньяка и хорошей закуски, и в мирной беседе, набравшись смелости, рассказал ему обо всем, что произошло со мной во время моего путешествия по Европе. Он слушал меня спокойно, глядя куда-то в сторону, а выслушав, сказал:

— Ну что же, я даже доволен, что все произошло именно так, а никак иначе.

— Это правда? — спросил я.

— Разумеется. Неужели ты думаешь, мне было бы легче, если бы она продолжала жить с тобою или с Ардалионом?

Все-таки свинство, что он считал себя главной пострадавшей стороной. Можно было бы понять, что каждый из нас оставлен Птичкой точно так же, как он, для каждого это точно такая же утрата. Разве что ни один из нас, в отличие от него, не был на ней женат официальным браком. Но я не стал намекать ему на его неделикатность, о которой он, конечно, не имел ни малейшего понятия. Достаточно мне было того, что он не рассердился на меня за мой почти двухмесячный роман с его женой — они ведь так и не были разведены, и Николка имел полное право вызвать меня на дуэль. Допивая коньяк, мы смотрели телевизор и уже говорили о политике. Николка высказывался резко отрицательно в адрес правительства и вообще демократии. Его можно было понять — деньги, заработанные им в Мексике, уже кончились, он снова был на мели, а инфляция росла не по дням, а по часам. Когда я спросил его об Игоре Мухине, он сказал, что ничего о нем не знает и знать не хочет. Зато с Ардалионом Ивановичем он однажды разговаривал по телефону, неделю тому назад. Тетка был в стельку пьян, он только что приехал из Англии, и единственное, что можно было разобрать в его речи: «Николка, прости, я свинья, я увел у Игоря твою Ларису, но Мамонин увел ее у меня, и я ему этого никогда не прощу». После рассказа Николки о телефонном разговоре с Теткой, я решил позвонить Ардалиону Ивановичу, но едва услышав в трубке мой голос, Ардалион возопил диким ревом:

— Что?! И ты еще осмеливаешься звонить мне?! Мерзавец! Ненавижу! Не-на-ви-жу!!! Сволочь! Враг! Враг!

После этого раздались громкие пьяные рыдания, оборвавшиеся короткими гудками. Посоветовавшись, мы с Николкой решили пока не трогать Ардалиона, оставить его в покое. Он сильный человек и выкарабкается. В этом можно было не сомневаться, если даже импульсивный Николка нашел в себе силы и не сломался. А вот судьба Мухина вызывала у меня сильные опасения. На другой день после визита к Старову, я позвонил домой к Мухиным и поговорил с Цокотухой. То, что она сообщила, ошарашило меня и ужасно расстроило:

— Ваш замечательный Игорь прекраснейшим образом устроился. Его подобрала какая-то бабенка, приютила у себя, и теперь они вместе пьянствуют и развратничают. В общем, Игоречек пошел по рукам. Детей ему не видать, как своих ушей.

— А ты случайно, не можешь сказать мне, как его найти?

— Знать не знаю и знать не хочу! — словами Николки ответила Муха. — Ни телефона, ни адреса этой мегеры, которая его приютила.

— А ты не могла бы попросить его, чтобы он позвонил мне, когда будет звонить тебе?

— Ты знаешь, Федь, меня так колотит всю, когда я слышу его поганый голос, что если вспомню — передам, а не вспомню — не сердись на меня. Ладно?

Таким образом, до начала лета двое из нашей четверки выпали из круга моего внимания, а потом, в середине июня, на меня напала жесточайшая депрессия, от которой я едва не попал в психушку. Началось все с того, что я снял однокомнатную квартиру на «Баррикадной», из окон которой хорошо был виден Белый дом, и в этой квартире я решил устроить мастерскую, где можно было бы уединяться и работать над серией офортов под названием «Гримасы». Да, я всерьез решил повторить Гойю, и именно поэтому в качестве техники выбрал офорт, над овладением которым нужно было как следует попотеть. Я купил все необходимое оборудование, материалы и учебные пособия. Но дело не шло. С каждым днем я все больше чувствовал, как на меня надвигается и надвигается какая-то страшная мрачная туча. У меня стали появляться слуховые галлюцинации, я слышал голоса, зовущие меня куда-то, крики чаек, детский плач, хохот каких-то недобрых существ. В конце концов, я четко осознал, что безумно тоскую по Ларисе. Я ничего не мог поделать с этим горестным осознанием и дошел до того, что однажды ночью, выпив в одиночестве бутылку водки и нисколько не запьянев, я увидел, что за шторой кто-то стоит и тихо поет голосом Ларисы, но я знал, что это не она, а бес. Тихонько, чтобы не спугнуть мерзкую тварь, вздумавшую меня дразнить, я достал пистолет генерала Шумейко, спустил его с предохранителя и выстрелил туда, где, как мне казалось, за шторой находится непрошенный глумливый гость. Раздался звон высаженного пулей оконного стекла, я подбежал, отдернул штору. Там никого не было. Я осмотрелся по сторонам и выстрелил в распахнутый шкаф. Потом я обратил внимание на то, что внутри бутылки страшного александрийского старика, стоящей на столе, появилось лицо Ларисы, искаженное невероятно гадкой гримасой. Я выстрелил в бутылку, она дернулась, соскочила со стола, разбилась, а я, обезумев, стал палить во все стороны, пока не иссякла обойма. Наутро я дал себе полный отчет о нанесенном ущербе, больше всего жалея о бутылке страшного старика — внешняя ее составляющая, пивная бутылка, разбилась, и теперь оставалась лишь бутылка из-под швеппса, внутри которой чернел пузырек, содержание коего по-прежнему оставалось загадкой.

Мне пришлось временно переехать к родителям и дать себе клятву пока что не пить горькую. Это помогло в том смысле, что не было больше таких кошмарных галлюцинаций, но тоска по Ларисе непрестанно росла во мне и терзала безбожно. Лучшим средством от этой тоски был бы какой-нибудь изящный роман с красивой и не слишком прихотливой девушкой лет двадцати пяти, но со мной и впрямь было неладно, потому что я видеть не мог красивых девушек и женщин — ни в компаниях, ни в метро, ни на улице, они казались мне искусственными, пластмассовыми, как запах попкорна, уже поселившийся этим летом в Москве, доселе не знавшей этого чуда западной цивилизации. Несколько раз я задумывался о том, что будь я христианин, я нашел бы способ избавления от тоски по Птичке. Однажды Николка приехал ко мне в съемную квартиру на «Баррикадной» посмотреть, как я осваиваю офорт, мы сели перед телевизором пить пиво и есть жирных лещей с икрой, и я поделился с ним своими проблемами. Он предложил мне пойти вместе с ним на очередное сборище организации «Русский стяг», в которую, как оказалось, он с недавних пор вступил. И я согласился. Через несколько дней мы отправились с ним в один из подмосковных поселков, где базировался штаб организации, и там я провел четыре душеутешительных часа в не слишком многочисленной компании молодых людей, которых средства массовой информации с уверенностью причислили бы к фашиствующему элементу в современной, послегекачепешной России. На самом деле все это были честные и хорошие, хотя и не очень умные, молодые парни, которым казалось, что в их руках судьба Родины, что они верят в Христа, что необходимо изучать технику рукопашного боя, штудировать Ильина, Солоневича, Гитлера, Муссолини, Генри Форда, Дугласа Рида, и тогда заря возрождения взойдет над Россией. Я смотрел на них с жалобной иронией, горюя о том, что не могу быть таким же, как они, что какая-то единичная человеческая особь женского пола волнует меня больше, чем наглая толпа жуликов, захвативших власть в стране. Как бы я хотел отдать все свое никчемное остроумие за то, чтобы, как они, твердо верить, настойчиво стремиться, горячо любить и люто ненавидеть.

— Конечно, я понимаю, что ты скажешь, — говорил мне Николка в электричке, когда мы возвращались. — И все-таки… все-таки…

— Конечно, я понимаю, что «все-таки… все-таки…» — возразил я. — И потому я лучше промолчу.

И ведь надо же так совпасть, что именно в тот самый вечер, когда я вернулся со сборища «стяговцев», мне позвонила моя старая знакомая Лена, с которой я виделся в последний раз полтора года тому назад — в том ноябре, когда мы еще недавно только вернулись из поездки в Египет и Турцию. Мысленно прикидывая, сколько времени мы не виделись с Леной, я поразился: «Боже мой! Вот уже скоро будет целых два года, как Птичка нырнула в мое сердце с борта фелюги!»

— Привет! — сказала Лена. — Как поживаешь? Почему не звонишь? Разве так трудно хотя бы раз в полгода сообщать о себе?

— Я долгое время был в отъезде. Катался по Европе.

Минут пятнадцать между нами шел полупустой разговор, во время которого мне приходилось выдумывать сатирические описания европейских нравов, обычаев и образа жизни, потом Лена сказала:

— А знаешь ли ты, что я, наверное, скоро выйду замуж?

— Откуда же мне знать! Поздравляю! На свадьбу позовешь?

— Позову.

— Кто же этот счастливец?

— Он служит псаломщиком в храме Иоанна Богослова на Новозаветной улице. Если хочешь повидаться со мной и моим будущим мужем, приходи послезавтра туда, будет праздник, Рождество Иоанна Предтечи.

Я согласился и в условленный день и час приехал в церковь Иоанна Богослова, что на Новозаветной улице. Служба уже шла, я вошел, как положено, перекрестился, купил свечи, поставил их к нескольким иконам и тут только с изумлением увидел, что облаченный в стихарь псаломщик, начавший вновь читать из книги, стоя перед аналоем, есть не кто иной, как мой старый друг и бывший одноклассник Игорь Мухин. «Ничего себе! — подумал я. — Как же ему разрешают совершать церковный обряд, если он бросил жену и двоих детей?!» Тут ко мне подошла Лена, улыбнулась и шепнула на ухо: «Только не вздумай улепетнуть. У нас сегодня дома для тебя приготовлен ужин». И я отстоял всю службу, надо сказать, не без усилия над собой. Я понимал, что все это красиво, торжественно, празднично, ликующе… Но в пении хора мне слышался голос Ларисы, поющей одну из своих летучих песен, и душа моя рвалась не к Господу, а к Птичке. Игорь на удивление хорошо читал псалмы и прочие речитативы, выглядел он вполне трезво, из чего можно было заключить, что Цокотуха, мягко говоря, сгущает краски, когда рассказывает людям о своем изменщике-муже. Заметив меня, он сначала важно кивнул, а потом не выдержал и застенчиво улыбнулся, так мило, что, гад, едва не вышиб из меня слезу. Наконец, когда все кончилось, мы отправились пешком до «Новослободской», где жила Лена. В тот вечер мне суждено было многое узнать о судьбе бывшего блестящего гинеколога, а ныне заштатного псаломщика Игоря Мухина, который выразил глубокое убеждение, что быть блестящим гинекологом — грех, а быть заштатным псаломщиком — благо и большая милость Божья. Итак, как выяснилось, в первых числах марта (уж не в день ли в день с моим утром в Ахене?!), идя по улице Готвальда, Лена почувствовала нечто знакомое в испитом лице дворника, колупающего лед на тротуаре. Дойдя до 2-й Тверской-Ямской, она вспомнила, что видела этого человека несколько раз в компаниях, когда у нее был роман с неким Федором Мамониным. Она даже припомнила имя этого человека — Игорь. Она вернулась, заговорила с дворником, и с этого момента между ними завязалась дружба, которой способствовал в немалой степени и тот факт, что Лена жила на «Новослободской», а комната, в которой жил по милости ЖЭКа дворник Мухин, находилась в многожильцовой коммунальной квартире в одном из домов на улице Готвальда, в десяти минутах ходьбы от «Новослободской». И молодая христианка спасла падающего в пропасть пьянства молодого человека, сгоревшего на почве несчастной любви. Она заставила его соблюдать посты, выучить молитвы, раскаяться во всех грехах своей прежней жизни, она повезла его по монастырям, и, наконец, открыла в нем выдающиеся способности к чтению псалмов. Как раз в это время церкви на Новозаветной улице понадобился псаломщик.

Слушая, как они наперебой рассказывают мне великолепную историю спасения человека от гибели, я вспомнил одно утро на Волге, когда «Николай Таралинский» шел по Кокшайскому повороту, Игорь стоял на верхней палубе, смотрел на рассвет и сожалел о том, что не умеет молиться Богу. Теперь его тогдашние мечты сбылись — он не только научился молиться Богу, но делал это каждый день.

— Как там Николка? — спросил меня Игорь.

— Неплохо. Собирается снова ехать на раскопки, в Кафу. Может статься, я поеду вместе с ним. Почему бы тебе не позвонить ему?

— Нет, не смогу. Во всяком случае, не сейчас. Может быть, когда-нибудь потом. Сам понимаешь…

— Да, в общем-то правильно. Он до сих пор слышать о тебе не может без содрогания.

Игорь с сожалением сжал губы и покачал головой.

— Кстати, — сообщил я, когда Лена ушла зачем-то на кухню, — Лариса бросила Ардалиона Ивановича во время их пребывания в Германии…

— Не напоминай мне об Ардалионе, прошу тебя! — перебил меня Игорь, и я не успел сообщить ему, кто был следующим, после Ардалиона Ивановича, любовником нашей Птички, а об Игоре я подумал: «Э, брат, да ты еще далековат от восприятия проповеди всепрощения!»

— Хорошо, не буду, скажу лишь, что вернувшись в Москву, он пошел по твоим стопам — пьет, как сценарист Морфоломеев. Помнишь такого?

— Это его дело, — мрачнея, сказал Игорь. — И прошу, прошу тебя, не говори мне ни о чем, что может напоминать. Я даже Волгу возненавидел с тех пор.

— А Каспийское море? Ведь Волга впадает… Все, молчу, молчу!

Меня распирало любопытство — что, если бы Ардалион Иванович, да еще вдвоем с Птичкой, пришел в храм Иоанна Богослова, как бы поступил псаломщик Мухин? Сбежал бы? Смирился бы? Упал бы в обморок? Воззвал бы к Господу, чтобы он покарал грешников? Но я не стал больше мучать бедного псаломщика и перевел разговор на политику — лучшее средство от всех душевных невзгод.

Любопытная цепь взаимоотношений выстраивалась между нами, четырьмя неразлучными еще так недавно друзьями. С одной стороны — Ардалион Иванович, который может общаться только с Николкой, с другой — Игорь, который ладит с одним мною, а у нас с Николкой общение друг с другом и с крайними в цепи, у меня — с Игорем, а у Николки — с Ардалионом. Итак:

Ардалион Иванович ↔ Николка ↔ я ↔ Игорь.

Таким образом, мы никак не могли бы собраться втроем или вчетвером, а лишь вдвоем — либо я с Николкой, либо я с Игорем, либо Николка с Ардалионом Ивановичем, и никак иначе.

В середине июля мы с Николкой отправились на раскопки в Кафу, но по пути туда у моего друга возникла странная идея посетить то место черноморского побережья, где в прошлом году я встретился с Игорем и Ларисой, и мы отправились на три дня в пансионат «Восторг», где всегда можно было снять комнату на очень небольшой срок.

Уголок земли, в котором год назад были счастливы Птичка и Муха, оказался на редкость неприветливым для двух других мужчин, оставленных Ларисой. Началось с того, что в первый же вечер мы с Николкой здорово накачались водкой и шампанским, в час ночи Николка уснул, а меня черт понес идти купаться. Я разделся догола на пляже, где не было ни души, залез в теплую воду и заплыл далеко-далеко, воображая себе, будто где-то неподалеку от меня плывет Птичка и мы стремимся все-таки переплыть через Геллеспонт. Ощущение того, что Птичка и впрямь находилась рядом какое-то время, было столь сильным, что, вылезая на берег, я вперил благодарный взгляд в полное звезд небо, размашисто перекрестился и вымолвил в восторге:

— Слава Тебе, Господи!

После этого я обшарил весь пляж, но нигде не нашел ни малейшего намека на свою одежду. Подлые похитители не оставили мне даже трусов, чтобы я мог добраться до своего жилья. Смело прикрыв руками места не столь отдаленные, я отправился в пансионат, надеясь, что вахтерша поймет меня в моем несчастье. По пути мне встретились бизнесмен с юной подругой, к которым я воззвал:

— Господа! Не Адам ли перед вами в первый день творения? Не герой ли Древней Эллады? Не Ахилл ли?

— Ы? — издал бизнесмен вопросительный звук, по которому можно было определить, что он больше, чем я, принадлежит к общественной формации, для которой свойственно игнорирование одежды.

— Нет, господа! Перед вами не Адам и не Ахилл, а всего лишь обитатель пансионата «Восторг», у которого стащили все одежды, покуда он купался голый в волнах Черного моря.

— Кто? — не понял бизнесопитек.

— Да я же, черт вас побери! — вскипел, наконец, голый Федор Мамонин.

— Тебя что, мужик, ограбили? — спросило говорящее со мной существо, и я поразился большому количеству слов, которым оно владело. — Ну ты даешь, бой! Ну и чо теперь?

— Не могли бы вы сходить в комнату номер пятьдесят пять и попросить моего друга Николая, чтобы он принес мне во что одеться?

— А как это будет выглядеть?

— В каком смысле?

— Ну ты нормальный или чо? Сколько заплатишь?

Мы договорились о цене услуг, и я был спасен. Мне оставалось лишь горестно сожалеть об утрате новых летних брюк, рубашки, купленной в Майнце по совету Ларисы, парусиновых туфель, в которых я с большим удобством путешествовал еще по Египту и Турции, швейцарского ножика, приобретенного в магазинчике возле Кёльнского собора, и нескольких тысяч украинских незалежных купонов.

Если бы несчастья окончились вместе с моими потерями — как бы еще было хорошо! Но на следующий день судьба стала потешаться над Николкой. С самого утра он затеял расширенную дегустацию прекрасных крымских вин и к полудню уже расклеился, потребовал, чтобы я вел его туда, где снимали комнату в прошлом году Лариса и Игорь. Но я не знал, где они жили тогда.

— В таком случае, веди меня в то место, где ты встретил их впервые.

— Николаша, зачем тебе это надо? Глупость! Поехали в Феодосию, хватит дурака валять.

Но его не оставляло мазохистское желание вообразить себе, как я встретился здесь на пляже с парой беглых любовников, и я повел его туда. Он почему-то был уверен, что обострившаяся интуиция правильно подсказывает ему — они снова здесь, и мы их прямо сейчас повстречаем. До позднего вечера мы сидели на пляже в ожидании Игоря, который в это время, должно быть, служил литургию в своем храме, и Птичку, которая, возможно, пела, снималась в кино, предавалась любви, училась водить «роллс-ройс» или что-нибудь такое где-нибудь во Франции, или Англии, или Италии, или другой паршивой западной державке, благо их навалом. В конце концов я не выдержал и отправился в пансионат «Восторг», а пьяный Николка остался ждать двух призраков.

Проведя в пансионате два часа, в полночь я отправился за этим дураком, но едва вышел за пределы территории пансионата, как увидел его, он, шатаясь и спотыкаясь на каждом шагу, брел мне навстречу по улице.

Лицо его, рубашка и штаны были залиты кровью, обильно струящейся из головы. В первую минуту я подумал, что ему прострелили череп, но, к счастью, это была лишь огромная ссадина, проходящая от брови почти до самого темени. Появление окровавленного человека вызвало в пансионате нечто близкое к восторгу. Заботливые вахтерши нашли не менее заботливых медсестер, и Николке была оказана самая неотложная помощь. Вскоре он лежал в своей постели с основательно забинтованной головой и смотрел на меня жалобным взглядом. Из его рассказа выяснилось, что когда пляж полностью обезлюдел, к нему подошли три человека и попросили закурить. Он полез в карман за сигаретами и уже в следующую секунду очнулся в кустах, обрамляющих пляж, весь в крови и с саднящей болью в голове. Он не помнил их лиц и не знал, чем они ударили его.

Ночь он стонал и лишь под утро уснул обессиленный. Весь следующий день мы решали, как быть — ехать в Феодосию или немного отсидеться на месте. Еще через день врач, обследовавший Николкину рану, сказал, что началось сильное нагноение и нужно срочно ехать в Москву, делать операцию. Так мы и не добрались до раскопок в Кафе, а вместо этого вернулись в столицу нашей демократической Родины. В дороге Николка раздраженно ругал меня за то, что я, видите ли, прихвостень нового мирового порядка, вожу дружбу со всякой сволочью из «Молодежной газеты» и сам не ведаю, что уже куплен с потрохами за чечевичную похлебку. Я обещал ему похлопотать, чтобы мой отец усыновил его. Иван Васильевич и Николай Степанович спелись бы лучше, чем голубок и горлица. На вокзале в Москве мы окончательно разругались, когда я, обидевшись на Николку, стал ерничать по поводу «Русского стяга», а Николка в ответ обозвал меня прихлебателем, проамериканившейся пустышкой и не глубоко русским человеком.

— Ты не глубоко русский человек! — прорычал он мне в лицо, и я почувствовал себя немецко-фашистским танком, навстречу которому вышел израненный, весь в бинтах, боец со связкой ручных гранат. — Я отвык от общения с такими, как ты! Я знать не хочу тебя до тех пор, пока ты не очухаешься! — метнул он.

С тем мы и расстались. Через неделю я позвонил и узнал, что ему сделали небольшую операцию, очистили рану от гноя, замазали необходимыми мазями, и опасность заражения миновала. С удовольствием рассказав о своих мучениях и спасении, Николка вспомнил, что мы с ним поругались и сказал:

— А почему это, собственно, тебя так волнует? Ты бы лучше, Федя, позаботился о ком-нибудь из своих демократишек.

— Катись ты к черту! — сказал я и повесил трубку.

В начале августа я снова позвонил ему, но его все не было и не было дома. Тогда я позвонил его маме и узнал, что Николка все же отправился на раскопки в Кафу. Без меня. Тут уж я всерьез обиделся на этого дурака. Все-таки он затаил на меня злобу за то, что я тоже был с Ларисой.

Между тем, время шло, и пропасть между днем сегодняшним и тем утром, когда я проснулся один в номере гостиницы «Кубань», становилась все шире и шире. В августе я сломал ногу и почти целый месяц провел в больнице. Стояло жаркое солнечное лето, и вместо того, чтобы где-нибудь купаться и загорать, я проводил время на больничной койке, читая вслух всякую богословскую литературу, которой, навещая, снабжали меня Лена и Игорь. Я нашел некий вкус в этом чтении, хотя и не обретал для себя того, что обретали у Иоанна Лествичника, Серафима Роуза, Иоанна Кронштадтского, Дионисия Ареопагита и прочих таких авторов мои религиозные друзья. Чтение книг Нилуса развлекало, но не вдохновляло меня на подвиги. Просто в то время я еще не постиг, что прощение выше возмездия. Я еще мечтал о какой-то немыслимой каре всем, кто полюбил издеваться над людьми, каре, которая произойдет на глазах у всего человечества.

Выписавшись из больницы, я на время оставил моих святош и возобновил дружбу с Андрюшей Тихоновым и его женой Настей, дочерью покойного генерала Грохотова. Весь сентябрь я прожил у них на даче, где мы когда-то встречали 1991 год и где в качестве новогоднего подарка мне достался Ротик. Кстати, она уже год как была замужем за итальянцем и жила во Флоренции. Что же, итальянцы любят ревнивых дур. Сук, соединявший две сосны, на котором повесился генерал, был спилен, и сосны как-то сильно отпрянули друг от друга, наклонились на две стороны, потеряв связующую скрепу. В этом был некий символ, я только не мог понять — какой. В архиве генерала обнаружилось несметное количество всевозможной интересной литературы, а главное — целые подшивки «Правды», начиная с 1939 года, аккуратно переплетенные, газетка к газетке, ни единого пятнышка. Днем я помогал хозяевам дачи в каких-нибудь приятных дачных работах, во второй половине дня мы ходили купаться и загорать на пруд, а вечером с наслаждением устраивали чтения «Правды», надо сказать, в те времена весьма обстоятельной газеты, на высоком профессиональном уровне. Нам нравилась наша ностальгия по советской эпохе.

В октябре начались дожди, я вернулся в Москву и по совету Насти и Андрюши купил себе щенка колли. Причем, у кого! У незабвенного господина Гессен-Дармштадского — Александра Георгиевича Кардашова, критика и литературоведа, члена Союза писателей. С ним меня свел Игорь Мухин. Оказалось, что Александр Георгиевич родился и вырос на одной из улиц вблизи храма Иоанна Богослова, и как-то раз, наведавшись в родные места, он забрел в церковь, увидел там знакомое лицо в образе псаломщика и после службы решил подойти и засвидетельствовать свое почтение. Он подружился с Игорем, а когда его сука ощенилась, Игорь даже приложил некоторые старания для устройства щенков, в частности, один экземпляр был сосватан мне. Щенок мне понравился — крепкий, упитанный, у него уже было имя, которое тоже пришлось мне по вкусу — Фортинбрас Шепард. Я заплатил за него пять тысяч рублей и привез в квартиру на «Баррикадной». Имя Фортинбрас — довольно длинное, и я сначала сократил его и звал щенка Фортом, но потом мне стала больше нравиться фамилия моего пса в переводе на русский язык: Шепард ведь значит — пастух. Я и остановился на простом русском слове — Пастухов. И щенок быстрее всего привык именно к этой кличке. Пастухов оказался веселым и добрым малым, он любил кусать меня за пятки, требуя игры. Гулять я стал выводить его в январе, когда основательно лег снег, произведший на него неизгладимое впечатление — он мог целый час носиться по двору, подцепив на нос горку снега и стараясь не уронить ее на бегу, таков был его излюбленный вид спорта.

Тогда же, в январе, я помирился с Николкой, он лишь в конце года вернулся с раскопок, на которых заработал гораздо больше денег, чем в Мексике, стоило ехать за три моря синицу искать. Я позвал его к себе в гости, познакомил с Пастуховым и узнал о печальной судьбе Ардалиона Ивановича — бедняга допился до такой степени, что перед самым Новым годом угодил в больницу с подозрением на рак печени. За время его пьянства он лишился всего — фирмой «Танте» завладел Миша Обухов, милый, улыбчивый юноша, который не только оставил своего недавнего шефа на бобах, но при случае даже посоветовал Ардалиону Ивановичу застрелиться.

Николка за последние полгода стал еще более мужественным и красивым, лоб его пересекал изящный шрам, начинающийся над бровью и уходящий в чащу волос на голове. Вряд ли кто-нибудь теперь мог бы сказать о Николке: «красивый мальчик». Это был настоящий, закаленный мужчина. О политике мы почти не разговаривали, но однажды я все же намекнул ему, что президент столь же несимпатичен мне, как и ему. На другой день мы отправились в больницу, где лежал Ардалион Иванович. Увидев меня, Тетка не смягчился. Его осунувшееся, испитое лицо налилось ненавистью.

— Уходи, Федор! — сказал он. — Я ценю, что ты пришел, но ты уходи! Ты враг мне на всю мою жизнь, и ничто не изменит моего к тебе отношения.

Спасибо, что не обзывал и не вопил, как в прошлый раз по телефону. В расстроенных чувствах я приехал домой и сердечно пожаловался Пастухову, который с довольно умным видом вздыхал, словно хотел сказать: «Ох, хозяин, какой же ты, ей-Богу! Потерпи, пройдет еще какое-то время, и все само собой как-нибудь уладится». Надо было позвонить Игорю и рассказать ему о том, какая беда свалилась на Ардалиона Ивановича. Я набрал номер телефона Лены, она подошла сама, голос ее был грустный. Оказалось, что у Игоря тяжело заболел старший сын, и Игорь неотступно находится дома у постели больного. Час от часу не легче.

Вообще начало года выдалось не приведи Боже. Весь конец января я промучался с зубами, доставив своей болью — ее я не в силах был скрыть — страдания бедному Пастухову, который очень переживал за меня. Потом, когда я, наконец, вылечил зубы, меня однажды, в начале февраля стукнули по голове, как Николку и ограбили в метро. Случилось мне возвращаться пьяному с дня рождения Насти Тихоновой, который праздновался на даче генерала Грохотова. Почему я не остался там ночевать? Да потому, что вдрызг разругался с гостями и хозяевами, когда они стали доказывать мне, что все зло заключается в существовании Российской Империи, что как только Россия разделится на более мелкие государства — Дальний Восток, Камчатку, Западную Сибирь, Восточную Сибирь, Урал, Карелию, собственно Россию и так далее, тогда и наступит настоящая демократия и процветание. И ладно бы это говорил какой-нибудь Вася Крапоткин или какая-нибудь Софочка Мандельштам, а то ведь и мои дорогие Настя и Андрюша, с которыми мы провели такие славные деньки в прошлом году в сентябре, принялись поддакивать и требовать немедленно разогнать парламент, немедленно казнить на площадях всех коммунистов и фашистов, то бишь, красно-коричневых, немедленно установить демократическую диктатуру, что я тотчас переиначил в «тираническую демократуру», короче, завелся такой бредовый и кровожадный разговор, что мне стало тошно, особенно когда потекли слюнявые славословия в адрес «Гайдарушки» и «Гаврилушки». Был бы на моем месте Николка, он бы, пожалуй, подпалил дачу покойного генерала, чтобы тому с того света было не противно слушать разговорчики своих потомков. И я незаметно исчез, прихватив с собой полбутылки коньяку, который пил в электричке, возвращаясь в Москву. Час был поздний, в метро народу мало, черт меня дернул сойти с электрички на станции «Выхино», сесть в метро и уснуть там. Сквозь сон я услышал слова: «Сумка хорошая, чистая кожа, часы, шапка новая…» Я открыл глаза и увидел двух молодых парней, с интересом рассматривающих мою персону. Я усмехнулся и показал им кукиш. Они встали, подошли к двери, но когда поезд остановился на станции, резко подпрыгнули ко мне, ударили по голове чем-то тяжелым, сорвали шапку, взяли сумку, вывернули карманы, в которых было тысяч тридцать, успели даже снять с руки часы и выскочили из вагона, прежде чем двери захлопнулись. По лицу у меня текла кровь, вагон был пуст и мне хотелось выть. На следующей остановке в вагон напротив меня сел парень лет двадцати пяти в новенькой дубленке и шапке, с правильным русским лицом, на котором светились чистые голубые глаза. Он удивленно смотрел на мое лицо, залитое кровью, но молчал.

— Какая следующая остановка, славянин? — спросил я горестно.

— Конечная, — пропищал он несколько писклявым голосом.

— О черт, проехал! Вот видишь, славянин, что славяне со славянами делают! — указал я ему на струйки крови, продолжавшие стекать с моей головы.

— Если ты думаешь, что в таком виде можешь меня соблазнить, то глубоко заблуждаешься-а! — кокетливо сообщил мне «славянин» и подошел к выходу.

— Да ты что, дон педро? — догадался я сквозь муть пьяного сознания и туман в ушибленной голове. — В таком случае, не могу не наградить пинком.

И когда двери открылись, я отвесил «славянину» пинка. Вылетев на платформу, он замахнулся на меня сумкой и пропищал:

— Кретин! Идиот! Я бы тебе накостылял, да еще решат, что это я тебе башку расквасил! — и он почапал прочь, виляя попкой.

Хорошо еще, что я успел на последний поезд и доехал от «Планерной» до «Баррикадной». Пастухов не встретил меня, потому что я заранее отвез его к родителям. Мне было грустно и одиноко, и тоска по Птичке вновь нахлынула на меня стремительным приливом, в котором я утонул с головой.

На другой день я сообщил Николке, что повторил его подвиг и теперь тоже буду иметь шрам на башке, жаль только, что лоб остался невредим. Николка же преподнес мне другую новость — недавно он случайно встретился на улице со своей бывшей женой Таней, пригласил ее в ресторан, они вместе поужинали, а потом поехали к нему домой.

— Ты знаешь, — сказал он, — я все рассказал ей, все, что у меня произошло, и про Ларису, само собой, тоже. Мы встретились с нею, как два старых друга, которые давно не виделись и соскучились друг по другу. Как ты думаешь, у нас может снова возникнуть чувство?

— Вот уж не мне это решать! — возмутился я такой постановкой вопроса. — Кстати, Игорь, судя по всему, возвращается в лоно семьи. Болезнь сына сблизила его с женой, а ведь Цокотуха и слышать о нем не хотела.

— Мне этот человек не интересен, — хмуро ответил Николка.

— Ну и зря, — сказал я. — Все в жизни перетекает из одного в другое. Если бы Мух не увел у тебя Ларису, ты бы жил до сих пор с нею и, встретив на улице свою Таню, не имел бы возможности пригласить ее в ресторан, а потом к себе в гости.

— Заткнись пожалуйста! — перебил мои философствования Николка. — Заткнись, иначе мы поругаемся.

— Ладно уж. Как там наш друг, который не хочет ничего слышать обо мне?

— Слава Богу, у него не рак. Думаю, в марте он уже выпишется. Ты знаешь, он очень изменился. Он стал гораздо глубже.

— В каком смысле?

— Ты знаешь, он тут сказал мне однажды, что заслужил все свои беды. Оказывается, он был одним из многих дельцов, кто во время ГКЧП подвозил водку, вино и продовольствие защитникам Белого дома. И теперь раскаивается в этом.

— Но ведь он это делал из лучших побуждений, — сказал я. — Ведь он стремился защитить свободу.

— Какую, к черту, свободу?! Свободу безнаказанно грабить и растаскивать страну по кускам?

— Не думаю, что Ардалион Иванович недостаточно патриотичен.

— А я думаю, что мы все недостаточно патриотичны, иначе бы не катились так послушно в пропасть.

Изящный политический финал ознаменовал окончание этого моего телефонного разговора с Николкой. Несколько дней я не выходил из дома, опасаясь сотрясения мозга, а с этим шутки плохи. Потом, наконец, выбрался в город, побывал на выставке «Золотая нить России» в Музее изящных искусств имени Пушкина. Выставка ошеломила меня великолепием и изысканностью старинных русских одежд, начиная от крестьянских костюмов и кончая церковными облачениями и одеждами знатных вельмож. Вот если бы гражданин Фельдман привез в Бекешчабу танцоров, одетых с таким вкусом, это произвело бы настоящий фурор. Очень меня позабавил стенд, на котором красовался текст, как бы объясняющий появление такой выставки. Здесь все было узнаваемо. К примеру, такой пассаж: «Женщина в России всегда была бесправным, забитым существом. Реализовать свой творческий потенциал она могла, лишь занимаясь рукоделием, образцы которого и представлены здесь». Идиоты! Они, наверное, и впрямь уверены, что свой творческий потенциал свободная женщина должна реализовывать, танцуя стриптиз, снимаясь в порнографических фильмах, трудясь на ниве проституции и отдаваясь астрологии. Боже, где та Россия, руками которой создавались эти золотые вышивки, где эти нежные ручки, державшие иглу, где эти умные глазки, видевшие, как можно использовать богатую цветовую гамму и нигде не погрешить против хорошего вкуса!

Мне хотелось, чтобы все побывали на этой выставке, по моему совету Николка ходил на нее с Таней, а когда меня снова потянуло туда, я пригласил Лену, и с этого дня мы стали время от времени встречаться с нею — не как друзья, не как единомышленники, не как любовники… Просто как два одиноких человека. Мы много о чем говорили, спорили, соглашались и не соглашались друг с другом. Она уговорила меня попробовать соблюдать Великий пост, начавшийся первого марта, я пообещал ей и держал свое обещание, надеясь, что если не вера заставляет меня поститься, то, может быть, пост подарит мне веру. Я молился Богу, чтобы он помог мне почувствовать желание молиться, я обращался к нему с просьбами осенить меня своим разумом и благодатью. Но все же большее удовольствие я находил в работе. Я вновь горячо взялся за свои офорты, и теперь, спустя год после того, как в Ахене, в гостинице «Ибис» произошла моя неповторимая встреча с Ларисой, я забивал тоску по той немецкой весне, не покладая рук работая над «Гримасами». В Великий пост, да еще вдобавок соблюдая его, я создавал один за другим офорты, изображающие шабаши ведьм, пляски колдунов, свадьбы монстров, апофеозы бесов, мистерии сатанистов, и всюду среди множества лиц, морд, образин, рыл узнавались гримасы гаврилушек, борисушек, гайдарушек, боннэрушек, димдимычей, горбачишек, дикторят, кашпирят, джун, чумаков, бурбулисов, демонов в рясах, демонов в пиджаках и галстуках, демонов в военной форме, дьяволиц с микрофонами… Я давал себе отчет в том, что мое искусство греховно, и что рано или поздно я уничтожу эту злую серию офортов, совершив то, чего не сделал Гойя, но не сейчас, не прямо сейчас, не сию минуту. Я еще только начинал осознавать природу греха, я шел к осознанию истины, как и положено, путями множества ошибок и заблуждений. Но «Гримасы» помогали мне пережить эту весну, тоску по Птичке, да и просто тоску по женщине, ведь с того дня, как я проснулся в номере гостиницы «Кубань» в полном одиночестве, у меня не было никого. У меня, который в год менял трех-четырех любовниц!

Николка, приехав посмотреть мои офорты, очень расхваливал их, но когда среди беснующихся лиц рядом с чем-то новодворским увидел нечто анпиловское, нахмурился, а уж когда дошел до офорта под названием «Изгоняющие дьявола», вовсе рассердился:

— Ну знаешь, я понимаю, что тебя может что-то раздражать в «Стяге», но чтобы показать нас такими уродцами!.. Удивляюсь, как ты меня еще не изобразил в каком-нибудь гнусном виде.

Чтобы избежать с ним ссоры я тотчас порвал офорт на куски, и этого ему было достаточно, он понемногу успокоился, хотя мог бы и сообразить, что матрица-то осталась, и с нее можно отпечатать хоть тысячу таких же офортов.

— Ты показывал это кому-нибудь, кроме меня? — спросил он.

— Нет, никому, — ответил я. — Я вообще думаю, что со временем уничтожу все.

— Пока не спеши. Взвесь все как следует. Может, ты и прав, и изображая дьявола, мы тем самым даем ему жизнь. Но как свидетельство нашей эпохи твои работы удивительно хороши. Твои карикатуры по сравнению с ними — семечная шелуха.

Когда я показал свои «Гримасы» Лене, она сначала сказала, что я гений, потом добавила, что лучше бы я не был гением и что все эти офорты нужно срочно уничтожить, хоть они и направлены против дьявола.

— Но ведь я, работая над ними, соблюдал пост и молился, — сказал я. — Неужели при этом у меня получилось нечто неугодное Богу?

— Не знаю… Не знаю, надо подумать… Надо показать их какому-нибудь хорошему священнику или лучше монаху. Поедем в Оптину.

Перед Пасхой я впервые в жизни соборовался. Во время этого обряда я молил Господа только об одном избавлении — от любовного недуга, от тоски по Ларисе. Потом была Пасха, а когда мы с Леной приехали с моими офортами в Оптину пустынь, там только что похоронили трех монахов, зарезанных в пасхальную ночь зомби по фамилии Аверин. Светлая скорбь витала над обителью.

Сам настоятель Мельхиседек осмотрел мои офорты и вынес свой строгий суд — их нельзя выпускать в мир. Все пятнадцать «Гримас» были обречены на уничтожение. Я решил, что ни в коем случае не нарушу слово, данное старцу Мельхиседеку, но, вернувшись в Москву, не спешил привести приговор в исполнение, рассчитывая, что со временем смогу совершить это бестрепетной рукой, не жалея напрасно затраченных сил и эмоций. Хотя, напрасно ли? Ведь выплеснутые в офорты, гримасы современной действительности перестали так сильно терзать мою душу, и очистившись хоть немного, она приблизилась к тому дню, когда Бог подарит ей веру.

Первого мая в храме Иоанна Богослова мы крестили сыновей Игоря Мухина. Мы с Леной были крестным и крестной. Цокотуха смирилась с Леной, тем более, что если бы не Лена, то неизвестно, в какую пропасть свалился бы Игорь, а уж тогда бы он точно не вернулся в лоно семьи. И Лена приняла возвращение Игоря к жене и детям, считая это благом и радуясь, что восстановление мушиной семьи произошло не без ее участия. Крестины прошли светло и радостно, после торжественного обряда в церкви мы отправились в гости к Мухиным, где уже был готов великолепный обед. Бывший гинеколог не довольствовался мизерным окладом псаломщика, но еще занялся кое-каким благим бизнесом, участвовал в торговле церковной литературой и зарабатывал на этом неплохие деньги. Покуда мы праздновали по поводу новокрещенных отроков, в Москве происходили страшные побоища между властями и трудящимся народом, вышедшим праздновать день после Вальпургиевой ночи. Кстати, впервые объявлено было по телевизору, что первое мая — это не просто первое мая, а праздник в честь свершившейся накануне Вальпургиевой ночи. И в душе у меня шевельнулось желание сделать хотя бы еще один офортик из серии «Гримасы».

Май оказался хорошим, несмотря на столь печальное начало в московской жизни. Лето каждый из нас встречал обновленным. Лена стала часто бывать у меня на «Баррикадной» и очень подружилась с Пастуховым, который со временем так привык к ней, что скучал, если она не появлялась несколько дней подряд. Николка окончательно сошелся со своей Таней, и в начале июня сообщил мне, что уже подал заявление на развод с улетевшей Птичкой. Конечно, за отсутствием Ларисы ему предстояло набраться терпения и ждать, пока после двух-трех откладываний в ЗАГСе все-таки решат развести супругов заочно. От Николки же я узнал хорошие вести об Ардалионе Ивановиче — он вылечил свою печень и уже больше не поддавался искушению зеленого змия; мало того, за несколько месяцев успел создать новую фирму и снова начал богатеть. На сей раз в компаньонах у него была какая-то оборотистая мадам, по словам Николки, редкостной красоты, с хищными чертами лица, но добрым взглядом. Интересно было бы на нее посмотреть, но когда я поинтересовался, не хочет ли Ардалиоша помириться со мной, ответ был отрицательный.

— А что мадам? Не метит ли она в жены нашему Ордалимону? — спросил я. — Как, кстати, ее зовут?

— Вполне возможно, что и метит. И зовут ее, кстати, Ларисой Аркадьевной Оболенской, и даже если она станет женой нашего главнокомандующего, то вряд ли захочет стать Ларисой Аркадьевной Теткой, — со смехом отвечал Николка.

На Духов день мы с Леной снова были в гостях у Мухиных и невзначай узнали, что Цокотуха ждет третьего ребенка, уже на четвертом месяце. Видать, Игорь решил возместить стране ущерб, нанесенный отсутствием детей у меня, Николки и Ардалиона Ивановича.

Здесь можно было бы и закончить повествование, ведь и вся глава написана в стиле эпилога. Но роман называется «Тридцать три удовольствия». Тридцать три, а не тридцать два. И одно неожиданное и очень важное событие отодвинуло своею прихотью эпилог от конца книги немного вглубь ее.

Солнечным июльским утром накануне нашего с Леной отъезда в Крым, где мы намеревались провести месяц в пансионате «Восторг», я приехал домой к родителям, чтобы оставить у них на месяц бедного Пастухова, который накануне весь день поскуливал, чуя близкое расставание. Попрощавшись с отцом, матерью, сестрой и Пастуховым, я уж собрался уходить, как вдруг мама сказала:

— Ой, погоди-ка! Чуть не забыла! Тебе же письмо! Из Египта!

— Из Египта? — удивился я. — Интересно, от кого бы? Не от Закийи же Азиз Галал! И не от дядюшки Сунсуна.

Покуда матушка искала у себя в комнате письмо, я успел сильно разволноваться, чувствуя нечто для меня значительное. Наконец мама вынесла мне удлиненный конверт, на котором значился адрес и моя фамилия и имя, а в качестве обратного адреса стояло:

Egipt

Cairo

«Здравствуй, дорогой мой Федя!

Я вновь в Египте и непрестанно думаю о тебе, единственном человеке, которого я любила в своей жизни. Вот уже больше года прошло с тех пор, как мы расстались, а душа моя до сих пор живет тем ранним-ранним утром на Солнечном Берегу, когда я торопилась поскорее собраться и исчезнуть, боясь, что горошина окажет на тебя не такое воздействие, как нужно, и что ты проснешься в самый неподходящий момент. Но, к счастью или к несчастью, ты не проснулся, и я даже не знаю, сколько потом ты проспал — быть может, до самого вечера?

Я не стану писать тебе банальных слов о том, как я мучилась без тебя, как долго и томительно тянулись дни, недели, месяцы, как душа разрывалась на части и стремилась вырваться из телесной оболочки и полететь туда, где ты. Да, мне бывало мучительно тошно без тебя, но вовсе не каждый день, а этот год пролетел для меня мимолетно, я была постоянно занята разными делами, снималась в кино, выступала со своими песнями перед камерной аудиторией в весьма изысканном обществе. Да, да, в достаточно изысканном, не смейся!

Душа моя не стремилась улететь туда, где ты, но порою мне ужасно хотелось увидеть тебя, подглядеть за твоей жизью, как ты там, чем занимаешься, кого любишь, по ком страдаешь, где путешествуешь. Интересно, скольких любовниц ты переменил за этот год, скотина! Вот бы им всем глаза выцарапать! Знаю отлично твое пристрастие к роскошным вульгарным кокоткам и могу вообразить себе твоих очередных пассий. Одно мне нравится в тебе — ты не женишься на каждой, с кем проведешь ночь.

Жаль, что мне не приходилось встречать тебя ни в одном из предыдущих столетий!

Ну, довольно сантиментов, а то я и впрямь начинаю тосковать по тебе, а это совершенно лишнее.

Пишу тебе не ради самого этого глупого письма, а ради того, что хочу видеть тебя, хочу назначить тебе свидание. И назначаю его. Ты, конечно, помнишь, где в Петербурге находятся сфинксы, привезенные из Уасета, некогда охранявшие храм Аменхотепа III? Разумеется, помнишь, ведь там тебя снимали для программы «600 секунд» как сфинксопоклонника. Так вот, в день моего рождения, 2 октября этого года, ровно в полдень я буду ждать тебя там, на набережной, возле этих сфинксов.

Прощай, мой дорогой, невымирающий мамонт!

До встречи у Сфинкса.

Бастшери. »

Это письмо я прочитал, покуда спускался по лестнице, попрощавшись с родителями, сестрой и Пастуховым. Потом я приехал на «Баррикадную», снова перечитал письмо, и в очень неприятном, ватном состоянии лег на кровать. Нужно было собираться и ехать к Лене, потому что у нас были билеты на поезд до Симферополя. И я уже собрался позвонить ей и соврать, что мне стало плохо с сердцем и что мы не успеем на поезд, но заставил себя вскочить, собраться и поехать. «Как же ты будешь смотреть в глаза Лене?» — спрашивал я самого себя. «Смело!» — отвечал я сам себе. Тут же я понимал, что совершенно напрасно взял с собою письмо и что я не смогу выбросить его, и придется прятать, чтобы оно как-нибудь не попало на глаза… Черт возьми! Ведь даже если оно попадет на глаза Лене, она не из тех, кто тотчас бросится его читать. Зачем же тогда волноваться?

Войдя в подъезд дома на «Новослободской», я в третий раз перечитал письмо, усмехнулся, только теперь заметив описку — «жизью» вместо «жизнью», и, пряча письмо подальше в чемодан, произнес вслух:

— Эх, жизь!

Этот месяц в пансионате «Восторг» я провел удачно, стараясь уделять Лене столько внимания, чтобы она ничего не заподозрила, и лишь в те минуты, когда я мог расслабиться и побыть наедине со своими мыслями, я, глядя на закат или рассвет над морем, сладостно мечтал о том, какая будет замечательная осень второго октября в Питере, как я буду приближаться к сфинксам и как увижу ее…

В середине августа мы вернулись в Москву. До второго октября оставалось еще целых полтора месяца, а я уже знал, куда буду девать эту огромную простыню времени. Можно было бы устроить себе запой, но мне совершенно не хотелось пить. И работать мне тоже не хотелось. Не хотелось, но я заставил себя, и неожиданно работа пошла. Да как! Мне никогда еще не работалось так легко, так свободно, так спокойно. Я не волновался о том, что у меня получится, затеяв серию офортов под названием «Улыбки», и это банальное название полностью соответствовало тому настрою, с которым я приступил к работе. Помню, как я мучился, приступая к «Гримасам». Ведь я тогда собирался подарить человечеству новое откровение. Сейчас я ничего не собирался дарить человечеству, а просто убивал время, которого все еще оставалось много и много и много. В этих офортах я вспоминал все улыбки, виденные мною в жизни и запечатлевшиеся в сознании своею искренностью. Я намеренно отстранил фальшивые, заискивающие, лживые, трусливые, коварные и подлые улыбки. Я воскрешал улыбки детей и собак, женщин с детьми и мужчин с собаками, улыбки любви и нежности, улыбки просветления, я изображал купания и крестины, свадьбы и путешествия. Наконец, я понял, что «Улыбки» сохраняют жизнь «Гримасам», что эти две серии офортов, как две взаимоисключающие противоположности, дополняют одна другую, и что этим дополнением я, в конце концов, добился некоего желанного успеха.

Одно только раздражало меня — необходимость рисовать карикатуры, чтобы как-то зарабатывать на жизнь. Увы, впервые за последние несколько лет я стал ощущать нехватку в деньгах. Цены продолжали расти, а гонорары не очень-то стремились угнаться за ними. В середине сентября Николка позвонил мне и попросил сто тысяч на месяц, а я не в состоянии был одолжить ему и половины выпрашиваемой суммы, с трудом выкроил тридцатку. Тем более, что мне нужно было припасти хотя бы тысяч двести для свидания с Ларисой. Главным достижением демократии было то, что русские люди стали безумно много думать и говорить о деньгах, забыв другие, высокие и веселые, понятия. О деньгах без конца бубнил телевизор, говорили в транспорте, на вечеринках, в гостях, двое приятелей, встречаясь на улице, первым делом спешили успокоить свое тревожное любопытство: «Ну а как у тебя с деньгами? Много получаешь?» «А ты?» Но хуже всего, что они стали сознанием людей. Кровь, посетив мозг, разносила мечту о деньгах по всему организму, наполняла ими сердце, легкие, печень, руки, ноги, половые органы, кишечник.

В конце сентября президент объявил о роспуске парламента. Из окон моей съемной квартиры на «Баррикадной» хорошо виден был Белый дом, над которым с каждым днем все больше сгущались тучи. Узнав, что Николка со своими «стяговцами» уже там, внутри, я попытался однажды проникнуть к нему, но было поздно — вокруг здания Верховного Совета стояло плотное оцепление омоновцев, защищенных жуткой спиралью Бруно. Противно было видеть красные флаги на той стороне баррикад, но я понимал, что Николка защищает интересы не коммунистов, а тех людей, которым надоело и не хочется просыпаться с мыслью о деньгах, весь день выслушивать разговоры о них, самому говорить о деньгах и засыпать с мыслью о деньгах. И мне хотелось быть рядом с Николкой, чтобы в случае чего защитить его, помочь ему, спасти его от пули или дурного глаза.

И все-таки было обидно, что красных тряпок и изображений Ленина — Сталина больше, чем черно-золото-белых флагов, хоругвей с Нерукотворным Спасом.

Первого октября, накануне моего отъезда в Питер, ко мне пришли двое омоновцев и сказали, что будет лучше, если я несколько дней проведу не в этой квартире, а где-нибудь в другом месте. Я показал им билет на поезд, и они ушли весьма довольные. Это значило, что штурм все-таки будет. А может быть, и нет, может, просто меры предосторожности. Однако я стал раздумывать, ехать или не ехать в Питер. Точнее, я знал, что все равно поеду, но совесть грызла меня: «Как ты можешь ехать, если твой друг здесь в опасности!» А как я мог помочь Николке? В конце концов, я ведь мог приехать, встретиться с Птичкой и сразу вернуться вместе с ней в Москву. А если она не захочет? И приходилось признаться себе, что как только я увижу ее, то потеряю способность трезво мыслить. Чем ближе подступала минута, когда нужно было ехать на вокзал, тем мучительнее становились мои раздумья. Как мне хотелось найти в себе силы и никуда не поехать! Как мне хотелось задушить то, что рвалось из меня и заставляло мечтать о свидании! Я стал злиться на самого себя и в припадке бешенства схватил бутылку из-под швепса, в которой звякал черный пузырек, и грохнул ее о батарею отопления. Я загадал, что если в пузырьке ничего не окажется, то я… Схватив пузырек, я отвинтил крышку и, подставив ладонь, встряхнул пузырек вниз горлышком. Он был совершенно пуст. Понюхав горлышко, я не ощутил никакого запаха. Черт возьми! Я напрасно уничтожил удивительную бутылку александрийского старика, которая не таила в своем пузырьке ровным счетом ничего, разве что воздух Александрии. Погоди-ка, а ведь я загадал, что если в пузырьке окажется пусто, то я… Да ведь я не успел загадать, что сделаю в этом случае — поеду или не поеду в Питер. Я не успел загадать, что будет означать пустота в пузырьке — пустую поездку или пустое беспокойство о Николке и его глупых «стяговцах», влезших в опасную заваруху между теми, кто не может поделить власть.

И я поехал. В поезде, как ни внушал себе, что нужно выспаться и завтра быть таким же бодрым и полным сил, как в то ахенское утро, не мог уснуть, и все боялся, что поезд сойдет с рельс и завтра я не увижусь с Ларисой. Поезд и впрямь как-то очень натужно вел себя на поворотах, он кренился, кренился, скрежетал и, казалось, вот-вот повалится на бок, похоронив в своих обломках завтрашнее свидание.

И вот оно утро в граде Святого Петра, обелиск с пентаграммой на площади Восстания перед Московским вокзалом, сквозная перспектива Невского проспекта, щемящий осенний воздух, ветер, несущий по тротуарам желтую листву. Оставалось прожить самые трудные четыре часа, прошагать их по улицам Петербурга, праздно заглядывая куда ни попадя. Можно было зайти в ресторан, заказать себе роскошный завтрак и таким образом скоротать время, но от сильного волнения меня слегка подташнивало и, вообразив себе еду, я понял, что не смогу съесть ни кусочка, хотя в животе у меня было пусто, как в пирамиде Хефрена, когда мы залезали в нее три года тому назад. Три года! А я все так же остро чувствовал в своем сердце нырнувшую с борта фелюги девушку.

Я зашел в кинотеатр, совершенно не интересуясь, какой фильм показывали, и заставил себя увлечься сюжетом. А фильм, между прочим, назывался «В чужом теле» и рассказывал о некоем инопланетном монстре, который вселялся в людей и так существовал в мире, причиняя людям неисчислимые бедствия. Не досмотрев его, я выбрался из кинотеатра. До назначенного свидания оставался час. В Эрмитаж идти было уже поздно, а на набережную к сфинксам, еще рано. Дойдя до канала Грибоедова, я свернул направо, добрел до Марсова поля, затем направился в Летний сад, где Кронос доел, наконец, последние минуты моего томительного ожидания. Из Летнего сада я вышел на набережную Невы, свернул налево и бодро зашагал к месту встречи, к сфинксам из заупокойного храма Аменхотепа III. Без десяти двенадцать я вышел к Дворцовому мосту; пересекая его, достал из сумки браслет с иероглифами и переложил в карман плаща, чтобы сразу надеть на руку моей Бастшери.

Перейдя мост и приблизившись к сфинксам, я вдруг замер от ужаса, не в силах поверить глазам своим. На набережной Невы, прогуливаясь от сфинкса к сфинксу, вышагивал Николай Степанович Старов, явно волнуясь в ожидании кого-то. Да кого же? Ясно — кого! Увидев приближающегося меня, он раскрыл рот от изумления и едва не выронил из рук пышный букет белых георгинов.

— Ну, здорово, брат! — сказал я. — Вот уж неожиданная встреча! Ты, кажется, ждешь кого-то? Не помешаю?

— Если честно… — Он замешкался, раздумывая. У меня букета не было. Вполне возможно, что и впрямь я просто шел мимо и мое появление — лишь дикая выходка судьбы. — Если честно, у меня здесь свидание.

— Вот как! Ну и чудеса! Представь себе, у меня тоже. У тебя в котором часу?

— Вообще-то в полдень.

— А у меня в двенадцать часов ноль-ноль минут. Почти в одно и то же время. А как зовут твою девушку? Случайно, не Лариса?

— Лариса.

— Просто с ума сойти можно! Сплошные совпадения! И мою тоже зовут Ларисой. Мы познакомились с ней по переписке. Она из Египта мне последнее письмо прислала. Твоя, случайно, не из Египта?

— Черт возьми! Неужели она одновремено послала письма тебе и мне? — жалобно улыбаясь, пробормотал Николаша.

— Не только. Еще и Мухину, судя по тому, что вон он на подходе, — сказал я бодро, но внутренне все еще не обретя душевного равновесия. С букетом темно-красных роз к нам приближался третий персонаж повествования — Игорь Сергеевич Мухин, в прошлом блестящий гинеколог, а ныне псаломщик и распространитель религиозной литературы. Он уже увидел нас, и вид у него был наиглупейший.

— Добрый день, преподобный Игорь! — приветствовал я его. — Кому цветы? Мне или Николке? Или вы решили перейти в секту сфинксопоклонников? Как же вы покинули свой храм?

Он остановился в трех шагах от нас и не решался протянуть руку для пожатия, видно, не зная, как отреагирует на его протянутую руку Николка.

— А что вы тут, собственно?… — спросил Игорь, все так же глупо улыбаясь. Эту его улыбку я не стану увековечивать в своих офортах, уж больно она была идиотская.

— Мы? Мы ждем здесь президента Ельцина. Да, кстати, Николай Степанович, как же вы покинули свой боевой пост в рУцкой Хасбулатии? Кто же теперь закроет своей грудью Руслана Имрановича?

— Ожидается, что сегодня и завтра никаких событий не произойдет, и я отпросился на пару дней, — ответил Николка.

— Уже пять минут первого, — сказал я, посмотрев на Николкины ручные часы (себе я после ограбления еще не удосужился купить новые). — Предлагаю спрятаться за сфинксами и посмотреть, что будет происходить здесь дальше.

Едва мы затаились за одним из сфинксов с Николкой, а Мухин за другим, как раздался визг тормозов и из роскошного белого «вольво» выбежал эффектно одетый Ардалион Иванович. Он с ужасом смотрел на свои часы и явно переживал, что опоздал на пять-шесть минут. Но не могла же она уйти так сразу, не подождав его немного! Растерянно глядя по сторонам, он принялся расхаживать взад-вперед, каждые пятнадцать секунд поглядывая на часы. Встряхивал плечами, выпрямляя осанку, подтягивал галстук и совсем не подозревал, что мы следим за ним, хотя достаточно было обернуться и заметить нас.

Между тем, было уже пятнадцать минут первого. Мы вышли из своего укрытия и подошли сзади к Ардалиону Ивановичу.

— Мы уже здесь, любимый! — сказал я томным голосом.

Он в испуге оглянулся. Увидев нас, вытаращил глаза и вымолвил ни что иное, как:

— Оп-па! Вы чего это?.. Так-так! Это что, розыгрыш?

— Розыгрыш, — сказал Николка. — Только похоже, что на сей раз разыгрываем не мы, а нас.

— Ах, вы с цветами? Теперь все ясно. Она что, вам всем прислала письма?!

— Всем, Ардалиоша, всем, — кивая, отвечал Николка. — Вот, кстати, враг твой, Федор Иванович Мамонин. Поздороваешься с ним?

Ардалион Иванович смерил меня взглядом и озабоченно стал смотреть по сторонам, все еще надеясь, что Птичка, сыгравшая с нами четверыми такую шутку, в конце концов прилетит и сядет к нему на плечо.

— Кстати, Николка, а вот враг твой, Игорь Сергеевич Мухин. Почему бы тебе с ним не поздороваться и не помириться? — спросил я.

— Только в том случае, если Ардалион помирится с тобой, — ответил мне Николка, щурясь на Игоря.

Ардалион Иванович оглянулся, посмотрел на Николку, на Игоря, на меня, и презрительно хмыкнул. Снова взглянул на часы. Посмотрел на часы и Николка.

— Уже двадцать, — сказал он. — Сколько будем ждать? Час? Два? Сутки?

— Кто хочет, может уходить, — пробурчал Ардалион Иванович.

Я прыснул. Уж очень он был смешон в образе взволнованного влюбленного, ожидающего первого свидания. На нем был белоснежный широкий и длинный плащ с погончиками, все пуговицы расстегнуты, плащ распахнут и под элегантным кашне вишневого цвета виднелся модный абстракционистский галстук.

Мы разбрелись по сторонам и минут пять молча ходили взад-вперед с таким видом, будто незнакомые друг с другом люди. Затем я подошел к Игорю и спросил:

— Как же Маша не перехватила письмо?

— Мы жили на даче. Я приехал в Москву и увидел в почтовом ящике, — ответил Игорь, краснея, будто открывая мне какую-то постыдную тайну.

— Все-таки, она весьма остроумно пошутила с нами! — щелкнул я пальцами и рассмеялся.

— Честное слово, я хотел только повидаться с ней, я не собирался… — еще гуще краснея, пробормотал Игорь.

— Да ладно тебе! — хлопнул я его по плечу. — Скажи спасибо, что все это розыгрыш.

— Все-таки, ты думаешь, она не придет? — спросил, подходя к нам, Николка.

— Я думаю, что она смотрит на нас из окон какого-нибудь здания, смеется над нами, утирая краешком носового платка слезу, — сказал я. — Предлагаю помахать рукой всем зданиям, из окон которых она может видеть нашу веселую облапошенную четверку.

И я первым стал радостно махать рукой в разные стороны, обращаясь взглядом ко всем окнам, откуда предполагаемая Птичка могла наблюдать за нами. Николка рассмеялся и стал делать то же самое.

— И мне махать? — спросил бывший гинеколог.

— Да, и немедленно! — приказал я, продолжая махать и приветливо улыбаться окнам.

Ардалион Иванович оглянулся на нас, не выдержал, и широкая улыбка расплылась по его лицу.

— Черт с вами, — сказал он, — я готов помириться с Мамонтом, но при условии, если Игорь скажет, что простил меня и не сердится ни за что.

— Игорь! Ну что тебе стоит! — взмолился я.

— Я согласен, но тоже при условии, — сказал Игорь, улыбаясь. — Пусть Николка простит меня. Николка, я так страдал из-за того, что так получилось. Прости меня, друг!

Судорога пробежала по лицу Николки. Он дрогнул, растерянно подошел к Игорю и крепко обнял его.

— Игорь! Милый! Я не сержусь на тебя!

Слезы выступили на глазах у прощенного псаломщика.

— Слава Тебе, Господи! Слава Тебе, Господи! — бормотал он счастливо.

Освободившись из объятий Николки, он вытащил из кармана носовой платок и вытер слезы, которые все-таки хлынули из его глаз. Я обнял Николку и сказал ему:

— Молодец, Николаша! Молодец!

— Ардалион, — сказал Игорь, немного успокоившись. — Я не держу на тебя зла. Все давно перегорело, и мне хотелось бы, чтобы мы все снова были друзьями, как тогда, три года назад, когда путешествовали вместе. Давай обнимемся, друг.

В Ардалионе Ивановиче словно взорвалось что-то. Он растопырил руки и с ревом: «Игорь! Мальчик мой!» заключил Мухина в свои объятия. И вновь слезы хлынули из глаз псаломщика. Все-таки раньше он не был таким слезливым. Особенно, когда служил в гинекологах и не только помогал женщинам в обзаведении потомством, но и делал им аборты. Но и Ардалион Иванович прослезился в ту минуту, когда почувствовал себя прощенным. Теперь проклятие висело только надо мной.

— Ардалион, — сказал я. — Мы все в равной степени…

— Молчи! Молчи! — воскликнул Тетка и крепко сжал меня в своих объятиях. — Федька! Если бы ты знал, если бы ты знал, как я тоже скучал по тебе! Какой ты из нас молодец — самый несгибаемый, ты всегда держишь марку.

Тут уж и я не выдержал и прослезился, оправдываясь:

— Эх ты черт! Ну и кислые же эти Лимоны! Даже стена прослезится!

— Слава Богу! Слава Богу! — не переставал повторять Игорь.

Интересно, видела ли Лариса нас в эту минуту, или она была где-то далеко? Скорее всего, была далеко. А может… Но как бы то ни было, сфинксы совершенно равнодушно взирали на то, как мы корячимся в приступе нежности друг к другу и упиваемся прощением и примирением.

Шофер Ардалиона Ивановича, ошарашенный увиденным, не выдержал и подошел к нам.

— Я думал, у вас разборка будет, уж приготовился ко всякому, а вы вдруг лобызаться взялись. Здравствуйте, меня Пашей зовут. Поедем куда-нибудь или еще стоять будем?

— У нас и была разборка, — сказал Николка.

— Чуть не перерезали друг друга, — добавил Игорь.

— Пойдем, Павлуша, пойдем, — сказал Ардалион Иванович, похлопывая своего шофера по плечу. — Мы сейчас с ребятами отправимся пешком пировать в «Асторию», а ты останешься тут сторожить одну весьма опасную особу, и как только она появится, если она, конечно, появится, что сомнительно, ты сразу хватаешь ее и везешь к нам в «Асторию». Задание ясно?

— А как я узнаю ее?

— О, это не трудно. Как только ты почувствуешь, что в поле твоего зрения оказалась девушка, в которую ты уже влюбился, это она и есть.

— Ну да! — гоготнул Паша.

— Секундочку! — вмешался я, извлекая из кармана серебряный браслет с иероглифами. — Вот, Паша, в качестве пароля. Ты будешь подходить к каждой хорошенькой девушке, которая придет сюда и будет ждать кого-то и спрашивать ее: «Простите, это не ваш браслет?»

— Ну да, а какая-нибудь возьмет да и соврет: «Мо-о-ой!» — отнесся с недоверием к девушкам Паша.

— А если она скажет: «Мой!», то попроси ее прочесть надпись на браслете. Надпись же здесь такая: «Бастшери, Бастшери, Бастшери». Ясно?

— А что за Бастшери такое?

— Это уж не твоего ума дело. Запиши на листочке, чтобы потом сверить: «Бастшери», — приказал своему шоферу Ардалион Иванович. — Ну что, друзья мои, — обратился он к нам с воодушевлением, — уже без десяти час. Отправляемся в «Асторию». Я угощу вас замечательным обедом в честь всеобщего национального примирения.

— Вот бы у Белого дома все так же полюбовно окончилось, — вздохнул Николка.

— Ардалион, — обратился я к вновь обретенному другу, когда, оставив Пашу и «вольво» у сфинксов, мы отправились пешком в «Асторию», — я слышал, ты разорился. Откуда же весь этот шик, этот роскошный автомобиль?

— Малыш, — улыбнулся главнокомандующий, — Ардалион Тетка может очень низко пасть, но как только он встрепенется, крылья удачи вновь вознесут его еще выше прежнего. У меня уже новая фирма. Знаешь, как я решил назвать ее?

— Неужели «Бастшери»?

— Как ты догадался?

— Интуиция.

— Какая интуиция? Мы же еще не выпили ни грамма!

— Сам не знаю, откуда взялась. Говорят, адреналин в крови действует точно так же, как алкоголь. И что же, «Бастшери» уже так процветает?

— Если честно, то я пока что еще весь в долгах, как в шелках, но к концу года рассчитываю избавиться от половины долгов, а там уж развернемся на полную катушку. Погоди еще, «Бастшери» прославится на весь мир и будет соперничать с самыми сильными концернами Европы и Америки! Мы еще покажем господам кузькину мать.

В «Астории» Ардалион Иванович долго выбирал место, где нам сесть, и тем вызвал благоговение у метрдотеля. Когда официант подошел принимать у нас заказ, Тетка с важным видом сказал:

— Так-с.

И стал заказывать на закуску едва ли не все, что было в меню. Дойдя, наконец, до горячих блюд, он спросил:

— А сфинксячьи отбивные у вас имеются?

— Э-э-э… Поросячьи? — переспросил официант.

— Нет, — терпеливо повторил Ардалион Иванович, — сфинксячьи. То бишь из сфинкса.

Официант тупо смотрел на Ардалиона Ивановича с минуту, потом зарделся и захохотал:

— Понял! Товарищ шутит! Остроумно! Из сфинкса у нас нет. Из свинкса есть, а из сфинкса, извините, отсутствует.

— Тогда вот что. Котлеты по-киевски у вас по-прежнему с корзиночками, в которых разное-разное: клюква, салатики, грибы, да?

— Оформим.

— Прекрасно! Оформляйте.

Когда выпивки и закуски были поданы, Ардалион Иванович предложил тост:

— Дорогие друзья мои! — сказал он. — Давайте выпьем первый тост за ту, которая разлучила нас и сделала врагами, а потом столь же изящно и лихо примирила!

Когда мы выпили, Ардалион сходил на кухню отдать еще какие-то распоряжения. Вернулся он с загадочным видом. Второй тост произнес Николка:

— Выпьем за мою бывшую жену Ларису. Змея она, конечно, первостатейная, и, выходя за меня замуж, она, разумеется, прежде всего прицеливалась к московской прописке. Но все это ерунда по сравнению с тем счастьем, которое она мне подарила. Да, друзья мои, я был дико счастлив с нею и не жалею ни о чем. Да здравствует Лариса!

Третий тост был за Игорем:

— Выпьем еще раз за Ларису. Эта дрянь разрушила мою семью, заставила страдать мою жену, моих сыновей, меня и своего мужа Николку. Заводя роман со мной, она тоже преследовала определенную цель и добилась ее. Но, как сказал Николка, все это ерунда по сравнению с необыкновенной радостью, которую она подарила мне. И мало того. Если бы не она, то кто взбаламутил бы мою жизнь? Если бы не она, то я так до сих пор бы и делал аборты несчастным дурам, совершая тем самым страшное преступление. Если бы не горе, свалившееся на меня, когда она бросила меня, то я никогда бы не стал другим человеком. И, честно признаюсь, мои отношения с Машей сейчас гораздо лучше, чем были когда-то. И я действительно хотел только повидаться с Ларисой сегодня и вернуться в Москву. За Ларису!

— И все-таки, ты врешь насчет мгновенного возвращения в Москву, — сказал я, когда мы в третий раз пили за Птичку. — Признайся честно, она написала тебе в письме, что ты единственный мужчина в ее жизни, которого она любила по-настоящему?

— Да, написала, — ответил Игорь растерянно. — Откуда ты это знаешь?

— Знаю, потому что мне она написала то же самое. Я мог бы показать тебе ее письмо, но ведь ты, надеюсь, не читаешь чужих писем.

— Мне она тоже написала, что единственным человеком, которого она когда-нибудь любила, был я, — сказал Ардалион Иванович.

— Увы, и мне тоже, — вздохнул Николка.

— Ох и стерва! — расхохотался Ардалион Иванович. — Давайте же еще раз выпьем за нее, за эту юркую кобру. Если трезво смотреть на мой роман с нею, она ведь и меня использовала в своих целях. Я вывез ее за границу, я навел мосты со всякими тамошними киношниками, а это было ох как непросто! Она заблистала там, о ней заговорили, ее стали приглашать, к ней пошли деловые предложения. И все это устроил я. После чего она преспокойненько избавилась от меня, ввергла в безумие, я чуть не совершил самоубийство, я впал в запой, я разорился и потерял свое детище — мою фирму «Танте». Но благодаря всему этому, я вовремя узнал цену всем своим тогдашним компаньонам, этому выродку Обухову, и теперь я открыл новое дело. Во время запоя судьба свела меня с одним забулдыгой, который в свое время немало попутешествовал по северу и нашел там в одном месте немыслимый клад. Клад, который стоит миллионы долларов. Это не просто клад, это кладбище. Кладбище мамонтов. Оказывается, у мамонтов, как и у слонов, существовали свои кладбища, куда умирающее животное, почуяв близкую смерть, шло за многие и многие сотни километров. Кладбище мамонтов, обнаруженное моим драгоценным забулдыгой, насчитывает десятки, ерш не сотни, тысячи мертвых мамонтов, вмерзших в грунт, в вечную мерзлоту. В следующем году летом мы начинаем небывалую в истории человечества разработку колоссального месторождения бивней мамонтов. Приглашаю всех вас, друзья мои, принять участие в этом предприятии и уверяю вас, что вы сказочно разбогатеете. Ты, Игорь, построишь в Москве новый храм. Ты даже сможешь полностью восстановить Храм Христа Спасителя, а если у тебя не хватит немного денег, мы поможем тебе. И ты будешь в нем главным псаломщиком. Ты, Николка, на вырученные деньги создашь прекрасно экипированный и хорошо вооруженный батальон гвардии Его Императорского Величества, будущего Государя Императора Всея Руси. Не волнуйся, я договорюсь с правительством, и твой батальон будет самым независимым воинским формированием в России. Ты, Федя, поскольку ты Мамонт, получишь наибольшую долю прибыли и построишь в Москве Дом радости и смеха, не хуже того, который есть в Габрове. Ты сможешь создать небольшую академию карикатурного искусства, у тебя будут ученики, а ты будешь у них мэтром, почище какого-нибудь Глазунова. А теперь скажите мне, возможно ли было бы все это, мною перечисленное, лишь в приблизительных наметках, если бы не коварство Ларисы? Встретился бы я с моим несравненным забулдыгой, если бы не ударился в запой и не потерял свою дурацкую фирму «Танте»? Нет, ничего этого не было бы. А главное, я не узнал бы огромного счастья любви, которым одарила меня эта зеленоглазая змейка, наша Птичка. Так выпьем же за нее еще раз и стоя!

Ардалион Иванович сказал, что не выпустит никого из Петербурга до понедельника.

— Жить будем здесь, в «Астории», — тоном, не терпящим возражений, распоряжался главнокомандующий. — Сейчас явится Павлик, и я отправлю его договориться об отдельных номерах. За все плачу я. В конце концов, мы имеем право пару дней не спеша насладиться Санкт-Петербургом. Ведь, положа руку на сердце, мы абсолютно не знаем этого города. А в понедельник вечером уедем и во вторник «вольвочка» привезет нас в Москву. Устраивает вас такой план?

Николка стал протестовать. Он спешил к своим «стяговцам» в руцкую Хасбулатию.

— Не волнуйся, — стукнул его по плечу Ардалион Иванович. — Сегодня второе, а моя разведка доложила мне с абсолютной точностью, что главные события вокруг Белого дома развернутся не раньше пятого октября. Так что ты приедешь в самый разгар и получишь все свои тридцать три удовольствия.

Николка еще немного поартачился, но потом махнул рукой и согласился, что вряд ли вообще Белый дом будут штурмовать, что Ельцин и чеченец в конце концов договорятся, ведь в девяносто первом они бок о бок громили ГКЧП. Решено было, что в Москву поедем в понедельник вечером, четвертого октября. Даже семейный и религиозный Игорь, который приехал в Питер якобы по своим делам, связанным с распространением церковной литературы, признал, что ничего не случится, если он приедет не завтра, а во вторник. Как раз объявился и Паша. Он прождал опасную особу почти два часа, но безрезультатно. За все это время вообще ни одна девушка не появлялась хотя бы в каком-то приближении к сфинксам. Теперь уже было окончательно ясно, что Птичка нарочно разыграла нас, чтобы помирить друг с другом, а сама так и не появится. Николка после этого вернул мне тридцать тысяч, которые, понятное дело, занимал для свидания с Ларисой. Вот гад! — ведь не отдавал, покуда не появился Паша, все надеялся, а вдруг шофер Ардалиона возвратится с Птичкой.

Паша отправился договариваться насчет номеров в «Астории». Наступила моя очередь произносить тост. Я сказал:

— Когда мы сошлись с Птичкой в Ахене, у нее уже было все, и она так и не успела придумать, какую пользу может получить от меня. Время, в которое уложился наш с нею роман, было самым коротким по сравнению с тем временем, которое она уделила всем вам. Но счастлив я был не меньше вашего. Да здравствует Птичка!

Пир продолжался. Через полчасика появился Паша и собрал у нас паспорта. Ему удалось договориться насчет номеров — двух двухместных и одного одноместного.

— Повезло шоферу, — сказал Тетка, — будет жить в одноместном.

Когда подали котлеты по-киевски, все были уже достаточно подзаряжены интуицией, я демонстрировал пустой черный пузырек из чудесной бутылки александрийского кудесника, Игорь предлагал спеть в честь Ларисы Николаевны «Многая лета» и все удивлялся, почему она никак не приходит к нам, Ардалион Иванович веселился как дитя, радуясь грядущим перспективам жизни. Все уже наелись так, что не спешили притрагиваться к котлетам по-киевски. Только наш известный обжора Николка набросился на них с таким видом, будто с утра не имел во рту ни маковой росинки.

— Надо же, как удачно, котлеты по-киевски, — мурлыкал он, орудуя ножом и вилкой. — В честь города-героя Киева, откуда родом виновница нашего сегодняшнего торжества. Друзья мои, выпьем за славный город Киев, подаривший нам нашу Птичку!

— И за нашего предшественника, отпрыска генерала Шумейко, — добавил я со смехом.

И мы выпили за Киев, после чего, разрезая котлету по-киевски, Николка, будучи настоящим археологом, откопал в ней некий предмет, оказавшийся тщательно сложенным клочком плотной бумаги. Развернув этот клочок, Николка вслух прочитал содержание записки: «Клад Рамсеса: 16° 33’ северной широты и 33° 33’ восточной долготы». Все замерли в гробовом молчании, которое прервал зычный голос Ардалиона Ивановича:

— Колоссально! Оп-па! Едем! Завтра же начинаю оформлять документы! Где это? Ну-ка, ну-ка, сюда мне координаты!

Он взял у Николки записку, достал из кармана маленький, величиной с сигаретную коробку атлас мира, нашел указанные координаты и еще громче воскликнул:

— Да ведь это же Судан! Берег Нила! Где-то около Хартума! Друзья мои! Обещаю вам, что через месяц все мы будем в Судане! Мы найдем клад Рамсеса! Никаких возражений не принимаю и вновь возлагаю на себя обязанности главнокомандующего.

— Ну гений, ну Ардалион, ну надо же так подстроить! — закричали все мы, перекрикивая друг друга. — А как же мамонты? Как же кладбище мамонтов, бивни?

— Да ведь мамонты — только летом, а до лета мы еще успеем смотаться в Судан и привезти клад Рамсеса, — рычал от возбуждения Ардалион Иванович, наливая всем в бокалы шампанское. — Выпьем за новую Тягу под условным наименованием «Клад фараона»! Да здравствует жизнь, друзья мои! Да здравствует наша жизнь!

И все мы встали и подняли свои бокалы с шампанским, воспринимая грядущую, волнующую перспективу жизни, как данное.

октябрь 1993 — март 1994

Была зима, шел дождь пополам со снегом, у меня гостил мой друг и рассказывал мне историю своей диковатой любви. Я решил сходу записать все, что он мне поведал. И вот…

Так родился роман «Тридцать три удовольствия». Единственное мое желание — чтобы читателю не было скучно. Остальное не моя забота.

Из интервью журналу «Минимундус»