Это сборник прозы в стихах. Исповедь автора самому себе. Душа, вписанная в строчки…
Кому-то эта книга покажется грустной. Кому-то – слишком жёсткой и правдивой. А кому-то, наоборот, покажется, что автор приукрашивает жизнь. Столь откровенные стихи всегда непросто читать. Но в самые трудные моменты жизни они становятся лекарством – как для автора, так и для читателя.
Так же в книгу вошёл сборник «почти» романсов и песен: “Ах, скажите вы мне…” где лирическая грусть в ладу с юмором и светлой радостью.
Кулаков Владимир Александрович – жонглёр, заслуженный артист России. Член Московского Союза литераторов. Лауреат Всероссийского и Международного конкурсов. Обладатель премии Союза Цирковых Деятелей «Артист года».
Родился в 1955 году в Воронеже. Окончил Московское Государственное училище циркового и эстрадного искусства, а так же Воронежский Государственный университет – факультет журналистики. С 1983 года публиковался во многих газетах и журналах.
В настоящее время серьёзно увлекается фотографией и работает над новыми книгами.
v 1.0 – создание fb2 Chernov Sergey апрель 2016 г.
Вся наша жизнь есть по сути – Любовь!
Как не покажется это печально…
© В. А. Кулаков
«В начале было
СЛОВО,
и СЛОВО было
у Бога,
и СЛОВО…»[1]
Бог забрал.
Шесть лет молчания,
ни строчки.
Но вот наполнился
Источник,
и СЛОВО тушью
на бумагу
ПРОЛИЛОСЬ.
От Пушкина
до Бродского
к Гостинке
На невском пятачке
играет
бэнд.
По кругу
импровиз
и банка пива.
На редкие хлопки –
лукавый
глаз.
Людской поток
на диксиленд
наткнувшись,
Меняет шаг,
и суету,
на мысль…
В балтийском небе
чайки
в хороводе.
Под каблуками
жизнь
Великого Петра.
Открытый зев
футляра
из-под банджо
Глотает горечь
медных
пятаков.
И станет вдруг
доступна
и понятна,
Под барабанный треск
и визг трубы, –
Затасканная
мудрость вековая:
Всё в жизни – мелочь.
Немелочна лишь –
Жизнь.
Засосёт суета
событий скука,
Полоснёт висок
тоска-осока-сука…
Тамбур куревом дыхнёт
прямо в душу.
До утра покой купе
не нарушу.
В зазеркалье снов моих
вновь вернусь,
В простынь белую ночей
обернусь.
На Смоленку вдоль Невы
ведёт дорога.
Мати-Ксеньюшка, прости,
ради Бога…
Птиц осенних не вернёшь
из далёка
И Ростральных не зажжёшь
позже срока.
В дыры проходных дворов
ворвётся ветер,
Сгоревших дней далёких тех
закружит пепел…
Опять мне на заре не спится –
Рву станицы…
Ночи долгие мои мудры.
Глаза трезвы.
За окном линяет клён –
Вчерашний сон.
Жжёт нетерпеливая строка –
Бурлит река.
Катится летами лето в Лету, –
Зачем всё Это?..
В осень клонится земная ось,
Как ржавый гвоздь.
Опять мне на заре не спится…
Эх, мне б не спиться.
Затяжной петербургский туман.
Мокнет листьев гнилых погост.
Над каналом съёжился мост.
В акварели размытой – обман…
Силуэт на чёрном мосту
Отражается в чёрной воде.
Чёрный ворон кричит – быть беде.
Чёрный грифель взывает к Христу.
Мысли жадно вплетаются в суть.
Ностальгией терзается плоть:
Здесь тебя подарил мне Господь,
Здесь свершился началом мой путь.
Полутёмные арки дворов
Берегут плечи словно зонты.
Город мой, мы остались на «ты»,
Приговор твой мне не был суров.
Моё тело в других городах,
А душа где-то здесь, на «мостках».
След судьбы на чернильных листках
Отпечатался в летних садах.
Прибалтийской янтарной слезой
Соскользнула монета с моста.
Поглотила её пустота,
Лишь состарился ливень косой…
Дождливых нот размыта акварель.
Мольбертом ждёт Создателя картина.
Цепочкой лет висит корд-де-парель,
Очерченная пламенем кармина.
Мир полон месс, рапсодий и кантат.
На клиросах взыванье к Силам Горним.
Но нем эфир, – Христос давно распят.
И древо Жизни подогнило корнем.
Блуждает ветер у слепых окон.
Терзают плоть веригами сомненья.
Сплетает строки Франсуа Гийон
В сырых застенках Эры безвременья.
Дождливых нот размыта акварель.
Давно закончена Создателем картина.
В узлах запуталась корд-де-парель,
Обугленная пламенем кармина…
Вновь, хранящий всю дорогу,
Ангел крылья опустил.
Лоб крещу, взывая к Богу,
Чтоб грехи мои простил.
По душе моей заблудшей
Бесы закатили пир.
У Владыки взор потухший
И пустым стоит потир.
Строги лики на иконе,
Ладан горечью пролит.
Замерев в земном поклоне,
Путаю слова молитв.
Кружат ветры по планете.
Ад – с любимой в шалаше.
Аверс – реверс на монете.
Авель с Каином в душе.
По киоту рыщут тени.
Сердце разоряет тать.
Бью чело и жгу колени,
Силясь Истину понять.
И, подобно фарисею,
Чуда требую извне!
Бог – явился ж Моисею
В неопалимой купине.
Гул шагов моих под сводом
Прозвучал пустой стезёй.
Лишь кольцо – как камень в воду,
Покатилося слезой…
Тень дирижёра скользит по клавиру.
Музыки знаки – изгибы судьбы.
Звуки хорала, явлённые миру,
Реквием льются под сводом мольбы.
Жаркие капли синкоп и форшлагов
Слёзами каплют на паперть греха.
Шумные толпы экстазных аншлагов
Глушат органов опухших меха.
Небо расколото армагедоном.
Мир разделён на овнов и козлов.
Стонут набаты, заходятся звоном
Сотни восторженных колоколов.
Время пророчества от Иоанна.
Идолы правят, в чести Лжехристы.
Падшего Ангела гимнами славят.
В храмах безлюдных сжигают кресты…
Утро промозглое серой полоской
Лоб остудит от кошмарного сна…
Катится шар по поверхности плоской
В ночь, уходящую прочь от окна.
Неба выцветшего киноварь
Позабытое крутит кино.
В кадре старом «волшебный фонарь»
Проливает на скатерть вино.
Рассыпается соль по столу,
Опрокинутая невзначай.
В паутине икона в углу
И холодный без сахара чай.
В вазах мумии жёлтых цветов,
Угоревших в весеннем бреду.
Фотографии вздутых мостов,
Разведённых на нашу беду.
По цепочке остывших следов
До истоков своих доберусь.
Браги терпкой из горьких медов
До дурмана из Леты напьюсь…
Возвращаясь в сегодняшний день,
Заплутаю, собьюсь с полпути.
Терпеливого Ангела тень
Будет преданно рядом идти.
Осень кружит кольцевой дорогой.
Листья копят годовой отчёт.
Рифма остаётся недотрогой,
Сердцу предъявляя давний счёт.
Слов банальных – нежность в позолоте.
Выдуманного праздника – витраж.
Души слились в штопорном полёте.
Временного счастья суть – Мираж…
Фрески остановленных мгновений
В воплях обезумевшей строки:
Трепет – плотно сдвинутых коленей,
Дерзость – многоопытной руки…
Сны – отображенье зыбкой яви,
Призраки земного бытия.
Холст художник кистью продырявил
Там, где воплотились Ты и Я…
Осень кружит кольцевой дорогой.
Листья сдали годовой отчёт.
Рифма не осталась недотрогой.
Вот мы и сыграли: «чёт – нечёт»…
Рвётся серпантиновая лента.
Пеплом опадает конфетти.
Стало тихим аккомпанементом
Поздней осени прощальное «Прости…»
Я погибаю без Любви.
В безумной жажде, в ностальгии…
Огарок – вечный визави,
И купол «Спаса на крови»
Тоской на грудь, – как панагия…
Обожжёт листву холод горьких слов…
Не зальёт вино жажду зыбких снов.
Опадёт бутон, выпив всё до дна,
Отмолив грехи на проём окна…
Хватаюсь за нить ускользающих слов
И клею разбитые чаши.
Брожу до утра в одиночестве снов,
Где счастливы призраки наши.
Твоё «Люблю» – глоток воды.
Соломинка в безбрежном море.
Мир поделён на Я и Ты,
Когда с самим собой в раздоре.
Когда невмоготу мне жить, –
Не спится душными ночами.
И гамлетовское «Быть – Не быть»
В аорте гонит кровь толчками.
Письмо – иконой на столе.
А фотография – Мадонной.
Мне места нет на всей Земле.
Гостиницы лишь для бездомных.
Рояля клавиш череда.
Соревнованье чёрно-белых.
И не рассудят их года, –
Здесь правых нет…
Как нет и левых.
Все дни раскрашены тобой.
В цвета надежды и сомнений.
То среди равных я – Изгой…
То, вдруг, средь серости я – Гений.
Меня мотает по углам
Гостиниц городов и весей.
Мне лишь Любви известен Храм.
Он истинен из всех конфессий.
Пока твоя любовь живёт
Мне не страшны пути любые.
Твоё «Люблю» меня спасёт,
Как крест серебряный на вые.
Звучала музыкой в тиши, не зная скуки
Рифмованная выспренность речей.
И к звёздам отлетал, и падал в руки
Наш белый жемчуг Питерских ночей.
С небес мне пела скрипка Страдивари,
Мечтой кружилась голова слегка…
Всю жизнь летел я, как воздушный шарик,
За землю принимая облака…
Дожди косые мой очаг залили.
Томится пустоцвет в былых садах.
В карманах драных «мыши лбы побили»
И ямб с хореем явно не в ладах.
У скрипки певшей надломилась дека.
С мажорного аккорда сбит колок.
Лишь ангелы за сердце держат крепко,
Чтоб не сорвался в штопорный виток.
Глотая хмель дымящегося утра,
Бреду к тебе замаливать грехи.
Порвалась нитка бус из перламутра,
И дан зарок забыть свои стихи.
Но вновь строка благословенья просит.
На вещих небесах вода чиста.
Тот, Кто горит, – тот в своём сердце носит
Святой огонь Библейского куста.
Таща судьбу по лужам стылым,
Топя сердца в осенней каше,
Без мест теперь вагоны наши…
Минуя лестничные марши,
Любовь скатилась по перилам.
Вокзал бродяжею стопой
Гудками растоптал нас разом.
И не успел мигнуть я глазом,
Как стал корундом, быв – алмазом.
А ты – ничейною женой…
Мы город этот покидали,
Где наши рухнули мечты.
Тут потерялись я и ты.
Рябины алые кусты,
Поникнув, кровью истекали…
Октябрь – палач мой неизбежный
Здесь дважды голову рубил
И карой вечною грозил:
Лежать, как леске без грузил,
Запутавшись в грязи прибрежной.
Тут, – как небесный приговор:
Я восставал из пепла дважды.
Обугленный, любви я жаждал…
С души моей не сходит сажа
Саднящей раной до сих пор.
Судьба ведёт меня на круг
На кои ветры возвращаясь,
Тенями в Нечто превращались
В причудливых изломах рук.
Я вновь смотрю упрямо ввысь,
Топор нашёптывает вые,
Что подозрительны любые
Две параллельные прямые,
Которые пересеклись.
И, на кострищах ворожбы,
Я распрощаюсь с этой болью.
И, посыпая рану солью,
Довольствоваться не стану ролью –
Играть изгнанника судьбы.
Я возвращу тебя сюда,
Чтобы избавиться от страха.
Пусть зарастёт травою плаха,
В окно не будет биться птаха –
Предтеча Страшного суда.
Скамейка.
Летний сад.
Решётка.
В осенних лужах
тонут
небеса.
Клочок бумаги
продырявлен
ручкой
И не дописана,
не выпита
строфа.
Неутолённой
жажды
многоточья
В слияньи вод
Фонтанки
и Невы.
В пробелах памяти,
судьбы моей
пробелах
Рождаются
дебелые
стихи.
Но образы мертвы
и
русла сухи,
Потуги тщетны
и
не озвучен вопль.
Лишь статуи
взирают
безучастно
С гранитной
высоты
веков.
Михайловский
упёрся шпилем
в небо,
Ворота Летнего
закрыты
на засов.
И Чёрной Речкой
путь проложен
к дому,
Где жил
когда-то
Бог стихов.
С фотографии поблекшей
Смотрит на меня,
Улыбнуться не успевший
Мальчик у плетня.
Яблоко в руке зажато,
На лице – испуг.
Остановлен миг когда-то…
Стрелки чертят круг…
Пахнут ладаном на печке
«Пепенки – шафран».
За «антоновкой» со свечкой
Проберусь в чулан.
Для плотвы комочек теста
В миске замешу.
На прикормленное место
До зари спешу.
И к реке, по косогору,
С удочкой сбегу.
Хор лягушек потревожу
У ручья в логу.
Старый куст, росой омытый
Остановит вдруг.
Веток цепкие колючки
Не жалеют рук.
Слаще ежевики с хлебом
В жизни не едал.
За одну минуту детства
Всё б сейчас отдал…
Укатилось лето в осень
Медным колесом.
В даль туманную уносит
Прожитое Дон.
Выплывет и вновь утонет
В памяти-реке
Тот далёкий, грустный мальчик
С яблоком в руке…
В донских ключах купался ветер пьяный,
Плакучим ивам косы распускал.
Поил меня настоем трав духмяным.
И трелью соловьиной развлекал.
Там тихо плыл по водной, сонной глади,
Сзывающий к вечерней службе звон…
С тех пор рифмуются в моей тетради
Два близких слова: «Дом» и «Дон».
Жгутом скрутило время полотенце.
Состарились на стенах образа.
Мне память полоснёт огнём по сердцу,
Как тёмной ночью фарой по глазам.
У сельской церкви меньше всё старушек,
И покосило время купола.
Где пели соловьи на старых грушах,
Не зная жалости, прошлась пила.
На ежевичном косогоре диком
Молюсь я, как язычник, всем богам,
Прося о крае, Богом позабытом,
Желая солнца заливным лугам.
И пусть меня не поминают лихом,
Хранят на берегах заморских стран
Задонский Преподобный отче Тихон,
Святой и Преподобный Митрофан.
Петлёй захлёстывает время.
Ошибок прошлых душит плен.
Воспоминаний выстрел в темя,
Страстей сгоревших горький тлен.
К виску приставлен пульс холодный,
Ведя отсчёт последних дней.
Тень Дамы в чёрном балахоне
Всё чаще в комнате моей.
Трещит свеча, грехи сжигая.
Не гаснут огоньки лампад,
Но спрятаны ключи от рая,
Распахнуты ворота в ад.
Безумием себя мы тешим.
Лукавый в нас неутомим.
Прозренья Ангел безутешен
И неулыбчив Серафим.
Закрыты души для смиренья.
И кротость не живёт в сердцах.
Мы лишь в предсмертные мгновенья
Зовём небесного Отца.
Петлёй захлёстывает время.
Ошибок прошлых душит плен.
Воспоминаний выстрел в темя,
Страстей сгоревших горький тлен.
Стелется в небо дорога ковром,
Строки плетутся из скошенных литер.
Выжжено временем в сердце тавро
С кратким, как выстрел, названием – Питер.
Носит по свету меня круговерть.
Жизни рулетка на «зерро» бросает.
Памяти прошлого зыбкая твердь
Ни на секунду не отпускает.
Нету спасенья в далёких краях.
Пляжи экватора душу калечат.
И умираю я в южных морях.
Сердца ожоги – лишь холодом лечат…
Площадь вокзалов – распутье сердец
Встретит взволнованною суетою.
Вот и Начало. Вот он – Конец,
Определённый балтийской Святою.
Вновь на вопрос мой «Куда брать билет?»
Компасом сердце укажет на север.
Брошусь в объятия прожитых лет,
Города, что как распахнутый веер.
И оживу, как тогда, – отдышусь!
Питерским воздухом лёгкие полня.
И от земного всего отрешусь.
Вся моя жизнь – из огня да в пóлымя.
С Ладоги лёд потянулся к Неве.
Майские ветры вдруг вздыбились чёртом.
Вскинули руки мосты к синеве,
Будто Всевышнего молят о чём-то.
Лижет ботинок речная волна,
Ластится старой, знакомою кошкой.
Вот и осушена чаша до дна.
Вся моя жизнь – стул со сломанной ножкой.
Светлой печалью по чёрной реке
Лёд прошлогодний на запад уходит.
Всё в этой жизни есть – «дом на песке».
Прав Соломон, что изрёк: «Всё проходит»…
Но не проходит Она – вновь и вновь,
Та, что есть в судьбах людей изначально.
Вся наша жизнь есть по сути – Любовь!
Как не покажется это печально…
Чувствовал я под надзором внегласным
Словно кто принял решенье "в верхах"
Там, где мой путь был особо опасным
Ангел (иль Бог) нёс меня на руках…
Вечный мой путь околесицей…
Мыслями в небо лестницей…
Лет прожитых вкушаю просфóру,
И причащаюсь осенним дождём.
Грех саднящий замаливать впору –
Сам себе исповедуюсь в нём.
Что не сделал того, что хотелось.
Там смолчал, – где хотелось кричать!
Потому что, где больно – терпелось,
От того, что всем нужно – Прощать…
Трудно верить в Святое Писанье
Если в сердце царит пустота.
Если в помыслах грешных – метанья,
Заурядных годов суета.
Лики праведных смотрят с укором.
Свечи пламенем сбросили воск.
Балансирую вновь без опоры.
Крестным знаменем плавится мозг.
Средь московских бульваров скитаясь
В одиночестве, полного грёз,
Научился, лицом улыбаясь,
Сердцем плакать без видимых слёз.
Голос совести, голос желаний –
Разрывают напополам!
Сладок яд многогрешных лобзаний.
Горек путь на святой Валаам.
Можно только в молитве забыться,
Над землёю душой воспаря,
Чтоб не скурвиться, дабы не спиться
От того, что жизнь прожита зря.
Только в Отчей небесной юдоли
Ожидает тебя благодать,
Если в тяжкой отмерянной доле
Божий Промысел смог угадать.
Мечутся секунды на часах
В замкнутом пространстве бытия.
Время заблудилось в поясах,
Как в чужой квартире ты и я…
Спину жжёт бесчувственный квадрат –
Холод исцарапанной стены.
Вымостил собой дорогу в ад
Жгучий поцелуй чужой жены.
Горсть монет валяется в ногах.
Разлетелись «решки» и «орлы».
Души разменяли впопыхах
Кольца губ на острые углы.
Замерли секунды на часах.
Гулко с крана капает вода.
Руки заблудились в волосах
Женщины по имени – Беда.
Горький вкус полыни на губах.
Звук Её шагов за дверью стих…
Поцелуй ворованный в руках
Как червонец мятый на двоих…
Осень. Ясень. День мой ясен.
Осень-плесень. Неба синь.
Ночи. Свечи. Рифмы, плечи.
Строк зачёркнутых полынь.
Путь мой блуден. Серых буден
Вновь не сходится пасьянс.
Частокол из пик и бубен.
С жизнью трефовой альянс.
Просеки-засеки-соки
Не напоят до весны.
Скрыты реки рока строки
И тревожны мои сны.
Вновь волна молвы плевками
Душу грязью обольёт.
Слово, брошенное камнем,
Пулей грудь мою пробьёт.
Жевело лишь звуком жалит –
Значит, всё же буду жить.
Грязный снег весной растает
Мне бы зиму пережить.
Мой пьяный вечер льёт вино
На мельницу моих врагов:
Того, что не сбылось давно,
В туман нескошенных лугов.
Уносит пьяный вихрь назад
Ускоренную ленту снов,
И зацепиться хочет взгляд
За суетность печатных слов.
Хлопочет ветер за окном,
И ночь бессонницей грозит.
И катит древним колесом
Безостановочный транзит.
Мелькает отблеском зарниц,
Сгоревших зорь, утихших бурь,
Парад роскошных колесниц,
Летящих в молодую смурь.
Рассвет холодный отрезвит,
Вернёт назад в реальность дня.
Вчерашний день – до дна испит
Свечой, оплывшей без огня…
Один и тот же
сон мне снится:
Манеж лукавый
и хмельной.
Где так легко,
в мгновенье, спиться
От жизни
вольной, молодой.
И рана старая
проснётся,
Разбуженная:
«Браво!», «Бисс!»
В который раз
души коснётся
Печная сажа
закулис.
И сердце рвётся
прыгнуть с кручи.
И криком боли
сводит рот.
Жемчужину –
в навозной куче
Всю жизнь ищу
как Дон Кихот.
Об острые углы
манежа
Изранена
моя судьба.
Теперь
ты снишься мне
всё реже,
Но не исчезнешь
навсегда.
Страна –
иудиных лобзаний,
Отчизна –
умниц и невежд,
Мой Храм
отравленных желаний,
Мой Крест –
несбывшихся надежд…
Чем чаще по жизни гремели литавры,
Тем слаще вкушал с вожделенной тоской
Неслышную музыку Троицкой Лавры,
В мечтах отрекаясь от жизни мирской…
Провал давно небритых щёк
Разбитым зеркалом пугает.
Дух стеариновый витает,
Сентябрь свечою оплывает
И я, наверно, жив ещё…
Я жив пока. Я жив. Пока…
Хоть трепетна строка
И рвётся мысль сердечную струной,
И голос призрачный зовёт издалека,
Саднит душа покинутой страной,
И спорит ночь с ущербною луной.
Я «вечный жид» с российскою судьбой.
Изгнанник родины, воронежских окраин.
Мне имя – Авель, брат мой – Каин.
Кинжал отточен и направлен.
Мой век предательством отравлен,
Краплёной картой козырной.
Висит портрет в остывшем доме.
Печальной рамкой очерчён.
И брат стоит в дверном проёме,
Припав на левое плечо…
Река Москва несёт мою печаль
Вдоль Лужников, в неведомые дали.
Любви ушедшей бесконечно жаль,
Которую цыганки нагадали.
Кружатся листья жёлтым вороньём
На пепелище призрачного счастья,
Спалённого безжалостным враньём,
Остывшего от холода ненастья.
Бегут тропинки с Воробьёвых гор
На набережную, к осени в объятья.
Судьба сплела причудливый узор
Тернового венца, но без распятья.
Нескучный сад листвою опадёт,
Засыпав тропы с тайными грехами.
Завьюжит… Сердце остудив. И всё пройдёт.
Уймётся боль. И обрастёт стихами…
Дождь зарядил на сорок сороков…
И свечи не горят у аналоя.
Мне нет спасенья, – места нет у Ноя.
Не видно дна и дальних берегов.
Из осени не виден Арарат.
И голубь не является с оливой.
Истлел билет, по номеру счастливый,
Тобой подаренный мне много лет назад.
Объятий пылких вечное вино.
Жизнь весела в Содоме и Гоморре.
До срока будет по колено море,
Пока с небес не явится оно.
Мечты загинут в сере и огне.
Волной осенней унесутся в Лету.
Пустые дни меня взовут к ответу,
Оставив только фото на стене.
Дождь зарядил, мне душу теребя.
Конца не видно Божьему потопу.
Спасеньем явится во сне мне кто-то,
До одури похожий на тебя…
Случайной встречей возвратилось лето…
Последним месяцем сводя с ума,
Теряла целомудренность планета,
Продали души за мгновенье Это…
В восторге нынче сводня Ханума.
Тела сливались буйно воедино.
Летели листья птичьим косяком.
С картины нам смеялся Арлекино,
Законы зная блудных пилигримов,
И нёсся в осень чувств безумных ком…
…Сгоревший клён цепляется за листья,
В надежде как-то мир перехитрить.
Художник молча вытирает кисти.
Последний лист дрожит эквилибристом
В извечном споре: быть или не быть.
Считает души Чёрный Доктор Фауст.
Закат пылает розовым кустом.
За тот сгоревший, сумасшедший август
Мне б зацепиться хоть одним листом…
В ночь молюсь оконному проёму.
Криком оглушает тишина.
Тени бродят кошками по дому.
Льнёт к стеклу ущербная луна…
По утрам осенний ветер жгучий
Серебрит остывшие дома.
Чашки на двоих – на всякий случай…
Горечь кофе выпита до дна…
Маки на холсте не отцветают,
Паутиной пыль в углах висит.
Метрономом клён листву считает.
Календарь, зачёркнутый, грустит…
Машут фонарями проводницы –
Все пасьянсы сходятся в Москве.
Мёртвых строк изорваны страницы.
Ожиданье – жизнь на волоске…
Рыжих глаз улыбку привези мне.
От разлуки я схожу с ума!..
Середина ноября – предзимье.
Ну, а проще говоря – зима…
Влагой в глазах всех грехов не искупишь,
Сердцу от слёз быть должно горячо.
Свечкой за рубль Благодати не купишь.
Всю свою жизнь надо сделать – Свечой.
Спит привокзальная площадь.
Сонно с небес моросит.
Ждёт у берёзовой рощи
Жёлтая клякса такси.
То, что себе нагадали,
Пало дождём на перрон.
Красные точки оставил
Как многоточья, вагон…
Будто ножом полоснули –
В небе алеет рубец.
Катится, катится в осень
Поезд разбитых сердец…
Молчанье трубки телефонной…
Молчание скупых небес…
Иглой по сердцу патефонной.
Всю жизнь с тобой…
И Вечность – Без…
Три точки на листке в конце строки.
Как три удара сердца напоследок…
Пролейся лунным светом на меня,
Когда в ночи я умираю,
И помощи не ожидаю,
И зябко у каминного огня.
Приди ко мне, когда тебя не жду,
Когда в надежде нет спасенья:
Нет смерти – нет и Воскресенья.
И мрак сожрал Полярную звезду.
Найди меня, когда я, заплутав,
В который раз себя теряя,
Лишь твоё имя повторяя,
Мочу вином опухшие уста.
Верни меня, уставшего от рук
Чужих объятий приторного плена.
И душу исцели мою от тлена.
Любовью разорви порочный круг.
Спасибо меня! Не предъявляя счёт.
Зажги свечу у аналоя.
Пусть бесы мои разов взвоют –
Отмоленный тобой, я жив ещё…
Прости меня без вычурности фраз, –
Улыбкой кроткой без укора.
Будь точкой для меня опоры
В янтарном море нежных, мудрых глаз…
Пролейся лунным светом на меня,
Когда в ночи я умираю
Между Чистилищем и Раем
В рассветных брызгах будущего дня.
На половинке кирпича
горит свеча и тает.
Дрожит рука, трепещет вздох
и улетает…
Колодцев питерских рассвет
квадрат очерчен.
На все вопросы есть ответ,
один лишь вечен…
Горячий стеарин слезой
на стол стекает.
Рябины спелой губ кольцо
не остывает.
Ночной угар слиянья тел, –
как водка с перцем.
Двенадцать лет – двенадцать стрел
не мимо сердца.
Осень посыпает пеплом сердце.
Остывает то, что не сбылось.
Реквием поёт сопрано-меццо.
Не могу никак душой согреться.
Бабье лето стужей пронеслось…
Плоть бушует по своим законам,
Блудом сладким низвергаясь в ад.
Тихо бродят души по перронам,
Провожая души на закат.
Странствуют потерянные души
Блудными сынами по Земле.
К дольнему стремятся все кликуши.
К слову горнему закрыты наши уши.
В пост бурлит скоромное в котле.
Мерою отмерится нам мера.
Каждому воздастся по делам.
Избранных спасёт любовь и вера.
«Жизнью» назовётся имя «Ева».
Смертным станет за грехи Адам.
Серою, извилистою лентой
Мчит дорога, не щадя колёс.
Осень машет с мыса Фиолента.
Море за спиною спорит с кем-то.
Жжёт тоской извечный мой вопрос.
Верую ли я? Или не верю?..
Гамма вновь по нотам сверху вниз…
Наглухо закроются все двери.
Сердцем зарубцуются потери.
После шторма, всяко, тихий бриз.
Где-то под горою бьёт источник.
Храм стоит в неведомой дали.
Свяжется узлом всё, что не прочно.
В Боге вся надежда, – это точно.
Вновь отсчёт мой сброшен на нули…
Когда в опавших листьях нет спасенья,
Промокшей осени, в окне, линяет платье,
Согреет лик иконы «Умиленье»,
Да горсть свечей, зажжённых у Распятья.
Проём окна – ожившая картина.
Деревьев голых неприкрытый срам.
Морозов ждёт неспелая рябина.
Пуста обитель и безмолвен храм.
Остывший чай, серебряная ложка.
Горбушка хлеба – божья просфорá.
Холодный свет немытого окошка.
Сиротский вздох озябшего утра.
Небесной манной опадают хлопья.
Грядущий день часами високосен.
Вновь вопрошаю Бога: Кто – я?..
И слышу вновь ответ: Ты – Осень…
Листья с обожжёнными краями
С неба пали, сердце опалив.
Бродит Осень сжатыми полями,
Время опрокинулось нулями,
День исхода предопределив.
Теплится лампада у киота.
Душу мерят с Образа глаза.
В Осень уходить так неохота!..
В патине труб медных позолота,
И в вине отжившая лоза…
Траурные марши не в почёте.
Рифмы эпитафий не в чести.
Пуля убивает на излёте.
С жизнью я давно в расчёте.
И не страшно мне в конце пути…
Я останусь в мокрой, стылой хляби,
В Осени, набухшей от дождей.
В тяжких снах замёрзшей, чёрной зяби,
В сполохах зарниц озёрной ряби,
В памяти знакомых мне людей…
Тишина с продрогшим серым небом
Заключили временный союз.
Живы люди не единым хлебом.
Правят миром Квазимодо с Фебом.
И, до срока, – Осень, в стиле блюз…
Вновь в плену у бессонных ночей.
Осень в сердце считает углы.
Далеко до прилёта грачей,
И так близко до праздной хулы.
Обжигает парадная дрянь.
Вновь живу лишь опекой небес.
Где же та первородная грань,
За которой весь смысл исчез?..
Город бредит, иль спит во хмелю
Со страстями бесстыдных блудниц.
Тихо, шёпотом, небо молю,
Пред иконами падая ниц.
Две свечи, как костры вдалеке.
Мотыльком на огонь я лечу.
Сердца вопли зажав в кулаке,
По забытым счетам я плачу.
Трудно мерить шагами углы:
Градус сбился и хорда не впрок, –
Натуральные числа малы,
Чтоб измерить безжалостный рок.
По осенним, хмельным кружевам
Я гадаю себе по руке.
Жизнь читать научусь по слогам,
Умирая в прощальной строке…
Чадит свеча и исповедь крута.
Скупа слеза. Немногословны речи.
Валит с небес не манная крупа.
Не ангелы, но бесы давят плечи.
Соблазнов муть кружит водоворот,
Потоков суеты смывая сушу.
Тупым сверлом скрипит коловорот,
Вгрызаясь в исповеданную душу.
Отпущен грех, блестит моё чело,
Елеем крест на лбу, а не зелёнкой.
Повержено трёхзначное число
Намоленною бабкиной иконкой.
Я всё сказал, мне нечего желать.
Мне не о чем жалеть – я всё изведал.
А если вдруг придётся умирать,
Поверьте мне, – я никого не предал.
Допет кондак, снята епитрахиль.
Свеча сгорела, получив прощенье.
Вновь счастливы Иаков и Рахиль
В объятиях небесного крещенья.
Гранитный пол постом благословит
Колен уставших несвятые мощи.
Который год мой Бог меня хранит
От поцелуев в Гефсиманской роще.
В судьбе моей я баловень небес.
Собор Никольский в памяти с купели.
Вот только сердце давит тяжкий пресс
Грехов былых, оставленных в апреле…
Спит в подворотне Осень
Рыжей, бродячей собакой…
Прячется робкая просинь
В розовых крышах Арбата.
Лужи подёрнуты глянцем.
Дворники мётлами шепчут.
Кружится в медленном танце
Время, которое лечит.
Падают старые листья –
Жёлтые ноты оркестра.
Вечность подвластна кисти
Лишь одного Маэстро.
Всё дальше в Осень
меня уносит
Опавшая листва
календаря.
Блокнота листая,
шаги считаю,
За всё
Судьбу благодаря.
Несу я ношу,
её не брошу –
Возложенного
на меня Креста.
Пусть давят плечи
злословья речи,
Исполню я
завет Христа.
Чтоб
жизнь прожив,
Пройдя
судьбы дорогу,
Мне улыбнуться
Ангелы могли.
Чтобы однажды,
отлетая к Богу,
Легко душой толкнуться
от Земли.
Лететь по жизни чистой Душой.
И лёгким пером по бумаге…
Листьев рыжих пурга завьюжила –
Осень снова плетёт кружева.
Отневестились ивы косами,
Прослезились зори росами.
Куст дрожит на ветру паутиною.
Журавлей исход над плотиною.
И зовут меня дали-дальние
Целомудренные, – невенчальные.
Не изведаны тропки новые,
До грехов моих робки онные.
Будут лить дожди до Успения:
Не до танцев тут не до пения.
Вновь простит грехи Богородица.
Под молитву, в пост, слеза просится.
Горяча она, окаянная,
Полупьяная трель баянная.
Душу рвёт строка нерождённая
В ней судьба моя забубённая.
Налетит пурга и не спросится…
Жить так хочется! Ах, как хочется…
Раздухарилось бабье лето
на прощанье,
Хмельную осень
поит молодым вином.
И не нужны им
ни слова, ни обещанья,
Оставлены дела все
«на потом».
Раздухарилось бабье лето,
разгулялось.
В объятьях томных
млеет рыженький сентябрь.
Как Фрези Грант,
по тёплым волнам пробежалось,
Вернуть пытаясь
уплывающий корабль.
Раздухарилось бабье лето
с опозданьем.
Вздремнула осень
под малиновым кустом.
Летящий звёздный «Лебедь»
в мирозданьи
Благословляет Землю
«Северным Крестом».
Два листка подарила мне липа, –
Значит, осень не за горами…
Опадает пустыми словами
Суть дорог под тележным скрипом.
Будет пепел в небо стремиться,
Ворожить по остывшим звёздам,
И пророчить – зачем я создан
По судьбе перелётной птицей.
На губах горький мёд калины
Недоспелой, недогулявшей.
И чуть жаль мне листвы опавшей
Цвета бледного кармина.
Запорошит рыжей метелью
Горсти дней моих многоцветья.
Будто не жил на этом свете я,
Прозвучав волшебной свирелью.
Два листка подарила мне липа, –
Значит, осень не за горами…
Вновь останусь с пустыми дождями,
Да Душой, что слезой не излита.
«Нескучный Сад».
Обрыв Москва-реки.
Два сердца
ритмом слились воедино.
Пути Господни
неисповедимы –
Сегодня мы
близки или далеки.
А осень жжёт
прощальные костры.
И я хочу
руки твоей коснуться.
Нам в эту реку
дважды не вернуться, –
Сжигает осень
за собой мосты.
Озябших пальцев нежных
хрупкий лёд
Дыханием своим
отогреваю.
Пожухлых листьев
горький дым витает
Под музыку
осенних горьких нот.
Горят лампадами
прощальные костры.
Благословляя нас
в пути не разминуться.
Нам в эту осень
больше не вернуться, –
Она сжигает
за собой мосты.
Туманный день
растает без следа.
Лучом заката
полоснёт по сердцу.
И в наше прошлое
судьба закроет дверцу
Неумолимым словом:
«НАВСЕГДА»…
Играют бликами
прощальные костры.
И я б хотел
уснуть и не проснуться.
Как ни молись, –
обратно не вернуться, –
Сгорели осени
прощальные мосты…
Последней каплей переполнился бокал.
И пролилось вино прощальными слезами.
Нам поздно каяться теперь пред образами,
Смотреться в трещины расколотых зеркал.
Нас заедает грешных будней суета.
Мы забываем, обставляя тризны пышно,
Что Небу каждого из нас дыханье слышно.
И Богу каждого из нас видна мечта.
Мороз рисует свой причудливый узор.
Я по нему кроссворд грядущего гадаю.
И вновь весны капель шальную ожидаю,
и снова ангелы не высланы в дозор.
Мне не забыть, как после пляски удалой
В сгоревшей осени моя любовь кричала.
И каждый раз всё начинать сначала –
Писать на чистой простыне судьбы золой…
Шуршало листвою в «нескучном саду»
В ногах отгулявшее лето.
Блеснула звездою в заросшем пруду,
Сулившая счастье монета.
Созрело вино из набухшей лозы.
Наполнены Бахусом чаши.
Пылали кресты бушевавшей грозы,
Венчая иллюзии наши.
Слова обжигали горячим синцом.
Кружилась, качалась планета.
Сомкнулись объятья терновым венцом
На ложе сгоревшего лета.
Кто счастлив, тот часто летает во сне.
Кто предан, тот… преданным будет…
Застыла смола на распятье сосны,
Пробитой гвоздями Иуды…
Остыли следы в Гефсиманском саду.
Копьё заржавело Лонгина.
Мгновенья – для Рая. А Вечность – в Аду.
На сердце – полоски кармина.
Три белых розы
мёрзнут на окне,
Склонив к стеклу
поникшие бутоны,
Как будто слушают
Листвы опавшей стоны,
Иль, задремав,
танцуют блюз во сне.
И я танцую
с ними в тишине,
Свой сон осенний
робко созерцая.
И ничего уже, отнюдь,
не отрицая,
Как будто приговор
прочитан мне.
Тот блюз определён
моей судьбой.
И танцевать его
не дольше срока.
И на хвосте
не принесёт сорока
Ответ небес,
растроганных мольбой.
В колоде прячутся
фальшивые тузы.
Ищу удачи
ржавую подкову.
Пути закрыты
к истинному слову,
Рождённых рифм
не вяжутся узлы.
Три белых розы
мёрзнут на окне.
Горит листок
исчерканной бумаги.
Лишь блюзом закружился
в ветках нагих,
Стихов сожжённых
обгоревший снег…
Который год земная ось
Очерчивает круг.
Моя судьба, как в горле кость:
Ни сват, ни брат, ни друг…
Мой вечный жребий неземной
Средь суеты мирской –
Стоять на паперти судьбы
С протянутой рукой.
Лавины сходят с пиков гор,
Вгрызаясь в тишину.
Всё – суета, всё – сущий вздор.
Люблю тебя одну.
Мой путь молитв, душа болит
И ладаном чадит.
Пороков рок обильный рог
Господь пока щадит.
И пусть метель стелит постель
В покоях мерзлоты.
Объятий грешных повитель
Не расплетаешь ты.
Пусть вкривь и вкось земная ось
Отсчитывает дни.
На будни праздников пришлось,
Как средь чужих – родни.
Трубит Архангел Михаил
Христа Вселенский Сбор.
Средь потревоженных могил
Я – продолжаю спор…
Снова путь-дорога в осень.
Ты прости, что я несносен.
Ты поверь, что я вернусь, когда напьюсь.
Сок осенних зорь багряный
От него я пьяный-пьяный,
Не ревнуй, – я с бабьим летом обнимусь.
Я пройдусь до поворота.
Может, встречу там кого-то.
Может этот «Кто-то» сердце мне вернёт.
Ветры майские украли
О любви мне что-то врали:
Будто всё само со временем пройдёт.
Но проходит – только время.
Седина – как выстрел в темя.
Бес в ребро, стрела амура в грудь.
Затрепещет сердце птицей,
Отпущу из рук синицу
Стану журавлём – и в дальний путь.
И недалеко от рая,
Там, где небеса без края,
Где не беспокоит шум и гам.
Звёздами натешусь вволю,
Пробегусь дождём по полю,
Радугою опущусь к твоим ногам.
Снова – путь-дорога в осень.
Ты прости, что я несносен.
Ты поверь, что я вернусь, когда напьюсь.
Сок осенних зорь багряный
От него я пьяный-пьяный,
Не ревнуй, – я с бабьим летом обнимусь.
Задохнуться свежими цветами,
И сред поля небу закричать.
Пить росу, как боль свою глотками,
Зачеркнуть и снова всё начать.
Вновь любить и снова быть любимым.
Праведником быть и вновь грешить.
Для кого-то быть одним, единым,
Всем себя отдать распотрошить.
Петь любимым песни до заката.
И купаться голым при луне.
И, как у Есенина, когда-то:
«Проскакать на розовом коне».
В стоге сена с милой затеряться,
Слушать соловья и тишину.
И от счастья звонко рассмеяться –
Эх, ещё бы жизнь! И не одну!..
Да простятся ночи мне хмельные,
Полные безумства и огня.
Я целую руки вам, родные, –
Мною брошенных. И бросивших меня.
Плачет дождь обо мне – снова в путь,
Бисер слёз расплескав на стекле.
Стук вагонных колёс – не заснуть.
Он, прощаясь, рыдает во мгле.
Полустанок мигнул огоньком,
Моментально исчезнув во тьме.
Отраженье моё за окном,
Грустно хмыкнув, прижалось ко мне.
Так и едем, прижавшись лоб в лоб,
Мысли к поеду в такт подравняв,
Не боясь, что какой-нибудь жлоб
Влезет в душу, её не поняв.
Дождь меня догоняет. Никак
Не отстанет, со мною простясь.
Он гремит, протестует, – чудак!
Возмущается, ливнем бесясь.
Кто-то как-то сказал: «Дождь и путь –
Это к счастью!» Ну, что ж, если так.
Много ль счастья мне надо? Чуть-чуть.
Может самую малость, пустяк.
Лишь бы знать, что люблю.
Лишь бы знать, что любим.
Уезжать и опять возвращаться,
Чтоб отъездам дорогам и встречам моим
Непременно дождём начинаться.
Небо в тучах – лучу не пробиться.
Горизонт полыхает огнём.
Тенью мечется смелая птица,
Споря с ветром и тёплым дождём.
Так и мы, часто споря с судьбою,
Не жалеем ни капли о том,
Что весь путь прошагали с тобою
Под одним на две жизни зонтом.
Подождём под дождём,
Под зонтом, а потом
Будет радуга в небе резвиться.
Трын-трава-лебеда
И беда – не беда,
Даже если гроза разразится.
С неба льются бездонные реки.
В лужах тонут мои острова.
И, согнувшись, бегут человеки,
Неприличные пряча слова.
Непогода – извечная тема.
Все осадки, конечно, – про них.
Не решается эта проблема
Без зонта одного на двоих.
Подождём под дождём,
Под зонтом, а потом
Будет радуга в небе резвиться.
Трын-трава-лебеда
И беда – не беда,
Даже если гроза разразится.
Нам тепло и уютно в обнимку.
Твоё сердце стучит в мою грудь.
И пусть неба сухого – с овчинку,
Струям острым зонта не проткнуть.
Ветром сломана старая ветка.
И пусть ливень ещё не утих,
Будем целы, пока держим крепко
Этот зонт наш – один на двоих.
Подождём под дождём,
Под зонтом, а потом
Будет радуга в небе резвиться.
Трын-трава-лебеда
И беда – не беда,
Даже если гроза разразится.
Вновь закружились октябрьские белые мухи.
Чёрное с рыжим покроется враз сединой.
Кто-то отмолит меня у костлявой старухи.
И в ноябре я вернусь на мгновенье домой.
Руки обнимут вьюном долгожданные плечи.
И, замерев, мы посмотрим друг другу в глаза.
«Здравствуй…» заменит собою лукавые речи.
Вспыхнет звездой затаённая в сердце слеза.
Жизнь коротка. Коротки и осенние ночи.
Грудь полоснёт как ножом неизбежный рассвет…
Крест на икону с прощальной молитвою «Отче…»
Рук поветель и короткое слово: «Привет…»
Взгляд чуть наверх, где Мадонна в оконном проёме
Тихо крестом осеняет удачу во след.
Будет томиться душа в остывающем доме.
Жить ожидание нового: «Здравствуй…», «Привет…»
Нитью обрывистой поезд несётся по свету.
Синее небо дырявит иглой самолёт.
Ангел-хранитель напомнит мне истину эту:
Главное знать, что тебя Кто-то любит и ждёт.
Кружится осень в оранжевом платье,
Сердце сжимая бульварным кольцом.
Сыплется под ноги золото счастья,
Что отложил на потом…
Первый день октября запорошен листвой.
Первый день октябрь боль разлуки пророчит.
Первый день октября мне отмерен судьбой.
Первый день октября, первый день октября
С сентябрём расставаться не хочет…
Ветер листок по поребрику гонит.
Он не вернётся – зови, не зови.
В осени прошлого медленно тонет
Жёлтый кораблик Любви.
Первый день октября запорошен листвой.
Первый день октябрь боль разлуки пророчит.
Первый день октября мне отмерен судьбой.
Первый день октября, первый день октября
С сентябрём расставаться не хочет…
Осень сжигает в прощальных пожарах
Летопись памяти прожитых лет,
Пепел сдувая с ладоней бульваров,
Так и не давших ответ.
Первый день октября запорошен листвой.
Первый день октябрь боль разлуки пророчит.
Первый день октября мне отмерен судьбой.
Первый день октября, первый день октября
С сентябрём расставаться не хочет…
Судьбами Осень в рулетку играет.
Время летит с Воробьёвых высот.
Ключ затерялся от нашего рая
И от Никитских ворот.
Первый день октября запорошен листвой.
Первый день октябрь боль разлуки пророчит.
Первый день октября мне отмерен судьбой.
Первый день октября, первый день октября
С сентябрём расставаться не хочет…
Свиночки – хрюшечки,
Девочки в рюшечках,
Леночки в ленточках,
Юбок крахмал.
Кусты из сирени,
Объятья без лени,
Бесстыдство коленей
И страсти накал.
Женщины – венчаны,
Встречами мечены.
Радости трещины,
Ночи из грёз.
Пионы – бутоны,
Коньяк и лимоны,
Мужчины – кручины,
Причины для слёз.
Бабушки – душечки,
В плюше подушечки.
Сдобы пампушечки
Сладкий кусок.
Дедушки – ведушки,
Лавки, беседушки,
Вздохи вслед девушки
Время – песок.
Нас с тобою не в церкви венчали,
Не при ладане и при свечах.
И не ангелы «горько» кричали
Со слезами восторга в очах.
А всё было достойное прозы:
ЗАГС, два штампа, бутылка вина,
И увядшая ветка мимозы,
Кем-то брошенная у окна.
А мне церкви хотелось! Амвона!
Пенья хора и ликов Святых,
И букет колокольного звона,
Серебристого – в честь молодых.
А потом, разогнавшись на тройке,
Увезти тебя в дальний трактир.
И предаться последней попойке,
Закатив пир на весь прошлый мир.
И, оставив хмельную пирушку,
Увезти тебя в поле и… в стог.
До утра нежно мять, как подушку,
И любить, как другой бы не смог.
…Нас с тобою не в церкви венчали.
Ни при ладоне и при свечах.
Всё прошло. Лишь остались печали.
И кольцо, – как брелок, – на ключах.
Вы явились во сне предрассветном туманном,
Потревожив вуаль на оконном стекле.
Прошуршал кринолин миражом и обманом,
Шевельнув седину на каминной золе.
Ах, скажите Вы мне! Ах, скажите на милость!
Почему так в груди сердце сладко забилось?
Ах, скажите Вы мне! Ах, скажите на милость!
Почему та любовь дивным сном возвратилась?
Свечи сами зажглись в канделябрах рояля.
Где-то в недрах его зазвучала струна.
Заискрилось вино, как в Священном Граале,
Первой каплей рубина, коснувшейся дна.
Ах, скажите Вы мне! Ах, скажите на милость!
Почему так в груди сердце сладко забилось?
Ах, скажите Вы мне! Ах, скажите на милость!
Почему вдруг вино алой каплей пролилось?
Вы явились во сне предрассветном туманном.
Полыхал под окном белоснежный жасмин.
Запах тонких духов полупьяным дурманом
До рассвета витал в кружевах пелерин.
Ах, скажите Вы мне! Ах, скажите на милость!
Почему так в груди сердце сладко забилось?
Ах, скажите Вы мне! Ах, скажите на милость!
Почему с тех времён ничего не забылось?..