Летом 1987 года наиболее активным ИПВешникам стало как-то тесно и скучно в пыльной знойной Тюмени. Манили какие-то неясные дали. Хотелось новых впечатлений и настоящей, большой рок-музыки. Где-то там, в Москве и Питере, гремели и набирали популярность Аквариумы, Алисы, ДДТ и прочие центровые группы страны. Это уже перестало считаться андеграундом и постепенно выходило на большие концертные площадки страны. Значит — возможно! Значит, отечественный рок востребован. И где-то там никто не закрывает рок-клубы и не запрещает концерты отечественных групп, а наоборот, открывают и разрешают. Не верилось во все это, глядя из сонной провинциальной Тюмени. И вот чтобы понять, что же там происходит, в этой манящей дали, мы, наиболее отчаянные и готовые к авантюрам, решили ехать в далекий солнечный Симферополь, на рок-фестиваль. Вот какой тогда был энтузиазм. Откуда-то просочился слух, что в Симферополе проводится рок-фестиваль, и там можно своими глазами увидеть Алису, ДДТ и прочих гигантов русского рока. И вот уже несколько отчаянных тюменщиков решают, что должны там непременно быть и видеть все это своими глазами. На далекие юга на свой страх и риск отправились небольшими группами следующие «форманты». Я рванул с Юджином и Володей Медведевым. Независимо от нас туда же двинули Саша Ковязин и Анка Максименкова. Вернее, двинула Анка, она же Максюта, как уже опытная автостопщица. Саня Ковязин был ею взят с собой, в качестве сопровождающего. По части автостопа Саня был полнейшим дилетантом. Как они добрались до Симферополя — это для меня загадка. Я же в то время на трассу выходить как-то еще опасался. Но зато я освоил практику передвижения поездным зайцем.

Удивительное дело, но как-то мы добрались-таки до Симферополя, целые и невредимые.

Было лето. Мы ходили по этому незнакомому для нас городу и чувствовали себя свободными. Это ощущение свободы пьянило, как воздух высоко в горах. Денег у нас не было ни копейки, и мы впервые начали чувствовать, каким мог бы быть мир, если бы не нужны стали вдруг деньги. Он мог бы быть спокойным и безмятежным, как тихий закат в Симферополе — в городе, где никто никуда не спешит. Даже сейчас, живя в одном из самых тихих уголков России, среди сосен и берез, где патриархальную тишину нарушает лишь колокольный звон лежащего чуть поодаль монастыря, я не ощущаю той безмятежности и счастья, какое было тогда, в жарком июльском Симферополе. Почему? Да потому. Даже здесь мне нужны деньги! А тогда казалось, что их просто не существует! Этих вонючих жалких бумажек, из-за которых люди убивают друг друга, матери бросают своих детей, а любимые навсегда расстаются.

Помню, Кирилл Рыбьяков, после поездки в Питер и совместных сейшенов с Френком_1 (один из которых, посетил сам БГ), привез с собой некую хипповскую песенку. Там были такие слова:

Что-то в этом роде. Но наша идиллия скоро закончилась. С окончанием фестиваля стало негде жить и нечего есть. И стало проясняться, что марксистское определение свободы как осознанной необходимости — все же не пустой звук. В этом определении, безусловно, есть правда, и большая правда!

Площадь перед залом, где проходил этот фестиваль, во время которого я не услышал и не увидел ни одной из выступивших там групп, была залита солнцем. На бетонных парапетах кучками восседал «пипл». Нам сказали, что где-то здесь есть еще люди из Сибири. Мы подошли знакомиться. «Людьми из Сибири» оказались Егор Летов и Яна Дягилева. Они, кажется, тоже на концерты не попадали, в связи с явным отсутствием билетов и желанием понимать, зачем эти билеты вообще нужны. По этому поводу нам стало вдруг всем очень весело. Все мы тут были «сибиряки». И все мы тут были на фиг никому не нужны. Это быстро сблизило, и мы пошли после концерта на какую-то зеленую поляну, кажется, за зданием центральной симферопольской гостиницы, обмениваться впечатлениями, новостями, идеями и просто заводить знакомство. Не каждый же день встречаются «сибиряки» так далеко от дома.

Туда же неожиданно подтянулись еще одни «земляки» — Саша Ковязин с Анкой Максименковой. Нам пришлось выслушать рассказ о том, как Саня только что выдержал поединок с двумя симферопольскими ментами. Он был героем дня. Анка восторженно рассказывала, как Саша, зажав в руке свой паспорт, в течении нескольких минут барахтался с двумя этими служаками порядка, и, как те ни старались, забрать у Сани паспорт, скрутить его и надеть наручники так и не смогли. В бессильной злобе «менты», переодетые в штатное, обещали им с Анкой, что еще, мол, встретимся и еще, мол, покажем. Но не на тех напали. Сибиряка голыми руками не возьмешь. А иногда не возьмешь и с оружием. Силен был наш Сашка невероятно. Силен он был силой особой, светлой, сочетавшейся с благородным и доброжелательным характером, и оттого несокрушимой. Помню, я как-то пытался вступить с Саней в схватку. Было это зимой 1986 года, во время записи альбома «Ночной Бит». Тузились мы, конечно, в шутку, по дороге из нового корпуса индустриального института, что на улице Мельникайте. Тогда я понял, что драться с Сашей всерьез у меня даже и не получится. Он просто хватал меня двумя руками, еще до того, как я успевал провести какое-либо боевое действие, и со смехом швырял в ближайший сугроб. Так швыряют щепку или небольшую чурку. Представляю удивление двух дюжих симферопольских милиционеров, когда они не смогли справиться с одним интеллигентного вида молодым человеком.

Вот этот эпизод мы весело обсуждали тогда на поляне в компании с Егором и Яной. Конечно, все мы друг другу страшно понравились. Потом выяснилось, что мы еще и песни собственные пишем. Тут же было исполнено несколько песен Летовым и парочка песен мной. Это самое большое удовольствие — петь для тех, кто понимает тебя, кто сам знает, что такое творчество. Это обмен теплом, энергией, это истинная радость. Помните, в известном советском кинофильме один из героев, школьник, напишет в сочинении: «Cчастье — это когда тебя понимают»… Он бесконечно прав, этот мальчик из кинофильма. Только в единомыслии, в единении душ и сердец возникает ощущение счастья.

Летовское исполнение мне сразу понравилось. Голос густой, проникновенный. Сам он напоминал внешностью подростка. И при такой худобе, при такой тщедушной фигуре этакий басовитый и сильный баритон. Нет, на чистый классический бас Егор никогда не тянул. А вот нижний баритон — действительно шикарный. И песни мелодичные, простые, запоминающиеся.

Мы сразу все поняли. Талант у парня несомненный. И так вот, выяснилось, что Игорь Летов с Янкой — это самое интересное из того, что имеется в роке, в Омске, а мы Тюмень пытаемся расшевелить. Ясно стало, что надо как-то объединять усилия. Потому как нас до обидного мало. Жалкая кучка неравнодушных, болящих душой и изнывающих среди всего этого сранья соцреалистического людей. И не знающих, что еще можно сделать, кроме как петь о своей мечте? О том, что правда не в том, что есть в этой жизни и в этом мире. Правда в том, что Должно Быть, пускай этого пока нету. Но ведь мы-то знаем, что должно быть на самом деле. Что должна здесь быть и Любовь, и единомыслие, и сердечность. Откуда мы это взяли? Не важно! Важно, что мы чувствуем, что так все было задумано изначально. Только любовь и сострадание. И тут все! Точка! Мы хотим, чтобы так было, потому что это правильно. Потому что в этом Правда. Если это понять, поверить в то, что тут вся истина и весь смысл нашего существования, то сразу как гора с плеч падает. Сразу ясно, куда надо идти и зачем жить. Не в наших силах восстановить здесь истинный порядок вещей. Для этого есть другая сила. И эта сила еще придет на землю, обязательно придет. Но мы можем верить, и мы можем напоминать об Истине каждой своей песней и каждой верной нотой.

Летов о Янке говорил с восхищением: «Настоящая, сибирская бой-баба», — говорил он о ней.

на фото слева на право Летов, Янка, Жевтун

— На басе у нас будет играть, — и глаза его светились от удовольствия.

А я, оказывается, был наивным. Я ничего не понимал. Я не знал, что Янка, помимо всего прочего, это еще и «его женщина». Клянусь, я об этом понятия не имел. И когда у нас с ним впоследствии произошел бурный конфликт, я и тогда ничего не понял. Ну и дурак же я был. Для меня-то Янка была просто кайфовым человеком. Нисколько не напряженная, доверчивая. С радостью принимавшая мужское покровительство и внимание. Но ни о каком сексе я с ней никогда и не помышлял. Как же я тогда не понял их отношений?! Как я мог не догадаться, что они не только соратники по творчеству?

Не очень красивая, рыжая, с веснушками. Мне казалось, что у них с Летовым тоже чисто дружеские отношения, я ошибся. И эта ошибка оказалась роковой для нашей с Летовым дружбы. А начиналось все так здорово. Мы могли стать друзьями на всю жизнь. Мы были одних мыслей. Одного духа. Была общая цель. Потом все рухнуло.

Пока шли дни фестиваля, нам удавалось еще устраиваться у здешних энтузиастов русского рок-н-ролла. После окончания концертов, мы приклеивались к группе таких же, как мы, бездомных «гостей фестиваля», и шли гурьбой, человек 10–11, на некий полуобитаемый флэт, где прямо на полу, положив котомку под голову, можно было провести ночь. Где мы окажемся следующей ночью, никто понятия не имел.

Из уст в уста передавался рассказ о том, как наши «рок-звезды», Юрий Шевчук и Костя Кинчев, проводили послеконцертное время в курортном Гурзуфе. Если верить слухам, то Шевчук схлестнулся там, якобы, с неким местным предводителем шпаны, бывшим «афганцем»_ 1.

И, опять таки, если верить этим народным легендам, основательно «афганцу» при этом навалял. Кто же его знает, может это так все и было, а может, народная фантазия, как обычно, раздула очередной миф про рок-героя. Как уже много раз подтверждалось жизнью, легенды о беспримерных подвигах отечественных рок-звезд обычно соответствуют действительности с точностью до наоборот. То есть, мастерски машущий ногами и демонстрирующий приемы боевого каратэ в фильме «Игла» Виктор Цой на деле, оказывается, отличался умением быстрее всех смываться с места предстоящей драки. Но народ с маниакальным упорством продолжает верить в непобедимость тех, кто на самом деле не способен побить даже собственную бабушку.

на фото Юрий Шевчук в 80-е квартирный концерт

Но мифы, какими бы они не казались правдивыми, увы, рано или поздно рассеиваются и снова является ее Величество Реальность. Для нас, меня, Юджина и Вовы Медведева (партийная кличка «Джаггер») реальность явилась сразу же по окончании фестиваля в виде мрачной перспективы остаться в Симферополе на положении бомжей. Этого не хотелось. Значит, надо было как-то отправляться домой. Будь я один, я, пожалуй, рванул бы в направлении Москвы, забравшись в поезд в качестве зайца. Но Юджин с Медведевым представляли себе плохо, как это делается. Мешали им всяческие воспитанные с детства комплексы. Мол, надо купить билеты и тогда, на законных основаниях, спокойно ехать. Следовательно, нужны были деньги. Но где их взять в незнакомом городе? Будучи в ИПВ штатным генератором идей, я предложил начать собирать бутылки и за несколько дней, тратя минимум на питание, скопить необходимую для приобретения билетов сумму. Идея казалась мне хорошей вот почему. Я обратил внимание на большое количество пунктов стеклотары, таковые в Симферополе чуть ли не в каждом втором дворе. Это было удивительно. Всем давно известно, что со сдачей стеклотары по всей нашей великой отчизне вечно творится натужный геморрой и неразбериха. Тара, будь она неладна, почему-то всегда и повсеместно отсутствует. И вот в городе Симферополе можно было наблюдать волшебную картину. Четко и бесперебойно работающие стеклянные павильоны непрерывным потоком и в любом совершенно количестве принимают пустые бутылки у счастливых граждан.

Возникла обманчивая мысль — обогатиться в короткие сроки, очистив город от брошенных пустых бутылок! Но нас ждало легкое разочарование. Не тут-то было. При такой волшебной работе пунктов приема, пустые бутылки являли собой что-то вроде археологической находки. Многие километры были пройдены нашей группой по дворам и улицам Симферополя, а улов оказывался до обидного маленьким. Вырученных денег едва хватало на еду. О том, чтобы скопить на билеты, нечего было и думать. Попытка выклянчить пустые бутылки у граждан, имевших собственные балконы, на которых обычно можно наблюдать бутылочные залежи, тоже провалилась. Граждане смеялись нам прямо в лицо, ибо ясно даже дураку, что в сем благословенном городе, пустые бутылки — это вовсе не ненужный хлам, загромождающий балконы. Это те же деньги! Ну, почти деньги. Пункты-то обмена, вот они, прямо во дворах, под носом. Так что на наши просьбы поделиться этим добром граждане Симферополя только крутили указательным пальцем у виска и советовали катиться подальше.

Мы были в растерянности. Надо было что-то придумать, некий спасительный ход конем.

— Ага! — Воскликнул тогда я. — Знаю, где этих надобных нам бутылок много и где они уже лежат гуртом. В тех же самых поездах, на которых мы собираемся отбыть домой!

Симферополь-то для многих едущих на юг граждан — это конечный пункт. Дальше до побережья Черного моря, граждане следуют уже другим транспортом. Значит, все выпитые и опустошенные гражданами в дороге бутылки остаются в Симферополе. Вот где крылась разгадка «бутылочного рая».

Мы двинули на вокзал, а именно — на дальние от вокзала пути, где отстаиваются составы после выгрузки из них пассажиров. Но тут нас ждал еще один удар судьбы. На наших глазах деловитые перекупщики очищали вагоны от бутылок. Проводники делали свой маленький бизнес и делиться с нами они не желали. Мы столкнулись с довольно отлаженной системой утилизации этого добра, и в этой системе нам — чужакам — места не было.

Не знаю, что бы с нами стало, но тут нам неожиданно повезло. На одном из дальних путей стоял тихий и совершенно безлюдный состав. В одном из вагонов этого состава, гостеприимно было открыто окно туалета. Ситуация не оставляла выбора, и мы решились на кражу. Почему-то нам казалось, что вагон этот обязательно стоит пустой, а внутри — они, вожделенные бутылки.

Решили запустить внутрь Джаггера (Медведева) как самого худого. Ну не мне же было лезть с моей хромой ногой.

Ну, просто сцена из фильма с участием Вицына, Моргунова и Никулина. Те, кто знает Вову Медведева, легко представляет его на месте Вицына. У них внутреннее сходство. И вот наш новоявленный «форточник», на наших руках, влезает в открытое окно туалета. Наступает томительная тишина. Какое-то время внутри вагона как бы ничего не происходит. Мы с Юджиным стоим меж двух составов, на «шухере», и на чем свет стоит ругаем про себя как всегда медлительного Джаггера. И вдруг тишину на задних путях симферопольского вокзала разрывает страшный грохот бьющихся друг о друга и перекатывающихся пустых бутылок. Не знаю, что было у нас больше, радости или страха. Все-таки, наверное, больше страха. Нам казалось, что этот грохот слышен даже на привокзальной площади. Что следовательно сейчас сюда непременно придут и нас тут поймают. Наши ноги непроизвольно напряглись в инстинктивном желании бежать, бежать как можно быстрее и дальше. Только усилием воли и чувством стыда был этот страх как-то преодолен. Снова наступили тягостные минуты ожидания, которые, как известно, в таких случаях кажутся вечностью.

Вдруг, о радость! В проеме туалетного окна появилась знакомая голова нашего меланхоличного товарища. Он спокойно просунул в окошко сначала одну наполненную до краев сумку с бутылками, а затем рюкзак. Потом он вылез сам и был принят в наши дружеские объятия. Мы схватили сумки, схватили Джаггера и бросились прочь от вагона. На ходу мы забросали Джаггера упреками.

— Ты чего там возился?! Чего так гремел. Слава Богу, что проводника не было в вагоне. А то бы — конец!

— Ну, почему не было, — спокойно ответствовал Джаггер, — он там был, в вагоне…

— Как в вагоне?! — обомлели мы. — Так это он, что ли, сыпал тебе сам бутылки в сумки со страшным грохотом?!

— Да, нет, почему? Он там спит.

Ну тут уж просто нечего было сказать. Представить себе спящего проводника, у которого под носом грохочут так, что слышно даже на привокзальной площади, никакая фантазия не позволяла. Сию загадку объясняет только одно. Что это наш, советский, проводник, и его сон — мертвецкий.

Когда мы притащили наш улов на пункт приема и, пересчитав, обменяли на деньги, выяснилось, что мы стали обладателями аж 26-ти рублей с копейками. О, этого хватало аккурат на два билета на поезд, следующий через Волгоград и Челябинск в наши края. По крайней мере, до Свердловска наш путь был обеспечен. Билета, повторяю, мы купили только два, а нас было трое. Сил продолжать бутылочную эпопею уже не было. Решили так. Двое, естественно, я и Юджин, проходим в вагон по билетам. Затем находим в одном из нерабочих тамбуров открывающуюся дверь и запускаем Джаггера в качестве зайца. Уж как-нибудь, спрячем его на третей полке, за вещами. Ему, как говорится, не привыкать. Раз уж залез в вагон через туалет, то и на сей раз как-нибудь залезет.

На практике вышло иначе. Мы с Юджиным, как нормальные пассажиры, вошли в вагон и пошли искать нужную дыру — для Джаггера. Но оставленный нами на перроне один, Джаггер впал в обычную для него нерешительность и какую-то специфическую каталепсию. Тщетно делали мы ему указывающие знаки и жестикулировали у окна поездной двери. Джаггер смотрел на нас смущенно и обреченно. Перспектива остаться на пустом, но спокойном перроне чужого нам Симферополя казалась ему предпочтительней опасностям безбилетного проезда. И этот самый Джаггер, что еще несколько часов назад хладнокровно грузил пустые бутылки с жутким звоном под носом у спящего проводника. Таковы превратности судьбы!

Поезд медленно набирал ход. И печальная физиономия Джаггера еще немного помаячила нам на прощание и исчезла вместе с волшебным, южным городом. Ну нет, разумеется мы не заплакали. Молодости не свойственен подобный трагизм. Нас ждал счастливый путь домой, и скоро Симферополь и Вова Медведев на перроне его вокзала бесповоротно ушли в прошлое.

Но рано мы с Юджиным радовались. Вскоре над нами свершилось возмездие. Проклятие брошенного в Симферополе Джаггера настигло нас в самой середине пути.

В Куйбышеве, оголодав и решив купить на оставшиеся деньги немного курочки, мы отстали от поезда. Откуда нам было знать, что опаздывающий по расписанию, наш поезд начинает резко сокращать время остановок в пути следования. И вместо положенных по расписанию 15 минут простоит только пять. Не стану долго описывать, как метались мы с Юджиным, будучи в одном трико и с курицей по пустому перрону. Юджин смачно ругался и орал:

— Фестиваль! Фестиваль! Поехали на фестиваль! Да в жопу все эти фестивали! Чтобы я еще когда-нибудь послушал эти россказни про счастливую, свободную жизнь! И куда-то поехал. Да ни в жисть!

Наверное там, на том пустом перроне, Юджин и решил для себя раз и навсегда: работать, работать, работать, зарабатывать деньги, иметь их в большом количестве, и пошли в жопу все рок-фестивали! С тех пор он не изменял принятому решению, насколько мне известно, никогда. У него теперь в жизни все в порядке, и — пошли они все эти фестивали, вместе с любителями свободной, но безденежной жизни.

Осталось добавить, что домой мы все-таки добрались, с большими оказиями, ехали по спецбилетам (такие, с красной полосой по диагонали) до Уфы. Там получили, снятые с поезда, свои пожитки. И уже путешествуя не как законные пассажиры, а как поездные парни, бесправные и безместные, кое-как добрались таки до Тюмени — мрачные, грязные и голодные.

Ступив на тюменскую землю, Юджин бросился на колени и стал истово ее целовать, давая страшные клятвы. На сколько мне известно, своих клятв он не преступил по сию пору и тюменской земле более не изменял.

А почему это, Летов с Янкой оказались тогда в Симферополе, спрашивается? Ответ на этот вопрос можно, в принципе, найти в истории группы «Гражданская Оборона». Или вот берем статью из журнала «Rolling Stones», вышедшую к 40-летию самого Игоря Федоровича и к 20-летию его группы. Вот что там написано:

«Вдохновляясь панк-роком и гаражной психоделической музыкой конца 60-х — начала 70-х, Летов и Рябинов сочинили и записали в 1984–1985 годах на бытовой советской аппаратуре пару альбомов и еще массу материала. Веселье сие никак не могло быть не замечено компетентными органами в лице КГБ, МВД, а также товарищами психиатрами и работниками военкомата. Кузьма, несмотря на далеко не железное здоровье, был обут в сапоги и отправился на два года охранять знаменитый космодром Байконур. Летов уехал из Омска и благодаря этому избежал службы в армии и психушки. В 1987 году он осуществил скандальную вылазку на новосибирском рок-фестивале, где с товарищами из Омска дал концерт под названием „Адольф Гитлер“. Там он перезнакомился со всеми более-менее значимыми фигурами сибирского рок-подполья, и примерно тогда же состоялось его знакомство с Янкой Дягилевой, ставшей на ближайшие года его „женой и соратницей по оружию“. Янка помогла ему бежать из Сибири. В каждом крупном городе они оставляли копии своих альбомов и записей, тут же расходившихся огромными тиражами. Вскоре поступили сообщения, что можно возвращаться, не рискуя попасть в тюрьму или дурдом» (журнал «Роллинг Стоунз», октябрь, 2004 года, Алексей Коблов, Борис Акимов).

Так вот оно, оказывается, как! Вот почему Летов с Янкой оказались летом 1987 года в солнечном Симферополе. В отличие от нас, они вовсе не стремились туда попасть из-за любви к Кинчеву и Шевчуку. Они просто были тогда «в бегах». А раз так, то почему не совместить приятное с полезным. Еще, оказывается, что я и прочие ребята из ИПВ не относятся ко «всем более или менее значимым фигурам сибирского рок-подполья». Ну, да, кто мы такие? Жалкие тюменщики! Во всяком случае, мы не знакомились с Летовым и Янкой на новосибирском рок-фестивале. Нас там, попросту, не было. Мы познакомились именно тогда, в Симферополе. Опять же должен сознаться в своей наивности и недогадливости, ибо никак не предполагал тогда, что Янка была женой Егора Летова. Но, видимо, теперь другие нравы и соответствующие этим нравам определения, и любая связь между мужчиной и женщиной теперь должна именоваться браком. Для интересующихся объясню заодно, как это и почему Янка Дягилева «помогла Летову бежать из Омска». Как ни странно, но Янка на тот момент была более свободным и незакомплексованным человеком, чем Егор. До встречи с ней, он не мог себе даже представить, что можно вот так, запросто взять и поехать по стране, оставляя в каждом городе копии своих альбомов. «Огромные тиражи» оставим на совести борзописцев из журнала «Роллинг Стоунз». Для фигур рок-подполья в то время «тиражи», вообще, какие бы то ни было, имели тот же смысл, что для запорожских казаков «ваучеры» или кредитные карточки. Под «тиражированием» в то время подразумевался процесс перезаписывания фонограмм подпольных рок-исполнителей друг у друга, с магнитофона на магнитофон. Это фактически то же самое, что в былинные времена «из уст в уста». Насколько «огромен» был этот процесс, авторам статьи, видимо, известно доподлинно. Ну ладно, ладно, я понимаю. Для людей пишущих статьи в подобные журналы, красиво не соврать — истории не рассказать.

А что же было с Летовым и Янкой после Симферопольского рок-фестиваля летом 1987 года. Куда они едут? Да, в Тюмень, разумеется, куда же еще? И оказываются они в гостях у вашего покорного слуги, Романа Неумоева, о чем свидетельствует вот эта фотография, сделанная у меня во дворе, в Тюмени, на улице Рижской, дом № 58. Фотография сделана фотоаппаратом Вероники Филлипюк. Но так как она тоже запечатлена на снимке, следовательно, снимал эту компанию кто-то другой. Угадайте кто, с трех раз.

Я кстати не буду, подобно ребятам из «Роллинг Стоунз» утверждать, будто Вероника была моей женой. Просто у нас были, так сказать, некоторые близкие отношения. Это же можно было бы сказать и про Егора с Янкой, если стараться быть точным, а не выдумывать разные исторические небылицы. Ну да, между Егором и Янкой были тесные, дружеские, творческие отношения. Скорее всего, доходило и до секса. Но причем тут, «жена»?! Бред какой-то! С таким же успехом ее может тогда называть женой наш тюменский поэт Володя Богомяков. Он какое-то время был в Янку влюблен, и у них был роман.

Ну допустим, Егор с Янкой какое-то время жили вместе. Так оно и было. Но это же не делает еще их мужем и женой. Насколько мне известно, семью они создавать не собирались и детей заводить тоже. Ну и какая же она ему тогда жена? Даже на языке современной молодежи подобные отношения называются совершенно иначе. А уж эта молодежь не отличается пуританством и моральных кодексов не блюдет.

И все ж, как бы называлась Янка по отношению к Летову на их языке? «Гёрл-френд», не более того.

Янка в 1987 году была настоящей русской «хиппи». Это в отличии от Летова, который только носил длинный «хаер», но по-настоящему никогда не хипповал. Именно Янка открыла ему возможность «вольных путешествий», Она-то была в этом просто спец. Совершенно свободно передвигалась эта девушка автостопом из одного конца страны в другой. К тому времени, когда Летов, или я, впервые вышли на трассу, она, кажется, объездила уже всю страну.

Замечателен факт, что нынешняя женщина Егора Летова, по имени Наташа, была «уведена» им у того же Алексея Коблова, одного из авторов упомянутой и процитированной статьи. Была ли она при этом женой Алексея? Является ли она теперь законной женой Летова? Понятия не имею. Но, видимо, для Егора, у которого на каждый вопрос 15–20 разных и часто взаимоисключающих ответов, это уже просто мелочи, не стоящие внимания. Интересно, все ж таки, люди живут. Женщин друг у друга уводят. Потом друг другу интервью дают и статьи в «Роллинг Стоунз» пишут. Что ж, как говорится, «чтоб чужую бабу скрасть, надо пыл иметь и страсть…». Так что Игорь Летов и тут оказался молодцом-удальцом.

Теперь я догадываюсь, наконец-то, из-за чего произошел у нас с Летовым первый серьезный конфликт летом 1988 года в городе Киеве. Откуда мне тогда было знать, что Летов попросту приревновал меня к Янке? Приревновал только потому, что я сопровождал ее из Алушты в Киев. Мы ехали автостопом, вдвоем. Ехали несколько дней, мало ли что могло между нами случиться в дороге, во время вынужденных остановок. Мало ли что, мог заподозрить Егор Летов, умеющий «уводить» чужих подруг. На самом деле между нами, Янкой и мной, ничего не было. За все время нашего знакомства отношения были только дружеские. Да, я готов защитить Янку в любой ситуации. Мог ударить кого-нибудь ножом. Он был со мной тогда в дороге, этот нож. Я относился к ней нежно, по-товарищески. Она была трогательно беззащитна, несмотря на весь свой автостопный опыт. Мне приятно было ее защищать. Я чувствовал себя мужчиной, другом. Но увести ее у Летова? Даже проблеска подобной мысли у меня ни разу не возникало. Я тогда даже не подозревал, как это делается! Зачем!? Ведь как прекрасны отношения, не замутненные этими звериными инстинктами! Отношения, основанные на дружбе, товариществе, единомыслии. Этого что, мало?! Наивный! Разумеется людям этого мало. Оказалось, Егор уже тогда внутренне был взрослее и реальнее. Только теперь, через столько лет, до меня дошло, из-за чего на самом деле возникла между нами тогда драка, и что пытался тогда защитить от меня Егор. Он ошибался! А я не понял. А наверное, надо было вовремя понять. Впрочем, так в жизни всегда и бывает.

на фото Яна Станиславовна Дягилева

И что же это получается? Получается, что доблестные омские кгбэшники в 1987 году пытались помочь Егору Летову. Что бы он прекратил заниматься откровенной бесовщиной, обличенной в яркие формы гаражного рока и панк-рока. Они хотели положить его, бедолагу в психбольницу и подлечить или хотя бы приостановить начавшуюся тогда развиваться шизофрению. Тогда еще, наверное, было не поздно. Тогда у Егора Летова на один вопрос было всего 1–2, ну максимум, 3 ответа. Но Летов тогда сбежал, и подлечить его не удалось. Хотели ребята из Омскового КГБ спасти Егора от него же самого, да не вышло. Отправился Летов по городам и весям нашей незабвенной родины, неся в кармане записи своих песен про «дыру в его голове» и прочие клинические явления.

Теперь прошли годы, болезнь, начавшаяся очевидно на той самой лесной поляне, где Летов услышал «глас божественный», про то, что надо щеку под удар подставлять, так и не получив никакого лечения, естественно, усугубилась. Вместо 2–3 ответов на один и тот же вопрос у Егора теперь 15–20. Это говорит о том, что его внутреннее «Я» расщепилось не на 2–3 части, а гораздо более. Так что теперь ему уже можно не говорить: «Я — Егор Летов», а надо говорить: «Мы — Егоры Летовы». И сколько еще возникнет «Егоров» внутри одной телесной оболочки, это — бог весть.

Кстати, при описании им того памятного случая на поляне, как бы само собой считается, что услышанный им голос исходил от Бога. Но это не обязательно. Более того, судя по результатам, скорее всего, совсем наоборот. Христианско-евангельский смысл сообщения тут еще ничего не доказывает. Дьявол и не такие фортеля выкидывал, а результат всегда был один и тот же — умопомешательство, распад личности и гибель.

Теперь Егор, после очередной реанимации, предчувствуя, видимо, что конец близок, призывает всех: айда, ребята за мной! Ну, то есть, по трубе. Но ребята, хотя и слушают все это и кричат «ура!», по трубе вслед за Егором вряд ли собираются. Во всяком случае, в глубине души, я думаю, каждый надеется еще пожить. И это вполне понятно и естественно.

Да, что уж там и говорить, к концу 80-х советское КГБ, заторможенное и дезориентированное демагогией Михаила Горбачева работало уже крайне хреново. Прямо скажем, невнимательно и без усердия. А тут еще такие пациенты как Летов, с выражением готовности превратиться в «лед под ногами майора». Имелся в виду некий майор Мешков. Это так, тоже, кстати говоря. В Омске Мешков подкачал, в Тюмени Кравцов всуе пытался применить свои гипнотические способности, и вот, пожалуйста, сквозь дыры в головах, по стране гуляет «красный смех» и толпы фанатов беснуются на стадионах.

Впрочем это позже, а вот летом 1988 года, уже не Янка Дягилева помогает бежать из Омска Егору Летову, а сам Егор помогает Ромычу-Помычу Неумоеву, то есть мне, бежать из Тюмени через всю страну автостопом. Бежать от кого? От КГБ? Ну нет, в 1988 году те самые сотрудники комитета, что еще два года назад вели с нами свои допросы, уже сидели на последнем ряду Дома культуры «Нефтяник» и цокали языками, и с видом экспертов по рок-музыке оценивали, кто на сцене круче: «Гражданская Оборона», «Инструкция по выживанию» или «Культ Рев».

Каким образом? С какой кстати, спросите вы? Да очень просто. Им было отправлено официальное письмо, на бланке рок-клуба при тюменском МЖК. Бланк мне дала Гузель Салаватова. Я напечатал текст официального приглашения посетить культурное мероприятие. Вот они и пришли. После выступлений демократично курили с нами в туалете и делились впечатлениями об увиденном. Милые ребята! Нормальные чуваки! Реалос — пацанос!

Так от чего же мне помог бежать летом 1988 года из Тюмени Егор Летов? Да от скуки, бог ты мой! От проклятой жизни в душной «хрущевке» на первом этаже дома № 58 по улице Рижской, от которой болят зубы и жиреет живот. А когда говно начинает всплывать из унитаза и заливает совмещенный сан узел, тогда и вообще, красота!

Короче мне все это надоело и осторчертело. Я собрал рюкзак, засунул туда палатку и спальник, взял две пластмассовые фляги для питьевой воды, теплые вещи, небольшое одеяло и вышел в компании Егора Летова на трассу Тюмень — Свердловск. В кармане у меня имелось аж 100 рублей.

Мы вышли на трассу часов в 11 утра. Это конечно не по правилам. Следует выходить раньше, часиков в семь. Но мы с Егором были дилетанты. Впрочем Егор был уже явно опытнее. Он не стал обременять себя большим количеством вещей. За спиной у него висел совсем небольшой рюкзачок, на плечах был накинут старенький дорожный плащ. Надо вам сказать, что в то время Егор уже практиковал некую «аскезу», гностического, как выяснилось позже, толка. Он все время носил одни и те же черные штаны, майку и черную водолазку. Он не мылся. Возможно, даже не умывался. И я ни разу не видел у него в руках зубной щетки и пасты.

Вот так, налегке, в одной, не снимаемой никогда одежде, он и собирался путешествовать. Такого нельзя было сказать обо мне. Цепляясь за привычный комфорт и возможность менять одежду, я набрал с собой в дорогу немало разного добра. С первых же шагов по раскаленной трассе, я ощутил на себе всю тяжесть созданной нами цивилизации и свойственного ей образа жизни. На трассе, все это, и огромный, распухший как пузырь рюкзак, и палатка, и фляги с водой принялись на меня невыносимо давить, я стал сильнейше потеть, плечи и спина ужасно заныли. Очень захотелось вернуться и лечь на свой диван. С завистью и нарастающим раздражением поглядывал я на беспечного Егора. Он стоял на трассе тоненький, худенький и легкий, не обремененный ни животом, ни рюкзаком, ни прочими вещами, способными омрачить его существование. Дул жаркий летний ветер. Порывы этого ветра особенно усиливающиеся от проносящихся мимо нас автомашин, готовы были подхватить его как легкое перышко и понести через все пространство неведомо куда.

Желая быть точным, упомяну так же о том, что в то утро мы вышли на трассу не в двоем, а втроем. С нами отправилась незабвенная Анка Максименкова, она же Максюта. Впрочем вместе нам предстояло доехать только до деревни, отстоящей от Тюмени в 48 километрах и называвшейся Лучинкино. Там Максюта присмотрела себе домик и собиралась заняться его приобретением. Наш роман с ней к тому времени уже окончательно сошел на нет. Она предпочла мне, что вполне понятно и объяснимо, сначала более красивого и состоятельного Юрия Шаповалова, а затем более социально активного и информированного Алексея Михайлова. Но мы остались друзъями. В конце концов, обижаться на меня ей было не за что. Все это время я ее совершенно честно любил, в чем и сейчас не боюсь признаться. Но у нас с ней, как говорится не получилось. Ну так это ведь очень часто, так именно в жизни и бывает.

Итак, часам к 12–13 пополудни, мы втроем оказались в этой самой Лучинкино. После городской пищи, с ее макаронами, взрыв-пакетами и прочими кулинарными изысками, свежий зеленый горох и морковь с ничейного огорода подействовали на меня быстро и благотворно. Я испытал блаженное опорожнение от фекалий. Впервые за месяц непрерывных запоров, мой кишечник опорожнился естественно и легко. Я понял, что возвращение на диван это просто самоубийство. Вперед, вперед! На волю! Навстречу ветру, солнцу, просторам и легкому опорожнению! Пусть давит на плечи огромный пузырь рюкзака и жара топит жир на распухшем животе. Мне нестерпимо хотелось стать худеньким и легким как Егор Летов. Мы простились с Анкой Максименковой и двинули дальше. Приближалась наша первая ночь на дороге.

Вы знаете что такое — трасса? О, это не просто отрезок асфальтовой дороги между двумя крупными населенными пунктами. Водилы и дальнобойщики поймут о чем я говорю. Трасса это узкий отрезок пространства на котором еще существует человеческая цивилизация и законы (или как сейчас говорят, понятия) принятые между людьми. Несколько шагов в сторону от дороги, и вы попадаете на территорию, где царят уже совсем иные законы и правила.

Это волей-неволей чувствует любой человек, покинувший атмосферу мегаполиса и сделавший несколько шагов в сторону от дороги. Большинство людей тут начинают вести себя совершенно иначе. К примеру, какой-нибудь молодой драчун-хулиган, от которого в городе вы вполне могли бы получить по зубам или что нибудь похуже, здесь может стать вашим спасителем и лучшим другом. И наоборот, самый добропорядочный тихоня-книгочей, ведущий себя в городских джунглях как робкая овца, способен проявить себя здесь разнузданным и коварным дикарем. Да, да, он вдруг, ни с того ни с сего, возьмет и вцепится вам в горло.

Любой человек, оказавшийся за пределами своего привычного ареала обитания начинает меняться. Медленно но верно, он делается тут самим собой, сбрасывая личину, каковую он принужден носить в обществе.

У некоторых, конечно начинает ехать крыша. Но что чувствует нормальный человек? Он чувствует враждебность окружающего мира, от которого он отгородился при помощи техники и научных достижений. Первое, что должно сразу обостриться, это инстинкт человеческого родства. Само собой возникает желание помочь себе подобному, хотя бы подвезти стоящего на трассе человека, даже если по пути всего 5–10 километров. Почему же такое желание возникает здесь, и почти никогда не возникает в городе? Именно потому, что каждый чувствует: вот здесь, прямо у обочины кончается наш, привычный, и относительно безопасный человеческий мир, живущий по другим законам. Мир, которому наплевать и на нас и на созданные нами правила. Чем дальше от мегаполиса, тем это ощущение сильнее и явственнее. Это ощущение несомненно очень острое и интересное. Что бы еще раз его испытать люди собственно и придумали походы, экспедициии и путешествия. Заметьте, слово «путешествие», означает именно «шевствование пешком».

Как любил говаривать наш свердловский друг Дик: «Ветер в харю, а я — шпарю!» Именно к нему мы с Летовым намеривались направить свои стопы, добравшись до Свердловска. Он-то знал о чем говорил. Никогда не пропал бы он в пути. Даже если бы мерз в лесу или изнывал от зноя на дороге, он все равно бы выжил я уверен в этом. В городе он попросту умер. От сердечного приступа. В каком году? А я теперь и не помню, в каком году. Где-то в конце 80-х. Первая же ночь в придорожном лесу полностью подтвердила эту мою теорию о том, что созданный человечеством мир всего лишь зыбкая пена, порожденная разумом поверх исконного, до-человеческого мира земной природы. И эта, исконная земная природа, отнюдь не в восторге от человечества! Более того, она испытала бы невероятное облегчение, если бы человеческая цивилизация перестала существовать.

Лес, в котором мы решили заночевать, чтобы не мерзнуть от холода на ночной трассе, был сухим и изможденным. Среди редких, чахлых сосен, иная растительность практически отсутствовала. Этот лес выглядел как образчик обиженной и обреченной на уничтожение земной природы, безжалостным и глупым человечеством. И вот два представителя беспутного рода людского решили тут переночевать, развести костер и поставить палатку. Нас тут еще не хватало! Тут и без нас зыбкое природное экологическое равновесие дышало на ладан. Не имея под рукой топора, я принялся ломать жалкое деревцо, дабы сделать из него колышки для основания палатки. Видимо это было последней каплей лесного терпения. Деревцо было единственным, что здесь еще росло из зеленой, лиственной растительности. Оно долго не поддавалось. Я проявил некоторое упорство и при помощи ножа все-таки сделал эти колышки.

Развели костер. Поставили палатку. Вместе со сгустившимися сумерками на нас с Егором стал наваливаться страх. У него не было причины. Вернее другой причины кроме потревоженного и разозленного мной леса. Егор сразу сказал мне, что я напрасно сломал это деревце. Кто знает, может быть каждый лес — это что-то вроде древесного семейства. Может у этого леса, это маленькое деревце было единственным ребенком. А может тут что-то еще то, что я не понимаю до сих пор. Но результат был налицо. Лес обозлился на двух пришельцев, пришедших сюда для того чтобы сломать и уничтожить то немногое, что еще осталось здесь кроме чахлых сосен. И лес разозлился. Он начал гнать этих пришельцев прочь. Он наслал на нас, жуткий, наваливающийся со всех сторон страх, медленно нарастающий и переходящий в ужас. Сидеть у костра было страшно. Лежать в палатке, еще страшнее. Сердцебиение у меня усилилось до 150 ударов в минуту. Я понял, что еще немного и у меня случится инфаркт. Мое сердце может не выдержать этого жуткого темпа. Выдержав до пол-пятого утра, мы спешно свернули палатку, собрали рюкзак и рванули из этого проклинавшего нас леса на трассу. Туда, на асфальтовое пространство, где уже кончаются законы леса и где мчатся клочки цивилизации, именуемые автомобилям. Один из них вскоре умчал нас от этого страшного места. Так началось мое первое вольное путешествие в компании с Летовым. Впереди лежала огромная страна, каковую нам предстояло пересечь проехав через Свердловск, Челябинск, Уфу, Пензу, Рязань, Москву и оказаться в Киеве. Отсюда мне предстояло отправиться в Крым. А затем, вернувшись в Киев уже в гордом одиночестве посетить Вильнюс, вернуться в Москву и оттуда уже на поезде, обратно в Тюмень. Признаюсь, что когда я возвращался в конце сентября в Тюмень, в свою квартиру на улице Рижской, похудевший и отлично себя чувствовавший, у меня на душе было так словно я еду в тюрьму.

Путь мистика, мага, адепта-эзотерика и путь аскета-христианина идут к разным целям, но есть у них и нечто общее. Например, то, что это всегда и для всех путь в гору. Или на гору. Гора Синай, гора Хорив, гора Фавор, какие разные названия, но есть некий, объединяющий принцип. Хочешь быть ближе к Богу — взойди на гору.

Обратите внимание, путь мага в учении Карлоса Кастанеды должен тоже закончиться на вершине горы. Оттуда маг, если он завершил свой путь подготовки, должен броситься вниз. Отметим так же, что тоже самое предлагает сделать Дьявол, князь мира сего Иисусу Христу после 40 дней поста в пустыне.

— Бросься вниз! — говорит Дьявол Господу. Имея ввиду доказательство его совершенства, именуемое у Кастанеды, «безупречностью». И тут Христос показывает нам разницу. Он отвергает этот прыжок, как и всякое иное «оккультное чудо». Здесь ключ к пониманию существенной разницы двух путей восхождения к совершенству. Один путь смирения перед Богом («не искушай Господа Бога своего»), другой — путь мага, ищущего личной силы и могущества.

Нам с Летовым предстоит долгий путь. Во время этого пути есть много возможностей поговорить по душам, выяснить позиции, понять друг друга. Одним ли путем мы идем? Что у нас общего? Или может быть, на самом деле, между нами пропасть?

Летов много рассказывает мне про учение Кастапеды. До него, я, собственно, о таком и не слышал. И так как мое мистическое настроение в то время было довольно основательно ориентировано в оккультную сторону, то эти его рассказы вызывали во мне живой отклик. Я, однако, вовсе не собирался сходу увлечься Кастапедой и сделаться последователем его учения. Мне хотелось сначала разобраться в этом, убедиться что тут нет вранья или какой-нибудь каверзной ошибки. С самого начала мне стало казаться, что ошибка тут есть. Какое-то чутье подсказывало мне, что все эти «Донхуановские методы» на нашей почве никуда не годятся. О противоречиях с православным учением я тогда еще и не помышлял. Я в то время и Библию-то, наверное ни разу не открывал. И все же, не хотелось отметать эту новую информацию. Хотелось разобраться. А для чего же нам еще-то голова дана? Правда, ведь? Итак мы медленно продвигались по трассе, оставив позади Тюмень — проводя время в беседах на самые разные темы.

Впереди был город Свердловск. Там мы решили сделать небольшую остановку у нашего общего знакомого, о котором я уже упомянул. Его звали Дик, от слова «дикий». Выглядел он действительно диковато. Свалявшиеся от длительного несоприкосновения с водой и мылом волосы на голове у него были перетянуты пестрой ленточкой. Наподобие Летова, Дик как бы врос в одну и ту же походную одежду, состоящую из грубо сшитой брезентовой куртки и неопределенного цвета штанов. Готов поклясться, что в иной одежде, я его не видел никогда, на протяжении нескольких лет знакомства. Изо рта у Дика выглядывали большие пожелтевшие клыки. Часть зубов Дик за свою жизнь уже успел потерять, так что остальные зубы как-то не попадали в зону внимания, а впервую очередь бросались в глаза вот эти, почти коричневого цвета, огромные клыки. Поэтому не возникало вопроса почему он — Дик. Взглянув на него всего один раз, было ясно, что никем иным кроме как Диком он быть просто не может. Таким он стал. Таким его сделала жизнь, и тут уж ничего не поделаешь.

Дик был явно из старых, «системных», хипов эпохи «семидесятых». Но сам он любил называть себя «иппи», а не «хиппи». Хипов он презирал, не раз за свою жизнь успев убедиться в лживости и слабости их идеологии. Оно и понятно, «толстовство» еще никого ни до чего хорошего не доводило. Вместе с длинными волосами и теорией непротивления у человека как бы сами собой вырастают, пугливость, слабость, в сочетании с изворотливостью и эгоизмом. То, что это эгоизм «групповой», а не индивидуальный, дела не меняет. Попытка изменить к лучшему человека, просто изменив его образ жизни, внешний вид и перейдя из человеческого общества, в некое более узкое сообщество — пустая трата времени. Жизнь доказывала это уже не однажды.

Так или иначе, но Дик не любил, чтобы его называли или причисляли к хиппи. А в чем же разница между «хиппи» и «иппи». О, разница огромная, так казалось нашему другу Дику. Дело в том, что «иппи» это как бы тоже, «хиппи», но агрессивные. Спорить об этом мне с Диком не хотелось. По мне, так один хрен. Просто «хиппи», когда их бьют, орут: «Ой, что вы делаете! Как вам не стыдно!» А «иппи», те, наоборот, кричат: «А, козлы позорные!» Вот, пожалуй, и вся разница.

Пока Егор слушал оживленную болтовню Дика, я полулежа на старой кровати блаженно дремал, пользуясь этой передышкой в пути. О чем они там говорили, хоть это все и происходило в одной маленькой комнатке, в квартире, где Дик жил вместе с престарелой матерью, я помню смутно.

Наконец мы стали собираться в дальнейший путь. Слава Богу! Уже через несколько часов пребывания в душной, прокуренной комнатухе старого «хиппаря», ужасно захотелось на волю, в пампасы. Туда, где свежий ветер обдувает лицо и закатное солнце ласкает взоры. Наш путь лежал на Запад. Однако следующим этапом маршрута был выбран город Челябинск. В Челябинске у нас никаких друзей не было. Что мы знали о Челябинске? Лишь то, что там много заводов и отравленная экология. Мы решили обойти этот город по объездной дороге.

Трасса между Свердловском и Челябинском имеет всего 150 километров протяженности. Но с точки зрения автостопа, она хуже чем Московский (он же Сибирский) тракт, соединяющий Свердловск с Тюменью. Отличие ее в том, что она сплошь бетонная и при этом «безмазовая». Автостопщики называют «безмазовой» трассой ту, на которой мало больших, большегрузых и дальнорейсовых машин. А это основной вид транспорта всякого автостопщика. Легковые автомобили, управляемые зажравшимися и спесивыми частниками, останавливаются на трассе крайне редко. Для того чтбы успешно их стопить, надо как минимум проштудировать книгу «Практика Вольных путешествий» и планомерно применить все уловки в ней описанные. Приемов, способных облегчить жизнь человеку собравшемуся путешествовать автостопом там описана масса. Если им не следовать и действовать не по науке, то двигаться по трассе все равно, конечно, можно, но гораздо медленнее и частенько придется ночевать в придорожном лесу. У нас, как вы понимаете не было задачи двигаться с максимальной скоростью. Летнее время года и наличие палатки делало нас ленивыми и неспешными автостопщиками. Можно считать что мы не ехали автостопом, а просто вышли на прогулку, и, неограниченные временем, блаженствовали на природе, имея некий вектор движения на Запад нашей необьятной Родины. Так оно и было, клянусь моим раздутым рюкзаком.

Как уже говорилось, вся тяжесть материального обеспечения этой прогулки легла на мои плечи. При этом Егор, раскрывшийся для меня в этой поездке как жесткий и прагматичный эгоцентрик, не склонный ни к какой-либо сентиментальности, еще и совершал на меня время от времени психологические наезды. Мало того, что я усираясь тащил все наши вещи, еду и воду, так я еще, видите ли, должен активней общаться с водителями. А с ними обязательно надо общаться! Ведь каков их основной мотив взять вас с собой в машину и везти по трассе? Денег им, как правило, не надо. Им надо, что бы было с кем поболтать по дороге, чтобы не уснуть. Разговор с пассажиром отвлекает их от сна. Плюс интерес общения с незнакомым человеком. Много раз приходилось слышать от водил восклицания типа:

— Что, вот так через всю страну и едете? Ну, ребята, ну молодцы! Ни хрена не боятся!

А чего боятся-то собственно? Люди, умеющие быть крутыми и грозными в городе, здесь, на трассе, делаются нерешительными, робкими, понимающими, сочувствующими и тому подобное. Давление «социального демонизма», понижается и человек делается намного человечнее. Ни разу, за все время нашего путешествия не встретили мы грубости в свой адрес. Даже когда с нас пытались потребовать деньги за проезд, это делалось, как бы, на всякий случай. Объяснение, что денег у таких как мы нет, и быть не может, устраивало самых жадных и корыстных из водил. Я имею в виду те случаи, когда мы обнаглев, садились в легковушки. Что до водителей грузовиков, то у них поголовно, совесть в полном порядке (была, по крайней мере) и небыло даже намека на желание обогатиться за счет путешественника. Причем, если верить фильму «Брат-2», то это происходит одинаково, что у нас, что в капиталистической Америке. Там, причем, автостопщику еще проще. Там даже водители частных, легковых автомашин вряд ли попросят у попутчика денег за проезд.

Ничего замечательного с нами в районе Челябинска не произошло и мы благополучно двинули в сторону уральского хребта. Впереди нас ожидал туманный, покрытый шапками кучевых облаков перевал, через самую высокую точку Уральских гор в районе города Златоуст.

Вот это место чем-то нас с Егором прельстило. Захотелось походить-побродить по этим живописным горам. Посидеть на берегу горного ручья. Чистая вода, чистый воздух, живописная природа, что еще нужно двум уставшим путешественникам, которым некуда особо спешить?

Если ехать по дороге, ведущей через перевал, то по правую сторону можно наблюдать небольшой уральский город Златоуст. По левую сторону нет ничего кроме девственной природы в долине реки Ая. До самого горизонта тянутся вершины уральских гор, сплошь поросших лесом и травами. Это настоящие альпийские луга, но с особым, уральским колоритом. Вдоль трассы можно наблюдать большое количество грунтовых дорожек, ведущих вглубь леса. Они выглядят вполне проезжими и гостеприимно приглашают вас свернуть с асфальтовой дороги и посетить волшебные места одного из сказочных уголков уральских гор. Поначалу они действительно таковы, что по ним можно проехать на любом автомобиле. Все эти дорожки ведут через лес к лугам, на которых местное население косит травы и устраивает стога в период сенокоса. Вот в один из таких проемов мы с Егором и нырнули, попросив водителя высадить нас прямо тут, почти на самой верхней точке горного перевала.

По мере передвижения вглубь девственных лесов лежавших на отрогах этого перевала, Летов объяснял мне свою жизненную теорию. Смысл ее состоял в том, что все человечество делится на две основные категории граждан. Одни, и их большинство, являются, собственно, «людьми» и живут по общепринятым человеческим законам, правилам, распорядку и тому подобное. Живут они так очень уж давно, может аж от сотворения мира. Про них Летов говорит: «…ибо они — люди, и будут жить по-людски и слюнявить друг друга заскорузлыми пальцами».

Другие, это уже, как бы и не совсем люди. Летов их называет, просто — «нелюди». Вот эти «нелюди», к каковым он причисляет и себя, живут среди людей уже тоже довольно давно и постоянно испытывают на себе жуткую ненависть всего остального человечества. За что их ненавидит, это, остальное человечество? Просто за то, что они не такие как все. Другие. Я соглашаюсь, что этого, конечно, вполне достаточно, для подобной коллективной ненависти. Обидно, понимаешь! Все, значит, люди как люди, а эти — «нелюди», особенные, белая кость, голубая кровь. Вот этих, так сказать, «нелюдей» отличает от людей ряд свойств. Оказывается, Летов проповедует обыкновенную философию экзистенциализма. И его «нелюди» это природные экзистенциалисты. Становились постепенно понятны такие его проявления как эгоцентризм, целеустремленность, несентиментальность, крайний индивидуализм и все такое прочее. Для тех, кто незнаком с вопросом, напомню, в чем смысл этой философии.

Экзистенциалисты — и христиане (Кьеркегор, Ясперс) и атеисты (Камю, Сартр, Хайдеггер и др.) — утверждают, что существование предшествует сущности: бытие существуе прежде, чем его можно определить каким-либо понятием, и этим бытием является человек, или по Хайдеггеру, человеческая реальность. Из этого следует, что человек есть то, что он сам из себя делает. Человек — это прежде всего проект, который переживается субьективно… Ничто не существует до этого проекта, нет ничего на умопостигаемом небе, и человек станет таким, каков его проект*…

— Никто и ничто не может повредить «нелюдю» (т. е. природному экзистенциалисту) кроме него самого, — изрекает Егор Летов.

Экзистенциализм отдает каждому человеку во владение его бытие и возлагает на него полную ответственность за существование. Над человеком, следовательно, (вернее, над таким человеком) нет никаких объективных законов, кроме собственных. Над ним не властна никакая «необходимость», никакой, моральный императив. Человек предоставлен собственному своеволию, и это провозглашается как его свобода: «Человек — это свобода».

«Это знает моя свобода, это знает моя свобода. Это знает мое поражение, это знает мое торжество…» — споет Егор Летов гимн своему экзистенциализму через несколько лет.

Однако, такой полный индивидуализм лишает человека критерия достоверности. Достоверность растворяется в субъективном ощущении, игре фантазий и домыслов. Человек оказывается абсолютно одиноким, ибо некому разделить его собственный опыт. Вместе с утратой Бога исчезает всякая возможность отыскать в мире какие-либо ценности.

Не тут ли кроется такая симпатия и понимание Летовым идей Карлоса Кастапеды? У того, если вы помните, все есть, и Дьявол (орел), и бесы, и духи — помощники, и параллельные миры. Одного только нету — Бога.

Экзистенциализм избирает себе в качестве исходного пункта утверждение одного из героев Достоевского: «Если Бога нет, то все позволено»; человеку не на что опереться, ни во вне, ни в себе самом. Это порождает тревогу, страх, отчаяние. Это и есть «философия горделивого отчаяния». Человек «заброшен», покинут, предоставлен самому себе, он «обречен быть свободным». У него нет никаких моральных предписаний и обязательств, ровным счетом ничего, чем он мог бы оправдаться. Он принимает лишь то, что зависит от его воли. Он бесконечно рискует. Ничто не может спасти его от себя самого.

И это воистину так. Раз уж омские кгбэшники не смогли спасти от себя самого нашего «нелюдя», Егора Летова, то уж чего тут и говорить.

По Хайдеггеру, постоянное, задевающее человека, достающее его, ему врученное пребывание («присутствие») в его отношении к смерти определяется ужасом. Ужас — обморок сознания, «застывание» перед Ничто, перед перспективой тотального самоуничтожения.

Для иллюстрации этого, Летов приводит мне цитату из фильма Фрэнсиса Капполы «Апокалипсис сегодня», где главный герой и выражает эту идею словами: «Ужас, ужас и моральный террор…»

Так ведь это квинтэссенция философии питающей весь так называемый, русский рок! Не так ли?

Тут на ум опять приходит гениальный Достоевский, предвидевший всю эту петрушку больше ста лет назад.

Один из его героев говорит: «Что удерживает человека от самоубийства? Две вещи. Одна очень маленькая. А другая — очень большая. Но и маленькая, тоже, очень большая. Маленькая — это боль. А большая — это Бог. А вы знаете, что такое Бог? Бог — это страх боли смерти! Но и это, все равно…»

На мои возражения и несогласие с подобной жизненной философией, Егор смеется:

— Ну, ты Ромыч — человек!.. И это звучит как снисходительная жалостливая насмешка. Нет это, мол, не страшно. Просто уж так, вот получилось. Не повезло Ромычу. Не тем родился. Становится все обиднее. Во мне начинает просыпаться представитель той, остальной части человечества, что искони ненавидит «нелюдей» и старается изобрести для них различные формы геноцида. Но я, пока еще стараюсь держать себя в руках. Летов мне, по-прежнему, очень даже, во многом, симпатичен. Хочется быть по отношению к нему добрым и участливым. И я стараюсь заставить себя улыбаться в ответ и продолжаю потеть под тяжестью огромного рюкзака.

Какой же из этого всего напрашивается вывод? Лишь перед лицом смерти человек обретает свое подлинное бытие: последнее, таким образом, является «бытием-к-смерти». Это «подлинное бытие-к-смерти» есть осмысленный опыт смерти как возможности. Через эту возможность осуществляется «целостность пребывания человека». Поскольку смерть есть единичная, субъективно — «моя» смерть, она в то же время для человека есть и безусловно «самая своя» «собственная» возможность, свобода par exellence. Поэтому лишь через опыт смерти человек обретает свою свободу. В этой «свободе к смерти» человек и осуществляет фундаментальное призвание быть собой, обрести подлинную аутентичную «экзистенцию»: только на границе со смертью «пребывание» человека может осмыслить и осуществить себя как самостоятельное, «свое» бытие.

Напротив, забвение и «уклонение» от смерти, спровоцированное «трусливым страхом», искажают экзистенциальный ужас, взывающий к подлинности человеческого «я», и закабаляют человека множеством условностей и уловок, направленных на то, чтобы скрыть Ничто.

Хайдеггер описывает многоликий характер этого феномена «уклонения» или «убегания», превращающего человека в «социальный продукт» — в человека обезличенного, массового, манипулирующего готовыми, насажденными извне, стереотипами сознания. Такой человек (или такое человечество, называемое Летовым просто «людьми») становится тотально несамостоятельным, неаутентичным и несвободным. Оно, это человечество, выстраивает себя в некое «бытие повседневности», в котором смерть предстает перед ним не как онтологический акт, а как внешнее событие, «происшествие», «случай» и которое служит ему механизмом самозащиты.

Такое надуманное и вымороченное бытие Хайдеггер называет «падением», «несобственным бытием», не только противоположным бытию собственному, но и препятствующим ему.*

Волей-неволей, я проникаюсь всей этой философией, не потому что разделяю ее и готов ей следовать, а как-то из солидарности с Летовым, что ли, и из готовности сделать ему чем-нибудь приятное. В конце концов, его позиция на данный момент была более солидная, научно-обоснованная, и мне, ни о чем подобном незадумывавшемуся пришлось в чем-то с Летовым согласиться. Вот почему я напишу в последствии песни типа «Родина-смерть» и стану заявлять в своих песнях, мол, «что не до смерти — то ложь»… Это все — Летовское влияние. Поэтому-то он и станет записывать альбом из моих песен в собственном исполнении и заявит про эти песни:

— Я когда их услышал, то сразу понял — это я пою!

Все правильно, Егорушка, это ты и поешь. Я тут выступил просто, как репродуктор тех идей, каковые ты всадил в мое размягченное обстановкой приятного путешествия, сознание. Вот только, слава Богу, я от этих идей, как-то со временем избавился. А то и не знаю, где бы я сейчас был. Может у тебя бы за микшерским пультом бы сидел, глядя на тебя восхищенными глазами. Да, Бог миловал. Начал я читать святых отцов Православной церкви. Ну и как-то, потихоньку, в себя начал приходить.

А то бы — хана! Прямая бы мне дорога в «нелюди». Шучу, конечно!

Отвлечемся от этой всей философии, потому что время сообщить, о том, что мы с Егором вышли по избранной лесной дорожке на обширный альпийский луг и нашим глазам предстала роскошная, фантасмагорическая картина. На огромном, залитом солнцем лугу, среди колыхавшихся, доходивших до пояса трав росли некие невиданные мною раньше деревья. Верхушки у этих деревьев были причудливо приплюснутыми. И хотя по своей принадлежности они явно относились к соснам, картина эта напоминала, не то, африканскую саванну, не то, какой-то инопланетный пейзаж. Некоторое время мы стояли как бы оторопевшие и восхищенные этой небывалой картиной. Нигде более я не встречал подобного сказочного ландшафта. И он навсегда отпечатался в моей памяти. Эх, как пели парни из группы Pink Floxd. Wish you were here! Вам бы здесь побывать!

Красота окружавшего ландшафта как-то не располагала к острым дискуссиям. Ну, ладно, думал я, пускай будут «нелюди»*, все равно, вон вокруг хорошо-то как. Пейзаж всей своей фантасмагоричностью погружал в какое-то волшебное состояние, когда не нужны ни философия, ни Доны Хуаны, ни Карлосы, ни Кастанеды. Глядя на эти сказочные сосны, и весь этот «экзистенциализм» гребанный, и, вообще, вся философия ничинали казаться такой нелепой хренью, что даже смешно слово-то такое произносить — экзистенциализм. Что это, боже мой, нилепица какая-то! Да и нету этого ничего в помине. Есть только колышащиеся от теплого ветра травы, жужжание насекомых и эти сказочные сосны, что напоминают, скорее, какие-нибудь баобабы.

Необычайный вид этих уральских сосен, разумеется, вполне объясним. Большая концентрация влажности, от почти постоянно висящих над перевалом облаков, вот и все объяснение подобной трансформации. Но об объяснениях тоже не хотелось думать. Хотелось верить, что мы наконец попали в сказочную страну, где все не так, все по-другому и в любое мгновение может произойти чудо.

Вот так, в детстве, ложась в кровать, я представлял, что это вовсе не кровать, а кабина космического корабля или некого супер-истребителя. Что у меня под рукой имеются многочисленные кнопки и рычажки. И стоит мне только переключить несколько кнопок и повернуть рычажки, как мой супер-корабль резко рванет с места, сделает немыслимый вираж и с огромной скоростью начнет пронзать долбанное пространство, побеждая его и надсмехаясь над ним. Эй! Пространство! Ты только кажешься себе огромным и бесконечным. А мы вот как тебя! Ты — неподвижно, а мы — свободны! И ты подвластно нам и мы не зависим от твоей огромности… Вот такое, примерно, ощущение.

Но все проходит, и мы миновали и этот сказочный луг и углубились дальше по склону горы вглубь поясных трав, и лесных чащ. Дорога становилась все более призрачной, невнятной, теряющейся среди густой растительности. Порой ее стало трудно даже обнаружить у себя под ногами. Мы входили в места, которые редко посещаются людьми и где продвигаться вперед, означает, что надо не просто идти, а надо продираться сквозь заросли.

— Слушай, дружище, — обратился я к Летову, — а куда мы, собственно идем? Не пора ли ставить палатку и делать привал?

— Давай, — слегка отстраненно, как и положено «нелюдю-экзистенциалисту», ответствовал Егор. Он был как всегда задумчив и озабочен чем-то своим, о чем меня не стоило ставить в известность. Хотя, нет, вру, он был как всегда бодр и с радостью помогал мне натягивать палаточные растяжки и стелить под палатку большой кусок полиэтилена. А может и то и другое, сразу. А может ни то, и не другое. Кто их разберет, этих «нелюдей», что у них на уме. Загадочные существа.

Но вот, палатка была поставлена, прикрыта от дождя полиэтиленом. Я зажег таблетки сухого горючего, что бы мы могли немного согреться и спастись от царящей здесь, на перевале, всепроникающей сырости. От нее, как я уже описывал даже сосны превратились в баобабы. Я понял, что если мы тут сильно задержимся, то тоже во что-нибудь превратимся. И в этот момент, от Летова поступило сообщение, что он тут, просто так, без дела сидеть не намерен. А он намерен идти дальше и путь на Лысую Гору. На горе той, по слухам, происходили разные необычные явления. То ли там ведьмы раньше собирались, то ли еще чего. Я так и не понял. А вот только, надо было Егору Летову на эту Лысую Гору залезть непременно и обязательно. Надо до зарезу. Так надо, что если на нее не залезть, то жить-то дальше, возможно и незачем. А как вы думали? Это же экзистенциализм. Не хухры-мухры.

Есть много людей от которых я слышал: все на свете надо обязательно попробовать. Что если не попробовал чего, так и не говори, о чем не знаешь. Один мой «продвинутый» знакомый — наркоман, напористо уверял меня, что как я могу осуждать или хвалить употребление наркотиков, если сам их никогда не принимал. Выходит, что я и о состоянии удушья ничего не могу говорить, поскольку никогда не вешался. Может оно и так. Может мне, вообще лучше помалкивать. Почему бы и нет?

Вообщем, я откровенно заявил Летову, что он может лезть хоть к черту на рога, а я уж лучше тут полежу, в палатке, да подремлю малость. Летов ушел искать путь на Лысую Гору, а я остался лежать. Но что-то не спалось. Все думалось. Как он там, на Лысой Горе? Зачем? Чего хочет-то? Чего ищет? Пошел дождь. Водяные капли глухо застучали по полиэтиленовой накидке. Я лежал и думал, что подготовился я к этому походу неплохо. Большие куски толстой полиэтиленовой пленки неплохо предохранили бы нашу палатку даже от ливня. А тут, пока еще только накрапывает. «Ничего, переживем»_. думал я. Вот только усиливающийся холод начинал доставать. Дождь затарабанил сильнее. Где-то, через пол-часа, в палатку запрыгнул вернувшийся Егор. До Лысой Горы он, правда не добрался, но вот промок он весь, до последней нитки. Пришлось его срочно переодевать во что-нибудь сухое. Вот и пригодились мои пожитки, от коих распух мой рюкзак и кои давили мне уже который день на спину и натирали красные болючие полосы на ключицах.

Да, но все ж таки, Летов-то, что? Зачем лезет на эту Лысую Гору, рискуя схватить воспаление легких. А в нашем положении, даже тривиальная простуда была бы совсем некстати. Ради чего рискует здоровьем, спрашивается? Что он там рассчитывает такого увидеть, на этой горе? Корабль пришельцев, что ли? Оказывается, если бы там был корабль пришельцев, Летов бы туда не полез. Как раз, вот на корабль пришельцев Летову абсолютно насрать. Да и ведьм там давным-давно никаких нету и в помине. И скорее всего, никогда и не было. Но ведь гора-то Лысая! Ведь за тысячи верст от уральских гор, в горах Ливанских, в Иерусалиме есть гора с таким же названием. Известна она, как гора Голгофа. Голгофа — это тоже, лысая гора**. И это, своего рода, сакральный архетип христианской культуры. До меня начинает доходить, что Летов — инстинктивный христианин. Конечно, голова у него забита всякими научными, мистическими и философскими бреднями. Всяческими Сартрами, Камю, Хайдеггерами, Бердяевыми, Кастанедами и прочей чепухой. Но это — голова. А ведь другое дело — душа. Душа рвется туда, на Лысую Гору, куда взошел Тот, который навсегда изменил весь мир. И мир уже никогда не будет прежним. Значит, помимо всех этих экзистенциализмов, «сартров и масартров», бьется в груди и пульсирует та единственная болевая точка, что вопреки уму и рассудку ноет и зовет туда, домой. И если Им указан путь, и этот путь лежит через Лысую Гору, значит надо лезть, во что бы то ни стало, лезть, не взирая ни на что!

И я зажигаю таблетки с сухим горючим, чтобы хоть немного отогреть этого скалолаза.

— Да, ладно, — говорю я ему, — в другой раз залезешь. Куда она денется эта Лысая Гора. Гора-то, ведь никуда деться не может.

Не может, это верно. Но Летов молчит и это его молчание означает, что ничего не бывает «в другой раз». Все бывает только сейчас, сегодня. А завтра уже не поправишь. Вечная память, вечная память!

Он молчит и глядит в потолок палатки. В нем нет ни благодарности за сухую одежду, ни осуждения. Ему, по всей видимости, просто нет до меня дела. Ну, не хочешь ты, Рома Неумоев, лезть на Лысую Гору, ну и ладно. Сиди, блох лови. Он молчит. Это мое дело, куда и зачем лезть. Но он думает, что залезть-то все ж таки надо! Что бы там, ни было, а на Лысую Гору, вот, надо, таки, залезть.

Дождь окончательно переходит в ливень. И остается только уснуть в надежде, что когда мы проснемся, дождь все-таки кончится. Должен же он когда-нибудь кончиться. Все, ведь, когда-нибудь заканчивается. Ведь Бог — это страх боли смерти!? Но и это, все равно.

Вода тем временем стала проникать в палатку. Из тысяч путей, она непременно найдет один-два, чтобы добраться куда надо. С потолка палатки капли стали попадать на одеяло. Снизу тоже было не так благополучно, как хотелось бы. Долго нам тут без костра и горячей пищи не просидеть. Это ясно. Как только дождь поутих до мелко моросящей сыпи, мы решили сниматься и уходить в сторону Златоуста. Когда мы добрались до города и зашли в первый, на окраине продуктовый магазин, чтобы прикупить немного дешевой консервированной капусты в томатном соусе, дождь прекратился. Летов на Лысую Гору не попал, чего же ему еще лить. Понятное дело.

Мы пошли вдоль берега реки Ая и вышли на трассу. Метрах в ста от нас, на дорогу быстро, озираясь выскочил, какой-то человек, и увидев нас быстро скрылся обратно в лесу. Видимо это был беглый каторжник. Я слышал, что вблизи самого Златоуста есть зона, ну, то есть тюрьма. Вот из нее, он видимо, и сбежал. Машин на трассе не было. А если бы и были, на что он рассчитывал, не понятно. Мы постояли немного, посмотрели ему вслед и перешли на другую сторону дороги. Это был распадок между двумя грядами гор в районе перевала. Река Ая являет тут собой мелкие, горные ручьи со студенной водой. Они успокаивающе журчат и перекатываются через скользкие камни. На берегу такого ручья мы снова поставили палатку. Приятно было посидеть у костра, вслушиваясь в это равномерное журчание и подумать. Про Лысую Гору, беглового каторжника, и еще про многое другое. Над перевалом клубились облака. Спокойно, но предупреждающе. На тот случай, если бы мне или Летову снова захотелось полезть на Лысую Гору.

Вот вы говорите, Летов, Летов… Летов — инстинктивный христианин. Нет, ну хорошо, это не вы говорите, это я говорю. Вы — думаете. А ведь это может оказаться и не так. Правда ведь? Вот Хайдеггер, с Сартром утверждают, что я — это то, что я делаю. Это что же значит, если бы я своих песен не писал, то меня бы теперь и не было? То есть, по крайней мере, не было меня такого, каков я есть теперь. Не могут же они всерьез утверждать, что меня совсем бы не было. Ведь это же нелепость какая-то. Ну хорошо, я был бы не таким, каков теперь. Но ведь это был бы тем не менее я, Роман Неумоев. Коли я засыпаю Романом Неумоевым и просыпаюсь им же, вон уж сколько лет. На это Хайдеггер заявит, что если бы, да кабы, то во рту бы вырасли грибы… То есть раз я все эти свои песни написал, и стал таким каков теперь, то стало быть, никак уж не могло быть иначе. И, стало быть, опять-таки, он, Хайдеггер этот, прав, и я теперь есть, то чем я стал, написав все эти свои песни. Экая язва, этот Хайдеггер! Ведь непременно так повернет, что выходит именно как он и говорит, и тут уж деваться некуда. Тут уж дважды два — четыре, и не психуй! Не рыпайся.

А вот течет мимо меня река. Течет она, и все в ней непрерывно меняется, и все в ней постоянно происходит. И называется эта река Ая. И никто не может сказать, что она есть такое. И она сама этого сказать не может. И если не станет тех, для кого она называется Ая, то от этого она течь не перестанет, не исчезнет, и будет все так же течь и журчать, натыкаясь на скользские, гладкие камни и убегая от них.

Эх, чего тебе надо, человек?! Живи. Никого не трогай. Ешь когда голоден и пей, когда испытываешь жажду. Если хотят чего-то отнять — отдавай. И не бери чужого без спросу. Дни твои будут течь как река и когда придет срок, воды этой реки утекут в океан и там станут рябью на поверхности и прозрачным льдом на окраинах ледяных полей. Ибо ничто не исчезает в этом мире окончательно, а только переходит из одного состояния в другое. И так без конца. Безсмыслица, скажешь ты? Наш ад — это жизнь впустую, скажешь ты. А ты знаешь, что такое жизнь? Ты знаешь? Нет, ты этого не знаешь. И никто не знает. А все только говорят, да делают вид. И что же тогда жизнь впустую, а что — не впустую? Не знаешь? И никто не знает. И никогда не узнает. И слава Богу! Потому, что если только узнает, то сразу либо умрет, либо ума лишится.

Смотрели фильм, «Кукушка»? Там такой сюжет, что во время войны оказались волею случая два солдата, двух воюющих армий в стойбище одинокой саамки. Один — финн, снайпер («кукушка», на военном жаргоне), другой, советский офицер, а хозяйка — саамка. Саамы, народ такой, на севере Финляндии. У них свой язык, не финский. Так вот эти люди говорят на разных языках, друг друга не понимают и цели у них в жизни, абсолютно разные. А деваться им, какое-то время друг от друга некуда. Хочешь, не хочешь, а живи, и друг другу помогай, и чего-нибудь делай. Вот так и все мы. Живем на одной планете. И деваться пока что некуда. Пока что еще возможности разлететься по разным галактикам, технические устройства не позволяют. Так, что хочешь, не хочешь, а живи! И хорошо. И слава Богу! И ничего тут другого не придумаешь.

Через пару дней мы двинули автостопом, переехали через перевал и минуя поворот на Юрюзань, в направлении Уфы. Потом были ночи и дни на трассе. Потом Пенза, потом Рязань и наконец Москва. В Люберцах мы навестили летовского брата Сергея. Который известный музыкант и саксофонист. И который часами способен наяривать на саксофоне всяческие витееватые, импровизаторские пассажи, но который, попроси его сыграть что-нибудь простое и осмысленное, долго будет пыхтеть и потеть, но вряд ли сыграет вам хотя бы «Калинку-малинку». Понятно, не барское это дело, «Калинку-малинку» играть. Барское дело, при помощи саксофона с Богом разговаривать. Видали мы таких! Большие шельмы, как правило.

Задерживаться у Летова-старшего было не с руки. Нас ждал теплый, красивый и древний как Русь, город Киев.

Что это за чудо — летний, величественный, весь пропитанный стариной и медленным воздухом, город Киев. Я никогда не был в Киеве зимой. И я не хочу быть там зимой. Но в августе, когда в садах уже висят спелые яблоки, груши и сливы, в августе я мечтаю приехать в Киев, хотя бы еще раз. И неспеша пройти по Андреевскому спуску и попасть на Подол. И снова подняться и пройти мимо дома Булгакова и мимо замка Ричарда. И зайти, по дороге, в одно из маленьких, уютных кафе и выпить там чашку кавы. А потом пойти по Крещатику. Сначала по одной стороне. А потом вернуться по другой, и снова прийти и сесть у фонтана, что на площади, у главпочтампа. Хотел бы повторить это, хотя бы один лишь раз. Но, возможно, этому не суждено уже быть никогда.

Мы остановились в Киеве у летовского знакомого, на левобережье, на первом этаже нового дома, в трехкомнатной квартире. Что их связывало? Кажется общее увлечение коллекционированием винила. Я с удовольствием осваивал новые для меня украинские слова. Оказывается, это только в обрусевшем Киеве, хлеб это «хлiб», а на настоящем украинском, на котором разговаривает западенская хохляндия, тот же хлеб уже будет «паляныця». Это в русской транскрипции. Правильно выговаривать это слово я так и не научился. Так что в городе Львове меня за такое произношение могли бы, наверное, хорошенько вздуть, исполненные самостийности украинские хлопци. Но именно тут я вспомнил, что по-матери, наполовину-сам являюсь «гарным хлопцем». Все мои родственники, по материнской линии из Мукачево. Это в Карпатах. И это такая «западенщина», что куда там городу Львову! Мы часами гуляли по жаркому, благословенному Киеву. Пошли в Киево-Печерскую Лавру. Там забрались в один из отдаленных уголков и несколько часов лежали на траве, под яблоневыми и сливовыми деревьями небольшого лаврского сада. Сейчас, наверное туда уже не попасть. Это внутренние территории Лавры, куда туристов и посетителей стараются не допускать. Но в тот период времени Лавра считалась еще наполовину музеем и монахи чувствовали себя не совсем хозяевами. Вроде, как бы из милости их в Лавру пустили, помолится.

Мы лежали и наблюдали перед глазами синее небо. А раньше неба, висели спелые огромные яблоки и сливы. А вокруг не было ни души. Этот глухой лаврский тупичок, где растет несколько фруктовых деревьев — напоминание о Рае. Несколько минут, проведенных там, все равно, что вечность. Нет ощущения времени. Я даже не могу сказать точно, сколько мы там пробыли: пол-часа, час, два, три часа. Времени не было. Иллюзия, конечно. К реальности нас вернул молодой послушник. Он появился неожиданно и сказал:

— Что вы делаете? Зачем вы, это? Эти фрукты на трапезу идут.

Это в ответ на то, что мы с Егором яблоки, да сливы монастырские давай сбивать и нагло кушать.

Напомнил, стало быть нам, что это не рай, а мы не херувимы. У этого виноградника есть хозяин. Он не страшный. Он не станет кричать, гнать и стрелять из берданки. Он просто пошлет вот такого юношу и тот напомнит, что хозяин у виноградника есть. Мы не хамы. Мы понимаем. Мы просто молча уходим. Спасибо, что дали немного времени побыть в раю. Оно нам кажется вечностью.

Через несколько дней, устав сидеть в квартире, решаем сделать ночную вылазку в лес. В лесу, вернее в огромном парке, по ночам, как нам сказали, можно встретить последователей Порфирия Иванова. На Украине, как-то особенно много последователей его учения. Одна девушка-ивановка пришла даже с нами пообщаться. Вела себя типично для сектантов. Малейшая ирония по поводу учения или его основателя, сразу настороженность, замкнутость, обида, отношение как к чужакам. Не разделяем взгляды Учителя, значит потенциально — опасны. Если вовремя не расшаркаться, и не проявить, хотя бы толерантность, начнется прямой конфликт. Улыбчивость сектанта моментально переходит в агрессивность, стоит только усомниться в учении. Это типично. Сами можете наблюдать, при случае.

Решаем идти в лес, поглядеть на «ивановцев». Что за люди? На какую гору лезут? Люди или «нелюди»?

В ночном лесу немного жутковато. Но идем. Я, Летов и наш друг Коля. Папа Колин запомнился. Папа замечательный. Узнал что мы «москали», страшно обрадовался. Папа бывший ракетчик. Делал СС-20. Когда ракеты при Горбачеве стали демонтировать, папа помешался рассудком. Думаете это шутка? О, если бы!

Идем через лес какое-то время. Наконец, поляна. На поляне горит огромный пень. У пня стоят крепкие мужики в одних плавках. Идет дождь. Мужики стоят у горящего пня и говорят о своем. На нас как-бы не обращают внимания. Мы какое-то время стоим тоже неподалеку. Дурацкая какая-то ситуация. Они стоят. Мы стоим. Ни здрасте, ни «хау ду ю ду». Делают вид, что наше появление им пофиг. Тогда мы решаем проявить себя первыми. Мы делаем вид, что уходим. Потом разбегаемся и неожиданно выскочив из-за деревьев с громкими воплями бежим мимо «ивановцев». Те удивленно смотрят нам вслед, но с места не двигаются. Продолжают делать вид, что мы им до фени. Коля ведет нас к купальне, где «ивановцы» окунаются в ледяную воду. Больше мы ничего не придумали, чем бы нам удивить или смутить «ивановцев». Скушно. Взорвись мы у них на глазах или улети на Луну, они так же будут стоять у своего пня и делать вид, что нас как-бы и нету, вовсе. Можно было просто поздороваться и завести разговор. Но ничего нового мы бы не узнали. Потеря времени. Однако, стало ясно, что Порфирий Иванов — дядя серьезный и нанесенных обид не прощает. Его месть настигла нас буквально сразу, как только мы вышли из леса и очутились в обитаемой части города.

4. Случилось так, что на нашем пути оказались овощные лавки. Лавки были пустые. Но за их решетками, на прилавках, валялись остатки не проданных за день овощей. Ну, помидоры, там, огурцы, баклажаны. Из леса мы вышли проголадавшиеся, да и дома у Коли нельзя сказать, чтобы царило продуктовое изобилие. И мы соблазнились, взять эти валявшиеся овощи. А взять их как? Протяни руку сквозь решетку, да и бери. Вот мы их, значит, взяли и идем себе дальше. Вдруг, неожиданно нас хватают и заламывают нам руки несколько дюжих милиционеров. И нас тащат за шиворот в отделение милиции при автовокзале. Ларьки эти, злополучные, метрах в 100 от автовокзала были. Вообщем взяли нас. Привели в комнату милиции. Посадили на скамейку. Сидим, переглядываемся. Уворованные овощи прямо при нас. Все улики прямо в своих руках и держим. Сидим. Я свою улику начинаю потихоньку хрумкать. Это огурец. Звук моего хрумканья отрывает сидящего напротив мента от работы. Он чего-то там пишет, понимаешь ли.

— Я те щас, пиздюлей как навешаю, — мрачно говорит он мне, глядя бычьими глазами.

Правду сказать, непонятно, что его разозлило. Толи то, что я громко хрумкаю, толи то, что я улику нагло поедаю, вещь док, так сказать. Как на такую его угрозу реагировать. Дураку понятно, что отмудохать меня, это ему — одно удовольствие. Жутковато, конечно. Но я ему, вдруг, спокойно так, но твердо, говорю.

— Если вы меня хоть пальцем тронете, то я во-первых, стану тут же орать на весь автовокзал. И орать буду громко. А завтра пойду к Ивану Михайловичу. Этот прокурор по надзору. И напишу у него заявление.

Никакого прокурора Ивана Михайловича нету в помине. Это и мне и моим друзьям совершеннейше известно. Летов шепчет мне на ухо:

— Ромыч! Кончай это дело. Не лезь на рожон.

— Ладно, — шепчу я ему в ответ, — поглядим кто вперед на воле окажется.

Коля вообще, молчит, ошеломленный всем происходящим.

К удивлению моих друзей, мент не только не делает попытки меня избить. Он утыкается в свои бумаги и замолкает. Вызывает машину и нас везут в здание отдела внутренних дел. Сидящий там мент, пожилой уже, спрашивает:

— Вы кто будете?

Я ему рассказываю про лес и про ивановцев все как есть.

— Понятно, — говорит он, — туристы значит. Тут появляется дежурный следователь. Почему-то отделяет меня от Летова и Коли. Ведет к столу, дает листок бумаги и ручку.

— Пишите, — говорит, — как дело было.

Я быстро пишу: так, мол, и так, шли из леса, с прогулки. Задержались у ларьков. Милиция сочла наши действия подозрительными и нас задержали. А мы ничего противозаконного и не помышляли. Огурец я свой доел окончательно, еще в ментовском бобике. Так что в руках у меня ничего нет. Летов с Колей свои улики так и держат в руках. Капусту, что ли какую-то или еще что. Ну, идиоты, блин. Жрать их надо было, улики эти. Я им пример подавал.

Следак бросил беглый взгляд на мою писанину и сказал, что я могу идти на все четыре стороны. Я вышел из ментовки. Отошел метров на тридцать и стал ждать товарищей. Ждал минут двадцать. Наконец отпустили и их. Спасибо Иван Михалычу, прокурору по надзору. Ну, думаю, Летов, ты Летов. А еще «нелюдь»! А Порфирий Иванов, все ж таки жуткий мужчина, мстительный.

Через пару дней, мне стало в Киеве скучно и я рванул в Крым, в Алушту. Там, как сообщило сарафанное радио, я мог бы повстречать своих тюменских друзей Вову Богомякова, Анку Максименкову, Янку Дягилеву, Гузель, Аркаху Кузнецова с Иркой Кайдаловой. Это мне показалолсь интересней, чем с Летовым в одной квартире сидеть. Да и то сказать. Ну что он, в самом деле?! Двадцать с лишком лет на свете прожил, а о том чего можно в ментовке говорить, а чего нельзя, не знает.

Так или иначе, но к весне 1988 года стало ясно, что Тюмень превращается в центр отечественного панк-рока. Это почти одновременно почувствовали наиболее отъявленные негодяи и отщепенцы, являющие собой цвет этого музыкального направления. Думаете определение «негодяй» или «отщепенец» звучит для них оскорбительно? Ни в коем случае! Для любого из панк-рокеров это как раз наивысшая похвала. Будучи, после описанных мною киевских событий в Вильнюсе, как раз в тот момент когда местные литовские борцы за независимость только пытались еще стащить флаг Советского Союза с самой высокой точки города. Я мог в этом убедиться на примере нескольких колоритнейших панкеров, приехавших туда из Таллина. Таких красавцев в самом Вильнюсе мне наблюдать не пришлось. И это, не удивительно. Ведь по части всего «передового», пришедшего с Запада (а разве может с Запада приходить что-либо не передовое?!) Таллинн всегда был есть, и будет, впереди всех других прибалтийских столиц! Если кто-то в этом сомневается, то напрасно.

на фото «панки», такие какие они и должны быть

Так вот, эти самые передовые, размалеванные и «разбулавленные» в пух и прах ребята в старых, рваных косухах куда более передовые, чем даже парни из «Саюдиса», ходили по центральному парку Вильнюса почти у самой ратуши и пугали замешкавшихся, добропорядочных граждан и гражданок чуть ли не до обморока. Они неожиданно направлялись к какой-нибудь прогуливающейся дамочке и протягивая к ней дрожащую руку, хрипели страшным голосом:

— Дай, кушать! Кушать, дай! Дай, кушать!

Граждане шарахались от этих чудовищ и как ошпаренные пускались наутек. Казалось, многие могли бы понять — вот она передовая молодежь, несущая культуру Запада на плечах «Саюдиса». Но куда там! Ненависть к Союзу ССР, ставшему для всех «тюрьмой народов», перекрывала все остальные соображения и чувства.

Вот примерно такая же гоп-компания, отъявленных «пункеров», нагрянула весной 1988 года на квартиру Романа Неумоева. Да, да, все туда же, на улицу Рижская, дом 58. Компания, правда, прибыла не из Таллинна, а из солнечного Симферополя. Было это так, что в один прекрасный день, вернувшись после долгого отсутствия домой, я обнаружил, что одно из окон моей квартиры на первом этаже упомянутого дома выбито, и в квартире царит бардак, свидетельствовавший о пребывании там некой группы лиц. Этой группой лиц, оказалась группа «Коба» в составе шести человек. А именно, некоего Ника по прозвищу Рок-н-ролл, его гитариста Юры, басиста Джонника и перкуссиониста, не то по кличке, не то по фамилии, Бабаян. Я, если честно, не помню ни фамилии гитариста Юры, ни имени этого Джонника, ни настоящей фамилии молодца типичной южной наружности, которого звали Бабаяном. Да, с ними еще было одно прелестное создание по имени Гелла, и ясно было, что эта Гелла путешествует со всей компанией очарованная колоритным Ником Рок-н-роллом.

Это уже значительно позже выяснилось, что Ник Рок-н-ролл на самом деле зовется Николаем Францевичем Кунцевичем. А тогда для меня и всей тюменской рок-тусовки он был никаким ни Францевичем, а именно Ником, и именно Рок-н-роллом, буквально ворвавшимся в форцию ИПВ, выбив у меня окно и нахально воспользовавшись моей квартирой вместе со всей своей кодлой.

Ник Рок-н-ролл (Николай Кунцевич) — сама по себе, интересная фамилия. Насколько я помню, человек с такой же фамилией причислен Римской католической церковью к лику святых. Но при этом, он же известен тем, что физически уничтожил на территории Польши десятки тысяч православно-верующих людей.

на фото Николай Францевич Кунцевич (Ник Рокнролл)

А вот, прозвище «Ник» и того хлеще!

«Ник», или «Старый Ник» — одно из прозвищ самого Дьявола. Это тот самый Ник, который был названием языческого бога Одина.

Это все можно, разумеется, считать досадными совпадениями, однако, согласитесь, что уж больно они, эти совпадения, странные. Тем более, если присовокупить к этому рассказы самого Ника о посещении им эвенских шаманов и употреблении с ними магического шаманского напитка из мухоморов. Ничем иным как приобщением к этому волшебному средству нельзя объяснить бешеную энергию Ника во время выступлений и его способность бухать без просыпу на всевозможных флэтах, не испытывая при этом практически никакого похмелья. Много раз поражал Ник окружающих своей способностью оказываться бодрячком, часиков в семь утра, после всенощной попойки. А пилось, в таких случаях отнюдь не «Мартини», а все, вплоть до огуречного лосьона. И вот, представьте себе, на утро все как и положено стенают и их затряхивает, а Ник с самого утра уже на бодряках и отнюдь не валяется разбитый и с головной болью, а скачет этаким зайчиком-попрыгайчиком куда-нибудь, где можно помыться, побриться и вдохнуть домашнего уюта. И в этом его желании, разумеется, ничего удивительного нет. Попробуйте сами провести несколько дней на каком-нибудь «тусовом флэту», где можно пить, курить и веселиться, но ни отдохнуть, ни побыть в покое и одиночестве совершенно нереально. Попробуйте, и вы не станете осуждать бедного Ника, прибежавшего к вам ни свет ни заря в поисках короткой передышки от всего этого кошмара. Но этот кошмар — его жизнь, в течении многих лет. Спрашивается, можно такое выдерживать без помощи какого-нибудь напитка, ияхуаско, или чего-то в этом роде? Вряд ли.

О личных, автобиографических обстоятельствах Николая Францевича нам стало известно следующее. Его мать была переводчицей с английского языка и по неизвестным мотивам была выслана из Симферополя, под давлением Комитета Госбезопасности СССР в далекий Хабаровский край. Его брат был одним из тех «хангри энд янг», что в начале семидесятых годов воспользовались предоставленной Брежневым, в течении полугода, возможностью выехать из страны всем желающим. Таким образом, тогда пытались избавиться от диссидентов. Одним из этих уехавших на Запад был брат Ника по его словам, оказавшимся в Непале. Ну, понятно! Цепочка, видимо, была такая: рок-музыка, марихуана, мантры, буддизм, и вот — здравствуй Непал, прощай Россия. Про отца Ник, насколько я осведомлен, никогда ничего не рассказывал, намекал этим, возможно, в том смысле, что «сами понимаете, кто у меня отец, раз я Ник, да еще к тому же еще и Рок-н-ролл»!

А, при чем тут «Космический корабль № 666», спросите вы? Ну, дорогие мои, после того что я вам рассказал о его сиятельстве, Нике Рок-н-ролле, наличие числа «666» применительно к нему, это уже просто не вопрос. Мне это, тем не менее, самому странно, но именно так Ник именовал свою полу-уголовную историю о том, как симферопольские власти пытались пришить ему какую-то статью. В результате Ник оказался в институте судебной психиатрии имени Сербского. Его там страшно мучили, нашпиговывая галоперидолом и сульфазином. Видимо, в память об этом, он и его команда дружно скандировали свой наркологический супер-хит:

— «…все в порядке, доктор!

Дайте циклодол!..», — после чего, шло перечисление прочих замечательных препаратов: бицеллин 2, бицеллин 3…, — и так далее.

на фото Ник Рокнролл на сцене

Что ж привело Ника Рок-н-ролла в Тюмень, которую он с тех пор так отчаянно полюбил, что стал даже справлять в этом городе все свои день рождения, потом вступил несколько раз в брак, и наконец, едва не осел в этом городе на всю оставшуюся жизнь, сделавшись директором тюменского рок-клуба «Белый кот»?

Ну, у Ника Рок-н-ролла, как и у его тезки «Старого Ника», всегда был неплохой нюх на то, где будут развиваться центровые моменты интересующих его событий. Весной 1988 года все говорило за то, что эти события будут развиваться в Тюмени. Именно там усилиями формантов ИПВ был создан энергетический центр, начавший притягивать, как магнитом всех наиболее ярких представителей самой «драйвовой», эпатажной и сокрушительной музыки в стиле рок на русском языке.

Первое ж выступление Ника, в сопровождении группы «Коба», происшедшее в Тюмени, в упомянутой выше квартире № 63, дало представление о том, какие панк-рок-красоты нам предстоит наблюдать. Выглядело это примерно так.

Тощий, обнаженный по пояс Ник, вдруг начинал метаться по комнате, то вскакивая на мою кровать, то на подоконник и изрыгал при этом со слюной ритмические строчки своей песни. Его группа дружно и во все глотки скандировала рефрен:

Сталин, Берия, Гитлер, Гиммлер!.. Нам приходилось плевать на историю, Но в мавзолее лежит Ленин…, — завывал Ник.

При этом, он демонически сверкал глазами и какой-то уродливой металлической «фиксой», заменявшей ему передние зубы. В некий момент он издавал утробный, пронзительный крик ужаса, засунув в разинутую пасть собственный кулак. Так продолжалось 2–3 минуты, потом пять, десять… Минут через 15–20 я стал опасаться, что соседи вызовут в мою квартиру милицию, а заодно и скорую психиатрическую помощь. Группа сопровождения отчаянно била по маленьким барабанам, тамбуринам, спинке кровати, черт знает еще по чему. Часы показывали начало шестого утра и в этой утренней тишине все происходящее вполне могло бы навести на мысль, что в квартире № 63, на первом этаже дома № 58 поселилась компания шумных духов. Наконец мои опасения превысили критическую отметку. Я дипломатично стал намекать Нику, что, мол, хватит.

— Ну, как? — сверкал безумными глазами Ник, — нормально?!

Ничем нормальным тут и не пахло. Остро пахло шизофренией и институтом имени Сербского. И где-то я уже видел этот, бесовски-озорной, взгляд сумасшедшего. Ах, да! Ну, конечно. У Джонни Лайдона, в фильме «Great rock— n— roll swingle».

Я решительно дал понять Нику и всей компании, что мое жилище долго подобного не выдержит. Да и недолго, тоже. Но им этого и не требовалось. Гостеприимная тюменская тусовка самым теплым образом приняла подобное вопиющее панк-рок-явление. Оказывается Ник, вообще был знаменит своим умением «палить флэта». Ну, еще бы! Если на этих «флэтах» устраивать в полшестого утра то, что мне пришлось наблюдать, то уж конечно. Но город Тюмень и его рок-тусовщики были в этом смысле еще девственно наивны. В этом отношении для Ника и его команды открывалось широкое поле для деятельности. Квартир, куда опупевшие соседи могли бы вызвать наряд милиции или неотложку в Тюмени, Ника ждало множество. Что касается моей квартиры, то уж, дудки. Хватит с моих соседей музыкальных сессий ИПВ, пьяного Немирова, агрессивно настроенного, страдающего бодунцом Артурки Струкова, вальяжного красавца Юрки Шаповалова и прочих наших персонажей. Но моя квартира, кажется, стала приобретать слишком уж широкую известность, раз сюда, прямиком с вокзала ползут симферопольские панки, выбивают мне окна и устраивают ранним утречком столь роскошные, чреватые последствиями «сейшена».

Э, нет, подумал я, хорошего помаленьку. Им-то, что. А мне тут еще, как говорится, жить да жить. И я попросил Гузель Салаватову, как председателя тюменского рок-клуба и всеобщего рок-администратора, определить всю эту шоблу куда-нибудь подальше.

Вихрем прокатившись по квартирам тюменских, близких к ИПВ, любителей русскоязычной рок-музыки, порастеряв некоторых, хлипких, не выдерживающих бешенного темпа, членов группы, Ник решил сделать смелый бросок на Восток, в сторону Новосибирска. Эта идея пришлась по душе и нам с Артуркой Струковым. Артурычу, как сравнительно недавно откинувшемуся с армейских «дизелей»_ 2, тоже не терпелось своими глазами узреть бурную рок-н-рольную жизнь, сибирских рок-столиц. Имеется в виду Новосибирск. Именно там, находился третий, по значимости центр отечественного рок-н-ролла. Питер, Свердловск, Новосибирск. Москва в расчет не бралась. Там за весь описываемый период, значилась единственная, действительно самобытная рок-группа «ДК», да и та пряталась от репрессий в глубоком подполье, не имея никаких шансов на публичные выступления. Московская рок-лаборатория заслужила стойкий статус «рок-блеватории». Там происходила какая-то мышиная возня, борьба за привилегии. Люди писали друг на друга какие-то доносы. В общем, имело место все, что угодно, но не было одного — творчества, драйва, праздника, прорыва, короче говоря, не было жизни и ее кипения и пузырения, — именно того, что нужно было во все времена молодежи. И, ведь, ради этой «искры», ради ощущения этой энергии молодежь и проявляет интерес к рок-музыке и рок-музыкантам. Люди инстинктивно тянутся туда, где пульсирует и бьется жилка живого творчества и неподдельных человеческих чувств. Окаменевшие формы человеческого искусства вряд ли способны вызвать у молодежи непосредственную реакцию. Молодежь жаждет катарсиса! И она идет на рок-концерт, потому что там, в пульсации бешенного ритма, в кипении настоящих человеческих страстей, способно возникнуть реальное ощущение жизни, а не ее эрзац.

Это прекрасно понимает Ник Рок-н-ролл! И поэтому он не шуточно и неутомимо полосует себя бритвой во время выступлений. Нате! Смотрите! Кровь-то, настоящая!

на фото Ник Рокнролл

Но это же уже не искусство. Это попытка прорыва за ту грань где кончается искусство и начинается ее величество Реальность. А это очень опасная госпожа! Преодолев 30-летний рубеж своей жизни, большинство людей понимает ту житейскую истину, что жить надо осмотрительно и не спеша. И не следует будить спящую собаку. Но всегда есть те, кому нет еще 25-ти, и кто не боится жить, на всю «катушку».

Вперед, дорогой читатель! Узнаем, что это означает, и к чему это приводит на практике.

А приводит оно, порой, вот к чему.

Вот что такое «вписка в поезд» без билетов, с целью проехать в обычном пассажирском вагоне зайцем. Небольшая компания безбилетников, быстро, практически бегом, пробегает стоящий на путях состав с обратной стороны, там, где все двери закрыты и нет ни одного проводника. Кампания рассредоточивается вдоль состава и быстро обследует поезд на предмет случайно забытых дверей нерабочей стороны. Если таковых не обнаруживается, то один или два пронырливых «зайца» стараются прошмыгнуть в состав мимо проводника (допустим, если он ушел на минутку к себе в купе). Проникнув в поезд, эти агенты бегут по составу и ищут дверь, чтобы открыть, опять же на нерабочую сторону и впустить всех остальных.

Это случалось летом 1988 года. Таким же жарким, каким оно бывает всегда в полосе резко-континентального климата, в месте, граничащим с Северным Казахстаном. Все события, описанные в этой книге, происходили на юге Тюменской области. А там такой климат, что любые явления, так или иначе, зависят от погоды. Зима в Сибири с морозами под минус 35 и лютыми ветрами — не самое благоприятное время для тусовок на открытом воздухе, сейшенов и фестивалей.

Поэтому, уж так повелось, что вся рок-деятельность на зимний период, как бы «примерзает». Но только для того, чтобы с новой силой забурлить вместе с весенним половодьем.

Есть такое местное наблюдение, можно даже сказать, закон жизни, что за каждым великим безумцем стоит великая женщина. У Рембрандта была Саския, у Петрарки — Лаура, у Джона Леннона — Йоко Оно, у Пушкина — Наталья Гончарова, ну и у Адама — Ева, в конце концов. А что Адам был великим!? А как же! Хотя бы потому, что долгое время кроме него на земле не было ни одного мужика. Следовательно, его величие на этот момент не поддается даже сравнению. И что же, он был безумцем? А то, как же?! Ибо, какой же разумный человек станет слушать бабу, и променяет жизнь в раю на жизнь с ней в пещере, у костра, с полуобглоданной костью в руках?!

И вот, стало быть, была у Мирона была Гузель Салаватова. То есть, что значит была? Она и теперь собственно есть у него. И она по-прежнему верит ему и верит в него, хотя бы даже в стельку пьяного.

на фото Мирослав Немиров и его «птичка»

И вот, несмотря на то, что Мирон (Немиров, ежели кто забыл, что мы его звали промеж себя «Мироном»), фактически покинул тюменское рок-сообщество, уехав к своей маме в Надым, верная Гузель неутомимо и самоотверженно осталась продолжать его дело в Тюмени. Да уж, такова «селя ва», как говорят французы.

Рок-н-ролл, революция сознания, «пис энд лав» и «поколенческая культура», а потом жизнь, раз ребром ладони по голове, и будь любезен, поезжай-ка к маме в Надым! А почему? Э-ге-ге, почему, почему.… Да чтобы не сдохнуть от безденежья, наготы и лютых морозов. Но свою вдохновляющую и руководящую деятельность Немиров продолжал и из Надыма. Вот именно дань этой его вдохновляющей работе мы и решили отдать, пометив на обложку первого, действительно коммерчески реализованного альбома «Инструкции», «Ночной Бит». Я имею в виду ту мысль, что альбом был первым электрическим альбомом ИПВ, имеющим право называться «релизом». На его обложке — фотография ночного Надыма и фрагмент стихотворения Мирослава Немирова.

на фото Мирослав Немиров на первом курсе ТГУ

И вот, наконец, наступила еще одна весна, весна 1988, и началось среди тюменских рокеров постепенное шевеление и пробуждение. Шевеление это стало ощущаться также и ото всюду, со всех сторон: в самых разных городах страны от Вильнюса и Таллинна до Москвы, Казани и Новосибирска, прокатилась некая волна панк-рока. Откуда она взялась и чем была порождена, это я сказать не берусь.

На протяжении 80-х и начале 90-х годов, всплески музыки в стиле «панк» наблюдались то в Германии, то в Польше, то в самих США, где скандально прогремели «Dead Kennedy’s» во главе с Джелло Биафрой. И вот таким своеобразным пиком развития музыки в стиле «панк» в России следует считать 1988 год. И главное событие этого пика произошло именно в Тюмени летом этого (88-го) года. Кто в этом виноват? ИПВ, Немиров, Гузель, Неумоев, Шаповалов, Жевтун или Егор Летов? Уж я и не знаю. Видимо на тот момент тюменская рок-тусовка была самой активной, организованной, одновременно неформальной и независимой, ни от комсомола, ни от КГБ (битву с которыми ИПВ, как вы помните, все таки выиграла), и вообще ни от кого!

Вcпомните ситуацию этого периода. Питерский рок-клуб — прямо инспирирован питерским «гэбэшным комитетом», свердловский рок-клуб ведет строго отчетную деятельность под эгидой комсомола, московская рок-лаборатория погружена в непрерывные разборки и доносы. Вся рок-общественность страны с надеждой взирает на Сибирь, где на огромных просторах в индустриально и интеллектуально развитых мегаполисах Новосибирска, Омска, Тюмени и Барнаула, должна всколыхнуться новая волна отечественного разухабистого и сокрушительного рока.

Именно об этом мы тогда беседовали с Бутусовым и Шахриным, прогуливаясь по центральным улицам Свердловска.

И Слава Бутусов — несомненный лидер свердловского рока: спокойный и сумрачный, втолковывал мне, что напрасно, ох, напрасно, лезем мы со своей «Инструкцией» и своим панк-роком в город Свердловск, где рок готов занять уже свое положено ему место в культурном истэблишменте.

— Двигайте, ребята на восток, — увещевал он меня, — именно там отечественный рок-н-ролл являет собой панк-рок, один лишь панк-рок и ничего кроме панк-рока. Это было, разумеется, не совсем так. Но ему почему-то хотелось, чтобы это было именно так. Не без умысла, я думаю. Чтобы мы ему не мешали делать у себя, в Свердловске, заведомо коммерческий, и заранее «обречённый на успех», проект.

И таллиннскому рок-журналисту Николаю Мейнерту, почему-то хотелось того же. И хотелось Борису Гребенщикову, уставшему «быть послом рок-н-ролла в неритмичной стране». И даже Саше Старцеву с Джорджем Гуницким «всесибирская панк-революция» почему-то снилась по ночам. А после второй бутылочки сухонького, возникало желание броситься по следам Ермака и Семена Дежнева. Ну, еще бы! Где же, как не в глубине сибирских руд, должно прорасти семя концептуального бунта и революционного освобождения от мрачных оков русского, унылого, векового рабства?! В Сибири, именно в Сибири! Там где дух декабризма, помноженный на поколения ссыльных разбойников и наполненный новыми идеями Маркузе, Э. Фромма и Тоффлера, должен бы по идее, породить новую генерацию бунтарей, безумцев и рок-революционеров. Ибо есть такое мнение: «мол, почему так серо, уныло и неинтересно протекает жизнь большинства людей?» Да потому, что «настоящих буйных мало, вот и нет вожаков»…

Но стоит только где-нибудь этим буйным появиться и народ тут же просыпается и кричит:

— Оппа! Хотим, хотим, жить безумно и весело! Давай ребята, заводи шарманку!

Одна беда. От безумного веселья народ также быстро устает, как и от серой унылой жизни. И тогда, глядь, а никакого народа-то и нет. Народ быстренько рассосался по своим привычным норам, а вместо него стоят и плотоядно улыбаются товарищи-менты и «товарищи в штатском» и говорят:

— Ага, а вы значит, организаторы всех этих безобразий? Ну, пойдемте, у нас для вас есть очень хорошее успокоительное!..

Вот, видимо, по этому поводу и написал тогда Мирослав Немиров свое программное, русофобское стихотворение «Русская любовь». И в этом стихотворении не постеснялся написать такие строчки:

«… я ненавижу эту страну и этот народ, который даже любовь способен сделать тюрьмой…» (из стихотворения М. Немирова)

Не понимал я этой его «русофобии». «Ну ладно», — думал я, — «бюрократия, менты, КГБэшники, партноменклатура, спецмагазины и тому подобные „перегибы на местах“». Ну, это понятно. Но народ-то тут причем? И страну свою, я например, очень даже люблю. Откуда теперь такая глобальная ненависть и неприятие именно этих вот, исконно русских свойств, именуемых «вековым рабством», «забитостью», «унылой покорностью», и проистекающей отсюда готовностью вечно терпеть, то мироедов-бояр, то, потом, чиновников царских, теперь вот — партийную бюрократию «в законе»? И у Летова, ведь, то же самое:

«… мы астеничны и бесконечны, ведь все, что мы любим, это наш всевечный „хороший царь“ и знакомая вонь…» (из песни группы Гражданская Оборона)

О ком это? А? Да помилуйте, товарищи Немировы, Летовы, маркузеанцы и бакунинцы! А вековые традиции русского бунта, сколь же бессмысленного, столь и беспощадного?! Вы, стало быть, в борьбе с советским тоталитаризмом готовы этого зверя разбудить? А куда нам всем потом бежать прикажете? Вслед за братом Ника Рок-н-рола, в Непал, в Гималаи?

Так вот, кумекал я, сидя у себя на кухне, на улице Рижской, дом № 58, и становилось мне как-то не по себе. И я сел сочинять пригласительное письмо к ребятам из тюменского КГБ от имени тюменского рок-клуба и на официальном бланке МЖК, при котором этот рок-клуб теперь числился, стараниями сверх-коммуникабельной Гузели Салаватовой. В письме этом я очень вежливо приглашал сотрудников тюменского УКГБ посетить культурное мероприятие, намечавшееся в Доме Культуры «Нефтяников» и получившее название «Тюменский фестиваль леворадикальной музыки». Бумагу эту я запечатал в конверт, а конверт отнес на улицу Водопроводную и вручил дежурному офицеру КГБ.

Реакция тюменского «Комитета» была незамедлительной. Буквально через пару дней мне позвонил уже знакомый читателям, следователь «Комитета», Александр Мартышкин и уже, по-свойски, попросил забежать к ним в «контору». Ну, так, на пару слов. Я шел туда уже совершенно спокойно, ничего не опасаясь. Мартышкин меня встретил, проводил в кабинет, и… стал меня довольно откровенно вербовать.

Начал он, правда, издалека. Сначала он показал мне некую листовку, которую их сотрудники сняли, оказывается (ну буквально вчера!) с забора. Листовка имела явно самиздатовский формат, и была приурочена к предстоящему фестивалю. Не могу, к сожалению, ее процитировать точно, никто мне ее, ясное дело, дарить не собирался, но основные ее положения сохранились в моей памяти. Листовочка, сама по себе являла собой перл. Таких образчиков «черного пиара» мне с тех пор видеть не приходилось. Даже сегодня, в разгар междупартийных политических баталий, до такого никто так и не додумался. В ней сообщалось, что, де, «мы — панки и леворадикалы», ратуем за свержение коммунизма, легализацию проституции, реабилитацию имени Сталина, фашизм, и одновременно, пацифизм! Да, да, именно за все это вместе, и одновременно! Каким образом можно требовать легальную проституцию, под флагом борьбы за «сталинизм», это я предоставил решить самому Мартышкину.

— Да нет, — возражал с наивными глазами Александр Александрович, — это вы мне, Роман, растолкуйте, кто из ваших товарищей мог написать подобное?

— Да нет, уважаемый Сан Саныч, — отвечал я ему, — поведайте лучше вы мне, когда и каким образом, научились ваши коллеги варить такие смачные, очень политически грамотные компоты? Чтобы «сталинизм» мирно соседствовал с проституцией, а пацифизм с фашизмом «на пару зажигал», это из какого кино?

— Ну ладно, — говорю я ему, — я лично полон уверенности, что данный документ изготовлен не в вашем ведомстве. Не верю, что вы, тюменские чекисты, люди сплошь с высшим образованием, могли бы написать подобную галиматью! Это, наверное, ребята из соседнего здания постарались. И киваю на сопредельное со зданием тюменского УКГБ здание тюменского городского УВД.

Расчет мой оказался верным. Сан Саныч польщено разулыбался. Топорная работа, чего уж там и говорить. Ну, никак не в стиле «комитета».

— Ну ладно, ладно, Роман, — примирительно и с теплой симпатией обаял меня Сан Саныч, — но вы уж, если что узнаете по данному вопросу, не примените нам позвонить. И вообще Роман, идите вы к нам пока, что внештатником. Нам такие умные ребята просто позарез нужны.

— Ну что вы, Сан Саныч, — отвечал я также вкрадчиво и дипломатично, — у меня явно нет тех данных, что нужны для подобной работы (намекаю, что стучать не обучен). Совесть, вот ведь помеха!

Сан Саныч, разумеется, не был наивным человеком. В ответ на мою дружескую улыбку он тоже, официально, этак, поулыбался, дал мне бумажку с телефонами и стал выписывать пропуск. Наверное, мы оба понимали, что никакого сотрудничества у нас не получится.

Не знал я тогда, что в подобных случаях, после таких контактов и предложений, даже вежливый отказ — это решение судьбоносное. Такой гражданин, автоматически и пожизненно попадает в один из двух списков. Первый список именуется на «гэбэшном» жаргоне «АКТИВ». Попавшие туда и выбравшие стезю сотрудничества с «Комитетом», имеют в дальнейшем невидимую, порой трудноощутимую, и все же, вполне реальную, иногда пожизненную, поддержку «Комитета».

Второй список называется «ПАССИВ», и угодившие в него, увы, пусть не жалуются на судьбу. Отныне им очень повезет, если «Комитет» махнет на них рукой или вообще забудет об их существовании. Будет ли «Комитет» в дальнейшем расформирован, реформирован или реорганизован, это не важно. В каком-нибудь виде, под каким-нибудь названием, он все равно будет существовать, ибо необходимость политического сыска столь же продолжительна во времени, как само государство. Так что, увы, вам, Роман Владимирович! Сами же признавались в первой свой книге, про Сибирский рок, что вы — дурак! Дурак, и есть! Были бы поумнее, так поработали бы на эту «почтенную фирму», хотя бы пол годика, хотя бы, «для близира». А так… Э, да, что про вас и говорить! Вам само государство руки протягивало для объятий, а вы улыбаться, да отшучиваться вздумали! Э-эх, вы! … Какой же вы после этого, Неумоев. Вы — Неумнов! Так-то, вот…

А кто же эти листовки на заборе клеил? Тоже интересный вопрос. Да уж не Алексей ли, Михайлов (см. Книгу 3-ю, гл. 2-ю)? А что? Продвинутый эзотерик, русский йог, поклонник «гуру Вар-Аверы» (в миру — Аверьянова). Он еще называл этого «русского гуру» — «астральным майором СС». Чувствуете откуда ветер дует? Не иначе как опять же с них, с Гималаев, гребанных, откель к нам, русским любознательным интеллигентам, уже много чего надуло! И Далай-лам, и гуру, всяческих, и, конечно же, распрекрасных Рерихов с их Агни-йогой и ушасто-хоботастыми индийскими божками.

Это почему я на Михайлова думаю? Да потому, что, во-первых, он в тот период крепко дружил с тов. Репетовым, а тот как раз был из этого самого тюменского ГУВД, а во-вторых, уже в конце 90-х, начале 2000-х, Лёша Михайлов любил пошутить, организуя расклейку по Москве на столбах, неких дурацко-концептуальных объявлений типа: «Остекленим!»

Не этот ли этот предфестивальный опыт подсказал Михайлову идею запуска в социум подобных мифологем?

на фото Роман Неумоев — фронт-мен рок-группы «Инструкция по Выживанию»

Леша, ох и веселый паренек, доложу я вам. Большой мастер постмодернистских новаций, придумавший гениальную идею о том, как превратить метод непрерывного поиска положительных социальных связей в способ материально-благополучного существования для себя, своих девок и нескольких близких друзей. Каким образом? Ну, я Лешу тут «с патрахами» сдавать, не намерен. Расскажи я о том — как, всем захочется. Ведь как прекрасно! Знай, заводи постоянно новые знакомства с людьми действительно деятельными, положительными, патриотично настроенными и рассуждай с ними о грядущих судьбах России! Потом, о русской йоге, победах русских магов над хасидами-каббалистами и все такое прочее, а за это — получай от них периодически денежные подачки. У «хиппов» это называется, «сидеть на ушах».

Кстати о «хиппах». Перед самым уже фестивалем, дня за два до начала, они как-то густо поползли в Тюмень, и все норовили забраться ко мне на первый этаж, в мою квартиру № 64 по улице Рижской. Просто бедствие какое-то обрушилось на мою квартиру и мне, — помня про мой печальный опыт, гостевания у меня Ника Рокенрола, — пришлось, поплотней задернуть шторы и усиленно делать вид, что дома меня нет, что я вообще уехал, что никто тут даже, и не живет.

И вот, наконец, фестиваль состоялся. Все проблемы с организацией, приемом и расселением приехавших на фестиваль групп, взвалила на свои плечи, все та же, героическая и несгибаемая Гузель Салаватова. Именно ей удалось пригласить и собрать на одной сцене (единственный раз за всю историю сибирского панк-рока!) следующие отъявленные группы: Бомж (Новосибирск), Путти (Новосибирск), Гражданская Оборона (Омск), Яна Дягилева (Омск-Новосибирск), Инструкция по выживанию (Тюмень), Культурная Революция (Тюмень), Ник Рокенрол и «Коба» (Алтай, Гималаи), Олег Манагер и группа «Родина».

Суперзнаменитая ныне «Гражданская Оборона» отыграла к тому времени всего один свой электрический концерт в Новосибирске с программой «Адольф Гитлер» и это было, по сути, второе их выступление на большое сцене.

Откуда-то, аж из Казани, приехала, какая-то группа «Тина», о которой с тех пор никто слыхом не слыхал. Да, да и вот в ней-то никому, с тех пор нахрен не нужной, подыгрывал на бас гитаре сама наша панк-рок знаменитость!

Повторяю, что подобного сборища самых панковских и панк-рок-дженерейшен, сибирского замеса, групп, не случалось с тех пор ни разу и нигде! Потом ездили в Москву, Питер и всяческие «Череповцы», и «Бомж» и «Путти» и Летов, со своей «ГО». Где-то, кто-то, с кем-то пересекался, на разных концертах и фестивалях, но собраться в рамках единого мероприятия всем вместе, или хотя бы нескольким из перечисленных групп было уже не суждено. История знаменитой акции «Русский Прорыв» — предмет отдельного описания. Это уже была, скорее, политика, нежели рок-н-ролл. И Егор Летов, впоследствии напишет о том, что ему, — пусть лишь единожды, — но удалось пережить всероссийский «Панк-рок Вудсток». Что ж, некоторые явления как раз и хороши тем, что они больше уже никогда не повторяются.

Представьте себе сидящую в зале публику. Она взирает на ужасающих всю страну своим панк-рок-фашизмом «ГО-шников», брызгающих в зал слюной и кровью Ника Рокнролла, рыжую, экзистенциально щемящую навзрыд Яну Дягилеву и прочих.

Для Артура Струкова и его группы «Культурная Революция» это тоже первый выход на арену «Большого Цирка».

Яна Дягилева

на фото Янка с участниками ГробРекордз

Да что там, представлять, просто посмотрите на эти фотографии. На них всего лишь моменты фестиваля, но и они говорят о многом.

А «Путти» с их «дебил-роком»?

на фото панк-группа «Путти»

А готически-мрачнейших «Бомжей»? А шизофренически выпучивающего глаза Олега Судакова (известен также как «Манагер»), не хотите!?

на фото на сцене выступает Олег «Манагер» Судаков

Ну и конечно, нельзя скромно промолчать и о группе «Инструкция по выживанию». Лидер вокалист которой, ваш покорный слуга, Роман Владимирович Неумоев, рискуя попасть в КПЗ, на «ЗОНУ» и даже, возможно, в заключение своей жизни, в кромешный АД, тем не менее скачет по сцене и в кульминационном моменте своего выступления, снимает перед беснующейся у сцены публикой свою кепку.

«ИНСТРУКЦИЯ ПО ВЫЖИВАНИЮ»

Да, да, на сцене «1-го Всероссийского панк-рок фестиваля леворадикальной, альтернативной музыки» вы видите группу «Инструкция по Выживанию», действительно самого «золотого» своего состава. На лидер-гитаре играет толстый хулиган с тюменской улицы Воровского, Валера (Варела) Усольцев. На ритме пресловутый Аркаша Кузнецов. На бас гитаре, легендарный Димон Колоколов. Ну и за барабанами, несравненный и бессменный, Жека Кузнецов, по кличке «Джек».

на фото группа Инструкция по Выживанию на фестивале

При этом, все видят, что он побрит, но не наголо. На его голове оставлен изящный рантик из волос, символизирующий типичного, облысевшего, советского партийного функционера любого уровня. Ибо лысина (кое— кто утверждает, что эта сакраментальная партийная лысина — признак происхождения наших партийных, коммунистических боссов от древних «лемурийцев», живших когда-то среди болот, и потому всегда лысых) есть архетипический символ ВСЕГО советского партийного руководства.

Группа «БОМЖ»

на фото фронт-мен панк-группы «БОМЖ», по кличке «Джонник»

на фото: это даёт оторваться ошалевшей тюменской публике группа «БОМЖ» из Новосибирска

И среди всего этого «шухера», Лешу Михайлова (который и принес на фестиваль фотографию царской семьи (с тем, чтобы мы позировали с ней перед камерами тюменского телевидения).

на фото Летов, Ромыч и Манагер

На этом историческом фото, сделанном в фойе ДК «Нефтяник» вы можете видеть, слева на право Егора Летова, Романа Неумоева, и Олега Судакова, по прозвищу «Манагер»

Его друга и соратника по обществу «Отечество», Сашу Репетова (в будущем, защитника Белого Дома, в октябре 1993-го). Сан Саныча Мартышкина, «шившего» мне статью 190 «прим», и прочих его коллег — офицеров КГБ. Тюменских телевизионщиков, чиновников из отдела культуры и прочих, прочих, прочих… Разве им место здесь? Что привело их всех сюда и почему? Затмение, что ли на них нашло? Ведь все это им, на самом деле — «до фени», весь этот панк-рок! Но тогда, зачем, зачем? Почему, почему? Загадка. И нет на нее, до сих пор, ответа.

Речь пойдет о тех предвидениях и прозрениях, что случились в процессе творческих мозговых штурмов в среде рок-авторов сибирской волны отечественного рок-н-ролла. А что у других, у «не сибирских», не случалось в творчестве такого? У Макаревича, у Гребня, у Шевчука? Не-а! Во всяком случае, ничего серьёзного и достойного внимания. Умные тексты, оригинальная поэтическая философия, точные определения и проникновение в суть вещей и явлений — все это было в русском роке. Прозрений и «провидчества» у знаменитых рокеров европейской части России не было, ни малейших.

Впрочем, есть у Янки и непосредственные, отчетливые описания ближайшего будущего, ожидающего нас «за поворотом». «Деклассированным элементам», «Особый резон», и еще, многие другие. О чем это? Что за новые чекисты, человеки с ружьем и маузером, маячат там, за темной пеленой «янкиного Апокалипсиса»? Может пустое все? Страхи? Да нет, вряд ли. Еще грядет диктатура поголовного либерализма и свободы, когда провозгласят «Мир и безопасность». Грядет диктатура, доселе еще неслыханная, при которой в доказательство лояльности станут требовать не слова, а САМУ ДУШУ.

Хотите знать, о чём я жалею больше всего, когда вспоминаю о Янке Дягилевой? Нет, не о том, что не спал с ней и не «трахался», наподобие Летова, не флиртовал с ней, наподобие Шапы, и не был в романтических отношениях, наподобие Богомякова. Я жалею только о том, что тогда, в рамках проекта «Великие Октябри», нам не удалось записать у Женьки Шабалова всех её песен. И теперь большинство её электричества существует только в гробовом, поносном и инферно-дебильном саунде производства студии Егора Летова. И мне теперь приходится, купив диск Янки, переписывать на аудиокассету только её акустические песни. Их я могу слушать. Их мне очень хочется слушать! Они так аутентичны самой янкиной душе. Но когда вслед за акустической песней начинает звучать летовский грохот и «индастриал», я стремглав кидаюсь к CD-проигрывателю, чтобы выключить, скорее выключить всю эту летовскую концептуально-постмодернистскую, грохочущую поебень! Господи! Как жалко-то! Ведь, ничего уже не воротишь!

на фото группа «Великие Октябри»

Несколько иное можно усмотреть в творчестве Егора Летова. С одной стороны, тексты его песен — это почти сплошные откровения, разящие, бьющие, как бы наотмашь, идеологемы, застывшие, как бы остановленные им, оттиски, пузырящегося и лезущего изо всех щелей бытия. С другой стороны, все эти разящие интонации и кадрированные рефлексы слишком уж явно рассчитаны на то, чтобы хорошенько стегануть сразить и поразить воображение слушателей. Летов ведет своеобразную войну против публики. И в этом отчетливо просматривается его стремление к распространению в ширь социальной действительности, но не в глубь понимания самого себя.

Не стоит, однако, думать, что я пытаюсь поставить Летова ниже Янки, как поэта или музыканта. Как творческая личность Летов во многом крупнее и масштабнее. Его поэзия, более структурна. У него, хотя бы, просто, как у мужика, мысль яснее, отчетливее. Метафоричность в его песнях не спутанная и эмоциональная, а более, логически обусловленная и поэтому работающая мощнее, четче. Но где же те самые «семь озорных шагов за горизонт»? Что-то я их не нахожу. Уж не в Реанимации ли? Неужто путь за горизонт только один — через больничную койку?

на фото слева на право Летов, Янка, Климкин, Жевтун

Кто-то может заподозрить меня в том, что я вижу отличительные черты хорошей рок-поэзии именно в ее провидчестве. Это не так. Поэтическое творчество вполне может быть признано отменным и без этого. Просто оно, взятое в целом у любого из поэтов и лишенное провиденциальности, оказывается одновременно лишенным чего-то очень важного. Без этих «прорывов» и «прозрений» творчество, как жизнь без любви, как половой акт без оргазма. Я хочу лишь констатировать факт, что у Янки есть этот вектор, направленный в Вечность, а у Егора Летова, при всей его масштабности и количественном превосходстве творческого объема этого, вот, до удивительного мало. Диспропорционально мало, относительно количества им написанного. Он, как бы хочет прорывов, мечтает о прозрениях, ищет провидчества, а ему это не дается. Поэтому в его творчестве куда больше сиюминутного, чем вечного. И слишком много в его текстах обнаруживается такого, что Летов, попросту, прочитал и почерпнул из любимых им книжек, а не пережил собственной жизнью.

«Род лукавый и прелюбодейный ищет знаменья, и знаменье не дастся ему, кроме знаменья Ионы-пророка» (Мф 12; 39).

Но почему!? Да потому что, Вечность, Царствие Небесное — не консервная банка, и дыру туда не проделать, заточив «зубило» своего интеллекта о «камень человеческой премудрости».

«Это от ума, значит — от дурости…» — поёт в альбоме 2004 года Егор Летов. Понимает! Не дурак! Одна беда. Одного понимания тут мало! Слишком мало! Тут, ВЕРА нужна! И вера эта должна быть правая, то есть, попросту, ПРАВИЛЬНАЯ.

Несколько иные прозрения и предвидения произошли в творческой среде тюменской формации «Инструкция по выживанию».

Были такие пророческие и провидческие попытки у Мирослава Немирова. Правда, в его пророчествах маловато масштаба, и далеко он заглядывать не решался. Вот была интересная песня «Желание иметь много денег». Отрывок для примера.

Желание иметь много денег — Вот что ветер и сталь. Желание иметь много денег Тянет меня вперед. Оно мне запрещает плюнуть, умереть, устать, Точное, как автопилот. (из стиха М. Немирова, «Желание иметь много денег»)

Конечно, можно сказать, мол, не надо было быть особо прозорливым, чтобы в 1986-м предсказывать, что «желание иметь много денег» станет в дальнейшем главной задачей и жизненной программой значительной части наших сограждан. И, тем не менее, это все равно предсказание, небольшой загляд в будущее, пусть и самое ближайшее.

Еще одно его предсказание касалось некоторых неформалов того времени, имевших происхождение из семей зажиточных, принадлежащих «истэблишменту», граждан. В его песне «Дети богатых» их будущее рисуется недвусмысленно:

Сейчас они поют: Харе Кришна! Носят гребень, курят дурь, бухают ром, А завтра им все это надоест, И папы быстренько пристроят их В какой-нибудь «Газпром» (из песни на стихи М. Немирова, «Дети богатых»)

на фото Мирослав Немиров периода 1986 года

Эту песню, написанную где-то между 86-м и 87-м годами, как нисколько не потерявшую актуальность исполняет группа «Джек и Потрошители» сегодня, в 2005-м, и, причем, с большим энтузиазмом и драйвом. Если интересно, можете зайти на сайт ИПВ в интернете, по адресу www.neumoev.ru и послушать. Забавная песенка, да и исполнение весьма ядрёное. Правда исполняющий её ныне, небезызвестный Аркаша Кузнецов (бас-гитарист ИПВ и экс-бас-гитарист таких проектов, как «Янка и Великие Октябри», «Мертвый ты», «Чернозем» и др.) несколько «облегчил» текст. В оригинале утверждалось, что эти самые «дети богатых», когда вырастут, то первое, что сделают, это посадят нас в тюрьму. Затем, чтобы мы им не напоминали о грехах и безобразиях бурной молодости. Что ж, вполне вероятный сценарий, хотя тут Немиров палочку-то, немного того, перегнул. Вот Аркаша и исправил. Но, в целом, это тянет на вполне конкретное и серьезное предсказание ближайшего будущего.

5. Писать о себе и, тем более, петь самому себе дифирамбы всегда несколько неудобно. Но, что уж поделаешь? Ради исторической справедливости, придется.

Все же, постараюсь быть скромнее и много о своих предсказаниях-прозрениях распространяться не буду. Просто перечислю основные, с указанием названия песен, в которых они прозвучали.

1. Глобальная война с «исламским миром», ожидающая западную цивилизацию (нас тоже уже коснулось, и еще как!) в обозримом будущем. Песня «Война», (1991 год).

2. Физическое уничтожение сакральной культуры и веры. Песня «Ангел сказал», (1996 год).

3. Провал затеи с перезахоронением останков царской семьи и, вообще, крайняя актуальность вопроса о предательстве русским народом своего последнего монарха. Песня «Корона», (1988 год).

4. Реставрация в России монархии, и, вообще, доведение процесса контрреволюции до логического конца. Песня «В мире есть царь», (2001 год).

5. Различные апокалипсические явления, связанные со Вторым Пришествием Иисуса Христа. Песня «Что-то происходит в России», (1993 год).

6. Конечный успех анти-израильской и анти-американской политики России, совместно с арабскими государствами и Палестиной на Ближнем Востоке. Песня «Восьмиконечная звезда», (1996 год).

Я думаю, приведенных здесь примеров достаточно, чтобы сделать вывод о неслучайном характере и четкости идеологической линии автора этих песен. В данном случае, меня, Неумоева Романа. Что-то из этих пророчеств уже сбылось, а во что-то многим сегодня невозможно даже поверить. Но пророчества только тогда являются пророчествами, когда они СБЫВАЮТСЯ! В противном случае, они — пустые бредни.

Еще один автор сибирской волны, творческие идеи коего должны быть обязательно упомянуты в данном разрезе — лидер проекта «Культурная революция» Артур Струков. Этот парень тоже много чего напророчил. Взять его песню «37-й», хотя бы.

Или «Мир опять зовет Христа»:

Это очень, на мой взгляд, оригинальная версия Второго пришествия Иисуса Христа, помещенная в контекст нашей нынешней социальной действительности.

Или «Хочешь жить — разрушь Америку». Из последнего, и, по-моему, самого блестящего альбома группы «Культурная Революция». Сама «теза» ставящая задачу разрушения этого «нового Карфагена», это мощнейшее предсказание ближайшего будущего, имеющего, плюс ко всему, еще и подтверждение в Библии.

Во всех этих песнях Артуром дается довольно ясная и недвусмысленная оценка некоторых явлений сегодняшнего дня, спроецированных им в будущее время. Здесь у Струкова и конкретное описание, и некая программа действий, тоже, своего рода «Инструкция». Некий путеводитель по лабиринтам будущего. Это уже просто в традициях формации ИПВ, с которой Артур был тесно связан многие годы своего активного творчества. В этих его пророчествах подкупает чёткость и конкретность видения им ситуации будущего времени. Будет тот-то и то-то, надо тогда делать так-то и так-то.

И все же, всё это тоже имеет некоторый недостаток, портящий общее впечатление. Слишком уж, всё это больше «от интеллекта», чем от интуиции. Тут также приходится констатировать, что Яна Дягилева в этой области глубже, обширнее, а, значит, ближе к Истине.

Если ж кто-то поставит мне упрек, что в этой главе я обошел вниманием таких сибирских рок-поэтов как Дмитрий Ревякин, Ник Рок-н-ролл, Кирилл Рыбьяков, Дмитрий Кузьмин, Олег Судаков и многих других, то отвечу. Это я сделал потому, что считаю их творчество, в контексте пророческого и «провидческого» направления и аспекта рок-поэзии, не очень актуальным. Творчество этих рок-сибиряков во многом интересно, самобытно, совершенно самостоятельно и уникально, но никаких прорывов или заглядов в будущее я у них или не обнаруживаю вовсе, или эти загляды настолько мелкотемны и наивны, что и писать о них серьезно, рука не поднимается.

Впрочем, возможно, я не совсем глубоко и точно оказался способен оценить их творчество. Что ж, пусть это сделают другие. Мне же пора в заключении этой главы сказать, что…

Итак, стремление в будущее время, тяга к предвидениям и предсказаниям. Задача предвосхитить важнейшие события современности, с тем чтобы помочь своим слушателям, и даже более того, своему поколению (!), правильно сориентироваться в стремительно меняющемся мире, вот, одна из важнейших задач рок-поэтов сибирской генерации.

Насколько эта задача была выполнена, судить другим. Насколько «сибирские пророчества» оказались непогрешимы и принесли ли они слушателям пользу, о том судить будут время и Господь Бог. Не вымощена ли этими «добрыми намерениями» очередная «дорога в Ад»? Пророками или пифиями предстанут перед потомками лидеры «сибирской волны русского рока»? Время, и еще раз, время! Только оно, окончательно разрешит все вопросы и всё расставит по местам.

Да, интересный был паренек, Дима Колоколов. Когда же я его первый раз увидел? Уже трудно и вспомнить-то, где и при каких обстоятельствах произошла наша первая встреча. Появился он как-то неожиданно, вместе с Женькой Кокориным (ныне лидер группы «Чернозем»). Оказалось, что у них был некий, свой круг общения, совсем еще молодых музыкантов. Главным в этом круге молодых (16–17 лет) музыкантов, еще школьников, если брать по социальному статусу, был, как оказалось, не Кокорин и не Димон, а некий Вадим Зуев, по кличке «Роттон». Впервые на Вадима обратил внимание все тот же вездесущий, скурпулезнейший меломан и талантливый в откапывании всяческой новой музыки Юрка Шаповалов. Как-то раз он мне и рассказал, что есть, мол, некий молодой паренек, пишущий очень оригинальные песни. Это, стало быть, уже еще более молодая поросль рок-музыкантов, чем тот же Жевтун или Аркаша. Это было интересно. Мы с Шапой решили сами, не дожидаясь когда молодое дарование, Зуев, соизволит на нас выйти, отправились к нему домой и давай пытать бедного паренька. Кто ты, мол, да что? Да, что за песни сочиняешь, да как вообще, живешь? Выяснилось следующее. Что отца у Вадима нет. Куда девался, мы постеснялись выяснять. Живет, стало быть, Вадим с матерью, и отношения в семье, мягко говоря, далеки от идеала. По словам Вадика, его матушка была, что называется, не в себе… В чем это выражалось, он, как и на счет отца, пояснять не стал. Ну, мол, странности у нее, характер скверный, и приходится, стало быть, ему с ней тяжело. Про сестру свою, он тогда, помнится, и словом не обмолвился. Впечатление этот паренек производил на меня двоякое. С одной стороны, он вроде как был даже польщен нашим к нему вниманием и интересом, а с другой, меня преследовало странное ощущение, что он, внутренне, над нами все время посмеивается. Что-то вроде улыбки Джоконды неуловимо проступало у него на устах. А что это такое улыбка Джоконды, вы знаете?

«И в жизни улыбнуться смертью…» — вот что это такое.

Это мне открыла уже через 20 лет опосля, одна такая же «джоконда», которую меня угораздило полюбить. Эту же, специфическую полу-улыбку неуловимку много раз встречал я впоследствии на лицах людей одержимых бесом. Но это уже потом, когда побывал в монастыре и вдоволь налюбовался на людей, одержимых злым духом. И написал там такие строки:

…и под ухмылки приспешников зла падают наземь остатки крыла… (из песни Р. Неумоева, «Логика Духовной Войны»)

Да, да, это про то же самое!

Ну, так, вернемся ж, все ж таки, к Вадиму Зуеву. Вот, как я и говорю, казалось мне тогда, что Вадим, внутренне над нами насмехается. Внешне это никак не проявлялось. Уверен, что Шапа ничего не заметил. Но я почувствовал, что у этого паренька отношение к нам сложное. Некая смесь внешнего уважения и, в то же время, подспудная такая, глубоко скрытая уверенность, что он нам еще покажет, кто тут на самом деле «гений рок-н-ролла». Не знаю, может, это была просто такая закомплексовка. Возможно, он просто немного неправильно нас понимал, не верил просто нам. Вот, мол, пришли, ковыряют меня своими вопросами. Искренний интерес демонстрируют, а сами-то — что? Сами-то — просто боятся, что появится наша, более молодая, генерация рок-музыкантов и задвинет вас, голубчики, в дальний, пыльный шкаф истории тюменского рока.

на фото Евгений «Джексон» Кокорин

Э-э, не смейтесь. Не даром, ох, недаром московский журналист Сергей Гурьев вопрошал меня с хитрым прищуром. Уж не имею ли я отношения к трагической судьбе Димы Колоколова, и тем паче Вадима Зуева? Мерещится, значит, подобная подоплека, блуждает в умах. Нету дыма, ведь без огня, правда? Ох, как бы хотелось Сергею Гурьеву, чтобы я хоть, ну, каким-нибудь боком, да имел отношение к печальной участи ребят. Эх, Серега! Дурак, ты! Даром, что рыжий, да еврей. А психологию сибиряков знаешь плохо. По себе судишь, по гнилым московским меркам! Не было, ни у меня, ни тем более у Шапы, никогда никакой зависти и боязни, что кто-то нас обойдет, превзойдёт, или покусится на наши привилегии лидеров тюменского рок-н-ролла. Плевать мы хотели и на привилегии, и на свой «статус-кво». Мотивы у нас, видишь ли, со-о-всем другие! Юрке любая музыкальная, новая идея, чья бы то ни была, до зарезу интересна. А мне так и вовсе за державу обидно! Что нам до всяких там статусов?! Мышиная возня — вот что.

Но как оказалось, не зря тогда не верил в нашу искренность Вадим Зуев. Волки мы! Волки, позорные, однозначно! Обманывали, бедного паренька из неблагополучной семьи. На разведку приходили! А потом и сманили двух его ближайших и единственных единомышленников, Димона Колоколова и Женьку Кокорина! Сманили куда? Сманили в свою, гребаную ИПВ! А еще прикидывались! Строили из себя, благородных идальго, рыцарей Айвенго!

Они появились передо мной как-то неожиданно, сразу и одновременно. Два молоденьких пацана: Димка и Женька. Дима Колоколов, так звали первого, и Женя Кокорин — таковы были имя и фамилия другого.

Оба хотели играть. Смотрели на меня честными глазами и прямым текстом просились в группу. И это было кстати. В ИПВ снова произошел какой-то разброд и шатания. Со стороны Немирова, а вслед за ним и Аркаши Кузнецова в мой адрес покатили серьезные предъявы _ 1. Мне ставили в вину страшные преступления против человечества. Получалось, что я выжил Немирова из Тюмени, отобрав у него статус «вождя» и всенародное почитание. Подстрекаемый обвинительными речами своего кумира, Аркаша Кузнецов смело стал ставить перед рок-общественностью следующие животрепещущие вопросы. А кто такой спрашивается, этот Роман Неумоев, чтобы:

а) подминать под себя инициированную и, фактически, созданную Мирославом Немировым формацию ИПВ?

б) быть центром и лидером всей творческой и музыкальной деятельности внутри формации?

в) доходить до того, чтобы отбирать у молодого и беззащитного Кирилла Рыбьякова музыкантов и петь песни, сочиненные тем же Кириллом, Жевтуном, ну и, в конце концов песни сочиненные при участии того же Аркаши?

Да! Разборки! Претензии. Взаимные наезды и подозрения. Обходится ли без таких вот, и им подобных интриг и борьбы мнений, и авторитетов какая-либо компания, фирма, группа по интересам, и тому подобные образования? Социальная психология малых коллективов (есть такая наука!) учит, что нет. Не бывает таких социальных групп, в которых не происходило бы подобных конфликтных явлений, а была бы все время только тишь, да гладь, да Божья благодать… Люди, они всюду и везде — люди, и им свойственны амбиции, заблуждения, переоценка или недооценка собственных ролей, и прочие, тому подобные недостатки. Следовательно, рано или поздно, так или иначе, но кто-то, с кем-то начинает быть не согласен. Возникают временные лидеры, ложные лидеры, творческие лидеры, лидеры-авантюристы, а у них всегда, среди любой группы находятся приспешники, последователи и оппоненты. Так делились народы, Церкви, классы, социальные группы и партии. Да что там — люди! Сам Господь Бог, только до третьего дня творения, что-то создавал и объединял всяческие элементы мироздания, а впоследствии начал все именно разделять. Земную твердь от небесной, сушу от воды, зверей от рыб морских, ребро от Адама. Потом Адама и Еву от Рая, потом Авеля от Каина, потом разделение языков, потом отделение народа Израилева… И так далее: разделение, разделение, разделение.

Ну что уж тут говорить про ИПВ. Началось разделение и обособление отдельных коллективов внутри формации. Особо выделилась группа «Крюк», (впоследствии «Кооператив „Ништяк“») с дуэтом Рыбьяков-Крылов. Потом группа, «Культрев», Артура Струкова. Нормальный ход вещей. Но, как казалось Аркаше Кузнецову, странный и несправедливый. А почему это Роман Неумоев свой музыкальный состав называет «Инструкция по Выживанию» и метит, таким образом, в лидеры основного, «стволового» так сказать, состава формации ИПВ?

— А где она, теперь, после всех кгбэшных перепетий и возникновения на базе формации, городского рок-клуба, эта Инструкция по Выживанию?

И что теперь такое, ИПВ?

Время показало, что я оказался прав в одном. Если бы не мои постоянные усилия по сколачиванию все новых составов на обломках непрерывно разваливавшихся, то где была бы ИПВ? Что бы это было такое? Не было бы никакой «Инструкции», а был бы городской рок-клуб при одном из домов культуры, имени «Инструкции по Выживанию» и в память о ней, достославной.

Но дудки! Я каждый раз, год за годом начинал все сначала. К новому концертному сезону собирал музыкальный состав и готовил на любой, самой захудалый аппаратурной базе, а то и без нее, новую музыкальную программу под названием «Инструкция по Выживанию». И только поэтому, название это сохранилось по сию пору и превратилось в торговую марку, в «лейбл», известный теперь пусть небольшому количеству людей, но зато почти в каждом крупном городе России. Так, и только так можно было зафиксировать это название в сознании людей, и в дальнейшем, при возникновении рынка аудио-продукции, иметь возможность продолжать свою деятельность, в новых условиях. В условиях, когда если нет у группы «релизов», то нет и самой группы, в этой новой реальности «информационной войны». При возникновении реального аудио-рынка на территории России и российского шоу-бизнеса остается только одно условие существования музыкального проекта. Проект должен «иметь релизы» и они должны продаваться! Система подпольного распространения российского рок-андеграунда исчезла вместе с концом 80-х. 90-е годы принесли и сформировали новые условия, при которых любая группа может быть услышана по всей стране. Условие это называется — «дистрибьюция». То есть, те торговые сети, по каналам которых музыкальная продукция идет из Москвы и Питера во все прочие города России. Тот, кто попал в эти «сети», только тот реально существует! Все остальные — миф, известный жалкой кучке людей, в каком-нибудь, отдельно взятом «мухосранске». Масс-медиа, TV, радио и торговые сети — вот новая реальность, в которой приходится существовать любой, претендующей на известность музыкальной группе, в России с начала 90-х годов XX столетия.

Что должен иметь руководитель любого коллектива, чтобы быть — руководителем? Чем он должен обладать? Даром предвидения — вот чем. Предвидел ли я такое будущее тогда, в конце 60-х? Нет, разумеется. Что я, провидец, что ли? Но то, что я делал, диктовало мне некое чутье. Некий внутренний вектор. Понимание того, что успех — продукт настойчивых усилий.

И вот, в такой, непростой, щекотливой ситуации я оказался перед очередным выбором: прекратить на этом свою музыкальную деятельность или начать все практически с нуля, собрав совершенно новый состав. И этот состав возник! Валера Усольцев, Дима Колоколов, Женя Кокорин, Роман Неумоев — вот новый состав ИПВ, образца 1987–88 года. Именно в таком составе группа выйдет на сцену ДК «Нефтяник», на уже описанном в предыдущих главах «Всероссийском панк-рок-Вудстоке», летом 1988 года.

Почуяв недоброе, почуяв, что поезд под названием ИПВ даст третий гудок и медленно отходит от перрона, на подножку последнего вагона вскочил и наш смышленый парнишка Аркаша Кузнецов. Ему уже, фактически, не было места в составе. Состав был, что называется, полностью укомплектован. Но не таков наш шустрый паренек, чтобы оставаться и горько плакать вслед уходящему поезду. Молодец! Молодец, пилят! Кузнецов Аркадий сумел найти свое место и в этом составе, и снова не оказался в стороне.

Это было в достопамятном 1987-м, дождливой тюменской осенью. Обновленный мною состав ИПВ начал свои первые, робкие репетиционные потуги в маленькой каморке, где-то в недрах дворца культуры «Геолог». Аппаратура, изготовленная Люберецким заводом электромузыкальных инструментов, издавала страшные, натужные хрипы. Порой через один и тот же дребезжащий комбик приходилось извлекать звучание, к примеру, ритм-гитары, одновременно с голосом, используя наличие в нем двух независимых входов. Тут же отчаянно гремели барабаны, за которыми виднелась тщедушная фигурка Женьки Кокорина. Он и теперь-то не особо широк в плечах и объемист, а уж тогда… 17-ти летний юнец, что вы хотите?! Позже, значительно позже, возьмет он в руки электро-гитару и станет запиливать свои знаменитые, протяжные, торжественно-эпические партии соло-гитары, что звучат теперь на альбомах ИПВ начала 90-х

А тогда больше повезло Димону Колоколову, которому сразу же досталась роль бас-гитариста группы «Инструкция по Выживанию».

Через некоторое время оказалось, что бывает в жизни всегда примерно одно и тоже: то густо, то пусто. Еще в начале осени 1987-го у ИПВ вообще не было никакого состава, а тут оказалось, что есть, как минимум, два лидер-гитариста: Валера Усольцев и еще один «мыч», имени которого я сейчас просто не могу вспомнить. Да еще Аркаша Кузнецов на ритме, да упомянутый Димон Колоколов на басу, да Джексон на барабанах. Стараясь перекричать стоявший в репетиционной комнате грохот, я вопил «резаной свиньей»:

«Нож в спину! — Это как раз буду я…»

Вопил так, что привлек внимание художественного руководителя дома культуры «Геолог». Тот вбежал как-то во время репетиции в нашу каморку и взволнованно запротестовал:

— Так нельзя петь! Это просто немыслимо! Что вы делаете?!

— Почему же это? — выйдя с ним в коридор, поинтересовался я.

— Да, вы просто можете умереть раньше времени от такого пения! — вот что он мне ответил.

Может, вы думаете, он был неправ? Заблуждался? Увы, нет! Он был абсолютно прав. Так, как я тогда голосил и визжал, долго не попоешь. Это я начал понимать буквально через пару лет, испытав на себе то самое состояние суицида, о котором и поется в этом знаменитом панк-боевике. Зачем его стал петь Егор Летов? Чтобы прослыть вместо меня певцом суицида!? На это мне трудно ответить. Это надо спрашивать уже у него самого.

Летов

Зимой 1987 года, в результате описанных выше репетиций, мы созрели для великих свершений. Поступило приглашение из Москвы, от известной тогда московской организаторши всяческих легальных и полулегальных концертов, некоей Натальи Комаровой по прозвищу «Комета». Плюс к тому, там же, в Москве, нас страстно желал увидеть рок-журналист из Зеленограда, Алексей Коблов. Вот этим, собственно людям мы обязаны своим появлением в Москве зимой 1987 года. Ну, а Коблову принадлежит еще и решающая роль в записи второго в истории «Инструкции» электрического альбома, записанного тогда в том же Зеленограде и названного впоследствии «Конфронтация в Москве». Однако, все по порядку. Еще в Тюмени, на одной из генеральных репетиций, Валера Усольцев, к тому времени уже опытный кабацкий музыкант удовлетворенно воскликнул:

— А ведь мы молодцы!

на снимке, внизу Валера «Варела» Усольцев- атомный гитарист ИПВ

О, это не было проявлением самодовольства. Наш, совсем недавно возникший коллектив, окрыленный моими запальчивыми речами и истошно-истерическим пением, действительно создал и отрепетировал довольно интересную, динамичную и энергетически убойную программу. Она состояла почти из одних «хитов»: «Не осталось никого», «Нож в спину», «Восточный бриз», «Посторонние люди», «Мы все в конце» и прочие. В творческом тандеме с самым из нас музыкальным Валерой Усольцевым удалось неплохо поработать над аранжировками. Валера также взял на себя роль штатного воспитателя подрастающего поколения. И так как юные «Димон» и «Джексон», несмотря на свою юность, вели себя на редкость подобающе и самым честным образом старались учиться играть в группе, то вся воспитательная Валерина работа обрушилась на того же самого Аркашу Кузнецова. Вот его-то, выросший в простой, рабочей, хулиганской среде, Валера начал, опять таки, шпынять и заушать, ничуть не хуже Ани Максименковой. Да, что там, хуже! Еще даже и лучше! И за это, откосивший благополучно от армии в тюменских «Винзилях» (психиатрическая лечебница), Аркаша должен быть Валере Усольцеву по гроб жизни благодарен. Ибо под его отеческим руководством, он хоть отдаленно, но получил понятие о том, что такое армейская школа жизни, называемая в народе «дедовщиной». Ее, разумеется, так боятся и ненавидят любящие своих чад российские мамы. Но именно она, эта самая «дедовщина», воспитывает в молодых и, как правило, маловоспитанных подростках такие качества, как смирение, уважение к старшим, презрение к «понтам» и правдолюбие. Дедовщина, по-существу, в короткие сроки и методом жестокого тыка приучает молодых людей «быть», а не «казаться», отвечать за слова и поступки, правильно себя вести по отношению к окружающим и тому подобным вещам.

И вот, Аркаша Кузнецов, не отправившийся в армию, получил в лице Валеры Усольцева, того единственного «деда», что мог хоть как-то то поправить Аркашину плачевную ситуацию и предотвратить неминуемую катастрофу его личности в будущем. И, может быть, именно благодаря Валериным затрещинам, Аркадий Кузнецов стал не только отличным и надежным бас-гитаристом группы «Инструкция», но и хорошим журналистом, отцом и мужем. И кто же, спрашивается, так поспособствовал его возмужанию? Никто иной, как веселый и, одновременно, отечески-суровый, добродушный толстяк Валера Усольцев.

Только годы спустя, обнаружив Вадима Зуева в Москве, я узнал совсем от незнакомых людей, что он считал меня, чуть ли не своим старшим братом. Что именно мои песни вдохновили его на собственное творчество. А я? Мне было не до него. Увы! Да и не верилось мне в такие его чувства ко мне. Я помнил, как тогда, в Тюмени в Университете, он, Джексон Кокорин и Димон, в компании еще с кем-то, дружно хохотали на до мной. Хохотали так, как обычно хохочут молодые, талантливые ребята над каким-нибудь, заслуженным, но нелепым в своей важности, маэстро. Эх, ребятки! Вадик Зуев, Дима Колоколов, Женя Кокорин! Где же, правда? Если вы действительно чему-то учились и вдохновлялись у меня, то почему же не научились самому главному: любить жизнь! Цепляться за жизнь обеими руками! Ведь, вы же знали, как называется проект, в который я вложил свою душу. Он называется «Инструкция по Выживанию»! И, значит, ключевым в этом названии является слово «Ж и з н ь».

Как же это так получилось, что обозначившийся после службы в армии, как самостоятельный лидер, претендующий на свой коллектив и свой, авторский проект, Димон Колоколов называет этот проект «Мертвый ты»? А Женя Кокорин развивает теперь свой проект «Чернозем». Где же тут наши идеи жизни, огня, света?! Тут же просто за версту воняет мертвечиной, могилой и трупами. И вот логический результат всей этой сольной деятельности. Дима Колоколов сначала выбрасывается из окна. Но выживает. Господь еще хранит его. Но он и этого не понимает.

— У меня, видно защита сильная, — говорит он мне в коридоре второй городской тюменской больницы.

Какая там у тебя, такая, защита?! Безумец! Что ты об этом можешь знать?!

Через некоторое время после этого, Димона находят на железнодорожном полотне, с отрезанной головой. Булгаковщина! Бесовщина! Защита не сработала. Захлопнулась еще одна крышка гроба.

Вадим Зуев, в последнее время, незадолго до своей гибели, частенько гостил на студии «Мизантроп», у Эвелины Шмелевой. Он пытался выбиться из серой тюменской безнадеги и решил пробиваться в Москве. Студия «Мизантроп» была создана под патронажем Андрея Тропилло, в Москве, и рассматривалась им, первоначально как его московский филиал. Но он недооценил личные амбиции Эвелины Шмелевой, в квартире которой и была построена эта студия, задуманная как творческая лаборатория по выявлению молодых, талантливых дарований. Вадим Зуев и был таковым молодым дарованием. Поэтому его присутствие на студии «Мизантроп» было вполне логичным. Не совсем логичным получился результат его сотрудничества со Шмелевой и ее «Мизантропом». Буквально через небольшой промежуток времени стало известно, что Вадим Зуев был найден на берегу одного из московских водоемов мертвым.

Не думаю, что Шмелева и их сотрудничество как-то связаны с гибелью Вадима. Нет, тут сугубо личные причины и мотивы, связанные с его творческой судьбой. Человек сам, как правило, выбирает жить ему или умереть. Даже тогда, когда внешне все выглядит объективно и вроде бы сам погибший тут не при чем.

«Вот, я сегодня предложил тебе жизнь и добро, смерть и зло… Жизнь и смерть предложил я тебе, благословение и проклятие. Избери жизнь, дабы жил ты и потомство твое, любил Господа твоего, слушал глас Его и прилеплялся к нему»… (Втор. 30, 15,19–20).

Так сказано Богом во Второзаконии. Бог всем предлагает жизнь, ибо он причина и начало всякой жизни. Бог предлагает. Но выбор делает сам человек. В этом его свобода! И мне грустно. Грустно смотреть на последнего из этой троицы, Женьку Кокорина, стремительно стареющего со своим «Черноземом» и песенками типа:

Чернозём: «Мы просто падаем вниз Мы просто валимся вниз Мы скоро е… немся все!..»

Будете падать, конечно, коль так хотите! Падать, это ведь так легко! Тем более, что пропасть глубока и чудовищна. И главное, когда падаешь, совсем не нужно напрягаться. Напрягать силы нужно только, когда карабкаешься вверх по опасной и крутой скале. И тут уж, каждый выбирает сам, падать ему или не падать.

на фото музыканты ИПВ и Чёрный Лукич (Дмитрий Кузьмин) в Тюмени

А мы, все ж таки, как вы уже могли понять выступили тогда в Москве, неподалеку от Кремля в ДК на улице Герцена. Потом был Зеленоград и запись в Зеленоградском доме культуры, «спродюсированная» нам по-дружески Лешкой Кобловым.

Леха — волшебный человек! Таких удивленно-восторженных, почти детских глаз нет, наверное, больше ни у одного из его сверстников. Сохранить в себе «детскость», это ли не признак таланта?! Эх, спасибо тебе Леха, за ту сессию в Зеленограде. Пусть и барабанов там не оказалось и пришлось писаться с «драм-машиной» — 2, все равно было здорово. Мы возвращались в Тюмень довольные и счастливые, как победители. И везли с собой второй по счету, полноценный и готовый к реализации альбом проекта «Инструкция по Выживанию». Долгое время он существовал без названия. Но впоследствии я решил посвятить его трагическим событиям в октябре 1993 года, в Москве, у Дома Правительства.

Но уже сразу после его записи можно было сказать без всяких сомнений, что у проекта «Инструкция по Выживанию» будет еще много альбомов и долгое творческое будущее. Будут и известность, и популярность, и признание публики. Впереди была новая эпоха. 90-е годы были уже не за горами, и там, в 90-х нас ждали самые главные баталии и битвы. Впереди была эпоха «ельцинизма» с ее кошмарами, маразмами, кровью и уличными сражениями. Впереди был «Русский Прорыв» и политические битвы за Россию. И мы снова держали гитары как автоматы и считали себя настоящими героями дня.

Возможно, повторюсь, если скажу, что своеобразным пиком, и, одновременно, своеобразным отчетным «рок-мероприятием», подведшим «рок-итоги» музыкального развития в Сибири стал тот самый «Фестиваль леворадикальной и альтернативной музыки». В этой книге он назван «Всесибирским панк-рок-Вудстоком». Что ж, тут ничего не поделаешь. Это уж воистину так! «Факт, ребята налицо», как пел в одном из своих панк-боевиков Артурка Струков.

на фото Артурка Струков и музыканты ИПВ

А так же, надеюсь, не погрешу против истины, если процитирую краткие характеристики основных действующих лиц, так громко и агрессивно заявивших о себе на этом апогейном, и, увы, последнем за описываемые 80-е рок-форуме. Да, это была последняя, яркая вспышка русского рок-н-рола в Сибири! Рок-н-ролла весьма непрофессионального, коряво сыгранного, однако, при этом, и не купленного еще ни кем, бесхитростного, режущего наболевшей правдой, неподкупного, бродяжнического и нищего.

Того, что выплюнул в лицо обществу свой отчаянный и бескомпромиссный призыв:

«Я подамся в „менты“, в „баркашовцы“, в поэты, в казаки… Все, что угодно, лишь бы не нравиться вам!..» (из песни ИПВ, «Памяти Кручёных»)

И те, кто этот вызов бросили, вовсе не виноваты, что общество, в очередной раз, степенно покачав головою, со снисходительной улыбкой сей вызов, частью проигнорировало, а частично и приняло:

«Ладно! В казаки, так в казаки! Нам-то, что за дело?!..»

И все ж, вот, хотя бы еще несколько слов о тех «рок-безумцах», что пытались своими песнями изменить этот мир вплоть до конца 80-х годов XX столетия.

Вот, несколько ностальгических описаний основных участников тех памятных событий, имевших место в Тюмени летом 1988-го года, и оставивших такой след в истории сибирского рокнролла, что кое-кому в Тюмени до сих пор мерещится — а не повторить ли это?!

Основана в Тюмени двумя замечательными личностями — Олегом Цируком и Сергеем Фенём, где-то в начале 80-х. Играли в то время некую убойную смесь из панк-рока и «хард энд хэви».

Далее привожу подлинные высказывания, одного из авторитетных очевидцев, Аркаши Кузнецова, сделанные им тогда для журнала «Сибирская Язва». Аркаша Кузнецов — сам живая тюменская легенда. Поэтому его личная оценка, сделанная именно тогда, по горячим, так сказать, следам — мнение более достоверное, чем мой взгляд на всё это из 21-го века в век 20-й. Вполне, впрочем, возможно, что всё это написал вовсе не он. И Аркаша, пожалуй, даже может на меня начать обижаться за подобное, «навязанное авторство». Однако, уж от него-то я претензий вовсе не приму, учитывая количество им самим созданных мифов.

Ныне группа трансформировалась в коллектив под названием «Пиастры Флинта». Являет собой одно из самых ярких явлений тюменской рок-сцены. Музыка, создаваемая теперь, практически, одним Олегом Цируком приобрела характер невероятно красивого и мелодичного «сифо-рока» с текстами, поэтически тяготеющими, разве что к творчеству Уильяма Шекспира. Панк-рок, играемый некоторыми из нас и до ныне, принципиальный, и полный сарказма Олег Цирук, теперь величает «ГОВНО-РОКОМ».

ГРУППА «КУЛЬТУРНАЯ РЕВОЛЮЦИЯ».

Основана, как самостоятельный проект, вернувшимся из рядов Советской Армии, бывшим студентом филологического факультета ТГУ, Артуром Струковым. Проект существовал первоначально, как музыкально-творческое «детище», и «подмножество» формации ИПВ. Однако, впоследствии ярко обособился в самостоятельное рок-явление общероссийского уровня.

на фото Артур Струков и Андрей Шагунов в студии завода «Нефтемаш»

Тем не менее, учитывая тот факт, что и в дальнейшем в данном коллективе играли такие «инструкторы», как Евгений Кузнецов, Аркадий Кузнецов, и примкнувший к ИПВ вместе с «Кооперативом Ништяк», Александр Андрюшкин. проект этот можно и теперь считать формально связанным с формацией «Инструкция по выживанию». Далее, опять же мнение Аркадия Кузнецова.

Назвав КУЛЬТУРНУЮ РЕВОЛЮЦИЮ полумертвой, я загнал себя в ловушку, поэтому, все, что я напишу, будет выглядеть, вероятно, предвзятым. Ко всему прочему, я еще и в КР играл на басу, дай Бог, не последний раз. После отъезда Артура в Москву, группа фактически прекратила свое существование. Трудно представить Артура, не сочиняющим и не исполняющим своих вещей, слишком много на это было поставлено, а также положено сил и времени. Поэтому, когда возникла необходимость заполнить «пустые места», Артур, для вида, пусть не обижается (поломавшись и быстро изобразив некую концепцию, подгонявшую музыку КР к данному весьма противоречивому моменту) реанимировал группу, со всеми вытекающими отсюда последствиями. Результатом этого стали: во-первых, слабая сыгранность, что само по себе не так уж и плохо, во-вторых, для музыкантов это был момент непонимания происходящего. Лично мне Артур казался тем самым «подвыпившим и изнывающим от ран ветераном», который на встрече с пионерами, пуская обильную слезу и не понимая, что его никто не слушает, что он для всех всего лишь образ, говорит: «а вот еще помню». С Андрюшей случилась распространенная в среде музыкантов «тихая истерика»: растерянность выражалась и в его игре, лишенной обычной мощной монотонности, и в его достаточно нелепом движении по сцене, и в бэкин вокале, который только и можно назвать отчаянным. У меня непонимание происходящего достигло такой степени, что я время от времени порывался снять бас и уйти курить, а то вдруг, что-то вспомнив, начинал плясать, выглядя при этом, хорошо, если просто, смешно.

Джек был лучше других, он барабанил., а после концерта, даже, назвал его лучшим в истории КР. Ну что ж, им с постаментов виднее.

После всего написанного, я все еще надеюсь на совместную (с КР) работу. Только если меня и попросят «по собственному желанию», я, наверное, не уйду.

(Аркадий Кузнецов)

ГРУППА «ПУТТИ»

Точный год основания данного новосибирского проекта мне не известен. Из его отцов-основателей могу назвать только Чеховского и Александра Чиркина. Упомянутый уже Аркадий Кузнецов написал о них следующие строки.

«ПУТТИ» — одно слово — «слабый кайф», несмотря на необычный состав, совсем уж необычную стилистику, да и скорое отбытие, без обычных в таком случае заверений в любви и верности. Для начала, о личных впечатлениях, которых вполне могло и не быть, ибо контактировать с ПУТТИ, то ли из-за их врожденной скромности, то ли из-за какой-то их особой, не совсем понятной «хитрости», лично мне не совсем удавалось. Может по этому, моя любовь к ним приобрела такой возвышенный характер. Чеховский, например, кажется мне офицером из «Белой гвардии», с невероятно тоскливым, так, наверное, нравящимся девушкам, взглядом, наполненным скорбью за… (см. И. Глазунов «Вечная Россия») Вместе с этим мне кажется, что он человек ранимый, мнительный и отчасти суеверный. Гитарист Келемзин, славный представитель немого племени гитаристов, как-то Игорь Жевтун или Андрей Шегунов. Легко представить его с паяльником над многочисленными примочками, «самоделающим» гитары, и вместе с тем… как играет…

Бух, был, наверное, самым скромным и молчаливым, порой даже думалось: «Полноте, живой ли он, а если живой, то не спит ли?» Но стоило ему сесть за барабаны, как становилось ясно: жив и живее многих. Музыка была несколько неожиданной. Это «трэш», при всей своей стилистической серьезности и даже агрессивности, остающийся в исполнении ПУТТИ стебным, как и их предыдущая жертва «хард». Открытием был и новый образ, который можно охарактеризовать их же любимым словом «МУЖИКИ». Вокал Чеховского сотрясал зал, рисуя картину «совершенно нового», «такого прекрасного и яростного мира».

В 2005-м году от Рождества Христова, группа «ПУТТИ» неожиданно для всех вернулась на российскую рок-сцену. И несмотря на свое полнейшее отсутствие в течение всех 90-х годов, похоже начинает набирать свои прежние обороты.

Чиркин

на фото Александр Чиркин, 2006 г.

Как уже мною писалось в предыдущих главах, появился в Тюмени летом 1987-го года и где был то того, и чем занимался, автору ведомо только то, что уже написано в соответствующей главе, ему, Николаю Францевичу Кунцевичу, посвященной.

Ник

на фото Ник Рокнролл, наши дни

«Ник — тема больная, болезненная, болящая… Можно сколько угодно рассуждать о системе и структуре, характере и образе, но вот человек приехал и уехал, теперь стоит спросить себя, „все ли ты сделал для того, чтобы ему было хорошо?“ Впрочем, к Тюмени это относится в наименьшей степени, хотя Нику и его команде определенным образом не повезло. Тот, кто должен был стать ярчайшим событием фестиваля, из-за опустошающей месячной тусовки, стал лишь отражением состояния дел во „втором эшелоне“ сибирского рок-н-ролла. Глупо винить в этом уехавших музыкантов, но оказалось, что ничего совершенного нет, даже Ника тусовка вымотала. Добрую часть вины за неудавшееся выступление я возлагаю на себя и это — не самомнение. Привыкнув к Нику, как к той штуке, которая сама пойдет, и даст Бог, все вытянет, я просто забил на все репетиции, тем самым вывел из равновесия Сашу Златозуба, а через него и Ника, плюс еще всякие технические неполадки. На музыке хочу остановиться более подробно, ибо музыка у Коли сейчас очень интересная. Оставив за Ником репутацию какого — никакого, а текстовика, все забыли о музыке, в плане невероятно тонкого ее восприятия гражданином Рок-н-ролла. А ведь его творчество, пожалуй, только в музыке совершало эволюцию. И эволюция эта отражала отношения Ника с внешним миром: от разудалого „трэша“ времен ВТОРОГО ЭШЕЛОНА, с соответствующим этой эстетике, желанием разрушать; наконец, к тому, что сегодня называется КОБА, с желанием просто жить в любви и гармонии.

Внимание! Сейчас пассаж в высшей степени странный!

Вообще, то, что сейчас делает Ник и его команда, у меня ассоциируется с группой СМИТС. Рассмотрим, как все это происходило у СМИТС. Морисси и Марр, основа музыки, концепции и образа, работая в режиме парного взаимодействия, взаимореализуются, помогая друг другу структурулизовывать свои творческие потенции в музыке и тексте… На отстраненную, ничего собственно не выражающую и беспристрастно рисующую мир, гитару, точнее, гитары и очень оригинальные, как по манере и игры, так и по звуку, накладывается (вживается, приклеивается) не менее абстрагированный голос, который, то протяжно напевая, то, отрывисто крича, несколькими мазками завершает картину. Мазки мазками, но не в обиду Марру, надо сказать, что инициатива исходит все-таки от Морисси. Музыка для него не больше, впрочем, она же и не меньше, чем параллельное кино в перформенсах авангардистов: присутствует равноправие партнеров, обусловленное тем. тем… а вот чем, тем, что Морисси не умеет играть на гитаре, а Марр петь. Согласитесь, что все изложенное можно отнести к Нику и его группе КОБА, точнее, к его гитаристу Саше Златозубу.»

ГРУППА «ИНСТРУКЦИЯ ПО ВЫЖИВАНИЮ»

«Шоу-программа „Инструкции“ с первых же секунд стала напоминать балаган. В музыкальном отношении „Инструкция“ выглядела слабее многих групп, поэтому (стихийно или умышленно) ставка делалась на зрелищный эффект. А для этого в ход пошли танцы и прыжки, валяние на сцене, скандальные текстовки. Вторая часть программы „Инструкции“ — выступление панк — группы „Джихад“ (бывший „Крюк“) — проходило вяло и бледно, не помог даже экстравагантный антураж.» (А. Кузнецов)

Мифология.

ИПВ образца 2000-тысячных, то есть ИПВ в 21-м веке, ни внешне, ни музыкально на описанное здесь не похожа нимало. Теперь это просто музыкальная, рок-н-рольная команда, с неизменным лидером, Романом Неумоевым, во главе. В чем-то это выглядит мощнее и слушается интересней, но ушло главное — коллективное кипение и «колбашение» творческой мысли, столь характерное для ИПВ как рок-формации. Именно как «формация» сообщество творчески разнонаправленных векторов это и было тогда наиболее интересным и захватывающим.

Роман Неумоев, творческий лидер и фронт-мен ИПВ

ОЛЕГ МАНАГЕР И ГРУППА «СНЕЖНЫЕ БАРСЫ».

«Роскошный человек и роскошная группа. Вместе с тем, дитя, если не погибшее в чреве, то мертворожденное. Проект сей был хорош. Как некая идея, интересная при обсуждении деталей ее реализации, с сопутствующими ей интригами и африканскими страстями.

Олег Судаков

на фото Олег Судаков, в конце 80-х

О том же, что в результате всего этого вышло, лучше всего сказал герой Тюменской тусовки, фюрер местных металлистов Пол-Пот: „Я вот чувствую, что парень что-то сказать хочет… но сейчас не о том говорить нужно, да и не так, наверное“. Для меня песни Манагера явились настоящим откровением. Редко бывает, чтобы человек и говорить и петь мог одинаково хорошо, тут уж или — или, а у Манагера это получается, он тебе и велеречив, и певуч. Тягучие азиатские, однообразные мелодии его песен дополняются вокалом, который можно назвать героическим „То дрожащий, то хрипящий, то зовущий, то скорбящий“. И, что интересно, как я не пытался найти всему этому аналогию, так признаться и не нашел. Манагер сам себя выдумал. Не умея толком ни на чем играть, имея о музыке, скажем так, весьма своеобразное представление, он решил, что это тот путь, по которому он должен идти и на котором он добьется своего. Следует отметить чрезмерную структурализацию музыки, концепция вырастает из текстов, наивно мило и несъедобно, как острые груди восьмиклассницы. Очень интересно слушать все это в авторском исполнении, с комментариями, за чашкой чая, на кухне… На концерте имидж Манагера… Хотя постойте, как раз имиджа то и не было, не было пресловутого лирического героя, да-да, это был просто Манагер, неожиданно попавший в нехарактерную для себя обстановку, и поэтому не знавший, как себя вести. Смотреть на него было натуральным образом жалко. Нелепая фигура в вельветовой куртке и домашних штанах, судорожно соображающая, что бы из себя изобразить в свете декларируемых идей. „Жесток!“ — скажете вы? Да нет, просто я не мог подобрать слов других, может оно все и не так было, а может так все быть и должно. Все же это честнее, чем принимать позу, ничего при этом не чувствуя. Добавлю, что на сцене я испытывал гамму чувств разнообразнейших — от стыда, о котором я давненько на сцене не вспоминал, какого-то тинейджеровского страха, до ненависти, неосознанной, и, поэтому еще более страшной, желание показать им всем, дать говна и тому подобное. Не испытывал я только радости, что очень обидно.

Работать с Манагером очень интересно, так же, например, как заниматься структурной лингвистикой или переводить из „РОЛИНГ СТОУН“, и дает это для тебя не так уж мало, это своеобразная гимнастика для ума, если угодно — игра в бисер.

Хочется надеяться и на какое-то развитие, канонизацию что ли. Например, было бы очень интересно, если Манагер, помимо пения в духе старых добрых традиций, общался бы с залом, поясняя свои идеи, или читал лекции по животрепещущим проблемам современности. У него это должно хорошо получиться.»

Следующим интересным сибирским рок-феноменом является барнаульское рок-сообщество

«ТЁПЛАЯ ТРАССА».

Интересно оно вот чем. Наряду с ИПВ, это также пример рок-музыкальной ассоциации, рок-формации. Там перебывало довольно много разного народа, есть свои таланты, рабочие лошадки, идеологи, рок-вожди и т. п… Вот наш вариант краткой истории этого сообщества.

РОК_ГРУППА «ТЁПЛАЯ ТРАССА».

Не приму посмертных антраша Не каких красивостей не выберу, Пусть моя бессмертная душа Подлецу достанется и шиберу. Пусть он, сволочь, врет и предает Пусть он, ворон, ходит в перьях сокола Все на свете пули в недолет, Все несчастья не к нему а около. С каждым днем любезнее житье, Но в минуту самую внезапную Пусть ему отчаянье мое Сдавит сучье горло черной лапою. (из стиха Александра Галича)

«Насилие нечестивых обрушится на них:

потому что они отреклись соблюдать правду.»

Притчи 21,7

«Теплая Трасса» появилась в начале 1991 г. в результате сотрудничества поэта и художника Вадима Макашенца, редактора и издателя сибирского журнала «ПНС» (Депа Побоков) с барнаульскими музыкантами (Андрей Верховых, гр. «Молот», Марк Якшин (г. Новосибирск), Дмитрий Назаренко, гр. «Сестра», Валерий Калинин, Дмитрий Кошелев (Митя Насосов), Александр Подорожный, Сергей Кистанов (Талонов), гр. «Опорный Пункт»). Коллектив тяготеет к панк-року, как единственно возможной форме выражения своей основной идеи неотвратимости конца света как Божьей благодатности, нисходящей в отдельно взятую страну (из буклета 6-го Новосибирского фестиваля рок-музыки, декабрь 1991 г.). ТТ сразу и прочно вошла в то изначально искреннее и безудержно-яростное но своей сути явление, имя которому — Русский Рок, чьи корни теряются в седых веках Святой Руси (газета «Новый День», май 1995 г.). Песня Галича «О перевоплощении душ» стала для Вадима, в конце 80-ых, тайным руководством к действию в мире умиравших на его глазах близких его друзей…

на фото группа «Тёплая Трасса» на сцене

Первое выступление группы состоялось в апреле 1991 г. в Алтайском Государственном Университете. В 1991–93 гг. Трассой было записано семь альбомов:

1. Меня мало убить-1991

2. Песни Грусти и Печали-1992

3. Снизу Налево-1992

4. Этот Мир (рождественский альбом) — 1993

5. Надежда (крещенский альбом) — 1993

6. Веселая Педократия-1993

7. Царица Небесная-1993

Главной особенностью группы стало духовное единство, сплоченность вокруг личности Вадима Макашенца, что сделало «Теплую Трассу» явлением выдающимся не только в рамках собственно рок-музыки…

Искреннее братство ее музыкантов (Талонов-Шао-Ветеран) позволило преодолеть трудности формирования этой уникальной духовной семьи.

После записи «Царицы Небесной» основной музыкант Трассы Талонов — человек холодный, но весьма и весьма одаренный, уходит из группы, заявив, что все сказано и сделано, и «Царица Небесная» — это уже некая мистическая Дверь в Царство любви и свободы…

Дальнейшее непростое время в истории группы проходит под знаком активнейшего участия в ее судьбе барнаульского музыканта Олега Яценко (Архитектор, гр. «Акустические пчелы», совместно с Павлом Тайченачевым). Архитектор еще летом 1990 г. был дружен с Шао (Леонид Веремьянин) и Ветераном (Константин Кирьячков) — гр. «Опорный Пункт», и на стадии становления «Теплой Трассы» пытался стать ее полноправным участником.

на фото «Тёплая Трасса», начало

После испытательного срока весной 91 г., когда Архитектор месяц жил у Вадима дома, а потом, с Ветераном, ездил в Москву на фестиваль «Индюки-91», где Вадим присутствовал в качестве журналиста, Архитектор, вследствие своей необузданности («дурной энергии», по определению Вадима), был вынужден уйти из группы…

Возвращается сей «Блудный сын» в начале 1994 г., услышав новый альбом Романа Неумоева «Память». Вспомнив, по его словам, Белый Свет, который видели на концерте ИПВ в Москве, он горячо убеждал: «Я вернулся к Богу, к Свету, на Небо». «Дёпе» он пел: «Что тебе подарить, человек мой дорогой, как судьбу благодарить, что свела меня с тобой…» Будучи необыкновенно энергичным молодым человеком, Архитектор занимает место административного и музыкального лидера ТТ, которую весной того года приглашают в Москву на фестиваль «Инди-94». В апреле-мае Трасса совершает плодотворнейшую поездку по стране: Москва-Киев (где группа впервые, всем составом, встречается с ГО и ИПВ, отмечавшей свое семилетие (12 апреля, как и Трасса — трехлетие). Впервые Вадим встречался с Неумоевым в октябре 1989 г. в Барнауле, на фестивале «Рок-периферия») — Подмосковье. Вернувшись из Европы, Вадим, в простоте и высоте своей не замечавший того, что видели все, летом расходится со своей женой Валерией, которую любил безмерно…

И Архитектор, неожиданно (для всех!) снова уходит из группы.

18 июля 1994 г., в день рождения Вадима, поздравить его приходят лишь Ветеран и Бякин (Алексей Белякин, ближайший соратник ТТ и Архитектора). Вадим, выпив, по-волчьи выл…

На следующий его день рождения из Москвы прилетают два его поклонника, организовавшие московский фан-клуб ТТ и ее следующую поездку в Москву в октябре 1995 года.

В 1996 г., Архитектор, уже прожженный коммерсант, сообщает по телефону из Москвы, что он — коммерческий директор «Теплой трассы» и будет выпускать кассеты и книгу о ТТ, в сотрудничестве с Митей Волынским (фирма «Хобгоблин»). Он высылает Вадиму посылку где, среди прочего (например, кассет с записями своих бесконечных песен), были две кассеты с поразительнейшей, по своей убежденности и проникновенности, речью Архитектора по этому поводу.

Вадим высылает им оригиналы всех записей группы и все имеющиеся материалы, включая все свои рисунки. Сразу по получению посылки, Архитектор исчезает из поля всякого зрения, и уже навсегда…

Весенним похмельным утром 26 марта 1997 г. Вадим, будучи, как обычно, на работе, по телефону получает приглашение на похороны Архитектора, состоявшиеся в 12:00 того дня…

По свидетельству москвички Кати Жариковой, занимавшейся в то время рок-бизнесом, Архитектор хотел на ТТ «срубить капусту» («кинуть лоха» — главный принцип «бизнеса»).

Прочитав письмо Вадима, сопровождавшее посылку, он бросает всю свою коммерцию в Москве (фирма по авиаперевозкам) и тайком возвращается в Барнаул, явно страдая манией преследования. По свидетельству его матери и его вдовы, за месяц до смерти он окончательно сошел с ума, исчез из дома, и ими было подано заявление в милицию на его розыск. Его труп нашли в одном из барнаульских подвалов. Причиной смерти, наступившей 21 марта, было установлено пищевое отравление…

Его похороны Вадим посетил вместе с Бякиным. Шао, вплоть до 1999 года, пребывал в перманентном запое. Понять преимущества трезвого образа жизни помог, в некотором смысле, Александр Редут (Оптимист), активнейший рок-деятель из 3аринска.

Оптимист собрал группу «Посторонние», выпустил газету «Новый День», стал, наряду с Евгением Борщевым (барнаульским поэтом, другом Вадима, погибшим на горноалтайской трассе осенью 1997 года), начинателем нынешнего православного молодежного движения «Свет», поступил на теологическое отделение АГУ и вполне воцерковился (он постоянно причащается, исполняет церковные требы, читает молитвы и т. д.). Начиная с 1995 г. по 2000 г. он — участник всех дальних поездок «Теплой трассы».

Летом 1998 г. Вадим пишет несколько писем Талонову, живущему с 1994 г. в Красноярске у своей женщины, и предлагает ему принять участие в записи нового альбома, над которым он с Бякиным начинает работу в это же время. Талонов, незадолго до этого приезжавший в Барнаул и записавший свой сольный альбом «Госпожа Всех Желаний» (проект «Пост») на студии «Мельница» с музыкантом Артуром Мелкомуковым, наконец, соглашается («Я делаю это только потому, что ты верующий человек», пишет он в ответ Вадиму). В октябре 1998 г. на этой же студии и записывается альбом ТТ «Все впереди», включающий песни 1994–98 гг… Ветеран, как музыкант не шибко одаренный, занимался реализацией альбома в Барнауле…

Талонов возвращается в Красноярск и в 1999 г., ввиду коммерчески несостоявшейся работы в России, едет на заработки в Германию…

Трасса активно выступает с песнями из «Все Впереди», без Бякина (занятого семьей, работой и учебой в Институте Культуры), составом, образовавшимся с 1995 г. — кроме Ветерана и Шао, ударник, Алексей Кирьячков (Мыха, родной брат Ветерана) и гитарист 3емченко Сергей (3ема, одноклассник Мыха).

Из бывших участников группы стоит упомянуть гитариста Сергеева Юрия (Ужас), бывшего «металлиста», как и Шао с Ветераном, сделавшего с их помощью слабую попытку обрести жизнь в Трассе, но с 1994 г., под тяжкой властью Архитектора и наркотиков, сорвавшегося в свое нынешнее весьма плачевное полупарализованное иногороднее существование…

Итак в настоящее время «Теплая трасса» в составе — Шао, Бякин, Ветеран готовит новую программу с новыми песнями, она полна надежд и сил, еще неизведанных, и призывает всех, для кого слово Долг не потеряло смысл, помочь нам делом.

Мы призываем всех, для кого нашло свой смысл слово Верность, кто умеет радоваться счастью ближних и сострадать их горю, кто способен терпеливо ждать, когда ждать уже нечего, и жить, когда все погибло, — не обманывайтесь, братья и сестры, — не бойтесь дьявола!!!

Но верьте Богу…

«А у вас будут песни, как в ночь священного праздника, и веселые сердца, как у идущего со свирелью на гору Господню, к твердыне Израилевой.» (Исаия 30,29)

«Из посторонних же никто не смел пристать к ним, а народ прославлял их.» (Деяния 5,13)

«Ибо, где сокровище ваше, там будет и сердце ваше.» (Матфей 6,21) Аминь.

2000 год от Р. Х.

* * * Переживая злые годы Всех извращений красоты, Наш стих, как смысл людской природы, Обезобразишься и ты; Ударясь в стоны и рыданья, Путем томления пройдешь. Минуешь много лет страданья — И наконец Весну найдешь! (К. К. Случевский) * * * И проклят будь, чей дух смутится, Чей в страхе побледнеет лик, Кто малодушно усомнится И дрогнет хоть единый миг. (А. А. Голенищев-Кутузов) (Автор приведенной статьи: Макашенец Вадим Петрович)