Англия в самом начале этого века решила окончательно подчинить себе Шотландию. Пока Шотландия оставалась независимой, существовала вероятность восстановления там королевской династии Стюартов, что и пугало её противников, вигов. А тут ещё и шотландский парламент принял постановление, что после смерти Анны Стюарт на трон Шотландии должен взойти представитель династии Стюартов, обязательно протестант, и он не должен одновременно занимать английский трон, как было до этого. Английское протестантское правительство поначалу возмутилось, но поскольку Англия в это время находилась в состоянии войны с Францией, было принято решение не портить отношения с северным соседом.
Вся эта фигня началась с июньского утра 1751 года, когда мой будущий реципиент в последний раз запер за собою дверь отчего дома. Пока он спускался по дороге, солнце едва освещало вершины холмов, а когда дошел до дома священника, в сирени уже отсвистали свои утренние песни дрозды и предрассветный туман, висевший над долиной, давно уже поднялся и исчез…
Вот на половине этого пути меня и накрыло. Или мной накрыло? В общем — плевать на формулировки. Я попал. Хотя, что такое «я», кроме последней буквы в одном из алфавитов? Личность? Чушь. Душа? её не существует. Это я ещё в прошлой жизни понял. Чувства, эмоции, даже большинство человеческих убеждений — это всего лишь производные биохимии тела, не более. Вот, например, данный человек злой или раздражительный, от рождения или стал таким. Всё элементарно — это прямое следствие проблем с желудком, гормонами, или даже головой. Тело диктует нам все основные свойства нашей личности, не разум, нет.
Убрать из уравнения тело — останется голая информация. Личность умрёт. Я был в этом полностью убеждён до самой своей смерти. С этим убеждением и покончил с собой.
Ну да, я суицидник. Не по убеждению, а так, случайный. Накатило что-то однажды. Я и подумал, почему бы нет? Родители неизвестны, детдомовец бывший. Жены тоже давно нет. Бросила меня, когда из Афгана без ног вернулся. Была собака, но не так давно померла от старости, так что и от обязанностей по уходу за зависимым существом я внезапно освободился. Даже книги, которые я много лет читал запоем, в последнее время поднадоели. А вокруг — на одного нормального человека приходится по полсотни дебилов и сволочей. И да, мне уже за полтинник недавно перевалило, успел пожить. Надоело всё. Захотелось забыться вечным сном. Вот я и выпустил себе мозги из прибережённого на всякий случай ПМ…
Но блаженное «ничто» и после этого не наступило! Краткий миг тьмы сменился внезапно обрушившимся на мозг валом новой информации. Хохма в том, что это я-информация, обрушился на чей-то мозг. Мозг некоего Дэвида Бэлфура, вымышленного, мать его, персонажа одной из малоизвестных книг Стивенсона. Нет, если бы я попал в широко известного Джона Сильвера из «Острова Сокровищ», да хотя бы в капитана Смолетта или принца Флоризеля — это было бы не так удивительно. Но в тюфяка Дэ Бэ, от которого я плевался даже ещё в детстве, когда, лет в двенадцать, впервые читал данный роман?!! Или это и есть ад для самоубийц? Ладно, хрен с ним. Зато у меня опять ноги вместо надоевших протезов. И память реципиента, со знанием языков (даже латыни, ёпта, вот уж без чего точно невозможно прожить в любом веке). Личности же его самого почти нет — наивные верования и примитивные убеждения оказались ничем перед моим превосходящим жизненным опытом. Как говорят в подобном случае — идеалы пациента не выдержали столкновения с жестокой реальностью.
Но вернемся опять к нашим баранам. То есть к единственному здесь и сейчас барану — мне. Классические вопросы «кто виноват?» и «что делать?» приходят в голову первыми. Виноватых искать не время, да и дело сделано, мосты сожжены. А вот по второму вопросу… Можно было бы устроить всеобщее нагибание. А что, «мастер спорта майор Чингачгук» есть в наличии. Ведь я когда-то был не последним в округе во владении ножом и в армейском рукопашном бое. Подтянуть физуху, научиться махать принятыми здесь «селёдками» типа шпаг и палашей…
Но лень. Нет, вот тупо лень что-то кардинально менять. Может позже и подамся в якобиты, или пиратствовать начну, но сейчас продолжу действовать по заданной изначально программе. А пока, в данный текущий момент, надо бы дальше идти, и так задержался, как столб застыв на добрый час прямо посреди дороги.
Добрейший иссендинский священник, мистер Кемпбелл, ждал меня у садовой калитки. Он спросил, позавтракал ли я, и, услыхав, что мне ничего не нужно, после дружеского рукопожатия ласково взял меня под руку.
— Ну, Дэви, — сказал он, — я провожу тебя до брода, чтобы вывести тебя на дорогу.
И мы молча двинулись в путь.
— Жалко тебе покидать Иссендин? — спросил он немного погодя.
— Я мог бы вам на это ответить, если бы точно знал, куда я иду и что случится со мной, — сказал я. — Иссендин — славное местечко, и мне было очень неплохо здесь, но ведь я ничего больше в мире и не видел. Отец мой и мать умерли, и, даже оставшись в Иссендине, я был бы от них так же далеко, как если бы находился в Венгрии. Откровенно говоря, я уходил бы отсюда гораздо охотнее, если бы только точно знал, что на новом месте положение мое улучшится.
— Да! — сказал мистер Кемпбелл. — Прекрасно, Дэви. Значит, мне следует открыть тебе твое будущее, насколько это в моей власти. Когда твоя мать умерла, а отец твой — достойный христианин! — почувствовал приближение смерти, он отдал мне на сохранение письмо, сказав, что оно — твое наследство. «Как только я умру, — говорил он, — и дом будет приведен в порядок, а лишнее имущество продано (все так и было сделано, Дэви), дайте моему сыну в руки это письмо и отправьте его в замок Шос, что расположен недалеко от Крэмонда. Я сам пришел оттуда, — говорил он, — и туда же следует возвратиться моему сыну. Он смелый юноша и хороший ходок, и я не сомневаюсь, что он благополучно доберется до места и сумеет заслужить там всеобщее расположение».
— В замок Шос, что бы это не значило… — вяло пробормотал я.
— Никто не знает этого достоверно, — сказал мистер Кемпбелл. — Но у владельцев этой усадьбы то же имя, что и у тебя, Дэви. Бэлфуры из Шоса — старинная, честная, почтенная дворянская семья, пришедшая в упадок только в последнее время. Твой отец тоже получил образование, подобающее его происхождению; никто так успешно не руководил школой, как он, и разговор его не был похож на разговор простого школьного учителя; напротив (ты сам понимаешь), я любил, чтобы он бывал у меня, когда я принимал образованных людей, и даже мои родственники, Кемпбеллы из Кильренета, Кемпбеллы из Денсвайра, Кемпбеллы из Минча и другие, все очень просвещенные люди, находили удовольствие в его обществе. А в довершение всего сказанного вот тебе завещанное письмо, написанное собственной рукой покойного.
Он дал мне письмо, адресованное следующим образом: «Эбэнезеру Бэлфуру, из Шоса, эсквайру, в Шос-гауз, в собственные руки. Письмо это будет передано ему моим сыном, Дэвидом Бэлфуром». Жаль, сюрприз не получился. Помню как радовался оригинальный Дэви в этот момент.
— Мистер Кемпбелл, — сказал я скучающим голосом, — пошли бы вы туда сами, будь вы на моем месте?
— Разумеется, — отвечал священник, — и даже не медля. Такой большой мальчик, как ты, дойдет до Крэмонда (что недалеко от Эдинбурга) в два дня. В самом худшем случае, если твои знатные родственники — а я предполагаю, что эти Бэлфуры действительно тебе сродни, — выставят тебя за дверь, ты сможешь через два дня вернуться обратно и постучать в дверь моего дома. Но я надеюсь, что тебя примут хорошо, как предсказывал твой отец, и со временем ты будешь важным лицом. А засим, Дэви, мой мальчик, — закончил он, — я считаю своей обязанностью воспользоваться минутой расставания и предостеречь тебя от опасностей, которые ты можешь встретить в мире.
При этих словах он немного помешкал, размышляя, куда бы поудобнее сесть, потом опустился на большой камень под березой у дороги, с важностью оттопырил верхнюю губу и накрыл носовым платком свою треугольную шляпу, так как солнце теперь светило на нас из-за двух вершин. Затем, подняв указательный палец, он стал предостерегать меня сперва от многочисленных ересей и убеждать не пренебрегать молитвой и чтением библии. Самое смешное, он сам верил во всю эту наивную чушь, о которой вещал. Потом он описал мне знатный дом, куда я направлялся, и дал мне совет, как вести себя с его обитателями.
— Будь уступчив, Дэви, в несущественном, — говорил он. — Помни, что хотя ты и благородного происхождения, но воспитание получил в деревне. Не посрами нас, Дэви, не посрами нас! Будь обходительным в этом большом, многолюдном доме, где так много слуг. Старайся быть осмотрительным, сообразительным и сдержанным не хуже других. Что же касается владельца, помни, что он — лэрд. Скажу тебе только: воздай всякому должное. Приятно подчиняться лэрду; во всяком случае, это должно быть приятно для юноши.
— Может быть, — отвечал я, посмеиваясь про себя. — Обещаю вам, что буду по мере сил стараться всегда и везде следовать вашим советам.
— Прекрасный ответ, — сердечно сказал мистер Кемпбелл. — А теперь обратимся к самой важной материи, если дозволено так играть словами, или же к нематериальному. Вот пакетец, в котором четыре вещи. — Говоря это, он с большим усилием вытащил пакет из своего бокового кармана.
— Из этих четырех вещей первая принадлежит тебе по закону: это небольшая сумма, вырученная от продажи книг и домашнего скарба твоего отца, которые я купил, как и объяснял с самого начала, с целью перепродать их с выгодой новому школьному учителю. Остальные три — подарки от миссис Кемпбелл и от меня. И ты доставишь нам большое удовольствие, если примешь их. Первая, круглая, вероятно, больше всего понравится тебе сначала, но, Дэви, мальчик мой, это лишь капля в море: она облегчит тебе только один шаг и исчезнет, как утренний туман. Вторая, плоская, четырехугольная, вся исписанная, будет помогать тебе в жизни, как хороший посох в дороге и как подушка под головой во время болезни. А последняя, кубическая, укажет тебе путь в лучший мир: я буду молиться об этом.
С этими словами он встал, снял шляпу и некоторое время в трогательных выражениях громко молился за юношу, отправляющегося в мир, потом внезапно обнял меня и крепко поцеловал; затем отстранил от себя и, не выпуская из рук, долго глядел на меня, и лицо его было омрачено глубокою скорбью; наконец, повернулся, крикнул мне: «Прощай!» — и почти бегом пустился обратно по дороге, которою мы только что шли. Другому это показалось бы смешным, но мне и в голову не приходило смеяться. Я следил за ним, пока он не скрылся из виду: он все продолжал торопиться и ни разу не оглянулся назад. Похоже священник был действительно очень привязан к пареньку.
«Дэви, Дэви, — думал я, — был бы ты прежним наивным мальчиком, не знающим канон, сейчас бы наверняка был крайне воодушевлён открывающимися перспективами…»
Я сел на камень, с которого только что встал старый священник, и открыл пакет, чтобы посмотреть подарки.
Я догадывался, что то, что мистер Кемпбелл называл кубической вещью, было, конечно, карманной библией. Абсолютно бесполезная штука для прожжённого атеиста. То, что он называл круглой вещью, оказалось монетой в один шиллинг; а третья вещь, которая должна была так замечательно помогать мне, и здоровому и больному, оказалась клочком грубой желтой бумаги, на котором красными чернилами были написаны следующие слова:
«Как приготовлять ландышевую воду. Возьми херес, сделай настойку на ландышевом цвете и принимай при случае ложку или две. Эта настойка возвращает дар слова тем, у кого отнялся язык; она помогает при подагре, укрепляет сердце и память. Цветы же положи в плотно закупоренную банку и поставь на месяц в муравейник, затем вынь и тогда увидишь в банке выделенную цветами жидкость, которую и храни в пузырьке; она полезна здоровым и больным, как мужчинам, так и женщинам».
Внизу была приписка рукой священника: «Также её следует втирать при вывихах, а при коликах принимать каждый час по столовой ложке».
Я посмеялся над этим, но то был чисто нервный смех. Поскорее повесив свой узел на пояс и взяв в руки палку, я перешел брод, поднявшись на холм по другую сторону речки. Наконец добравшись до зеленой дороги, тянущейся среди вереска, кинул последний взгляд на иссендинскую церковь, на деревья вокруг дома священника и на высокие рябины на кладбище, где покоились родители Дэвида.
Шагая я не переставал думать о том, что не так давно, перечитывая повторно роман Стивенсона, заинтересовался данным периодом шотландской истории. Автор ведь писал об этих событиях так, как будто они произошли относительно недавно и ещё живы их свидетели, хотя на деле жил почти век спустя. Для меня же вообще странно было услышать, что было время когда килт и даже просто клетчатые пледы были запрещены законом. Поэтому, под впечатлением от новых сведений, я слегка погуглил и прочитал пару интересных статей…
Итак, что я сейчас помню? Как ни обидно, лучше всего события конца этого века и начала следующего. То, что будет только лет через тридцать — пятьдесят. Очень существенно в моём положении знать, что в то время начнут массово сгонять арендаторов с земель и огораживать территории, а власть в стране окончательно перейдёт от дворянства к буржуазии…
Ладно, что помню из более насущного. Итак, Англия в самом начале этого века решила окончательно подчинить себе Шотландию. Пока Шотландия оставалась независимой, существовала вероятность восстановления там королевской династии Стюартов, что и пугало её противников, вигов. А тут ещё и шотландский парламент принял постановление, что после смерти Анны Стюарт на трон Шотландии должен взойти представитель династии Стюартов, обязательно протестант, и он не должен одновременно занимать английский трон, как было до этого. Английское протестантское правительство поначалу возмутилось, но поскольку Англия в это время находилась в состоянии войны с Францией, было принято решение не портить отношения с северным соседом. Очередной граф Архайл, хорошо зарекомендовавший себя при английском дворе, был направлен в 1706 году в шотландский парламент с целью убедить дворян в необходимости объединения с Англией.
Представители шотландского парламента согласились обсуждать с англичанами этот вопрос, но они настаивали на принципе федерализма, при котором оставался бы шотландский парламент. В обмен на экономические льготы шотландские представители все же согласились на создание объединенного британского парламента с подавляющим большинством английских представителей и на принятие Ганноверской династии. Все эмблемы и флаги двух стран были объединены.
Хотя большинство шотландцев было против объединения и дело даже доходило до вооруженного проявления недовольства, оппозиция шотландского парламента проявила малодушие, и большинством голосов союз Англии и Шотландии был одобрен в 1707 году. Шотландия была лишена своей независимости. Якобиты позже говорили о всех шотландцах: «Мы тогда были проданы и куплены».
Договор об объединении не был популярен среди народа. Скоро стало очевидным, что он не был равноправным. Начались поползновения на шотландскую церковь, принимались законы, в которых Шотландию стали рассматривать как графство Англии. Якобиты возлагали большие надежды на Джеймса Эдварда, которого они считали законным королем. Английский король Георг I (1714–1727) был слаб и непопулярен Если бы Джеймс Эдвард поменял католическую веру на протестантскую, он вполне мог бы стать новым королем Британии.
В 1708 году Джеймс Эдвард с помощью французского флота попытался высадиться в Шотландии, но безуспешно. В 1715 году уже без поддержки французского короля Джеймс Эдвард с помощью своих сподвижников в Британии призвал кланы к восстанию. Лорд Map возглавил восстание и провозгласил Джеймса Эдварда королем Шотландии Яковом VIII и Англии Яковом III. Поначалу дела у восставших шли хорошо, они заняли большую часть страны. Но Map, захватив Перт, медлил с дальнейшими действиями. А тем временем к правительственным войскам прибывали подкрепления с юга, из Англии 13 ноября две армии — якобиты под руководством лорда Мара и правительственные войска, возглавляемые графом Архайлом, — встретились под Данблэйном. Битва не выявила победителя. Map снова обосновался в Перте, и чем дольше он там находился, тем хуже становилась его ситуация.
Тем временем из Голландии прибыли подкрепления к англичанам. Численность правительственных войск стала в три раза больше, чем у якобитов. Даже прибытие в Шотландию самого Джеймса Эдварда уже не могло исправить ситуацию. И когда в январе 1716 года Архайл стал наступать на войска якобитов, Джеймс Эдвард и Map тайком отплыли во Францию, оставив горцев на произвол судьбы. Двух захваченных в плен вождей якобитов, которые не успели спастись, казнили, а сотни горцев отправили рабами на плантации в Америку. Многие поместья были конфискованы, и правительство даже попыталось разоружить кланы, что удалось лишь частично. Власти вознамерились искоренить гэльский язык, горцам запрещено было носить оружие. В Хайлэнде были построены дороги для лучшей связи с Англией, и эти районы патрулировались командами так называемой Черной Стражи, набираемой из горских кланов противостоящих Стюартам.
Отношение шотландцев к союзу с Англией оставалось плохим, подогретое новыми налогами на солод и соль. Сборщики налогов стали врагами номер один, а контрабандисты — народными героями. В середине XVIII века армейские части Британии были заняты в европейских войнах: в Испании, во Франции, в Голландии. Сложилась благоприятная ситуация для нового восстания якобитов, на этот раз под водительством сына Джеймса, принца Чарльза Эдварда (Красавчика Чарли), молодого человека, энергичного, смелого и обаятельного, хотя и выпивоху.
В августе 1745 года Чарльз Эдвард высадился на западном побережье Шотландии с несколькими сподвижниками, надеясь на военную поддержку Франции, но помощь так и не пришла. Чарльз был уверен в своей высокой миссии — свергнуть ганноверского узурпатора Георга II (1727–1760) и восстановить власть истинных Стюартов. Несмотря на то что только несколько вождей горных кланов предложили свою поддержку в этой безрассудной кампании, пятитысячная шотландская армия под предводительством Красавчика Чарли одержала ряд серьезных побед и в декабре 1745 года дошла до Дерби, всего в 130 милях (200 км) от Лондона, повергнув столицу в настоящую панику.
Понимая, что его единственный шанс на победу — в решимости и напористости, Чарльз хотел продолжить наступление на Лондон, но военные советники принца, несмотря на протесты Чарльза, проявили малодушие, приняв решение отступить в Хайлэнд и начать новую кампанию весной. Сломленная духом армия якобитов повернула назад в Шотландию. Они дошли до Инвернесса, рядом с которым, в местечке Каллоден, снежным утром 16 апреля 1746 года дважды превосходившая шотландцев в численности, сытая, опытная правительственная армия под предводительством герцога Камберлендского разгромила полуголодных и плохо экипированных горцев. Красавчику принцу удалось бежать, и в течение пяти месяцев Чарли, за голову которого правительство обещало 30 тысяч фунтов стерлингов, скрывался на острове Скай. В конце концов благодаря храброй шотландской девушке по имени Флора МакДональд он, переодевшись женщиной (кого-то он мне напоминает…), добрался до французского фрегата и уплыл во Францию. Он умер… тьфу ты, умрёт, в возрасте лет под семьдесят, в конце восьмидесятых годов текущего восемнадцатого века. Сейчас он здесь у якобитов считается героем, но как по мне, он трусоватый и не слишком умный политик, слишком легко предавший поверивших ему людей. Правительство жестоко покарало верные Стюартам кланы — были сожжены их дома, отобран скот. Многих пленных казнили, сотни были отправлены на плантации в Америку. Владения вождей якобитов были конфискованы.
Правительство решило окончательно уничтожить клановую систему. В 1746 году был принят закон, по которому шотландцам запрещалось владеть оружием, носить килт, плед или любую одежду с цветом тартана. Даже волынки были запрещены как «инструмент войны». Все это привело к массовой эмиграции и опустошению Хайлэнда (высокогорной части Шотландии)… Эти воспоминания помогли скрасить мне путь до вечера, а после я переночевал в стогу лугового сена.
Наутро второго дня, достигнув вершины холма, я увидел перед собой всю расположенную на склоне гор страну, до самого моря, а посреди этого склона, на длинном горном кряже, — Эдинбург, дымивший, как калильная печь. На замке развевался флаг, а в заливе плавали или стояли на якорях суда. несмотря на очень далекое расстояние, я смог всё ясно разглядеть. Вполне зачётный пейзаж, чего уж там.
Затем я миновал дом пастуха, где мне довольно грубо указали, как добраться до Крэмонда. И так, спрашивая то одного, то другого, я шел мимо Колинтона все к западу от столицы, пока не вышел на дорогу, ведущую в Глазго. А на ней я увидел солдат, маршировавших под звуки флейт; впереди на серой лошади ехал старый расфуфыренный генерал с багровым лицом алкоголика, а сзади шла рота гренадеров в шапках, напоминавших папские тиары и белых гетрах на пуговицах. Боже ж ты мой, и вот такие клоуны сейчас считаются солдатами.
Немного дальше мне объяснили, что я уже в Крэмондском приходе. Тогда я стал осведомляться о замке Шос. Казалось, что мой вопрос всех удивляет. Народ смотрел на меня странно и всячески избегал ответов. Ну да, придурок, живущий там, не пользуется у местных жителей популярностью. Но дорогу-то мне всё равно узнать надо.
Пропустив какого-то идиота, который ехал по проселочной дороге, стоя на телеге в полный рост, я встретил юркого человечка в смешном белом парике и догадался, что это цирюльник, который совершает свой обход. Он-то и подсказал мне нужное направление.
День уже близился к закату, когда я встретил полную темноволосую женщину с угрюмым лицом, устало спускавшуюся с холма. Когда я обратился к ней с моим обычным вопросом, она круто повернула назад, проводила меня до вершины, с которой только что спустилась, и показала мне на громадное строение, одиноко стоявшее на лужайке в глубине ближайшей долины. Местность вокруг была очень красива. Невысокие холмы были покрыты лесом и богато орошены, а поля, на мой взгляд, обещали необыкновенный урожай. Но самый дом мне показался какой-то развалиной. К нему не вело дороги; ни из одной трубы не шел дым, а вокруг него не было ничего похожего на сад.
— Наконец-то! — воскликнул я, радуясь окончанию долгого пути. Глаза женщины враждебно сверкнули.
— Это и есть замок Шос! — закричала она. — Кровь строила его, кровь остановила постройку, кровь разрушит его. Смотри, — воскликнула она, — я плюю на землю и призываю на него проклятие! Пусть все там погибнут! Если ты увидишь здешнего лэрда, передай ему мои слова, скажи ему, что Дженет Клоустон в тысячу двести девятнадцатый раз призывает проклятие на него и на его дом, на его хлев и конюшню, на его слугу, гостя, хозяина, жену, дочь, ребенка — да будет ужасна их гибель!
— Да-да, я обязательно передам эти слова старине Эбу. — весело ответил я. — Только боюсь с женой и ребёнком, даже со слугой, у него имеются определённые проблемы.
Глянув на меня как на сумасшедшего, женщина внезапно подпрыгнула, повернулась и исчезла, резво сбежав с холма вниз. Шустрая дамочка.
Я присел и стал смотреть на Шос-гауз. Чем больше я смотрел, тем местность мне казалась красивее. Все кругом было покрыто цветущим боярышником. На окрестных лугах тут и там паслись овцы. В небе большими стаями пролетали грачи. Во всем сказывалось богатство почвы и благотворность климата, и только дом совсем не нравился мне. Не знаю, с какого его называют замком — как крепость он не годится даже в подмётки обычному деревенскому трактиру. Унылый, потрёпанный временем и непогодой. Нет, такого наследства мне и даром не надо.
И я пошел вперед по терявшейся в траве тропинке, которая вела к поместью. Она казалась слишком неприметной, чтобы вести к обитаемому месту, но другой здесь не было. Тропинка привела меня к каменной арке; рядом с ней стоял домик без крыши, а наверху арки виднелись следы герба. Очевидно тут предполагался главный вход, который не был достроен. Вместо ворот из кованого чугуна высились две деревянные решетчатые дверцы, связанные соломенным жгутом; не было ни садовой ограды, ни малейшего признака подъездной дороги. В общем — ворота есть, забора нет. Тропинка, по которой я шел, обогнула арку с правой стороны и, извиваясь, направилась к дому.
Чем ближе я подходил к нему, тем угрюмее он казался. Это был, должно быть, только один из флигелей недостроенного дома. Во внутренней части его верхний этаж не был подведен под крышу, и в небе вырисовывались нескончаемые уступы и лестницы. Во многих окнах не хватало стекол, и летучие мыши влетали и вылетали туда и обратно, как голуби на голубятне.
Когда я подошел совсем близко, уже начинало темнеть, и в трех обращённых ко мне нижних окнах, расположенных высоко над землей, очень узких и запертых на засов, замерцал дрожащий отблеск маленького огонька.
Я осторожно шел вперед, навострив уши, и до меня донеслись звуки передвигаемой посуды и чьего-то сухого сильного кашля. Дядя явно был дома.
Большая дверь, насколько я мог различить при тусклом вечернем свете, была деревянная, вся утыканная гвоздями, и я поднял руку и громко постучал. Потом стал ждать. В доме воцарилась мертвая тишина. Прошла минута, и ничто не двигалось, кроме летучих мышей, шнырявших над моей головой. Я снова постучал, снова стал слушать… Теперь мои уши так привыкли к тишине, что я слышал, как часы внутри дома отсчитывали секунды, но тот, кто был в доме, хранил мертвое молчание и, должно быть, затаил дыхание. Тогда я постучал ногами. И ещё раз. Едва я вошел в азарт, а двери начали приятно потрескивать, как сверху раздался хриплый кашель. Отскочив от двери и взглянув наверх, я в одном из окон второго этажа увидел человека в высоком ночном колпаке и расширенное к концу дуло мушкетона.
— Он заряжен, — произнес сиплый голос.
— Я принес письмо мистеру Эбэнезеру Бэлфуру из замка Шос, — сказал я. — Здесь есть такой?
— От кого письмо? — спросил человек с мушкетоном.
— От его близкого родственника, — ответил я, начиная слегка раздражаться.
— Хорошо, — ответил он, — можешь положить его на порог и убираться.
— Нет, так не получится. — сказал я. — Отдам только лично в руки адресату.
— Что ты сказал? — резко переспросил голос. Я повторил свои последние слова ещё раз.
— Кто же ты сам? — был следующий вопрос после значительной паузы.
— Я не стыжусь своего имени, — сказал я. — Меня зовут Дэвид Бэлфур.
Я убежден, что при этих словах человек вздрогнул, потому что услышал, как мушкетон брякнул о подоконник. Следующий вопрос был задай после долгого молчания и странно изменившимся голосом:
— Твой отец умер?
Я молча смотрел на него. Ответить утвердительно было бы частичной ложью, поскольку отец Дэви — не совсем мой отец. А врать даже в мелочах ниже моего достоинства.
— Да, — продолжал человек, — наверняка он умер, и вот почему ты здесь и ломаешь мои двери.
Опять пауза, а затем он сказал вызывающе:
— Что ж, я впущу тебя, — и исчез из проёма окна.
Вскоре послышался лязг цепей и отодвигаемых засовов; дверь была осторожно приотворена и немедленно закрыта за мной.
— Ступай на кухню и ничего по дороге не трогай, — сказал голос.
И пока человек, живший в доме, снова укреплял затворы, я ощупью добрался до кухни.
Ярко разгоревшийся огонь освещал комнату с таким убогим убранством, какого я в этой жизни ещё не видел. С полдюжины мисок и блюд стояло на полках; стол был накрыт для ужина: миска с овсяной кашей, роговая ложка и стакан разбавленного пива. В этой большой пустой комнате со сводчатым потолком ничего больше не было, кроме нескольких закрытых на ключ сундуков, стоявших вдоль стены, пары табуреток и посудного шкафа с висячим замком в углу.
Закрепив последнюю цепь, человек вернулся ко мне. Он был небольшого роста, морщинист, сутуловат, с узкими плечами и землистым цветом лица; ему могло быть от пятидесяти до семидесяти лет. На нем был фланелевый ночной колпак и такой же халат, надетый сверх истрепанной рубашки и заменявший ему и жилет и кафтан. Он, очевидно, давно не брился. Лет ему, по всей видимости, было не так уж и много, не больше чем мне в прошлой жизни. Даже странно, как в таком возрасте можно так органично выглядеть такой вот старой развалиной.
— Ты проголодался? — спросил он неискренне, и взгляд его забегал на уровне моего колена. — Можешь съесть вот эту кашу.
Я сказал, что не настолько голоден.
— О, — сказал он, — это отлично. Тогда я доем, а вначале выпью эля: он смягчает мой кашель. Да, кстати — я твой дядя, брат твоего отца.
В ответ на эти слова я просто молча кивнул.
Он выпил около полустакана, все время не спуская с меня глаз. Затем быстро протянул руку.
— Давай письмо, — сказал он.
Я молча сунул руку в котомку и отдал ему запечатанный конверт. Затем сел на колченогий табурет и начал рассматривать огонёк свечи, стоявшей на столе. В это время дядя мой, наклонясь к огню, вертел письмо в руках.
— Знаешь ли ты, что в нем? — внезапно спросил он.
— Приблизительно догадываюсь, — флегматично ответил я. Нет, с этим надо что-то делать, вялость и заторможенность этого тела уже начинают раздражать. Или это побочный результат моего вселения?
— Гм… — сказал он. — Что же тебя привело сюда?
— Я хотел отдать письмо, — всё так же малоэнергично ответил я.
— Ну, — сказал он с хитрым видом, — ведь у тебя были, вероятно, какие-нибудь надежды.
— Вроде того, — отвечал я, — Мне всегда хотелось попутешествовать, посмотреть мир. И, возможно, добиться чего-то в жизни, но в этом вы мне вряд ли чем сможете помочь.
— Ну, ну, — сказал дядя Эбэнезер, — не надо меня недооценивать. Мы ещё отлично поладим. А затем, Дэви, если ты в самом деле не хочешь этой каши, то я доем её сам. Да, — продолжал он, завладев ложкой, — овсяная каша — славная, здоровая пища, важная пища. — Он вполголоса пробормотал молитву и принялся ужинать. — Твой отец очень любил поесть, я помню. Можно было назвать его если не большим, то, по крайней мере, усердным едоком. Что же касается меня, то я всегда только чуть притрагивался к пище. — Он глотнул пива, и это, вероятно, напомнило ему об обязанностях гостеприимства, потому что следующими его словами были: — Если ты хочешь пить, то найдешь воду в бочке за дверью.
На это я ничего не ответил, но упорно продолжал сидеть и со скукой глядеть на дядю. Он продолжал торопливо есть и бросал быстрые взгляды то на мои башмаки, то на чулки домашней вязки. Только раз, когда он решился взглянуть немного повыше, глаза наши встретились, и даже на лице вора, пойманного на месте преступления, не могло отразиться столько страха. Это заставило меня призадуматься над тем, не происходила ли его боязливость от непривычки к людскому обществу, не пройдет ли она после небольшого опыта и не станет ли мой дядя совсем другим человеком. От этих мыслей меня пробудил его резкий голос.
— Твой отец давно умер? — спросил он.
— Уже три недели, сэр, — отвечал я. И откуда только вылезло это «сэээр», да ещё и насморочным голосом Бэрримора из старого фильма о Шерлоке Холмсе?
— Александр был скрытный человек, молчаливый человек, — продолжал он. — Он и в молодости мало разговаривал. Он говорил что-нибудь обо мне?
— Да так, кое-что по мелочи.
— О господи! — воскликнул Эбэнезер. — Верно, он и о Шосе не слишком много говорил?
— А тут есть о чём много говорить? — спросил я.
— Подумать только! — ответил он. — Странный человек был!
Несмотря на это, он казался чрезвычайно довольным: самим ли собою, или мной, или поведением моего отца — этого я не мог угадать. Во всяком случае, у него, должно быть, прошло то чувство отвращения или недоброжелательства, которое он сначала испытывал ко мне, потому что он вдруг вскочил, прошелся по комнате за моей спиной и хлопнул меня по плечу.
— Мы ещё отлично поладим! — воскликнул он. — Я положительно рад, что впустил тебя. А теперь пойдем спать.
К моему удивлению, он не зажег ни лампы, ни свечи, а ощупью вошел в темный проход; ощупью, тяжело дыша, поднялся на несколько ступенек, остановился перед какой-то дверью и отомкнул её. Уж не вампир ли он, чтобы ориентироваться в полной темноте? Я спотыкался, стараясь следовать за ним по пятам, и теперь стоял рядом. Он предложил мне войти, так как это и была моя комната.
— А чего это мы обходимся без освещения? — спросил я.
— Ну, ну, — проговорил дядя Эбэнезер, — сегодня чудная лунная ночь.
— Сегодня нет ни луны, ни звезд, небо в облаках, а здесь вообще тьма кромешная, — сказал я. — И каким образом я смогу найти постель?
— Ну, ну, — ответил он, — я не люблю, чтобы в доме был свет. Я страшно боюсь пожара. Спокойной ночи, Дэви, мой милый.
Заскрежетал ключ в замке. Отлично, меня заперли. Одно радует — никто не зайдёт незамеченным. Такой громкий скрежет даже мёртвого поднимет. Ага, особенно одного мёртвого, совсем недавно по моему личному отсчёту времени пораскинувшего мозгами через дыру в башке. Коротко хохотнув, я на ощупь обследовал небольшую комнату. Кровать нашлась, но тюфяк на ней был влажный как торфяное болото. Перевернув его, я бросил поверх плед и, как был в одежде, упал сверху, заснув ещё в полёте.
С первым проблеском дня я открыл глаза и увидел, что нахожусь в большой комнате, обитой тисненой кожей, обставленной дорогой вышитой мебелью и освещаемой тремя прекрасными окнами. Лет десять, а может быть, и двадцать назад нельзя было бы желать более приятной комнаты для сна или пробуждения, но с тех пор сырость, грязь, заброшенность, мыши и пауки сделали своё дело. Кроме того, некоторые оконные рамы были сломаны, но в Шос-гаузе это было вполне обычным явлением. Типа как моему дяде приходилось когда-нибудь выдерживать осаду своих возмущенных соседей, может быть даже с Дженет Клоустон во главе.
Между тем на дворе светило солнце, а я замерз в этой печальной комнате. Пришлось выпрыгнуть из окна, до полусмерти напугав сидящего на крыльце дядю. И чего так пугаться? Тут до второго этажа всего то метра четыре.
Дядя повел меня за дом, где был колодец с бадьей, и сказал, что, «если мне нужно, тут можно умыть лицо». Я вымылся и добрался как мог до кухни, где он развел огонь и стряпал овсяную кашу. На столе стояли две чашки с двумя роговыми ложками, но все тот же единственный стакан легкого пива. Вероятно, я посмотрел на него с некоторым удивлением, и мой дядя заметил это, потому что, как бы в ответ на мою мысль, он спросил, не хочу ли я выпить эля — так он называл своё пиво.
Я сказал ему, что, хотя у меня есть такая привычка, я не желаю его беспокоить. Мне и воды достаточно.
— Ну, ну, — сказал он, — я не отказываю тебе в том, что благоразумно.
Он снял с полки другой стакан, но, к моему великому изумлению, вместо того чтобы нацедить ещё пива, перелил ровно половину из первого стакана во второй. В этом было какое-то сквалыжное благородство, от которого у меня почти захватило дух. Хотя мой дядя бесспорно был скрягой, но принадлежал к той высшей породе скупцов, которые могут заставить уважать свой порок, придав ему благородный оттенок.
Когда мы кончили завтрак, дядя открыл запертый сундук и вынул из него глиняную трубку с пачкой табаку, от которой отрезал ровно столько, чтобы набить себе трубку, а остальное запер снова. Затем он уселся на солнце у одного из окон и стал молча курить. Время от времени глаза его останавливались на мне, и он выпаливал какой-нибудь вопрос. Раз он спросил:
— А твоя мать?
И когда я сказал, что и она также умерла, он прибавил:
— Красивая была девушка!
Потом опять после длинной паузы:
— А у тебя есть друзья?
Я сказал ему, что среди них есть различные джентльмены, носящие фамилию Кемпбелл. Хотя на самом деле только один из них, а именно священник, когда-либо обращал хоть какое-то внимание на Дэвида. Но всё ведь должно идти по канону, не так ли?
Он, казалось, раздумывал о моих словах.
— Дэви, — сказал он потом, — ты хорошо сделал, что пришел к своему дяде Эбэнезеру. Я высоко ставлю нашу фамильную честь и исполню свой долг относительно тебя, но пока я обдумываю, куда бы лучше тебя пристроить: сделать ли тебя дипломатом, или юристом, или, может быть, военным, что молодежь любит более всего. Я не хотел бы, чтобы Бэлфур унижался перед северными Кемпбеллами, и потому прошу тебя держать язык за зубами. Чтобы не было никаких писем, никаких посланий, ни слова никому, иначе — вот дверь.
— Дядя Эбэнезер, — отвечал я, — у меня нет основания предполагать, что вы желаете мне дурное. Но, несмотря на то, я желал бы убедить вас, что и у меня есть самолюбие. Я отыскал вас не по своей воле. И если вы ещё раз укажете мне на дверь, я поймаю вас на слове.
Он казался сильно смущенным.
— Ну, ну, — сказал он, — нельзя же так, мой милый, нельзя. Потерпи день или два. Я ведь не колдун, чтобы найти тебе карьеру на дне суповой миски. Но дай мне день или два и не говори никому ни слова, и, честное слово, я исполню свой родственный долг относительно тебя.
Да-да, звучит правдоподобно, но — «не верю». Хреновый актёр из тебя, дядя Эб. Хотя для этого времени и сельской местности может и сошёл бы.
— Хорошо, — сказал я вслух, — этого более чем достаточно. Если вы хотите помочь мне, то я, без сомнения, буду очень рад и очень вам благодарен.
Затем я заявил, что надо проветрить кровать и постельное белье и просушить их на солнце.
— Кто здесь хозяин, ты или я? — закричал было Эбэнезер своим пронзительным голосом, но тут же резко осекся. — Ну, ну, — примирительно пробормотал он, глядя при этом в пол — я совсем не то хотел сказать. Что мое, то и твое, Дэви, а что твое, то и мое. Ведь кровь не вода, и на всём белом свете сейчас только мы двое носим фамилию Бэлфуров.
И он начал бессвязно рассказывать о нашей семье и её былом величии, о своём отце, начавшем перестраивать дом, о себе, о том, как он остановил перестройку, считая её преступной растратой денег. Это навело меня на мысль передать ему проклятия Дженет Клоустон.
— Ах негодяйка! — заворчал он. — Тысячу двести девятнадцать — это значит каждый день с тех пор, как я продал её имущество. Я бы хотел видеть её поджаренной на горячих угольях, прежде чем это случится! Ведьма, настоящая ведьма! Я пойду в город, надо переговорить с секретарем суда.
С этими словами он открыл сундук и вынул из него очень старый, но хорошо сохранившийся синий кафтан, жилет и довольно хорошую касторовую шляпу — все это без галунов. Он кое-как напялил это на себя и, взяв из шкафа палку, опять запер все на ключ и собрался уже уходить, как вдруг новая мысль остановила его.
— Я не могу оставить тебя одного в доме, — сказал он. — Мне придется запереть дверь, а тебе побыть снаружи.
В ответ я лишь усмехнулся. Прекрасная погода, прекрасная возможность пошарить в доме в отсутствие его хозяина. Ведь войти можно не только через дверь.
— Никаких проблем, встретимся вечером — сказал я.
День, начавшийся так хорошо, прошел, сверх ожидания, ещё лучше. Обшарив дом с подвала до чердака (где он был достроен), я нашёл несколько ухоронок с деньгами на общую сумму почти в шестьдесят фунтов стерлингов, небольшой ржавый кинжал и старую, но вполне себе рабочую, пращу. В многочисленные запертые сундуки лезть не стал, всему своё время. Сходив к недалёкой мелкой речке, набрал на галечнике подходящих камней и слегка попрактиковался в подзабытых навыках их метания при помощи верёвки с петлёй. Затем была растянувшаяся почти на пол дня охота на местных пернатых. Моими жертвами стал пяток молодых лесных голубей и парочка местных красных куропаток, здесь их называют «граусами». Из двух голубей я сварил шурпу в найденном в доме двухлитровом медном котелке, а куропаток запёк в глине. Вот где пригодилась старая охотничья практика и юношеское увлечение походами на выживание, кто бы мог подумать. Наелся так, что чуть не лопнул, и осталось ещё много мяса. Соорудив из камней импровизированную коптильню, я оставил эти остатки доходить в ольховом дыму, а сам, раздевшись до панталон, загорал на нежарком шотландском солнышке. Ну что сказать, реципиент мне достался тот ещё. Физическое развития для сельского жителя даже моего времени гораздо ниже среднего. Руки — палочки, ноги — спички, хотя рост для этого времени высокий и упитанность несколько выше нормы. За весь путь от Иссендина к владениям Бэлфуров я не встретил никого выше себя по росту. Интересно, сколько лет на самом деле Дэвиду? Нет, из его памяти я знаю, что вроде бы семнадцать, но по умственному развитию я ему и четырнадцати бы не дал. Дитё-дитём. По крайней мере был таким, до моего появления.
Немного поотжимавшись и поприседав, я лёг на спину и долго смотрел на плывущие по небу курчавые облачка. Где-то там, в далёкой выси, неспешно плавала чёрная точка беркута. Глядя на нее, я вдруг осознал, что впервые за долгие годы не ощущаю того стылого безразличия ко всему на свете, отравлявшего в конце мою прошлую жизнь. Жить стало интересно. Если это наследие Дэвида Бэлфура — то большое спасибо тебе, Дэви.
Дядя отсутствовал весь день и появился ближе к сумеркам. Я увидел его тощую фигуру спускающуюся с горы загодя. Сидя на крыльце, я правил кинжал о найденный у реки кусок жернова, и с усмешкой наблюдал за его нервной подпрыгивающей походкой. Подойдя поближе, старина Бэр замедлил шаг, глядя на моё занятие с заметным страхом.
— Дэвид, мальчик мой, что ты делаешь? — обратился он ко мне метров с пяти.
— А разве не видно, дядя? — ответил я с сарказмом, — привожу оружие в порядок.
— Осторожно, ещё порежешься, — заметил Эбэнезер с опаской. — С кинжалом надо уметь обращаться.
Я молча продемонстрировал несколько перехватов и переброс из руки в руку. От этой маленькой демонстрации возможностей на лице у «родственничка» надолго поселилось выражение неприятного изумления.
Войдя в дом мы сразу же занялись приготовлением ужина. Эбэнезер принес с собой кувшин настоящего тёмного пива и, с необычной для себя щедростью, сразу же выставил его на стол. Достал из шкафчика овсянку. Не желая опять жевать сухую кашу, я предложил сдобрить её вяленым мясом. Само-собой дядя не отказался. Мы сытно поужинали в тишине, запивая еду пивом из высоких стаканов. Мой сотрапезник явно пребывал в сомнениях и глубокой задумчивости. Я внутренне усмехался, наблюдая, с какими гримасами дядя провожает каждый глоток пива, который я делал. Причём, не поднимая взгляда выше моего рта — глядеть мне в глаза Эбэнезер категорически опасался. Ну же, старый пройдоха, давай, не разочаровывай меня!
Убрав посуду, он достал табаку на одну трубку; так же как и утром, повернул стул к очагу и курил некоторое время, сидя спиной ко мне.
— Дэви, — сказал он наконец, — я вот о чем думаю… — Он остановился и ещё раз повторил свои слова. — У меня есть немного денег, почти обещанных тебе ещё до твоего рождения, — продолжал он, — я обещал их твоему отцу. О, без всяких формальностей, понимаешь, просто в разговоре за стаканом вина. Ну вот, я эти деньги держал отдельно — это было очень невыгодно, но что делать: обещал так обещал, и теперь эта сумма возросла ровно до… — тут он запнулся, — ровно до сорока фунтов! — Он произнес эти слова, взглядывая на меня через плечо, и потом почти с воплем прибавил: — Шотландскими деньгами!
Так как шотландский фунт равняется английскому шиллингу, то разница от этой оговорки получилась довольно значительная. Кроме того, я знал, что вся эта история была очевидной ложью, выдуманною с известной целью. Поэтому я нисколько не пытался скрыть усмешку в голосе, ответив ему:
— О, напрягите память хорошенько, сэр! Вероятно, вы хотели сказать сорока фунтов стерлингов!*
— Я это и хотел сказать, — отвечал дядя, — сорока фунтов стерлингов! И если ты на минутку выйдешь за дверь посмотреть, что делается на дворе, я достану их и позову тебя обратно.
Я исполнил его желание, презрительно улыбаясь его уверенности, что меня так легко обмануть. Ночь была темная, и только несколько звезд светилось над горизонтом, и в то время, как я стоял за дверью, я услышал глухой стон ветра между холмами. Я подумал, что в воздухе чувствуется приближение грозы и перемена погоды.
Позвав меня обратно, дядя отсчитал тридцать семь золотых гиней*; остальные деньги, в мелких золотых и серебряных монетах, он держал в руках, но в последнюю минуту пожалел расстаться с ними и сунул их в карман.
— Ну вот, — сказал он, — ты видишь теперь! Пусть я чудак и странно веду себя с чужими, но слово своё держу, и вот тебе наглядное доказательство.
Да-да, урод. Глядя на то, как бегают твои глаза, только донельзя наивный юноша вроде Дэвида-раз мог бы тебе поверить. Но я рад, что не смотря на моё отличие от каноничного младшего Бэлфура всё развивается по заданному сценарию. И эту радость попытался полностью выразить в словах глубокой благодарности, поскольку само по себе золото было мне безразлично. Дядя вроде бы проникся.
— Ни слова! — воскликнул он. — Без благодарности, мне благодарности не надо. Я исполняю свой долг. Конечно, не всякий бы сделал это, но мне доставляет удовольствие, хотя я и осторожный человек, отдать должное сыну моего брата. Мне приятно думать, что теперь мы поладим, как подобает таким близким людям.
Я отвечал ему со всей возможной учтивостью, с ленцой изображая из себя наивного идиота, принимающего весь этот пафосный бред за чистую монету. Кто бы не говорил, что со временем люди не меняются, вот оно, опровержение этих слов. В моё время на подобную чушь не повёлся бы и пятилетний ребёнок. А Эбэнезер на полном серьёзе пытался им обмануть великовозрастного детину выше себя ростом.
Вслед за тем он опять искоса взглянул на меня.
— А теперь, — сказал он, — услуга за услугу.
О, вот и дождались. Сейчас меня будут пытаться убивать.
Я отвечал, что готов служить ему.
— Хорошо, — сказал он, — так начнем сейчас же. — Он вытащил из кармана заржавевший ключ. — Вот, — сказал он, — ключ от башни с винтовой лестницей, расположенной в конце дома. Войти в нее можно только снаружи, потому что та часть дома не достроена. Войди в башню, поднимись по лестнице и принес мне ящик, находящийся наверху. В нем бумаги, — добавил он.
— Можно взять свечу? — спросил я.
— Нет, — ответил он с хитрым видом, — ты же знаешь, в моем доме нельзя зажигать огня.
— Прекрасно, сэр, — согласился я. — Лестница там хорошая?
— Отличная лестница, — сказал он и, видя, что я ухожу, добавил: — Держись за стену, перил там нет. Но ступеньки очень удобны.
Я вышел в темноту. Ветер гудел где-то далеко, но около дома его не чувствовалось. Было довольно темно, и мне пришлось идти вдоль стены до самой двери башни на краю незаконченного флигеля. Я всунул ключ в замочную скважину и едва успел повернуть его, как вдруг, без всякого ветра или грома, все небо осветилось сильной молнией и затем снова потемнело. Мне пришлось закрыть глаза рукой, чтобы опять привыкнуть к темноте, и, войдя в башню, я был ещё наполовину ослеплен.
Внутри стоял такой густой мрак, что я ничего не видел, но при первом же шаге натолкнулся рукой на стену, а ногой попал на нижнюю ступеньку лестницы. Стена на ощупь оказалась сложенной из хорошего тесаного камня; ступеньки были хотя немного круты и узки, но тоже из полированного камня — ровные и прочные. Памятуя слова моего дяди об отсутствии перил, я держался за стену и с бьющимся сердцем прокладывал себе дорогу в кромешной тьме.
Какого чёрта я вообще полез сюда? Ну, надо же было подыграть старому маразматику и чем-то оправдать свои будущие действия в его глазах. Да и вообще было интересно, что бы почувствовал на моём месте оригинальный Дэвид. Прикоснуться к сюжету, проникнуться его духом так сказать.
Шос-гауз был вышиной около пяти этажей, не считая чердаков. Но по мере того как я поднимался, мне казалось, что в башню проникает воздух и что становится чуть-чуть светлее. Я поднимался крайне осторожно и медленно, ощупывая руками ступеньки. Но когда опять опять блеснула и пропала молния, был ошарашен не смотря на все предосторожности. При блеске молнии я увидел не только многочисленные проломы в стене, так как я словно карабкался вверх по открытым лесам, но и то, что ступени здесь были неравной длины и заканчивались совсем недалеко вверху. Просто не представляю как можно было бы не грохнуться на подобном подъёме, ничего не зная о подвохе. Даже меня прошиб холодный пот.
Убедившись теперь во всём наглядно, я повернул обратно и ощупью стал спускаться, пытаясь разжечь в сердце запланированную злобу. Когда я спустился до половины, ветер с шумом налетел, потрясая башню, и снова стих. Затем пошел дождь, и, прежде чем я успел добраться до низа, он уже лил как из ведра. Я выставил голову наружу и взглянул в сторону кухни. Дверь, которую, уходя, я закрыл за собой, теперь была открыта, и оттуда шел слабый луч света. Мне показалось, что я вижу какую-то фигуру, которая неподвижно стояла под дождем, точно прислушиваясь. Затем сверкнула ослепительная молния и осветила «дядю», стоявшего на том самом месте, где и я предполагал его видеть. И тотчас последовал сильный раскат грома.
Принял ли мой дядя раскат грома за шум моего падения, или он услышал в нем глас божий, возвещавший о совершившемся преступлении, об этом я предоставляю вам догадаться самим.
Во всяком случае, достоверно то, что его охватил панический ужас, и он вбежал в дом, оставив дверь открытой. Я последовал за ним как мог осторожнее, вошел неслышно в кухню и стал наблюдать.
Он уже успел открыть угловой шкаф, вынул оттуда большой графин с виски и теперь сидел за столом спиною ко мне. Время от времени у него делались приступы сильной дрожи, он громко стонал и, поднося графин ко рту, большими глотками пил разбавленный спирт.
Я подошел к нему сзади и, внезапно ударив его но плечу, крикнул:
— Бу!
Дядя испустил слабый крик, похожий на блеяние овцы, уронил руки и упал замертво, да так быстро, что я едва успел подхватить едва не упавшую на пол бутыль. Это меня нисколько не смутило, на крепость каменного сердца этого нехорошего человека можно было твёрдо рассчитывать. Мне надо было прежде всего позаботиться о себе, и я, не колеблясь ни секунды, оставил его лежать на полу. Отлежится, куда денется. Ключи висели в шкафу, и я намеревался запастись дополнительным оружием, прежде чем дядя придет в чувство и приобретет снова способность замышлять зло. Мушкетон я разрядил и спрятал заряды к нему за шкаф — доверия к этому примитивному гладкостволу во мне не нашлось ни на йоту. В самом шкафу было несколько бутылок, некоторые, по-видимому, с лекарством, затем много счетов и всякого рода бумаг, которые я бы охотно перерыл, будь у меня время, и другие предметы, ненужные мне в эту минуту. Я последовательно принялся за сундуки: первый был наполнен мукой, второй — мешками с деньгами и бумагами, связанными пачками; в третьем я между прочими вещами нашел заржавевший, безобразный на вид шотландский палаш без ножен. Я засунул свой кинжал себе за жилет, нацепил палаш на пояс, сделав петельку из найденного в сундуке кожаного ремешка, и вернулся к дяде.
Он по-прежнему лежал там, где упал, скорчившись, с вытянутой рукой и ногой; лицо его посинело, и казалось, он перестал дышать. Я испугался, не умер ли он случаем, принес воды из стоявшей у входа кадки и стал брызгать ему в лицо. Он начал приходить немного в себя, шевелить губами и хлопать веками. Наконец он увидел меня, и в глазах его появилось выражение смертельного страха.
— Ну, — сказал я, — попробуйте-ка сесть.
— Ты жив? — всхлипнул он. — Скажи, жив ли ты?
— Да, жив, жив, — отвечал я. — Хотя не вас мне за это благодарить. Уж вы-то сделали всё от вас зависящее, чтобы я сегодня помер.
Он стал тяжело дышать.
— Синий пузырек… — сказал он. — В шкафу синий пузырек. — Дыхание его все замедлялось. Астматик, что-ли?
Я подбежал к шкафу и нашел там синий пузырек с лекарством. Доза была обозначена на ярлыке, и я, насколько мог скорее, дал ему её выпить.
— Это все из-за сердца, Дэви: ведь у меня прескверное сердце, — сказал он, придя немного в себя.
Я подсадил его на табурет и взглянул на него. Правда, мне было немного жалко такого больного человека, но и слегка смешно. Что поделать, ценность человеческой жизни для меня с давних пор почти что пустой звук. Я, следуя логике сценария, задал ему несколько вопросов, на которые якобы желал получить ответ: зачем он мне лгал на каждом слове? Отчего он боялся, чтобы я не ушел от него? Отчего он не переносил воспоминаний о моём отце? Зачем он дал мне деньги, которые, наверное, я не имел права требовать? И, наконец, зачем он пытался погубить меня? Он слушал молча, потом разбитым голосом попросил меня позволить ему лечь в постель.
— Я завтра расскажу тебе всё, — сказал он, — ей-богу, расскажу.
Я честно выполнил его просьбу, однако запер его в комнате и спрятал ключ в карман. Затем, вернувшись на кухню, развел такой огонь, какого здесь, вероятно, не бывало уже много лет. Порывшись в запасах спиртного, нашёл вполне приемлемое по вкусу пойло и, любуясь огнем, накатил два раза по пол стаканчика. Затем закутался в плед, улегся на сундуках и заснул.
Ночью прошел сильный дождь, а на другой день подул резкий северо-западный ветер, гнавший рассеянные облака. несмотря на это, я до восхода солнца, пока ещё не исчезли последние звезды, пошел на берег быстрого глубокого ручья и искупался. Тело мое ещё горело от купания, когда я снова уселся у очага и, подбросив дров, начал серьезно раздумывать о своём положении.
Не было ничего проще, чем захватить поместье Шос в личное пользование. Но толку с этого приобретения? Нет, прежний Дэвид был бы не прочь провести всю свою оставшуюся жизнь в качестве мелкого землевладельца. Целыми днями бить баклуши. Охотиться, копаться в огороде и пытаться залезть под юбки окрестным крестьянкам, из тех, что помоложе и покрасивее. Но мне-то зачем такое счастье?
Я обхватил колено руками и, улыбаясь, смотрел в огонь. Воображение рисовало мне новые приключения и дальние страны. Здесь говорят, что иссендинский колдун смастерил зеркало, в котором можно было читать будущее. Оно, должно быть, было сделано из горящих углей, потому что среди образов и картин, рисовавшихся мне, были корабли, дикие и не очень горцы, запах пороха, свежепролитой крови и шелест водопадов в горах.
Потом я, крайне довольный собой, пошел наверх и освободил своего пленника. Он учтиво пожелал мне доброго утра, и я ответил ему тем же, пакостно улыбаясь с высоты своего превосходства. Вскоре мы уже сидели за завтраком так же, как накануне.
— Ну, сэр, — сказал я язвительным тоном, — что вы имеете мне сказать? — Не получив членораздельного ответа, я продолжал: — Я думаю, что нам уже пора понять друг друга. Вы принимали меня за деревенского простофилю, у которого ума и храбрости не больше, чем у деревяшки. Я считал, что вы хороший человек или, во всяком случае, не хуже других. Оказывается, что мы оба ошиблись. Что вас заставило бояться меня, обманывать меня, покушаться на мою жизнь?
Он пробормотал что-то про неудачную шутку и что он любит посмеяться. Затем, видя, что я по-прежнему ехидно улыбаюсь, переменил тон и стал уверять, что он все объяснит мне после завтрака. Я видел по его лицу, что он хотя и старался, но не успел ещё придумать новой лжи, и хотел сказать ему это, когда нас прервал стук в дверь. О, вот и первый вестник будущих приключений пожаловал.
Приказав моему дяде оставаться на месте, я отворил дверь и увидел на пороге подростка лет четырнадцати в костюме моряка. Едва он увидел меня, как начал, прищелкивая пальцами и притопывая в такт, выплясывать матросский танец, о котором я до сих пор не имел никакого представления. При этом он был весь синий от холода, и в его лице было какое-то жалкое выражение, нечто среднее между смехом и слезами, плохо вязавшееся с его показно веселыми манерами.
— Что хорошего, браток? — спросил он хриплым простуженным голосом.
Я степенно осведомился, по какому делу он сюда пришел.
— Дело? — переспросил он. — Мое дело — забава, — и начал фальшиво напевать:
— Хорошо, — сказал я, — если у тебя нет здесь никакого дела, я буду так невежлив, что запру перед тобою дверь.
— Подождите! — закричал он. — Неужели вы не любите пошутить? Или вы хотите, чтобы меня поколотили? Я принес письмо от старого Хизи-ози господину Бэлфуру. — При этих словах он показал мне письмо. — А кроме того, браток, — прибавил он, — я смертельно проголодался.
— Хорошо, — сказал я, — входи в дом, и я дам тебе пожрать и даже выпить.
С этими словами я провел его в дом и усадил за стол. Он с жадностью накинулся на остатки завтрака, время от времени кивая мне и делая всевозможные гримасы: придурок, очевидно, считал это очень благородным обращением. Стакан рома он выпил как воду, тут же, впрочем, заметно окосев. Тем временем мой дядя успел прочесть письмо и сидел задумавшись; потом вдруг встал и с живостью потащил меня в самый отдаленный угол комнаты.
— Прочти это, — сказал он и сунул мне в руки письмо. Оно гласило следующее:
— Видишь ли, Дэви, — объяснил мне дядя, как только я прочел письмо, — у меня есть дела с этим Хозисоном, капитаном торгового судна «Завет» из Дайзерта. Если бы мы оба пошли теперь с этим мальчишкой, мы могли бы повидаться с капитаном или в гостинице, или, если понадобится подписать какие-нибудь бумаги, на самом «Завете». А чтобы не терять времени, мы можем пойти к стряпчему, мистеру Ранкилеру. После того, что случилось, ты не захочешь верить мне на слово, но ты можешь поверить Ранкилеру. Это старый и весьма уважаемый человек, поверенный доброй половины здешних дворян. Он хорошо знал и твоего отца.
Я некоторое время напоказ размышлял. Всё развивалось строго по сценарию. Внести какие-то изменения я планировал только в финальной части этого эпизода. Что делать, ну с детства не люблю получать по башке тупыми твёрдыми предметами. Говорят это плохо сказывается на мозговой деятельности. А я и без того далеко не гений. Так что ну его на, как говаривал наш старшина в другой жизни.
Пошевелив для солидности бровями изображая приступ тяжких раздумий, в конце концов якобы сдался.
— Отлично, — сказал я, — пойдем в Куинзферри.
Мой дядя надел шляпу, кафтан и пристегнул к нему старый заржавевший кинжал. Свой палаш, успевший уже за утро отбить мне левую ляжку, я забросил за сундук, в предстоящих событиях мне и кинжала за глаза хватит. Затем мы потушили огонь, заперли дверь на замок и отправились в путь. Выходя я прихватил из тайника за бочкой с водой тяжеленный свёрток из грубой бумаги, который, глухо звякнув, удобно устроился на дне моей походной поясной сумки.
Холодный северо-западный ветер дул нам почти прямо в лицо. А ведь был июнь, вот уж этот чёртов шотландский климат! Трава пестрела маргаритками, деревья были в цвету, но, глядя на наши посиневшие ногти и задубевшие руки, можно было подумать, что настала зима и все вокруг осыпано снегом.
Дядя Эбэнезер плелся по дороге, качаясь из стороны в сторону, как старый усталый пахарь, возвращающийся с работы. За всю дорогу он не сказал ни слова, и мне оставалось только разговаривать с юнгой. Пацан рассказал мне, что зовут его Рэнсом, что он плавает давно, с девятилетнего возраста, а теперь уже потерял счет своим годам. несмотря на сильный встречный ветер и на мои предостережения, он обнажил свою грудь, чтобы показать мне убого выполненную татуировку парусника с раздутыми парусами. Он чудовищно ругался, сквернословил по любому поводу, но делал это неумело, скорее как глупый школьник, чем как взрослый человек И бахвалился разными дикими и дурацкими поступками, которые будто бы совершил — тайными кражами, ложными обвинениями, даже убийством, — но все это сопровождалось такими неправдоподобными подробностями и такой дебильной болтовней, что слова его внушали скорее жалость к его скудоумию, чем доверие.
Я расспросил его про бриг (он объявил, что это лучшее судно, которое когда-либо ходило по морю) и про капитана Хозисона, которого он также горячо расхваливал. Хози-ози (так он продолжал называть шкипера) был, по его словам, человек, которому все нипочем, как на земле, так и на небе: человек, который не побоится и Страшного суда, — грубый, вспыльчивый, бессовестный и жестокий. И этими качествами бедный юнга привык восхищаться, как чем-то присущим мужчине. Он видел только одно пятно на своём кумире: Хози-ози не моряк, говорил он, и бригом управляет его помощник, мистер Шуан, который был бы лучшим моряком в торговом флоте, если бы не пил.
— Я в этом уверен, — прибавил он. — Посмотрите-ка, — и отвернул чулок: он показал мне большую воспалённую рану, при виде которой проняло даже меня. — Это он сделал, это сделал мистер Шуан, — сказал он с гордостью.
— Как, — воскликнул я, — и ты позволяешь ему так бесчеловечно обращаться, с тобой! Ведь ты не раб, чтобы терпеть такое отношение.
— Нет конечно, — сказал дурачок, сразу меняя тон, — и я ему докажу это! Посмотрите. — И он показал мне большой нож, который, как он говорил, где-то украл. — О! — продолжал он — Пускай попробует ещё раз! Я ему задам! Мне не впервой! — И он подкрепил свои слова глупой, безобразной руганью с частыми отсылками к нетрадиционным отношениям между католическими святыми и чертями.
Я давно никого не жалел так, как этого обиженного жизнью пацана. Ну да ничего, возможность изменить его судьбу у меня есть. Пока же надо было отыгрывать взятую на себя роль.
— Разве у тебя нет родственников? — спросил я. Он отвечал, что у него был отец в каком-то английском порту, название которого я тут же забыл.
— Он был хороший человек, — сказал он, — но он давно умер.
— Боже мой! — воскликнул я. — Но разве ты не можешь найти себе честное занятие на суше?
— О нет! — сказал он, хитро подмигивая. — Меня бы отдали в ремесло. Знаю я эту штуку.
Я спросил, какое ремесло хуже того, которым он теперь занимается, подвергая свою жизнь постоянной опасности не только из-за ветра и моря, но и из-за ужасной жестокости его начальников. Он согласился со мной, сказав, что все это правда, но потом начал расхваливать свою жизнь, рассказывая, как приятно высаживаться на берег с деньгами в кармане и тратить их, как подобает мужчине, — покупать яблоки, хвастаться и удивлять уличных мальчишек.
— И потом, мне вовсе уж не так плохо, — уверял он, — другим «двадцатифунтовым» приходится ещё хуже. Боже мой, вы бы посмотрели, как им тяжело! Я видел человека ваших лет, — ему я в свои семнадцать казался страшно старым — о, у него даже была борода! Ну, и как только мы выехали из реки в море и он протрезвел, боже мой, как он стал реветь! Уж и посмеялся я над ним! А потом ещё есть мальки — они маленькие даже по сравнению со мной! Я всегда держу их в строгости, уверяю вас. Когда мы возим ребят, у меня есть даже своя плетка, чтобы стегать их!
И он продолжал в том же роде, пока я не догадался, что под «двадцатифунтовыми» он подразумевал местных преступников, которых отправляли в Северную Америку в рабство. А под мальками — ещё более несчастных детей, которых похищали или заманивали обманом (как о том рассказывали) ради выгоды или из мести.
В это время мы подошли к вершине холма и взглянули вниз, на Куинзферри и долину. Фортский залив, как известно, в этом месте суживается до ширины большой реки, которая, направляясь к северу, представляет удобное место для перевоза, а верхняя излучина её образует закрытую гавань для всякого рода судов. Как раз посреди узкой части гавани находится островок, а на нем — развалины; на южном берегу для надобностей перевоза был устроен мол, а на дороге по другую сторону мола высилось здание гостиницы «В боярышнике», окруженное живописным садиком с боярышником и остролистами.
Самый город Куинзферри лежит дальше к западу, и вокруг гостиницы в это время дня было довольно пустынно, так как паром с пассажирами только что отплыл к северу. Однако около мола покачивалась лодка с несколькими матросами, которые спали на скамейках. По словам Рэнсома, это была шлюпка с брига, ожидавшая капитана, а на расстоянии полумили от нее одиноко стоял на якоре «Завет». На борту его были заметны приготовления к отплытию: реи водворялись на места; и, так как ветер дул с той стороны, я мог слышать пение матросов, тащивших канаты. После того, что я узнал дорогой, я смотрел на этот корабль с крайним отвращением и до глубины души жалел несчастных, которые должны были плыть на нем.
Когда мы все трое поднялись на вершину холма, я обратился к дяде.
— Считаю нужным заявить вам, сэр, — сказал я, — что меня ничто не заставит взойти на борт брига «Завет».
Он как будто пробудился от сна.
— Э, — спросил он, — что ты сказал?
Я повторил свои слова.
— Хорошо, хорошо, — сказал он, — придется сделать по-твоему. Но что же мы стоим? Здесь страшно холодно, и, если не ошибаюсь, «Завет» снаряжается в путь.
Как только мы пришли в гостиницу, Рэнсом поднялся с нами по лестнице в маленькую комнату с кроватью. Угли, пылавшие ярким пламенем в камине, нагрели комнату до температуры свойственной скорее сауне, чем жилому помещению. За столом у камина сидел высокий, смуглый, степенного вида человек и писал. несмотря на жару, на нем была толстая морская куртка, наглухо застегнутая, и большая мохнатая шапка, надвинутая на уши. Вот он какой, пресловутый Хози-ози. Я его совсем не таким представлял, если честно. Такой типаж скорее подошёл бы персонажу капитана из «Морского волка» Джека Лондона, а не мелкому жулику из книги Стивенсона.
Он тотчас же встал навстречу Эбэнезеру и подал ему свою большую руку.
— Я весьма польщен вашим посещением, мистер Бэлфур, — сказал он красивым низким голосом, — и рад, что вы пришли вовремя… Ветер попутный, и уже скоро начнется отлив. Мы ещё до наступления ночи увидим огни на острове Мэй.
— Капитан Хозисон, — отвечал мой дядя, — у вас ужасно жарко в комнате.
— Такова моя привычка, мистер Бэлфур, — сказал шкипер. — Я по природе человек холодный, у меня кровь холодная, сэр. Ни мех, ни фланель, ни даже горячий ром, сэр, не могут поднять моей температуры. Такое, сэр, бывает у большинства людей, обожженных, как говорится, жаром тропических морей.
— Да, да, капитан, — отвечал мой дядя, — природы своей не изменишь.
Оставив старых подельников договариваться о своих мутных делишках, я сослался на жару и отправился во двор подышать свежим воздухом.
Я ушел, оставив обоих за бутылкой и большой кипой бумаг. Перейдя дорогу против гостиницы, спустился к берегу. При настоящем направлении ветра берега достигали только маленькие волны, немногим больше, чем бывают на озере. Но здесь росли травы, незнакомые мне: одни зеленые, другие коричневые и длинные, третьи — покрытые пузырьками, которые трещали в моих руках. И даже так далеко в заливе чувствовался резко соленый, возбуждающий запах морской воды. «Завет» начинал развертывать паруса, повисшие на реях… И все это навело меня на мысль о дальних путешествиях и чужих странах. Хотя в ближайшее время уйти далеко от Шотландии мне не светило, но может когда-нибудь… В будущем…
Я разглядывал и матросов в лодке, высоких и загорелых парней; некоторые были в рубашках, другие в куртках, а иные с цветными платками на шее; у одного торчала из карманов пара пистолетов, у двоих были узловатые палки, и у всех — здоровенные ножи. Вот тут была пара человек и повыше меня. У меня впервые промелькнуло сомнение в своих силах, но я тут же отбросил его. Поздно думать, прыгать надо.
Я заговорил с одним из них, выглядевшим не таким отчаянным, как его товарищи, и спросил его, когда отправится бриг. Он ответил, что корабль двинется в путь с отливом, и порадовался тому, что они уйдут из порта, где нет ни трактиров, ни музыкантов; свои слова он сопровождал такой ужасающей бранью, что я, следуя выбранной роли, поскорее поспешил отойти от него.
Я вспомнил о Рэнсоме, который показался мне все-таки лучшим из всей этой шайки. Он вскоре появился и сам и, подбежав ко мне, потребовал стакан пунша. Я сказал, что этого он не получит, потому что после намедни выпитого рома его наверняка окончательно развезёт.
— Но я могу предложить тебе стакан эля.
Он начал гримасничать, кривляться и всячески поносить меня, но все-таки с радостью согласился выпить эля. И вскоре мы, усевшись за стол в передней комнате гостиницы, стали есть и пить с большим аппетитом.
Мне пришло на ум, что не мешало бы завести дружбу с хозяином гостиницы, здешним уроженцем, и я пригласил его присоединиться к нам, как водилось в те времена, но он был слишком важен, чтобы сидеть с такими незначительными гостями, как Рэнсом и я. Он уже собирался выйти из комнаты, но я остановил его и спросил, знает ли он мистера Ранкилера.
— Конечно, — ответил хозяин, — это весьма почтенный человек. И кстати, — продолжал он, — это вы пришли с Эбэнезером?
Когда я сказал ему «да», он спросил:
— Вы не друг ли ему? — подразумевая, по шотландской манере, не родственник ли я ему.
Я отвечал, что да.
— Я так и думал, — сказал хозяин, — у вас во взгляде есть что-то похожее на мистера Александра.
Я заметил, что Эбэнезера здесь, кажется, слегка недолюбливают. Впрочем, какого ещё отношения достойна подобная крыса?
— Без сомнения, — отвечал хозяин, — он злой старик, и многие желали бы его видеть в петле, например Дженет Клоустон и все остальные, кого он разорил дотла. А между тем раньше он тоже был славным малым, до того как распространился слух о мистере Александре. С тех пор он стал совсем другим человеком.
— Что это был за слух? — спросил я.
— Да будто он убил его, — сказал хозяин. — Разве вы не слыхали?
— Зачем же ему было убивать его? — спросил я.
— Зачем же, как не затем, чтобы получить имение, — сказал он.
— Имение? — спросил я. — Шос?
— Конечно, какое же другое? — сказал он.
— О, — заметил я, — это правда? Разве так Александр на самом деле был старшим сыном?
— Разумеется, — сказал хозяин. — Иначе зачем бы Эбэнезеру было убивать его?
С этими словами он ушел, что, впрочем, порывался сделать с самого начала.
Юнга допил свой эль и не поблагодарив меня за угощение отправился к лодке. Всё-таки в моряках всех времён и народов неизменно проскальзывает этакое пренебрежение ко всякой сухопутной братии. А вон и ещё один преисполненный чувства собственного достоинства морской волк появился на горизонте. Капитан Хозисон вышел вместе с дядей Эбэнезером в главный зал, гордо прошествовав на выход.
Вскоре я услышал, что дядя зовет меня, и нашел их обоих на пороге. Капитан заговорил со мной серьезно, как с равным, что должно было по местным понятиям быть очень лестно для подобного мне юноши.
— Сэр, — сказал он, — мистер Бэлфур очень хвалит вас, да и мне лично вы очень нравитесь. Я бы желал остаться здесь дольше, чтобы мы могли хорошенько познакомиться. Постараемся же воспользоваться тем временем, которое у нас остается. Придите на полчаса ко мне на бриг, до наступления отлива, и мы разопьем вместе бутылочку хорошего вина.
Чтобы оттянуть неизбежное я тут же сказал, что условился ранее пойти с дядей к стряпчему.
— Да, да, — сказал Хозисон, — он говорил мне об этом. Но лодка высадит вас на берег у городского мола, а это в двух шагах от дома Ранкилера. — Он внезапно нагнулся и шепнул мне на ухо: — Берегитесь старой лисы: он замышляет недоброе. Едемте на корабль, чтобы мне можно было переговорить с вами. — Затем, взяв меня под руку, он продолжал громко, направляясь к лодке: — Что же мне привезти вам из штатов Каролины? Друг мистера Бэлфура может приказывать мне. Табак, индейские перья, мех дикого зверя, пенковую трубку, дрозда-пересмешника, который мяукает, точно кошка, или красного, как кровь, американского зяблика? Выбирайте и скажите, что вам угодно.
В это время мы подошли к лодке, и он ввел меня в нее. Я, само-собой, и не пробовал сопротивляться: всё шло как и должно. Как только мы уселись в лодку, её оттолкнули от мола. Я так глубоко ушёл в медитацию, искусственно накачивая тело адреналином, что не обращал особого внимания слова капитана и часто отвечал ему наобум. А он разливался соловьём, пытаясь перегрузить моё сенсорное восприятие. Доморощенный знаток цыганского уличного гипноза, не иначе.
Как только мы подошли к борту брига, Хозисон объявил, что мы оба должны первыми взойти на корабль, и приказал спустить с грот-рея тали. Меня поспешно подняли на воздух и опустили на палубу, где капитан уже дожидался и сейчас же снова взял меня под руку. Так я стоял некоторое время, чувствуя небольшое волнение и насыщая тело кислородом с помощью брюшного дыхания. Но все-таки краем глаза следил за обстановкой, не обращая внимания на словесный понос капитана, пытавшегося увлечь меня рассказом о всяких морских диковинках, наличествующих на палубе брига.
— И где же дядя? — вдруг спросил я, прервав очередную прочувствованную фразу доморощенного оратора на полуслове.
— Да, — сказал Хозисон, принимая вдруг свирепый вид, — в этом-то и вопрос.
Я огляделся вокруг. Действительно, обложили меня грамотно. То ли перестраховщики, то ли я реально в их глазах на аналог Рембо похож. В тылу — капитан, по бокам пять матросов с дубинками и длинный мрачный тип в подобии морского мундира спереди.
— Эй, капитан! — обратился я к Хозисону, — Как понимаю, дядя меня продал. Давайте не будем поднимать лишнего шума, — с этими словами я достал из под своего сюртука отполированный до зеркального блеска кинжал и, рисуясь, перекинул его из руки в руку с проворотом, недвусмысленно угрожая находящимся ближе всего матросам, — И попробуем поговорить как цивилизованные люди, а не как американские дикари.
— А ты парень как погляжу не из робкого десятка. И о чём бы ты хотел поговорить? — ответил капитан, делая знак своим помощникам, которые послушно застыли поодаль. Мне очень хотелось верить, что они впечатлились моим виртуозным владением клинком, но я обоснованно подозревал, что это не совсем так.
— Скорее всего, дядя подрядил вас отвезти меня за океан и продать в рабство тамошним плантаторам. Причём, зная какой он скряга, наверняка вам заплатил не слишком много. Просто упомянул, что у меня с собой есть сорок фунтов. Так вот, он не прав, — я вскинул безоружную руку вверх, прерывая попытку Хозисона что-то ответить мне, — на самом деле у меня есть целых шестьдесят фунтов. Более того, ничего против путешествия за океан я не имею. Только не в качестве груза, а в качестве пассажира. Ну как, мы договорились?
— Щенок, ты смеешь мне диктовать условия на борту моего корабля? — зло ответил капитан.
Упс, похоже мой блеф не удался, меня никто здесь и не собирается воспринимать всерьёз. Что же, резко переходим к плану «Б». Сбросив на палубу тяжёлую дорожную сумку, с которой до этого не расставался ни на миг, я начал движение. Приходится признать, что мои физические кондиции и бойцовские навыки в этом теле находятся на до смешного низком уровне. Да что там, даже нынешний я-Дэвид не так далеко ушёл от прежнего деревенского увальня, за несколько прошедших дней изменилось не его тело, а всего лишь содержание мозгов. Поэтому всё произошедшее далее мне трудно объяснить даже самому себе. Прежний Дэви без сомнения назвал бы это вмешательством Провидения. Я же, бесконечно далёкий от религии, могу всё списать разве что на невероятное везение и эффект неожиданности. Ведь это только в кинобоевиках мелкий щенок, пусть даже на кураже, может легко противостоять почти десятку матёрых головорезов, в жизни подобного обычно не бывает.
Тем не менее, мне с ходу удалось сблизится с самым шустрым из матросов, увернуться от удара его дубинки и глубоко резануть ему кинжалом по бедру выставленной вперёд ноги. Видно качественно нерв задел, поскольку бедняга болезненно вскрикнул и выронил своё оружие, которое я крайне удачно подхватил свободной рукой ещё в воздухе.
Теперь, с кинжалом в правой руке и дубинкой в левой, можно было не полагаться только на скорость, которая изначально не была моей сильной стороной. Я перескочил через какую-то верёвку, леер, или фиг как называется этот канат, крепящий парус к борту, и отбив своей дубинкой удар очередного матроса, отсушивший мне руку, полоснул его кинжалом по лицу. Вроде не сильно, но раны на лице — особый случай. Заливаясь кровью, матрос отпрянул назад, столкнувшись со своим идущим следом сотоварищем, в результате чего они рухнули на палубу, образовав кучу-малу. Мне медлить было никак нельзя, но пробегая мимо, я успел изо всех сил приложить последнего из здешних противников дубинкой по темени, надолго выведя из игры.
Сопровождаемый топотом грубых башмаков преследователей, я бросился к кормовому возвышению, ловко перепрыгивая бухты свёрнутых канатов, какие-то наклонные отверстия в палубе и деревянный брусы. Чего они столько всего наворотили на этом паруснике? Взбежав по крутой лестнице к пустующему штурвалу, я занял выгодную позицию наверху, позволившую мне удачно пнуть ногой в лицо первого из врагов. Им оказался мрачный тип в мундире, скорее всего это известный мне по книге помощник капитана. Как там его, Хуан вроде бы? Полетел он хорошо, как шар в боулинге кегли сбив всех бегущих следом.
Я занял позицию над лестницей, поигрывая кинжалом и прокручивая в руке оказавшуюся неожиданно ухватистой дубинку. На лицо сам собой вылез безумный оскал. Подходите, суки, сейчас я покажу вам всё, чему меня научила жизнь и ВДВ.
— Стойте, ослы… — закричал приотставший Хозисон, видя, что пара первыми поднявшихся на ноги матросов собирается незатейливо штурмовать лестницу в лоб, — Обходите его с другой стороны!
А на палубе показались новые действующие лица, причём среди тройки матросов был и примеченный ранее, с пистолетами в карманах. Мне сразу стало немного грустно.
— Капитан! — крикнул я Хозисону, — Вот перекалечу сейчас тебе весь экипаж, с кем за море поплывёшь?
Моряки приостановились, глядя на своего хозяина. Тот в раздражении сплюнул на палубу — вроде как непростительный поступок для настоящего моряка. На его лице ясно читалась идущая в душе борьба злобы с осторожностью. Наконец, последняя победила.
— Чего ты хочешь? — спросил он, заметно теряя первоначальный боевой запал.
— Да просто поскорее убраться отсюда, сэр, а то мы привлекаем слишком много внимания, — как мог почтительно ответил я.
Хозисон осмотрелся. Действительно, на пристани уже начали собираться зеваки, активно обсуждающие заварушку на борту брига.
— Хорошо. Но пока мы не выйдем в открытое море, ты посидишь в трюме под замком, — пошёл капитан на долгожданный компромисс.
Вот так я и оказался запертым в полутьме, среди тёмных корабельных бортов, плеска волн, и топота матросов по палубе над головой. Из минусов — плохое отношение с командой. Из плюсов — я сохранил своё оружие и деньги. Которых на самом деле было далеко не шестьдесят фунтов, а более четырёхсот, целое состояние по этим временам. К счастью не в одних современных соверенах, но по большей мере в более лёгких старых гинеях, и то куча моего золота весила почти пять килограмм. Надеюсь, дядю Эбэнезера не хватит удар, когда он полезет проверять свои тайные ухоронки…
Я проснулся в себя в темноте и почувствовал сильную боль во всем теле; руки и ноги мои болели после вчерашних физических нагрузок. После схватки на палубе я был сильно возбуждён и никак не мог заснуть, поэтому пришлось до изнеможения заниматься отжиманиями и приседаниями. Да что там, я даже пресс покачал, зацепившись ногами за какую-то балку на потолке. Теперь все мышцы нещадно болели, давая понять, что всё должно быть в меру. Слышался рев воды, точно у громадной мельничной плотины, раздавались тяжелые удары волн, страшный шум парусов и резкие крики матросов. Все кругом то поднималось с головокружительной быстротой, то так же быстро опускалось, а я сам был так разбит и чувствовал себя так плохо, что не мог отдать себе ясного отчета в своём положении. Мысли в беспорядке толпились в моем мозгу, пока я наконец не догадался, что ветер, должно быть, усилился и начался шторм. Вместе с осознанием своего положения мною овладело мрачное веселье и предвкушение перемен… И я, недолго поворочавшись в матросском гамаке, снова уснул. Отличная всё-таки солдатская привычка — отсыпаться впрок при любой возможности.
Когда я снова проснулся, тот же рев, те же беспорядочные и сильные толчки продолжали оглушать и трясти меня, но в маленькое, размером с носовой платок окошко пробивался робкий лучик солнечного света. К моим продолжающимся страданиям от перетренированных мышц присоединилась ещё болезнь непривычного к морю человека. Встать удалось с трудом, но умывшись из бочки с водой и опорожнившись в стоящее в дальнем углу ведро, я всё-же заставил себя заняться физическими упражнениями. Это было мучительно трудно только до тех пор, пока мышцы не разогрелись. Гораздо труднее было заставить себя съесть немного сухарей, варёной брюквы и солонины, которую я реквизировал перед уходом из замка Шос. Если бы не большая кожаная фляга с разбавленным до прозрачности дядюшкиного эля красным вином, которым я запивал эту скудную пищу, она бы вполне могла вскоре оказаться в помойном ведре. Дэви-Дэви, ну почему у тебя всё не как у нормальных людей? В прежней жизни я и понятия не имел о такой гадости как морская болезнь…
Понятия не имею, сколько времени прошло. Я спал, качался, заставлял себя поесть и мне казалось, что в этом вонючем трюме, среди осклизлых корабельных бортов, пролетели долгие годы. Но это конечно чушь — у меня и еды с собой было меньше чем на неделю. Даже с допущением, что я каждый раз спал часов по двенадцать, наверняка прошло не больше трёх дней.
Меня разбудил свет ручного фонаря, направленного мне в лицо. Небольшого роста человек, лет тридцати, с зелеными глазами и спутанными чёрными волосами, смотрел на меня из открытого люка.
— Ну, — спросил он, — как тут твои дела?
Я ответил ему невнятным бормотанием, с трудом подавив почти вырвавшуюся фразу на русском «дела у прокурора, а у нас так, делишки».
— Да, — сказал он, — команду ты отделал знатно. На парусах работать некому. Пятеро больных матросов, и это не считая двух выбитых зубов у Шуана! Шустрый малый! Ел ты что-нибудь?
Я соврал, что при такой качке не могу и смотреть на еду. Пусть недооценивают. Тогда он дал мне выпить из жестяной фляжки коньяку с водой и снова оставил меня одного.
Когда он пришел ещё раз, то чуть не застал меня за отработкой ударов ногами. Вот это бы он удивился, наверное принял бы за сумасшедшего. К счастью я успел оперативно отреагировать на скрип открывающегося люка.
Когда подняли трап, свет фонаря показался мне солнечным лучом, упавшим с неба; и хотя он осветил только крепкие темные стенки корабля, служившего мне жилищем, я ему искренне порадовался. Уж слишком обрыдла вечная темнота. Первым спустился ко мне по лестнице давешний человек с зелеными глазами, и я заметил, что в этот раз он двигался довольно неуверенно. За ним следовал Хозисон. Капитан бросил на меня какой-то странный, мрачный взгляд.
— Вот видите, капитан, этот парень вполне приличный и совсем не похож на дикого зверя, которым вы его себе представляете, — зеленоглазый незнакомец подмигнул мне и продолжил, — по крайней мере в мой прошлый визит он меня не то что не покусал, а даже не сделал такой попытки. Его вполне можно выпустить из трюма, я это вам как доктор говорю.
— Если бы вы только почаще воздерживались от фляжки, мистер Риак, я не имел бы основания жаловаться на вас, — отвечал шкипер, — но, вместо того чтобы говорить загадками, я осмелюсь посоветовать вам приберечь свою энергию для более важного случая. Мы можем понадобиться наверху, — прибавил он более резким тоном и занес одну ногу на лестницу.
Мистер Риак поймал его за рукав.
— Давайте спросим его самого? — вопросительно сказал он.
— Ну хорошо. Дэвид, если мы выпустим тебя отсюда, обещаешь ли ты вести себя прилично? — иронично спросил капитан.
— Что значит прилично? Из всех неприличных вещей, которые приходят на ум, у меня имеется разве что желание поприставать к дамам, — нарочито смиренным голосом ответил я, — но за их неимением на борту «Завета», это желание никак пока не осуществимо.
Капитан с Риаком на секунду застыли, затем разразились громким хохотом.
— Капитан, — отсмеявшись промолвил мистер Риак, — я думаю Дэвида можно выпустить, пусть он только пообещает не напиваться. А то ещё спутает с женщиной лёгкого поведения нашего юнгу или какого-нибудь матроса посмазливее. Страшно даже представить, что он, со своим явным талантом к членовредительству, может с ними сделать!
Они снова грохнули хохотом. Отсмеявшись, Хозисон вытер слезящиеся глаза.
— Ну, сэр, довольно с нас шуток, — сказал он сварливым голосом. — Тащите его куда хотите.
С этими словами капитан стал подниматься по лестнице. Я молча сидел в углу во время их странного разговора и потом увидел, как мистер Риак повернулся вслед Хозисону и поклонился ему чуть ли не до земли, очевидно в насмешку. Я же отметил, во-первых, что помощник был в дугу пьян, как и сказал капитан, а во-вторых, что он (и в пьяном и трезвом виде) мог быть мне неплохим другом.
Какое блаженство открыть глаза при дневном свете и увидеть, что находишься в обществе людей! Каюта на баке была довольно большая; вдоль стен её тянулись койки, на которых сидели и курили или же спали матросы, свободные от вахты. День был тихий, с теплым ветром, и поэтому люк был открыт. В каюту попадал не только дневной свет, но время от времени, при поворотах корабля, и пыльный солнечный луч, ослеплявший и восхищавший меня. Единственная проблема — тренироваться на глазах у всех было невозможно, а лезть для этого в вонючий трюм не особенно хотелось. Но я нашёл выход. Теперь я с утра до вечера, подобно обезьяне, лазил по мачтам, вантам, выбленкам и прочим деталям такелажа. Не сказать чтобы капитан с восторгом отнесся к моим развлечениям, но всё-таки переданная мною лично ему солидная сума денег примирила его с маленькими странностями самозваного пассажира. Поначалу матросня ругалась, а имеющий на меня зуб второй помощник капитана Шуан даже грозился пристрелить, но затем все привыкли. Тем более, что я вначале старался особо не мешать, а со временем начал и помогать парусной команде. Да и, что скрывать, активно занялся подкупом должностных лиц. Причём каждый из них был свято уверен, что я отдаю ему свои последние сбережения. Даже Шуан смягчился, когда я передал ему десять фунтов и извинился за выбитые в давешней схватке зубы. Хотя с этим психом надеяться на стабильность отношений не приходилось, но об этом расскажу далее.
На баке я прожил долгие дни под неусыпным надзором окружающих, и близко познакомился со многими моряками брига. Прежний Дэвид Бэлфур наверняка обозвал бы их сборищем грубых людей. Оторванные от всех прелестей даже местной недоразвитой цивилизации, матросы обречены были вместе качаться на бурных волнах под командой не менее грубого начальства. Одни из них прежде плавали с пиратами и видали дела, о которых даже мне говорить противно. Другие сбежали с английских королевских судов и были приговорены к виселице, чего они ничуть не скрывали, и все они при удобном случае готовы были вступить врукопашную даже со своими лучшими друзьями. Особенно если бы это сулило им какую-нибудь материальную выгоду. Нет, я не разделяю мнение Стивенсона, что «нет людей совершенно дурных: у каждого есть свои достоинства и недостатки». В подобное могут верить только интеллигенты, напрочь оторванные от реальной жизни. Среди людей иногда встречаются такие выродки, что просто диву даёшься, они как будто иной биологический вид. Но среди здешних таких не было. Подчёркнуто грубые, часто тупые или излишне доверчивые, похожие на современное мне сообщество бомжей со свалки, в целом они были не так уж плохи.
Один из них, человек лет сорока, часами ездил мне по ушам, рассказывая о своей жене и детях. Он раньше был рыбаком, но лишился лодки, и это заставило его отправиться в открытое море. Но мне гораздо интереснее было слушать другого, горца из клана МакДональд. Честно, я чуть грубо не заржал, когда впервые услышал его фамилию, поскольку она у меня ассоциировалась скорее с гамбургерами чем с горной Шотландией.
Данный представитель знатной горской фамилии принадлежал к побочной ветви клана МакДональд из Кланраналда. Что меня в нем особенно привлекло — он был ходячей энциклопедией по генеалогии всех горных шотландских родов. Кэмпбеллы, Стюарты, многочисленные роды с приставкой «мак» (в переводе — сын) перечислялись им с таким знанием дела, как будто его призванием было не морское ремесло, а сидение среди родовых книг в каком-нибудь магистрате. Кроме всего этот матрос оказался весьма набожен, и с глубокомысленным видом цитируя священное писание, чтобы затем толковать тексты к своей выгоде, я легко мог манипулировать его мнением. Так что моё знание латыни пришлось весьма к месту. Я пытался сделать из этого парня, которого звали Эвен, своего верного сторонника в намечающейся в обозримом будущем небольшой заварушке. Этому способствовало то, что родственники Эвена были ярыми якобитами, как и Стюарты. Но об я этом тоже расскажу попозже, не буду забегать вперёд.
Юнга Рэнсом, первый встреченный моряк из везущего меня к приключениям брига, время от времени выходил из капитанской каюты, где он спал и прислуживал, и то безмолвно показывал на следы нанесённых ему побоев, то проклинал жестокого мистера Шуана. Пора было с этим что-то делать, но матросы относились с глубоким почтением к старшему помощнику капитана, который, как они говорили, был «единственным моряком во всей компании и вовсе не дурным человеком, когда бывал трезв». Действительно, я заметил странные особенности у наших обоих помощников: мистер Риак бывал не в духе, груб и резок в трезвом состоянии, а мистер Шуан и мухи не мог обидеть, пока не напьется. Я спросил про капитана, но мне сказали, что этот железный человек никак не меняется от выпивки.
Я старался как можно лучше использовать малое время, имевшееся в моем распоряжении, чтобы сделать из разнесчастного Рэнсома что-нибудь похожее на нормального человека. Но из всего он усвоил разве что некоторые ухватки ножевого боя. И очень полюбил истории о героях прошлого — благо их у меня было в избытке. Здесь помогало всё, от рыцарских романов до просмотренных в прошлой жизни кинобоевиков. Особенно на ура прошёл пересказ «Истории рыцаря» и «Острова сокровищ». Из всего того, что предшествовало его поступлению на корабль, юнга помнил лишь, что отец его делал часы и что в гостиной у них висела клетка со скворцом, насвистывавшим песню «Северная страна». Все остальное стерлось из его памяти за годы тяжелой работы и грубого обращения с ним. У него были странные понятия о суше, составившиеся на основании рассказов матросов; по его мнению, это было место, где мальчиков отдавали в рабство, которое называлось ремеслом, где учеников постоянно колотили и заключали в смрадные тюрьмы. В городе он почти каждого встречного принимал за обманщика, расставляющего людям ловушки, а половину домов — за притоны, где матросов отравляют и убивают. Я, конечно, рассказывал Рэнсому, как хорошо со мной обращались на суше, которой он так боялся, и о моих родителях, и о друзьях, и о том, как сытно меня кормили и тщательно обучали.
Если случалось, что его перед тем били, он горько плакал и клялся, что сбежит, но когда он бывал в своём обыкновенном сумасшедшем настроении или — ещё того чаще — когда он выпивал стакан спиртного в каюте, то поднимал меня на смех.
Его спаивал мистер Риак — вот уж кто был сам не прочь выпить! — и, без сомнения, с добрым намерением. Но, надо сказать, вид пьяного юнги бывал временами довольно нелеп.
Некоторые матросы смеялись, глядя на него, но не все; другие становились мрачнее тучи (думая, вероятно, о собственном детстве и о своих детях), приказывая ему бросить эти глупости и подумать о том, что он делает. Что же касается меня, то мне было почти всё равно, вот уж не ожидал от себя подобной душевной чёрствости.
Надо заметить, что ветер был всё время неблагоприятный, а встречное течение бросало «Завет» то вверх, то вниз так, что люк был почти постоянно закрыт, и наша каюта освещалась только фонарем, висевшим на перекладине. Работы всегда было много для всех: паруса приходилось то ставить, то убавлять каждую минуту. Напряжение отзывалось на настроении команды: целый день, с утра и до вечера, слышался шум ссор. Мне это не особо мешало, только однажды пришлось пересчитать рёбра одному из матросов, высокому тощему уроженцу Глазго. Но это пошло только на пользу моей и так устоявшейся репутации молодого да раннего…
Однажды вечером, около девяти часов, по кораблю разнесся слух, что Шуан наконец получил то, на что давно напрашивался. Из капитанской каюты двое матросов провели по палубе бледного как мел юнгу и заперли его в трюме, той его части, где я сам начинал это путешествие. Затем появился капитан, осмотрелся и направился напрямик ко мне, стоявшему у фок-мачты.
— Тут такое дело, Дэви… — начал он, неуверенно переминаясь с ноги на ногу, — Рэнсом серьёзно ранил мистера Шуана. Нападение юнги на офицера корабля прощать нельзя, и следующим утром он будет уже болтаться на рее. Поэтому мы хотим дать тебе службу в кормовой рубке. Займёшь койку Рэнсома и будешь исполнять его обязанности.
— Капитан, — ответил я с показным почтением, которого на самом деле нисколько не испытывал, — я конечно не против исполнять обязанности юнги, но вы вероятно запамятовали, что путь мой лежит только в один конец. У вас есть кого назначить юнгой на обратной дороге из Америки?
— А ведь и то верно, — озадачился Хозисон на мгновение, — придётся просто отхлестать негодяя линём и посадить на неделю в трюм на хлеб и воду… Ну ладно, живей беги на корму. Возможно твоя помощь прямо сейчас понадобится мистеру Риаку.
В этот миг бриг, качаясь точно пьяный, прорезал длинную волну с белым гребнем. Она наваливалась на него с правого галса, а с левой стороны я мог видеть яркий солнечный закат под дугообразным основанием фок-сейла. В такой поздний час это чрезвычайно удивило меня, но я знал слишком мало, чтобы вывести верное заключение, что мы обходили с севера Шотландию и находились теперь в открытом море между Оркнейскими и Шетландскими островами, избегнув опасных течений Пентландской бухты. Слабо разбираясь как в географии так и в морской специфике, даже не вспомнив по аналогии те же белые ночи в Питере, я на миг застыл, завороженный открывшимся зрелищем. Но, удивившись позднему закату, сейчас же перестал думать об этом, прыгая с палубы на палубу, пробегая между парусами, хватаясь за леера при каждой новой волне. Да, за проведённое на бриге время я стал уже совсем другим. Некоторая полнота и вялость благополучного деревенщины сменилась сухостью и подвижностью дикого хорька. А ведь времени прошло всего лишь чуть больше пары недель. Мне определённо нравились эти перемены.
Капитанская каюта, где я должен был отныне прислуживать и спать, возвышалась на шесть футов над палубами и сравнительно с величиной брига была обширных размеров. Внутри стояли прикрепленные к полу стол, скамейка и две койки: одна для капитана, а другая для двух старших помощников, которые спали на ней по очереди. Сверху донизу к стенам были приделаны запирающиеся шкафчики, куда прятались вещи начальствующих лиц и часть запасов судна. Внизу была другая кладовая, в которую вел люк, находившийся посредине палубы: там хранились главные запасы пищи, питья и весь порох. Все огнестрельные орудия, кроме двух медных пушек, стояли на козлах у задней кормовой стены капитанской каюты. Большинство кортиков было в другом месте.
Маленькое окошко с наружными и внутренними ставнями и светлый люк на потолке освещали каюту днем, а после наступления сумерек в ней всегда горела лампа. Она горела и в ту минуту, когда я вошел, не особенно ярко, но достаточно, чтобы увидеть мистера Шуана, лежащего на столе и суетящегося подле него мистера Риака. Нож юнги нанес второму помощнику две раны — колотую в правое бедро и косую резаную по левой груди, от солнечного сплетения к ключице. Хех, я узнаю эту связку из двух ударов с перебросом клинка из руки в руку. Моя любимая. Кстати, Шуану повезло как минимум дважды. В идеале оба удара должны быть смертельны, поскольку их целью являются крупные артерии. Но юнга оба раза промахнулся. Поэтому, хотя крови помощник капитана потерял много, но и далеко не всю.
— Не стой столбом, — сказал мне наш корабельный доктор, — помоги мне зашить раны!
Хмыкнув я сбросил куртку, чтобы не изгваздать её в крови, на ближайшую ко входу койку и присоединился к процессу врачевания. Ничего особенного от меня не требовалось, только лишь фиксировать находящегося в алкогольной коме пострадавшего, пока мистер Риак накладывал на его порезы аккуратные швы. Да, опыт не пропьёшь — в такую качку это казалось мне действием близким к чуду.
Вскоре пришел капитан. Он сразу же протянул руку за бутылкой, стоявшей на скамейке. Отхлебнув из нее резко пахнущего сивухой пойла, пожаловался в никуда:
— И что теперь делать? Я даже не знаю точно, где мы сейчас находимся.
— Не волнуйтесь, сэр, — ответил ему Риак, — Уже завтра мистер Шуан сможет просветить вас по этому вопросу. К счастью, его раны оказались не столь серьёзными как мы опасались и его жизни угрозы нет.
Хозисон в два глотка допил спиртное и вышвырнул пустую тару в море через открытую с наветренной стороны раздвижную дверь.
— Дэвид, достань мне другую бутылку. Они стоят в крайнем шкафчике — И он бросил мне ключ. — Вам самим надо выпить стаканчик, сэр, — обратился он к Риаку, — после такого-то кровавого зрелища.
Оба сели и чокнулись. А раненный, который лежал на койке и стонал, в это время приподнял голову и мутным взглядом посмотрел на них и перевёл взгляд на меня…
В этот вечер я в первый раз приступил к своим новым обязанностям, а на следующий день уже совершенно освоился с ними.
Я должен был подавать пищу, которую капитан принимал в определенные часы с тем из помощников, который не был на дежурстве. Да доставать выпивку всем желающим офицерам корабля. Самой тяжёлой моей обязанностью была помощь при перевязках мистера Шуана. Этот смуглый как цыган черноволосый детина казалось был только рад своему положению. Он с утра до вечера глушил пунш, в перерывах консультируя капитана по всяким морским вопросам, и был совершенно счастлив. Вроде бы в каноне Шуан сошёл с ума, но здесь он казался вполне вменяемым. Ну, насколько вообще может быть вменяем конченный алкоголик.
Из плюсов моего нового положения был полный доступ к запасам корабельной еды и выпивки. Полагаю, будь на моём месте прежний Дэви, он бы налегал в первую очередь на пудинги и сухофрукты. Я же старался питаться сбалансировано и это, на фоне почти беспрерывных физических упражнений, давало невероятный результат. Мои мышцы росли как на дрожжах — старая куртка уже начала становиться тесной в плечах и сдавливать руки в бицепсах. Это скорее всего объяснялось ещё и молодостью Дэвида, в юности организм меняется гораздо быстрее.
Я постоянно пополнял свои запасы полезных приобретений, не гнушаясь никакими методами, вплоть до мелкого воровства. Так из запасов спиртного в мою сумку перекочевала бутылка самого крепкого бренди, из арсенала — пистолет понадёжнее, а из кладовки прочный тонкий шнур двадцатиметровой длины. Да ещё и в арсенале холодного оружия, расположенном у матросского кубрика, нашёл себе новый кинжал — кортик, очень похожий по форме на любимый мною когда-то «нож подавления». Вообще, моя дорожная сума являлась моей самой большой головной болью. Постоянно приходилось краем глаза следить за ней, или носить с собой, оттягивая плечи — но иного выбора не было. Стоило только команде прознать сколько в ней золота — и меня ничто бы не спасло от его неминуемой потери. Нет, при расчёте мелкими денежными суммами моряки брига были как правило довольно честны, но при виде подобного состояния на это никак не стоило рассчитывать. За такую груду гиней любой из них, от юнги до капитана, был бы готов на что угодно — обмануть, убить, предать…
Меж тем моё путешествие продолжалось. Шуан постепенно начал подниматься на ноги при отсутствии на море волнения. Выпущенный из узилища юнга наконец получил свою порцию плетей и отлёживался в матросском кубрике, на моей бывшей шконке. Моё общение с командой продолжалось. В ходе его я с удивлением узнал, что мистер Риак на самом деле сын ненаследного дворянина и учился в колледже на лекаря. Он много интересного рассказал мне о нынешнем высшем обществе Эдинбурга и царящих в верхах Шотландии порядках. Капитан же, подвыпив и находясь в хорошем настроении, часто говорил о дальних странах, в которых ему приходилось побывать. К сожалению, большая часть их названий мне ни о чём не говорили, в моё время иных давно не было, а другие были давно переименованы. Поэтому даже самые достоверные его рассказы воспринимались сродни сказкам.
Прошло более недели, и неудача, не оставлявшая до сих пор «Завет», стала преследовать его ещё сильнее. Иногда корабль немного продвигался вперед; в другие дни его относило назад. Наконец бриг отнесло так далеко к югу, что весь девятый день его швыряло взад и вперед в виду мыса Рез и дикого скалистого побережья по обе его стороны. Капитан собрал совет, и было принято какое-то решение, мне ничего не говорившее. В следствие его ли, или просто так совпало из-за удачной перемены направления ветра, но бриг стремительно понесся на юг.
На десятый день, после полудня, волна стала спадать; густой, мокрый белый туман накрыл судно плотной пеленой. Такой плотной, что я с трудом мог разглядеть очертания носа корабля с его кормы. Весь вечер, выходя на палубу, я видел, как матросы и капитан с помощниками, припав к фальшборту, напряжённо вслушивались, нет ли бьющихся о рифы бурунов. Предчувствие опасности и скорого конца относительно спокойной жизни будоражило меня.
Часов около десяти вечера я подавал ужин мистеру Риаку и капитану, как вдруг бриг обо что-то сильно ударился, мы услышали громкий треск и пронзительные крики. Оба моих начальника вскочили.
— Мы налетели на риф! — воскликнул мистер Риак.
— Нет, сэр, — отвечал капитан, — всего-навсего на какую-то лодку.
И они поспешно вышли на палубу.
Капитан был прав. Мы в тумане натолкнулись на лодку; она разбилась и пошла ко дну со всей командой, кроме одного человека. Этот человек, как я услышал впоследствии, помещался на корме в качестве пассажира, тогда как остальные сидели на банках и гребли. В момент удара корму подбросило в воздух, а человек — руки его были свободны, и ему ничто не мешало, кроме суконного плаща, спускавшегося ниже колен, — подпрыгнул и ухватился за бушприт корабля. То, что он сумел так спастись, говорило об его удачливости, ловкости и необыкновенной силе. А между тем, когда капитан повел его к себе в каюту и я впервые увидел его, он казался взволнованным не более моего.
Это был небольшого роста, но хорошо сложенный человек, подвижный, как горная коза; его приятное открытое лицо, сильно загоревшее на солнце, было покрыто веснушками и слегка изрыто оспой. В его глазах, необыкновенно светлых, особенно по контрасту с тёмной кожей лица, плясали бесенята, и это одновременно привлекало и настораживало. Сняв плащ, он положил на стол пару прекрасных пистолетов, оправленных в серебро, и я увидел, что к поясу его пристегнута длинная шпага. Манеры его были изящны, он очень любезно отвечал капитану. При первом же взгляде на него я подумал, что гораздо приятнее иметь такого человека другом, чем врагом.
Капитан, со своей стороны, тоже сделал свои выводы, но скорее относительно одежды, чем личности этого человека. И действительно, когда тот снял плащ, то оказался чрезвычайно нарядным для каюты торгового судна: на нем была шляпа с перьями, красный жилет, черные плисовые панталоны и синий кафтан с серебряными пуговицами и красивым серебряным галуном. Это была дорогая одежда, хотя и попорченная немного туманом и в которой ему, очевидно, приходилось спать.
— Я очень огорчен гибелью вашей лодки, сэр, — сказал капитан.
— С ней пошло ко дну несколько славных людей, — сказал незнакомец. — Я отдал бы два десятка лодок, если бы их можно было вернуть.
— Они ваши друзья? — спросил Хозисон.
— У вас таких друзей не бывает, — отвечал он, — они готовы были умереть за меня, как верные псы.
— Всё же, сэр, — сказал капитан, наблюдая за ним, — на свете столько людей, что на всех их лодок не хватит.
— Это тоже верно, — воскликнул незнакомец, — и вы очень проницательны, сэр!
— Я бывал во Франции, сударь, — сказал капитан. И было ясно, что он хочет сказать этим больше, чем значили его слова.
— Как и много других достойных людей, смею заметить, — отвечал гость.
— Без сомнения, сэр, — сказал капитан, — но не все они бывали там ради красивого мундира.
— Ого! — сказал незнакомец. — Так вот куда ветер дует! — И он быстро положил руку на пистолеты.
— Не будьте так торопливы, — сказал капитан, — не начинайте ссоры, пока в ней нет надобности. На вас мундир французский военный мундир, а говорите как шотландец, ну и что такого? В наше время много честных людей, которые так поступают, и право, нисколько от этого не проигрывают.
— Да, — сказал господин в красивом мундире. — Так вы принадлежите к стану честных людей? (Он имел в виду партию якобитов*, потому что во всякого рода междоусобицах каждая политическая партия считает, что название «честная» принадлежит только ей.)
— Я истый протестант, сэр, — отвечал капитан, — и благодарю бога за это. Но, несмотря на это, я способен сочувствовать людям, прижатым к стене, но не сдающимся.
— Правда? — спросил якобит. — Хорошо, сэр. Сказать вам откровенно, я один из тех самых честных джентльменов, которые участвовали в восстании в сорок пятом и сорок шестом годах*. И, попадись я в руки господ в красных мундирах*, мне, вероятно, пришлось бы туго. Сэр, я направлялся во Францию. Французский корабль крейсировал здесь, чтобы взять меня, но он прошел мимо нас в тумане, как я от всей души желал бы, чтобы прошли и вы! И вот что я имею сказать вам: если вы высадите меня там, куда я направлялся, мне найдётся чем щедро вознаградить вас за беспокойство.
— Во Франции? — сказал капитан. — Нет, сэр, этого я не могу сделать. Но высадить вас там, откуда вы едете, — это другое дело.
Тут, к несчастью, капитан увидел, что я стою в своём углу, и отослал меня на кухню принести ужин джентльмену. Я не терял времени, уверяю вас. А когда я вернулся в каюту, то увидел, что джентльмен снял пояс с деньгами и положил на стол одну или две гинеи. Капитан поглядел на гинеи, затем на пояс, потом на лицо джентльмена и, как мне казалось, разволновался.
— Половину этого, — закричал он, — и я ваш!
Тот убрал гинеи в пояс и снова надел его на жилет.
— Я сказал вам, сэр, — ответил он, — что ни один грош не принадлежит мне. Они принадлежат вождю клана. — Тут он дотронулся до своей шляпы. — Было бы глупо с моей стороны пожалеть часть денег, необходимых для спасения всей суммы, но я был бы собакой, если бы продал свою шкуру слишком дорого. Тридцать гиней, если вы высадите меня на ближний берег, или шестьдесят, если вы доставите меня в Линни-Лох. Берите их, если хотите. Если нет, поступайте как знаете.
— Гм… — сказал Хозисон, — а если я выдам вас солдатам?
— Вы останетесь только в убытке, — ответил незнакомец. — У моего вождя, позвольте мне сказать вам, сэр, все конфисковано, как у всякого честного человека в Шотландии. Имение его в руках человека, которого называют королем Георгом; чиновники собирают арендную плату или, вернее, стараются собрать её. Но, к чести Шотландии, бедные арендаторы заботятся о вожде своего клана, находящемся в изгнании, и эти деньги — часть той арендной платы, которую ждет король Георг. Сэр, вы кажетесь мне человеком разумным: если вы отдадите эти деньги своему правительству, сколько вы получите?
— Очень мало, конечно, — ответил Хозисон и язвительно прибавил: — Если только оно узнает об этом что-нибудь. Но я думаю, что если постараться, то можно придержать язык за зубами.
— О, но я сумею вывести вас на чистую воду! — воскликнул джентльмен. — Обманете меня, и я перехитрю вас. Если меня арестуют, то узнают, что это были за деньги.
— Хорошо, — сказал капитан, — чему быть, того не миновать. Шестьдесят гиней, и дело с концом! Вот вам моя рука.
— А вот моя, — ответил незнакомец.
После этих слов капитан вышел (спешит как на пожар, подумал я отстранённо) и оставил меня в каюте один-на-один с якобы незнакомцем.
В то время — вскоре после сорок пятого года — многие эмигранты с опасностью для жизни возвращались на родину, чтобы повидаться с друзьями или собрать себе немного денег. Что же касается вождей горных кланов, имения которых были конфискованы, то часто приходилось слышать, как арендаторы всячески урезали себя во всем, чтобы доставлять им средства к жизни. Собирая эти деньги и провозя их через океан, члены кланов не страшились солдат и подвергались риску попасться королевскому флоту. Обо всем этом Дэвид, конечно, слышал, а теперь мне довелось собственными глазами увидеть человека, осужденного за все эти проступки. Но он не только бунтовал и контрабандой провозил арендные деньги, но ещё поступил на службу к французскому королю Людовику и, точно этого было недостаточно, носил на себе пояс, наполненный золотом. Каковы бы ни были мои убеждения, я не мог смотреть на этого человека иначе, как с большим любопытством. Тем более, он был не последним человеком в моей дальнейшей судьбе. И, чёрт побери, он мне действительно нравился! Было в нем некое внутреннее благородство, выгодно выделявшее его среди большинства знакомых мне в обеих жизнях людей.
— Значит, вы якобит, сэр? — спросил я, ставя перед ним ужин.
— Гм… — сказал он, принимаясь за еду. — А ты, судя по твоей вытянутой физиономии, вероятно, виг?*
— Да ни то ни се, мне вообще наплевать на политику, — сказал я истинную правду.
— А это значит — ты пустое место… — сказал он. — Но послушайте, господин «ни то ни се», в этой бутылке уже ничего нет, — добавил он. — Было бы несправедливо требовать с меня целых шестьдесят гиней и при этом отказывать в выпивке.
— Да-да, я сейчас пойду, спрошу у капитана ключ от буфета, — сказал я, и вышел на палубу.
Туман был все такой же густой, но волнение почти улеглось. Корабль лег в дрейф, так как никто не знал, где именно мы находимся, а ветер, хоть и незначительный, был нам не попутен. несколько человек ещё прислушивались к бурунам, но капитан и оба помощника были на шкафуте и о чем-то совещались. Не сомневаюсь, о чём именно. Даже не знай я точно, как будут развиваться события далее, одного знания натуры капитана хватило бы для дальнейших однозначных выводов.
Я подкрался поближе и первое что услышал — это был возглас мистера Риака, которого вроде как осенила внезапная гениальная мысль:
— А что если нам выманить его из рубки?
— Лучше будет, если он останется там, — отвечал Хозисон, — там слишком мало места, чтобы он смог развернуться со своей шпагой.
— Это-то верно, — сказал Риак, — но и нам там до него трудно добраться.
— Вздор! — заметил Хозисон, — мы можем отвлечь его разговором, а потом схватим за руки, вы с одной стороны, я с другой. Если так не получится, то можно и по другому, сэр: внезапно ворвёмся через обе двери и скрутим его, пока он не успел обнажить шпагу.
— На меня можете в подобном не рассчитывать, я ещё не до конца оправился от ран — вставил свои пять шиллингов Шиан.
Послушав эти речи и похихикав про себя, я решил, что пришло время и мне появиться на сцене.
— Капитан, — сказал я, выйдя из сумрака, — этот господин требует выпивку, а в бутылке больше ничего нет. Дайте мне, пожалуйста, ключ!
Все трое вздрогнули и повернулись ко мне.
— Вот нам и хорошая возможность раздобыть огнестрельное оружие! — воскликнул Риак и, обращаясь ко мне, прибавил: — Послушай, Дэвид, ты знаешь, где лежат пистолеты?
— Да, да, — вставил Хозисон, — Дэвид знает! Дэвид хороший малый. Видишь ли, Дэви, этот дикий хайлэндер* навлекает на судно опасность, не говоря уже о том, что он отъявленный враг короля Георга, да хранит его бог!
Никогда ещё меня так не задабривали с тех пор, как я появился на бриге, «Дэвид — то, Дэви — сё…». Но я отвечал «да, сэр», как будто все, что я слышал, было совершенно в порядке вещей.
— Трудность состоит в том, — продолжал капитан, — что все наше огнестрельное оружие, от мушкета до пистолета, сложено в рубке, прямо под носом у этого человека, и порох там же. Если бы я или один из моих помощников пошли за ним, это навело бы его на подозрения. Но мальчуган, подобный тебе, Дэвид, может незаметно стащить рог пороху и один или два пистолета. Сумеешь изловчиться — и я этого не забуду, когда тебе понадобятся друзья. А они тебе ещё как понадобятся, когда мы приедем в Каролину.
Тут мистер Риак что-то шепнул ему на ухо.
— Совершенно верно, сэр, — сказал капитан и, обращаясь ко мне, продолжал: — И вот ещё что, Дэвид, у того человека пояс полон золотых монет, и я даю тебе слово, что и на твою долю перепадет кое-что.
Само собой, я пообещал, что исполню его желание в точности, но это может потребовать времени. И предложил попытаться споить пассажира. Тогда капитан выдал мне ключ от рундучка со спиртным, и я бегом направился якобы в рубку. Но по дороге заскочил в матросский кубрик, перемолвившись парой слов с Эвеном МакДональдом и юнгой.
Когда я наконец вошел в рубку то увидел якобита, беспечно сидевшего под ярким светом лампы за своим ужином. Он выглядел таким расслабленным, что сразу стало ясно — предательская затея капитана, будь на моём месте такой-же негодяй, закончилась бы для горца плачевно. Я шагнул к столу и опустил руку ему на плечо.
— Так и будете дожидаться, пока вас убьют? — спросил я.
Он вскочил на ноги, и во взгляде его я прочел красноречивый вопрос.
— О, — воскликнул я, — здешний капитан та ещё сволочь. Когда видит блеск золота — напрочь забывает все свои обещания.
— Ну-ну, — сказал он, — я пока ещё не дался в их руки. — Затем с любопытством взглянул на меня. — Будешь драться на моей стороне? — спросил он.
— Да, — ответил я — Я буду помогать вам. И не я один. У меня есть план, как нам выжить.
— Хорошо, — сказал он, — как тебя зовут?
— Дэвид Бэлфур, — сказал я. Затем, желая придать себе вес в его глазах, показав, что не так уж и прост, прибавил: — Из замка Шос.
Ему и в голову не пришло не поверить мне: шотландские горцы привыкли видеть знатных дворян в нищете, но так как у него не было собственного поместья, то слова мои задели струнку его поистине ребяческого тщеславия.
— А я из рода Стюарт, — сказал он, приосанившись. — Меня зовут Алан Брэк. С меня достаточно моего королевского имени, хотя я и не прицепляю к нему в конце названия какой-нибудь фермы с громким названием.
— Что-же, я наслышан о вас, Алан Брэк из эпинских Стюартов. На этом корабле матросом служит ваш земляк и дальний родич Эвен МакДональд, который буквально на днях рассказывал мне о вашем противостоянии с этими мерзкими Кэмпбеллами. Он и ещё юнга также будут сражаться на нашей стороне. — ответил я, веселясь в душе. — Но, совет на будущее, не стоит пренебрежительно отзываться о моём родовом гнезде. Поскольку что, как не любовь к земле предков, делает простого человека благородным?
Алан сумел удержаться от ответной колкости, чем завоевал моё искреннее уважение, пылко заверив, что полностью согласен со мной. Всё-таки этот человек был не так наивен, как тщательно демонстрировал. Вместо продолжения пикировки он принялся обследовать нашу крепость.
Капитанская рубка была выстроена настолько прочно, насколько возможно, чтобы противостоять ударам волн. Из её пяти отверстий только люк и обе двери были достаточно велики, чтобы пропустить человека. Двери, кроме того, можно было плотно задвинуть; они были сделаны из толстых дубовых досок и снабжены крючками, чтобы держать их открытыми или закрытыми, смотря по надобности. Одну дверь, уже прикрытую, я тут же и укрепил таким образом. Но когда я хотел прокрасться к другой, Алан остановил меня.
— Дэвид, — сказал он, — извини, я не запомнил названия твоего поместья, и потому осмеливаюсь называть тебя просто Дэвидом… Открытая дверь — лучшая наша защита.
— Может лучше было бы всё-же закрыть её, чтобы нас не смогли застать врасплох? — предложил я.
— Нет, Дэвид, — сказал он. — Видишь ли, пока эта дверь открыта и я стою лицом к ней, то большая часть наших врагов будет прямо передо мной, а там-то я и желаю их видеть.
Затем мы уселись за стол, чтобы зарядить все имеющиеся в рубке мушкеты и пистолеты. Кстати, надёжность кремневого огнестрельного оружия при близком практическом знакомстве меня изрядно удивила. Нет, до АК ему конечно как до неба, но моё изначальное мнение, что кремневый пистолет — это некий аналог детского пугача на сере из спичек, оказалось довольно далеко от истины. А уж калибры! Стволы некоторых ручных картечниц этого мира не уступали подствольному гранатомёту.
— Для дворян хорошего происхождения, позволь заметить, — сказал Алан, — это будет гораздо более достойным занятием, чем таскать миски и подавать выпивку просмоленной дёгтем матросне.
Затем он встал на середину каюты, лицом к двери, и, обнажив свою длинную шпагу, проверил, хватит ли здесь места, чтобы ею управляться.
— Придётся работать только одним остриём, — сказал он, тряхнув головой, — и это очень печально. У меня как раз талант к работе в верхней партитуре. Ну, ладно. Ты продолжай заряжать пистолеты да слушай, что я буду говорить.
Я выказал своё внимание, хотя пистолеты уже зарядил и в данный момент перебирал имеющиеся в рубке кортики, выбирая из них наиболее подходящие для метания.
— Прежде всего, сколько у нас противников? — спросил Алан.
Ну, это был не тот вопрос, который мог бы вызвать у меня затруднение.
— Тринадцать против четверых, да-да, у нас есть здесь ещё союзники — сказал я, — но проблема в том, что мы не можем себе позволить убить даже половину своих врагов, иначе управляться с парусами будет некому и мы сгинем в море при первом же шторме.
Алан присвистнул.
— Ладно, — заметил он, — этого уже не изменишь. А теперь слушай внимательно. Мое дело — оборонять дверь, откуда я жду главного нападения. В этом ты не участвуешь. Смотри не стреляй в эту сторону, пока я не упаду, потому что мне приятнее иметь десять врагов впереди, чем одного такого друга, как ты, стреляющего мне в спину из пистолета.
Я успокоил его, сказав, что отличный стрелок.
— Вот все всегда так говорят! — ворчливо заметил он, явно пребывая не в восторге от моего заявления, — но всё-же порошу тебя не особо стрелять в этом направлении.
— Окей, — ответил я, пожав плечами, — но позади вас дверь, которую они могут взломать.
— Да, — отвечал он, — и это тоже входит в твои обязанности. Как только пистолеты будут заряжены, ты должен влезть на койку, ближайшую к окну, и, если они дотронутся до двери, стреляй. Но это ещё не все. Сейчас мы проверим, какой из тебя получится воин, Дэвид! Что тебе ещё надо охранять?
— Люк, — сказал я. — Но, право, мистер Стюарт, нужно иметь глаза и на затылке, чтобы охранять и дверь и люк, потому что когда я нахожусь лицом к дверям, то повертываюсь спиной к люку.
— Очень верное наблюдение, — сказал Алан, — но разве у тебя нет ушей?
— Ну конечно же! — воскликнул я. — Я ведь сразу же услышу, если разобьется стекло!
— В тебе есть некоторые зачатки здравого смысла, — мрачно заключил Алан.
На этом затишье перед бурей закончилось и события понеслись галопом. На палубе ждали моего возвращения, пока терпение у них не истощилось. Не успел Алан договорить, как в открытой двери показался капитан собственной персоной.
— Стой на месте! — крикнул Алан направляя клинок шпаги ему в переносицу. Капитан остановился, но не переменился в лице и не отступил ни на шаг.
— Обнаженная шпага? — сказал он. — Странная плата за гостеприимство.
— Видите вы меня? — спросил Алан. — Я королевского рода, я ношу королевское имя. На моем гербе — дуб. А шпагу мою вам видно? Она снесла головы такому числу вигамуров, что у вас пальцев на ногах не хватит, чтобы их сосчитать. Зовите свой сброд себе на помощь, сэр, и нападайте! Чем раньше завяжется схватка, тем скорее вы почувствуете вкус этой стали в своих кишках.
Капитан ничего не сказал Алану, но взглянул на меня убийственным взглядом.
— Дэвид, — сказал он, — тебе я припомню это! — Я ответил кривой глумливой усмешкой.
Вслед за тем капитан исчез в направлении палубы.
— Теперь, — сказал Алан, — держи ухо востро и не теряй головы: сейчас будет драка.
— Я не собираюсь терять голову, она мне дорога как память о прожитых годах, — отвечал я, борясь с неуместным приступом бурного веселья, вызванного резким выбросом адреналина в кровь.
Алан вытащил кинжал и держал его в левой руке, на случай, если бы нападающие вздумали пролезть под его поднятой шпагой. Я же влез на койку с целой охапкой пистолетов и кортиков, отворив окно, через которое должен был сторожить. Оттуда была видна только небольшая часть палубы — но для нашей цели этого было достаточно. Волны улеглись, ветер не изменился, и паруса висели неподвижно; на бриге установилась совершенная тишина. Затем до меня донесся приглушённый гул голосов. Ещё немного погодя раздался лязг стали, ударившейся о палубу. Я понял, что это в неприятельском стане раздавали кортики и один из них упал. Потом снова все звуки стихли и наступила мёртвая тишина, перебиваемая только лёгким плеском вол о борта брига.
Через пару минут напряжения мне уже остро хотелось, чтобы всё началось побыстрее. Пытаясь разогнать скачущие словно взапуски мысли и унять колотящееся частыми короткими ударами сердце, я попытался контролировать своё дыхание, что получалось из рук вон плохо.
И чуть не пропустил миг, когда всё началось. Стремительный топот ног, рёв голосов, воинственный клич Стюарта, лязг столкновения боевой стали обрушились словно внезапный тропический шквал. Кто-то закричал, точно его ранили. Я оглянулся через плечо и увидел в двери Шуана, скрестившего клинки с Аланом.
— Этого постарайся не убивать! — закричал я.
— Следи за своим окном! — отозвался Алан, но, уже поворачиваясь к окну, я увидел, как он переменил направление выпада, воткнув шпагу в плечо помощника капитана, вместо груди, куда целил изначально.
Повернулся я крайне вовремя — мимо окна как раз пробежали пятеро матросов, таща в руках запасную рею, которой они вознамерились таранить запертую дверь. Я навёл пару пистолетов на ладони ближайших ко мне, крепко обхватившие грубый брус. Ведь тянуть верёвки можно и одной рукой, не правда ли?
— Вот вам! — и выстрелил с выкриком.
Всё заволокло клубами дыма — да уж, дымный порох это ещё та проблема. Я, не давая опомниться противникам, подхватил вторую пару пистолетов, и всадил в деревяшку наугад ещё пару пуль. Испуганная интенсивной пальбой, вся компания бросила рей и убежала. Мне это было скорее слышно, чем видно, поскольку плотность порохового дыма в рубке сумела переплюнуть даже густоту тумана под открытым небом.
Тогда я снова оглянулся и осмотрел каюту. Дым клубился седыми прядями у ламп, уши мои едва не лопнули от грохота выстрелов в помещении. Но Алан молодцевато стоял на том же месте, только шпага его была по рукоятку в крови. Он явно очень кичился своим триумфом и был исполнен такого победного торжества, что казался непобедимым. Прямо перед ним на четвереньках стоял мистер Шуан; кровь лилась у него из пробитого насквозь плеча. В то время как я смотрел на него, стоявшие сзади схватили его за пятки и боком вытащили из каюты.
— Вот вам первый из ваших вигов! — воскликнул Алан. Затем, обернувшись ко мне, спросил, каковы мои успехи.
Я сказал, что подстрелил пару-тройку противников, и думаю, что среди раненных был капитан.
— А я покончил с двумя, — сказал он. — Но крови пока пролилось недостаточно: они ещё вернутся сюда. По местам, Дэви. Это были только цветочки, ягодки ещё впереди.
Я вернулся на своё место, снова зарядил пистолеты, из которых стрелял, и насторожил глаза и уши.
Наши враги спорили неподалеку на палубе, и достаточно громко, чтобы я мог расслышать все слова.
— Шуан испортил всё дело без оглядки бросившись вперёд, — услышал я один голос.
Другой отвечал ему:
— Ну уж, любезный, он достаточно заплатил за свою ошибку.
Затем голоса вдруг упали до неясного шёпота. Только теперь почти все время говорил кто-то один, как бы излагая свой план действий, а другие, по-очереди, коротко отвечали ему, как люди, получавшие приказания. Из этого я понял, что готовится новая атака, о чем и сообщил Алану.
— Дай бог, чтобы это так и было, — сказал он. — Если мы раз и навсегда не отобьём у них вкус к нашему обществу, ни тебе не мне этой ночью поспать не удастся. Только учти: в этот раз они шутить не будут.
Пистолеты были готовы, и мне оставалось только слушать и ждать. И перебирать разложенные на ближайшем столе кинжалы, предназначенные для метания, но пока так и не дождавшиеся своего часа. Но вот снаружи послышались сторожкие шаги и шорох одежды, задевающей стены рубки. Стало понятно, что противник, под прикрытием сумерек, накапливается для атаки.
Все это происходило на той стороне, где стоял Алан, и я уже начал переживать, что на мою долю сражения не достанется, когда услыхал, как кто-то тихо опустился на крышу у люка, прямо надо мной.
Прозвучал одинокий свисток боцманской дудки — условный сигнал — и разом, собравшись в тесный клубок, они ринулись на дверь с кортиками в руках; в ту же секунду стекло светового люка разлетелось на тысячу осколков, в отверстие протиснулся матрос, и спрыгнул прямо на пирамиду из трёх мушкетов с примкнутыми штыками, которые мы предусмотрительно разместили под люком именно на подобный случай. Вопль его был ужасен, из милосердия я тут же, из пистолета, прострелил ему голову, едва успев выбрать правильный угол, чтобы не забрызгать мундир Алана кровавыми ошмётками. Рубка мгновенно наполнилась густыми запахами сгоревшего пороха и бойни. В отверстии люка показались ноги другого матроса, спешащего присоединиться к веселью. Я едва успел оттолкнуть в сторону ловушку, стоившую жизни его товарищу, и он свалился прямо на свежий труп, выронив в прыжке свой кортик. Мне оставалось только приложить его разряженным пистолетом по черепу. Надеюсь я не перестарался и бедняга выживет — уж больно звук получился звонкий, как от столкновения двух биллиардных шаров.
Внезапно я услышал крик Алана, в котором мне послышался призыв о помощи.
До сих пор он успешно оборонял дверь, но, пока он был занят другими, один матрос поднырнул под поднятую шпагу, и обхватил его сзади вокруг пояса. Алан наносил ему удары кинжалом левой рукой, но матрос пристал к нему как пиявка. ещё один неприятель ворвался и занес над головой Алана свой кортик. В дверях виднелось множество толпящихся людей. Ну как множество — на самом деле их вряд ли было намного больше пяти, но мне в запале показалось, что их не менее десятка. Я, с обеих рук, бросил в толпу пару кинжалов, и немедленно потянулся за новыми пистолетами.
Но моя помощь была уже не нужна. Ближайший противник наконец упал. Алан, отступив назад для разбега, с ревом бросился на нападающих, как разъяренный зверь. Они расступились перед ним, как вода перед шквалом, повернулись, выбежали, второпях натыкаясь друг на друга. Шпага в руках Алана сверкала, как ртуть, мелькая среди убегающих врагов, и при каждом её ударе слышался крик раненого. Он гнал их по палубе как овчарка стадо овец.
Однако вскоре вернулся, потому что был столь же рассудителен, как храбр. А матросы продолжали бежать и кричать, точно он все ещё гнался за ними. Мы слышали, как они, спотыкаясь друг о друга, спустились в кубрик и захлопнули за собой люк.
В это же время за моим окном началась какая-то возня, перемежающаяся вскриками и тяжёлыми ударами. Высунувшись наружу я увидел, что юнга с горцем с дубинками в руках зажали на корме мистера Риака с капитаном, и ещё одним матросом. Сунув пистолеты за пояс, я метнул между ними кинжал, с треском вонзившийся в фальшборт. Тут же снова взведя пистолеты, громко крикнул:
— Сдавайтесь, капитан, не заставляйте меня стрелять — и видя, что Хозисон покорно опустил шпагу, добавил уже не так агрессивно, — сегодня и так пролилось немало крови…
Капитанская каюта напоминала бойню: внутри лежало три окровавленных тела, а на пороге ещё один матрос, страдавший от ран. Но главное — мы одержали победу и остались живы и невредимы. И безвозвратные потери в команде были куда меньшими, чем в каноне.
Раскинув руки, Алан подошёл ко мне.
— Дай я обниму тебя! — крикнул он, стиснув мои плечи. — Дэвид, — сказал он — я люблю тебя, как брата! Скажи, — вскричал он необыкновенно воодушевлённым голосом — разве я не показал себя сегодня славным бойцом?!
В этот миг в рубку юнга с гордым ввёл капитана со связанными руками. Следом шли Эван с так же связанным мистером Риаком. Алан снова моментально схватился за шпагу.
— Спокойно! — воскликнул я, — это наши союзники! Юнга Рэнсом и твой, Алан, дальний родич, из кланраналдских МакДональдов.
Стюарт сделал шаг вперёд, сквозь мелькающие тени, бросаемые фонарями, вглядываясь в лицо матроса.
— Мне знакомо твоё лицо, приятель, но я не могу вспомнить откуда, — неуверенно сказал он.
— Мы встречались во время одной славной заварушки в 45 году, — ответил тот, — я — Эвен МакДональд из Кланраналда.
И земляки обнялись, похлопывая друг-друга по плечам. Юнга в это время стоял в сторонке бледный и старался не расстаться со своим ужином, искоса разглядывая до потолка забрызганную кровью рубку.
Для начала мы заперли находящихся в явной депрессии после поражения капитана с помощником в кладовке для продуктов. Затем навели некоторый порядок в главном помещении рубки, ставшем похожим на филиал бойни. Единственный труп, матроса спрыгнувшего на штыки, выбросили за борт без всяких молитв — обращение с врагами и в эти времена было простым донельзя. Главное не забыть карманы обшарить, что с удовольствием и проделал Рэнсом. Раненных вынесли на палубу, к стене кубрика, причём бинтовать их пришлось мне. Алан вообще предлагал их добить, по крайней мере бедолагу, которому сам же пропорол кинжалом левое бедро, рядом с бедренной артерией. Мол, этот всё равно не сможет в ближайшее время управляться с кораблём, так зачем он нужен? Но я всё-же настоял на своём, и больше никто сегодня не умер.
Разобравшись с первоочередными делами, горцы тут же, кликнув и меня, уселись за стол, распечатав бутылку самого старого из имеющихся в буфете коньяков. Юнга привычно взялся прислуживать, не забывая при этом и себя. Он то и дело отхлёбывал из своей кружки или подхватывал с тарелки очередной пикуль. Эвен пил коньяк как воду, жадными глотками, закусывая пойло громадными порциями галет и солонины. Я пил коньяк, как все, из жестяной кружки, морщась от сивушного запаха, маленькими глотками. Зато мочёные корнишоны на закуску были вполне так ничего себе. Алан же весь ушёл в себя. Он что-то насвистывал и напевал сквозь зубы, точно пытаясь припомнить какой-то мотив, но на самом деле он старался придумать новый. На щеках у него играл румянец, и глаза его блестели, как у пятилетнего ребенка при виде новой игрушки. Вдруг он уселся прямо на стол с обнажённой шпагой в руке; мотив, который он все время искал, становился все яснее и яснее; и вот он громко запел гэлльскую песню.
Я привожу её тут не в стихах, на которые не способен, но, по крайней мере, на русском языке. Потом он частенько певал её, бывая здесь и там, так что мало-помалу она стала популярной в горах. Я её слышал много раз, и мне много раз её саму и её толкование.
Это песнь о славной шпаге Алана:
Кузнец ковал её,
Огонь закалял её.
Теперь же она сверкает в руках Алана Брака.
У врага было много глаз,
Они были ясны и быстры, —
Они направляли много рук.
Шпага была одна.
Серые олени толпятся на холме;
Их много, а холм один.
Серые олени пропадают —
Холм остается.
Прилетайте ко мне с островов океана,
Ко мне прилетайте с вересковых пустошей
Слетайтесь, о зоркие орлы,
Вот вам пожива!
Следующее утро было очень тихое; слегка волнующееся море качало корабль, а сильный дождь барабанил по крыше. Во время моей вахты не произошло ничего интересного; по хлопанью руля я догадался, что до сих пор никого нет у румпеля. Хотя своих раненных матросы всё-же затащили в кубрик, не оставив их мокнуть под дождём. К счастью, ночь стояла спокойная, потому что туман развеялся и даже малейший ветер утих, как только пошел дождь. Так что бриг сносило только слабыми здесь морскими течениями. Но и теперь я, по крику чаек, во множестве ловивших рыбу около корабля, понимал, что нас отнесло очень близко к берегу или к одному из Гебридских островов. Наконец, в очередной раз выглянув из двери капитанской каюты, я увидел большие каменные утесы мыса Скай в паре миль с правой стороны, а немного далее, прямо за кормою — остров Ром.
Пока погода давала нам такую паузу, можно было спокойно обсудить дальнейшие планы. Мы решили плыть во Францию, куда, собственно и нужно было Алану. Юнга поначалу боялся покидать бриг, но мы пообещали устроить его на другое судно, у Эвена были широкие связи среди моряков. Главное их приобретение — по пятьдесят фунтов стерлингов на брата, это жалованье матроса за много лет каторжной работы. Хотя, глядя на уже в дым пьяных с самого подъёма юнгу с матросом, я подумал, что никакие деньги у этих двух людей надолго не задержатся. На рассвете они уже крепко спали на койках капитана с помощником, оставив на вахте меня со Стюартом.
Алан и я сели завтракать около шести часов утра. Пора было переходить к дальнейшим действиям.
— Ну что, не пора ли нам поговорить с капитаном? — спросил я, — не хватит ли ему отдыхать взаперти?
— Поверь мне, — сказал Алан, — даже если он посидит подольше, это пойдёт нам только на пользу. Можно отбить у людей охоту к драке, но охоту к выпивке — никогда.
Мы отлично проводили время на своей вахте. Алан был очень обходителен со мной и, взяв со стола нож, отрезал для меня одну из серебряных пуговиц своего мундира.
— Я получил их в дар, — сказал он, — от моего отца, Дункана Стюарта. Я дарю тебе одну из них на память о том, что произошло в эту ночь. Куда бы ты ни пошел и где бы ни показал эту пуговицу, друзья Алана Брэка соберутся вокруг тебя.
Он сказал это так, точно был Карлом Великим и повелевал целыми армиями. И, несмотря на мое восхищение его мужеством, я постоянно опасался улыбнуться его хвастовству; говорю «опасался», потому что если бы я всё-таки не удерживался от усмешки, то могла бы вспыхнуть такая ссора, что и подумать страшно.
Как только мы кончили завтрак, он стал рыться в шкафу у капитана, пока не нашел платяной щетки. Затем, сняв мундир, начал осматривать его и счищать пятна так тщательно, как, по-моему, могли делать только женщины. Правда, у него не было другого костюма; кроме того, говорил он, его платье принадлежало королю, а потому и ухаживать за ним следовало по-королевски.
Когда я увидел, как аккуратно он выдергивал ниточки в том месте, где была отрезана пуговица, я оценил его подарок по достоинству.
Он ещё был погружен в своё занятие, когда нас окликнул мистер Риак и попросил вступить в переговоры. Я пошёл в кладовку и привёл капитана с помощником в кубрик, не снимая верёвок с их рук. У меня было смущённое выражение лица, хотя в глубине души я наслаждался ситуацией. Ещё бы, в кои то веки всё прошло почти так как и задумывалось!
Мы некоторое время молча смотрели друг на друга. Не думаю, чтобы мистер Риак был особенно ревностен в бою, поэтому он отделался только небольшим кровоподтёком на щеке. У капитана была неглубокая рана от кортика на левой руке и правое плечо отбито ударом дубинки. Шикарный фиолетовый синяк к утру расплылся даже по его шее.
— Господа, не могли бы вы развязать нас? — обратился с просьбой капитан, — у нас ужасно затекли руки.
— Что же, если вы поклянетесь не делать глупости — ответил Алан, — мы вполне могли бы освободить вас.
— Никаких глупостей! — сказал капитан, — мы и так вчера натерпелись достаточно страху. А ведь ничего ещё не кончилось. Здесь опасные воды, в любой момент можно нарваться на рифы. Судя же по тому как хлопает румпель — у руля никого нет.
— Так ли это? — спросил я, — действительно ли море здесь так опасно для мореплавания?
— Скажу тебе больше — сказал он, — даже от меня здесь мало толку. Я боюсь, Дэви, без мистера Шуана нам не выбраться. — И он заискивающе улыбнулся мне.
— Что-же, ответил Алан — вмешался Алан, — ваш помощник жив, хотя и ранен — за его жизнь особо поблагодарите Дэвида, именно он не дал мне его прикончить.
— Тогда у нас есть хороший шанс благополучно высадиться на берег, — ответил капитан, — боюсь в команде осталось слишком мало здоровых матросов, чтобы плыть далеко.
— То есть, до Франции нам никак не добраться?
Капитан только отрицательно покачал головой, растирая освобождённые от верёвки руки.
— Нет, — продолжал Алан, — это так годится. Вы должны высадить меня там, где мы условились.
— Но, — отвечал Хозисон, — большая часть моих матросов ранена, и вы сами знаете, каким образом. С парусами работать некому. Малейший шквал — и бриг неминуемо разобьётся о ближайшие камни!
— Ну ладно. Тогда предоставляю вам выбирать из более простых вариантов, — сказал Алан. — Высадите нас на сушу в Эпине или в Ардгуре, в Морвепе или в Арисэге, или в Мораре — короче, везде, где хотите, не дальше тридцати миль от моей родины, исключая страны Кемпбеллов*. Это обширная мишень. Если вы не попадете в нее, то, значит, вы в мореплавании так же слабы, как и в бою. Мои бедные земляки переезжают в своих плоскодонках с острова на остров во всякую погоду и даже ночью, если вы желаете знать.
— Плоскодонка не корабль, сэр, — отвечал капитан, — она не сидит так глубоко.
— Что же, едем в Глазго, если хотите! — сказал Алан. — Мы, по крайней мере, посмеемся над вами.
— Мне не до смеха, — сказал капитан. — И все это будет стоить денег, сэр.
— Прекрасно, сэр, — отвечал Алан, — я не беру своих слов назад. Тридцать гиней, если высадите меня на берег; шестьдесят, если доставите меня в Линни-Лох.
— Но посмотрите, сэр, где мы находимся, ведь мы только в нескольких часах от Арднамуркана, — сказал Хозисон. — Дайте мне шестьдесят, и я высажу вас там.
— И я должен изнашивать обувь и подвергаться опасности быть схваченным красными мундирами, чтобы угодить вам? — закричал Алан. — Нет, сэр, если вы хотите получить шестьдесят гиней, то заработайте их и высадите нас в моих краях.
— Это значит рисковать бригом, сэр, — сказал капитан, — и с ним вместе собственною жизнью.
— Как хотите, — ответил Алан.
— Сумели бы вы показать нам направление к вашим ближайшим землям? — спросил капитан с нахмуренным видом.
— Сомневаюсь, — сказал Алан. — Я скорее боец, как вы сами видели, чем моряк. Но меня часто подбирали и высаживали на этом берегу, и я немного знаю его. Но определять направление по морю — это не для меня.
Капитан покачал головой, все ещё хмурясь.
— Не потеряй я в этом несчастном плавании так много денег, я бы скорее увидел вас на виселице, чем рискнул бы своим бригом, сэр. Но пусть будет по-вашему. Как только подует боковой ветер — а он должен подуть, или я глубоко ошибаюсь, — я воспользуюсь им. Но есть ещё одна вещь. Мы можем повстречать королевское судно, которое возьмет нас на абордаж без всякой нашей вины: вдоль этого берега плавает много крейсеров. Вы сами знаете, для кого… Сэр, на этот случай оставьте мне деньги.
— Капитан, — сказал Алан. — если вы увидите вымпел, то ваше дело убегать. А теперь, раз уж мы обо всём договорились, не мешало бы скрепить наш договор бутылочкой-другой.
Последняя статья переговоров была в точности выполнена обеими сторонами, капитан и мистер Риак были полностью счастливы, так как получили долгожданную возможность снова выпить.
Чего нельзя было сказать обо мне. Выйдя на палубу и опёршись на фальшборт, я окинул взглядом свинцовую даль моря, тревожимую косо падающими каплями редкого дождя. Нет, надо срочно двигаться в сторону юга. Куда-нибудь в Индию или Америку. Европейская погода в этот исторический период — это совсем не то, что мне нравится. Надо поскорее перебираться куда-то в тропики, к прозрачным водам тёплых морей… Вот так наивно я и размышлял, провожая взглядом низко летящую у самых волн стаю бакланов. Ещё не подозревая о настоящей силе судьбы, разорвать которую совсем не так просто, как это мне тогда представлялось.
Прошло совсем немного времени когда с северо-востока подул ветер; он прогнал дождь, и выглянуло солнце.
Тут я должен сделать отступление, а читателю следовало бы взглянуть на карту. В тот день, когда стоял туман и мы разбили лодку Алана, бриг проходил через Малый Минч. На рассвете после схватки мы спокойно стояли к востоку от острова Канна, между ним и островом Эриска, находящимся в цепи Лонг-Эйландских островов. Прямой путь отсюда в Линни-Лох лежал проливами Соунд-оф-Малл. Но у капитана не было подробной карты; он боялся пустить свой бриг глубоко между островами, и так как ветер был благоприятный, то предпочел обойти Тайри с запада и выйти у южного берега большого острова Малл.
Ветер весь день дул в том же направлении и скорее усиливался, чем ослабевал, а к полудню из-за наружных Гебридских островов появились сильные волны. Наш курс — мы хотели обойти кругом внутренние острова — лежал на юго-запад, так что сначала эти волны ударяли нам в борта, и нас очень кидало. Но с наступлением ночи, когда мы уже обогнули конец Тайри и стали направляться к востоку, волны попадали прямо на корму.
Между тем первую часть дня, до появления волны, мы провели очень приятно; при ярком солнечном свете мы обошли множество скалистых островков. Сидя в каюте с открытыми дверьми с обеих сторон, так как ветер дул прямо в корму, мы с Аланом, отправив юнгу с МакДональдом следить за командой, выкурили одну (Алан) или две (я) трубки капитанского хорошего табаку, рассказывая друг другу наши биографии. Это было для меня тем более важно, что давало возможность немного ознакомиться с горной Шотландией, где нам вскоре предстояло высадиться. В те дни, такие неспокойные и близкие к великому восстанию, всякий, шедший через поросшие вереском шотландские горы, должен был знать свой путь и опасности, которым там можно подвергнуться.
Я первый показал пример, рассказав о своих приключениях, и Алан слушал меня с большим добродушием. Только когда я упомянул провокации ради священника, мистера Кемпбелла, Алан вспылил и воскликнул, что он ненавидит всех, носящих это имя.
— Отчего же? — сказал я. — Этого человека ты вряд ли можешь знать лично. Он конечно бесконечно далёк от реалий жизни, но ему вполне можно подать руку.
— Я ничего никогда не дал бы любому Кемпбеллу, — ответил он, — кроме свинцовой пули. Я охотно стал бы охотиться на весь этот род, как на тетеревов. Даже умирая, все-таки дополз бы до окна своей комнаты, чтобы выстрелить в ещё одного из них.
— Что у вас вышло с Кемпбеллами, Алан? — воскликнул я.
— А вот слушай… — ответил он. — Ты отлично знаешь, что я Стюарт из Эпина, а Кемпбеллы долгое время беспокоили и разоряли моих родичей: они отнимали у нас земли обманом, но мечом никогда! — закричал он громко и ударил кулаком по столу. Видно было, что у человека действительно накипело на душе.
— Было ещё многое, — продолжал он, — и все в том же роде: лживые слова, поддельные бумаги, выходки, достойные торгашей, а не благородных людей. И все под видом законности, что ещё больше возмущает порядочного человека.
— Когда человек так щедро раздаривает пуговицы — пошутил я, — не думаю, чтобы он мог быть хорошим судьей в торговых делах.
— А, — ответил он, снова улыбнувшись, — расточительность я унаследовал от того же человека, что и пуговицы, — то был отец мой Дункан Стюарт, вечная ему память! Он был лучшим человеком в нашем роду и лучшим солдатом в горной Шотландии, а это то же самое, что в целом мире! Уж мне-то хорошо известно: ведь он сам учил меня. Отец служил в Чёрной страже, когда её впервые собрали. За ним, как и за другими джентльменами, ходил паж, который нес его кремневое ружьё во время марша. Королю, очевидно, захотелось посмотреть на шотландское фехтование: моего отца и троих других как лучших фехтовальщиков выбрали и послали в Лондон. Там, во дворце, два часа подряд они показывали своё искусство королю Георгу, королеве Каролине, Кумберлэнду и другим, имена которых я не помню. Когда они кончили, король, хотя и был узурпатором, любезно поговорил с ними и дал каждому по три гинеи. По выходе из дворца им пришлось пройти мимо домика привратника. Моему отцу пришло в голову, что он, вероятно, первый джентльмен из горной Шотландии, проходивший через эти ворота, и потому следовало бы дать бедному привратнику подобающее понятие об его достоинстве и сунуть ему в руку полученные от короля три гинеи, точно то было его всегдашнее обыкновение. Трое его спутников сделали то же самое. Таким образом, они вышли на улицу, не оставив себе ни гроша за труды. Одни говорят, что такой-то первый одарил королевского привратника, другие называют другого, но верно то, что это был Дункан Стюарт, и я готов доказать это с помощью шпаги или пистолета. И это был мой отец, да благословит его бог!
— Я думаю, что такой человек не мог оставить вам большого наследства? — сочувственно спросил я.
— Это верно, — сказал Алан, — он оставил мне пару штанов и больше почти ничего. Вот почему мне пришлось поступить на военную службу. Это всегда будет пятном на моей совести и сыграет скверную шутку со мной, если я попаду в руки красных мундиров.
— Как, — воскликнул я, — разве вы служили в английской армии?
— Да, — сказал Алан, — но я вовремя дезертировал на сторону правого дела при Престонпансе, и в этом ещё есть некоторое утешение.*
Кто бы сомневался, что всё придёт именно к этому.
— Ничего себе! — тем не менее воскликнул я, — ведь за это полагается смерть!
— Да, — ответил он, — если они поймают меня, то исповедь моя будет коротка, а веревка длинна! Но у меня в кармане патент на чин, выданный мне французским королем, и это, может быть, защитит меня.
— Очень сомневаюсь, — сказал я.
— Я сам сомневаюсь, — отвечал Алан.
— Боже мой, — воскликнул я, — если вы осужденный мятежник, дезертир и находитесь на службе у французского короля, то что заставляет вас возвращаться сюда? Вы искушаете судьбу.
— Ничего особенного, — скромно сказал Алан, — я возвращался сюда каждый год после сорок шестого.
— Что же влечёт вас сюда? — спросил я, подозревая, что сам знаю ответ. Этот человек был самым типичным образцом адреналинового маньяка из виденных мною.
— Видишь ли, я тоскую по друзьям и по родине, — ответил он. — Франция — прекрасная страна, что и говорить, но я тоскую по вереску и по оленям. Затем у меня тут небольшое дело: я набираю юношей на службу французскому королю — рекрутов, понимаешь? Это приносит немного денег. Но главным образом я езжу по делу моего вождя, Ардшила.
— Мне казалось, что вашего вождя зовут Эпин, — сказал я.
— Да, но Ардшил — глава клана, — отвечал он, хотя его слова мало что мне объяснили. — Видишь ли, Дэвид, он царской крови, и носит имя королей, и всю свою жизнь прожил знатным человеком, а теперь его довели до того, что он должен жить во Франции, как бедное частное лицо. Я своими глазами видел, как он, которому стоило только свистнуть, чтобы тут же собрать сорок вооружённых ратников, покупал на рынке масло и нес его домой в капустном листе. Это не только тяжело, но и позорно для нашей семьи и всего клана. А тут его дети, надежда Эпина, которых в той дальней стране надо обучать разным наукам и умению владеть оружием. Арендаторы Эпина сейчас должны платить подать королю Георгу. Но сегодня они непоколебимо верны своему вождю, и благодаря этой любви, некоторому нажиму, и кое-каким угрозам, бедный народ сколачивает вторую подать для Ардшила. А я, Дэвид, доставляю её! — И он ударил по своему поясу так, что гинеи зазвенели.
— Они платят две подати? — вскричал я.
— Две, Дэвид, — сказал он.
— Как, две арендные платы? — повторил я.
— Да, Дэвид, — сказал он. — Я рассказывал капиталу другое, но это правда. Меня даже удивляет, как мало давления пришлось на них оказать. Но всё это дело моего славного родственника и друга моего отца, Джеймса Глэнского, то есть Джеймса Стюарта, единокровного брата Ардшиля. Он собирает деньги и распоряжается ими.
Тут я впервые услышал имя Джеймса Стюарта, который впоследствии стал знаменитым, когда его собирались вешать. Но тогда я на это не обратил внимания: мои мысли были заняты щедростью бедных хайлэндеров.
— Это благородно! — воскликнул я. — Я виг или почти виг, но всё-таки считаю это благородным.
— Да, — сказал Алан, — ты почти что виг, но зато джентльмен, оттого ты и думаешь так. Если бы ты принадлежал к проклятому роду Кемпбеллов, ты бы скрежетал зубами, слыша это. Если бы ты был Красным Лисом…
При этом имени он стиснул зубы и замолчал. Я никогда не видал такого свирепого лица, какое было у Алана при упоминании о Красном Лисе.
— И что это за зверь — Красный Лис? — спросил я вроде как боязливо, но все-таки с любопытством.
— Кто он такой? — закричал Алан. — Хорошо, я скажу тебе. Когда кланы были разбиты под Каллоденом и погибло правое дело, а лошади выше копыт бродили в крови лучших людей севера, Ардшилу пришлось бежать, как оленю, по горам с женой и детьми. Трудное было время, прежде чем мы усадили его на корабль. И пока он ещё прятался тут, в вереске, английские негодяи, не будучи в силах лишить его жизни, лишили его прав. Они отняли у него власть и землю, они вырвали оружие из рук членов его клана, владевших им уже тридцать столетий, отняли у них даже одежду, так что теперь считается грехом носить клетчатый плед, и человек может попасть в тюрьму за то, что на нем шотландская юбка. Одного они не могли уничтожить — любви к своему вождю. Эти гинеи служат доказательством. И вот в какое дело вмешивается Кемпбелл, рыжеволосый Колин из Гленура…
— Так это вы его называете Красным Лисом? — спросил я.
— Попадись он мне только в руки! — закричал яростно Алан. — Да, этот самый. Он вмешивается в эту историю и получает от короля Георга бумаги, по которым становится так называемым королевским управляющим в Эпине. Вначале он остерегается и находится в приятельских отношениях с Шимусом, то есть с Джеймсом Глэнским, представителем моего вождя. Но мало-помалу до ушей его доходит то, о чем я тебе только что рассказал: как бедные Эпинские фермеры, огородники и стрелки отдают свои последние пледы, чтобы собрать вторую подать и отослать её за море — Ардшилу и его бедным детям. Как ты назвал это, когда я рассказывал тебе?
— Я назвал это благородным, Алан, — сказал я.
— И это ты, который немногим лучше обыкновенного вига! — воскликнул Алан. — Но когда это дошло до Колина Роя, то черная кровь Кемпбеллов закипела в нем. Он сидел за кубком с вином и скрежетал зубами. Как, Стюарт получал кусок хлеба, и он не мог помешать этому? Красный Лис, если ты когда-нибудь попадешься мне на расстоянии выстрела, пусть сжалится над тобой господь! — Алан остановился, чтобы переварить свой гнев. — Что же он делает, Дэвид? Он объявляет, что все местные фермы сдаются в аренду. Он думает в своей черной душе: «Я скоро найду других арендаторов, которые заплатят больше, чем все эти Старты, и МакКолы, и МакРобы (это все имена членов моего клана, Дэвид) и тогда, — думает он, — Ардшилу придется собирать милостыню на большой дороге во Франции».
— Ну, — спросил я, — и что же произошло?
Алан бросил трубку, которая давно уже потухла, и положил руки на колени.
— Да, — сказал он, — этого ты никогда не угадаешь! Эти самые Стюарты, МакКолы и МакРобы, которым приходилось платить две арендные платы: одну королю Георгу — по принуждению, а другую Ардшилу — добровольно, предложили ему лучшую взятку, чем когда-либо брал какой-либо Кемпбелл во всей обширной Шотландии. А между тем он посылал за арендаторами далеко, до берегов Клайда и до Эдинбурга, приказывал их разыскивать и уговаривать прийти, чтобы заставить Стюарта умереть с голоду и доставить удовольствие Кемпбеллу!
— Да, Алан, — сказал я, — это странная, но хорошая история. И хотя я и частично виг, но рад, что этот человек был побеждён.
— Побеждён? — переспросил Алан. — Значит, ты мало знаешь Кемпбеллов, и в особенности Красного Лиса. Победить его? Этого не будет, пока кровь его не оросит холмов! Но, Дэвид, если наступит день, когда у меня будет время для охоты, то все вересковые заросли Шотландии не укроют его от моей мести!
— Алан, — сказал я, — совершенно бесполезно в холостую давать волю своему гневу. Ваши слова не причинят никакого вреда человеку, которого вы называете Лисом, а вам самим не принесут добра. Расскажите мне всё, просто всё до конца. Что он сделал потом?
— Это ты правильно заметил, Дэвид, — сказал Алан. — Правда, что это, к сожалению, не принесёт ему вреда! Я во всем с тобой согласен, но чувствам не прикажешь. Любому человеку обидно, когда чужие притесняют своих.
— Каково бы ни было твоё мнение, — ответил я, — главное в том, кого именно ты относишь к своим. Мне например говорили, что все христиане — братья, конечно за исключением тех, которые сёстры.
— Да, — возразил Алан, — сразу же видно, что тебя учил Кемпбелл! Свет был бы очень удобен для них и подобных им, если бы не существовало молодцов с ружьём за кустами вереска! Но это к делу не относится. Вот что он сделал…
— Ну-ну? — сказал я, — расскажи мне это.
— Итак, Дэвид, — продолжал он, — не будучи в состоянии отделаться от верных простолюдинов честным путем, он поклялся, что отделается от них другими средствами. Ардшил должен умереть с голоду — вот чего он добивался. А так как те, что кормили изгнанника, не хотели отказаться от аренды, то он решил прогнать их правдой и неправдой. Для этого он послал за стряпчими, бумагами и солдатами. И наш добродушный народ должен был уложить свои пожитки и убираться прочь из домов своих отцов, прочь из страны, где все они были вскормлены и вспоены и где играли ещё детьми. И кто же наследует им? Босоногие нищие, не способные вести хозяйство! Королю Георгу остается только вздыхать о своей аренде. Он же может обойтись и без нее и сократить свои потребности — какое дело Рыжему Колину? Его главное желание — повредить Ардшилу. Если он сможет унести пищу со стола моего вождя или отобрать последнюю игрушку из рук его детей, он отправится к себе домой, воспевая Гленур!
— Дайте мне сказать слово, — вступился я. — Будьте уверены, что если податей собирают меньше, то, значит, правительство тоже в этом замешано. Это вина не только Кемпбелла, но и правительства. И если бы завтра убили этого Кемпбелла, какой был бы толк? На его место немедленно назначат другого управляющего.
— Ты славный малый в сражении, — сказал Алан, — но ты ничего не понимаешь в политике! Если прикончить Рыжего Лиса, то иные поостерегутся занять его место, чтобы с ними не случилось того же.
Он явно не терпел мнения, отличного от его, так что я счел за лучшее переменить разговор. Я выразил своё удивление тому, что в то время, как горная Шотландия была наводнена войсками и охранялась как осажденная крепость, человек в его положении имел возможность ездить взад и вперед, не боясь ареста.
— Это легче, чем ты думаешь, — сказал Алан. — Открытые склоны холмов все равно что ровная дорога: если в одном месте стоит караул, обходи другой стороной. Кроме того, очень помогает вереск. И везде есть дружеские дома, хлева и стога сена. Да, кроме того, когда говорят, что вся страна покрыта солдатами, — это не более чем просто громкая фраза. Солдат покрывает ровно столько места, сколько прикрывают подошвы его сапог. Однажды я удил рыбу в то время, как на противоположном склоне стоял часовой, и поймал прекрасную форель; а в другой раз сидел в кустах вереска в шести шагах от другого солдата и по его свисту научился славной песенке. Вот этой, — сказал он и просвистел мне мотив. — А кроме того, — продолжал он, — теперь уже далеко не так скверно, как это было в сорок шестом году. Теперь горные страны умиротворены, как говорят красные мундиры. Не мудрено, если во всей стране, от Кантейра до мыса Резса, не осталось ни шпаги, ни ружья, кроме тех, которые осторожные люди запрятали в солому на крышах! Но мне хотелось бы знать, Дэвид, как долго всё это будет продолжаться. Можно подумать, что скоро конец, раз такие люди, как Ардшил, находятся в изгнании, а люди, подобные Красному Лису, сидят, попивая вино, и угнетают бедных. Но трудно решить, что народ может выдержать, а чего — нет. Иначе, почему это Рыжий Колин до сих пор свободно разъезжает по моей бедной родной стране и не находится храброго малого, чтобы всадить в него пулю?
С этими словами Алан погрузился в задумчивость и долгое время сидел грустный и молчаливый.
К характеристике моего друга прибавлю ещё, что он был очень искусен в игре на всевозможных инструментах, но в особенности на волынке; что он был известным поэтом на своём родном наречии; прочел много книг, как французских, так и английских; был метким стрелком, хорошим рыболовом, отлично владел как кинжалом, так и шпагой. Его недостатки были сразу заметны, и я уже узнал их все. Худшим из них была ребяческая наклонность обижаться и набиваться на ссору. Со мной он сдерживался, помня о том, как мы вместе сражались в капитанской каюте, но потому ли, что я хорошо защищался, или потому, что я был свидетелем его собственной доблести — этого я не могу сказать. Вообще же он очень любил храбрость в других, но более всего восхищался ею в самом Алане Брэке.
Настал вечер. Стемнело настолько, насколько вообще темнеет в это время года, то есть было ещё довольно светло, когда Хозисон просунул голову в дверь капитанской каюты.
— Выходите, — сказал он, — и посмотрите, не сможете ли вы помочь нам с ориентировкой на местности.
— Надеюсь, это не опять какой-нибудь из ваших фокусов? — спросил Алан.
— До фокусов ли мне теперь! — воскликнул капитан. — У меня есть другое, о чем нужно сейчас думать: бриг в опасности!
По его тревожному виду и более всего по резкому тону, которым он упомянул о бриге, нам стало ясно, что он не хитрит. И потому мы оба, не особенно опасаясь предательства, вышли на палубу.
Небо было ясно, но дул сильный, холодный ветер; дневной свет ещё не совсем погас, и в то же время ярко светил почти полный месяц. Бриг шел на бейдевинд, чтобы обойти юго-западный угол острова Малл.
Горы этого острова (выше всех Бен-Мор, с туманной шапкой на вершине) виднелись целиком над дугой бакборта. Хотя это направление не было благоприятно для «Завета», он несся со страшной быстротой, то ныряя, то взлетая, преследуемый западной волной.
Ночь все-таки была вовсе не такая уж и плохая для плавания в море, и я уже начинал удивляться, что же так беспокоило капитана. Но вот бриг внезапно поднялся на высокую волну, и я увидел, что из освещенного луной моря точно бил фонтан, а вслед за этим мы услышали глухой шум и рев.
— Как вы думаете, что это такое? — спросил мрачно капитан.
— Море, разбивающееся о риф, — сказал Алан. — Теперь вы знаете, где он находится. Что же вам ещё нужно?
— Да, — отвечал Хозисон, — но если бы он был единственным…
И действительно, пока он говорил, появился другой фонтан, несколько дальше, к югу.
— Вот, — воскликнул Хозисон, — вы сами видите! Ветер занёс нас прямо к рифовой гряде! Но ведь вы, сэр, говорили, что знаете здесь всё. Что вы на это скажете?
— Я думаю, — отвечал Алан, — что это должны быть так называемые Торрэнские скалы.
— Много ли их? — спросил капитан.
— Право, сэр, я не лоцман, — сказал Алан, — но мне кажется, что они тянутся где-то миль на десять.
Мистер Шуан и капитан переглянулись.
— Я полагаю, что между ними должен быть проход! — заметил капитан.
— Без сомнения, — сказал Алан. — Но где? Впрочем, я как будто припоминаю, что море здесь несколько свободнее около берега.
— Да? — сказал Хозисон. — Нам тогда придется держать круто к ветру, мистер Шуан, и подойти настолько близко к краю Мала, насколько это возможно. Хотя и тогда ещё земля будет закрывать нас от ветра, а эти камни останутся на подветренной стороне. Что же, раз мы уж попали сюда, приходится продолжать путь.
С этими словами он отдал приказание рулевому и послал Риака на фок-мачту. На палубе находилось всего пять человек, не считая начальство; больше не было годных — или, по крайней мере, годных и согласных — исполнять своё дело людей, да и то двое из них были легко ранены. Плюс юнга с Эваном… Как я говорил, на долю мистера Риака выпало лезть на мачту, и он, сидя там, криком возвещал обо всем, что видел.
— Море к югу полностью загромождено! — кричал он.
Затем, через некоторое время, сверху донеслось:
— Оно, кажется, действительно свободнее у берега!
— Ну, сэр, — сказал Хозисон Алану, — попробуем ваш путь. Но думаю, что мы с тем же успехом могли бы довериться слепому скрипачу. Дай бог, чтобы вы были правы!
— Дай бог, чтобы я оказался прав! — ответил Алан. — Я слышал об этом пути. Ну что же, от судьбы не уйдешь.
Мне стало не по себе. Но я всё-же надеялся на лучшее — старший помощник ведь был с нами, и команда вполне достаточна для управления парусами. Но, на бога надейся… Я сходил в рубку за своей сумкой. Хотел было прихватить ещё пару пистолетов, но ограничился герметичным рогом пороха. Вес моих пожитков и так был таков, что прочно гарантировал мне резко отрицательную плавучесть.
Как только мы подошли близко к повороту берега, рифы стали попадаться то здесь, то там, на самом нашем пути. И мистер Риак то и дело кричал, чтобы мы переменили курс. Иногда он заявлял слишком поздно: один риф был так близок к наветренной стороне, что, когда на него налетела волна, брызги попали на палубу и промочили нас, как дождь.
В такую светлую ночь мы видели опасность ясно, как днем, и это, пожалуй, было тревожнее всего. Я видел и лицо капитана, стоявшего около рулевого: он переступал с ноги на ногу, дул себе на руки и все время прислушивался, вполне владея собой. Пусть ни он, ни его помощники в сражении не показали себя с хорошей стороны, но я заметил, что в своём деле они были храбры, между тем как Алан, к моему удивлению, сильно побледнел. Ну что же, у каждого свои фобии.
— О Дэвид, утонуть в море, — заговорил Алан, — это совсем не та смерть, о которой я мечтаю!
— Ничего, Алан, — воскликнул я, — выкрутимся и в этот раз. Кому на роду написано пасть в битве, тот не утонет.
— Надеюсь на это, — отвечал он, — но согласись сам, что это был бы неприятный конец.
К этому времени мы, лавируя то с одной, то с другой стороны, чтобы обойти риф, но все-таки придерживаясь ветра и берега, обошли Айону и стали направляться вдоль Мала. Прибой у поворота берега был очень силен и бросал бриг во все стороны. У руля были поставлены два матроса, а иногда им помогал ещё сам Хозисон. Шуан ничем не мог им помочь из-за своего ранения. Мне странно было видеть, как трое сильных мужчин наваливались всей тяжестью на румпель, а он, точно живое существо, сопротивлялся и откидывал их назад. Это было бы особенно опасно, если бы море в этом месте не очистилось от подводных скал. Кроме того, мистер Риак сообщил сверху, что видит впереди совершенно чистую поверхность.
— Вы были правы, — сказал Хозисон Алану. — Вы спасли бриг, сэр, и я припомню это, когда мы будем рассчитываться.
Я уверен, что он не только говорил совершенно искренне, но и сдержал бы своё слово: так привязан был он к «Завету».
Но это так и осталось только предположением, так как случилось иначе, чем мы надеялись. На самом деле расслабляться было ещё рано.
— Держите немного в сторону, — кричал мистер Риак, — риф с наветренной стороны!
В ту же минуту особенно большая волна ударила в бриг, который повернулся по ветру, как волчок, паруса опали, и вслед затем судно ударилось о риф с такой силой, что все мы попадали на палубу, а мистера Риака чуть не стряхнуло с мачты.
В одну минуту я был на ногах. Риф, о который мы ударились, находился близко от юго-западного края Мала, напротив маленького островка, по имени Эррейд, лежавшего плоской и темной массой у бакборта. Иногда волна разбивалась на самой палубе, иногда она только поднимала бриг на риф, так что мы каждый раз слышали сильный треск.
От страшного шума парусов, свиста ветра, блеска брызг при лунном свете и сознания опасности моя голова, должно быть, совсем закружилась, так что я с трудом понимал окружающее. Я видел, что мистер Риак и матросы возились с лодкой, и почти бессознательно побежал помогать им. Но только что я принялся за работу, как в голове моей прояснилось. Это было нелегким делом: лодка, находившаяся на середине судна, была набита цепями, а громадные волны беспрестанно заставляли нас бросать работу и стараться держаться на ногах. Но тем не менее все работали как волы, пока это было возможно.
Те из раненых, которые могли двигаться, вышли из переднего люка и начали по мере сил нам помогать, тогда как остальные, беспомощно лежавшие на койках, терзали слух громкими воплями и мольбами о спасении.
Капитан не принимал никакого участия в работе. Казалось, он лишился рассудка. Он стоял, держась за ванты, разговаривая сам с собой, и испускал громкие стоны, когда корабль колотился о скалы. Его бриг был ему дорог, как жена и дети; он мог ежедневно наблюдать жестокое обращение с бедным Рэнсомом, но когда дело шло о бриге, он, казалось, страдал вместе с ним.
За все время, что мы готовили лодку, я припоминаю только одно: глядя на берег, я спросил Алана, что это за место, а он отвечал, что хуже его ничего не может быть, так как оно принадлежит Кемпбеллам.
Мы поставили одного из раненых наблюдать за волнами и предупреждать нас об опасности. И лодка была уже почти готова к спуску на воду, как вдруг он резко закричал: «Держитесь, ради бога!» По его голосу мы поняли, что случилось нечто не совсем обыкновенное. И действительно, огромная волна подняла бриг и перевернула его на киле. Не знаю, слишком ли поздно я услышал крик или держался слишком слабо, но при внезапном крене судна меня перебросило через борт прямо в море.
Я начал было тонуть и даже глотнул воды, затем выплыл и увидел сияние месяца, затем стал тонуть снова — тяжёлая сумка тянула ко дну. Загребая руками и ногами я с трудом держался на поверхности, пытаясь разглядеть какое-нибудь плавсредство. Меня то швыряло из стороны в сторону течением, то колотили и захлестывали волны. Все это держало в таком напряжении, что я совершенно не чувствовал ни отчаяния, ни испуга.
Вскоре я заметил поблизости деревянный брус, рывком зацепился за него, облегчив тяжесть пожитков, и вслед за тем неожиданно очутился в спокойной воде и стал приходить в себя.
Оказалось, что я ухватился за запасной рей, и теперь с удивлением заметил, как далеко меня отнесло от брига. Я даже не пытался кричать, поскольку было совершенно очевидно, что голос мой не мог уже достигнуть судна. Бриг все ещё держался, но я не мог видеть, удалось ли спустить лодку или нет, так как был слишком далеко. Но я знал, что Алан спасётся, поэтому не сильно переживал об этом.
Я заметил, что между кораблём и мною была полоса воды, куда не попадали большие волны: она вся как бы кипела при лунном свете, поднимаясь спиралью и рассыпаясь брызгами. Временами вся эта полоса устремлялась в одну сторону, как хвост живой змеи; иногда на мгновение все пропадало, а затем закипало снова. Я не имел ни малейшего представления, что бы это могло быть, и мое неведение увеличивало мой страх. Но теперь я знаю, что, вероятно, то было морское течение, которое, жестоко швыряя, отнесло меня так далеко и, наконец, как бы устав от игры, бросило вместе с запасным реем ближе к берегу.
Я лежал теперь на воде совершенно спокойно и чувствовал, что уже точно не утону, но зато сильно рискую умереть от холода, водичка здесь годилась разве что для экстремального купания. Берега Эррейда были близко: при свете луны я мог различить кусты вереска и слои сланца на скалах.
«Ну, — подумал я, — мне надо бы побыстрее добраться туда.»
Дэви не умел хорошо плавать, так как воды Иссена в его местах были не глубоки, но, держась обеими руками за рей и работая обеими ногами, я все-таки скоро почувствовал, что двигаюсь вперед. Это была трудное и страшно медленное продвижение. Тогда я поочерёдно снял сапоги, привязав их к рею и дело пошло веселее. Меня беспокоила только одна мысль — а нет ли здесь акул, подобные опасения заставляли время от времени переставать грести и судорожно стискивать рукоять кинжала. Но в этот раз мне повезло, северные воды оказались не столь богаты рыбой как представляемые совсем недавно тёплые воды южных морей. Приблизительно через час я, брыкаясь и плескаясь чтобы согреться, благополучно добрался между двумя косами до песчаной бухты, окруженной низкими холмами.
Вода тут была совершенно спокойной, и не было заметно вообще никакого прибоя. Месяц светил ясно, и я подумал, что никогда не видал более пустынного и безлюдного места. Но все же это была суша. Когда наконец стало так мелко, что я смог бросить рей и дойти пешком до берега, я чувствовал сильную усталость и желание упасть здесь же. Но в таком состоянии это неминуемо повлекло бы за собой быструю смерть от переохлаждения. А ещё мне помогала держаться злость. Я ведь сколько всего изменил здесь! Почти сохранил команду, спас старшего помощника. Так где же этот чёртов «эффект бабочки»? Почему бриг всё равно разбился?
Достав из сумки бутыль со спиртным, приложился к горлышку. После пары глотков семидесятиградусного пойла ситуация стала выглядеть уже не столь печально. Надо ещё было побыстрее отжать одежду и растереться, чтобы гарантированно не заболеть. Эх, лучше бы я поплыл путешествовать на каком-нибудь другом корабле, послав подальше это дурацкое предзнание. А то складывается стойкое впечатление, что мой максимум воздействия на этот мир — всего лишь только возможность менять несущественные второстепенные детали!
Одежда никак не хотела сохнуть. Я уже пошёл на третий круг отжиманий и приседаний, а она, не смотря на наличие довольно свежего ветра, всё так же оставалась сырой. Вообще надо заметить, что попав в это время я был удивлён качеством применяемых для изготовления одежды тканей. После привычной субтильной синтетики, они казались просто невероятно прочными и износоустойчивыми. Уже не говоря, что все были сплошь натуральными — тут уж просто никакой альтернативы не предвиделось в ближайшие пару сотен лет.
Наконец, плюнув на всё, я одел на себя всё ещё мокрые тряпки и принялся расхаживать туда-сюда по песку, отрабатывая руками быстрые серии ударов, чтобы согреться. Сколько не вслушивался в звуки ночи, ни один звук не выдавал близкого присутствия людей или домашнего скота, хотя было как раз время первых петухов. Только буруны разбивались вдали о рифы, остро напоминая о пережитых в последнее время испытаниях. Я чувствовал себя заброшенным в совершенно чуждый мир, и не мог понять, зачем вообще живу. Прежние интересы казались столь мелкими и незначительными, что отчаяние охватывало меня всё сильнее. Нет, жить надеждами на будущее больше нельзя, надо брать от жизни всё здесь и сейчас. Это была длинная ночь, полная раздумий, но в конце концов закончилась и она.
Как только начало светать, я надел сырые сапоги и взобрался на ближайший холм. Это было не просто — его склоны были сплошь усыпаны огромными гранитными глыбами, среди которых мне приходилось протискиваться, либо же перепрыгивать с одной на другую. Когда я добрался до вершины, уже совсем рассвело. На море не заметно было никаких следов ни лодки, ни брига, который, вероятно, ночью снялся с рифа и затонул. Не было видно ни единого паруса в океане, и, насколько я мог разглядеть, на суше поблизости тоже не было ни людей, ни жилищ.
Я пошел к востоку вдоль южного берега, надеясь найти выход с островка, на котором оказался. Во всяком случае, я надеялся, что скоро взойдет солнце и окончательно высушит мою одежду.
В скором времени меня остановил залив, или излучина моря, который, казалось, вдавался довольно далеко в сушу. И так как я не мог переправиться через него, то по необходимости должен был переменить направление и обойти его. Переход был очень труден: не только весь Эррейд, но и ближайшая часть Мала, называемая Росс, представляли какой-то дикий хаос гранитных скал с растущими между ними кустами вереска. Сначала залив все сужался, как я и ожидал, но вдруг, к моему удивлению, он стал снова расширяться. Я долго ломал над этим голову, все ещё не догадываясь о правде; наконец, дойдя до подъема, я понял, что выброшен на маленький бесплодный остров и со всех сторон отрезан водой от берега.
Я с нетерпением ждал солнца, надеясь, что оно согреет и обсушит меня. Но на рассвете среди густого тумана пошел дождь, так что положение мое стало ещё более отчаянным.
Стоя на дожде и дрожа от холода, я не знал, что делать, пока мне не пришло в голову, что залив можно перейти вброд. Я вернулся к самому узкому месту и вошел в воду. Но в трех ядрах от берега я резко погрузился в нее с головой, сумка потянула ко дну, и остался жив только отпрянув резко назад, где было помельче. Моя одежда не стала более мокрой — это вряд ли было возможно, — но мне сделалось ещё холоднее после этой неудачи. Очень уж мне не хотелось дожидаться здесь отлива, но выбора не предвиделось.
Вдруг я вспомнил о рее, с помощью которого добрался к берегу. И ещё о паре деревяшек, которых видел на берегу. Если уж ожидание неизбежно, то надо сделать его хотя бы комфортным. Тратить порох для розжига костра конечно не очень хотелось, но альтернативы я не видел — моросящий дождь выбора не предоставлял. А спирт эффективнее будет принять вовнутрь, да и огонь от него не настолько горячий, чтобы поджечь сырое дерево. Плюс голод меня уже серьёзно мучил, со времени последнего приёма пищи прошло часов десять, причём часы эти все были сплошь наполнены непрекращающимися физическими нагрузками. Жизнь стала гораздо приятнее, когда отогревшийся у костра и неспешно перекусивший, я обошел остров со всех сторон. Весь он был пустынный и скалистый, не заметно было ничего живого, кроме дичи, убивать которую мне было незачем, да чаек, в громадном количестве посещающих нависшие над водой скалы. Излучина, или пролив, отделявшая остров от Росса, на севере расширялся в бухту, а бухта, в свою очередь, переходила в Айонский пролив.
Поднявшись немного по склону холма на берегу бухты, я мог увидеть большую старинную церковь и крыши домов обитателей Айоны.
Карл II сказал, что в английском климате человек может проводить вне дома больше дней в году, чем где-либо в другом климате. Сейчас видно, что это сказал король, у которого был дворец и сухая одежда. Хотя лето было в разгаре, но дождь шел уже более суток, и погода прояснилась только после полудня.
Бродя по острову я увидел красного оленя, самца, с прекрасно разветвленными рогами, стоявшего под дождем на берегу. Заметив, что я вылезаю из-под скалы, он побежал рысью на другую сторону. Я подумал, что он, вероятно, переплыл пролив с Росса, хотя и не мог понять, что могло привлечь животное на бедный травой Эррейд.
Мне вспомнилось, какие мучения пришлось пережить оригинальному Дэвиду на этом неприветливом островке. В отличие от меня он не знал, что Эррейд является не чем иным, как так называемым приливным островом. Два раза в сутки можно переходить с него на Росс и обратно или по совсем сухому дну, или, в крайнем случае, замочив только сапоги. Не зная всего этого Дэ Бэ, адепт глупости и невезения, прожил здесь долгие дни. Под регулярно идущими дождями, питаясь сырыми ракушками, разрывая в лохмотья свои одежду и безмерно жалея себя. Мимо этого его приключения я гарантированно пролетал и поверьте, нисколечко не жалел об этом.
Впрочем, как только показалось солнце, я прилег на вершине скалы, чтобы высушиться, и не могу выразить словами, какую отраду принес мне солнечный свет. Он вернул мне хорошее настроение, и я с новым интересом стал рассматривать море и Росс. К югу от скалы выступала часть острова, закрывавшая вид на океан, так что лодка могла с этой стороны подойти вплотную к острову.
По дикому совпадению именно в тот момент, внезапно, этот скалистый мыс быстро обогнула, направляясь к Лионе, лодка с коричневым парусом и двумя рыбаками на борту. Я проводил их ленивым взглядом пригревшегося на солнце кота.
Но пора было уже пошевеливаться — время отлива близилось. Достав из своей дорожной сумки непромокаемый кожаный мешок, я вынул из него очередную галету и, зажав её в зубах, попрыгал по кратчайшему пути среди камней к выходу на Росс. Это название натолкнуло меня на мысли о бывшей родине и на закономерный вывод, что я, оказывается, далеко не патриот. Кто-либо другой уже давно был бы на пути в Российскую Империю, чтобы успеть дать ей преимущество в грядущей через шестьдесят с лишним лет войне с Наполеоном (хе-хе, мне к тому времени как раз стукнет семьдесят семь). И пусть даже на Руси сейчас самый разгар правления Екатерины Второй, который в моё время многие считали неким расцветом страны, но вот не тянет меня туда совершенно. Возможно потому, что я как и многие «рождённые в СССР» так и не проникся до конца романтикой «хруста французской булки»? Или потому, что нет абсолютно никакого желания прогрессорствовать, что-то менять в глобальном плане? В крайнем случае потому, что в прошлом мне текла немалая примесь корейской крови и русским я считался только по месту проживания? Кто знает…
К проливу я пришёл несколько заранее, отлив только начался. Не желая мочить ноги сверх необходимого пришлось надолго присесть на камень на берегу, дожидаясь более благоприятного момента. Заодно почистил и зарядил свой пистолет. Порох в якобы водонепроницаемом рогу всё-таки подмок во время моего заплыва по морю, хотя я и завернул его дополнительно в мешок из кожи нерпы. Всё-таки жизнь без полиэтилена и скотча невероятно трудна. Но самые большие слипшиеся комки я давеча выбросил в костёр и то, что осталось, после просушки было вполне приемлемым. Да что там, современный мне теперь дымный порох можно было мочить и просушивать неоднократно, на его и так отвратительное качество это влияло практически незаметно. Что удивляло только поначалу, так как поводов удивляться окружающая действительность мне и без того подбрасывала немало.
Наконец отлив достиг своего максимума и я, не замочив даже колен, перешёл через чахлый ручеёк, в который превратился залив между островами.
Часть острова Малл, называемая Росс, на которую я теперь попал, была такая же скалистая и труднопроходимая, как и остров, только что мною покинутый: она вся состояла из болота, терновника и больших гранитных камней. Может быть, и были дороги для тех, кто хорошо знал местность, я же мог руководствоваться только собственным чутьем и вершиной Бен-Мора.
Я старался идти на дым, который так часто видел со своего острова, и, несмотря на усталость и трудность пути, добрался часов в пять или шесть утра до домика в глубине небольшой ложбины. Он был низкий и длинный, сложен из неотёсанного камня и крыт дерном. На земляном валу против дома сидел на солнце старик, куря трубку.
С помощью нескольких английских слов, которые знал старик, он объяснил мне, что мои товарищи по плаванию благополучно пристали к берегу и только вчера останавливались на обед в этом самом доме.
— Был с ними человек, одетый, как джентльмен? — спросил я.
Он сказал, что на всех были надеты грубые непромокаемые плащи, но что действительно один из них, который пришел первым, был в коротких панталонах и в чулках, тогда как другие — в матросских брюках.
— А была на нем шляпа с перьями? — спросил я. Старик отвечал, что шляпы не было и человек этот пришел с непокрытой головой, как и я.
Сперва мне пришло в голову, что Алан потерял свою шляпу, но потом, вспомнив, что шел дождь, я решил, что он, верно, спрятал её под плащом. Я улыбнулся, отчасти, потому, что друг мой был спасен, а отчасти при мысли о его тщеславной заботе об одежде.
Тогда старый джентльмен ударил себя рукой по лбу и воскликнул, что я, вероятно, и есть «отрок с серебряной пуговицей».
— Да, это я и есть, — отвечал я без удивления.
— Хорошо, — продолжал старый джентльмен, — мне поручено передать вам, чтобы вы следовали за вашим другом в его земли через Тороси.
Затем он спросил о моих приключениях, и я рассказал ему свою историю. Южанин, наверно, рассмеялся бы, но этот старый джентльмен — я называю его так благодаря его манерам, хотя одет он был в лохмотья, — выслушал все с серьезным и сострадательным видом. Когда я кончил, он взял меня за руку, повел в хижину — дом его был не лучше хижины — и представил своей жене, точно она была королевой, а я — герцогом.
Добрая женщина поставила передо мной овсяный хлеб и холодную куропатку, все время улыбалась и похлопывала меня по плечу — по-английски она не говорила, — а старый джентльмен, не желая отставать от нее, сварил мне крепкий пунш из местного спирта. Все время, пока я ел, а затем пил пунш, я едва верил своему счастью; этот дом, хотя и полный торфяного дыма и дырявый, как решето, казался мне дворцом.
Пунш вызвал у меня сильную испарину, после чего я крепко заснул; добрые люди уложили меня, и только на следующий день пополудни я отправился в путь. Как я ни настаивал, старый джентльмен не хотел брать денег, но мне с трудом удалось всучить ему немного серебра за купленный табак и провизию в дорогу.
Я тогда подумал: «Если все дикие хайлэндеры таковы, то я желал бы, чтобы все окружающие были ещё более дикими».
Поздно выйдя в дорогу, я ещё и часто сбивался с пути. Вокруг было много народу: одни возделывали маленькие бесплодные поля, неспособные прокормить и кошку; другие пасли тощих горных коровенок, ростом не больше ослов. Так как шотландский горский костюм был запрещен законом со времени восстания, и народ должен был носить нелюбимую им одежду лоулэндеров, то я поражался разнообразию и странности местных костюмов. Некоторые ходили полуголыми, но в пальто или плащах, и носили брюки привязанными к спине, как ненужное бремя; другие, желая подражать тартану*, сшили себе плащи из разноцветных полос, похожие на старушечьи одеяла; третьи по-прежнему щеголяли в шотландской юбке, по при помощи нескольких стежков превращали её в пару коротких панталон, как у голландцев.
Все это было запрещено и строго преследовалось законом в надежде уничтожить дух кланов. Но здесь, на отдаленном острове, меньше обращали внимания на запреты за отсутствием доносчиков.
С тех пор как с грабежами было покончено, а вожди кланов не держали больше открытого стола, народ жил в глубокой нищете. Дороги — даже такая извилистая проселочная дорога, как та, по которой я шел, — были усеяны нищими. И здесь я опять заметил различие между моей второй родиной и этой страной. Равнинные нищие, даже профессиональные, патентованные нищие, были мужиковатым, льстивым народом, и если вы давали им плэк и спрашивали сдачи, они очень вежливо возвращали вам боддло*. Но эти хайлэндеры сохраняли собственное достоинство, просили милостыню только на покупку нюхательного табака, как они уверяли, и никогда не давали сдачи.
Разумеется, это меня сейчас мало касалось (после всех передряг моя одежда выглядела не намного лучше чем у них) и только развлекало в дороге. Серебра у меня было мало, а чтобы светить здесь золотом надо было бы родиться полным дебилом. В этих краях даже одна золотая монета представляла из себя целое состояние. Гораздо же важнее было то, что очень немногие из встречных говорили по-английски, да и эти немногие не особенно стремились предоставить свои знания в мое распоряжение. Я знал, что место моего назначения Тороси, и, повторяя им это название, делал знак рукой, но, вместо того чтобы просто указать мне направление движения рукой, они начинали разглагольствовать на гэльском наречии, доводившем меня до одурения, и поэтому не мудрено, что я часто сбивался с пути.
Наконец, около восьми часов вечера, я, довольно усталый, дошел до уединенного дома в горах и попросил впустить меня, но получил отказ, пока не догадался о власти денег в такой бедной стране и продемонстрировал шиллинг. Тогда владелец дома, который раньше притворялся, что не говорит по-английски и знаками гнал меня прочь от двери, вдруг заговорил совершенно чисто на знакомом мне языке, и согласился за пять шиллингов приютить меня на ночь и проводить на другой день до Тороси.
Утром этот плут повёл меня прежде всего в гости к соседу, державшему таверну. Там мне пришлось раскошелиться на целую чашу пунша. Выпив по чашке, я попытался поднять на ноги своего проводника, но он наотрез отказался выходить из-за стола.
Я стал сердиться и обратился за помощью к хозяину — его звали Гектор МакЛин, — в присутствии которого я заключил сделку с проводником, и заплатил ему пять шиллингов. Но МакЛин, также выпивший, клялся, что ни один нормальный джентльмен не должен уходить из-за стола, пока пунш не выпит до капли. Так как красивая фарфоровая чаша для пунша была объёмом литра в три, а в самом пунше процентное отношение спирта было не меньше чем в креплённом вине, я понял, что мы вряд-ли уже сегодня вообще куда-то пойдём. Но и ярого желания бороться с национальными традициями горцев я в себе не наблюдал, поэтому не стал возмущаться дольше. Затем подошли ещё другие посетители и опустевшую чашу пунша сменила другая. Мне ничего более не оставалось, как сидеть и слушать якобитские тосты и гэльские песни, пока все в конец не опьянели и не побрели, спотыкаясь, на ночлег, кто к постелям, а кто на гумно. За это время я успел подробно расспросить о дальнейшей дороге, благо несколько человек за столом знало английский.
На следующий день — четвертый день моего путешествия — мы поднялись, когда ещё не было пяти часов утра, но мой плутоватый проводник сейчас же принялся за бутылку, и я, плюнув на него в роли проводника, отправился в дальнейшую дорогу самостоятельно. Да, надо срочно искать возможность разменять ещё хотя бы одну гинею, а то с такими темпами трат я скоро останусь совсем без серебра.
Путь мой лежал вдоль гребня длинного холма и нужное направление было нетрудно выдерживать. Но опять заморосил дождь, видимость ухудшилась, идти стало труднее.
Через полчаса я нагнал высокого человека в лохмотьях, шедшего довольно быстро, но нащупывавшего дорогу перед собой палкой. Это был слепой, назвавший себя бродячим проповедником, что по его идее должно было бы успокоить меня. Однако мрачное, зловещее выражение его лица с первого взгляда не понравилось мне, а когда я пошел с ним рядом, увидел, что из-под лацкана его кармана выглядывает стальная рукоятка пистолета. За ношение огнестрельного оружия в горной части Шотландии сейчас полагался штраф в пятнадцать фунтов стерлингов на первый раз и высылка в колонии — на второй. Я не мог бы понять, зачем законоучителю ходить вооруженным, и на что слепому пистолет, если бы не был заочно знаком с этим персонажем.
Я провокационно рассказал ему историю про своего проводника. При упоминании о пяти шиллингах он так громко возмутился, что о его отношении к деньгам всё стало предельно ясно.
— Я ему предложил слишком много? — спросил я, стараясь сделать голос как можно более неуверенным.
— Слишком много, да не то слово! — воскликнул он. — Да я охотно сам лично провожу тебя до Тороси за глоток виски, и в придачу ты сможешь наслаждаться обществом довольно образованного для здешних мест человека, моим стало быть.
Я сказал, что не понимаю, как слепой может служить проводником. На эти слова он громко рассмеялся и ответил, что при помощи своей палки видит не хуже орла.
— По крайней мере здесь, на острове Малле, — прибавил он, — где мне знакомы каждый камень и каждый кустик вереска. Смотри, — сказал он, помахивая палкой направо и налево, — там внизу течет речка, а выше стоит холмик, и на его вершине лежит камень. Почти у подошвы холма проходит путь на Тороси. Эта же дорога предназначена для скота, и потому так утоптана и вьется зеленой лентой среди вереска.
Я вынужден был сознаться, что всё это совершенно верно, и выказал своё удивление.
— О, — сказал он, — это ещё что! Поверите ли, что когда до опубликования акта здесь ещё можно было носить оружие, я умел даже стрелять!.. Да, умел! — воскликнул он, затем, взглянув искоса, прибавил: — Если б у вас был пистолетик, я бы показал вам своё искусство.
Я отвечал, что у меня нет оружия, и отошел от него на пару шагов. Если бы он только знал, что в это время из его кармана высовывался пистолет и я мог ясно видеть, как на его стальной рукоятке играют лучи солнца! Но он не понимал этого и думал, что все шито-крыто, и продолжал нагло врать, не зная, что сейчас решается его судьба.
Меня нельзя назвать особо мстительным человеком, и к криминалитету я отношусь без особого предубеждения. Вроде как вот тот человек толстый, тот алкоголик, а этот — бандит, что же, у каждого свои недостатки. Но это относятся только к тем бандитам, кто трудится преимущественно в своей, бизнесмено-бандитской среде, но не пытается убить первого встречного за копейку. Высшую меру наказания я не признаю, зато признаю высшую меру социальной защиты. Если на моём пути встречается человек, способный убить прохожего за карманные деньги и уже делавший это, я его постараюсь обезвредить любым, пусть даже самым радикальным способом. Не из мести за прежних жертв, а во избежание будущих, среди которых вполне могут оказаться дорогие мне или просто хорошие люди. Так что судьба моего попутчика была решена после довольно коротких размышлений, осталось только найти подходящее место для финальной точки.
Вскоре мой предопределённый попутчик начал хитро, по его представлению, выспрашивать меня, откуда и зачем я иду, богат ли я, и не могу ли разменять ему мелочью пять шиллингов, — он уверял, что они лежат у него в кошельке, — всё время стараясь приблизиться ко мне, тогда как я пока держался от него подальше. Мы теперь двигались странно: поочередно, как в хороводе, переходя с одной обочины на другую, по зеленой скотопрогонной тропе, пересекавшей холмы по направлению к Тороси. Я так ясно сознавал своё превосходство, что был в прекрасном настроении и находил удовольствие в этой игре в жмурки, но законоучитель сердился все больше и больше и, наконец, начал ругаться по-гэльски и постарался палкой ударить меня по ногам. К этому моменту мы как раз подошли к ложбинке с болотом и густым зарослям терновника.
Тогда я, без всяких дальнейших объяснений, достал из сумки свой пистолет и пустил ему пулю в лоб. Оттянув труп за ноги в кусты, забросал ветками следы крови, не став рыться в его лохмотьях и даже забирать пистолет, удовольствовавшись только тем, что подобрал выпавший на дорогу небольшой кисет с рожком пороха и пулями.
Затем я продолжил путь по направлению к Тороси, довольный, что путешествую один, а не с этим ученым мужем. Нельзя сказать, чтобы совесть совсем не мучила меня, но убеждение, что я только что сделал этот мир чуточку чище, позволяло легко парировать её выпады.
В Тороси, на Маллском проливе, фасадом к Морвену, стояла гостиница, хозяин которой происходил из рода МакЛинов, кажется, очень знатного происхождения. Содержать гостиницу в Хайлэнде считается ещё более почетным занятием, чем у нас, потому ли, что с ним связано понятие о гостеприимстве, или потому, что праздный и пьяный образ жизни считается приличным каждому порядочному джентльмену. Хозяин хорошо говорил по-английски и, найдя, что я был в некотором роде ученым, проэкзаменовал меня сперва по французскому языку, в знании которого я его легко побил, а затем по латинскому, в котором мы оказались почти равносильными. Это веселое соревнование сразу поставило нас в дружеские отношения; я сидел и пил с ним пунш — вернее, больше смотрел, как он пил, где мне было угнаться за таким профи, — пока он, подвыпив, не начал рыдать у меня на плече.
Я будто случайно показал ему пуговицу Алана, но было ясно, что он не только никогда её не видел, но и ничего не слышал о ней. Он питал некоторую неприязнь к семье и друзьям Ардшила и, до того как напился, прочел мне пасквиль на прекрасном латинском языке, но весьма дурного содержания, написанный им элегическими стихами на одного из членов семьи этого дома.
Когда я рассказал ему отредактированную версию своей встречи с законоучителем, он покачал головой и заметил, что я счастливо отделался.
— Это очень опасный человек, — прибавил он, — его зовут Дункан МакКэй. Он действительно умеет хорошо стрелять на слух. Его неоднократно обвиняли в грабежах на большой дороге и один раз даже в убийстве, но доказательств не было, поскольку свидетелей не оставалось.
— Самое смешное то, что он называет себя учителем закона божьего, — сказал я.
— А отчего бы ему так не называть себя, — отвечал он, — если он действительно законоучитель? МакЛин из Дюарта дал ему когда-то это звание из сострадания к его слепоте. Но, пожалуй, это было неосторожно, так как теперь под предлогом обучения юношества закону божию он вечно бродит по большим дорогам, а это, без сомнения, большое несчастье для некоторых его случайных попутчиков.
Наконец хозяин, не будучи более в состоянии пить, указал мне постель, на которую я улегся в прекрасном расположении духа: без особенной усталости я прошел в четыре дня значительную часть большого и извилистого острова Малл, от Эррейда до Тороси, что по прямому пути составляет пятьдесят миль, а с моими скитаниями — около ста. В конце этого длинного путешествия я даже чувствовал себя гораздо бодрее духовно и физически, чем в начале его. Большинство людей даже представить себе не может, какое это счастье — ходить пешком на большие расстояния, не чувствуя при этом особой усталости и не натирая культи протезами.
От Тороси до Кинлохалина на другом берегу существует регулярное сообщение на пароме. Оба берега пролива принадлежали сильному клану МакЛинов, и почти все пассажиры, переправлявшиеся вместе со мной на пароме, были из того же клана. Шкипера барки звали Нэйль Рой МакРоб. А так как это было одно из имен клана Алана Брэка, который сам послал меня к этому перевозу, мне очень хотелось поскорей поговорить наедине с Нэйлем Роем.
На переполненной народом барке это было, конечно, невозможно, а переправа совершалась очень медленно: ветра не было и грести можно было только двумя веслами с одной стороны и одним веслом с другой, так как барка была плохо оборудована. Перевозчики охотно позволяли пассажирам по очереди помогать им, и вся компания проводила время за хоровым пением гэльских песен. Песни, морской воздух, добродушие и хорошее настроение присутствовавших, прекрасная погода — все это делало плавание очень приятным.
Впрочем, не обошлось без печальных переживаний. В устье Лох-Алина стояло на якоре морское судно. Сначала я предположил, что это один из королевских крейсеров, наблюдавших зимой и летом за этим берегом, чтобы препятствовать его сношениям с Францией. Но когда мы подошли поближе, стало ясно, что это торговое судно. Особенно меня поразило, что не только палуба, но и весь берег чернел народом, а по морю беспрестанно сновали шлюпки. Подойдя ближе, мы услышали громкие причитания и душераздирающий плач.
Тут я понял, что это эмигрантское судно, направляющееся в американские колонии.
Когда мы приблизились на нашей барке к судну, изгнанники стали нагибаться через борт, плача и простирая руки к моим спутникам, среди которых находились их близкие друзья. Я не могу сказать, долго ли это продолжалось, так как все утратили понятие о времени. Но капитан судна, который, казалось, совсем потерял голову — и не мудрено — от этого плача и всеобщей сумятицы, наконец подошел к нам и попросил нас отойти.
Когда Нэйль отплыл, главный певец на барке затянул меланхолическую песнь, подхваченную немедленно как эмигрантами, так и их товарищами на берегу. Песня зазвучала повсюду, точно плач по умирающим. Я видел, как слезы текли по щекам мужчин и женщин, а мотив песни глубоко растрогал даже меня.
В Киплохалине на берегу я отозвал Нэйля в сторону и спросил, не принадлежит ли он к Эпинцам.
— Да. Ну и что же из этого? — отвечал он.
— Я ищу одного человека, — сказал я, — я думаю, что вы имеете о нем сведения. Его зовут Алан Брэк. — И показал ему пуговицу.
— Хорошо, хорошо, — сказал Нэйль, — если вы «отрок с серебряной пуговицей», то и ладно: мне поручено проводить вас до места. Но если позволите быть откровенным, — сказал он, — вам никогда не следует упоминать имени Алана Брэка во всеуслышание. В наше время здесь можно встретить слишком много шпионов короля Георга.
Видно было, что и действительно Нэйль боится быть подслушанным, его постоянное оглядывание и понижение тона при появлении хоть кого-то в радиусе пятидесяти ярдов явно свидетельствовало о осторожности на грани паранойи. Поэтому он поторопился познакомить меня с моим маршрутом: я должен был переночевать на кинлохалинском постоялом дворе, на следующий день пройти по Морвену до Ардгура и провести ночь в доме Джона Клайморского, предупрежденного об этом; на третий день переправиться через один лох* у Коррана и через другой у Балахклиша, а затем спросить дорогу к дому Джеймса Глэнского в Охарне, в Эпинском Дюроре. Как видите, мне часто приходилось переправляться на лодке, так как в этих местах море глубоко врезается в скалы и извивается вокруг них. Страну эту легко защищать, но трудно по ней путешествовать, и вся она представляет собой серию диких и мрачных пейзажей.
Нэйль дал мне ещё несколько полезных с его точки зрения советов: не говорить ни с кем по дороге, избегать вигов, Кемпбеллов и «красных мундиров»; при их приближении сходить с дороги и прятаться в кусты, потому что встреча с ними никогда не ведет к добру, — короче, он советовал мне вести себя, как подобает разбойнику или якобитскому агенту, за которого меня, вероятно, и принимал.
Кинлохалинская гостиница была похожа на отвратительный свиной хлев, полный дыма, нечистот и молчаливых горцев. Я был очень недоволен не только помещением, но и тем, что погода снова начала явно портиться. Я думал, что хуже и быть ничего не могло, но ошибался и вскоре убедился в этом. Не прошло и получаса с тех пор, как я пришел в гостиницу — все это время мне пришлось стоять в дверях, так как торфяной дым ел мне глаза, — как вдруг разразилась гроза; по холму, где стояла гостиница, потекли ручьи, проникли в помещение и половину комнат превратили в бурный поток. В те времена по всей Шотландии постоялые дворы были довольно плохи, но все же я не мог не изумиться, когда мне от очага до постели пришлось идти по щиколотку в воде.
Рано утром я нагнал в дороге маленького, полного, но важного на вид человека, который шел очень медленно, выворачивая носки; по временам он на ходу читал книгу, отмечая что-то ногтем, и своей скромной одеждой напоминал лицо духовного звания.
Оказалось, что он тоже законоучитель, но совершенная противоположность слепому из Малла: он был послан эдинбургским обществом распространения христианства проповедовать евангелие в наиболее диких местах горной Шотландии. Его звали Гендерлэнд. Говорил он с тем резким южным акцентом, о котором Дэви уже начинал скучать. Вскоре мы, кроме общей отчизны, нашли и другой общий интерес. Мой старый знакомый, иссендинский священник, в свободное время перевел на гэльское наречие несколько гимнов и религиозных книг, которые хорошо знал Гендерлэнд, отозвавшийся с глубоким уважением о переводчике. Одну из этих книг он как раз взял с собой и читал её по дороге. Мы сразу же пошли вместе, так как до Кинагайрлоха нам было по пути. Иногда он останавливался и разговаривал со встречными и обгонявшими нас путниками и с местными рабочими. Хотя я не мог понять их разговора, мне показалось, что мистера Гендерлэнда любят в этой стране, так как видел, что многие вынимали свои табакерки и предлагали ему понюшку нюхательного табаку.
О своих делах я рассказывал только то, что считал возможным рассказывать, то есть все, что не касалось Алана; сказал ему, что попал в кораблекрушение и иду в Балахклиш, где должен встретиться с другом, так как подумал, что не следует указывать на Охарн или даже на Дюрор.
Он, с своей стороны, много рассказывал мне о своём призвании и о местном населении, среди которого ему приходилось работать, о скрывающихся священниках и якобитах, об акте о разоружении, об одежде и других любопытных явлениях того места и времени. Он казался умеренным в суждениях: иногда даже умеренно осуждал парламент, в особенности за то, что акт предписывал строже преследовать ношение национальной одежды, нежели оружия.
Его умеренность навела меня на мысль расспросить его о Красном Лисе и об Эпинских фермерах. Я думал, что эти вопросы покажутся совершенно естественными в устах человека, направляющегося в эту страну. Он отвечал, что это очень скверная история.
— Просто удивительно, — говорил он, — откуда эти несчастные земледельцы берут деньги, тогда как сами они умирают с голоду? У вас нет с собой табаку, мистер Бэлфур? Нет? Прекрасно, я обойдусь без него. Но, без сомнения, этих фермеров отчасти принуждают. Джеймс Стюарт Дюрор — его ещё называют Джеймс Глэнский — единокровный брат Ардшила, предводителя клана. Его очень уважают, и он пользуется большим влиянием у фермеров. А потом есть ещё другой, по имени Алан Брэк.
— О, — воскликнул я, — а это что за человек?
— Можно ли сказать о ветре, который дует куда заблагорассудиться? — ответил Гендерлэнд. — Он то здесь, то там: сегодня тут, а завтра умчался неведомо куда. Ловкий малый! Я бы не удивился, выгляни он прямо сейчас вон из-за того куста дрока! Нет ли у вас с собой случайно табаку, а?
Я ответил, что, к сожалению нет, и что он уже не раз спрашивал меня об этом.
— Очень возможно, — сказал он, вздыхая. — Но это мне кажется странным, что можно пускаться в путь и не прихватить пару понюшек… Итак, я говорил вам, этот Алан Брэк — отчаянной храбрости контрабандист и правая рука Джеймса. Он уже неоднократно осужден, и ему теперь все нипочем. Очень вероятно, что если бы кто-нибудь из фермеров стал отказываться, он проткнул бы его кинжалом.
— Вы выставляете все в очень неприглядном виде, мистер Гендерлэнд, — сказал я. — Если тут действует только лишь принуждение и страх, то мне не хотелось бы и слушать о подобном.
— Нет, — отвечал мистер Гендерлэнд, — тут, кроме страха, играет роль и любовь, и такое самоотречение, что порой становится стыдно за самого себя. В этом есть какое-то благородство, может быть, и не с христианской, но с общечеловеческой точки зрения. Даже Алан Брэк, по всему, что я слышал о нем, — борец, достойный уважения. В нашей стране есть много лживых и подлых людей, которые посещают усердно церковь и пользуются уважением общества, а между тем они гораздо хуже этого безумца, безрассудно проливающего человеческую кровь. Да, да, нам бы следовало поучиться у него. Вы, может быть, думаете, что я слишком долго жил среди горцев? — прибавил он, поглядывая на меня с улыбкой.
Я отвечал ему отрицательно, прибавив, что встретил среди хайлэндеров многое, достойное удивления, и что сам мистер Кемпбелл был тоже родом из горной Шотландии.
— Да, — сказал он, — это правда, это тоже местный знатный род.
— А что поделывает теперь королевский управляющий? — осведомился как-бы между прочим я.
— Колин Кемпбелл? — спросил Гендерлэнд. — Он сам лезет на рожон!
— Я слышал, что он силой хочет согнать арендаторов с их земли, — сказал я.
— Да, — отвечал он, — но дело это, как говорится, ни с места. Во-первых, Джеймс Глэнский поехал в Эдинбург, нашел там опытного юриста — без сомнения, очередного Стюарта: они все стоят друг за друга, — и добился приостановки выселения. Но потом Колин Кемпбелл снова выиграл дело в суде государственного казначейства. Теперь я слышал, что первая партия выселяемых должна отправиться завтра. Выселение начнется с Дюрора, под самыми окнами Джеймса, что, по моему скромному разумению, совсем уж безрассудно.
— Вы думаете, что они станут сопротивляться? — спросил я.
— Положим, они обезоружены, — сказал Гендерлэнд, — или предполагается, что они обезоружены, хотя ещё много холодного оружия припрятано в укромных уголках. Кроме того, Колин Кемпбелл вытребовал туда солдат. И все-таки, будь я на месте его жены, я не был бы спокоен, пока он не вернется домой. За этих Эпинских Стюартов никогда нельзя поручиться.
Я спросил, опаснее ли они своих соседей.
— Нет, — сказал он, — это-то и скверно, потому что если Колин Красный и добьется своего в Эпине, ему придется начинать заново в соседней местности, которая называется Мамор и принадлежит Камеронам. Ему, как королевскому агенту, приходится выселять арендаторов из той и другой земли, и, откровенно говоря, мистер Бэлфур, я уверен, что если на первый раз он и увернется от пули, то на второй ему наверняка несдобровать.
Разговаривая подобным образом, мы шли почти весь день, пока наконец мистер Гендерлэнд не выразил своего удовольствия, что провел время так приятно в обществе друга мистера Кемпбелла, «которого, — сказал он, — я осмелюсь назвать сладкогласным певцом нашего духовного Сиона», и предложил мне сделать небольшой привал, чтобы провести ночь в его доме, немного в стороне от Кингайр-лоха. По правде сказать, я был чрезвычайно рад: у меня не было ни малейшего желания знакомиться с Джоном Клаймором, и после двойной неудачи — сперва с лжепроводником, а затем с проповедником-грабителем — я немного настороженно относился к незнакомым горцам. Да и показная лояльность к королю Георгу и его поддерживающим мне могла пригодиться в будущем, особенно если так и не удастся далеко уйти от канонных рельс.
Итак, мы ударили по рукам, свернули в сторону, и после полудня подошли к маленькому домику, одиноко стоявшему на берегу Линни-Лоха. Солнце уже ушло с пустынных Ардгурских гор, но ещё освещало Эпинские скалы на противоположном берегу залива. Лох был спокоен, как озеро, только чайки кричали вокруг, и вся местность имела какой-то странный и торжественный вид.
Не успели мы дойти до двери дома мистера Гендерлэнда, как, к моему великому удивлению — я успел уже привыкнуть к хайлэндерской вежливости, — он неожиданно промчался вперед, оставив меня позади, влетел в комнату, схватил банку и роговую ложечку и начал набивать свой нос табаком в самом неумеренном количестве. Затем он хорошенько прочихался и оглянулся на меня с глуповатой улыбкой.
— Я дал обет, — сказал он, — что не буду брать с собой табак в дорогу. Это, разумеется, большое лишение. Но когда я вспоминаю о мучениках не только в Шотландии, но и в других христианских странах, мне становится стыдно и думать об этом.
Этот случай заставил меня задуматься о необычайной силе присущих людям вредных привычек. Выпивка, наркотики, курение, нюхательный табак, жаренные семечки подсолнуха… Впрочем, мысли эти тут же пропали как и не бывало, стоило хозяину позвать меня к обеденному столу.
Как мы только поели — овсяная каша и сыворотка были самыми вкусными из блюд нового знакомого, — он с серьезным лицом заявил, что у него есть обязанности по отношению к мистеру Кемпбеллу, а именно — осведомиться о состоянии моей души. Вспомнив случай с табаком я готов был улыбнуться. Хотя проповедником он был отличным. Даже меня, прожжённого циника из совсем иного времени, смогли пронять некоторые его прочувствованные слова.
Доброта и скромность — вот два качества, которые никогда не должны утомлять человека. Мы редко встречаем их в этом грубом мире, среди черствых и надменных людей. К сожалению, эти качества в равной мере мне были не свойственны. А гордыни и эгоизма во мне было через край. Всё это вполне стало ясно из долгого разговора с захолустным проповедником из иного времени. Боюсь, я вызвал его недоумение, явным нежеланием становиться на колени и бить поклоны во время молитвы, но он в конце-концов нашёл объяснение такому поведению в том, что я переодетый аристократ.
Перед тем как лечь спать, я предложил хозяину две гинеи. Он как мог отказывался, но в конце-концов согласился их взять, с учётом, что половину суммы можно будет потратить на помощь наиболее нуждающимся среди местных горцев во славу Господа. Также мне наконец удалось разменять ещё одну гинею мелочью, пополнив свой запас разменных монет.
Назавтра мистер Гендерлэнд нашел человека, владельца лодки, который в этот день собирался переплыть Линни-Лох, чтобы в Эпине заняться рыбной ловлей. Человек этот принадлежал к его пастве, и Гендерлэнд убедил его взять меня с собой, и таким образом мое путешествие сократилось на целый день, и я сберег деньги, которые пришлось бы уплатить за переправу на двух паромах.
Мы отправились около полудня. День был пасмурный, небо затянулось облаками, и, пробиваясь сквозь них, солнечные лучи только кое-где освещали землю. Линни-Лох в этом месте был очень глубок и спокоен, так что я должен был попробовать воду на вкус, чтобы увериться, что она действительно солёная. Со всех сторон поднимались высокие, неровные, бесплодные скалы, черные и мрачные в тени облаков и серебристые, изборожденные горными потоками, когда их освещало солнце. Эпинская страна показалась мне слишком суровой, чтобы я понял страстную привязанность к ней Алана.
Надо упомянуть ещё об одном. Вскоре после того, как мы пустились в путь, солнце осветило небольшое красное, движущееся пятно близ северного берега. Его цвет очень напоминал форму английских солдат. Кроме того, на нем время от времени что-то блестело и искрилось, словно сталь при солнечном свете.
Я спросил у лодочника, что бы это могло быть. Он отвечал, что это, вероятно, красные мундиры, вызванные из форта Вилльям по случаю выселения бедных арендаторов Эпина. Сознаюсь, что это зрелище не слишком обрадовало меня. Оттого ли, что я думал об Алане, или от какого-то предчувствия, но я, только два раза в этой жизни видевший войско короля Георга, не почувствовал к нему особенного расположения.
Наконец мы так близко подошли к берегу у входа в Лох-Левен, что я попросил высадить меня. Мой лодочник — честный малый, помнивший обещание, данное законоучителю, — охотно бы довез меня до Балахклиша. Но так как это отдаляло меня от места моего тайного назначения, я настоял на своём, утверждая, что хочу пройтись пешком. И меня наконец высадили на берег около Леттерморского (или Леттеворского; мне приходилось слышать и то и другое) леса в Эпине — на родине Алана.
Лес этот, состоявший из берез, рос на крутом, скалистом склоне горы, нависшей над Лохом. В нем было много прогалин и долинок, покрытых папоротником, а посреди него с севера на юг шла дорога или, вернее, тропинка для всадников. У поворота тропинки бежал весёлый горный ручей, у которого я присел, чтобы закусить овсяным хлебом и овечьим сыром от мистера Гендерлэнда и подумать о своём положении.
Тут меня стали беспокоить сомнения, бродившие в моей голове. Как следовало мне поступить? Зачем мне было идти по этому пути? Может надо сделать круг, сойти с проторенной дороги? Хотя я вроде бы опережаю график на несколько дней, но все заданные каноном встречи неизменно случаются. Есть ли смысл пытаться избежать таковой с Рыжим Лисом? Может это единственный способ соскочить с безумной лошади-судьбы, и действительно начать контролировать дальнейшее направление своего жизненного пути? Но уже через миг мои размышления прервались естественным образом и менять что-либо стало уже поздно.
Пока я сидел и думал, в лесу послышались шаги и топот лошадей, и вскоре на повороте дороги показались четыре путешественника. Дорога в этом месте была такая неровная и узкая, что они шли поодиночке, ведя лошадей под уздцы. Впереди выступал высокий рыжеволосый джентльмен с надменным раскрасневшимся лицом; шляпу свою он нес в руках и обмахивался ею, задыхаясь от жары. Второго — по его черной приличной одежде и белому парику — я с полным основанием принял за стряпчего. Третий был слуга в одежде из клетчатой материи; это доказывало, что господин его — хайлэндер — или игнорирует закон, или, напротив, находится в странно дружеских отношениях с правительством, так как ношение тартана воспрещалось актом. Если бы я больше понимал в этом деле, то заметил бы на его килте цвета Архайлов (или Кемпбеллов), но я и без этих подсказок догадывался ху из ху. К лошади слуги ремнями был привязан объемистый чемодан, а у луки седла висела сетка с лимонами — для пунша, — так часто ездили богатые путешественники в этой стране.
Что же касается четвертого, замыкавшего шествие, то я и прежде встречал ему подобных и сейчас же признал в нем судебного исполнителя.
Вот и Рыжий Лис собственной персоной. Сейчас мне по канону следовало бы пристать к королевскому управляющему с вопросом как пройти в Охарн… или в библиотеку? Не важно, его в любом случае сейчас будут убивать. Поэтому я так и остался сидеть у ручейка, вяло кусая то сыр в левой руке, то хлеб в правой. Но от судьбы не уйдёшь, не правда ли? Первый из путешественников, наверняка это и был Колин Кэмпбелл, остановился и, как мне показалось, взглянул на меня несколько странно. Затем, обернувшись к стряпчему, он сказал:
— Мунго, многие сочли бы это за дурное предзнаменование: я еду в Дюрор по известному вам делу, и вдруг на дороге сидит непонятный оборванец, которого я никогда не встречал ранее в здешних местах, и даже не пытается проявить уважение к фактическому владельцу этого края.
— Гленур, — сказал тот, — это не лучший предмет для шуток. Мы должны всегда соблюдать осторожность в этих бандитских местах.
Оба приблизились и смотрели на меня, тогда как двое других остановились за ними на расстоянии брошенного камня.
— А не человек ли это Джеймса Глэнского? — задумчиво спросил Гленур и прибавил, обращаясь к стряпчему: — Как вы думаете, он собирает своих людей?
— В любом случае, — заметил стряпчий, — нам лучше подождать тут и приказать солдатам присоединиться к нам.
— Эй, ты! — обратился он уже ко мне, — отвечай кто ты, и что ты забыл тут, у нас на пути?
— Если вы хотите знать, кто я такой, — сказал я, — то я просто путешественник, недавно потерпевший кораблекрушение. Я честный подданный короля Георга, никого не трогаю, никого не боюсь и никому ничем не обязан.
— Прекрасно сказано, — сказал Красный Лис. — Но осмелюсь спросить, что этот честный человек делает здесь в это неспокойное время? Должен сказать тебе, что я имею здесь власть. Я королевский управляющий в здешних поместьях и в моем распоряжении королевские солдаты.
— О вас идет молва, — прибавил я, немного раздраженно, — что с вами трудно ладить. Но наша сегодняшняя встреча — чистая случайность. Езжайте своей дорогой, а я пойду своей.
Он не двинулся с места, с прежним сомнением продолжая смотреть на меня. Мне что, надо его самолично пристрелить?
— Да, — вымолвил он наконец, — пусть ты слишком смело разговариваешь, но я ничего не имею против откровенности. Если бы ты попался у меня на пути как-нибудь в другой раз, я не обратил бы на это никакого внимания. Но именно сегодня… Эй, Мунго!
И он опять повернулся к стряпчему, а я приготовился нырнуть в ближайшие заросли папоротников. Быть арестованным здесь и сейчас у меня не было никакого желания.
Но не успел я этого сделать, как с вершины горы раздался ружейный выстрел, и в ту же минуту Гленур рухнул на дорогу.
— Убили! Меня убили! — воскликнул он хриплым голосом.
Стряпчий подхватил его, удержав от полного падения, а слуга уже стоял рядом, ломая руки. Раненый окинул их уже затуманенным взглядом и произнес изменившимся голосом:
— Спасайтесь, я умираю.
Он попытался расстегнуть одежду, как бы отыскивая рану, но пальцы его соскользнули с пуговиц. Он испустил тяжелый вздох, опустил голову на плечо и умер.
Стряпчий не произнес ни слова, но лицо его вытянулось и побледнело, как у покойника. Слуга громко заплакал и закричал, точно ребенок. Я же не двигаясь с места и в каком-то ступоре смотрел на них, думая о страшной силе судьбы. Судебный пристав при первом звуке выстрела побежал назад, чтобы поторопить уже показавшихся из-за излучины дороги солдат.
Наконец стряпчий опустил мертвеца на дорогу, залитую кровью, и, шатаясь, встал на ноги. Это движение, вероятно, вернуло мне сознание, так как я сразу бросился к горе и стал быстро карабкаться вверх, крича:
— Убийца, держи убийцу!
Естественно, я полез не на тот склон, откуда стреляли, а на ближайший, поросший наиболее густыми зарослями кустарника.
— Вот он, — закричал я, чтобы отвлечь внимание, — я вижу его!
Оглянувшись, я действительно увидел на склоне горы напротив человека в коричневом сюртуке и треуголке, нёсшего в левой руке длинное ружьё. Через миг он скрылся за большим камнем.
Успев отбежать далеко и уже поднявшись довольно высоко, услышал голос, кричавший мне чтобы я остановился.
Я был на краю верхнего леса, но когда я оглянулся, то увидел перед собою всю открытую часть горы.
Стряпчий и помощник шерифа стояли на дороге, крича и делая мне знаки, чтобы я спустился. Налево от них из нижнего леса начинали поодиночке выходить солдаты с ружьями в руках.
— Зачем мне возвращаться? Убийца ведь скроется! — крикнул я. — Лучше вы сами скорее бегите сюда!
— Десять фунтов тому, кто поймает этого мальчишку! — заявил стряпчий. — Он сообщник. Его поставили здесь, чтобы задержать нас разговорами.
При этих словах, которые я, благодаря горной специфике, отлично слышал, хотя он обращался к солдатам, а не ко мне, я невесело усмехнулся. Положим, поймать меня у них шансов нет.
Солдаты рассыпались по горе; некоторые из них побежали вперед, другие приготовили ружья и стали целиться в меня; я же стоял неподвижно. С такого расстояния не то что попасть невозможно — даже пуля наверняка сюда не долетит.
— Ныряй сюда, за деревья, — вдруг послышался знакомый голос рядом со мной.
Я вздрогнул от неожиданности, но послушался. И не успел я спрятаться, как услышал выстрелы из ружей и свист пуль в ветвях значительно ниже по склону.
Под прикрытием деревьев стоял Алан Брэк с удочкой в руках. Он не поздоровался со мной. Нам было не до учтивости. Он только сказал: «Идем!» — и побежал по склону горы по направлению к Балахклишу, я последовал за ним.
Мы бежали между березами и то прятались за низкими выступами на склоне горы, то ползли на четвереньках между вереском. Мы бежали не слишком быстро, Алан время от времени поднимался во весь рост и оглядывался, причем каждый раз вдали раздавались крики солдат. Через четверть часа Алан остановился, упал плашмя в вереск и повернулся ко мне.
— А теперь, — сказал он, — начинается самое трудное. Если хочешь спасти свою жизнь, делай то же, что и я!
И с гораздо большей быстротой, но с гораздо большими предосторожностями мы отправились обратно по склону того же холма, пересекая его, может быть, немного выше. Наконец в верхнем Леттерморском лесу, где я встретил Алана, он бросился на землю и долго лежал, спрятав лицо в папоротник и едва переводя дух. Я тоже усиленно пытался продышаться — мчаться с тяжёлой сумкой на боку, это совсем не то же самое, что бегать с одной удочкой.
Алан, естественно, пришел в себя первым. Он встал, выглянул из-за деревьев, внимательно осмотрелся и, возвратившись, снова опустился на землю.
— Уф, — сказал он, — это было действительно жаркое дело, Дэвид.
— Ещё бы, — ответил я, — зато теперь твой заклятый враг мёртв.
— Это точно, — сказал он, — ради этого я готов был бы обежать весь Эпин хоть десять раз!
Мы немного помолчали.
— Ты все ещё чувствуешь усталость? — спросил он через время.
— Нет, — отвечал я, не поднимая лица из папоротника, — нет, я теперь не чувствую усталости и готов идти дальше.
Затем я спросил его, куда же нам, по его мнению, будет лучше направиться. Он отвечал:
— В Лоулэнд*, а затем во Францию.
— Была не была, Алан, — сказал я, — я с удовольствием пойду с тобой.
— Но учти только, — отвечал Алан, — что это нелегкое дело. Может случиться, что тебе будет очень тяжело, что у тебя не будет ни крова, ни пищи. Постелью тебе будет служить вереск, жить ты будешь, как затравленный олень, и спать с оружием в руке. Да, любезный, тебе много придется перенести, прежде чем мы будем в безопасности! Я говорю тебе это наперед, так как хорошо знаю эту жизнь. Но если ты спросишь меня, какой же другой выход тебе остается, я скажу: никакого. Или беги со мной, или покорно ступай на виселицу.
— Подобный выбор очень легко сделать, — отвечал я, и мы на этом ударили по рукам.
— А теперь взглянем ещё раз украдкой на красные мундиры, — сказал Алан и повел меня к северо-восточной опушке леса.
Выглянув из-за деревьев, мы смогли увидеть обширный склон горы, очень круто спускающийся к лоху. Место это было неровное, покрытое нависшими скалами, вереском и редким березовым лесом. На отдаленном конце склона, по направлению к Балахклишу, то появляясь, то исчезая над холмами и долинами и уменьшаясь с каждой минутой, двигались крошечные красные солдатики. Утомленные ходьбой, они больше не обменивались ободрительными возгласами, но продолжали придерживаться направления нашего побега и, вероятно, думали, что уже скоро нагонят нас.
Алан, улыбаясь, наблюдал за ними.
— Ну, — сказал он, — они наверняка сильно устанут, прежде чем достигнут хоть какой-то цели! А потому, Дэвид, мы можем присесть и перекусить, немножко передохнуть и выпить глоток из моей фляжки. Потом мы отправимся в Охарн, в дом моего родственника Джеймса Глэнского, где мне надо будет захватить одежду, оружие и денег на дорогу. А затем, Дэвид, мы закричим: «Удача, ступай следом за мной!» — и бросимся в заросли.
— Всё верно, Алан, — ответил я, — только денег у меня с собой столько, что уже надоело их носить. Пара кинжалов и пистолет тоже всегда при мне, но вот одежду действительно сменить не помешает, а то эта уже порядком поистрепалась.
Мы пили и ели, сидя на месте, откуда было видно, как солнце закатывалось за громадными, дикими и пустынными скалами, по которым мне вскоре предстояло странствовать с моим товарищем. Во время этого привала, а также и после, по дороге в Охарн, мы рассказывали друг другу свои приключения. Из похождений Алана я приведу здесь те, которые мне кажутся наиболее важными или интересными.
Оказывается, что он подбежал к борту корабля, как только прошла волна, заметил меня в воде, затем потерял из виду, потом на мгновение увидел, когда я попал в течение и ухватился за рей. Это подало ему надежду, что я, может быть, достигну земли, и он сделал те распоряжения, вследствие которых я и попал в эту несчастную Эпинскую землю.
Между тем на бриге успели спустить лодку, и двое или трое матросов уже находились в ней, когда подошла вторая, ещё более сильная волна, приподняла бриг и, наверное, потопила бы его, если бы он не зацепился за выступ рифа. До сих пор нос брига находился выше, а корма была внизу. Но теперь корму подбросило кверху, а нос погрузился в море. И при этом вода устремилась в передний люк, точно из прорвавшейся мельничной плотины.
При одном воспоминании о том, что последовало дальше, краска сбежала с лица Алана. Внизу ещё оставалось двое раненых матросов, беспомощно лежавших на койках. Увидев воду, хлынувшую в люк, они решили, что судно тонет, и стали громко кричать, и это было так ужасно, что все, кто был на палубе, немедленно бросились в лодку и взялись за весла.
Не успели они отплыть ещё и двухсот ярдов, как нашла третья большая волна и сняла бриг с рифа. Паруса его на минуту надулись, и он, казалось, двинулся по ветру; постепенно оседая, он стал погружаться все глубже и глубже, и вскоре море полностью поглотило «Завет» из Дайзерта.
Пока лодка плыла к берегу, никто не произнес ни слова; все молчали, ошеломленные душераздирающими криками погибавших моряков. Но едва они ступили на берег, как Хозисон пришел в себя и приказал схватить Алана со товарищи. Матросы сначала упирались, не имея ни малейшего желания повиноваться. Но в Хозисона, казалось, вселился бес. Он кричал, что сейчас Алан один, что у него большая сумма денег, что он виновен в гибели корабля и смерти их товарищей и они теперь могут отомстить ему и заодно обогатиться. Их было двенадцать против троих; поблизости не было ничего, что могло бы служить прикрытием, и матросы, обступив сбившуюся в кучку троицу, стали подходить к ним со всех сторон.
— И тогда, — сказал Алан, — рыжеволосый коротышка… Я позабыл, как его зовут.
— Риак? — спросил я.
— Да, — ответил Алан, — точно, Риак! Он принял нашу сторону и спросил, матросов, неужели они не боятся божьего суда, и потом прибавил: «Хорошо, я тоже встану на сторону этого хайлэндера». Этот рыжий не совсем уж дурной человек, — сказал Алан. — В нем все же есть порядочность.
— Да, — заметил я, — из офицеров брига этот был самым приличным…
— Полностью согласен с этим, — подтвердил Алан, — и, честное слово, я нахожу, что он хорошо себя показал! Но, видишь ли, Дэвид, гибель корабля и крики тех несчастных очень сильно подействовали на него, и я думаю, что это-то и послужило главной причиной его доброты.
— Да, вероятно, — сказал я, — ведь сначала и он не отставал от других. Как же отнесся к этому Хозисон?
— Очень плохо, насколько я понимаю, — ответил Алан. — Он первым бросился в атаку, нанеся коротышке удар кинжалом. Потом всё завертелось — я колол, рубил, разок выстрелил из пистолета — во втором отсырел порох. Мы убили троих матросов и капитана, ранили ещё пятерых, когда оставшиеся трое побежали. Я не стал их преследовать, хотя мне повезло — меня единственного не ранили, пара пустяковых царапин не в счёт. Юнга был ранен в руку и в бок, но довольно легко — клинок скользнул по рёбрам. Эвану пропороли плечо и разбили голову, но он должен выжить. А вот коротышка Риак, земля ему пухом, оказался убит на месте (Было смешно, что Алан постоянно напирал на маленький рост мистера Риака, хотя, по правде сказать, сам был немногим выше).
— И что было дальше? — с интересом спросил я.
— В этой части Малла, знаешь ли, земля принадлежит Кемпбеллам, а они плохая компания для подобных мне джентльменов. Если бы не это, я бы остался и помог нашим друзьям. Но мне пришлось срочно прощаться и уходить, когда помощь из местных жителей была уже на подходе. Таким образом, — продолжал он, — я со всех ног побежал вперед и, встречая кого-нибудь, кричал, что у берега судно потерпело крушение. Уверяю тебя, они не останавливались и не задерживали меня. Ты бы только посмотрел, как они мчались к берегу, надеясь поживиться на обломках! А добежав, убеждались, что спешили напрасно, и это очень полезно для Кемпбеллов. Я думаю, что в наказание их клану бриг пошел ко дну целиком, а не разбился.
Пока мы шли, надвигалась ночь, и облака, появившиеся днем, сгустились настолько, что для этого времени года стало очень темно. Путь наш шел по неровным горным склонам, и, хотя Алан уверенно шел вперед, я не мог понять, как он находит здесь дорогу.
Наконец в половине одиннадцатого, мы добрались до вершины горы и увидели внизу огни. По-видимому, дверь одного дома была открыта, и через нее лился свет очага и свечей. Вокруг дома и служб сновало человек пять или шесть, каждый с горящими факелами в руках.
— Джеймс, должно быть, потерял рассудок, — сказал Алан. — Если бы вместо нас с тобой сюда подошли солдаты, попал бы он в переделку! Но, вероятно, у него стоит часовой на дороге, и он отлично знает, что ни один солдат не найдет пути, по которому мы с тобой пришли.
С этими словами Алан три раза свистнул условленным образом. Странно было видеть, как при первом звуке все факелы остановились, точно люди, которые несли их, испугались, и как после третьего свистка суматоха возобновилась.
Успокоив их таким образом, мы спустились по склону, и у ворот — жилище было похоже на богатую ферму — нас встретил высокий красивый мужчина лет около пятидесяти, который взволнованно окликнул Алана по-гэльски.
— Джеймс Стюарт, — сказал Алан, — я попрошу тебя говорить по-шотландски, потому что я привел молодого человека, не понимающего никаких других языков. Вот он, — прибавил Алан, взяв меня за руку, — молодой джентльмен из Лоулэнда, лэрд в своей стране, но я думаю, для него будет лучше, если мы сегодня не назовем его имени.
Джеймс Глэнский повернулся ко мне и поздоровался довольно благосклонно. Затем он обратился к Алану.
— Это ужасное происшествие, оно навлечет несчастье на весь край! — воскликнул он.
— Ну, — сказал Алан, — ты должен примириться с ложкой дегтя в бочке меду. Колин Рой умер, и этому надо радоваться.
— Да, — продолжал Джеймс, — но, честное слово, я бы желал, чтобы он был жив! Однако дело сделано, Алан. Но кто же будет отвечать за него? Случай этот произошел в Эпине — помни это, Алан. И Эпин будет расплачиваться, а у меня семья.
Пока они разговаривали, я наблюдал за слугами. Одни, взобравшись на лестницы, разгребали солому на крыше дома и служебных построек, вытаскивая оттуда ружья, кинжалы и прочее военное снаряжение. Другие уносили их, и, судя по ударам кирки, раздававшимся где-то ниже по склону, я догадался, что их закапывали в землю. Хотя все работали усердно, но в работе не замечалось порядка: люди вырывали друг у друга ружья и сталкивались горящими факелами. А Джеймс, постоянно прерывая разговор с Аланом, отдавал приказания, которых, очевидно, совсем не слушали, продолжая суетиться всё так же бестолково. Лица, освещенные факелами, выражали страх, и, хотя все говорили шепотом, в голосах слышались тревога и раздражение.
Вскоре из дому вышла девушка с каким-то свертком в руках. Я часто потом улыбался, вспоминая, как, едва взглянув на этот узел, Алан мгновенно сообразил, что именно в нем находится.
— Что эта девушка держит? — спросил он.
— Мы приводим дом в порядок, Алан, — отвечал Джеймс испуганно и немного заискивающе. — Ведь они будут обыскивать Эпин с фонарями, и всё должно быть у нас в полном порядке. Мы, видишь ли, зарываем ружья и кинжалы в мох. А у нее, вероятно, твой французский мундир!
— Зарыть в мох мой французский мундир! — вскричал Алан. — Клянусь, этого никогда не будет! — Он завладел свертком и отправился в сарай переодеваться, а меня пока поручил своему родственнику.
Джеймс повел меня на кухню, где мы сели за стол, и он, вымученно улыбаясь, попытался беседовать со мной, как радушный хозяин. Но вскоре к нему вернулось уныние, он снова стал хмуриться и кусать ногти. Только иногда, вспоминая обо мне, он произносил, слабо улыбаясь, одно-два слова и снова предавался своему горю. Жена его сидела у очага и плакала, закрыв лицо руками. Старший сын, присев на корточки, просматривал кипу документов и время от времени один из них сжигал, бросая в горящий камин. Служанка, суетясь, хозяйничала в комнате, все время тихонько хныкая от страха. То и дело в дверях показывалось лицо какого-нибудь работника, спрашивавшего приказания.
Наконец Джеймс не мог более усидеть, извинился за неучтивость и пошел наблюдать за работами.
— Я сегодня составляю плохую компанию, сэр, — сказал он, — и не могу ни о чем думать, кроме ужасного происшествия, которое принесет столько бедствий совершенно невинным людям.
Немного позже, заметив, что сын сжигает бумагу, которую ему хотелось бы сохранить, отец не сумел совладать со своим волнением, и больно было видеть, как он несколько раз ударил паренька.
— Ты с ума сошел! — воскликнул Джеймс. — Ты что, хочешь, чтобы отца твоего повесили? — и, совсем забыв о моем присутствии, ещё долго что-то кричал по-гэльски, на что юноша не отвечал ни единого слова.
Только жена его при слове «повесили» накинула на лицо передник и зарыдала громче прежнего.
Для постороннего свидетеля тяжело было все это видеть и слышать, и я очень обрадовался, когда возвратился Алан, снова похожий на самого себя, в красивом французском мундире, хотя, откровенно говоря, он уже так износился и вылинял, что едва ли заслуживал, чтобы его по-прежнему называли красивым. Тут меня увел другой сын Джеймса и дал мне перемену платья, в котором я так давно нуждался. Кроме того, я получил пару башмаков из оленьей кожи, какие носят горцы. Сначала они показались мне странными, но вскоре я к ним привык и нашел их довольно удобными.
К тому времени, когда я вернулся, Алан, должно быть, уже успел рассказать мою историю, так как у них было уже решено, что я должен бежать с Аланом вместе, и все занялись нашим снаряжением. Каждому из нас дали по длинной шпаге и пистолету, хотя я признался в своём неумении владеть первой. С этой амуницией, мешком овсяной муки, железным котелком и бутылкой настоящего французского коньяку мы были готовы в путь. Денег, правда, у нас и своих хватало. Точнее — у меня; деньги Алана уже отправили во Францию с другим гонцом, так что всё состояние этого верного члена горного клана теперь составляло семнадцать пенсов. Что же касается Джеймса, то он, кажется, так поистратился на поездки в Эдинбург и на судебные издержки по делу арендаторов, у него осталось только три шиллинга и пять с половиной пенсов, почти всё одними медяками.
— Этого тебе будет мало, — сказал Алан. — Наверняка надо будет откупаться.
— Если не возражаете, — вмешался я в разговор, — я мог бы вам дать немного золота. А то так надоело таскать эту тяжесть, что уже не раз подумывалось выбросить его где-нибудь под кустом.
Они посмотрели на меня как на сумасшедшего, да впрочем, в их глазах я наверняка им и был. Что поделать, тяжёлые золотых кругляшки этой эпохи до сих пор воспринимались мной скорее как лут в компьютерной игре. Сами по себе деньги ведь ничто, они ценны только как средство приобретения товаров и услуг. А какие товары и услуги мне были здесь жизненно необходимы? То-то же.
— И сколько у тебя есть денег, Дэви? — спросил меня Алан жалостливо, как умалишённого.
— Точно не знаю, надо пересчитать, — ответил я, доставая из сумки один за другим тяжёлые, туго набитые золотом мешочки.
Это было сильно, как говорилось в древней телевизионной рекламе моего времени — «шок — это по-нашему». Триста семнадцать гиней являлись для здешних мест столь невиданной суммой, что на меня тут же начали смотреть как на кума короля, не то что с уважением, скорее даже с глубочайшим почтением. А уж когда я предложил оставить Джеймсу двести из них, говоря, что нам и оставшихся будет более чем достаточно, того чуть удар не хватил. В конце-концов мне пришлось сбежать на улицу, подышать свежим воздухом, чтобы избавиться от захлестнувшего с головой вала благодарности Джеймса и его семьи.
Сев на бревно возле сарая, я наблюдал за продолжающейся вокруг суетой, неспешно покуривая трубку. Вот служанка вынесла из дома ещё какие-то свёртки. Красивая девушка кстати, я сразу это приметил. Когда она возвращалась, я окликнул её.
— Красавица, присядь чуть отдохни. Всё равно солдаты сюда нагрянут ещё не скоро.
— Прости, господин, — отвечала она, — если я задержусь, хозяева меня непременно хватятся и накажут.
— Тогда ладно. Но, когда закончишь, зайди на сеновал, — сказал я, — только кузнеца с собой приводить не надо.
— Зачем кузнеца? — не поняла она, — у нас в доме нет кузнеца!
— Да просто у меня в сумке завалялись кое-какие женские украшения, хочу чтобы кто-то кто в этом разбирается оценил их, — ответил я, подмигнув, но служанка вряд-ли это увидела в царившей вокруг тьме, почти не разгоняемой светом факелов.
Но тут из дома послышался недовольный голос Джеймса и она, испуганно пискнув, исчезла за дверью. Выбив трубку, зашёл в дом и я, застав продолжение разговора Алана с хозяином.
— Тебе, Алан, надо бежать из наших мест и вообще из Шотландии, а также и твоему другу из Лоулэнда, потому что мне придется объявить награду за тебя и за него, чтобы отвести от себя подозрение. Ты понимаешь, что это нужно, Алан? Ну скажи, что понимаешь!
Мне показалось, что Алан немного покраснел.
— Это жестоко по отношению ко мне: ведь я привел сюда его, Джеймс, — сказал он, поднимая голову. — Это значит, что я поступил как предатель!
— Нет, Алан, что ты! — вскричал Джеймс. — Взгляни правде в лицо! О нем все равно будет написано в объявлении. Его видело на дороге много людей. Я уверен, что Мунго Кемпбелл непременно объявит за его поимку награду! Не все ли равно, если я также объявлю? Кроме того, Алан, у меня есть семья. — Потом после короткого молчания он прибавил: — А ведь присяжными, Алан, будут Кемпбеллы.
— Хорошо только одно, — сказал Алан, размышляя, — что никто не знает его имени.
— Никто и теперь не узнает, Алан! Вот тебе в том моя рука! — воскликнул Джеймс, причем можно было подумать, что он действительно знает мое имя и отказывается от своей выгоды. — Придется только описать его одежду, возраст, как он выглядит и тому подобное. Я не могу поступить иначе.
— Я удивляюсь тебе! — сурово сказал Алан. — Неужели ты хочешь продать его с помощью твоего же подарка? Ты дал ему новую одежду, а затем хочешь выдать его?
— Нет, Алан, что ты! — ответил Джеймс, — нет, мы опишем одежду, которую он снял, ту, в которой его видел Мунго.
Но мне показалось, что он сильно упал духом. Действительно, бедняга хватался за соломинку, и я уверен, что перед ним все время мелькали лица его исконных врагов, занимавших места на скамье присяжных, а за их спинами ему мерещилась виселица.
— А ты, сэр, — спросил Алан, обращаясь ко мне, — что на это скажешь? Ты здесь под охраной моей чести, и я обязан позаботиться, чтобы ничего не делалось против твоей воли.
— Могу сказать только одно, — ответил я, — что ваш спор мне совершенно не понятен. Простой здравый смысл говорит, что за нами будут гоняться в любом случае. Поэтому, какая разница? Если кто и догонит, он тут же об этом пожалеет, поскольку я собираюсь стрелять на упреждение. Что же касается имени, можете всем говорить, что я при встрече называюсь Мартином Стюартом из Франции, или сокращённо, Марти Стью. И даже добавить от себя, что имя наверняка вымышленное и к вашему роду я не имею никакого отношения. По крайней мере это точно поможет отвести подозрение от Камеронов. Вы же не хотите, чтобы ваши враги догадались, что Рыжего Лиса убил кто-то из них?
Меня в два голоса заверили, что конечно же нет.
— Прекрасно, — объявил я, — пожалуйста, смело донесите на Марти Стью, на Алана, хоть на короля Георга! Лишь бы они запутались как следует, а это нам и требуется! Сэр, — обратился я напрямую к Джеймсу, — я друг Алана, и если я могу быть полезным его родственникам, меня не остановит никакая опасность.
Не успел я сказать последнее слово, как миссис Стюарт вскочила со стула, подбежала к нам и бросилась с плачем на грудь ко мне, потом к Алану, благословляя бога за нашу доброту к её семье. Это было волнующе, поскольку женщиной она всё ещё была довольно симпатичной.
— Ты, Алан, выполняешь священный долг по отношению к родичам, — сказала она. — Но этот мальчик только что пришел сюда и увидел нас в самом ужасном положении, увидел хозяина, который умоляет о милости, точно нищий, тогда как он рожден, чтобы повелевать как король! Мой мальчик, я, к сожалению, не знаю твоего настоящего имени, — прибавила она, — но я видела твое лицо, и, пока сердце бьется у меня в груди, я буду помнить тебя, думать о тебе и благословлять тебя. — Она поцеловала меня и снова разразилась такими рыданиями, что я даже пришел в смущение.
— Ну, ну, — сказал Алан с растроганным видом, — в июле день наступает рано, а завтра в Эпине начнется порядочная кутерьма: разъезды драгунов, крики «Круахан!»*, беготня красных мундиров, и нам с тобой следует уйти поскорее.
— Нет, Алан, — ответил я, — нам надо поспать хоть пару часов до рассвета, — иначе с недосыпу мы будем не в состоянии ни драться ни бежать. Я бы прямо сейчас прилёг где-нибудь на сеновале.
Меня начали убеждать поспать в доме, на кровати, но я был непреклонен. «В ближайшее время нам предстоит долго спать только на камнях, подложив под голову кулак вместо подушки. Так что не стоит привыкать к хорошему» — сказал я в ответ на все их уговоры, незаметно подмигнув покрасневшей служанке.
Была чудесная, теплая и очень темная ночь, которую я не потратил даром. Три часа до рассвета пролетели как одно мгновение, и покидая дом Стюартов я отдал, так и оставшейся для меня безымянной, девушке не только серебряные серёжки, выигранные на бриге в кости у кого-то из матросов, но и пару золотых гиней, оставив её в полной прострации от столь неожиданно щедрого подарка.
Мы то шли, то бежали, а когда взошло солнце, то бежать пришлось почти без передышки. Хотя, на первый взгляд, местность казалась совершенно пустынной, нам то и дело встречались уединенные хижины, прятавшиеся между холмов. По дороге нам попалось не меньше двадцати таких хижин. Когда мы приближались к какой-нибудь из них, Алан оставлял меня одного, а сам подходил к окну, стучал в него и разговаривал с хозяином. Это называлось «сообщать новости». В той части Шотландии это считалось настолько обязательным делом, что Алан должен был останавливаться в пути, даже подвергая свою жизнь опасности. И так хорошо это правило всеми исполнялось, что в большей части домов уже знали об убийстве, и, насколько я мог судить, прислушиваясь к разговорам на чуждом мне языке, новость эта всеми встречалась скорее с ужасом, чем с удивлением.
Несмотря на то что мы торопились, мы все ещё были далеко от запланированного для следующего ночлега убежища. Утро застало нас в обширной, усеянной скалами долине, по которой пробегал пенящийся поток. В этой долине, окруженной дикими горами, не было ни деревьев, ни травы. Подробностей нашего путешествия я совсем не помню, сказалась бессонная ночь; мы шли то прямо к цели, то делая длинные обходы. Мы очень спешили, а названия мест, которые мы проходили, я хотя и слышал, но по-гэльски, и потому они легко забывались. Проведя на ногах весь день, мы только немного поспали вечером среди зарослей вереска, снова отправившись в путь ночью. Но дорога была ужасной, нам постоянно приходилось плутать среди густых зарослей и больших камней, поэтому до утра мы не успели пройти столько сколько было задумано.
Итак, первые лучи зари застали нас в одном, как потом выяснилось, пугающем месте, и я увидел, что Алан нахмурил брови.
— Это очень неподходящее место для нас с тобой, — сказал он, — потому что они просто обязаны здесь караулить.
С этими словами он ещё быстрее, чем обычно, побежал вниз, туда, где река разделялась на два рукава. Поток прорывался между тремя скалами с таким страшным грохотом, что у меня содрогнулось сердце, а над ним стоял точно туман от водяной пыли. Алан, не оглядываясь по сторонам, прыгнул прямо на средний утес и, упираясь в него руками и ногами, едва удержался на месте, так как утес был невелик. Я, не успев толком ни рассчитать расстояния, ни понять опасности, последовал за Аланом, и он поймал и поддержал меня.
Мы стояли на маленьком утесе, мокром и скользком, и нам предстояло сделать ещё гораздо больший скачок через поток, грохотавший вокруг нас. Алан потряс меня за плечо. Я видел, что он говорит, но от грохота водопада не мог ничего расслышать. Я заметил только, что он махнул рукой в сторону другого берега, и нетерпеливо топнул ногой. Затем, повернувшись ко мне спиной, перепрыгнул через рукав реки и благополучно упал на другой берег.
Теперь, когда я стоял один на скале, мне стало гораздо просторнее, даже появилось место для короткого разбега. Но вначале я перекинул Алану свою сумку, и только затем прыгнул сам. Но не удержавшись на мокрой от водяной пыли траве, заскользил к водопаду. Алан спас меня, схватив за отвороты куртки, он остановил моё неминуемое падение.
Не сказав ни слова, горец снова пустился бежать, и я должен был вскочить на ноги и бежать за ним. Усталый, я почувствовал теперь, что голова моя кружится, что я совсем разбит и слегка ослабел от перенесённого стресса. Я бежал, спотыкаясь и ощущая невыносимую боль в боку, так что когда наконец Алан остановился под большой скалой, окруженной другими скалами, то эта остановка была очень кстати для меня, позволив хотя бы немного перевести дыхание.
Я сказал, что Алан остановился под большой скалой, но, вернее, это были две скалы, опирающиеся одна о другую своими вершинами. Высота этих скал достигала двадцати футов, и при первом взгляде они казались совершенно неприступными. Хотя про Алана можно было сказать, что у него четыре руки, но даже он два раза безуспешно пробовал вскарабкаться на них, и только на третий раз, стоя на моих плечах и привскочив с такою силою, что едва не переломил мне ключицы, он смог добраться до нашего пристанища. Попав на выступ, он спустил мне свой кожаный пояс, и с его помощью, а также двух углублений в скале, на которые можно было поставить ногу, я тоже взобрался наверх.
Мне стало ясно, зачем мы сюда пришли: обе скалы, прислонившиеся друг к другу, наверху образовали выемку, формой напоминавшую блюдечко. В этом углублении могли спрятаться лёжа три-четыре человека.
За всё это время Алан не проронил ни слова, а только бежал и карабкался с дикой, молчаливой и безумной поспешностью, очевидно крайне опасаясь какой-то смертельной опасности. Даже теперь, когда мы уже были на скале, он молчал и по-прежнему хмурился. Он лёг, плотно прижавшись к камню, и, приподняв слегка голову из своего убежища, одним глазом стал изучать окружающую местность. Уже было совсем светло, и мы могли разглядеть каменные склоны долины, дно, усеянное скалами, поток, пересекавший её, и пенившиеся водопады. Но нигде не было видно ни дыма жилищ, ни одного живого существа, кроме орлов, клекотавших над утёсом. Наконец Алан улыбнулся.
— Ну, — сказал он, — теперь у нас появилась надежда. — Затем, глядя на меня с улыбкой, прибавил: — Ты не особенно бойко прыгаешь.
После предыдущей бессонной ночи, и этой, проведённой в бегах, иного я лично от себя и не ждал. Но сам Алан никакой усталости не выказывал, видимо подумав о разнице в наших возможностях я непроизвольно нахмурился, потому что он тотчас прибавил примирительно:
— Ну, я тебя не виню! Бороться со страхом и всё-таки не отступать перед опасностью — достойно порядочного человека. Кроме того, кругом была вода, которая даже меня пугает. Нет, нет, — заключил Алан, — не ты заслуживаешь порицания, а я.
Я попросил его объясниться яснее.
— Сегодня ночью я повёл себя как дурак. Во-первых, я ошибся дорогой, хотя мы шли по родной моей Эпинской стороне. Поэтому утро застало нас там, где нам не следует быть, и вот мы лежим здесь, в таком неудобном и всё равно довольно опасном месте. Во-вторых, — и это уже совсем непростительно для человека привыкшего к горам, — я не взял фляги с водой, и вот мы должны провести здесь весь долгий летний день, имея с собой только чистый спирт. Ты, может быть, думаешь, что это неважно, но ещё до наступления ночи ты, Дэвид, заговоришь иначе.
На что я сказал, что у меня в сумке припасена целая фляга с сильно разбавленным вином, как раз на подобный случай.
— Отлично, Дэви! Теперь нам будет намного проще пережить этот день. А что ещё важнее, — прибавил он, — ты, должно быть, заметил — ведь ты такой наблюдательный, — что Алан Брэк Стюарт сегодня шёл, пожалуй, чуть быстрее обыкновенного.
— О да! — воскликнул я. — Сегодня ты мчался как на пожар.
— Неужели? — удивился он. — Ну, так будь уверен, то, значит, нам нельзя было терять ни минуты времени… Но довольно разговоров: ложись-ка ты поспи, а я пока покараулю.
Я не заставил себя упрашивать — спать действительно хотелось зверски. Между вершинами скал ветром нанесло немного торфяной земли, на которой выросло несколько папоротников, и так образовалась для меня постель. Последнее, что я слышал, был разносящийся окрест крик орлов. Мне тут же начали сниться эротические сновидения с участием давешней служанки и Ленки, моей подруги из прошлой жизни. Вообще-то в ней было немало женщин, особенно до моей женитьбы, так как я пользовался популярностью среди особ противоположного пола. Но, вернувшись с войны без ног ниже колен, я вызывал у них уже далеко не вожделение, а жалость в лучшем случае. А то и брезгливость, как у бывшей жены. Ленка была приятным исключением, она игнорировала моё вынужденное уродство, как будто его и не было. Даже предлагала выйти за меня замуж, но она мне слишком нравилась, чтобы я мог позволить ей связать свою судьбу с калекой. В принципе, одним из основных побудительных мотивов добровольного ухода из жизни как раз и являлось моё желание окончательно развязать ей руки.
Так вот, мне снилось, что мы, я, Ленка и милая служанка, сидим в моей бывшей квартире, за накрытым столом. Вроде бы какой-то праздник, горожане за окном ходят разнаряженные, а издали, от Дворца Культуры, долетает музыка праздничного концерта. И вроде как Цой поёт «Перемен требуют наши сердца»… А Ленка мне и говорит:
? Не слыхал ты когда байку про Человека и Добрый Народец?? Я понял, что она имеет в виду гномов.
? Нет,? сказал я,? и слышать не желаю, давай лучше споём.
? С вашего дозволения, мистер Бэлфур, я всё-таки вам её расскажу,? всё-таки продолжила Ленка голосом Алана.? Выбросило, стало быть, человека после кораблекрушения на скалу посреди моря, и надо же так случиться, чтобы на ту самую, какую облюбовал себе добрый народец, который отдыхал там всякий раз по пути в Ирландию. Называют скалу эту Скерривор, и стоит она невдалеке от того места, где мы потерпели крушение. Ну, давай, значит, человек плакать: «Ах, если бы мне перед смертью ребеночка своего любимого повидать!»? и так это он убивался, что сжалился над ним король доброго народца, да и велел одному гномику слетать, принести малыша в заплечном мешке, и положить под бок этому человеку, пока тот спит. Просыпается человек, смотрит, рядом мешок, и в мешке что-то шевелится. А был он, видать, из тех людей, что постоянно опасаются, как бы чего не вышло; вот и подумал, вдруг там змея? И для пущей верности, перед тем, как открыть мешок, возьми да и проткни его пару раз кинжалом: глядь, а ребенок-то его мёртвенький…
? Ну и к чему ты мне такие ужасы за столом рассказываешь?? возмутился я.
? Да вот, ребёночка что-то захотелось,? ответила она серьёзным голосом, смахнув набежавшую слезу.
? Эй, эй!? испугался я вырисовывающейся перспективе,? Ты же всегда мне говорила, что любишь не столько детей, сколько сам процесс их изготовления!
? Да она шутит,? успокоила меня служанка, до этого молчавшая.? Меня вот другое интересует, был ли ты когда-нибудь в постели сразу с двумя женщинами?
Я, шокированный подобными перспективами, смог только отрицательно покачать головой.
? А хочешь?? спросила она, вставая и скидывая блузку, дерзко выпустив на свободу идеальной формы грудь, с набухшими от прилива крови сосками. Ленка тоже начала энергично раздеваться, и мы втроём скользнули из-за стола к ближайшему дивану…
На заднем же плане кто-то голосом Рыжего Лиса бубнил, что «
На этом месте мой кошмар внезапно прервался. Было около девяти часов утра, когда Алан резко разбудил меня, при этом зажав мой рот ладонью. Я еле удержал свою левую руку, которой чуть не зарядил рефлекторно спросонья ему в подбородок.
— Тсс, — прошептал он, нисколько не подозревая о моих и чуть не состоявшихся собственных проблемах. — Ни звука…
— Что случилось? — хрипло прошептал я, удивленный его испуганным и мрачным лицом, — нас нашли?
Он молча выглянул из-за угла скалы и знаком пригласил меня сделать то же.
Стоял ясный, безоблачный и очень жаркий день. Долина была видна отчетливо, как на картине. В полумиле от нас, на берегу реки, расположились лагерем солдаты в красных мундирах. Посередине лагеря горел большой костер, и на нем некоторые стряпали. Вблизи, на вершине скалы почти такой же вышины, как наша, стоял часовой, и солнце играло на примкнутом штыке его мушкета. По всему берегу, вдоль течению потока, расставлены были на постах ещё часовые, расположившись то близко друг от друга, то на некотором расстоянии; одни, как и первый, помещались на возвышениях, другие шагали внизу взад и вперед, встречаясь на полдороге. Выше по течению, на местности более открытой, сторожевая цепь поддерживалась конными солдатами, и мы видели, как они разъезжали вдали. Ниже стояли цепью пехотинцы. Но, так как река здесь неожиданно расширялась от впадения в неё крупного ручья, то солдаты были расположены друг от друга на больших расстояниях, и оберегали только броды и камни, служившие для переправы.
Я взглянул на них ещё разок и снова улегся на своё место. Странно было видеть, как эта долина, такая безлюдная на рассвете, теперь вся сплошь сверкала оружием и красными мундирами.
— Ты теперь сам видишь, — сказал Алан, — чего именно я боялся, Дэвид: они будут сторожить берега речки. Они начали появляться уже два часа тому назад. Ну и мастер ты спать, друг мой! Мы теперь в опасном месте. Если они взберутся на уступы гор, то смогут увидеть нас в подзорную трубу, но если они останутся в глубине долины, мы ещё продержимся. Посты внизу реже, и ночью мы попытаемся пробраться мимо них.
— А что же нам делать до наступления ночи? — спросил я.
— Лежать здесь, — сказал он, — и жариться на солнышке.
Это слово «жариться» действительно всего точнее выражало наше состояние в продолжение дня, который нам предстояло провести. Надо припомнить, что мы лежали на голой вершине скалы, словно рыбы на сковородке. Солнце жестоко палило нас. Скала так раскалилась, что едва можно было прикоснуться к ней. А на маленьком клочке земли и в папоротниках, где было свежее, мог поместиться только один человек. Мы по очереди лежали на раскаленной скале, и это действительно напоминало положение святого, замученного на рашпере*. Мне пришла в голову странная мысль: в этом же климате всего несколько дней тому назад я жестоко страдал от холода, а теперь мне приходилось страдать от жары на скале.
К тому же у нас было мало воды, которую приходилось всячески экономить. Мы не давали фляге нагреваться, зарывали её в землю и получали некоторое облегчение, изредка смакуя воду глотками и едва смачивая ею грудь и виски.
Солдаты весь день расхаживали в долине, то сменяя караул, то осматривая скалы. Но скал было крутом такое множество, что искать между ними людей было так же легко, как иголку в охапке сена. Понимая, что это дело бесполезное, солдаты занимались им без особого старания. Однако мы видели, как они иногда погружали в вереск штыки, и я чувствовал холодную дрожь во всем теле. Иногда они подолгу не отходили от нашей скалы, и мы едва смели дышать.
Вот при каких обстоятельствах я в первый раз услышал настоящую английскую речь этого времени.
Один солдат, проходя мимо, дотронулся до нашей скалы на солнечной стороне и тотчас с ругательством отдернул руку.
— И накалилась же она, скажу я вам! — воскликнул экспрессивно он.
Меня удивили краткие звуки и скучное однообразие его речи, а также странная манера выдыхать букву «h». Правда, я слыхал, как похоже говорил Рэнсом, но он заимствовал свой говор от разного люда, и я большей частью приписывал недостатки его речи детскому возрасту. Поэтому я так удивился, услышав ту же особенность разговора в устах взрослого человека. Действительно, я никогда не мог привыкнуть как к английскому произношению, так и к английской грамматике. Видимо личность изначального Дэвида Бэлфура повлияла на моё мировосприятие гораздо больше, чем казалось изначально.
Наши муки и усталость росли по мере того, как подвигался день, потому что скала становилась всё горячей, а солнце светило всё ярче. Приходилось терпеть и головокружение, и тошноту, и острые, точно ревматические, боли в суставах. Я тогда вспоминал и потом часто вспоминал эти строки из одного шотландского псалма:
Луна не поразит тебя ночью,
А также и солнце — днем.
И действительно, только благодаря счастливому стечению обстоятельств никого из нас не поразил солнечный удар.
Наконец, около двух часов дня, положение наше стало совершенно невыносимо: кроме того, теперь надо было не только претерпевать мучения, но и бороться с искушением. Солнце начинало клониться к западу, и потому на восточной стороне нашей скалы показалась теневая полоса.
— Всё равно, здесь умереть или там, — сказал Алан в конце концов и, соскользнув через край, очутился на земле с теневой стороны.
Я немедля последовал за ним и растянулся во весь рост на прохладной земле, так как у меня кружилась голова и я совсем ослабел от долгого пребывания на солнце. Тут мы пролежали час или два обессиленные, с болью во всем теле, и совсем не защищённые от глаз любого солдата, которому пришло бы в голову пройти в этом направлении. Заряженные пистолеты при этом были бы плохой защитой, так как руки немилосердно дрожали. А о рукопашной мне даже помыслить нельзя было без содрогания.
Однако никто не появился: все солдаты проходили с другой стороны, так что скала защищала нас и в нашем новом положении.
Вскоре мы немножко отдохнули, и, так как солдаты расположились ближе к берегу, Алан предложил мне идти дальше. Я тогда больше всего в мире не хотел очутиться опять на скале и охотно согласился бы на все, что угодно, даже на то, чтобы немедленно вступить в смертельную битву или же нырнуть в горную реку.
Итак, мы приготовились к путешествию, и начали скользить друг за другом по скалам, пробираясь то ползком на животе в тени уступов, то, с постоянной опаской быть обнаруженными, быстро перебегали открытые пространства.
Солдаты, уже обыскавшие для вида эту сторону долины и, вероятно, сонные теперь от полуденного зноя, утратили свою бдительность и дремали на постах, изредка оглядывая только берега потока. Идя вниз по долине, по направлению к горам, мы всё время удалялись от них. Но это было самое утомительное дело, в каком мне когда-либо приходилось участвовать за обе жизни. Нужно было глядеть во все стороны, чтобы оставаться незамеченным на неровной местности, на расстоянии окрика от массы рассеянных повсюду часовых. Когда нам приходилось перебегать открытое пространство, требовалась не только быстрота движения, но и сообразительность; нужно было отдать себе отчёт не только в общем расположении местности, но и в прочности каждого камня, на который приходилось ступать, так как день стоял тихий и падение камешка, не хуже чем пистолетный выстрел, могло бы пробудить эхо между холмами и утесами.
К закату мы уже прошли порядочное расстояние даже при таком медленном продвижении, но часовые на скале все ещё были ясно видны нам. Вдруг мы заметили нечто, сразу заставившее нас забыть все опасения: это был глубокий, стремительный ручей, мчавшийся вниз на соединение с рекой, протекавшей в долине. Увидев его, мы с ходу бросились в воду. Не могу сказать, какая минута была для нас приятнее: та ли, когда мы освежились в холодном ручье, или та, когда мы с жадностью стали пить прохладную воду без надоевшей винной кислинки.
Мы лежали тут — берега закрывали нас, — снова и снова пили, смачивали себе грудь, опускали руки в бегущую воду, пока их не начинало ломить от холода. Наконец, чудесным образом восстановив свои силы, мы достали мешок с мукой и приготовили драммах* в железном котелке. Хотя это только овсяная мука, замешанная на холодной воде, но все-таки она представляла собой довольно приемлемое кушанье для голодного человека.
Когда нет возможности развести огонь или, как в нашем положении, есть причины не разводить его, такое месиво служит главной опорой для тех, кто прячется в зарослях вереска.
Как только стало темнеть, мы отправились дальше, сперва с некоторыми предосторожностями, а затем всё смелее, поднявшись во весь рост и крупно шагая, как на прогулке. Дорога, извивавшаяся по крутым склонам гор и по вершинам холмов, была трудной. На закате появились облака, и ночь пришла темная и прохладная, так что я не особенно устал, но только все время боялся упасть и скатиться с горы, не имея понятия о направлении, куда мы шли.
Наконец взошел месяц, застав нас ещё в дороге. Он был в последней четверти и долго не показывался из-за туч; теперь он осветил нам множество темных горных вершин, а далеко под нами он отразился в узкой излучине лоха.
Мы остановились. Меня поразило, что я нахожусь так высоко и иду, как мне казалось, по облакам. Алан же хотел убедиться, идем ли мы в верном направлении.
Очевидно, он остался доволен и, вероятно, посчитал, что мы ушли далеко от наших врагов, потому что всю остальную часть нашего ночного пути тихонько насвистывал разные песенные мотивы, лирические, воинственные или же веселые, плясовые, которые заставляли идти скорей. Надо признать, свистел он мастерски. Это развлекло нас в дороге по темным пустынным горам.
Начало светать, когда мы достигли промежуточного места своего назначения — расселины на вершине горы, посередине которой пробегал ручей и где, с правой стороны, была пещера в скале. Берёзки образовали здесь редкий красивый лесок, который дальше переходил в сосновый бор. Поток кишел форелью, лес — дикими голубями, а вдалеке, на открытой стороне горы, постоянно свистали дрозды и куковали кукушки. Из расселины мы видели внизу часть Мамора и лох, отделяющий его от Эпина. С такой высоты это была захватывающая картина и любоваться этим видом служило для меня постоянным источником удивления и восторга.
Расселина эта называлась Корринаки, и, хотя из-за её возвышенного положения и близости к морю она часто закрывалась тучами, все-таки, в общем, это было хорошее место, и пять дней, проведенных там, прошли довольно приятно.
Мы спали в пещере, прикрывшись плащами и устроив себе постель из кустов вереска, которые срезали специально для этой цели. В одном углу ущелья было потаённое местечко, где мы отваживались разводить огонь; таким образом мы могли согреться, когда находили тучи, варить горячую похлебку и жарить некрупных форелей, которых мы ловили прямо руками, под камнями и под нависшими берегами ручья. Рыбная ловля была нашим главным занятием и развлечением не только потому, что мы хотели сохранить запас провизии на лучшие времена, но и потому, что нас забавляло наше соперничество; мы проводили большую часть дня у воды, раздевшись, ощупью отыскивая рыбу среди камней. Самая крупная из пойманных нами рыб весила не более четверти фунта, но все они как одна были мясистые и вкусные, в особенности испеченные на угольях, и заставляли нас сожалеть только об отсутствии соли, запасы которой при подобной диете быстро подошли к концу.
В свободное время Алан учил меня обращаться со шпагой, так как мое неумение пользоваться ею приводило его в отчаяние. Я, кроме того думаю, что, замечая иногда мое превосходство в рыбной ловле, он с радостью обращался к упражнению, в котором так явно превосходил меня. Он осложнял обучение более чем следовало, нападая на меня во время урока с пронзительным криком и наступая так близко, что я боялся, как бы не сработали мои рефлексы рукопашника, которые уже вполне закрепились и в этом теле. Подобные уроки принесли мне некоторую пользу, научив обороняться от шпаги с помощью кинжала, но фехтовальщиком на длинно-клинковом оружии конечно из меня не сделали. Итак, не будучи в состоянии удовлетворить своего учителя, я сам был не совсем доволен собой.
Но мы в это время вовсе не забывали о своём главном деле, то есть о дальнейшем бегстве из опасных мест.
— Пройдет ещё много дней, — сказал мне Алан ещё в первое утро, — прежде чем солдатам придет в голову обыскивать Корринаки. Так что теперь нам следует отсидеться здесь, пока поиски переместятся дальше на юг. А затем мы пойдём по горам на север, сделаем круг, и выйдем на восточную тропу, обойдя район основных поисков.
Вслед за тем он подробно описал мне запланированный маршрут, предполагаемые трудности и места, которые нам предстоит посетить.
— Ну, а что планируешь делать прямо сейчас? — спросил я.
— Сейчас нам надо послать извещение одному моему родственнику, живущему неподалёку.
— И как мы пошлем ему извещение? — снова спросил я. — Мы здесь одни в пустынной местности, откуда не можем пока уйти. И если только вы только не пошлёте с весточкой птиц небесных, я, право, не знаю, как мы сможем это сделать.
— Да? — насмешливо сказал Алан. — Похоже, ты не отличаешься особой изобретательностью, Дэвид…
Вслед за тем он погрузился в размышления, глядя на пепел костра. Потом, взяв кусок дерева, он сделал из него крест, концы которого обжёг на угольях, затем несколько смущённо взглянул на меня.
— Не можешь ли ты уступить мне на время свою пуговицу? — спросил он. — Конечно, странно спрашивать подарок обратно, но, признаюсь, мне неохота отрезать от мундира ещё одну.
Я дал ему пуговицу, и он продел в нее узкую полоску материи, оторванную от его плаща, и перевязал ею крест; затем, прикрепив к нему веточку берёзы и сучок сосны, с довольным видом взглянул на проделанную работу.
— Недалеко от Корринаки, — сказал он затем, — есть деревушка, под названием Колинснакоэ. Там много моих друзей — им бы я мог доверить свою жизнь, но там есть и такие люди, в которых я не так сильно уверен. Видишь ли, Давид, за наши головы будет объявлена очень большая награда — даже сам Джемс обещает награду, — а уж Кемпбеллы не пожалеют никаких денег, чтобы повредить хоть одному Стюарту. Иначе, я, несмотря ни на что, спустился бы в Колинснакоэ и доверил бы свою жизнь этим людям так же легко, как другому дал бы свою перчатку.
— Ну, а что ты планируешь теперь? — спросил я.
— А теперь, — отвечал он, — я бы предпочел, чтобы они вовсе не видали меня. Везде бывают дурные или, что ещё хуже, слабые люди. Но надо передать весточку Джеймсу. Когда стемнеет, я прокрадусь в деревушку и оставлю огненный крест у двери своего хорошего друга Джона Брэка МакКола, испольщика в Эпине*.
— Прекрасно, — сказал я. — И что он подумает, увидев твой крест?
— Ну, — сказал Алан, — мне бы очень хотелось, чтобы он был достаточно проницательным человеком, иначе, честное слово, боюсь, что он мало чего поймет! Но вот как я себе представляю это. Этот крест похож на смоляной или огненный крест, который служит обычным сигналом для сбора наших кланов. Но он отлично поймет, что сейчас клан не должен восставать, так как хотя крест и будет стоять у него на окне, но при нем не будет других положенных знаков. Итак, он подумает: «Клан не должен восставать, но что-то нужно сделать». Тогда он увидит мою пуговицу, пуговицу Дункана Стюарта, и подумает: «Сын Дункана прячется в зарослях и наверняка нуждается во мне».
— Хорошо, — сказал я, — предположим, что это сработает. Но ведь всяких зарослей здесь везде очень много отсюда, и до самого Форта их просто не счесть.
— Совершенно верно, — сказал Алан. — Но Джон Брек увидит ветку березы и сучок сосны и подумает, если у него есть хоть капля сообразительности, в чем я не сомневаюсь: «Алан прячется в лесу из берез и сосен». А затем: «Это сочетание деревьев здесь довольно редко встречается», и станет искать нас в Корринаки. А если он не сделает этого, Давид, то черт бы его побрал совсем: он недостоин тогда посолить свою похлебку.
— Ну, любезный, — заметил я, слегка подшучивая над ним, — вы очень изобретательны! Но не проще ли было бы написать ему несколько слов на куске берёзовой коры?
— Это просто превосходная идея, мистер Бэльфур из Шоса, — отвечал Алан насмешливо. — Для меня было бы, конечно, гораздо проще написать, но Джону Бреку было бы нелегко прочесть это: ему пришлось бы сначала походить в школу годика два-три, чтобы научиться читать, и мы, вероятно, устали бы ожидая его. А так он придёт, и я передам ему записку для Джемса.
— Прекрасно, — сказал я. — И как он передаст её адресату не вызвав ничьих подозрений?
— Ну, — сказал Алан, — по большому счёту записку ему передавать и не обязательно. Я его могу попросить передать на словах, что нам удалось благополучно избежать всех ловушек в здешнем краю. И что если нас даже поймают дальше, с ним это связать уже будет гораздо сложнее. А уж что может быть естественнее прихода одного соседа в гости к другому? Заодно он сможет нам и кое-какие припасы принести, ту же соль, которая у нас недавно закончилась. Впрочем, можно будет передать даже и записку, только надо её составить хитро, чтобы никто не догадался о чём она.
— Хорошо придумано, — сказал я, — предположим, что всё получится, весточку ты передашь и запас соли пополнишь. Но что мы будем делать потом?
— А потом мы просто пойдём дальше, — сказал Алан. — Но Джеймс уже не будет так переживать о своей судьбе.
— Ну, любезный, — заметил я, снова слегка подшучивая над ним, — вы вижу уже всё давно решили за нас обоих!
— Это тоже превосходное замечание, мистер Бэлфур из Шоса, — отвечал Алан в том же тоне. — Для меня было большой честью распоряжаться дальнейшей судьбой такого богатого и знатного господина как вы.
Итак, ночью Алан отнес свой огненный крест и поставил его у арендатора на окне. Он вернулся в тревоге: почуяв его, собаки залаяли и народ выбежал из домов. Ему даже послышался звон оружия и показалось, что к одной из дверей подошел солдат. Во всяком случае, мы назавтра не выходили из леса и были настороже, так что, если бы пришёл Джон, мы успели бы его поприветствовать, а приди сюда красные мундиры, у нас хватило бы времени незаметно уйти.
Около полудня можно было разглядеть человека, который пробирался по освещенному солнцем склону горы оглядывался вокруг, заслонив глаза рукой. Едва заметив его, Алан свистнул; тот повернулся и направился нашу сторону. Тогда Алан свистнул ещё раз, и человек подошел ещё ближе. И так, по свисту, он нашел путь к месту, где мы находились.
Это был оборванный, дикого вида бородатый человек, лет около сорока, сильно обезображенный оспой и выглядевший мрачным и нелюдимым. Хотя он едва говорил на ломаном английском языке, Алан, по своему милому обыкновению, в моем присутствии не позволял ему изъясняться по-гэльски. Чужой язык, может быть, заставлял его казаться ещё более тупым, чем он был в действительности. Но мне подумалось, что он мало расположен помогать нам, а если поможет, то лишь из страха.
Алан желал, чтобы он передал на словах его поручение Джеймсу, но арендатор об этом и слышать не хотел. «Я забуду его или что-то напутаю», — сказал он пронзительным голосом и решительно объявил, что если не получит письма, то ничего для нас не сможет сделать.
Я думал, что Алан при написании записки станет в тупик, потому что в этой пустыне трудно было найти хоть какие-то принадлежности для письма. Но он был более находчив, чем я предполагал и моя идея с берестой ему не понадобилась. Он стал искать в лесу, пока не нашел перо дикого голубя, и сделал из него перо для письма; затем приготовил нечто вроде чернил из пороха, угля и воды и, оторвав чистый уголок от своего французского военного патента, который носил в кармане как талисман от виселицы, написал следующее:
Эту записку он вверил арендатору, который, обещав поторопиться насколько возможно, тотчас отправился с нею вниз.
Человек этот не появлялся целых три дня, а в пять часов вечера на третий день мы услышали в лесу свист, на который Алан отозвался. Вскоре арендатор показался на берегу реки и стал искать нас, оглядываясь направо и налево. Он показался мне на этот раз гораздо менее угрюмым, чем прежде, и, по всей вероятности, был очень рад, что покончил с таким опасным поручением.
Он рассказал нам новости: вся страна кишела красными мундирами, каждый день у кого-нибудь находили оружие, и бедный народ был в постоянной тревоге. Джеймса и часть его слуг, находившихся под сильным подозрением в соучастии в убийстве, заключили в тюрьму в форте Вильям. К счастью, хорошо знакомой мне служанки не было в числе арестованных. Везде носился слух, что выстрел произвел именно Алан Брэк; было выпущено объявление, в котором предлагалась награда в сто фунтов тому, кто поймает его или меня.
Хуже быть ничего не могло, и письмо, которое арендатор принес от миссис Стюарт, было крайне печального содержания. Она умоляла Алана уйти от врагов и уверяла, что если он попадется в руки солдатам, то ни ему, ни Джеймсу не избежать скорой смерти. Деньги, переданные мною, смогли пока что лишь улучшить условия содержания узников, но не предоставить им свободу. Под конец она написала, что прилагает объявление, в котором описаны наши приметы.
Мы посмотрели на объявление с большим любопытством и с неким предвкушением, отчасти так, как человек глядится в зеркало, а отчасти, как если бы он глянул в дуло неприятельского ружья, чтобы судить, верен ли его прицел. Об Алане было написано, что он «небольшого роста, рябой, проворный, лет около тридцати пяти, носит серую шляпу с перьями, французский офицерский мундир синего цвета с серебряными пуговицами и сильно потускневшими галунами, длинную шпагу, красный вышитый жилет и черные плисовые панталоны, башмаки с небольшими серебряными пряжками». Обо мне было сказано, что я «высокий, сильный, безбородый юноша лет восемнадцати, в старой жёлтой шапочке, чёрном изорванном суконном сюртуке, длинном жилете домашнего тканья, синих штанах, с металлическими стрипками и в сапогах лоулэндского покроя, с исцарапанными голенищами, говорящий на наречии жителей Лоулэнда. При себе имеет большую кожаную дорожную суму, очень тяжёлую на вид».
Алану явно понравилось, что его изящный костюм так хорошо запомнили и описали. Только когда дело дошло до слова «потускневшими», он взглянул на свой галун с огорченным видом.
Я же подумал про себя, что ранее имел, судя по объявлению, очень жалкий вид, но вместе с тем был этому рад, потому что, с тех пор как я снял свои лохмотья, описание их перестало быть опасным, а сделалось, выгодным. Вот только остальные перечисленные приметы по-прежнему оставались при мне.
— Алан, — сказал я, — тебе тоже бы не помешало переменить одежду на что-то менее заметное.
— Это да, — ответил он, — но у меня нет при себе другой одежды. А купить здесь что-то подходящее сложно. Да и хорош бы я был, вернувшись во Францию в пастушьем колпаке!
Это навело меня на размышление: покинув Алана с его приметной одеждой, я мог не особо опасаться ареста и свободно идти по своему делу. Но это ещё не все: предположим, что я буду арестован один, — против меня найдется мало улик; если же меня захватят в обществе человека, принимаемого за убийцу, мое положение сразу станет очень серьезным. Но своих дел у меня в этом мире как раз таки и не было. Приключения же и канон настоятельно рекомендовали мне держаться компании Брэка. Не имея никакого желания поскорее возвращаться в Шос, я собирался вместе с попутчиком пробираться во Францию. А уж что там буду делать — решу на месте. Но уж точно не пойду на службу никому из королей. Может мистиком каким-нибудь заделаюсь, предшественником графа Калиостро? Ему же сейчас вроде как и десяти лет не исполнилось. Мелькала несколько раз у меня такая мыслишка. Или поеду всё-таки в Америку. Выкурю трубку мира, или откопаю топор войны с индейцами, а может найду золото на Аляске или Калифорнии, не дожидаясь полутора веков, пока там его без меня отыщут. Благо, совсем недавно перечитал собрание сочинений Джека Лондона, и запомнил много описаний тамошних мест и их названия. А ещё можно на самом деле отправиться в южные моря. Добыть денег, купить бриг или шхуну, вооружить её так, как здесь никому и не снилось, благо мои навыки бывшего командира диверсионно-разведывательной группы из конца XX века и общая эрудиция позволяют мне даже на коленке смастерить много чего революционного для этого мира, по крайней мере — штучно или мелкой серией. Нет, пиратствовать у меня душа точно не лежит, но ведь никто не мешает грабить тех самых пиратов? Кроме того, я ненавижу работорговцев и к мусульманам, благодаря прежней биографии, тёплых чувств не питаю. Да что там, наслаждаться жизнью можно где угодно. Но надо стараться делать это здесь и сейчас. Поэтому пора вернуться от бесплодных мечтаний к грешной земле, в шотландские горы, а там уж куда кривая вывезет…
Между тем Алан перебрал запас продуктов, который нам передали. Особенно его удовлетворил большой кисет соли и очередная литровая бутылка виски. Затем он тепло попрощался с арендатором.
— Ты мне очень удружил, — сказал он, — ты подвергал свою жизнь опасности, и я всегда буду считать тебя хорошим человеком.
Такие тёплые слова арендатора конечно порадовали, но несравненно больше обрадовался он подаренной ему мною золотой гинее.
Наконец арендатор ушел, а мы с Аланом, распределив поровну свои увеличившиеся пожитки, отправились в другую сторону.
После более чем одиннадцатичасового непрерывного тяжелого перехода мы достигли рано утром восточного края горного кряжа. Перед нами теперь лежала низменная, неровная, пустынная земля, которую нам предстояло пересечь. Солнце появилось недавно и светило нам прямо в глаза; легкий, прозрачный туман, точно дымок, поднимался с поверхности болота, так что, как говорил Алан, тут могло бы расположиться хоть двадцать эскадронов драгун и мы не узнали бы об этом пока бы не наткнулись на них в упор.
В ожидании, когда рассеется туман, мы уселись во впадине на склоне холма, приготовили себе еды и стали держать военный совет.
— Дэвид, — сказал Алан, — это место коварное. Переждём до ночи или всё-же отважимся и махнём наудачу?
— Ну, — ответил я, — положим, я слегка устал, но если нужно, то легко смогу пройти ещё столько же.
— Да, но это тоже ещё не всё, — сказал Алан, — и даже не половина всего дела. Вопрос вот в чем: Эпин теперь для нас верная смерть. К югу все принадлежит Кемпбеллам. К северу… Но мы ничего не выиграем, идя к северу: нам ведь нужно попасть во Францию. Итак, нам остается только отправиться на восток.
— Отлично! На восток так на восток, — сказал я весело, — какая разница, где нам искать приключения?
— Разница есть, видишь ли, Дэвид, — продолжал Алан, — если мы пойдем на восток, углубимся в эту степь, то попадем в настоящую ловушку. Ну как повернуться на этом обнажённом, плоском месте? Если солдаты взойдут на холм, то увидят нас за несколько миль. И, главное, беда в том, что они на лошадях и быстро догонят нас. Это скверное место, Дэвид, и, говорю откровенно, днем оно ещё хуже, чем ночью.
— Алан, — сказал я, — выслушай мое личное мнение. Без разницы куда идти, нас везде караулит смерть. Поэтому правильнее держать порох в пистолетах сухим и идти во Францию кратчайшим путём. Удача улыбается смелым.
Алан пришел в восторг от моих слов.
— Бывает иногда, — сказал он, — что ты слишком педантичен и рассуждаешь слишком похоже на вига для джентльмена, подобного мне, но чаще в тебе искрится энергия, и тогда, Дэвид, я люблю тебя, как родного брата.
Туман поднялся и рассеялся, и мы увидели перед собою равнину, обширную, как море. Слышен был только крик болотной выпи, а на востоке двигалось стадо оленей, казавшихся издалека точками. Большая часть равнины краснела вереском, остальная была перерезана болотами и торфяными ямами; кое-где она чернела после степного пожара, а местами виднелись целые леса сухих деревьев, стоявших точно восставшие из могил скелеты. Едва ли кто-нибудь видел более унылую пустыню, но, по крайней мере, там сейчас не было солдат, а именно это для нас было самым важным.
Мы спустились вниз и продолжали свой трудный, извилистый путь по направлению к востоку. Кругом поднимались холмы, откуда нас каждую минуту могли увидеть. Поэтому нам следовало держаться углубленных мест на пустоши, а когда наш путь отклонялся в сторону от них, то с бесконечными предосторожностями пересекать открытое место. Иногда мы целых полчаса должны были ползти от одного куста вереска к другому, как охотники, преследующие красного зверя. День снова был ясный, солнце опять палило; вода в бутылках и фляге скоро закончилась, а пополнить её запас пока было негде.
Выбиваясь из сил, отдыхая и снова выбиваясь из сил, мы прошли все утро и только около полудня легли спать в густых кустах вереска. Алан первый стал на дежурство, и мне показалось, что едва я успел закрыть глаза, как он уже разбудил меня, чтобы смениться. У нас не было часов, и Алан воткнул в землю сучок вереска с тем, чтобы, когда тень от куста, склоняясь к востоку, дойдет до этого места, я бы разбудил его. Но я чувствовал себя настолько утомленным, что мог бы проспать ещё двенадцать часов подряд; все мои суставы спали, даже когда ум бодрствовал. Горячий запах вереска, жужжание диких пчел совершенно усыпляли меня. Пришлось тихонько отжиматься, чтобы не заснуть, хотя сил и так никаких не было.
Наконец, посмотрев на сучок вереска, я решил, что пора уже будить Алана. Но когда приподнялся и окинул взглядом пустошь, то увидел там нечто такое, от чего мое сердце замерло: в то время, пока я отжимался, перестав на мгновение контролировать окружение, сюда спустилась группа конных солдат; они медленно приближались к нам с юго-востока, рассеявшись в форме веера, и осматривали те места, где вереск был выше и гуще.
Когда я разбудил Алана, он сперва взглянул на солдат, затем на сучок вереска и на положение солнца и, наморщив брови, бросил на меня быстрый взгляд, одновременно сердитый и озабоченный. Но предъявить ему мне было нечего — ничьей вины в произошедшем не было, просто неудачное стечение обстоятельств.
— Что же мы теперь будем делать? — спросил я.
— Вообразим себя зайцами, — сказал он. — Видишь ты вон ту гору? — спросил он, указывая на северо-восток.
— Конечно, — ответил я.
— Ну, — продолжал он, — мы направимся туда. Она называется Бэн-Альдер. Это дикая, пустынная гора, вся в уступах и впадинах. И если мы достигнем её до утра, всё будет в полном порядке.
— Но, Алан, — заметил я, — нам при таком маршруте придется пересечь дорогу солдатам!
— Я это отлично знаю, — отвечал он. — Но если нас оттеснят к Эпину, наше положение будет значительно хуже. А теперь, Дэвид, проворнее!
И он побежал вперед на четвереньках с невероятной быстротой, точно это был его обычный способ передвижения. Все время он петлял по самым низким местам равнины, где мы были лучше всего скрыты. На сожженных или, по крайней мере, поврежденных огнем местах прямо в наши лица, которые были близко к земле, поднималась ослепляющая, удушающая пыль, мелкая, как дым. Вода уже давно кончилась, а бег на четвереньках вызывал такую ужасную слабость и усталость, что у нас болели все суставы, а кисти рук подгибались под тяжестью тела.
Правда, время от времени там, где нам попадался высокий куст вереска, мы немного отдыхали лежа и, раздвигая ветви, оглядывались на драгун. По-видимому, они не заметили нас, так как по-прежнему продолжали свой путь прямо. Их было, я думаю, пол-эскадрона; они растянулись на протяжении двух миль и тщательно осматривали местность. В прямом столкновении у нас было бы немного шансов — на каждого пришлось бы более чем по три десятка противников, но мы всё равно держали свои пистолеты под рукой.
Нам повезло, что мы заметили их заранее. Но даже и теперь малейшая неосторожность могла выдать нас; и когда из вереска, хлопая крыльями, поднималась очередная куропатка, мы лежали тихо, как мертвецы, боясь даже дышать.
Усталость во всех членах, сильное сердцебиение и резкая боль в горле и глазах от постоянного вдыхания пыльцы растений, пыли и золы, вскоре стали до того нестерпимы, что я бы охотно все бросил и ввязался бы в безнадёжную схватку. Но пока мне хватало мужества ровно настолько, чтобы продолжать путь. Что же касается Алана, он держался молодцом, но тоже из последних сил — он сперва страшно покраснел, а потом у него на лице появились белые пятна; он тяжело дышал с каким-то присвистом, а когда он шептал мне на ухо замечания во время остановки, голос его звучал совсем не по-человечески. Но он, казалось, не падал духом и нисколько не утратил охоты к деятельности, так что я должен был в очередной раз только удивляться необычайной выносливости этого человека.
Наконец при наступлении сумерек мы услышали звук трубы и, выглянув из вереска, увидели, что полуэскадрон завершил свои поиски и собирается для ночлега. Немного позже солдаты зажгли огонь и расположились на ночь лагерем посередине пустоши.
Я предложил Алану, пользуясь случаем, зайти им в тыл, в те места, где они уже всё обыскали. Мне это представлялось более выгодным, чем идти дальше к горе.
— Не получится Дэвид! — возразил он. — Они наверняка выставили секреты и с сегодняшнего дня эти проклятые драгуны окружили всю равнину, и, кроме птиц, никто не выберется из Эпина. Ты же видишь, что здесь только часть эскадрона? Мы успели пройти как раз вовремя. И неужели мы поставим на карту все, чего мы достигли? Нет, когда день настанет, он найдет нас в безопасном месте, на Бэн-Альдере.
— Алан, — сказал я, — право, я признаю твой опыт и знание здешних мест, поэтому сделаем так, как ты скажешь.
— Ладно, — ответил Алан, — тогда пойдём вперёд, не будем тратить время зря.
— Веди, Сусанин, — воскликнул я, напрочь игнорируя тот факт, что до начала наполеоновских войн оставалась ещё уйма лет, — я буду следовать за тобой след в след!
Он взглянул на меня, как бы говоря: «Хорошо сказано, Дэвид!», или же не совсем поняв мои слова, но говорить в ответ ничего не стал и поспешно направился вперед.
Ночью стало прохладнее и немного темнее; небо было безоблачно. Было начало июля, и местность эта лежала далеко на севере. Зимой среди дня бывает темнее, чем в такую ночь, когда, имея хорошее зрение, можно даже читать. Выпала сильная роса, смочила пустошь точно дождем, и это на время здорово освежило меня. Когда мы остановились передохнуть и я мог оглянуться вокруг и заметить, как ясна и тепла ночь, как хороши очертания сонных холмов, каким ярким пятном пылал посреди пустоши затухавший костер, мне становилось досадно, что я все ещё должен был тащиться на четвереньках и глотать дорожную пыль, как какой-то дождевой червяк.
Мне казалось, что прошли годы, прежде чем начало светать. К этому времени мы уже избежали наибольшей опасности и могли уже не ползти, а идти, как все нормальные люди, на ногах. Но, боже милостивый, на кого мы оба сейчас были похожи: качались, как старики, спотыкались, как дети, и были бледны, точно мертвецы! Мы не произносили ни слова, и оба, стиснув зубы, глядя прямо вперед, поднимали и снова опускали ноги как роботы. Все это время в вереске истошно кричали куропатки а на востоке медленно разгоралась заря.
Мое утверждение, будто Алан чувствовал то же, что и я, совсем не доказывает, что я постоянно наблюдал за ним: мне трудно было усмотреть даже за своими ногами. Но, очевидно, он одурел от усталости, как и я, и так же мало смотрел, куда мы идем, иначе мы не попали бы в засаду, точно слепцы.
Это случилось таким образом. Мы спускались с поросшего вереском косогора: Алан впереди, а я за ним шагах в двух, точно странствующий скрипач и его жена. Вдруг в вереске что-то зашуршало, и оттуда выскочили три или четыре оборванца, а через миг мы лежали на спинах, и к горлу каждого из нас был приставлен кинжал.
Мне, помнится, стало все равно: эта неприятность была ничем по сравнению с теми муками, какие мне пришлось испытать раньше. Я даже обрадовался, что не надо идти дальше, и не обращал особого внимания на кинжал. Я лежал, глядя в лицо человека, схватившего меня, и помню, что оно было черно от загара, а глаза его были очень светлы. Но я не боялся смерти… Я слышал, как Алан шептался с другими по-гэльски, но о чем они говорили, было мне в данный миг совершенно безразлично.
Наконец кинжалы поднялись, оружие нам не вернули, и нас посадили друг против друга среди вереска. Впрочем, у меня ещё был примотанный к лодыжке стилет, но не было абсолютно никакого желания применять его по назначению.
— Это люди Клуни, — сказал мне Алан, как только нас посадили вместе. — Мы не могли попасть удачнее. Нам пока придётся остаться здесь, на его передовых постах, покуда они не дадут знать вождю о моем прибытии.
Клуни МакФерсон, вождь клана Воурих, был одним из предводителей прошлого великого восстания. Шесть лет тому назад голова его была очень дорого оценена, и я полагал, что он давно уже во Франции вместе с остальными главарями этой отчаянной партии. Как я ни был утомлен, от удивления я наполовину пришел в себя.
— Как? — воскликнул я. — Разве Клуни все ещё живёт здесь?
— Да, он здесь, — ответил Алан. — Он здесь, в этой стране, под защитой своего клана, в полной безопасности. Король Георг не сможет никого из своих подданных защитить лучше.
Я, вероятно, стал бы расспрашивать далее, но Алан прервал меня.
— Я порядочно устал, — сказал он, — и очень бы хотел ещё поспать. — И с этими словами он зарылся лицом в высокий куст вереска и, кажется, тут же заснул.
Но для меня это было невозможно. Слыхали вы, как летом в траве трещат кузнечики? Не успел я закрыть глаза, как над моей головой, туловищем, руками как бы запрыгали сотни стрекочущих кузнечиков. Я тотчас же открыл глаза, я метался, вставал и снова ложился, смотрел на ослеплявшее меня небо и на грязных, диких часовых Клуни, выглядывавших из-за вершины склона и болтавших между собой по-гэльски.
Таким образом, я не смог толком отдохнуть до тех пор пока не вернулся посланный, и так как оказалось, что Клуни будет очень рад принять нас, то мы должны были подняться на ноги и снова отправиться в путь. Алан был в прекрасном настроении, совершенно освежился сном, проголодался и с удовольствием предвкушал выпивку и горячее жаркое, о чем посланный, очевидно, сообщил ему. Мне же становилось тошно при одной мысли о еде. Прежде я чувствовал ужасную тяжесть в теле, теперь же я ощущал такую странную легкость, что не мог уверенно ходить. Меня гнало, как паутину; земля казалась мне облаком, холмы — легкими, как перья; в воздухе мне чудилось течение, которое, точно ручей, носило меня из стороны в сторону. Мною овладело какое-то безотчетное чувство эйфории и я понял, что у меня сильный жар.
Но делать было нечего кроме как топать за проводниками через целый лабиринт унылых долин и впадин, в глубину мрачной горы Бэн-Альдерн, на встречу с хозяином здешних мест.
Наконец мы подошли к подошве горы, поросшей лесом, который поднимался по крутому склону, а за ним высился огромный голый отвесный утёс.
— Нам сюда, — сказал один из проводников, и мы стали взбираться прямо вверх по этому склону.
Деревья цеплялись по откосу, как матросы за ванты корабля, и корни их образовали как бы перекладины лестницы, по которым мы поднимались.
Наверху, почти у самого места, где скалистый утес возвышался над деревьями, мы увидели странный дом, известный под названием «Клетка Клуни». Стволы нескольких деревьев были переплетены поперек, в промежутках между ними стены укреплены стойками, а почва за этой баррикадой была выровнена насыпанной землей, так что образовался пол. Дерево, росшее на склоне, служило живым устоем для крыши. Стены были сплетены из прутьев и покрыты мхом. Дом по форме немного походил на горизонтально лежащее яйцо и не то стоял, не то висел на этом крутом, покрытом деревьями склоне, точно осиное гнездо в зеленом боярышнике.
Внутри дом был достаточно просторен, чтобы с некоторым удобством приютить от пяти до шести человек. Выступ скалы был остроумно приспособлен для очага, а так как дым поднимался вдоль поверхности скалы и по цвету мало отличался от нее, то снизу ничего не было заметно.
Но Клуни скрывался не только в этом убежище: у него, кроме того, были пещеры и подземелья в разных концах страны, и, в зависимости от донесений своих разведчиков, он перебирался из одного места в другое, по мере того как солдаты приближались и удалялись. Благодаря такому образу жизни и преданности клана он оставался невредимым все это время, тогда как многие другие беглецы были давно схвачены и казнены. Он оставался в стране ещё лет пять после нашего посещения и только по настоятельному требованию своего властелина отправился во Францию. Там он, как это ни странно, часто скучал по своей Клетке на Бэн-Альдере и вскоре умер.
Когда мы подошли к двери его жилища, Клуни сидел у очага под скалой и наблюдал за стряпней одного из своих слуг. Он был одет чрезвычайно просто: в каком-то вязаном колпаке, надвинутом по самые уши, и курил вонючую носогрейку. несмотря на это, надо было видеть, с каким поистине королевским достоинством он поднялся с места, чтобы приветствовать нас.
— Добро пожаловать, мистер Стюарт, — сказал он, — Рад и вам и вашему другу, имени которого пока не имею чести знать.
— Как поживаете, Клуни? — сказал Алан. — Надеюсь, что всё хорошо. Я счастлив видеть вас и представить вам моего друга, Шоского лэрда, мистера Дэвида Бэлфура.
Когда мы были одни, Алан никогда не упоминал о моем поместье без некоторой усмешки, но при чужих провозглашал эти слова точно герольд на приёме у короля.
— Входите смелее, джентльмены, — сказал Клуни, — добро пожаловать в мой дом! Это, конечно, странное и не особенно удобное жилище, но здесь я однажды даже принимал особу королевской крови… Вы, мистер Стюарт, без сомнения, знаете, о ком я говорю. Сперва выпьем за удачу, а когда у моего безрукого слуги будут готовы отбивные, мы пообедаем и сыграем в карты, как полагается джентльменам. Жизнь моя немного скучновата, — сказал он разливая коньяк по кружкам, — я вижу мало людей, сижу тут и бью баклуши, предвкушая великий день, который, как мы все надеемся, скоро настанет. Я провозглашаю тост: за Реставрацию!
Тут все мы чокнулись и выпили. Уверяю вас, мне было абсолютно наплевать как на короля Георга так и на Якоба, но от того чтобы выпить хорошего коньяка грех было отказываться. Проглотив крепкую выпивку, я почувствовал некоторую эйфорию и новый прилив сил. Хотя и прекрасно сознавал, что это впечатление обманчиво. Чувствовать себя хорошо — это ещё не значит действительно быть в полном порядке.
Жилище, где мы находились, было действительно странным, так же как и его хозяин. За то время, что ему приходилось скрываться, Клуни приобрел много разных мелочных привычек, точно какая-нибудь старая дева. У него было своё особое место в помещении, где никто другой не должен был сидеть. Клетка была убрана известным ему образом, который никто не смел нарушать. Стряпня была одной из любимых развлечений Клуни, и, даже приветствуя нас, он все время присматривал за жарившимися отбивными.
Мы узнали, что иногда, под покровом ночи, он навещал или принимал у себя жену и одного или двух близких друзей, но большую часть времени он проводил в одиночестве и общался только с часовыми и слугами, прислуживавшими ему в Клетке. Утром к нему первым приходил цирюльник, брил его и рассказывал местные новости, которые Клуни чрезвычайно любил слушать. Не было конца его вопросам, задаваемым с детской серьезностью. Некоторые ответы заставляли его смеяться до слез, и даже через несколько часов после ухода цирюльника он иногда хохотал при одном воспоминании о них.
Очевидно, Клуни имел основание задавать вопросы: хотя он находился в изгнании и, подобно остальным опальным землевладельцам Шотландии, лишен был парламентским актом законных прав, он всё так же вершил в своём клане патриархальный суд. Люди приходили в его убежище разбирать свои споры. И членам его клана, ни во что не ставившим постановления судебной палаты, достаточно было одного слова этого изгнанника, бывшего вне закона, чтобы отказаться от плана мести или согласиться выплатить деньги. Когда он гневался — а это бывало довольно часто, — он приказывал и грозил наказаниями не хуже любого короля; слуги дрожали и прятались от него, как дети от вспыльчивого отца. Входя в дом, Клуни каждому по очереди жал руку, причем все одновременно по-военному прикасались к своим шотландским шапочкам. Таким образом, мне представлялся прекрасный случай ознакомиться с некоторыми особенностями внутреннего быта горского клана. Вождь был осуждён на смерть и скрывался; земли его были отобраны; солдаты разъезжали повсюду в поисках его, иногда на расстоянии мили от места, где он находился; и последний из оборванцев, которым Клуни давал советы или угрожал наказанием, мог бы составить себе целое состояние, выдав его, но подобного не происходило.
Как только отбивные были готовы, Клуни собственноручно выжал на них лимон — его хорошо снабжали предметами роскоши — и пригласил нас сесть за обеденный стол.
— Они, — сказал он, подразумевая отбивные, — точно такие же, какими я угощал в этом самом доме его королевское высочество*, только тогда ещё не было лимонного сока. В те времена мы радовались, когда могли просто поесть свежее мясо и не так были требовательны к стряпне. В сорок шестом году в нашей стране было куда больше драгунов, чем лимонов.
Отбивные были и в самом деле очень хороши, даже мне в моём, не самом лучшем состоянии, они понравились чрезвычайно. Такой сочной оленины я не ел ни до ни после этого случая. Между тем Клуни занимал нас рассказами о пребывании принца Чарли в Клетке, приводил его подлинные слова и, встав с места, показал нам, где кто тогда стоял. Из слов его я заключил, что принц был приветливый, бойкий юноша, настоящий потомок ряда изящных королей, но далеко не обладал мудростью Соломона. Я понял также, что во время своего пребывания в Клетке он часто бывал пьян, так что порок, ставший, по многим сведениям, причиной его будущей гибели, уже и тогда давал о себе знать.
Не успели мы покончить с едой, как Клуни принес старую, захватанную, жирную колоду карт, какую можно найти в любой захудалой гостинице, и с разгоревшимися глазами предложил нам сыграть партию.
Я пытался отговориться незнанием правил, но мне их объяснили. Если ничего не путаю, у нас эта игра в старину называлась «Мушка», и особыми изысками, как винт и тот же покер, не отличалась. Вместо фишек использовались цветные камешки, наверняка собранные у ближайшей реки. Записями выигранных денег никто не заморачивался, предпочитая просто запоминать их суммы делая кинжалами зарубки разной глубины на палке. Кстати, как я узнал позже, это часто служило причинами ссор между игроками в Хайленде, дело даже доходило до драк и смертоубийства. Проще было если деньги просто лежали на столе и перекладывались с кучки на кучку. Если же суммы держались в уме, тогда проблемы возникали почти неминуемо. Просто из-за того, что во время игры было принято употреблять много алкоголя, что, в свою очередь, не лучшим образом влияло на память игроков…
Выпив коньяка и плотно закусив олениной, я почувствовал себя несколько получше и постарался полностью отдаться игре. Это получалось не очень-то хорошо, так как именно здесь чётче всего проявилось отличие человека моего времени от хроноаборигенов. Их тактические карточные хитрости были для меня настолько прозрачны и ясны, будто бы я сел играть в азартные игры с наивными детишками младшего школьного возраста. При этом суммы на кону стояли довольно приличные, доходило до десятка гиней за партию, причем на столе зачастую лежала блестящая кучка золота в пару сотен гиней. Странным выглядело подобное богатство в примитивном жилище-гнезде, сплетенном из ветвей, прилепившемся на склоне могучего горного утеса.
Я выдержал всего часов шесть игры, после отправившись спать на одну из отгороженных пледами коек, ютившихся вдоль одной из стен хижины. Алан же с Клуни просидели за картами всю ночь, а утром, позавтракав, снова начали играть. Спали они всего пару часов после обеда, а после ужина опять продолжили игру, снова буквально силком заставив меня присоединиться. Я, после начальной эйфории, когда разом выиграл почти тридцать фунтов, сознательно проигрывал по-маленькой. Свой выигрыш спустил ещё в первый день, а теперь терял уже пенсы из собственного кармана. Алан тоже поначалу выигрывал не хуже меня. Счастье окончательно изменило ему, должно быть, вечером на второй день. Он попросил меня дать ему денег взаймы. Я дал ему десять гиней, он спустил их в полчаса. Следующую десятку растянул часа на два. На третий раз я решительно отказал ему и мы легли спать до утра.
Наутро третьего дня, после того как мы провели в Клетке уже сорок восемь часов, я, проснувшись, почувствовал себя отлично. Встав с постели по собственному побуждению, я, как только мы позавтракали, вышел на воздух и начал разминаться с кинжалом на вершине горы над Клеткой, на опушке леса. Стоял серенький денек, воздух был прохладный и влажный, и я все то утро провёл на свежем воздухе, наблюдая только кружащих в вышине орлов и хождение разведчиков и слуг Клуни, которые являлись к нему с провизией и докладами. В это время кругом было спокойно, и можно сказать, что Клуни почти открыто чинил суд и расправу.
Вернувшись в дом, я увидел, что он и Алан, отложив в сторону карты, расспрашивали слугу. Вождь повернулся ко мне лицом и заговорил со мной по-гэльски.
— Я не понимаю по-гэльски, сэр, — сказал я.
Видно мучающийся от похмелья Клуни внезапно вспылил.
— В вашем имени больше смысла, чем в вас самих, сэр, — сказал он гневно, — потому что оно совершенно гэльское. Но дело не в том. Мой разведчик доложил мне, что местность на юге свободна. Хотите ли вы идти дальше на юг, или будете ждать, пока дорога на восток освободится?
Даже странно, что он мог испытывать негативные чувства. За эти дни он как минимум удвоил своё состояние, от моих же денег из более чем ста гиней осталось только пятьдесят. Подозреваю, что Алан спустил всё своё до нитки. Таким как он излишне азартным и достаточно простодушным игрокам в карточных играх Фортуна обычно не благоприятствует.
— Нас никому не сбить с пути, — процитировал я нараспев старинную шотландскую поговорку, — нам всё равно, куда идти.
— О, дорога на юг нам отлично подойдёт, — поспешил Алан погасить сгустившееся в воздухе напряжение, — мы готовы выдвинуться хоть сегодня.
Под покровом ночи мы с Аланом переправились через Лох-Эррохт и стали спускаться по его восточному берегу к другому убежищу около Лох-Ранноха, куда нас вел слуга Клуни. Этот малый нес солидную часть нашего багажа и плащ Алана. Он шел бодрым шагом, как крепкая горная малорослая лошадь. По-видимому, ноша казалась ему легкой, тогда как половина такого груза своим весом заставляла нас сгибаться в три погибели. А между тем в обыкновенной борьбе я мог бы легко переломать ему кости. Наглядная иллюстрация к разнице между силой и выносливостью.
Без сомнения, для нас было большим облегчением шагать без обычной тяжёлой ноши. Шли мы по самым мрачным, пустынным местностям Шотландии, под облачным небом, но в сердцах наших было далеко не так мрачно.
Долгое время мы шли молча, просто наслаждаясь окрестными видами. Затем начали говорить о разных интересующих нас вещах. Мне было трудно держаться в рамках опыта оригинального Дэвида Бэлфура, поскольку его накопилось пока с гулькин нос. Нет, теоретических познаний у него было гораздо больше чем у среднестатистического человека этого времени. Но вот выводы и суждения он в основном заимствовал у других людей или извлёк из не самых лучших книг. Добавьте сюда ещё воспитание священником и практическое отсутствие общения с ровесниками… В общем, сложным человеком был изначально Дэвид в свои без малого восемнадцать лет. Маленький старичок, довольно рассудительный, но эгоистичный и упрямый, трусоватый, практически без живого огня в душе. Стал ли он намного лучше, получив ещё один слепок сознания в довесок? Вот уж сомневаюсь. У второй моей личности недостатков было ещё больше. Выработанный за годы жизни калекой цинизм, отрицание ценности своей и чужой жизни, даже, что уж тут скрывать, явная неадекватность поведения и вообще реакций на происходящие вокруг события. Изначально младший из рода Бэлфуров имел одну простую мечту — отыскать своё место в этом мире, найти положение, стать обеспеченным человеком, завести семью, растить детей, жить ради самой жизни. Простая мечта над примитивизмом которой так легко посмеяться. Теперь же всё изменилось. Мечты исчезли. Жизнь из сказочного приключения почти превратилась в дорогу ведущую к смерти. Иногда мне кажется, что там, в горах Кандагара, душманская мина покалечила не только тело одного обычного лейтенанта Советской Армии, но и его душу. В новом мире это усугубилось ещё сильнее. На самом деле, большинство людей не может жить только для себя, без крепких связей с окружающим миром.
Поэтому я и пытался всеми силами вписаться в новое окружение, хотя выходило пока не очень. Мне здесь совершенно не было о ком заботиться кроме себя самого. Не было ни общих с кем-то идей, ни семейных обязательств — полная свобода: идти куда хочешь и делать что угодно. Но проблема в том, что мне ничего особо сильно и не хотелось, Возможно именно в этом крылась причина того, что меня так уверенно тащило по проторенной дороге чужой судьбы, даже вопреки предзнанию? Может стоило приложить больше усилий, поднапрячься посильнее чтобы порвать эти цепи и наконец пойти своим путём? А зачем? Чего же я всё-таки хочу от жизни? Вот ведь беда, ответа на этот вопрос у меня пока нет. Вообще никакого. Что же остаётся? Плюнуть на какие-то глобальные цели и заняться осуществлением сиюминутных желаний разве что. И чего я хочу сию минуту? Выпить и женщину разве что. Причём последнее желание почти целиком заслуга прошлой личности Дэвида, за собой прошлым такого накала страстей в этом вопросе я не припомню. Дорвался мелкий, вначале до моих воспоминаний, а затем, попробовав на практике, совсем голову потерял. Нет, пока приходится нагружаться физически на износ, всё в порядке, лишних мыслей не возникает. Но стоит отдохнуть… А ещё и постоянные сны эротического содержания… В общем, срочно нужна женщина, потому что в таком состоянии я скоро штаны начну во сне пачкать.
— Послушай, Алан, — обратился я между тем к своему спутнику, — у тебя где-нибудь неподалёку нет надёжного места, где бы можно было отсидеться неделю-другую, при этом не тратя слишком много денег?
Мы в это время шли уже на другой стороне Лох-Эррохта, недавно достигнув ровной, заросшей камышом земли, где идти было легко, поэтому общаться было не трудно.
— Дэвид, — ответил Алан, — я не совсем понимаю, что ты задумал.
— Сидение в гнезде Клуни натолкнуло меня на одну мысль, — задумчиво сказал я, — нам нет смысла прорываться во Францию немедленно, когда все горы взбудоражены. Если отсидеться пару недель, сменить твою одежду и, по возможности, обзавестись попутчиками, можно будет отправиться в путь без такой опаски.
Алан признал, что в моих словах есть некоторая правота, обещал подумать и посоветоваться с нашим проводником.
На следующий день, когда стало смеркаться, мы переправились через Лох-Раннох с помощью всё того же слуги Клуни, который давал нам советы, какого пути нам лучше держаться. Он предложил тотчас же подняться в горы, обойти окружным путем вершины Глэн-Лайон, Глэн-Лохай и Глэн-Дохарт и спуститься в Лоулэнд у Киппена и верховьев Форта. Алану не особенно нравился этот путь, почти полностью пролегавший через страну его кровных врагов — гленорхских Кемпбеллов. Он говорил, что, повернув к востоку, мы почти сейчас же попали бы в страну атольских Стюартов — членов рода одного с ним имени и происхождения, хотя подчинявшегося другому вождю, и, кроме того, добрались бы более легким и коротким путем до места нашего назначения. Но слуга, бывший у Клуни главным разведчиком, по всем пунктам разбил Алана, указав на численность войск в каждом округе, и в конце концов доказал, насколько я мог понять, что нигде нам не будет спокойнее, чем в стране Кемпбеллов.
Алан наконец уступил, хотя не особенно охотно.
— Это одно из сквернейших мест в горной Шотландии, — сказал он. — Насколько мне известно, там ничего нет, кроме вереска, ворон и Кемпбеллов. Но я вижу, что вы человек довольно проницательный, и потому пусть будет по-вашему.
Итак, мы отправились по указанному пути и почти целых три ночи скитались по диким горам и среди истоков горных речек. Часто мы брели в тумане; почти постоянно дул ветер, лил дождь, и ни разу нас не порадовал хотя бы один луч солнца. Днем мы спали в мокром вереске; ночью без отдыха карабкались по головокружительной крутизне, между нагромождениями утесов. Мы часто плутали, часто вынуждены были останавливаться и ждать, когда рассеется туман. Об огне нечего было и думать. Единственной нашей пищей служил драммах и кусок холодного мяса, который мы захватили из Клетки; что же касается питья, то, слава богу, в воде у нас не было недостатка.
Это было для нас ужасное время: отвратительная погода и угрюмый характер местности, по которой мы шли, делали наше положение ещё более тяжелым. Нам постоянно было холодно. Когда я спал на своей мокрой постели из ветвей вереска, то видел по большей мере кошмары. Мне обыкновенно представлялась одно и то же — пыльные горы Афганистана, налёт духов на нашу автоколонну, перестрелки в ущельях, марш-бросок по горному серпантину, закончившийся моей встречей с той самой злосчастной миной. От такого тревожного сна я пробуждался ещё во мраке, для того чтобы сидеть в той же грязи и ужинать холодным драммахом. Дождь хлестал мне в лицо или ледяными струйками сбегал по спине, а туман стоял вокруг нас, точно стена. Когда же дул ветер, внезапно рассеивая мглу, перед нами открывалась глубокая пропасть, в темной глубине которой громко бурлили ручьи.
Шум бесчисленных рек слышался повсюду. От непрекращающегося дождя все горные ключи разлились; долины наполнились водой, точно водоемы; в каждом потоке вода высоко вздымалась, переполняла русло и выступала из берегов. Во время наших ночных переходов мы слышали торжественные голоса воды в долинах, напоминавшие то удары грома, то гневные крики. Я вспоминал тогда «водяного духа» — демона потоков, — про которого говорится в сказках, что он рыдает и ревет у брода, пока не приблизится к нему обреченный на гибель путник. Мне кажется, что Алан на самом деле верил этому, или наполовину верил. И когда шум реки становился громче обыкновенного, я с удивлением замечал, что он крестится католическим крестом.
Во вторую ночь или, скорее, на рассвете третьего дня мы очутились на таком открытом склоне, что не могли выполнить своего обычного плана, то есть немедленно поесть и лечь спать. Прежде чем мы достигли защищенного места, предрассветные сумерки значительно рассеялись, и, хотя продолжал идти дождь, тумана уже не было. Незадолго перед этим мы расстались с разведчиком у Лох-Ранноха, поэтому не совсем точно знали куда идти дальше. Пытаясь сориентироваться на местности потеряли много времени.
На третью ночь мы должны были пересечь на западе землю Балхквиддера. Ночь стояла ясная и холодная, в воздухе чувствовался морозец, и дул северный ветер, разгонявший тучи и отрывавший звезды. Ручьи по-прежнему были переполнены и громко шумели среди холмов, но я заметил, что Алан не думает больше о «водяном духе» и находится в прекрасном настроении. Внезапно он остановился, ветер пафосно играл полами его плаща, и в свете звёзд он выглядел очень решительно.
— Мы наконец-то в Балхквиддере. Тут должны быть дома, и даже дружеские дома. — сказал Алан, — Мы пройдем вдоль ручья, где должно быть жилье. А там, дальше по склону хребта, имеется несколько поселений, где можно попытаться раздобыть новую одежду.
У двери первого дома, к которому мы подошли, Алан постучался, что было не особенно осторожно в такой части Хайлэнда, как склоны Балхквиддера. Здесь властвовал не один большой клан, а несколько мелких рассеянных родов, которые оспаривали друг у друга землю. Это был, что называется, «безначальный народ», вытесненный в дикую местность у истоков Форта и Тейса наступлением Кемпбеллов. Здесь были Стюарты и МакЛарены, что было почти одно и то же, так как МакЛарены на войне подчинялись вождю Алана и составляли с Эпином один клан. Здесь были также многие из старого, объявленного вне закона, кровавого клана МакГрегоров. Они всегда имели дурную репутацию, теперь более, чем когда-либо, и не пользовались доверием ни одной партии во всей Шотландии. Глава их — МакГрегор из МакГрегора — находился в изгнании; более непосредственный предводитель части их, рассеянной около Балхквиддера, Джеймс Мор, старший сын Роб-Роя, в ожидании суда был заключен в Эдинбургский замок. Они были во вражде с хайлэндерами и лоулэндерами, с Грэмами, МакЛаренами и Стюартами. Поэтому Алан предпочитал избегать их.
Случай нам помог. Мы попали в дом МакЛаренов, где Алана были рады принять не только ради его имени, но также и благодаря слухам, которые дошли о нем сюда. Я же пошёл довеском, по принципу «у такого крутого парня просто по умолчанию не может быть заурядных друзей», так что меня тоже с ходу записали в закоренелые головорезы и якобиты, нисколько не смущаясь моим юным возрастом. Впрочем, за время странствий я настолько вытянулся и окреп, что истинный возраст уже не так бросался в глаза и это было мне только на руку.
Днем мы прятались в пещере на горном склоне, поросшем небольшим лесом, а ночью, если путь был свободен, отправлялись на поиски приключений. Чаще всего устраивали посиделки в ближайшем доме. Миссис МакЛарен, наша хозяйка, находила всё недостаточно хорошим для таких дорогих гостей. И так как у Дункана Ду — так звали нашего хозяина — были две волынки и сам он очень любил музыку, то мы часто обращали ночь в день. А вот с молодыми симпатичными девушками в поисках приключений здесь было совсем никак. Большинство женщин живущих в ближайших окрестностях не подходили мне хотя бы по одному из упомянутых признаков. Алана это мало волновало, но он, по моим понятиям, вообще был железный в своей неприхотливости человек. А также видимо гораздо больше подверженный греху обжорства, чем сладострастия. Тем более, что продукты в этом нищем горном краю стоили сущие фартинги, и я не говорю об овсянке и молоке, служившими пищей для бедняков. Копчённые лососи, ростбиф, супы куллен скинк (рыбный) и коки-лики (куриный), картофельные салаты клэпшот (с брюквой) и стовиз (с мясом), овсяные лепёшки и печенье… Чего нам только не готовили по заказу. Правда из спиртного в здешних местах имелся только солодовый виски да тёмный эль, не считая ягодных настоек, соков и компотов, но слишком разборчивыми в отношении выпивки мы с Аланом не были.
Гораздо удивительнее было то, что ко мне никогда не подходил никто из должностных лиц, и мне не задавали вопросов, откуда я пришёл и куда иду. В это беспокойное время я не подвергался никаким допросам, как если бы жил в пустыне. А между тем мое присутствие здесь было известно всем жителям Балхквиддера и окрестностей, поскольку я разгуливал повсюду свободно и не скрывал своего настоящего имени. Более того, постоянно таскал на поясе запрещённое здесь оружие, пару пистолетов и длинный кинжал. Объявления о моём розыске уже давно были массово напечатаны и развешаны где только возможно. Всего за пару дней я неоднократно перечитал не очень лестное описание моей особы, а также написанную более крупным шрифтом сумму, обещанную за мою голову. Дункан Ду и все, кто знал, что я пришел вместе с Аланом, не могли сомневаться в том, кто я такой. Да и многие другие могли возыметь подозрения, хоть я и переменил одежду, но не мог переменить лета и наружность, а восемнадцатилетние юноши из Лоулэнда не так часто встречались в этом месте и особенно в такое время. Легко было сообразить, в чем дело, приняв во внимание объявление. Но ничего подобного не случилось. У иных людей тайна хранится между двумя или тремя близкими друзьями и все-таки каким-то образом становится известной, но у хайлэндеров её сообщали целому народу и хранили веками.
Один только случай начала нашего отдыха заслуживает упоминания — о том, как нас посетил Робин Ойг, один из сыновей знаменитого Роб-Роя. Его повсюду искали, так как он был обвинён в похищении молодой женщины из Бальфрона, на которой он, как утверждали, насильно женился, а между тем он разгуливал в Балхквиддере, как джентльмен в своём обнесенном стенами парке. Это он подстрелил Джеймса МакЛарена, и распря между их родами более никогда не прекращалась, но все-таки он вошел в дом своих кровных врагов без страха, как обычный путешественник в общественную гостиницу.
Дункан успел сказать мне, кто это такой, и мы с беспокойством переглянулись. Надо сказать, что сюда же вскоре должен был прийти на ужин Алан, и вряд ли два эти человека могли поладить. А между тем, если бы мы послали Алану извещение или подали сигнал, мы, наверное, возбудили бы подозрение такого настороженного человека, как МакГрегор.
Он вошел очень вежливо, но держал себя с окружающими как с низшими по происхождению: сияв шляпу перед миссис МакЛарен, но снова надел её на голову, разговаривая с Дунканом; и, установив таким образом подобающие отношения, как он думал, с моими хозяевами, МакГрегор подошел ко мне и поклонился.
— Мне сказали, сэр, — заговорил он, — что ваше имя Бэлфур.
— Меня зовут Дэвид Бэлфур, — ответил я, — к вашим услугам.
— Я в ответ мог бы вам назвать своё имя, сэр, — продолжал он, — но оно за последнее время несколько утратило былое значение. Может быть, достаточно будет сказать вам, что я родной брат Джеймса Мора Драммонда, или МакГрегора, о котором вы не могли не слышать.
— Да, сэр, — сказал я спокойно, — я также не мог не слышать и о вашем отце, МакГрегоре Кемпбелле.
Затем поднялся из-за стола и небрежно поклонился. Я подумал, что раз уж драки не избежать, стоит начать её побыстрее.
Он поклонился в ответ не менее небрежно и продолжал:
— Вот что я хочу вам сказать, сэр. В сорок пятом году мой брат поднял часть рода Грегора и повел шесть рот, чтобы нанести решительный удар неправой стороне. Врач, шедший с нашим кланом и вылечивший ногу моему брату, когда тот сломал её в схватке при Престонпансе, носил то же имя, что и вы. Он был братом Бэлфура из Бейса, и если только вы находитесь в какой-нибудь степени родства с этим джентльменом, то я отдаю себя и своих людей в ваше распоряжение.
Надо напомнить читателю, что я о своём происхождении знал не больше, чем какая-нибудь бродячая собака. Хотя мой дядя и болтал о нашем важном родстве, но ничего не объяснил точно, и у меня сейчас не оставалось другого выхода, как нагло солгать, что это был двоюродный брат моего отца, и принять предложение МакГрегора.
Робин коротко ответил, что всегда к моим услугам, выпил за здоровье хозяев и направился на выход.
Уже у самой двери Робин неожиданно встретил входящего Алана, и оба они, отступив, посмотрели друг на друга, как два незнакомых пса перед началом схватки. Оба были невелики ростом, но в эту минуту они точно вытянулись от сознания собственного достоинства. Каждый из них привычным движением бедра высвободил эфес своей шпаги, чтобы можно было поскорее вытащить клинок.
— Мистер Стюарт, если не ошибаюсь? — сказал Робин.
— Верно, мистер МакГрегор: это имя, которого нечего стыдиться, — отвечал Алан.
— Я не знал, что вы в моих краях, сэр, — сказал Робин.
— Я предполагаю, что я в краях моих друзей, МакЛаренов, — сказал Алан.
— Это щекотливый вопрос, — отвечал тот. — На это можно и возразить кое-что. Но, кажется, я слышал, что вы хорошо умеете биться на шпагах?
— Если вы только не родились глухим, мистер МакГрегор, то вы слышали обо мне гораздо больше, — сказал Алан. — Я не один в Эпине умею обращаться с оружием. И когда мой родственник и вождь Ардшил несколько лет тому назад разрешал спор с джентльменом, носившим ваше имя, я не помню, чтобы МакГрегор одержал верх.
— Вы имеете в виду моего отца, сэр? — спросил Робин.
— Это меня нисколько не удивляет, — сказал Алан. — Джентльмен, о котором я говорю, имел скверную привычку прибавлять «Кемпбелл» к своему имени.
— Мой отец был стар, — отвечал Робин. — Партия была неравная. Мы с вами составим гораздо лучшую пару, сэр.
— Я тоже думаю именно так, — сказал Алан.
Я готов был выскочить из-за стола, а Дункан не отходил от этих петухов, готовый вмешаться при первом удобном случае. Но когда последние слова были произнесены, ждать больше было нечего. И Дункан, сильно побледнев, бросился между ними.
— Джентльмены, — сказал он, — я думал совсем о другом. У меня есть две волынки, а вот тут два джентльмена — оба прославленные игроки на этом инструменте. Давно уже идет спор о том, кто из них лучше играет. Вот и представился прекрасный случай разрешить этот спор.
— Что же, сэр… — сказал Алан, все ещё обращаясь к Робину, с которого не сводил глаз, так же как и Робин с него, — что же, сэр, мне кажется, что я действительно что-то подобное слышал. Вы музыкант, как говорят? Умеете вы немного играть на волынке?
— Я играю, как МакФиммон! — воскликнул Робин.
— Это смело сказано, — заметил Алан.
— Я до сих пор оправдывал и более смелые сравнения, — ответил Робин, — притом имея дело с более сильными противниками.
— Это легко испытать, — сказал Алан.
Дункан Ду поторопился тут же принести оба инструмента, являвшиеся его главным достоянием, и выставить перед гостями запечённую баранью ногу и бутылку местного питья, называемого «Атольский сбитень», приготовленного из крепкой водки, меда и сливок, медленно сбитых в определенной пропорции. Противники все ещё были на шаг от ссоры, но оба уселись по сторонам горящего очага, соблюдая чрезвычайную учтивость. МакЛарен убеждал их попробовать его баранину и сбитень, напомнив при этом, что жена его родом из Атоля и известна повсюду своим умением приготовлять этот напиток. Но Робин отказался от угощения, заявив, что это вредит дыханию.
— Прошу вас заметить, сэр, — сказал Алан, — что я уже около десяти часов ничего не ел, а это гораздо хуже для дыхания, чем какой угодно сбитень в Шотландии.
— Я не хочу иметь никаких преимуществ перед вами, мистер Стюарт, — отвечал Робин. — Ешьте и пейте сколько угодно, и я сделаю то же самое.
Оба съели по небольшой порции баранины и выпили по стакану сбитня миссис МакЛарен. Затем, после продолжительного обмена учтивостями, Робин взял волынку и сыграл небольшую горскую пьеску в очень быстром темпе.
— Да, вы действительно умеете играть, — признал очевидное Алан и, взяв у своего соперника инструмент, сначала сыграл ту же пьесу и в том же темпе, а затем начал вариации, которые украсил целым каскадом фиоритур, столь любимых искусными волынщиками.
Мне понравилась игра Робина, но игра Алана привела меня просто в восторг.
— Это было очень недурно, мистер Стюарт, — сказал соперник, — но вы проявили мало изобретательности в своих фиоритурах.
— Я! — воскликнул Алан, и кровь бросилась ему в лицо. — Я уличаю вас во лжи!
— Значит, вы признаете себя побитым в соревновании на волынках, — сказал Робин, — если столь скоро хотите переменить их на шпаги?
— Прекрасно сказано, мистер МакГрегор, — ответил Алан, — и пока, — он сделал сильное ударение на этом слове, — я беру свои слова назад. Пусть Дункан будет свидетелем.
— Право, вам нет надобности кого-либо звать в свидетели, — сказал Робин. — Сами вы гораздо лучший судья, чем любой МакЛарен в Балхквиддере, потому что, честное слово, вы очень приличный музыкант для Стюарта. Передайте мне волынку.
Алан передал инструмент, и Робин стал повторять и исправлять некоторые вариации Алана, которые он, как оказалось, прекрасно запомнил.
— Да, вы знаете толк в музыке, — сказал мрачно Алан.
— А теперь будьте сами судьей, мистер Стюарт, — сказал Робин и повторил эти вариации с самого начала, придав им новую форму, с такой изобретательностью, с таким чувством и необыкновенным вкусом, что я просто изумился, слушая его.
Что же касается Алана, то лицо его потемнело и запылало; он кусал ногти, точно человек, которого глубоко оскорбили.
— Довольно! — воскликнул он. — Вы отлично умеете играть на волынке, можете хвалиться этим. — И он хотел встать.
Но Робин сделал знак рукой, точно прося внимания, и перешел к медленному темпу шотландской народной песни. Это была прекрасная вещь, и сыграна она была превосходно, но, кроме того, она оказалась песнью Эпинских Стюартов, самою любимою Аланом. Едва прозвучали первые ноты, как он переменился в лице, а когда темп ускорился, едва мог усидеть спокойно на месте. Задолго до окончания песни последняя тень гнева исчезла с его лица, и, казалось, он теперь думал только о музыке.
— Робин Ойг, — объявил он, когда тот кончил играть, — вы воистину великий музыкант. Мне не подобает играть в одной стране с вами. Клянусь честью, у вас больше таланта в мизинце, чем у меня в голове. И хотя мне все-таки кажется, что я шпагой мог бы доказать вам нечто совсем другое, предупреждаю вас заранее, что это было бы дурно! Противно моим принципам сражаться с человеком, который так хорошо играет на волынке!
На этом ссора окончилась. Всю ночь сбитень и волынки переходили из рук в руки. Уже совсем рассвело, и все мы были порядочно навеселе, когда Робин наконец вспомнил об уходе.
Солдаты тоже не докучали нам. Однажды, впрочем, в глубине долины прошла партия, состоявшая из двух рот и нескольких драгунов; я видел их с вершины горы, возвращаясь после ночных развлечений у своей любовницы. И да, мне всё-таки удалось осуществить это своё тайное желание.
Как ни смешно, эта женщина оказалась дальней родственницей Робина Ойга, бывшей женой его двоюродного дяди. Её звали Эйли МакГрегор, о чём я узнал далеко не сразу, так как в разговорах за глаза местные её обычно называли «Красной Эйли» или просто «ведьмой». Двадцатидвухлетняя вдова моряка, вышедшая замуж когда ей ещё не исполнилось шестнадцати, считалась в здешних краях ведьмой уже лет пять, и только слабость местной католической церкви, со времён восстания страдающей от притеснений главенствующей в стране протестантской, до сих пор спасали её от неминуемого при ином раскладе костра. Особенно сильно ненавидели молодую женщину некоторые местные кумушки, без всяких к этому оснований подозревавшие, что их мужья регулярно гуляют с ней. Это конечно было грубым преувеличением, Эйли терпеть не могла местных мирных земледельцев, напоказ предпочитая им якобитов и бунтовщиков, которых практически боготворила. Она считала причиной гибели своего мужа чуть ли не лично ныне правящего короля, поскольку именно вследствие изданных его правительством указов её Стьюи был вынужден завербоваться матросом на королевский флот. Но непокорный горец из некогда известного своей воинственностью клана не отличался покладистостью, поэтому в конце-концов, по первому же удобному поводу, был казнён капитаном для устрашения всех смутьянов и потенциальных бунтовщиков в команде.
Наше близкое знакомство стало неожиданностью только лишь для неё, я же осознанно пришёл к этому хаотичному нагромождению скал на берегу озера Войл, у большинства местных жителей считающимся проклятым местом. Он верили якобы здесь, среди изрезанных ветрами, покрытых пятнами лишайников камней, можно встретить самого Дьявола со свитой. Эту местность в народе так и прозвали, «Сатанинская пустошь». Миссис МакЛарен рассказала как-то нам, что Эйли Рой почти каждый день неизменно приходит сюда, не иначе чтобы справлять свои богопротивные дьявольские обряды. Меня бы подобные слухи не заинтересовали, так как в моём воображении все ведьмы представлялись исключительно безобразными старухами, но в тот же день, гуляя вдоль берега озера, я внезапно лично повстречал эту юную вдову. Не сказать, чтобы её внешность сходу сразила меня наповал. Мне нравятся женщины разных типов, практически с любым цветом волос, разве что стройные гораздо больше полных. Но огненно-рыжие, с кучей веснушек, далеко не вверху моего списка предпочтений. Здесь, в горной Шотландии, большинство женщин светловолосые и светлоглазые, с прямыми волосами. Эйли же, с её рыжими курчавыми волосами и зелёными глазами, скорее можно было принять за ирландку. Или всё-таки за ведьму, так как глаза её сияли сумасшедшим вызовом ко всему миру с примесью весёлой насмешки над окружающими. Или только надо мной? Она прошла мимо лишь озорно стрельнув глазами и хмыкнув на моё вежливое приветствие. И да, я уже достаточно вписался в этот мир, чтобы моё приветственное приподнятие треуголки не отличалось от такового у любого из хроноаборигенов.
Гоня перед собой трёх коз, сопровождаемая громадным лохматым волкодавом, она гордо прошла мимо, лихо взмахнув подолом как цыганка в танце. Была в ней бьющая через край энергия молодости, что вместе с правильными, неожиданно юными, чертами лица, со стройной фигурой и отличной грудью, выставленной на обозрение в глубоком вырезе ветхого платья, мало кого из мужчин могло бы оставить равнодушным. Не оставила она равнодушным и меня.
И вот я пришёл в Сатанинскую пустошь, где среди торчащих к небу скал, прозванных Чёртовыми пальцами, росла скудная трава, и куда Эйли каждый день гоняла пастись своих коз.
Её было видно издали. В отличие от большинства местных жителей эта молодая женщина одевалась довольно ярко. Вот и сейчас её красная как мак юбка бросалась в глаза ещё от входа в долину.
— Ты верно не боишься Дьявола, мальчишка, — сказала она вызывающе, стоило мне подойти поближе, — раз осмеливаешься так дерзко ступать по принадлежащей ему земле!
— Ты угадала, нисколько не боюсь, — ответил я, — у меня с ним договор: я не лезу в его дела, а он в мои не суёт своего длинного носа.
— Ха-ха-ха! — искренне и звонко рассмеялась она, — А ты смелый, молодой виг, самого Сатаны не боишься. Но что ты скажешь на счёт моей собаки? Для Льялла догнать и убить оленя ничуть не труднее чем справиться с пройдохой вроде тебя!
Я внимательно посмотрел на пса. Действительно, это был не волкодав, как мне показалось ранее, а дирхаунд, оленья борзая. Огромный лохматый кобель, в холке под восемьдесят сантиметров и весом явно более сотни фунтов был хотя не первой молодости, но и до старческой дряхлости ему было ещё далеко.
— Если честно, мне бы очень не хотелось бы убивать столь замечательного пса, — ответил я с улыбкой после небольшой паузы, — он мне нравится.
Пёс, до этого с любопытством прислушивавшийся к нашему разговору, с глубоким вздохом положил голову на лапы. Он не чувствовал во мне ни страха ни агрессии. И, я могу в этом поклясться, прекрасно понимал, что пистолеты и кинжал у меня на поясе висят не только для красоты.
— И всё же, — продолжила разговор красотка, — зачем ты сейчас явился сюда?
— Во-первых — чтобы представиться. О тебе я и так наслышан, Эйли МакГрегор, как и об твоей невесёлой истории, — ответил я согласно заранее намеченному плану на разговор, но затем неожиданно Остапа понесло: — меня же самого на равнине зовут Дэвид Бэлфур, в горах — Мартин Стюарт, а в далёких заморских землях звали Максим Хван. Я есть душа самоубийцы, непонятно каким образом попавшая вместо заслуженного места в аду в тело этого несчастного юноши, и намеренная как возможно более затруднить его и без того весьма нелёгкую жизнь.
Вот блин, кто ж меня за язык дёргает? Я ведь просто хотел немного весело потрепаться, а вовсе не выворачивать здесь свою душу наизнанку. Но собеседница, как это не удивительно, всё ещё не смотрит на меня как на скорбного умом. Наоборот, в её взгляде отчётливо читается… надежда? Обдумывая эту странную реакцию на мой дурацкий спич, я немного подзавис.
— Ты сказал «во-первых», — наконец прервала она затянувшуюся паузу, — значит ли это, что будет и во-вторых?
— Конечно будет, — отмер я, — кроме всего прочего я глубоко в душе рыцарь без страха и упрёка, который просто не может спокойно пройти мимо красивой женщины в нелёгком положении. Или же, если ты предпочитаешь другой вариант, не сможет не присоединиться к оргиям красивой ведьмочки, если уж ему подвернулась подобная возможность. А может я даже волшебник, который исполнит твои сокровенные желания…
Эйли, не став дослушивать мою речь, ловко спрыгнула с высокого камня, на котором сидела во время нашей беседы. При этом юбки её взлетели гораздо выше чем дозволяли местные приличия, настолько высоко, что я воочию убедился — нижнее бельё у женщин здесь носить не принято. Быстрым шагом подойдя ко мне, она обошла вокруг на расстоянии шага, не отрывая пристального взгляда от моего лица.
— Я не знаю кто ты на самом деле, человек или даже посланник дьявола, но мне определённо по душе твои дерзкие речи, — наконец остановившись прямо передо мной и в упор глядя в глаза, сказала она.
Глаза её лихорадочно горели на побледневшем от душевного волнения лице, а многочисленные мелкие веснушки стали ещё заметнее. Было очевидно, что она о многом хочет меня расспросить, но пока вопросы ещё не оформились у неё в голове я не стал медлить, благо наши лица разделяло не более двадцати сантиметров. И не прогадал — первоначальное ошеломление от моего напористого поцелуя сменилось у неё естественными реакциями тела практически без задержки.
Уже потом, после внезапно случившегося пира плотской любви, мы лежали на мягком мху у подножия круглого валуна и Эйли, рисуя пальцем узоры на моей груди, неуверенно спросила:
— Так ты поможешь мне отомстить за мужа?
И я уверенно ответил, хотя сам слабо понимал о чём идёт речь:
— Конечно. Думаю, что мы в этой жизни встретились не просто так.
Было уже около половины августа, и стояла прекрасная, теплая погода, обещавшая ранний и обильный урожай. Как я говорил уже, не прошло и месяца с начала нашей остановки, а мы уже готовы были продолжать путь. Лежал он теперь прямиком в Глазго, один из крупнейших городов Шотландии, с населением более двухсот тысяч человек. Нам же нужен был всего один из них, да ещё отделение Королевского Шотландского Банка, которое выплачивало премии за пойманных преступников, но о последнем знал пока лишь я. Кроме того, в связи с последними изменениями в планах, мне вдруг таки понадобилось поместье Шос в личном владении и поэтому надо было срочно посетить поверенного Бэлфуров, чтобы заявить свои права на отцовское наследство и прищучить дядюшку. Но до этого нам предстояло ещё каким-то образом пересечь охраняемую границу между Хайлендом и Лоулендом, преодолев пограничную реку Форт.
— Главный принцип в военном деле, — говорил Алан, — идти туда, где вас менее всего ожидают. Форт затрудняет нас. Вы же знаете поговорку: «Форт — узда для дикого горца». Итак, если мы будем пытаться обойти истоки реки и спуститься у Киппена или Бальфрона, то там именно нас с Дэвидом и будут стараться поймать. Но если мы прямо пойдем на старый мост в Стерлинге, то, даю вам слово, нас наверняка пропустят не останавливая.
Следуя этому плану, мы в первую же ночь дошли до дома МакЛарена в Стратэйре, родственника Дункана, где и переночевали 21 августа. Оттуда мы снова с наступлением ночи сделали следующий легкий переход. 22-го мы, в кустах вереска, на склоне холма в Уэм-Вар, в виду стада оленей, безмятежно проспали счастливейшие десять часов на чудном, ярком солнце и на такой сухой почве, какой я никогда не видел в Шотландии. Единственным недовольным в нашей компании остался пёс Эйли, которому не дали поохотиться. В следующую ночь мы дошли до Аллан-Уотера и, спустившись вдоль его берега, увидели внизу перед собой всю равнину Стерлинга, плоскую, как блин; посередине на холме расположен был сам город с замком, а лунный свет играл в плавных излучинах Форта.
— Теперь, — сказал мне Алан, — не знаю, рад ли ты этому, ты снова на своей родине. Мы уже перешли границу Хайлэнда, а если нам теперь удастся перебраться через эту извилистую реку, мы сможем бросить шапки в воздух в ознаменование удачно сделанного дела.
На Аллан-Уотере, близко к месту, где он впадает в Форт, мы увидели небольшой песчаный островок, заросший репейником, белокопытником и другими низкорослыми растениями, которые могли бы прикрыть нас, если мы ляжем на землю. Здесь-то мы и расположились лагерем, совсем в виду Стирлингского замка, откуда слышался барабанный бой, так как близ него маршировала часть гарнизона. В поле на берегу реки весь день работали косари, и мы слышали лязг камней о косы, голоса и даже отдельные слова разговаривавших. Нам же большее время нужно было лежать, прижавшись к земле, и молчать. Но песок на островке был прогрет солнцем, зеленая трава защищала наши головы, пища и вода были у нас в изобилии, и, в довершение всего, мы имели приятную компанию в лице Эйли с её псом. Правда последний бессовестно залез в заросли и проспал там весь день, только изредка спускаясь к реке чтобы шумно полакать воды.
Как только косари кончили свою работу, в начале сумерек, мы перешли вброд на берег и направились к Стирлингскому мосту вдоль рвов, пересекавших поля.
Мост находился вблизи холма, на котором возвышался замок: это был старый, высокий, узкий каменный мост с башенками. Можно себе представить, с каким интересом я смотрел на него, хотя бы потому, что это довольно известное в шотландской истории место. Одиннадцатого сентября 1297 года здесь произошла знаменитая битва между повстанцами Уиллема Уоллеса и английскими войсками. Уоллес тогда победил превышавшего по численности врага, став символом независимости Шотландии и замедлив её окончательное завоевание Англией ещё на целых два века. Правда, бывший тогда здесь деревянный мост давно заменили каменным, но я с любопытством осматривал его мало изменившиеся с той поры окрестности.
Месяц ещё не взошел, когда мы пришли сюда; немногочисленные огни светились вдоль фасада крепости, а ниже виднелись немногие освещенные окна в самом городе. Но все было совершенно спокойно, и казалось, у прохода не было стражи.
Я стоял за то, чтобы тотчас же отправиться через мост, но Алан был осторожнее.
— Как будто всё спокойно, — сказал он, — но мы всё-таки немного ещё полежим здесь во рву и посмотрим.
Так мы лежали около четверти часа, то молча, то перешептываясь и не слыша ничего, кроме лёгкого плеска воды над устоями моста. Наконец мне это надоело.
— Послушай, Алан, — сказал я шёпотом, — почему бы нам не послать на разведку Эйли с её пёсиком? Её ведь не объявляли в розыск.
— В самом деле, — обрадовалась Эйли, которой уже тоже надоело мёрзнуть здесь. — Если там будет караул, я попытаюсь дать вам знать, сколько их.
— Ладно, — согласился Алан, — если что, жди нас в Стерлинге, на большом постоялом дворе, что не выходе из города в сторону Эдинбурга.
Стук её шагов по брусчатке вскоре затих вдали.
— Она, наверное, уже прошла, — шепнул я.
— Нет, — ответил Алан, — её шаги все ещё глухо звучат по мосту.
В эту минуту послышался грубый голос:
— Кто идет?
И мы услышали, как приклад ружья загремел о камни. Я сначала подумал, что часовой раньше спал и что если бы мы попытались прокрасться, то прошли бы незамеченными. Но теперь он проснулся, и случай был упущен. Но всё было ещё хуже.
— А чего это вас здесь так много? — услышали мы громкий голос Эйли, — уж не меня ли вы встречаете всем десятком?
— Может и тебя, — хохотнул в ответ какой-то из солдат, — вот мы сейчас сменимся со стражи и пойдём в таверну греться. Пойдёшь с нами?
— Нет, не могу, — с отлично разыгранным разочарованием сказала Эйли, — мне завтра с утра пораньше надо быть на рынке в Стерлинге, хочу собаку продать.
Затем говорившие стали говорить тише, и звуки речи стали неразборчивы, а ещё позже всё стихло, видимо наша спутница перешла мост.
— Этот путь нам не подходит, — сказал Алан, — нам никак не удастся пройти через такое количество солдат, Дэвид.
— Постой, Алан, — отвечал я, — раз у них сейчас смена караула, скоро их станет меньше. Можно будет попробовать прорваться силой.
— Нет, не получится, — разочарованно произнёс он, — их всё равно слишком много и мы не знаем сколько в случае тревоги набежит ещё.
И, не прибавив больше ни слова, он пополз прочь через поля. Немного далее, когда мы были вне поля зрения часовых, Алан поднялся и пошел по дороге, направляющейся к востоку. Я не понял, зачем он это делает, но поверил своей идее, что у него есть запасной план. Когда же мы протопали пару километров вдоль реки, решил окончательно в этом убедиться.
— И что теперь будем делать? — спросил я.
— Ну, — отвечал Алан, — чего же ты хочешь? Они не такие дураки, какими я считал их. Нам все ещё остается перейти через Форт, Дэвид… Проклятие дождям, питавшим его, и холмам, между которыми он течет!
— А зачем мы идем к востоку? — спросил я.
— О, просто на удачу! — сказал он. — Если мы не можем перейти реку, то надо посмотреть, не переправимся ли мы через залив.
— На реке есть мост, а в заливе его нет, — сказал я.
— Конечно, есть мост, — сказал Алан, — но какой от него прок, если он охраняется?
— Но, — сказал я, — реку можно переплыть.
— Можно тем, кто это умеет, — отвечал он, — но я не слышал, чтобы кто-нибудь из нас с тобой был очень искусен в этом деле. Что касается меня, то я плаваю, как камень.
— Я не могу сравниться с вами в умении возражать, Алан, — сказал я, — но мне кажется, что мы худое меняем на ещё худшее. Если трудно переплыть реку, то, очевидно, ещё труднее переплыть залив.
— Но ведь существуют лодки, если не ошибаюсь, — сказал Алан.
— Да, но лодку ещё надо достать! — сказал я. — Но вот что всего важнее: если вы перейдете мост, то мост ничего никому не расскажет. Но если вы переплывете залив и лодка окажется не на той стороне — сразу все поймут, что кто-то должен был переплыть на ней, — начнётся переполох во всей округе.
— Полно тебе сомневаться! — гаркнул Алан. — Если я сотворю лодку, я создам и лодочника, чтобы было кому отвезти её назад! Итак, не приставай ко мне больше с глупостями, а знай себе шагай — это все, что от тебя теперь требуется, — и предоставь мистеру Алану думать за тебя тоже.
Я усмехнулся во тьме, но промолчал.
Таким образом, мы всю ночь шли по северной части равнины у подножия высоких Охиллских гор, мимо домов Аллоа, Клэкманнана и Кулросса, которые мы обошли стороной. В десять часов утра, проголодавшиеся и усталые, мы добрались до маленького поселка Лаймкилис. Это местечко расположено близко к берегу залива, на другой стороне которого виден город Куинзферри. Над поселками, городом, деревнями и фермами поднимался дымок. Жатва была окончена; два корабля стояли на якоре; взад и вперед по заливу плавали лодки. Все это представляло для меня очень приятное зрелище, и я не мог вдоволь налюбоваться на эти веселые, зеленые, возделанные холмы и на людей, работающих в полях и на море.
В Лаймкилисе мы зашли на небольшой постоялый двор — мы узнали его по шесту над дверью — и купили бутылку вина, окорок, хлеба и сыра у довольно пригожей девушки, по-видимому здешней служанки. Мы сложили все в узелок, думая присесть и подкрепиться в небольшом лесу на берегу моря, который виднелся впереди на расстоянии трети версты, заодно осматривая окрестности. Пока мы шли, я продолжал смотреть на ту сторону залива и думать о своём, не замечая, что Алан тоже стал очень задумчивым. Наконец он резко остановился.
— Обратил ты внимание на девушку, у которой мы купили всё это? — спросил он, похлопывая по котомке с провизией.
— Конечно, — сказал я, — это была довольно хорошенькая девушка, так что на неё просто не возможно было бы не обратить внимания.
— Ты так думаешь?! — воскликнул он. — Поздравляю, Дэвид, это хорошая новость.
— Отчего же? — спросил я с удивлением. — Ты решил за ней приударить? И нет, не смотри на меня так, мне и Эйли вполне хватает.
— Ну, — сказал Алан, кинув на меня плутоватый взгляд, — я надеюсь, что это, так или иначе, добудет нам нужную лодку.
— Думать наоборот было бы ещё вернее, — сказал я.
— Это ты так думаешь, — ответил Алан. — Мне не нужно, чтобы она влюбилась в тебя, а нужно, чтобы она пожалела тебя, Дэвид, а для этого нет надобности находить тебя красавцем. Покажись! — Он осмотрел меня с любопытством. — Мне бы конечно хотелось, чтобы ты был немного бледнее, а не таким загоревшим, но в остальном ты отлично годишься для моей цели: у тебя настоящий вид висельника, или волчонка, угодившего в капкан, знаешь ли. Марш направо кругом и прямо к постоялому двору за нашей лодкой!
Я, смеясь, последовал за ним. Посмотрим на это представление. В крайнем случае у нас достаточно денег, чтобы просто оплатить тайный перевоз по самому высокому тарифу.
— Дэвид Бэлфур, — сказал он, — ты конечно у нас весьма жизнерадостный джентльмен, и твоя роль, без сомнения, кажется тебе очень смешной. Но при всем том, если ты хоть в грош ставишь мою голову, не говоря уже о своей, ты, может быть, будешь так добр, что взглянешь на это дело серьёзно. Я собираюсь сыграть комедию, успех которой для нас обоих имеет громадное значение. Пожалуйста, не забывай этого и веди себя соответствующим образом.
— Хорошо, хорошо, — сказал я, — пусть так и будет.
Когда мы подошли к поселку, Алан велел мне взять его под руку и повиснуть на нем, словно я совсем обессилел от усталости. Когда он отворил дверь постоялого двора, казалось, что он почти несет меня. Служанка, по-видимому, удивилась — и было отчего! — нашему быстрому возвращению, но Алан, не тратя даром слов для объяснения, усадил меня на стул, спросил чарку водки, которую давал мне пить маленькими глотками, а затем, разломав хлеб и сыр, начал кормить меня, точно нянька, и все это с таким озабоченным, нежным видом, который обманул бы даже самого строгого судью. Не мудрено, что служанка обратила своё внимание на бледного, переутомленного юношу и его верного любящего товарища. Она встала рядом с нами, оперлась на стол.
— Что это с ним случилось? — спросила она наконец.
Алан, к моему великому восхищению, повернулся к ней с отлично разыгранной яростью.
— Что случилось! — рявкнул Алан. — Он в последнее прошел больше сотен верст, чем у него волос на подбородке, и гораздо чаще спал в мокром вереске, чем на сухих простынях. «Что случилось!» — говорит она. Скверное случилось, вот что… — И он продолжал с недовольным видом что-то неразборчиво ворчать себе под нос и подчёркнуто заботливо кормить меня.
— Он слишком молод для такого, — сказала служанка сочувственно.
— Куда уж моложе, — проворчал Алан, стоя к ней спиной.
— Ему было бы лучше верхом, — сказала она.
— А где же мне достать ему коня? — воскликнул Алан, оборачиваясь к ней всё с тем же разъяренным видом. — Вы бы хотели, чтоб я украл его?
Я думал, что такая грубость заставит её удалиться в обиде, и действительно она на время замолчала. Но мой товарищ прекрасно знал, что делал, и хотя в некоторых отношениях был очень наивен, но в делах, подобных этому, отличался большой проницательностью.
— Я отлично вижу, — сказала она наконец, — что вы оба джентльмены.
— Ну, — сказал Алан, немного смягченный (я думаю, против воли) этим простодушным замечанием, — положим, что это чистая правда. Но слыхали вы когда-нибудь, чтобы одно лишь только благородное происхождение наполняло карманы монетами?
На это она вздохнула, точно сама тоже была как минимум обедневшей графиней.
— Нет, — сказала она. — Это вы точно подметили!
Я, чтобы подыграть Алану, нарочито слабым голосом попросил его оставить меня в покое, так как уже чувствую себя гораздо лучше. Такое самоотверженное поведение внушило добросердечной девушке ещё большее сочувствие к нам.
— Разве у него нет родных? — спросила она со слезами.
— Как не быть! — воскликнул Алан. — Нам бы только добраться до них. У него есть родные, и очень богатые. Нашлась бы постель, где лечь, и пища, и доктора, чтобы смотреть за ним, а тут он должен бродяжить по лужам и спать в вереске, точно какой-то нищий.
— Почему же? — спросила девушка.
— Это я не могу вам сказать, милая моя, — ответил Алан, — но вот что я сделаю: я просвищу вам маленькую песенку.
С этими словами он перегнулся через стол и едва слышно, но с удивительным чувством просвистал несколько тактов песни «Чарли, мой любимец»*.
— Тсс… — сказала она и через плечо посмотрела на дверь.
— Вот какое дело! — сказал Алан.
— Такой молодой! — воскликнула девушка испуганно.
— Он достаточно велик для… — И Алан ударил указательным пальцем по шее сзади, подразумевая, что я достаточно взрослый для того, чтобы лишиться головы.
— Какой ужас! — воскликнула она, зардевшись словно маков цвет.
— Это тем не менее обязательно случится, — сказал Алан, — если мы срочно ничего не придумаем.
Тут девушка повернулась и выбежала из комнаты, оставив нас одних. Алан был в прекрасном настроении оттого, что его планы так быстро исполняются.
— Алан, — сказал я, — может вместо этого балагана просто предложить ей денег?
— Что ты, Дэви, — ответил он, — это не та девушка, что будет делать что-то подобное из-за одних денег.
Это было так верно, что я мог только вздохнуть, и даже этот вздох послужил коварным целям Алана, так как его услышала служанка, когда она снова влетела в комнату с блюдом сосисок и бутылкой крепкого пива.
— Бедняжечка! — сказала она и, поставив перед нами еду, дружески тронула меня за плечо, словно подбадривая.
Вот ей-богу, не будь у меня Эйли, я бы точно приударил за ней.
Затем она предложила нам поесть, говоря, что платы за это не возьмет, так как гостиница принадлежит ей или, по крайней мере, её отцу, но он сегодня на целый день уехал в Питтенкриф. Пока мы сидели и ели, девушка, стоя на том же месте у стола, глядела на нас, раздумывая, хмурясь и вертя в руках завязки своего передника.
— Я думаю, сэр, что у вас слишком длинный язык, — сказала она наконец Алану.
— Да, возможно это именно так, — ответил он, — но я разбираюсь в людях и хорошо знаю, с кем можно откровенничать, а с кем нет.
— Я никогда не выдам вас, — отвечала она, — если вы это хотите сказать.
— Нет, — воскликнул он, — этого вы точно не сделаете! Но я скажу вам, что вы сделаете: вы поможете нам!
— Я не смогу, — отвечала она, — нет, не могу!
— А если бы вы могли? — спросил Алан; девушка ничего не ответила. — Послушайте, милая, — продолжал Алан, — здесь ведь есть лодки… Я видел даже две на берегу, когда проходил по окраине городка. Если бы мы могли воспользоваться лодкой, чтобы под прикрытием ночи переехать в Лотиан, и нашли бы какого-нибудь молчаливого порядочного человека, чтобы он вернул эту лодку назад и держал язык за зубами, два человека были бы спасены: я — по всей вероятности, он же — почти наверняка. Если же мы не получим этой лодки, то у нас остаются только три шиллинга. И, даю вам честное слово, я не знаю, куда нам тогда идти, и что надо делать, и где найдется место для нас, кроме как на виселице! Неужели мы так и не получим лодку, голубушка? Неужели вы будете лежать в своей теплой постели и вспоминать о нас, когда ветер будет завывать в трубе, а дождь стучать по крыше? Вы будете есть свой обед у жаркого очага и думать о моем бедном, больном мальчике, кусающем себе на болоте пальцы от голода и холода? Он должен идти вперед, здоров он или болен… Хотя бы смерть держала его за горло, он все-таки должен тащиться под дождем по бесконечным дорогам, и, когда он будет испускать последний вздох на груде холодных камней, при нем не будет никого, кроме меня и бога.
Я заметил, что призыв Алана очень взволновал девушку. Ей хотелось помочь нам, и вместе с тем она боялась, что поможет отпетым преступникам. Поэтому я решил вмешаться в разговор и успокоить её сомнения частицей правды.
— Слыхали вы когда-нибудь, — спросил я, — о мистере Ранкилере из Ферри?
— Ранкилер, стряпчий, — отвечала она. — Разумеется, он в этих местах человек известный!
— Ну так вот, — продолжал я, — я направляюсь прямиком к нему. — Так что вы можете сами судить, злодей ли я. Я скажу вам больше: хотя действительно вследствие ужасной ошибки моя жизнь в большой опасности, но это не следствие моего преступления, а следствие клеветы и нападок моих смертельных врагов.
Лицо девушки сразу прояснилось, но зато Алан слегка огорчился, так как полная победа уплыла из под самого его носа.
— Больше мне ничего не надо доказывать, — сказала она. — Мистер Ранкилер — уважаемый здесь человек. — И она посоветовала нам, покончив с едой, уйти из поселка возможно скорее и скрыться в леске на берегу моря. — И можете довериться мне, — прибавила она, — я найду средство уже сегодня ночью переправить вас на другой берег.
Мы больше не стали ждать, ударили по рукам, быстро доели сосиски и снова, пошли из Лаймкилиса в ближайший лесок. Это была маленькая рощица, образовавшаяся из каких-нибудь двадцати кустов бузины, и боярышника, и нескольких молодых ясеней, но достаточно густая, чтобы скрыть нас от глаз проходящих по дороге или по берегу. Здесь мы должны были оставаться, наслаждаясь чудной, теплой погодой и надеждой на избавление и обдумывая в подробностях, что нам оставалось делать.
В течение всего дня у нас была только одна неприятность: ближе к вечеру, со стороны залива, пришел одинокий странствующий музыкант и уселся посидеть в лесу с нами. Это был пьяный оборванец с красным носом и гноящимися глазами; из кармана у него выглядывала початая бутылка с виски. Он рассказал нам длинную историю своих обид, которые ему нанесли люди всех рангов, начиная от лорда-президента судебной палаты, отказавшего ему в справедливом иске, до судебных приставов в Инверкэйтинге, которые были более милостивы к нему, чем он сам ожидал. У него не могло бы не появиться подозрений насчет двух странных приятелей, сидевших долгое время в чаще без особого дела. Все время, пока он находился с нами, мы чувствовали себя как на горячих угольях от его назойливых вопросов. Музыкант нисколько не был похож на человека, умеющего держать язык за зубами, и после его ухода мы с большим нетерпением стали ожидать, когда сможем сами уйти отсюда.
День простоял ясный. Ночь настала тихая и светлая. В городе и поселках начали появляться огни, потом, спустя некоторое время, они гасли один за другим. Было уже больше одиннадцати, и мы давно мучились тревогой, когда наконец услышали тихий скрип весел в уключинах. При этом звуке мы выглянули и увидели девушку, которая приближалась к нам в лодке. Она никому не доверила нашего дела, даже возлюбленному, если таковой был у нее, и как только уснул её отец, вышла украдкой из дому через окно, стащила у соседа лодку и сама лично явилась нам на помощь.
Мы рассыпались в славословиях, не зная, как выразить ей нашу глубочайшую благодарность, но девушка ещё более изумилась, слушая нас. Она попросила не терять времени и ничего не говорить, заметив — очень справедливо, — что главное в нашем деле — это поспешность и молчание. И, говоря таким образом, она довезла и высадила нас на берегу Лотиана, недалеко от Карридена, пожала нам руки и снова отплыла по направлению к Лаймкилису, прежде чем мы успели произнести хоть слово благодарности за её услугу.
Потом Алан ещё долгое время стоял на берегу и качал головой.
— Это славная девушка, Дэвид, — сказал он наконец. — Это очень славная девушка!
— Согласен с тобой полностью, — ответил я, — и я не дал ей сейчас много денег только потому, что вся имеющаяся у меня сумма её недостойна. Но рано или поздно ей воздастся сторицей за её доброе сердце, клянусь в этом своей треуголкой.
И час спустя, когда мы уже лежали в пещере на берегу и я начинал дремать, он снова стал превозносить её. Со своей стороны, мне совершенно нечего было к этому прибавить.
На следующий день мы решили, что Алан сходит на встречу с Эйли, но, как только наступят сумерки, он спрячется около дороги недалеко от Ньюхолльса и не шевельнется, пока не услышит моего свиста. Я сперва предложил ему просвистеть вместо сигнала «Славный Эйрльский дом», мою любимую песню. Но он ответил, что эта песня слишком общеизвестна и что её случайно может насвистывать любой пахарь. Вместо того он научил меня отрывку хайлэндерской песни. Каждый раз, вспоминая эту песню, я мысленно переношусь к последнему дню наших скитаний, когда Алан, сидя в глубине пещеры и отбивая такт, насвистывал, а свет и тени играли на его загорелом лице.
Солнце ещё не взошло, когда я шёл уже по длинной улице Куинзферри. Это был небольшой городок с добротными каменными домами, многие из которых имели шиферные крыши. Городская ратуша, как мне показалось, была похуже, чем в Цибле, да и сама улица не так хороша, но все, вместе взятое, было не так уж и плохо. Мне стоило больших трудов убедить себя, что вокруг не евроремонт под старину, а именно эта самая старина и есть.
Я спросил где находится дом мистера Ранкилера у первого встречного в центре и он тут же показал мне направление. Было около девяти часов утра, когда я вышел на прибрежную улочку. Я увидел прямо напротив себя очень неплохой дом, обращенный красивыми, чистыми окнами к берегу. На подоконниках стояли яркие цветы; стены были только что оштукатурены; вальяжная охотничья собака зевала на ступеньках, словно давая миру понять, что она находится у себя дома. Не успел я ещё осмотреть здание во всех подробностях, когда дверь отворилась и из нее вышел в меру краснощекий, явно добродушный господин с проницательными глазами, в густо напудренном белом парике и, прямо подойдя ко мне, спросил, что мне здесь нужно.
Я ответил, что пришел в Куинзферри по делу к мистеру Ранкилеру и как раз ищу его дом.
— Это тот самый дом, из которого я только что вышел, — ответил он, — и, по довольно странной случайности, я сам и есть мистер Ранкилер.
— В таком случае, сэр, — сказал я, — прошу вас переговорить со мной по важному делу.
— Я не знаю вашего имени, — возразил он, — и никогда не видел вас раньше.
— Меня зовут Дэвид Бэлфур, а то, что мы раньше не встречались, то это истинная правда, — отвечал я.
— Дэвид Бэлфур! — повторил он, повысив голос, как бы с удивлением. — А откуда вы здесь взялись, мистер Дэвид Бэлфур? — спросил он, глядя мне довольно строго в глаза.
— Я за последнее время побывал во многих странных местах, сэр, — сказал я, — но думаю, что лучше будет поговорить об этом в другой обстановке.
Он, казалось, некоторое время раздумывал, поглаживая рукой губу и поглядывая то на меня, то на мостовую.
— Да, — решил наконец мистер Ранкилер, — это будет, без сомнения, самое лучшее решение.
И он повёл меня с собою в дом, крикнув кому-то, кого я не видел, что будет занят всё утро, и провёл меня в маленькую пыльную комнату, заваленную книгами и документами. Тут он сел, пригласив и меня сесть.
— А теперь, — сказал он, — если у вас есть дело, то будьте кратки и поскорей добирайтесь до сути. Nec gemino bellum Trojanum orditur ab ovo*, - понимаете вы это? — сказал он, пристально глядя на меня.
— Я даже поступлю так, как говорит Гораций, сэр, — отвечал я, улыбаясь, — и прямо приведу вас in medias res*.
Он кивнул, по-видимому довольный, так как действительно его латинская цитата была приведена, чтобы испытать меня. Проверка была пройдена, поэтому немного помолчав, я прибавил:
— У меня есть веское основание думать, что я имею права на замок Шос.
Он достал из ящика папку с бумагами и, открыв её, положил перед собой.
— Дальше? — спросил он.
Но я сказал главное и теперь молчал, желая получить больше информации.
— Ну, ну, мистер Бэлфур, — сказал он, — вам надо продолжать. Где вы родились?
— В Иссендине, сэр, — сказал я, — в тысяча семьсот тридцать четвёртом году, двенадцатого марта.
Он, казалось, следил за моими показаниями по своей книге, видимо проверяя информацию.
— Ваш отец и мать? — спросил он.
— Моим отцом был Александр Бэлфур, школьный учитель в Иссендине, — сказал я, — а мать — Грэс Питтароу… Мне кажется, она была родом из Ангуса.
— Есть у вас какие-либо бумаги, удостоверяющие вашу личность? — спросил мистер Ранкилер.
— Нет, сэр, — сказал я, — они должны находиться у мистера Кемпбелла, иссендинского священника, и могут быть во всякое время представлены. Мистер Кемпбелл может удостоверить мою личность, и, кроме того, я не думаю, чтобы мой дядя вздумал отрекаться от меня.
— Вы имеете в виду мистера Эбэнезера Бэлфура? — спросил он.
— Да, его, — сказал я.
— И вы его видели? — спросил он.
— Я был принят им в его собственном доме, — ответил я.
— Встречали вы когда-нибудь человека, но имени Хозисон? — спросил мистер Ранкилер.
— Я встретил его в наказание за мои грехи, вероятно, — сказал я, — потому что по его приказу и стараниями моего дяди меня похитили близ города, увезли в море, где я чуть не погиб при кораблекрушении и после сотни других бедствий только чудом попал сюда и теперь сижу перед вами.
— Вы говорите, что потерпели кораблекрушение, — продолжал Ранкилер. — Где это случилось?
— Около южного берега острова Малл, — сказал я. — Остров, на который я был выброшен, называется Эррейд.
— А, — сказал он, улыбаясь, — вы сильнее меня в географии. Должен вам сказать, что до сих пор все согласуется со сведениями, которые я получил раньше. Но вы говорите, что вас похитили. Как это понимать?
— В самом прямом смысле этого слова, сэр, — отвечал я. — Я направлялся к вам, когда меня заманили на бриг, бросили в трюм, так что я смог понять, что случилось, только когда мы были уже далеко в море. Мне угрожало попасть на рабовладельческие плантации, но по божьей милости я избег этой печальной участи.
— Бриг погиб двадцать седьмого июня, — сказал он, заглядывая в книгу, — а теперь двадцать четвертое августа. Тут довольно большой пробел во времени, мистер Бэлфур.
— Уверяю вас, сэр, — отвечал я, — что этот пробел очень легко заполнить. Но прежде чем рассказывать, мне хотелось бы убедиться, что я говорю с другом.
— Ну, это значит попасть в заколдованный круг, — сказал стряпчий. — Я также не могу быть уверенным, пока не выслушаю вас. Я не могу быть вашим другом, пока не буду достаточно осведомлен о вашем деле.
— Вы не должны забывать, сэр, — отвечал я, — что я уже пострадал из-за своей доверчивости и был отправлен в рабство вашим же клиентом, если не ошибаюсь.
Всё это время я, видимо, поднимался во мнении мистера Ранкилера и, таким образом, завоёвывал его доверие. Но моя неожиданная реплика заставила его громко рассмеяться.
— Нет, нет, — воскликнул он, — дело обстоит не так плохо! Fui, non sum*. Я действительно был поверенным вашего дяди, но пока вы болтались на диком Западе, много воды утекло. И если у вас не звенело в ушах, то совсем не от недостатка разговоров о вас. В самый день кораблекрушения знакомый вам мистер Кемпбелл пришёл в мою контору и потребовал, чтобы вас во что бы то ни стало разыскали. Я никогда не слышал о вашем существовании, но знал вашего отца, и на основании некоторых данных — о них я поговорю после — я был склонен бояться самого дурного. Мистер Эбэнезер, не отрицая, что видел вас, объявил — это показалось мне невероятным, — что дал вам значительную сумму и вы уехали в Европу с намерением закончить своё образование. Это казалось и вероятным и похвальным. На вопрос, как это случилось, что вы ни словом не известили мистера Кемпбелла, он заявил, будто бы вы выразили горячее желание порвать со своей прошлой жизнью. На дальнейший вопрос, где вы находитесь, он отвечал, что не знает наверное, но думает, что в Лейдене. Вот и все его ответы. Я не думаю, чтобы кто-либо поверил ему, — продолжал мистер Ранкилер улыбаясь. — В особенности ему не понравились некоторые мои вопросы, и он, попросту говоря, выставил меня за дверь. Мы были тогда в большом затруднении. несмотря на все наши подозрения, у нас не было никаких доказательств. В это же время объявился помощник капитана Шуан и рассказал, что вы утонули. Тут выяснилось, что ваш дядя лгал, но без других результатов, кроме беспокойства для мистера Кемпбелла, убытка для моего кармана и ещё одного пятна на репутации мистера Бэлфура, которая и без того уже была достаточно запятнана. Но третьего августа ваш дядя внезапно скончался от удара. Именно мне поручено разыскать его наследников. А теперь, мистер Дэвид, — прибавил он, — вы сами знаете весь ход дела и можете судить, насколько я достоин доверия.
На самом деле рассказ его был более педантичен, чем он звучит в моей передаче, и уснащён большим количеством латинских цитат. И по его обхождению со мной я понял, что он уже больше не сомневается в том, кто я такой. Итак, первое: моя личность была установлена.
— Сэр, — сказал я, — рассказывая вам свои приключения, я должен остановиться на некоторых событиях определённо имеющих государственную важность, поэтому опасных для всех их знающих. Поэтому попрошу вас дать слово, что без моего ведома вы не станете ни с кем делиться этой информацией.
После этого я рассказал ему свои похождения с самого начала, а он слушал, сдвинув очки на лоб и закрыв глаза, так что я иногда боялся, не заснул ли он ещё. Но нет, я потом убедился, что он слышал каждое слово. Вообще тонкость его слуха и редкая память часто удивляли меня. Он запомнил даже странные, незнакомые гэльские имена и повторил мне их спустя много лет, хотя слышал их один-единственный раз в своей жизни. Когда я первый раз упомянул Алана Брэка, произошла смешная сцена. Имя Алана, разумеется, сейчас гремело по всей Шотландии, так же как известие об Эпинском убийстве и о большой награде, предложенной за голову убийцы. Не успело это имя сорваться с моего языка, как стряпчий шевельнулся и открыл глаза.
— На вашем месте я не стал бы называть ненужных имен, мистер Бэлфур, — сказал он, — в особенности имен хайлэндеров, многие из которых виновны перед законом.
— Весьма возможно, что это было бы лучше, — возразил я, — но, раз оно уж вырвалось у меня, остается только пожалеть и продолжать дальше.
— Вовсе нет, — отвечал мистер Ранкилер. — Вы, вероятно, заметили, что я туговат на ухо и потому не совсем разобрал это имя. Если позволите, мы будем называть вашего друга Томсоном, — тогда не будет никаких недоразумений. А впредь я бы на вашем месте поступил так со всеми находящимися вне закона хайлэндерами, о которых вам придется упоминать, живы они или мертвы.
Тут я понял, что он прекрасно слышал имя и догадался, что я могу дойти в своём рассказе до убийства. Если ему нравилось притворяться, меня это не касалось. Я улыбнулся и согласился, заметив, впрочем, что это совсем не хайлэндское имя. Во всем остальном рассказе Алан назывался мистером Томсоном, — это меня тем более смешило, что хитрость была в его же духе.
Далее Джеймс Стюарт был представлен под именем родственника Томсона, Смитсоном. Колин Кемпбелл получил имя мистера Глэна, а когда речь зашла о Клуни, я назвал его мистером Джеймсоном, хайлэндским предводителем. Это был самый откровенный фарс, и я удивлялся, почему у стряпчего была охота его разыгрывать. Впрочем, это было в духе времени, когда в государстве существовали две партии и люди, стоявшие вне этих партий, всячески старались не задевать ни ту, ни другую.
— Ого, — сказал стряпчий, когда я закончил свой рассказ, — да это целая эпическая поэма, прямо современная «Одиссея». Вам следует передать её на латинском языке, когда знания ваши будут пополнены, или, если вы предпочтете, на английском, хотя я лично выбрал бы латинский, как более выразительный язык. Вы много попутешествовали. Какой только приход в Шотландии не видел вас? Кроме того, вы выказали странную способность вечно попадать в ложное положение и в то же время, в общем, вести себя достойным образом. Мистер Томсон мне представляется джентльменом, обладающим некоторыми прекрасными качествами, хотя он, пожалуй, находит слишком большое удовольствие в кровопролитии. Однако, несмотря на его достоинства, мне было бы приятнее, если б он просолился в Северном море, так как такой человек, мистер Бэлфур, может причинить нам большие затруднения. Но вы, разумеется, поступите справедливо, оставаясь верным ему: он в своё время был верен вам. It comes — можно сказать — он был вам верным товарищем, не менее paribus curis vestigia figit, потому что иначе вы должны были бы оба болтаться на виселице. Ну, к счастью, эти опасные дни миновали, и я думаю, рассуждая по-человечески, что близится конец ваших бедствий. А теперь вам бы не помешало привести себя в порядок с дороги и присоединится ко мне за обедом. Там мы и продолжим наш дальнейший разговор.
Я как мог привел себя в порядок, умывшись и почистив предложенной щёткой куртку со штанами. Когда я был готов, мистер Ранкилер встретил меня на лестнице, поздравил и опять повел в кабинет, где уже был накрыт обед на двоих. Слегка удалив первый голод, он продолжил разговор.
— Так вот, мистер Дэвид, — сказал он. — Вас, вероятно, удивляли отношения, сложившиеся между вашим отцом и дядей. Это действительно странная история, которую я с трудом могу объяснить вам. Потому что, — прибавил он с явным смущением, — всему этому причиной была любовь.
— По правде сказать, — заметил я, — мои понятия об этом чувстве как-то плохо вяжутся у меня с представлениями о моём дяде.
— Но ваш дядя, мистер Дэвид, тоже был когда-то молод, — возразил стряпчий, — и, что, наверняка, ещё больше удивит вас, он был довольно красив и изящен. Люди выглядывали из дверей, чтобы посмотреть на него, когда он проезжал мимо них на своём горячем коне. Я сам наблюдал это, и, признаюсь откровенно, не без зависти, потому что я был от роду некрасивым малым, а в те времена мне это было ещё достаточно важно.
— Мне кажется, что это какой-то невероятный сон, — заметил я.
— Да, да, — ответил стряпчий, — так всегда бывает между молодым и старым поколениями. Но и это ещё не всё: ваш дядя был с детства умён и многое обещал в будущем. В тысяча семьсот пятнадцатом году он вздумал было отправиться на помощь мятежникам, но ваш отец последовал за ним, нашел его пьяным в канаве и привёз обратно на потеху всего графства. И вот пришло время когда оба юноши рода Бэлфуров влюбились, причём в одну и ту же леди. Мистер Эбэнезер, которым все восторгались, которого любили и баловали, был совершенно уверен в своей любовной победе, а когда наконец увидел, что ошибся, то совсем потерял рассудок. Вся округа знала об этом: он то лежал больной дома среди рыдавших родных, склонившихся над его постелью, то ездил пьянствовать с одного постоялого двора на другой, рассказывая о своём несчастии каждому встречному-поперечному. Ваш отец, мистер Дэвид, был добрый джентльмен, но очень, очень слабохарактерный. Он всячески потакал глупости своего брата и, наконец, с вашего позволения, решил отказаться от выбравшей его леди. Но она была не столь глупа — вы, верно, от неё унаследовали здравый смысл — и не согласилась выйти за нелюбимого. Оба на коленях ползали перед ней, и наконец она обоим указала на дверь. Это произошло в августе… Боже мой, я в тот год вернулся из колледжа! Сцена, должно быть, была чрезвычайно смешная.
Я сам подумал, что это была ужасно глупая история, но не мог забыть, что в ней участвовал мой биологический отец.
— Вероятно, сэр, в этой истории была и трагическая сторона, — сказал я.
— Нет, сэр, её вовсе не было, — отвечал нотариус. — В трагедии предполагается какая-нибудь веская причина для спора, какое-нибудь dignus vindice nodus, а в этой пьесе завязкой служила блажь молодого избалованного болвана, которого просто следовало бы покрепче связать и хорошенько выпороть ремнём. Но не так думал ваш отец. И дело кончилось тем, что после бесконечных уступок с его стороны и самых разнообразных сентиментальных и эгоистических выходок вашего дяди они заключили нечто вроде сделки, от последствий которой вам пришлось недавно пострадать. Один из братьев взял леди, а другой — поместье, на которое по правилам наследования претендовать никак не мог. Это глупое донкихотство вашего отца, несправедливое само по себе, повлекло за собой длинный ряд несправедливостей. Ваш отец и мать жили и умерли бедными, вас воспитали в бедности, и в то же время какие тяжелые годы переживали арендаторы Шоса! И что пережил сам мистер Эбэнезер, мог бы я прибавить, если бы это меня хоть сколько интересовало!
— Во всем этом самое странное то, — сказал я, — что характер человека мог так сильно измениться под влиянием внешних обстоятельств.
— Верно, — сказал мистер Ранкилер. — Но мне это кажется довольно естественным. Не мог же он не понять, что сыграл в этом деле очень некрасивую роль. Люди, знавшие эту историю, тут же отвернулись от него.
— Хорошо, сэр, — сказал я, — это всё понятно, но какое именно отношение имеет ко мне?
— Поместье несомненно принадлежит вам, — отвечал стряпчий. — Тем более, что ваш дядя умер не оставив потомства и претендовать на него более некому. Все бумаги находятся у меня, так что уже в ближайшее время вы сможете вступить в свои права.
Я удовлетворённо кивнул на это уверенное замечание стряпчего.
— Вы можете рассказать мне, как именно умер мой дядя? — спросил я.
— Да, конечно, — ответил мистер Ранкилер. — Рано утром третьего августа его видел пастух, гонящий утром стадо на выгон, он увидел вашего дядю бегущим в сторону города. Тот был так возбуждён, что производил впечатление буйно помешанного. Бормоча «Я разорён», «меня ограбили» и «всё пропало» он изо всех сил мчался в гору, одетый по-домашнему, в шлёпанцах и ночном колпаке. Там, на вершине холма, его и нашли мёртвым два часа спустя идущие в поле испольщики — к этому времени его тело уже успело закоченеть. Констебль распорядился отнести покойного к доктору, который подтвердил, что смерть наступила от естественных причин, у старого джентльмена просто отказало сердце.
Я печально кивнул. Всё было ясно — старый скряга видимо в тот злополучный день решил проверить свои тайники и обнаружил их все абсолютно пустыми. Что же, нельзя сказать, чтобы я не предполагал заранее подобного исхода выгребая из них золото. И нельзя сказать, будто подобное развитие событий меня особо расстраивало, мстить ведь дяде мне было не за что, я заранее знал на что иду.
Мистер Ранкилер предложил мне пожить некоторое время у него, но я отказался, ссылаясь на свою занятость в ближайшие несколько дней. Пообещав оформить по всем правилам моё наследство максимум за неделю, стряпчий проводил меня до самой двери, а его клерк любезно довёл меня до самой лучшей в Куинзферри одёжной лавки, где я потратил значительную часть из остававшегося у меня золота на покупку подходящего моему статусу готового платья, а так-же разных костюмов на все случаи жизни и дамских туалетов. Плохо только, что мне не удалось закупить здесь достаточное количество париков, на них у меня тоже были свои отдельные планы. Но и без того одежды оказалось так много, что пришлось нанимать извозчика, который и доставил её на постоялый двор в районе порта, где я тут же снял на двое суток самую большую комнату и вторую, поменьше, по соседству. Вскоре подошла Эйли, которую Алан перенаправил сюда. Сам же он пока не мог появляться на людях, поскольку так до сих пор и щеголял в своём слишком приметном мундире. Поэтому мне пришлось идти на встречу с ним вечером с целым узлом одежды, и только после этого, уже ночью, наше криминальное трио наконец снова воссоединилось. Хотя, если считать и пса Эйли соучастником, а он явно был не против любого безобразия, кроме голодовки — то скорее квартет.
Следующим утром Эйли предстояло найти и купить стоящий на отшибе недорогой домик, расположенный где-нибудь на половине пути между Куинзферри и Глазго. Он занимал одну из ключевых частей в моём главном плане на будущее. Переодевшийся в одежду зажиточного горожанина Алан ещё до рассвета отправлялся покупать лошадей и пару крытых повозок, тратя остаток нашего золота. Я же выдвигался на разведку местности, при этом чувствуя себя очень странно, так как в этот раз не брал с собой оружия кроме маленького стилета, надёжно спрятанного за отворотом сюртука. Но сегодня я изображал из себя небогатого горожанина, и сунь я в карман пистолет, либо же нацепив на пояс длинный кинжал, рисковал бы напрочь выпасть из задуманного образа. Итак, уверенный, что сегодняшний день пройдёт мирно, я на скорую руку перекусил в таверне бобоми со свининой и отправился в путь.
Глазго мне понравился с первого взгляда. Как писал о нём Даниель Дефо, посетивший эти места почти четверть века назад: «Вне всякого сомнения, Глазго — прекрасный город. Город располагается на северо-западном Британском побережье, в 32 километрах от устья реки Клайд. Главные улицы хороши и просторны, а застроены лучше, чем где бы то ни было. Все здания — каменные и отлично сочетаются друг с другом как высотой, так и обликом своих фасадов. Нижние этажи их обычно опираются на квадратные дорические колонны, а не на круглые столбы, что добавляет как прочности, так и красоты зданиям. Своды между ними ведут в разнообразные торговые лавки. Одним словом, это чистейший, красивейший и лучше всего устроенный город Британии исключая разве что Лондон». Могу подписаться под каждым его словом. Особенно впечатляли районы для богатых и деловой район. В последнем располагались отделения двух крупнейших банков Шотландии. Я мало знал о них в прошлой жизни, но в этой заинтересовался больше, поскольку увидел в этом некий практический смысл. По моим впечатлениям, местные банки являлись финансовым выражением идущей столетиями в стране борьбы между католиками-якобитами и вигами-протестантами. Если чуть подробнее, то Банк Шотландии (англ. The Bank of Scotland Plc; гэльск. Banca na h-Alba) который был основан актом парламента Шотландии 17 июля 1695 года с целью поддержки предпринимательства в стране Стюартами, жёстко конкурировал с Королевским банком Шотландии, основанном в 1727 году и всецело поддерживающим нынешнюю власть. По замыслу новоявленных британских властей этот новый банк должен был стать противовесом старому Банку Шотландии, подозреваемому в якобитских симпатиях. В 1728 году Новый банк даже предпринял попытку вызвать банкротство Старого, скупив его чеки и представив их к оплате. Bank of Scotland вынужден был временно прекратить платежи, однако добиться его банкротства Royal Bank of Scotland не удалось. Тем не менее, Королевский банк сейчас находился в гораздо выигрышном положении, был обласкан властями, хотя и не пользовался особой любовью населения, особенно в Хайлэнде. Именно он занимался выплатами вознаграждений за пойманных якобитов и его отделение в Глазго было крупнейшим после Эдинбургского. По слухам в его хранилище постоянно лежало золота в фунтах, гинеях и соверенах на сумму в десятки миллионов фунтов стерлингов. Это несомненно были досужие байки. Миллион даже в гинеях потянул бы по весу больше на девять тонн, а в фунтах почти на пятнадцать! Да и помнится, если ничего не путаю, на конец восемнадцатого века весь банковский капитал Англии составлял всего восемь миллионов фунтов, разделённых на сотни отделений по всей стране (на самом деле 8 миллионов фунтов в то время составлял банковский капитал именно Королевского банка Шотландии). Поэтому я рассчитывал тысяч на 100–150 максимум, и то, чтобы вынести их мне требовалось две большие крытые телеги.
Да-да, именно так. Я собирался стать первым в здешней истории грабителем банков. Когда-то, в прошлой жизни, меня слегка заинтересовала эта тема. Интернет выдал мне, что первым крупным ограблением стало ограбление банка в будущих США. Из Нью-Йоркского Сити-Банка 19 марта 1831 года было похищено 245000 долларов. В то время сумма была поистине астрономической. Но некоторое время спустя грабителя задержали и значительная часть денег была возвращена. Из истории известно имя этого джентльмена? Эдварт Смит, иммигрант из Англии. Порывшись в Интернете далее, я нашёл сведения о ещё более ранней дате. Ограбление банка Пенсильвании в Филадельфии якобы произошло в ночь с 31 августа на 1 сентября 1798 года. Но по зрелому размышлению над прочитанными подробностями преступлений я отчётливо понял, что это всё не то. Ограбления ни в одном из данных случаев по большому счёту и не было. Было просто банальное воровство со взломом, о котором охрана в момент его осуществления даже не догадывалась. Первое же настоящее вооружённое ограбление в прежней истории произошло только в 1863 году, опять таки в Североамериканских Штатах. В этот день некто Эдвард Грин, человек бешеного темперамента, вломился в банк в Мадлене (Массачусетс), выстрелил кассиру в голову и забрал из кассы 5000 долларов. А первое организованное ограбление случилось ещё позже. Прежняя история моего мира гласит, что первое организованное ограбление банка в мирное время произошло в 1866 году в Либерти (Миссури). Его совершила банда безработных, бывших партизан, воевавших на стороне Конфедерации. Во главе банды стояли братья Джеймс — Фрэнк и Джесси. То есть, от сегодняшней даты, это должно было произойти почти через 115 лет!
Но здесь и сейчас я планировал слегка переписать историю. И начал с того, что хорошенько осмотрелся на месте будущего преступления. Всё оказалось не так плохо, как я опасался. Вот если бы планировалось ограбить отделение банка Британского льнопрядильного общества, расположенное в самом центре Ист-Энда, вблизи кафедрального собора, тогда нам бы потребовалось придумывать что-то совсем иное. Но это было даже теоретически совершенно невозможно. Это мне абсолютно всё равно, какой банк грабить и грабить ли его вообще. Для того же Алана простое ограбление только ради одной корысти было совершенно неприемлемым с точки зрения морали, поэтому и пришлось аппелировать к его политическим убеждениям. Ведь я-то помнил, что первый организованный налёт на банк вооружённой банды осуществили братья Джеймс не просто так, а как представители разбитых конфедератов, вскоре после проигранной их стороной гражданской войны, они подвели под своё деяние политическую подоплёку. Иначе это выглядело бы крайне низким поступком в глазах общественного мнения тех времён, а в моё нынешнее время оно было ещё строже!
К счастью, нужное нам здание банковского отделения находилось на противоположном берегу мелководного Клайда, в Мерчант-стрит, торговом городе. Здесь было несколько спокойнее и малолюднее, чем в центре или дворянском квартале.
Осмотрев всё вокруг, наметив возможные пути подхода и отхода, я затем зашёл в само отделение, чтобы разменять специально припасённый на этот случай фунт стерлингов на шиллинги. Впечатления из этого посещения вынес самые радужные. Единственный охранник, мрачный детина в красном мундире королевского стрелка, вооружённый мушкетом с примкнутым штыком, сидел в прихожей на стуле… за откидной стойкой! В помещении площадью в шесть квадратных метров это выглядело скорее смешно, чем угрожающе. Здесь мне пришлось оставить свою сумку, повесив её на один из ряда специальных крючков, так как проходить дальше с объёмным багажом запрещалось правилами банка. За столами в основном помещении сидело два важных на вид клерка, бумаги которым подносил мальчишка лет четырнадцати. Никаких решёток, отделяющих их от посетителей, ещё не было и в помине. Дверь в хранилище была добротной, дубовой, укреплённой медными полосами, но и рядом не стояла с моими представлениями о элементарнейшем банковском сейфе. Самое смешное, что ключ от неё просто торчал в замке, и когда клерк ушёл отнести туда моё золото, я мельком увидел длинный стол, заваленный высокими столбиками тускло блестящих монет разного достоинства и кожаными кошелями различных габаритов. Не отделение банка, а пещера Али Бабы какая-то. Как их ещё до сих пор не грабят? Ведь сказано же было кем-то очень умным? не искушайте, а то потом пожалеете.
После разведки запланированного места ограбления я отправился прямиком в деревню Ньюарк, где устье протекающей через город реки расширялось и был оборудован трансатлантический порт Глазго. Именно сюда, судя по слухам, совсем недавно пришёл военный корабль британского флота, 80-пушечный линейный фрегат «Антилопа». Впрочем, это судно меня мало интересовало, в отличие от его капитана, Томаса Мэтью Ванбурга. Именно его Эйли винила в гибели своего мужа и именно ему так жаждала отомстить, а вовсе не королю Георгу, как мне показалось в самом начале. «Это исчадие ада не смеет топтать землю, после того как он без причины отправил моего любимого рыбам на корм»? как горячо выразилась она однажды, экспрессивно потрясая в воздухе кулаками. Помню как, услыхав об этом, я вздохнул с искренним облегчением. Поскольку цель реставрировать династию Стюартов, убрав правящего короля, представлялась мне практически неразрешимой. Подкараулить же и пристрелить обычного капитана Роял Нави было задачей не простой, но вполне нам по плечу…
По пути мне попался на глаза небольшой стихийный рынок. Ряд с продуктами меня не заинтересовал, а вот у одёжного я немного задержался. Купил за девять шиллингов два нарядных завитых парика, чёрный и седой. Затем за шиллинг отлично выделанный лёгкий плед из овечьей шерсти у разбитной крестьянки. Потом моё внимание привлекла высокая войлочная шляпа с медной пряжкой, которая у меня-Дэвида почему-то ассоциировалась с французскими гугенотами. Купив её за три шиллинга, я тут же заменил ею свою суконную треуголку, мгновенно став похожим на приезжего с далёкого юга. Закончив покупки, медленно, прогулочным шагом, побрёл в сторону порта. По дороге зашёл в припортовую закусочную, где наслаждаясь поздним обедом разузнал о стоящих в гавани кораблях, стараясь не афишировать свой интерес к одному конкретному паруснику.
«Антилопу» заметил ещё издали, среди нескольких бригов и угловатых торговых парусников она смотрелась как лебедь в стае гусей. Помню в первой жизни, когда я ещё совсем пацаном побывал на Каче, подобное впечатление на меня произвёл вертолётоносец «Севастополь» проплывающий в окружении эсминцев и прочих судов классом поменьше, во время военного парада к празднику Победы.
Порт представлял из себя большую, мощённую потёртыми деревянными плашками площадь, с идущими от неё в сторону залива длинными рядами деревянных же пирсов. Вроде как ладонь с растопыренным десятком пальцев. «Антилопа» стояла у самого дальнего от меня пирса. Я медленно пошёл вдоль ведущих на пирсы мостков, вслушиваясь в разговоры многочисленного тут разношерстого люда. Здесь встречались не только просоленные матросы и бедно одетые грузчики, какие-то местные морские чиновники, торговцы, но и множество праздно шатающегося народа, одетого вычурно и пёстро, либо наоборот, щеголяющего неописуемыми лохмотьями. Подойдя к началу пирса «Антилопы», я опёрся на канатную бухту, сделав вид, что смотрю на порт, без зазрения совести прислушиваясь к разговору двух стоящих здесь колоритных персонажей. Оба, без сомнения, бывшие просоленные морские волки, оба преклонных годов. У одного из них не хватало левой ноги и он щеголял деревянным протезом и грубым костылём с металлическим наконечником? вылитый Джон Сильвер, только не настолько упитанный. У второго на голове была пёстрая бандана, кольцо в ухе и неопрятная седая борода лопатой, как у настоящего пиратского боцмана. Вот он-то и рассказывал в данный момент о том, что «Антилопа» с вечерним приливом собирается отчаливать в новое долгое плавание.
— Даже команду не отпустили на берег, — возмущённо жаловался он, — а мне их юнга должен был проставить выпивку. Проиграл пари ещё в прошлый заход в порт, до сих пор расплатиться не может.
— Забудь, — отвечал ему его более флегматичный собеседник, — на этом корыте капитан натуральный зверь, уж я то знаю, у меня на нём племянник помощником конопатчика одно время ходил. О, кстати, лёгок на помине — вон его самого несёт нелёгкая.
— Кого, племянника?
— Да не, ты дурень, капитана Ванбурга!
Я резко обернулся. От линии табачных пакгаузов по направлению к нам сквозь толпу пробиралась троица военных моряков. Впереди важно шествовал коренастый краснолицый крепыш в белом парике, на нём был одет парадный капитанский мундир — и до этого мундира старой алановой одёжке было как лимону до Луны. Синий китель на белой подкладке со стоячим воротником; синие же лацканы с золотым галуном, девять пуговиц на каждой стороне; синие обшлага и карманы с тремя золотыми пуговицами на каждом. Белый жилет, бриджи, чулки, чёрные блестящие туфли со сверкающими пряжками. Красные эполеты и плоская широкая треуголка с красными же перьями и шитым золотом кантом. Капитанские пуговицы франтовато сияли золотом в свете заходящего солнца.
Следом шёл долговязый человек, скорее похожий на аптекаря, чем на морского офицера. Он был тоже одет в мундир, но не такой вычурный как у капитана. Синий однобортный китель на синей подкладке без лацканов, стоячий воротник с белой нашивкой, с одной пуговицей с краю, девять маленьких равномерно расположенных пуговиц спереди; синие обшлага с тремя пуговицами. Белый жилет, бриджи, ботфорты. Эполетов у него не было. Кортик болтался на ремне из черной кожи. Я решил, что это лейтенант или помощник капитана (судя по форме — это был мичман).
А третий наверняка был простым матросом. Рыжий, похожий на ирландца, он нёс в обеих руках небольшой, но явно тяжёлый сундук. Одет был в вязанный камвольный жилет, длинную парусиновую куртку, доходившую почти до колен, поверх узких бриджей и чулок, плоский чёрный берет, похожий на горскую шапчонку, и чёрный же шейный платок дополняли его облик.
Мысли заметались в моей голове как бешенные мыши, застигнутые пожаром в амбаре. Изначально мы не особо рассчитывали застать фрегат в Глазго, так как наведывался он сюда не более пары-тройки раз в год и никогда не задерживался более чем на месяц. Так что сейчас мне следовало бы позволить ему отплыть, чтобы загодя приготовить засаду на его капитана в следующий приход, когда бы он не случился. Но я привык думать, что ничто в мире не происходит случайно — если есть возможность осуществить что-то здесь и сейчас, то надо её непременно использовать. Эх, почему я не взял пистолет! Хотя бы маленький, карманный… На дистанцию удара ножом подойти будет трудно, помешают сопровождающие. Хотя… Вот же оно, решение! Спасибо, Стивенсон, за отличную идею! Меня охватил яростный кураж, голова казалось вот-вот лопнет от напряжения, так как мозги заработали на всю катушку. Как только я решился, вопрос встал уже не о том, что делать, а как это сделать наилучшим образом. За те полминуты, которые понадобились капитану Томасу Ванбургу чтобы поравняться со мной, я сделал сразу несколько дел. Эх, знать бы заранее, надо было не ограничиваться элементарным гримом, а замаскироваться посильнее. Перед визитом в банк я всего лишь отбелил загоревшие за время странствий лицо и руки с помощью примитивной растительной косметики, и подрисовал одолженной у Эйли сурьмой морщины у носа и глаз, визуально прибавив себе как минимум десяток-другой лет возраста. Теперь же я, нырнув за угол какой-то жердяной загородки, судорожно распотрошив сумку, напялил на голову седой парик, растрепав его завитки в спутанную кудель, чтобы получше прикрыть лицо. Сорвав свой светло-серый сюртук, не особенно заботясь о целостности пуговиц, надел его чёрной подкладкой наружу, подложив под него сложенный плед, образовавший горб на спине. Недавно купленную модную шляпу сунул за пазуху, нахлобучив поверх парика старую треуголку. Сунул опустевшую сумку под настил, чтобы не мешала бегу. Проверил, легко ли выходит из ножен стилет и вынырнул из-за угла, с головы до пят переполненный звенящим адреналином.
Пристроившись сзади к троице моряков, дошёл в метре за ними к выходу на пирс — для этого пришлось сделать всего-то три широких шага. Затем сделал резкий рывок влево и вырвал костыль у давешнего «Джона Сильвера», что было совсем не трудно, так как он только немного придерживал его, опираясь спиной на столб и канаты у пирса. Этот костыль привлёк моё внимание изначально своей монументальностью — его кованный железный наконечник мог бы сделать честь иному ледорубу.
Размахнувшись, я с резким выдохом метнул это чудовищное импровизированное копьё прямо между лопаток ничего не подозревающему капитану, и тут же пустился наутёк, даже не став смотреть на результаты броска. А дальше начался мой персональный кошмар. С криками «Убийца! Держи убийцу!» за мной, казалось, пустился в погоню весь город. Положение осложнялось ещё и тем, что я не хотел возвращаться прежним знакомым путём, через весь город, а побежал в сторону портовых складов и пакгаузов. В незнакомой местности моя приличная физическая кондиция лишь едва могла компенсировать незнание реалий окружающей местности. Так я с самого начала едва не попал в ловушку, забежав вначале в расположение рыбацкой артели, а затем к какой-то небольшой лодочной верфи. Но, в конце-концов мне повезло встретить на пути довольно обширную рощу, где осталась висеть треуголка, зацепившаяся за сучок — у меня не было и секунды лишней, чтобы её подобрать. Затем пришлось переплыть узкий но глубокий залив, или речную заводь, в которой утонул мой промокший парик. А всё потому, что я услышал вдали лай собак и вынужден был срочно попытаться сбить их со следа. Пройдя ещё приличное расстояние по воде вдоль высокого берега, наконец взобрался наверх и, как мог, привёл себя в порядок, выбросив плед, вывернув сюртук на лицевую сторону и одев на голову извлечённую из-за пазухи насквозь мокрую шляпу. Своё географическое местонахождение я в тот момент представлял весьма приблизительно, но чётко понимал, что Куинзферри находится от меня ровно по другую сторону Глазго. Уже сильно стемнело и от воды поднимался густой туман. Примерно определившись с направлением, а также заранее смирившись с тем, что идти мне придётся долго, направился к вершине высокого холма. Когда я уже забрался довольно высоко, туман стал рассеиваться; еще немного — и вокруг меня засияла ясная, звездная ночь, а впереди отчетливо проступили горные вершины, за ними — долина реки Клайд и погруженный в дымку город, где ещё недавно я так сильно нашумел. За всё время мне почти никто не повстречался, лишь однажды издалека услыхал я в ночи скрип колес; он всё приближался, и наконец, едва забрезжил рассвет, я точно во сне увидел деревенскую повозку — она медленно проплыла мимо, две молчаливые фигуры, сидящие в ней, клевали носами в такт лошадиным шагам. Они, видно, дремали; голову и плечи одной из них окутывала шаль, и я решил, что это женщина.
Шагая следом за ними, я думал о своём недавнем поступке. На душе было довольно паршиво, хотя капитан был не первый убитый мною человек, даже если считать только в этом мире. Но я обещал и решился на данное убийство уже давно, поэтому отнёсся к произошедшему как когда-то к первому прыжку с парашютом. Пусть делать очень не хочется, но надо сделать. Такой уж у меня принцип: стараться не обещать, но уж если пообещал то сделать, кровь из носу.
Понемногу светало, близился день, и туман мало-помалу таял. Небо на востоке засветилось, по нему протянулись холодные розовые полосы, и постепенно очертания кафедрального собора, шпили и трубы верхней части Глазго обрели явственные очертания и поднялись, точно острова в тающем озере тумана. Вокруг меня был тихий, мирный, лесистый край, все дышало покоем, дорога, петляя, поднималась в гору, не видно было ни экипажа, ни прохожего, щебетали птицы, должно быть, радуясь приближению солнца, ветки деревьев колыхал ветер, тихо кружились и падали первые жёлтые листья.
Когда я завидел цель своего путешествия, уже совсем рассвело, но солнце ещё не взошло и ночной холод пробирал до костей, хотя одежда моя уже давно подсохла. Над холмом поднимались коньки крыш северной окраины Куинзферри. Кое-как добравшись до своей комнаты на постоялом дворе и краем сознания отметив отсутствие здесь Алана, я быстро разделся, даже не став по обычаю постояльцев выставлять для чистки башмаки за дверь и, упав на мягкую кровать, заснул раньше чем коснулся головой подушки.
Проснулся я почти на закате от негромкого покашливания. Как выяснилось, это Алан так деликатно пытался меня разбудить. Солнце за окном уже стояло в зените.
— Просыпайся, Дэвид, — сказал он, — в городе стало небезопасно, нам надо скорей перебираться в купленный Эйли дом. Все наши вещи и лошади с телегами уже там.
— А что случилось, отчего такая спешка? — спросил я, протирая глаза и потягиваясь.
— Ты не поверишь, но вчера какой-то горбатый старикашка отправил в ад кровника нашей ведьмы, — отвечал Алан, беззаботно посмеиваясь, — и теперь «варёные раки» бегают как собаки покусанные блохами.
Я усмехнулся, вспомнив, как ухохатывался мой друг, когда впервые услышал от меня это определение в применении к красномундирным английским солдатам.
— А Эйли что?
— Да возмущалась всё, что ей не удалось отомстить собственноручно, — ответил Алан, — но потом занялась хозяйством, купленный дом-то оказался довольно большой но уж очень ветхий. Вот она и занялась самым необходимым, денег ведь нанять работников у нас уже почти нет.
— Послушай, — сказал я Алану, быстро но аккуратно одеваясь, — у нас совсем скоро или будет столько денег, что мы до самой смерти будем жить во дворцах, либо мы просто умрём. В любом из этих случаев та халупа нам никак больше не понадобится. Так что передай нашей горячей горянке пусть перестанет заниматься подобными глупостями.
— А ты разве не пойдёшь сейчас к ней вместе со мной? — удивился Алан.
— Нет, не сейчас. — отвечал я, — мне нужно зайти вначале к стряпчему, узнать как продвигаются дела по замку Шос. А затем посетить Иссендинского священника, иначе моё поведение вызовет подозрения. И да, скажи Эйли пусть не переживает зря. Капитана Томаса Ванбурга убил не неизвестный старикашка, а я, во исполнение данного ей обещания.
— Но… — начал было Алан.
— Просто на мне был растрёпанный седой парик и свёрнутый плед на плечах, — перебил его я, догадавшись о чём он хотел меня спросить.
Как оказалось, я сильно недооценил возможностей стряпчего — едва явившись в его контору, узнал что формальности улажены, бумаги подписаны и моё наследство уже пару часов как принадлежит мне. Спустя недолгое время, гуляя с Ранкилером перед замком Шос, вокруг которого расстилались поля и леса моих предков, я открыл ему свои планы, точнее ту их малую часть, которая не несла в себе ничего противозаконного.
Стряпчий вполне согласился со мной: пока дело касалось моих обязанностей к Алану, я должен был помочь ему выбраться отсюда, несмотря ни на какой риск. Но, что касалось судьбы Джеймса, он был совершенно другого мнения.
— Мистер Томсон — одно дело, а родственник мистера Томсона — совсем иное, — сказал он. — Я мало знаком с фактами, но заключаю, что одно очень знатное лицо, назовем его Г. А., здесь замешано и даже, как многие думают, относится к этому человеку враждебно. Г. А.*, без сомнения, благородный джентльмен, но timeo ui nocuere deos. Если вы хотите помешать его мщению, то помните, что есть лишь одна законная возможность не допустить ваших нежелательных свидетельских показаний: посадить вас самого на скамью подсудимых. Тогда вы оказались бы в том же положении, что и родственник мистера Томсона. Вы скажете, что вы невинны, но ведь и он невиновен. А быть судимым хайлэндскими присяжными, по хайлэндской распре и под председательством хайлэндского судьи — это прямая дорога на виселицу.
Подобные рассуждения приходили и мне в голову, и я не находил на них возражений. Правда, там где кончаются законные способы тут же возникает масса всяких других. Но я все-таки спросил провокационно:
— В таком случае, сэр, мне по чести остается только быть несправедливо повешенным, не так ли?
— Мой милый мальчик, — воскликнул он растроганно, — идите с богом и поступайте, как считаете честным! В мои лета не следовало бы советовать вам выбирать безопасное, но позорное, и я, прошу прощения, беру назад свои слова. Ступайте и выполняйте свой гражданский долг, и если вас присудят к виселице, идите на виселицу, как джентльмен. На свете есть вещи гораздо похуже виселицы.
— Таких не так уж и много, сэр, — сказал я, улыбаясь.
— Ну нет, сэр, — воскликнул он, — их очень много! И, чтобы не идти далеко за примером, для вашего дяди было бы лучше, если бы он давно и прилично болтался на виселице, может хоть так бы он искупил хоть часть своих грехов.
С этими словами он вернулся в мой дом — всё ещё в прекрасном расположении духа, так как, очевидно, остался доволен мной, — и написал два письма, вслух комментируя их.
— Это письмо, — сказал он, — к моим банкирам — Британскому льнопрядильному обществу, открывающее кредит на ваше имя. Посоветуйтесь с мистером Томсоном: он, вероятно, знает, что надо делать, а вы при помощи этого кредита доставите ему средства к существованию. Я надеюсь, что вы сумеете беречь деньги, но в деле мистера Томсона можно быть даже расточительным. Относительно его родственника лучше всего направиться к лорду-адвокату, рассказать ему всё и предложить свои свидетельские показания. Примет ли он их, или нет, или обратит их против Г. А. - это уже другое дело. Чтобы достать вам хорошую рекомендацию к лорду-адвокату, я написал письмо вашему дальнему родственнику, учёному мистеру Бэлфуру Пильригскому, которого я очень уважаю. Лучше, если вас представит высшему свету человек, носящий одну с вами фамилию, а лэрд Пильригский пользуется большим уважением у властей и находится в хороших отношениях с лордом-адвокатом* Грантом. На вашем месте я не стал бы обременять его лишними подробностями, и, знаете ли, считаю, что совершенно излишне упоминать о мистере Томсоне. Старайтесь в своём поведении подражать этому лэрду — он очень хороший пример для юноши ваших лет. Будьте осторожны с адвокатом, и да поможет вам бог, мистер Дэвид!
Вслед за тем он простился со мной и вместе со своим клерком, Торрэнсом, отправился к Куинзферри, тогда как я поначалу было пошёл по направлению к Иссендину. Проходя по тропинке мимо столбов у ворот и недостроенного домика привратника, я оглянулся на дом своих предков. Громадный, ободранный, без единой струйки дыма, он был сейчас совсем необитаем. Но уже вскоре это недоразумение должно было разрешиться. Внезапно я передумал продолжать путь и вернулся в Шос, чтобы хорошо порыться в сундуках, чего по возвращению так ещё и не сделал. Это оказалось правильным выбором, мне удалось разыскать ещё пятьдесят гиней, три полугинеи и четыре шиллинга, не считая солидной кучки меди, которую я даже не стал тотчас пересчитывать.
Предчувствуя, что из Иссендина мне быстро вырваться не получится, я решил немного отложить запланированный визит к священнику, зайдя вначале в дом, купленный Эйли. Затем, оставив Алана на хозяйстве и прихватив с собой свою женщину, снова навестил контору стряпчего, чтобы документально оформить её управляющей моего поместья. Выдав ей тридцать фунтов из своих денег, попросил её срочно нанять рабочих, чтобы они подремонтировали в здании замка Шос самые проблемные места. Но не более чем на неделю — со следующей субботы и до понедельника поблизости ни в коем случае не должно быть никого из посторонних.
Когда наконец я, переодевшись в положенную дворянину одежду и нацепив на пояс длинную плоскую шпагу, отправился в Кремонд, дело уже шло к вечеру. А мне надо было успеть до ночи купить себе коня — совсем не шуточное задание. К счастью, я знал кое-что о лошадях, в отличие от Дэвида, который с ними так близко не соприкасался, мне приходилось и ездить и ухаживать за ними. Просто повезло, что недалеко от моего детдома располагался конезавод, поэтому детство большинства воспитанников было так или иначе связанно с лошадьми. Но я прекрасно понимал, что знания эти в данном случае чисто теоретические, поскольку практических у меня сейчас нет вовсе. Поэтому мне нужна была лошадка одновременно смирная и престижная, соответствующая той роли, которую я собирался играть.
У лошадиного барышника в Кремонде выбор лошадей для дворян оказался не слишком богат. Но мне повезло отыскать среди лохматых горских коняшек вполне приличного светло-гнедого жеребца. Он обошёлся мне после ожесточённого торга в жалких пятнадцать гиней только потому, что был уже далеко не первой молодости. Зато спокойный и флегматичный как скала наверняка именно благодаря своему возрасту. Были ещё молодые жеребец и кобылка почти тех же статей, но продавец изначально просил за них шестьдесят и сорок три фунта соответственно, что в данный момент было мне совершенно не по карману.
Приобретя четвероногий транспорт я не стал тут же пускаться на нём в путь, предпочтя вернуться в Шос и переночевать там вместе с Эйли, чтобы выехать в дорогу только утром следующего дня.
Ночь выдалась прохладная, в доме повсюду гуляли сквозняки, а постели в комнатах по-прежнему были сырые. Но эта проблема решилась быстро — мы дружно растопили большой камин и устроили себе уютное лежбище в найденной среди одёжных сундуков относительно целой медвежьей шкуры и горы разных пледов. Постель получилась странного вида, но очень тёплая и удобная. А главное, на ней можно было лежать как угодно, хоть вдоль, хоть поперёк… После долгого вынужденного перерыва в одинаково любимом мною и Эйли занятии, мы оторвались друг от друга только после полуночи. После чего Эйли быстро уснула, причём лёжа по большей части на мне. Я же отчего-то не спал до самого рассвета, глядя на отражение горящего в камине пламени на потолке и строя планы на будущее.
Визит к священнику ожидаемо затянулся, гостеприимный старик всё никак не хотел меня отпускать, сетуя как сильно я похудел за время своих странствий. Действительно, прежнего в меру упитанного паренька Дэви более не существовало. Теперь моя внутренняя суть циника и убийцы явственнее проступила в заметно обострившихся чертах лица, придав ему несколько хищное выражение. Мистер Кэмпбелл это сразу же почувствовал, начав с первых же минут агитировать меня не обижаться на создателя, поскольку тот взваливает на чад своих только такие трудности, которые они изначально способны с честью вынести. Наивный старик, но честный, а главное — гораздо человечный, чем нынешний я. Как же хорошо, что мне чужды заблуждения этого времени, и я не ненавижу человека лишь за то, что он из враждебного клана или по-другому молится богу! Но только унаследованное от прежнего Дэвида уважение к этому человеку дало мне силы вынести долгие нравоучения, практическая польза большинства из которых была не то чтобы нулевой, а скорее отрицательной. Смиряться и прощать врагов — это отличная тактика не для меня, а как раз для этих самых врагов… Тем не менее, я остался переночевать в Иссендине, и только поздним утром, тепло распрощавшись со словоохотливым хозяином и его добрейшей супругой, отправился обратно в Шос.
Наша окончательная предстартовая подготовка началась уже ранним вечером в пятницу. А что было делать, если все нервничали так, что ещё за ужином из рук чуть ли столовые приборы не валились — мандраж пробил даже меня. Что же говорить о моих сообщниках, которые замахнулись на дело по этим временам совершенно немыслимое. Эйли, уже два дня для тренировки везде ходившая в мужской одежде, чуть ли не поселилась у большого зеркала в прихожей, расставив вокруг две дюжины свечей и постоянно бегая к тлеющему камину, чтобы зажечь новые. Алан слонялся по всему замку, что-то напевая себе под нос и не зная куда девать свои руки. Как по мне — он напоминал лунатика, так как уйдя глубоко в свои мысли иногда натыкался на стулья и другую мебель.
А ещё все мы привыкали к бородам. Думаете — искусственная борода это так просто? Жизнь — не кино, театральным реквизитом в ней не обойдёшься, простую подделку вблизи не разглядит разве что какая-нибудь полуслепая бабка. У нас же изначально и простейшего театрального грима под рукой не было, не говоря уже о специальном клее для приклеивания бород и накладных усов. К счастью, клей из крахмала и других подручных материалов сварить удалось без проблем, тем более, что бороды крепились в основном на шнурках, завязанных на шее и прячущихся под париками. Но сами эти бороды — их пришлось изготавливать собственноручно, часами вплетая волосы в тюль. При свете камина и свечей, ага. Я сто раз пожалел, что не согласился с предложением Алана, советовавшего просто убить всех свидетелей, якобы «всё равно там нет приличных людей, одни только проклятые вигамуры».
Тем не менее мы справились, особое спасибо ловким пальчикам Эйли. Бороды получились шикарные. У Алана — чёрная, совковой лопатой, закрывающая ему большую часть груди. Достаточно было добавить сюда густые усы и накладные брови, чтобы он внешне превратился в этакого карабаса-барабаса, да ещё и ощутимо азиатского типа. Моя же борода делалась из состриженных волос Эйли, поэтому была длинной, рыжей и слегка кучерявой.
Со стрижкой горянки вышла отдельная история, «подстричь Эйли», как оказалось, это был тот ещё эпический квест. Но в планируемом сценарии ограбления нам нужны были не женщины, а соучастники, поэтому ей предстояло перевоплотиться в мужчину. Мужчины же этого времени хоть иногда носили длинные волосы, но не гриву же, которая в распущенном виде спускалась ей сзади чуть ли не до колен и вполне могла служить накидкой а-ля леди Годива.
А бинтование груди! Нет, сам материал для бинтования мы отыскали сравнительно просто — даже на рынок идти не пришлось, достаточно было порыться в многочисленных сундучках с тканями замка Шос. Но сам процесс, с учётом какая у Эйли чувствительная грудь и как она неутомима в любви, мне пришлось прерывать раза четыре. Волосы я ей укоротил до лопаток, собрал в хвост и нацепил чёрный бантик, имитируя парик. Бороду ей сделали из них же, густую, но короткую, как у многих моряков. В нос вставили расширители и подкрасили его румянами, сделав его красным, как у завзятого алкоголика. Но главная деталь — накладной живот, превративший стройную девушку в этакого слегка помятого жизнью толстячка. Активно действовать в предыдущей операции предстояло только нам с Аланом, ей же отводилась роль водителя кобылы, и нашего походного арсенала. В камзоле, который одела Эйли, было прорезано два дополнительных отверстия, что вместе с парой штатных карманов давало ей возможность спрятать на себе четыре небольших пистолета. Кроме того мы сделали две полные корзины литров на пять каждая простейших дымовых бомб, рецепт которых я запомнил ещё с детства первой жизни, когда мы с пацанами во дворе играли в ниндзя. Представляли они из себя пустую скорлупу от яйца, куда добавлялась дымовая смесь и вставлялся короткий фитиль. Селитру мы отыскали отличную в ближайшей аптеке, да нам и не много её надо было, учитывая какой порох был в это время, и особенно общедоступность разных фитилей — фитильное оружие ещё использовалось вовсю. Правда чтобы купить всё это нам с Эйли пришлось съездить на лошадях в Эдинбург. Ведь что бы кто ни думал, но многие люди вокруг нас вовсе не были идиотами и умели делать выводы не хуже моих бывших современников, дай им только зацепку. Так что я рассчитывал исключительно на то, что слухи здесь пока распространяются всего лишь со скоростью пешехода и, для полной гарантии, никогда в своих походах не забывал о постоянно меняющемся маскировочном гриме.
Поздним утром в субботу две телеги въехали в Глазго по эдинбургской дороге. Первой управлял чернобородый коротышка самого разбойничьего вида, но при этом одетый как богатый купец. Второй — пузатый мужчина лет сорока, одетый несколько победнее, но тоже вполне добротно. Внешне он был похож на выгнанного за пьянство военного моряка среднего звена. Рядом с ним на облучке сидел, судя по такому же огненно-рыжему цвету волос, его младший родственник — высокий, невероятно широкоплечий (войлок — наше всё) парень, в надвинутой на глаза суконной шапке и приталенном тёмно-синем полувоенном камзоле. Не спеша проехав по всему городу, повозки переехали через Клайд по широкому деревянному мосту и завернули в переулок, немного не доезжая до Мерчант-стрит.
Самый молодой из троицы спрыгнул с повозки, снял с облучка небольшую но явно тяжёлую сумку, при этом незаметно пряча за обшлаг камзола небольшую аккуратную дубинку, в несколько слоёв обмотанную мягкой кожей…
С высоты своего времени нам часто кажется, что в старину всё было примитивно и люди тех дней, конечно же, значительно уступали нашим современникам в любой сфере бытия. Ладно, по крайней мере хотя бы в умственном развитии. Я был не особо подвержен этому стереотипу, понимая, что за последние несколько тысячелетий мозг человека не изменился, поэтому наши предки ничуть не глупее нас. Но всё равно, когда впервые узнал о уже существующем расписании работы здешних банков поначалу был в шоке. Один сокращённый в субботу рабочий здешних банковских клерков день порвал в клочья мои представления о том, что здешние банковские отделения по своему примитивизму подобны средневековым лавкам ростовщика.
В субботу здесь принимали клиентов только до обеда, затем пересчитывали и упаковывали прибыль, определяли, какие монеты оставить для работы с клиентами, а какие поместить в хранилище.
Мой черновой план был таков — для начала прийти в банк незадолго перед его закрытием. В это время здесь никогда не бывает особого наплыва клиентов. Обезвредить охранника с кассирами, вынести в операционный зал из хранилища уже упакованные в саквояжи деньги. Вторым этапом закрыть персонал в хранилище и, неспешно погрузив честно награбленное в телеги, покинуть место совершённого преступления. А там уж как дело пойдёт, вариантов была предусмотрена масса, вплоть до небольшой химической войны со всем городом разом.
Поначалу всё пошло как по маслу. В предбаннике незнакомый мне охранник, носатый мрачный горец в красном мундире и белом завитом парике, предложил оставить сумку в прихожей на хранение. Сделав нарочито неловкое движение, я уронил её на пол, рассыпав при этом пару пригоршней медных монет. Собственно кроме мелочи, верёвок, пледа и пары пистолетов в ней ничего и не было, причём пистолеты находились на самом дне. Охранник, оставив ружьё прислонённым к стене, вышел из-за своей загородки и нагнулся чтобы помочь мне собрать деньги, тут же получив дубинкой по затылку. Подхватив тело ещё до того как оно полностью упало на пол, я отнёс его на караульное место и привязал к стулу. Затем, приоткрыв входную дверь, подал сигнал своим сообщникам. Эйли тут же подогнала свою телегу прямо ко входу в банк, Алан остановился чуть в стороне. Набросив поводья лошадей на ветку растущего здесь тополя, он быстро направился ко мне. В операционный зал Королевского банка Шотландии мы ворвались вооружёнными до зубов — у каждого было по два взведённых пистолета в руках и по два запасных за поясом.
В зале, вопреки ожиданиям, находилось не три, а пять человек, включая двух посетителей, но внезапность нападения и их ошеломление дала нам возможность связать их без сопротивления. Связав всех, мы одели им на глаза заранее приготовленные плотные повязки. Дверь в хранилище была закрыта, но как всегда ключ торчал в замке. Вынести деньги и погрузить их на телеги тоже большого труда не составило… Хотелось бы так сказать, но таскать тяжеленные кожаные мешки с золотом, в каждом из которых было более десяти стоунов (1 стоун — 6,35 кг), было довольно непросто, и ещё труднее было перебрасывать их через высокие борта телег. Мы убили на это занятие почти два полных часа, прежде чем загрузили до упора всё, что могли свезти кони. Хуже всего было то, что привлечённая непонятной суетой у банковского отделения на площади постепенно начала собираться толпа. Пока ещё небольшая, из пары уличных мальчишек, подвыпившего матроса, трёх горожанок, шедших с рынка, судя по выглядывающей из их корзинок зелени и какого-то нищего оборванца. Остальные прохожие просто замедляли ход, поглядывая на странное зрелище из перегородивших дорогу повозок, но пока проходили мимо. И это хрупкое затишье легко могло измениться в любой момент. Ведь не надо было быть Шерлоком Холмсом, чтобы догадаться о содержимом загружаемых в телеги мешков. Тем более, что они были своеобразной «банковской упаковкой» данного времени, и если бы среди зевак оказался кто-то знакомый с банковским делом ему бы не составило большого труда сложить два и два. Телегу Эйли мы загрузили первой и она тут-же отправилась по продуманному нами кружному маршруту на перевалочный пункт.
И тут внезапно, как всегда и бывает в экстремальных ситуациях, вылезла ещё одна непредвиденная проблема. Поначалу мы хотели просто запереть персонал банка и захваченных посетителей в хранилище, но уже вынеся оттуда большую часть золота я понял, что это у нас никак не получится. Во-первых, мы связали клерков и посетителей по двое, спина к спине, а мальчишку-посыльного, как и солдата-охранника привязали к стулу. И сейчас, после тяжёлой погрузки золота, у нас просто не оставалось достаточно физических сил на их транспортировку в хранилище. Во-вторых, само банковское хранилище было достаточно небольшим помещением, без окон и с чрезвычайно плотно подогнанной к косяку дверью — её даже зачем-то оббили войлоком по торцам! Шесть человек закрытые в этой конуре просто задохнулись бы в течении максимум получаса, а кто знает, когда их догадаются освободить? На подобный риск я идти не хотел даже с учётом того, что до сих пор не воспринимал обитателей этого времени равными себе личностями. Хотя нет, были отдельные люди, те же Алан и Эйли, или даже священник со стряпчим, к которым я относился как и к бывшим современникам. Тем не менее, убивать невиновных только ради того чтобы заработать много денег? До подобного я не опущусь. Это не моё, хотя многие знакомые по прежней жизни и смеялись над подобным чистоплюйством. Но что с них взять, убогих. Только для потерявших совесть отморозков выглядит смешно, когда из чувства долга или мести человек убивает легко, не особо терзаясь сомнениями, а из-за банальной выгоды убивать брезгует. Я же отчётливо вижу разницу и этот рубеж не преступлю никогда.
В общем, именно такие резоны заставили меня поступить так как я тогда поступил.
— Дружище, — сказал я Алану, как только мы загрузили в его телегу последний груз банковского золота, — оставь мне одно лукошко с бомбами и уезжай по намеченному маршруту. Как встретишься с Эйли за городом отправляйтесь на временную стоянку и ждите меня там. Я последую за вами пешком как только всё здесь закончу.
— Нет, Фрэнк, поехали вместе, — тут же попытался отказаться мой упрямый друг, как же он всё-таки предсказуем…
— А если кто-то вдруг придёт в банк прямо сейчас? — возразил я, — не забывай, что часы работы банковского отделения давно закончились, и у клерков вполне может быть родня, которая начнёт беспокоится об их долгом отсутствии. Что же нам тогда, бросать телегу с золотом? Нет, ты скорей езжай, не теряй времени, а я чуть передохну, найду ключи от внешней двери, занесу охранника внутрь, запру снаружи входную дверь и последую за вами. В конце-концов, мне уже однажды удалось вырваться из этого города, причём в порту желающих поймать меня было куда больше чем наберётся на всей Мерчант-стрит с пригородами в придачу. Давай же, Джесси, ты же помнишь — удача сопутствует смелым.
Алан на миг задумался, затем молча обнял меня, взобрался на козлы и неспешно, поскольку спешить не позволяли лошади, с трудом тянущие почти предельный для себя груз, скрылся в переулке противоположном тому куда недавно уехала выряженная толстым купцом Эйли. Я, прихватив корзинку с обычными на вид куриными яйцами, вернулся к банку, зашёл внутрь и начал было закрывать за собой входную дверь. Меня спасла только случайность — краем глаза уловив отблеск солнечного луча на клинке, моё тело будто само собой резко отшатнулось в сторону. С размаху падая на пол, я пропустил над собой выпад кинжала, который затем с такой силой вонзился в дверной косяк, что вошёл в брус из морённого дуба дюйма на два. Корзинка с гранатами в виде яиц отлетела в сторону и в прихожей сразу взметнулся пылевой столб и остро запахло порохом и серой.
К моему счастью неведомо как освободившийся охранник ещё не совсем пришёл в себя после недавнего оглушения, поэтому, изо всех сил ударив клинком, он пошатнулся и замер на мгновение. Этого мига мне вполне хватило чтобы подбить его под колени, опрокидывая назад. Охранник рухнул прямо на свой мушкет, который умно не попытался использовать для боя накоротке в узком помещении, но в готовности положил на стойку, и, падая, вскользь пропорол себе штыком левый бок — от талии до подмышки. Не давая ему опомниться, я тут же бросился в атаку и нанёс вертикальный удар спешно извлечённым из ножен стилетом ему под нижнюю челюсть, заранее извернувшись, чтобы не попасть под хлынувшую фонтаном струю крови. Затем со стоном поднялся и наконец плотно закрыл входную дверь, затем и заперев её изнутри на щеколду. Правый мой бок болел немилосердно, подвигав рукой я убедился, что рёбра в месте удара если и не сломаны, то пара-тройка не предусмотренных базовой конструкцией трещин в них наверняка появилась. Это значило, что бегун из меня сегодня при любом раскладе уже будет никакой. Заглянув в операционный зал я убедился что все остальные пленники по прежнему связаны и находятся на своих местах. Затем, взяв из хранилища подсвечник с горящими свечами, снова вернулся в прихожую чтобы попытаться понять, как именно удалось освободиться охраннику. Ларчик открывался просто — у него оказывается был кармашек сзади на поясе, где хранился маленький, с палец, ножичек. Им он и перепилил верёвку вначале сзади стула, а затем и на руках. Вот дурень, сидел бы смирно — остался бы сегодня жив. Моё настроение и так не радужное резко испортилось до отметки «всех убью, один останусь», правда только в фигуральном смысле. А тут ещё и бок прилично досаждал, остро покалывая при каждом неловком движении. С трудом собрав оставшиеся более-менее целыми дымовые гранаты я отобрал безусловно годные к использованию, из пяти с лишним десятков уцелело только семь штук. Сложив их в корзинку, поставил её у самого выхода. Раз быстро уйти при необходимости уже никак не получится, буду прорываться силой и хитростью.
Подготовив всё к отступлению следующим делом взятым в операционном зале половиком прикрыл труп в углу и натёкшую под ним большую лужу крови, чтобы это мрачное зрелище не так бросалось в глаза. Дверь из прохожей в зал я не закрывал, сняв с петли мощную пружину, которая захлопывала её автоматически. Вот ещё одно явление механики, которого в этом времени даже представить себе ранее не мог — подпружиненная дверь. Мало того, в закутке охранника я обнаружил педаль, которая запускала спрятанный под полом шестерёночный механизм, намертво блокирующий двери входящими в пазы массивными бронзовыми штырями. Не зная о нём в банк просто так не войдёшь.
Снова вернувшись в операционный зал, я разыскал ключи от замка на входной двери. Затем раскрыл настежь единственное имевшееся в помещении большое окно — остальные окна здесь напоминали скорее крепостные бойницы. Оно открывалось, кстати, вовнутрь, а снаружи его красовалась литая чугунная решётка с прутьями толщиной в руку, украшенная грубыми завитками и растительным орнаментом. Окно смотрело не в сторону главной улицы, а на Клайд, но росшая перед рекой полоса тополей хорошо отражала сюда все звуки. Прислушался. Вроде бы шум зевак полностью стих. Времени с отъезда Алана прошло уже двадцать три минуты, как показали мне купленные в Эдинбурге новомодные карманные часы — кстати, пришлось попотеть, разыскивая подходящие, большая часть продукции современных часовщиков не имела ни разметки циферблата ни минутной стрелки, одну лишь часовую!
Отметив мысленно прошедшее время, я решил, что подожду ещё семь минут и буду выходить, Алан к этому времени уже должен будет пересечь мост и свернуть на просёлочную дорогу. Но внезапно, в этот самый момент, в дверь вдруг активно забарабанили несколько крепких кулаков. Сердце моё тут же ушло в пятки, но надо отдать себе должное, я не потерял ни мгновения, тут же начав реализовывать один из заранее продуманных планов — с поправкой на сложившуюся ситуацию, разумеется.
Подскочил к мальчишке-посыльному и одним движением острого как бритва кинжала рассёк связывающие его верёвки. Затем, повесив на сгиб правой руки корзинку с гранатами, перед этим сунув две наиболее целых в карманы куртки, взял в левую подсвечник с тремя зажжёнными свечами. Подняв за шиворот куртки посыльного, поставил его на ноги и повёл его в сторону выхода, не снимая повязки с глаз. По дороге сиплым шёпотом сказал ему на ухо:
— Когда сниму повязку и отпущу тебя, беги как можно дальше и кричи «Пожар!», а то сгоришь ни за пенни…
Выведя трясущегося мальчишку в прихожую и прислонив к стойке, прикрыл за нами дверь, ведущую в операционный зал. Примерился к засову на входной, зажёг от свечей фитили от лежащих в корзинке бомб и трут, который сунул в специальную керамическую коробку, закреплённую сбоку на моём поясе. Затем, отвернувшись, сунул свечи в гору содержимого разбившихся бомб, не забыв при этом прикрыть глаза. Полыхнуло знатно! Прихожую тут-же заволокло клубами дыма столь густого, что если бы не просчитанная заранее последовательность движений, мне бы пришлось действовать на ощупь, теряя драгоценное время. А так, одним махом сбросив засов и распахнув открывающуюся наружу входную дверь, я мигом вытолкнул в неё посыльного, на ходу сдёрнув повязку с его глаз.
Испуганный недавней мощной вспышкой, ослеплённый ударившим по глазам солнечный светом, парень с криком «Пожар!» унёсся вдаль, едва не рухнув с крыльца и врезавшись в толпу зевак, которая к этому времени не только не поредела, а даже сильно увеличилась. Вслед ему полетела брошенная моей изрядно трясущейся рукой корзинка с пятью бомбами, которые дружной серией рванули ещё в воздухе. До того, как площадка перед банком скрылась в сплошной дымной пелене, я ещё успел разглядеть как отскочившие от крыльца при открытии двери приходской надзиратель, бидль, с двумя констеблями, рванули вслед убегающему посыльному. Наверняка сработал свойственный людям подобного типа рефлекс «поймать бегущего». Я же вовсе не стал сбегать прямо с крыльца, а, дождавшись пока дым разойдётся, поднырнул под перила, аккуратно, вдоль стеночки, двинулся влево, к ближайшему углу здания банка. Как я и опасался, размеров дымового облака не хватило, чтобы уйти в боковой переулок полностью незамеченным — стоило мне выскочить из тени тополей, некоторые из зевак стали показывать на меня пальцами. Поэтому, свернув наконец в боковую улочку, я не стал быстро уходить по ней к относительно недалёкому повороту. Вместо этого достав из карманов две оставшиеся дымовые гранаты, я поджёг от трута их фитили и бросил себе за спину. Когда они взорвались, забросил свою сумку на крышу стоящего вплотную к банку неведомого назначения невысокого сарайчика и, невольно крякнув, взобрался на неё сам. При этом, задев больными рёбрами грубое деревянное стропило, испытал такой приступ боли, что в голове помутилось и сознание на миг покинуло меня. К счастью, миг этот был очень короток, когда я очнулся, дым от гранат на выходе из площади ещё полностью не рассеялся.
Игнорируя острое колотьё в боку, подхватил свою довольно лёгкую сумку и ящерицей переполз на другую сторону крыши, спрыгнув в раскидистые кусты, буйно разросшиеся у реки. Здесь я не спеша снял свой грим, умылся, переоделся, точнее просто снял надетую поверх обычной деревенской одежонки купеческую. Спрятав все улики себе в сумку, обошёл здание банка и, появившись на площади с противоположной стороны, присоединился ко всё увеличивающейся толпе зевак. Поглазев на то как мечутся констебли, затем присоединившиеся к ним многочисленные солдаты в красных мундирах и их добровольные помощники, выводя из здания освобождённых заложников, я не спеша похромал в сторону ближайшего постоялого двора, собираясь на пару запасённых шиллингов нанять попутную телегу хотя бы до окраины города — в таком плачевном состоянии до Шоса пешком мне было явно не добраться. И вообще, пора уже начинать беречь своё здоровье, ведь сегодня я стал одним из богатейших людей всего этого мира.
Примечания:
* Один фунт стерлингов содержит 20 шиллингов. Выпускался в виде двух монет с разной чистотой золота — собственно фунт, весом около 12 гр и соверен, весом около 14,5 гр
* Гинея — старинная английская золотая монета, содержавшая 21 шиллинг (в описываемое время гинеи уже не чеканят, но иногда ещё применяют в качестве единицы денежного счета). Весит гинея чуть менее 9,5 гр
* Якобитами называли приверженцев шотландской династии Стюартов, по имени последнего её короля Якова II
* Речь идет о самом крупном и последнем восстании шотландских якобитов (1745–1746), пытавшихся возвести на английский престол внука Якова II, Карла (Чарльза) Эдуарда Стюарта
* Английские солдаты ходили в красных мундирах
* Вигами называли приверженцев английского короля Георга.
* хайлэндер — горец, житель горной части Шотландии
* Кемпбеллы — имя крупного шотландского рода, который стоял на стороне короля Георга
* В битве при Престонпансе в 1745 году шотландцы разбили правительственные английские войска
* Тартан — национальный костюм шотландских горцев
* Плэк и боддло — мелкие старинные монеты в Шотландии, читай как рубль и копейки
* Лохами называются в Шотландии морские заливы глубоко вдающиеся в сушу и образующие как бы озера
* Лоулэнд — южная, низинная часть Шотландии
* «Круахан!» — боевой клич Кемпбеллов
* Рашпер — здесь: металлические решетки для пытки огнем
* Драммах — месиво из овсяной муки и холодной воды
* Здесь имеется в виду арендатор, который берет в аренду скот у землевладельца и делит с ним полученный приплод
* Имеется в виду «молодой претендент», принц Карл-Эдуард Стюарт, которого якобиты пытались возвести на престол
* «Чарли, мой любимец» была якобитской песней
* Цитата из «Науки поэзии» Горация, где он восхваляет Гомера за то, что тот не начинает рассказ о Троянской войне с яйца, то есть с начала
* В середину вещей (лат.)
* Был, но не есть (лат.)
* Г. А — Герцог Архайльский
* Лорд-адвокат — представитель судебной власти в Шотландии, главный общественный обвинитель
Один фунт стерлингов содержит 20 шиллингов
Гинея — старинная английская золотая монета, содержавшая 21 шиллинг (в описываемое время гинеи уже не чеканят, но иногда ещё применяют в качестве единицы денежного счета).
Якобитами называли приверженцев шотландской династии Стюартов, по имени последнего её короля Якова II
Речь идет о самом крупном и последнем восстании шотландских якобитов (1745–1746), пытавшихся возвести на английский престол внука Якова II, Карла (Чарльза) Эдуарда Стюарта
Английские солдаты ходили в красных мундирах
Вигами называли приверженцев английского короля Георга.
хайлэндер — горец, житель горной части Шотландии
Кемпбеллы — имя шотландского рода, который стоял на стороне короля Георга
В битве при Престонпансе в 1745 году шотландцы разбили правительственные английские войска
Тартан — национальный костюм шотландских горцев
Плэк и боддло — мелкие монеты в Шотландии, читай как рубль и копейки
Лохами называются в Шотландии морские заливы глубоко вдающиеся в сушу и образующие как бы озера
Лоулэнд — южная, не горная часть Шотландии
«Круахан!» — боевой клич Кемпбеллов
Рашпер — здесь: решетки для пытки огнем
Драммах — месиво из овсяной муки и холодной воды
Здесь имеется в виду арендатор, который берет в аренду скот у землевладельца и делит с ним полученный приплод
Имеется в виду «молодой претендент», принц Карл-Эдуард Стюарт, которого якобиты пытались возвести на престол
«Чарли, мой любимец» была якобитской песней
Цитата из «Науки поэзии» Горация, где он восхваляет Гомера за то, что тот не начинает рассказ о Троянской войне с яйца, то есть с начала
В середину вещей (лат.)
Был, но не есть (лат.)
Г. А — Герцог Аргайльский
Лорд-адвокат — представитель судебной власти в Шотландии, главный общественный обвинитель
Вот уже несколько месяцев, как я в новом мире. И уже можно точно сказать — этот мир не моё прошлое. История изменилась, я изменил её. Остаётся только удачно продолжить этот почин.
25 августа 1751 года, около двух часов пополудни, я, Дэвид Бэлфур, выходил из дверей Британской льнопрядильной компании в Эдинбурге. Начало легализации меня как богача началось. Рассыльный нёс за мной мешок с деньгами, а несколько главных представителей этой фирмы встали и поклонились мне, когда я прошел мимо их открытых дверей. Да, хоть моё состояние теперь и было одним из крупнейших в мире, но было бы глупо демонстрировать это направо и налево — слона лучше есть по кусочкам. Тем более сейчас, когда страна гудела от вести о небывалом ранее разбое. Мы вынесли из банка почти две тонны золота на сумму более трёхсот тысяч фунтов стерлингов. Если сравнивать с моим прежним миром начала двадцать первого века — это было бы примерно сравнимо по покупательной способности с двумястами миллионами евро. С учётом того, что на сегодня основатель династии Ротшильдов, Майер Амшель Бауэр, ещё не дорос и до возраста десяти лет, а первый из Рокфеллеров ещё даже не родился, как и Корнелиус Вандербильт, Стивен ван Ренсселер и другие известные первые олигархи, богатейшими людьми Британии и вообще Европы, являлись местные промышленники, в основном протестанты-квакеры. Навскидку вспоминается только сталелитейщик Абрахам Дерби II, имена разных банкиров и нажившихся на торговле с колониями торгашей не задержались в моей памяти. Но знаю точно, что к концу текущего, восемнадцатого, века самые большие состояния делались на пару десятилетий попозже, почти исключительно в Новом свете, в Старом же всё было относительно спокойно. Тем более назревала очередная крупная европейская война. Поэтому наше состояние сейчас было вне конкуренции и потеснить нас смогут разве что лет через двадцать.
Похищенные нами у Королевского Банка Шотландии деньги я разделил далеко не поровну, а согласно вкладу в дело и лично своему произволу. Благо мои сообщники прекрасно понимали, кому они обязаны внезапно свалившимся на их головы несметному богатству. Значительную сумму общим голосованием было решено выделить на поддержку якобитского движения. Это помогло полностью занять делом Алана — мой донельзя воодушевлённый друг сейчас, под личиной новоявленного эдинбургского купца Алана Баттерфильда, занимался покупкой корабля и подбором для него команды. Для этого десятки гонцов направились в Хайлэнд, поскольку для Стюарта были важнее не профессиональные качества будущих моряков нашего личного дредноута, а их преданность общему делу.
Здесь надо сделать небольшое отступление, чтобы объяснить, почему я решил выбросить такую большую сумму практически на ветер. Дело в том, что солидная часть нашей добычи представляла собой неликвид, по крайней мере на территории нынешней Британии. Нет, большая часть золота была в самых обычных безликих фунтах, гинеях, французских двойных луидорах, которые можно было тратить без всяких опасений. Старые гинеи с изображением короля Карла и новые, с Георгом, не отличались от других находящихся в повсеместном обороте. От королевы Анны же нам достались не только ординарные гинеи, но и монеты в две гинеи, весившие только чуть больше обычной монеты в фунт стерлингов, предтечи соверена, но зато стоившие вдвое с лишним дороже, двадцать два шиллинга каждая. Именно поэтому сумма похищенного оказалась несколько значительнее, чем я изначально рассчитывал, исходя из грузоподъёмности наших повозок и тягловой силы лошадей. Проблема же заключалась в том, что среди добычи оказалось и несколько мешков с самыми большими английскими монетами по пять гиней — каждая весом за сорок грамм. Кстати, все они были с надписью VIGO, такие в моём первом мире очень ценились коллекционерами, а здесь их было пять мешочков по сто пятьдесят монет в каждом. Добавить к этому несколько ещё опечатанных сургучом мешков с новенькими полугинеями выпусков 1750-51 годов, которые тоже могли навести на истинную историю их появления у нас, чтобы возникло оправданное желание отправить это предательское золото подальше, за море.
Часть своей добычи мы понемногу перевозили в подземелья Шос во время верховых прогулок, часть зарыли в подвале и сараях купленного нами дома, стоящего на половине пути между моим имением и Глазго. Именно сюда были пригнаны повозки сразу после ограбления. Кстати, тех телег более не существовало в природе, мы с Аланом их оперативно разобрали на запчасти, заодно заготовив неплохой запасец дров на зиму. Лошади тоже были, уже на ближайшей воскресной ярмарке, распроданы поодиночке через подставных лиц. Мы решили отремонтировать и эту усадьбу, отдав её на попечение Элисон Хэсти, той самой доброй девушки из Лаймкилиса, которая когда-то помогла нам с Аланом переправиться через реку Форт. Похоже, Алану, как мне показалось, она нравилась несколько больше, чем он пытался демонстрировать. Кстати, он поначалу вовсе отказывался взять денег лично себе, увидев какую большую сумму я собираюсь отдать его вождям. Но в конце-концов согласился взять десять тысяч из похищенного и тысячу из банковского кредита, выданного мне Ранкилером на текущие расходы. Мне же стало понятно, почему обеднели многие благородные фамилии — слишком уж они легкомысленно относились к золоту, когда вопрос шёл о чести. Тем более, что Брэка нельзя было назвать высокородным дворянином, ведь он по сути был всего лишь бастардом местечкового кланового предводителя.
Эйли свою долю денег с ограбления, несмотря на мои уговоры, брать вообще принципиально не захотела, даже не стала сумму обсуждать. Нет, наверняка не потому, что была так уж бескорыстна, а совсем даже наоборот. Она по факту наложила руки на все деньги, по крайней мере на большую их часть и на меня самого в придачу. Ей даже в мыслях нравилось вести хозяйство, а уж когда представилась реальная возможность… Не прошло и недели после ограбления как замок Шос по количеству работающих строителей стал напоминать постройку пирамиды в Древнем Египте. Каменщики целыми артелями строили забор и прокладывали дороги к ближайшим городкам. Спешно нанятые слуги приводили в порядок внутренние помещения. Также ею был нанят известный французский садовник, который создавал вокруг моей усадьбы роскошный парк. Да, как это не удивительно, но в эту эпоху собственное парковое искусство Англии было ещё совсем не развито.
Я же, после раздумий, решил окунуться в шотландскую политику с другой стороны, чем Алан. Он, как ярый якобит, уподоблялся регулярной армии, а мне предстояло влезть в стан его противников, чтобы расшатать его изнутри. Заделаться политическим партизаном. Но это в перспективе, пока же мне надо было просто войти в высшее общество Шотландии и обратить на себя внимание. Путь для этого был прост и предсказуем — дело Джеймса Стюарта, несправедливо обвинённого в организации убийства Колина Кэмпбелла просто жаждало моего активного вмешательства. Тем более, что особого риска лично мне оно не сулило, поскольку в случае неудачи покорно идти на виселицу я изначально не собирался. Алан уже набирал отряд храбрых и верных людей, которые постепенно переселялись в Шос. Под нашим чутким руководством вскоре они должны были превратиться в некое подобие диверсионно-разведывательной группы, поголовно вооружённой невиданным для этого времени оружием и тактикой.
Что касается огнестрельного оружия, надо сказать, что пистолеты были широко распространены в Шотландии чуть ли не с начала века. Ими пользовались многие хайлендеры еще с первого горского восстания начала восемнадцатого века. Поскольку пистолеты были в такой чести у шотландцев, то нет ничего удивительного в том, что в 1739 году, когда отряды «Чёрной стражи» были сведены в полк, им официально выдали именно это оружие. Его носили на теле спереди, прикрепляя при помощи длинного стального язычка, проходившего вдоль ствола к дулу, — приспособления, применявшегося также в кавалерийских пистолетах.
Рукоять пистолета шотландских горцев обычно заканчивалась двумя завитками, известными под названием «бараньи рога», между которыми находилась шишечка, вывинтив которую можно было достать пробойник для прочистки запального отверстия.
Что касается именно супер-оружия, то мне вовсе не требовалось самому изобретать велосипед. Многоствольные пистолеты были и сейчас вполне обычны в британском флоте, но модель «утиная лапа» меня принципиально не устраивала в связи со своими весом и габаритами. Револьверы тоже были известны издавна, модель револьвера Ганса Стоплера, от 1597 года, была давно запатентована в Англии и вполне могла быть изготовлена на заказ целым рядом именитых местных оружейников. Тем же Джоном Уотерсом из Лондона, Джеймсом Майклсом из Фолкерка, Джоном Мэрдохом из Данди, Кэмпбеллом МакНабом из Абердина, Томасом Мэрдохом и Бисселом из Лита. Но кремневые револьверы стоили очень дорого и были очень ненадёжным, даже опасным в обращении оружием, так как воспламенение пороха в каморе барабана происходило от работы кремневого замка. Такой принцип заставлял перед каждым выстрелом насыпать на полку порох, который после возгорания от искры кремня или от тлеющего фитиля инициировал основной заряд в каморе барабана. Такая система была опасна тем, что от искры и горящие частицы пороха с полки могли воспламенить не только тот заряд, который находился в нужной каморе барабана, но и заряды в соседних каморах. Также при выстреле, когда пуля проходит щель между барабаном и стволом, горящие крошки пороха запросто попадали в соседние каморы спереди, на пули, а между пулей и стенками камор часто оказывались крупинки пороха, которые воспламенялись при попадании горящего пороха в эту камору из щели между каморой выстрелившего заряда и стволом. В результате воспламенения крупиц пороха, тех, что застревали между пулей и каморой нетронутого заряда, воспламенялся и весь заряд, соответственно пуля летела, разумеется, не в ствол, а мимо него, что приводило к выходу оружия из строя, иногда сопровождаемое травмированием стрелка. Проще говоря, происходил двойной выстрел, с двух камор барабана одновременно.
Ещё один недостаток — современные мне теперь револьверы не имели механизма вращения барабана, который банально проворачивался вручную, да и после отстрела всего барабана его заряжание занимало нереально много времени для боя. Но последнюю проблему можно было решить сделав барабан съёмным и нося с собой дополнительные, уже снаряжённые.
В общем, я не стал «изобретать» унитарный патрон, не захотел воровать славу ни у Кольта ни у Лефоше, решив лишь немного модернизировать то, что уже было доступно. Взяв некоторые решения от револьверов моего времени, я получил схему чего-то более всего напоминающего револьвер Коллиера 1818 года или даже первый кольт, Паттерсон. С автоматически вращающимся пружиной барабаном и взводимым вручную курком. Единственным революционным отличием от уже существующего многозарядного оружия было исключение прорыва пороховых газов в щель между каморой барабана и стволом. Это достигалось путем движения барабана под действием пружины вперед во время выстрела, при этом движении камора надевалась на выступающую коническую часть ствола. Этот способ я слизал у банального «Нагана», до производства которого должны ещё пройти многие десятилетия.
Получив солидный задаток и мои чертежи, выполненные совместным трудом со щедро мотивированным владельцем оружейной лавки в Куинзферри, посыльный мистера Ранкилера отправился с ними на обход местных оружейников. Я заказал каждому желающему изготовление согласно наших набросков двух 8 и 6-зарядных моделей: 31 калибра с 3-х дюймовым стволом и 34 калибра с 4-х дюймовым и обещал щедро оплатить заказ.
Сам же я вскоре, взяв смирную лошадку на конюшне Шоса, прямиком отправился в Эдинбург. Надо сказать, что столица Шотландии была довольно крупным по этим временам городом — разыскать нужный адрес незнакомому со здешней планировкой человеку было совсем не так просто. Если он даже и попал в тот дом, куда хотел, то мог бы искать весь день ту дверь, которая была ему нужна, — так много народа жило в этих домах. Обычно здесь нанимали мальчика, называвшегося «бегунком». Он служил проводником и водил вас, куда вам было нужно, и потом, когда ваши дела были закончены, провожал вас обратно домой. Но бегунки, занимавшиеся постоянно этим делом и обязанные знать каждый дом и каждое лицо в городе, образовали группу шпионов. Я слыхал от мистера Кемпбелла, что они сообщались между собой, чрезвычайно интересовались делами нанимателя и служили глазами и ушами местной полиции, а то и преступников. В моём положении было очень неблагоразумно водить за собой такого шпиона. Мне нужно было сделать три визита: моему родственнику мистеру Бэлфуру из Пильрига, прокурору Стюартов — Эпинскому поверенному, и, наконец, Уильяму Гранту, эсквайру из Престонгрэнджа, Генеральному прокурору Шотландии. Визит к мистеру Бэлфуру не мог компрометировать меня; кроме того, так как Пильриг находился за городом, я при помощи моих ног и языка вполне мог бы сам найти туда дорогу. Но с остальными двумя визитами дело обстояло иначе. Визит к Эпинскому поверенному в то время, когда вокруг только кричали, что об Эпинском убийстве, был не только опасен, но и в полнейшем противоречии с последующим посещением Генерального прокурора. Даже в лучшем случае моё объяснение с Уильямом Грантом должно было быть затруднительно для меня, но, если бы он узнал, что я пришел к нему прямиком от Эпинского поверенного, это вряд ли поправило бы мои собственные дела и могло бы совсем испортить дело Стюартов. Вот почему у меня был вид человека, который одновременно бежит вместе с зайцами и преследует их вместе с собаками, — положение, которое мне совсем не нравилось. Поэтому я решил сразу же покончить с мистером Стюартом и всей якобитской стороной моего дела и воспользоваться для этой цели указаниями рассыльного из банка. Но случилось, что я не успел ещё сказать ему адрес, как вдруг пошёл дождь, не очень сильный, но который мог испортить мой новый камзол, и мы спрятались под навесом при входе в первый подвернувшийся узкий переулок.
Будучи не знаком с этой местностью, я прошел немного дальше, чтобы сориентироваться. Узкий мощеный тупик круто спускался вниз под горку. По обе его стороны тянулись поразительно высокие для данного времени дома, с выступавшими один над другим ступеньками этажами, нависающими над головами прохожих. На самом верху виднелась только узкая полоска неба. По всему, что я мог разглядеть сквозь окна домов, а также по почтенной внешности людей, которые входили и выходили из них, я заключил, что население этих домов далеко не бедствует; весь же этот уголок заинтересовал меня, точно странная сказка. Казалось, это не копия привычной мне Земли, а совсем другой мир, живущий по своим непонятным законам.
Я всё ещё стоял и смотрел по сторонам, как вдруг сзади меня послышались торопливые мерные шаги и перезвон стали. Быстро повернувшись, я увидел отряд вооружённых солдат, плотно окружавших высокого человека в коричневом плаще. У него была чрезвычайно изящная, благородная походка, он с естественной грацией двигал руками, но красивое его лицо имело подозрительно хитрое выражение. Мне показалось, что он смотрит на меня, но при этом я не мог поймать его взгляда своим. Вся процессия прошла мимо, направляясь к двери, выходившей в переулок, которую открыл перед ними человек в богатой ливрее. Два солдата ввели арестанта в дом, остальные с ружьями на плече стали ждать у дверей.
На улицах города ничего необычного не может произойти, чтобы тут же не собрались праздные люди и дети, это я понял ещё со времён ограбления банка. То же случилось и сейчас. Вскоре, однако, большинство собравшихся разошлось, остались только трое. Среди них была юная девушка, одетая, как леди, и носившая на головном уборе цвета Драммондов. Товарищи её или, вернее, провожатые были оборванными молодцами, подобных которым я во множестве встречал во время скитания по Хайлэнду. Все трое серьёзно разговаривали между собой по-гэльски. Звук этого языка был мне приятен, так как напоминал об недавних приключениях. Хотя дождь уже почти перестал и рассыльный торопил меня, приглашая идти дальше, я подошел ещё ближе к этой группе в надежде лучше расслышать их разговор. Молодая девушка, судя по тону, строго бранила обоих оборванцев, а они раболепно просили прощения; было видно, что она принадлежала к семье их вождя. Все трое рылись в карманах, и, насколько я мог понять, у всех вместе было всего полфартинга. Я улыбнулся, увидев, что все знатные хайлэндеры похожи друг на друга: у всех благородные манеры и пустые кошельки.
Девушка внезапно обернулась, и я в упор увидел её лицо. Нет ничего удивительнее того действия, какое лицо молодой женщины порой оказывает на мужчину: оно запечатлевается в его сердце, и кажется, будто именно этого лица-то и недоставало ему прежде. У неё были удивительные глаза — яркие, как звезды; они, должно быть, тоже содействовали произведённому впечатлению. Но яснее всего из того впечатления я припоминаю её чуть-чуть приоткрытый рот с припухшими алыми губками. Какова бы ни была тому причина, но я стоял и тупо глазел на неё, как школьник на чудо. Она же, не предполагая, что кто-нибудь может находиться так близко, посмотрела на меня удивлённым взглядом и более пристально, чем то допускали местные приличия.
Я часто и прежде с первого взгляда восхищался симпатичными молодыми девушками, вспомнить ту же первую встречу с Эйли, но никогда моё восхищение не было таким сильным и внезапным. Я обыкновенно бывал более созерцателем, чем человеком действия, особенно когда у меня уже были отношения с другой. Поэтому, полюбовавшись мгновение, обычно шёл далее по своим делам. Казалось бы, что и сейчас было множество причин для того, чтобы я прибегнул к своему постоянному образу действий; я встретил эту молодую девушку на улице, в сопровождении двух оборванных, неприличного вида хайлэндеров и не мог сомневаться в том, что она следовала за давешним арестантом. Но к этому присоединилось и нечто другое: девушка, очевидно, подумала, что я подслушиваю её тайны. Теперь, в моём новом положении, когда на мне была одежда джентльмена и шпага на боку, я не мог бы спокойно перенести подобного. Репутацию следовало блюсти. Или же я просто обманывал себя, чтобы познакомиться с симпатичной девушкой? Кто знает.
Я подошёл к ней и, сняв со всем изяществом, на которое был способен, мою новую шляпу с роскошными перьями, сказал:
— Сударыня, считаю долгом заявить вам, что совсем не понимаю по-гэльски. Я слушал ваш разговор только потому что у меня есть хорошие друзья по ту сторону границы и звук этого языка напомнил мне о них. Но если бы вы говорили по-гречески, я и тогда бы узнал не больше о ваших личных делах.
Она слегка поклонилась мне.
— В этом я не вижу ничего плохого, — сказала она; произношение её было правильно и очень походило на английское, хотя звучало гораздо приятнее. — И кошка может смотреть на короля.
— Я не хотел оскорбить вас, — продолжил я. — Я плохо знаком с городским обхождением и никогда до сегодняшнего дня не бывал в Эдинбурге. Посчитайте меня неотёсанным деревенщиной, и вы будете полностью правы. Мне легче самому признаться в этом, чем ждать, когда вы это во мне разглядите.
— Действительно, для города довольно странно, чтобы посторонние люди заговаривали друг с другом на улице, — сказала она. — Но если вы воспитаны в деревне, то это меняет всё дело. Я тоже деревенская девушка и родом из Хайлэнда, как видите, поэтому я и чувствую себя здесь как в чужой стране.
— Не прошло ещё недели с тех пор, как я перешел границу и был на склонах Балхквиддера, — заметил я.
— Балхквиддера? — воскликнула она. — Так вы пришли из Балхквиддера? При одном этом названии у меня становится радостно на душе. Если вы пробыли там довольно долго, то несомненно встречались кое с кем из тамошних наших друзей и родственников.
— Я жил там у чрезвычайно честного и доброго человека, по имени Дункан Ду МакЛарен, — отвечал я.
— Я знаю Дункана, и вы совершенно правильно назвали его честным человеком, — сказала она. — Жена его тоже очень достойная женщина.
— Да, — с энтузиазмом согласился я, — А какой она готовит великолепный сбитень и стовиз! К тому же там красивейшие пейзажи, во всей Шотландии не сыскать ничего подобного!
— Лучше не найти на всём свете! — вдохновенно воскликнула она, откликнувшись на мои эмоции. — Я люблю все запахи его зелени и каждую травинку на той земле!
Мне очень понравилось воодушевление девушки. Похоже психологический контакт у нас изначально задался.
— Жаль, что я не привез оттуда даже веточки вереска, иначе бы мог подарить её вам, — сказал я. — Хотя мне и не следовало заговаривать с вами прямо посреди улицы, но теперь, когда оказалось, что у нас есть общие знакомые, очень прошу вас не забывать и меня. Моё имя Дэвид Бэлфур. Сегодня у меня счастливый день: я вступил во владение наследством. Мне хотелось бы, чтобы вы не забыли моего имени ради Балхквиддера, — заключил я. — Я тоже буду хранить ваше имя в память о моём счастливом дне.
— Моё имя запрещено произносить вслух, — отвечала она слегка надменно. — Уже более ста лет его никто не упоминает, разве только случайно. У меня нет имени, как у сидов, Народа Холмов*. Меня теперь называют только Катрионой Драммонд.
Теперь я понял, с кем имел дело. Во всей Шотландии было запрещено лишь одно имя — имя МакГрегоров.
— Я совсем недавно уже встречал многих людей, которые были в таком же положении, как и вы, — сказал я, — и думаю все они вам родственники. Первого зовут Робин Ойг.
— Неужели? — воскликнула она, перебив меня. — Вы видели дядю Роба?
— Я провел с ним под одной кровлей целую ночь, — отвечал я.
— Да, он ночная птица, — заметила она.
— Там было две волынки, — продолжал я, — и вы сами можете легко догадаться, что время пролетело незаметно.
— В таком случае, вы, вероятно, нам не враг, — сказала она. — Это его брата провели мимо нас минуту тому назад красные мундиры. Он мой отец.
— Неужели? — воскликнул я. — Стало быть, вы дочь Джеймса Мора?
— Его единственная дочь, — отвечала она, — дочь заключенного! А я почти забыла об этом и битый час болтаю с незнакомцем!
Тут один из спутников её обратился к ней на ужасном английском языке, спрашивая, что же ему делать с табаком. Я обратил на него внимание: это был небольшого роста приметный человек, с кривыми ногами, огненно-рыжими волосами и большой головой.
— Сегодня у отца не будет табаку, Нийл, — отвечала девушка. — Как ты достанешь его без денег? Пусть это послужит тебе уроком: в следующий раз будь внимательнее. Я думаю, что Джеймс Мор не очень будет доволен Нийлом.
— Мисс Драммонд, — сказал я как можно более убедительно, — я уже говорил вам, что сегодня для меня счастливый день. За мной идет рассыльный из банка. Вспомните, что я был радушно принят в вашей стране, в Балхквиддере.
— Вас принимал человек не из моего клана, — возразила она.
— Положим, зато управляющим в моём замке служит ваша двоюродная тётка, Эйли МакГрегор — отвечал я решительно. — Кроме того, я предложил вам свою дружбу, и вы были столь рассеяны, что позабыли вовремя отказаться от неё.
— Ваше предложение сделало бы вам честь, если бы речь шла о большой сумме, — сказала она, — но я скажу вам, в чем тут дело. Джеймс Мор сидит в тюрьме, закованный в кандалы. Последнее время его ежедневно приводят сюда, к Генеральному прокурору…
— К Генеральному прокурору? — воскликнул я. — Разве это…?
— Это дом Генерального прокурора Гранта из Престонгрэнджа, — отвечала она. — Они уже несколько раз приводили сюда моего отца. Не знаю, для какой цели, но, кажется, появилась какая-то надежда на его спасение. Они не позволяют мне видеться с отцом, а ему — писать мне. Нам приходится поджидать его на Кингс-стрит, чтобы передать по дороге табак или что-нибудь другое. Сегодня этот разиня Нийл, сын Дункана, потерял четыре пени, которые я дала ему на покупку табака. Джеймс Мор останется без табака и подумает, что его дочь совсем позабыла о нем.
Я вынул из кармана монету в шесть пенсов, отдал её Нийлю и послал его за табаком. Затем, обратившись к ней, я заметил:
— Эти шесть пенсов были со мной ещё в Балхквиддере.
— Да, — сказала она, — вы настоящий друг Грегоров!
— Мне не хотелось бы обманывать вас, — продолжал я. — Я очень мало знаю о Грегорах, в моих друзьях больше всего эпинских Стюартов. Но, с тех пор как я стою в этом переулке и узнал кое-что о вас, вы не ошибётесь, если назовете меня «другом мисс Катрионы».
— Я и остальные — неразделимы, — возразила Катриона.
— Я постараюсь когда-нибудь стать другом и для них, — сказал я.
— Что можете вы подумать обо мне, — воскликнула она, — что я вот так просто взяла деньги у первого попавшегося незнакомца!
— Я подумаю только, что вы хорошая дочь своего отца.
— Я обязательно верну вам ваши деньги, — сказала она. — Где вы остановились в Эдинбурге?
— По правде сказать, я ещё пока нигде не остановился, — ответил я, — так как нахожусь в городе менее двух часов. Но если вы дадите мне свой адрес, я сам приду за своими шестью пенсами.
— Могу я положиться в этом на вас? — спросила она с надеждой.
— Вам нечего бояться: я всегда держу своё слово, — твёрдо отвечал я.
— Иначе Джеймс Мор никогда не принял бы ваших денег, — сказала она. — Я живу за деревней Дин, на северном берегу реки, у миссис Драммонд Огилви из Аллардайса, моей близкой родственницы.
— Значит, мы увидимся с вами, как только это позволят мои дела, — сказал я и, спохватившись, что и в самом деле совсем забыл о своих заботах, поспешно простился с ней.
Я не обратил внимания, прощаясь, что мы вели себя слишком свободно для этого времени, ведь в моём прежнем мире подобное было нормой. Но слова рассыльного тут же вернули меня с неба на землю.
— Я думал, что у вас есть хоть немного здравого смысла, — заметил он с ярко выраженным неудовольствием. — Таким образом мы никогда не дойдём до нужного места. С первого шага вы уже стали разбрасываться деньгами. Да вы настоящий волокита — вот что! Водитесь с потаскушками!
— Не завидуй, дружище, — сказал я этому ревностному пуританину, — а давай-ка молча веди меня куда тебе было приказано.
Он повиновался лишь отчасти; хотя и не заговаривая со мной, всю дорогу, ехидно усмехаясь, напевал чрезвычайно фальшиво:
Мистер Чарлз Стюарт, стряпчий, жил на верхнем этаже восьмиэтажного дома, который в этом времени считался чуть ли не небоскрёбом. С учётом, что лифты пока не изобрели, подниматься к нему мне пришлось по длиннейшей каменной лестнице в пятнадцать пролётов. Когда я наконец добрался до двери и мне отворил клерк, объявивший, что хозяин дома, я наконец смог перевести дух и отправить своего рассыльного подальше.
— Свободен! — сказал я, взяв у него из рук мешок с деньгами, и последовал за клерком.
В первой комнате помещалась контора. Там не было никакой мебели, кроме стула клерка и стола, заваленного судебными делами. В соседней комнате человек невысокого роста внимательно изучал какой-то документ и едва поднял глаза, когда я вошел. Он даже не снял пальца с листа, который он просматривал, словно собирался выпроводить меня и снова заняться своим делом. Это мне вовсе не понравилось. ещё менее понравилось мне то, что клерк из своей комнаты мог легко подслушать весь наш разговор.
Я спросил, он ли мистер Чарлз Стюарт, стряпчий.
— Я самый, — отвечал он. — Позвольте мне, со своей стороны, спросить, кто вы такой?
— Вы пока не слыхали ничего ни обо мне, ни о моём имени, — сказал я немного раздражённо. — Но у меня есть знак от человека, хорошо известного вам. Вы его очень хорошо знаете, — повторил я, — но, может быть, не желали бы слышать о нём при теперешних обстоятельствах. Дело, которое я хочу доверить вам, конфиденциальное. Словом, я хотел бы быть уверенным, что оно останется только между нами.
Не говоря ни слова, он встал, с недовольным видом отложил в сторону свой документ, отослал клерка по какому-то поручению и запер за ним дверь.
— Теперь, сэр, — сказал он, вернувшись, — говорите, что вам от меня надо, и не бойтесь ничего. Хотя я уже предчувствую, в чем дело! — воскликнул он. — Заранее знаю: или вы сам Стюарт, или присланы Стюартом! Это славное имя, и мне не годится роптать на него, но я начинаю нервничать при одном его звуке.
— Моё имя Бэлфур, — сказал я флегматично. — Дэвид Бэлфур, владетель замка Шос. А кто послал меня, вы узнаете по этой забавной вещице. — И я показал ему серебряную пуговицу.
— Положите её побыстрее обратно в карман, сэр! — воскликнул он нервно. — Вам нечего называть вслух её владельца. Я узнаю пуговицу этого негодяя. Чёрт бы его побрал! Где он теперь?
Я сказал ему, что не знаю, где теперь находится Алан, но что он нашёл себе безопасное убежище — так он, по крайней мере, думал — где-то на севере от города. Он должен остаться там, пока не достанут для него судно. Я сообщил ему также, как и где можно увидеть Алана.
— Я всегда ожидал, что мне придется угодить на виселицу из-за моей семейки! — воскликнул он. — И мне думается, что день этот настал! Найти ему судно, говорит он! А кто будет платить за него? Он, должно быть, с ума сошел! Доступных денег нам не хватит даже на покупку рыбацкой лодки.
— Эта часть дела касается меня, мистер Стюарт, — сказал я. — Вот вам мешок с деньгами на предварительные расходы, а если понадобится больше, то можно будет достать и ещё.
— Мне нет даже надобности спрашивать, к какой политической партии вы принадлежите, — заметил он.
— Вам нет надобности спрашивать, — ответил я, улыбаясь, — потому что я обычно представляюсь как самый настоящий виг.
— Подождите, подождите… — прервал мистер Стюарт. — Что всё это значит? Вы виг? Тогда зачем же вы здесь с пуговицей Алана? И что это за темное дело, в котором замешаны и вы, господин виг! Вы просите меня взяться за дело человека, осуждённого за мятеж и обвиняемого в убийстве, — человека, чью голову уже оценили в двести фунтов, а потом объявляете, что вы виг! Хоть я встречал и много вигов, но что-то не помню таких!
— Он — осуждённый законом мятежник, — сказал я, — и я об этом сожалею, так как считаю его своим другом. Я бы желал, чтобы им лучше руководили в молодости. На горе ему, его обвиняют также в убийстве которое он уж точно не совершал.
— Если вы с такой уверенностью уверяете, что это так… — начал Стюарт.
— Не вы один услышите это от меня, но и другие, и в скором времени, — перебил его я. — Алан невинен так же, как и Джеймс.
— О, — заметил он, — одно вытекает из другого само собой. Если Алан не причастен к делу, то и Джеймс никак не может быть виновен.
Вслед за тем я кратко рассказал ему о моём знакомстве с Аланом, о случае, вследствие которого я сделался свидетелем Эпинского убийства, о различных приключениях во время нашего бегства и о моём вступлении во владение поместьем.
— Теперь, сэр, — продолжал я, — когда вы познакомились со всеми этими событиями, вы сами видите, каким образом я оказался замешанным в дела вашего семейства и ваших друзей. Для всех нас было бы желательнее, чтобы дела эти были более простые и менее кровавые. Вы поймёте также и то, что у меня могут быть по этому делу такие поручения, которые я не могу дать первому попавшемуся поверенному. Мне остается только спросить вас, беретесь ли вы за наше дело.
— Мне бы не особенно хотелось браться за него, но раз вы пришли с пуговицей Алана, то мне едва ли возможно выбирать, — сказал Стюарт. — Каковы же ваши распоряжения? — прибавил он, взяв перо.
— Первое — это купить нам корабль и тайно отправить отсюда Алана, — начал я. — Думаю, что об этом и повторять нечего.
— Да, я это вряд ли забуду, — проворчал Стюарт.
— Второе — это деньги, которые я остался должен одной девушке в Хайленде, — продолжал я. — Не знаю её имени, но она была служанкой в доме Джеймса Стюарта. Мне нелегко переправить их ей, но вас это вряд ли затруднит. Ей следует передать сто фунтов.
Он записал, при этом удивлённо взглянув на меня.
— Затем мистер Гендерлэнд, — сказал я, — проповедник и миссионер в Ардгуре. Я бы очень хотел послать ему самого лучшего нюхательного табаку. Вы, без сомнения, поддерживаете отношения с вашими эпинскими друзьями, а это так близко от Эпина, что, вероятно, сможете взяться и за это дело.
— Сколько надо послать табаку? — спросил он деловито.
— Двадцать фунтов, я думаю будет достаточно, — отвечал я.
— Двадцать, — повторил Стюарт про себя.
— Я с удовольствием отмечаю, что вы щедры, мистер Бэлфур, — сказал он, записывая.
— Было бы стыдно не быть щедрым в первый день, когда стал богатым, — возразил я. — А теперь сосчитайте, пожалуйста, сколько пойдёт на издержки и на оплату вашего труда. Мне хотелось знать, не останется ли мне немного карманных денег, не потому, что мне жаль истратить всю эту сумму, — мне лишь бы знать, что Алан в безопасности, — и не потому, что у меня ничего больше нет, но я в первый день взял так много денег в банке, что будет не очень красиво, если на другой день я снова явлюсь за деньгами. Только смотрите, чтобы вам хватило, — прибавил я, — мне вовсе не хотелось бы лишний раз светиться, встречаясь с вами.
— Мне нравится, что вы так предусмотрительны, — отозвался стряпчий. — Но, мне кажется, вы идёте на риск, оставляя такую большую сумму на моё усмотрение.
Он сказал это с явной насмешкой.
— Что же, приходится рисковать, — отвечал я. — Я хочу попросить вас ещё об одной услуге, а именно — указать мне где можно снять приличную квартиру, так как пока у меня нет крова. Только надо устроить так, будто я случайно нашел эту квартиру, а то будет очень скверно, если Генеральный прокурор узнает, что мы с вами знакомы.
— Можете быть совершенно спокойны, — сказал Стюарт. — Я никогда не произнесу вашего имени, сэр. Я думаю, что Генерального прокурора пока можно поздравить с тем, что он не даже не подозревает о вашем существовании.
Я увидел, что зашёл не с той стороны.
— В таком случае для него готовится неприятный сюрприз, — заметил я ехидно, — так как ему придется узнать о моём существовании завтра же, когда я приду к нему с визитом.
— Когда вы придете к нему? — Повторил мистер Стюарт. — Кто из нас сошел с ума, вы или я? Зачем вам идти к прокурору?
— Для того, чтобы потребовать за себя награду, — отвечал я философски.
— Мистер Бэлфур, — воскликнул он, — вы, кажется, смеетесь надо мной?!
— Ну что вы, сэр, — сказал я, — хотя вы сами, кажется, позволили недавно себе такую вольность по отношению ко мне. Но я говорю вам раз и навсегда: в этом случае я не расположен шутить.
— И я тоже, — отвечал Стюарт. — И говорю вам, употребляя ваше же выражение, что ваше поведение нравится мне всё менее и менее. Вы являетесь ко мне со всякого рода предложениями, имеющими целью побудить меня взяться за ряд весьма сомнительных дел и довольно долгое время быть в сношениях с весьма подозрительными людьми. А затем вы объявляете, что прямо из моей конторы идёте общаться с Генеральным прокурором! Ни пуговицы Алана, ни даже он сам собственной персоной не заставят меня влезть в подобное мутное дело.
— По-моему, вам нечего так опасаться, — сказал я примирительно. — Может быть, и возможно избежать того, что вам так не нравится, но я вижу лишь один выход: пойти к прокурору и открыться ему. Но вы, может быть, подскажете иной выход. И если вы действительно найдёте его, то, признаюсь, я сам почувствую большое облегчение. Мне кажется, что от переговоров с Генеральным прокурором мне может не поздоровиться. Однако мне ясно, что я должен дать свои показания, — так я надеюсь спасти репутацию Алана, если от нее ещё что-нибудь осталось, и голову Джеймса, что вообще не терпит отлагательства.
Он помолчал секунду и затем сказал:
— Ну, любезный, вам никогда не позволят дать подобные показания.
— Ну, мы ещё посмотрим, — отвечал я, — я умею быть очень настойчивым, когда хочу этого.
— Ах вы чудак! — вскричал Стюарт. — Ведь им нужна голова Джеймса! Джеймса обязательно хотят повесить. И Алана тоже, если бы они могли поймать его, но уж Джеймса-то во всяком случае! Ступайте-ка к прокурору с таким делом, и вы увидите, что он сумеет быстро утихомирить вас.
— Я лучшего мнения о Лорде-прокуроре, — сказал я.
— Да к черту прокурора! — воскликнул он раздражённо. — Тут главные Кемпбеллы, мой милый! Весь клан разом навалится на вас, да и на несчастного прокурора тоже! Удивительно, как вы не понимаете шаткости своего положения! Если у них не будет никакого честного средства остановить вашу болтовню, они прибегнут к любому нечестному. Они могут посадить вас на скамью подсудимых, или даже убить, понимаете ли вы это? — воскликнул он и ткнул меня пальцем в колено.
— Да, — сказал я, — не далее как сегодня утром мне говорил об этом другой стряпчий.
— Кто он такой? — спросил Стюарт. — Он, по крайней мере, говорил весьма разумно.
Я сказал, что не могу назвать его, потому что это убеждённый старый виг и он бы не пожелал быть замешанным в такого рода дело.
— Мне кажется, что весь белый свет уже по уши замешан в это чёртово дело! — в сердцах воскликнул Стюарт. — Что же вы ответили ему?
Я рассказал ему, что произошло между мной и Ранкилером перед Шос-гаузом.
— Значит, вы просто будете висеть рядышком с Джеймсом Стюартом! — сказал он. — Этот исход совсем нетрудно предсказать.
— Я все-таки надеюсь на лучшее, — отвечал я, — хотя не отрицаю, что иду на риск.
— «На риск»! — повторил он и снова помолчал. — Мне следует поблагодарить вас за вашу верность моим родственникам, которым вы выказываете большое расположение, — продолжал он, — если только у вас хватит твёрдости не изменить им. Но предупреждаю, что вы подвергаете себя огромной опасности. Я бы не хотел быть на вашем месте, хотя сам я Стюарт, если бы это даже было нужно всем Стюартам со времен Ноя. Риск! Да я постоянно подвергаюсь риску. Но судиться в стране Кемпбеллов по делу Кемпбеллов, когда и судьи и присяжные — Кемпбеллы… Думайте обо мне что хотите, Бэлфур, но это свыше моих сил.
— У нас, должно быть, различные взгляды на вещи, — заметил я — Я собираюсь воспользоваться всеми законными способами, чтобы добиться своего. Если же этого не хватит, то я не остановлюсь не перед чем, но в петле болтаться всё-же не буду.
— Честь и слава вам за такую позицию, — сказал он. — Но мне не хотелось бы, чтобы вы судили меня слишком строго. моё положение чрезвычайно тяжёлое. Видите ли, сэр, вы говорите что вы виг, а я сам не знаю, кто я такой. Разумеется, не виг — вигом я не могу быть по умолчанию. Но, примите это к сведению, я, может быть, не особенно ревностный сторонник противной партии.
— Правда? — воскликнул я изумлённо. — Этого вполне можно было ожидать от такого проницательного человека, как вы.
— Только без лишней лести, пожалуйста! — воскликнул он. — Умные люди есть как на одной, так и на другой стороне. Но я лично не имею ни малейшего желания вредить королю Георгу. Что же касается короля Якова, то я ничего не имею против того, что он за морем. Видите ли, я прежде всего юрист. Я люблю свои книги, склянку с чернилами, хорошую защитительную речь, хорошо написанное дело, стаканчик вина, распитый в здании парламента с другими стряпчими, и, пожалуй, партию в гольф в субботу вечером. Какое всё это имеет отношение к хайлэндским пледам и палашам?
— Действительно, — сказал я, — вы мало похожи на дикого хайлэндера.
— Мало? — повторил он. — Совсем не похож, мой милый! А между тем я по рождению хайлэндер и обязан всегда плясать под дудку своего клана. Мой клан и моё имя должны быть прежде всего. Это то же самое, о чём и вы говорили. Постоянно я имею дело с изменой и изменниками и должен тайно перевозить их то туда, то сюда, а тут ещё французские рекруты — пропади они пропадом! — их тоже приходится тайно переправлять! А иски-то, просто горе с их исками! Недавно я возбудил иск от имени молодого Ардшила — моего двоюродного брата. Он требовал себе поместье на основании брачного договора. Это конфискованное-то поместье! Я говорил им, что это бессмыслица, но им до этого дела нет. И вот я должен был прятаться за другого адвоката, которому тоже не нравилось это дело, потому что оно грозило гибелью нам обоим, вооружало против нас, ложилось позорным пятном на нашу деловую репутацию! А что я мог сделать? Ведь я Стюарт и должен расшибиться в лепёшку за свой клан и своё семейство! Ещё вчера одного из Стюартов отвезли в тюрьму. За что? Я прекрасно знаю: акт тысяча семьсот тридцать шестого года, набор рекрутов для короля Людовика. Вот увидите, он вызовет меня защищать его, и это ляжет новым пятном на моё доброе имя. Уверяю вас, что если бы я только что-нибудь понимал в ремесле священника, то бросил бы всё и стал бы пастором! А сам Алан Меченый (брэк — меченый, Алану дали такую кличку за изрытое оспой лицо). Он то хорош! Знаете ли вы, мистер Бэлфур, что он перед убийством Гленура пьянствовал по кабакам и прилюдно грозился пристрелить Рыжего Лиса? Просто счастье, что ему удалось сбежать из Эпина! Туда ведь направили две сотни солдат. В области, где проживало около 2,8 тыс. человек, было допрошено порядка 700 жителей. Расследованием руководил шериф Арчибальд Стоунфилд из клана Кэмпбеллов, который землю рыл! Но неудача поисков только разожгла жажду крови Кэмпбеллов!
— Это действительно тяжёлое положение, — сказал я.
— Чрезвычайно тяжёлое! — воскликнул он. — Вот почему я такого высокого мнения о вас, не Стюарте, за то, что вы погружаетесь с головой в дела Стюартов. Зачем вы это делаете, я не знаю. Разве что по чувству долга…
— Вы не ошибаетесь, сэр, но есть и другие, более приземлённые резоны — ответил я.
— Это всё равно прекрасно, — сказал он. — Но вот вернулся мой клерк. Если позволите, мы пообедаем втроём. После обеда я дам вам адрес очень приличного человека, который охотно примет вас постояльцем. Кроме того, я наполню ваши карманы золотом из вашего же мешка. Дело ваше вовсе не будет стоить так дорого, как вы предполагаете, даже покупка брига.
Я сделал ему знак, что клерк может услышать.
— Вам нечего бояться Робби! — воскликнул он. — Он тоже Стюарт, бедняга, и переправил тайком больше французских рекрутов и изменников-папистов, чем у него было в молодости волос на голове. Робин ведает этой частью моих дел. Кого мы теперь найдём, Роб, для найма капитаном на бриг и срочного рейса во Францию, чтобы быстро вывезти туда кое-кого, раз уж попалась такая оказия?
— Здесь находится в настоящее время Энди Скаугель, человек надёжный и отличный капитан, он сейчас без корабля, — отвечал Роб. — Я как-то встретил также пару человек из команды Хозисона, но сам он погиб. Затем есть ещё Том Стобо, но в нем я не так уверен: я видел, как он разговаривал с какими-то лихими и подозрительными личностями. Да и с гибелью его брига у Оркнейских островов дело не чисто, подозревают, что он сам разбил его, чтобы получить страховку. Если дело идёт о чём-нибудь значительном, то я не доверил бы его Тому.
— Голову этого человека недавно оценили в двести фунтов, Робин, — сказал Стюарт.
— Неужели это Алан Брэк? — воскликнул испуганно клерк.
— Он самый, — отвечал его хозяин.
— Чёрт возьми, это серьёзное дело! — проговорил Робин. — Я попробую собрать только самых лояльных людей.
— Это, кажется, очень трудное задание, — заметил я.
— Ему конца и краю не будет, мистер Бэлфур, — отвечал стряпчий.
— Ваш клерк, — продолжал я, — только что упомянул людей Хозисона. Вероятно, это матрос из хайлендеров и юнга? Что вы скажете на это, Роб?
— Да, это матрос МакДональд и юнга, кажется его зовут Рэнсом, — отвечал клерк. — Оба поначалу показались мне ненадёжными людьми, но мы их испытали в деле, — добавил он.
— Ведь это они сопровождали тогда доктора, не правда ли? — спросил стряпчий.
— Они самые, — ответил клерк.
— И они же и отвезли его? — продолжал Стюарт.
— Да, хотя у того кошель был полон золота и все знали об этом! — воскликнул Робин.
— Да, должно быть, трудно составить верное мнение о людях с первого взгляда, — сказал я задумчиво.
— Вот об этом-то я и позабыл, когда вы вошли ко мне, мистер Бэлфур, — отвечал стряпчий.
Как только я проснулся на следующий день на моей снятой квартире, я сейчас же встал и оделся в новую дворянскую одежду. Потом, проглотив завтрак, отправился продолжать свои похождения. Я мог твёрдо надеяться, что дело Алана уладится. Дело Джеймса было гораздо труднее, и я не мог не сознавать, что это предприятие может обойтись мне дорого, как говорили все, кому я открывал свой план. Казалось, что я достиг вершины горы лишь затем, чтобы броситься в пропасть; что я для того лишь перенес столько тяжелых испытаний, чтобы, достигнув богатства, признания, возможности носить дворянское платье и шпагу, покончить в конце концов самоубийством, и выбрав притом наихудший вид самоубийства — виселицу, по приказу короля.
«Зачем я это делаю?» — спрашивал я себя, идя по Гай-стриту по направлению к северу через Лейд-Винд.
Сперва я ответил себе, что хочу поменять этот мир, но после признал, что это неправда. Действительно, какая мне по большому счёту разница, будут править Англией Стюарты или Ганноверы? И те и другие не вызывают во мне никакой симпатии. Но, так уж случилось, что до сих пор большинство моих друзей собрались на одной стороне. Жаль, что Стивенсон не продолжил свой роман, и я не знаю, что дальше случилось с его героями. Удалось ли Дэвиду оправдаться и спасти Джеймса? Не смотря на то, что он действительно был стопроцентным вигом, очень сомневаюсь в этом. В политике никакие случайные жертвы не считаются чрезмерными, почему её и называют грязным делом. Скорее всего ему вместе с Аланом пришлось сбежать во Францию, или в конце-концов отказаться от своих планов по восстановлению справедливости, иначе его попытка имела плохой конец.
Зато я кое-что помню из реальной истории моего бывшего мира. Не до деталей конечно, но… Через пять лет начнётся Семилетняя война за колонии, затем перекинувшаяся на Европу. Текущий противник якобитов Георг II умрёт через девять лет, в 1760 году. Его внук Георг III будет противником вигов, поддерживающим партию тори. В принципе, даже вполне легальными средствами с имеющимися на руках деньгами и присущим мне авантюризмом я мог бы многого наворотить. А уж какими возможностями меня обеспечили бы нелегальные! Тому же организованному терроризму современное мне сейчас государство не способно противопоставить совершенно ничего, то же можно сказать и о хорошо продуманной пропаганде. Если бы мне восхотелось пойти по стопам Кромвеля, или Наполеона, который не торт, а Бонапарт, ничего сверхъестественного подобная ситуация бы из себя не представляла. Но я отчётливо понимал- это не мой уровень. Не столько по количеству ума, сколько по масштабу интереса проблем. Я тактик, стратегические задачи мне хотя и понятны, но скучны до вывиха челюстей. Не понятно сказано? Тогда скажу по другому: в жизни я предпочитаю роль игрока, а не гейммастера, организатора игр. Поэтому я и собирался просто продолжать играться в образе доставшимся мне. На уровне Дэвида Бэлфура, пусть несколько более разумного и циничного чем оригинальный, не претендуя на уже однажды примеренные атрибуты Мартина Стюарта.
Эти размышления придали мне твёрдости, хотя я и так не закрывал глаза на грозившую мне опасность и на то, что если буду продолжать своё дело, то легко смогу прожить не особенно долго. Утро было ясное, хотя дул восточный ветер. Его свежее дыхание холодило мне кровь, напоминая об осени, о падающих листьях, о мертвецах, покоившихся в могилах или на дне моря. Лошадь моя шла шагом. На вершине Кальтонского холма дети с криками пускали бумажных змеев, которые ясно вырисовывались на фоне неба. Я заметил, что один, взлетев по ветру очень высоко, упал между кустами дрока. При виде этого я подумал: «Вот так рано или поздно будет и с тобой, Дэви, если не перестанешь вечно дуром лезть на рожон!»
Мой путь лежал через Моутерский холм и вдоль поселка, расположенного на его склоне, среди уже убранных полей. Во всех домах слышалось гудение ткацких станков; в садах жужжали пчелы; люди переговаривались между собой на незнакомом мне языке. Впоследствии я узнал, что деревня эта называется Пикарди и что в ней работают французские ткачи на льнопрядильное общество. Здесь мне дали новое указание относительно дороги в Пильриг — место моего назначения. Немного далее у дороги я увидел виселицу, на которой висели два закованных в цепи человека. Их, по местному обычаю, перед повешением окунули в деготь, и теперь они болтались на ветру; цепи звенели, вороны кружились над несчастными висельниками и громко кричали. Объехав виселицу, я натолкнулся на старуху, похожую на киношную колдунью, которая сидела за одним из столбов. Впрочем, лохмотьями в этом мире никого было не удивить. Она кивала головой, кланялась и разговаривала сама с собой.
— Кто это там висит, матушка? — спросил я, указывая на оба трупа.
— Благослови тебя бог! — воскликнула она. — Это мои два любовника, мои два прежних любовничка, голубчик мой.
— За что они были повешены? — снова спросил я.
— За правое дело, — сказала она. — Часто я предсказывала им, чем все это кончится. За два шотландских шиллинга, ни на грош больше, оба молодца теперь висят здесь! Они силой забрали их у одного ребенка из Броутона.
— Ай, — сказал я скорей себе, чем сумасшедшей старухе, — неужели они действительно заплатили жизнями за такой пустяк? Вот это действительно значит всё потерять ни за грош.
— Покажи свою ладонь, голубчик, — заговорила вдруг она, — и я узнаю твою судьбу.
— Нет, матушка, — отвечал я, — я не верю в судьбу. То что называется судьбой — всего лишь путь, по которому ведут человека его наклонности.
— Я читаю твою судьбу на твоем лице, — сказала она. — Я вижу красивую девушку с ясными глазами, маленького человека в красивой одежде, высокого господина в напудренном парике и тень от виселицы на твоём пути. Покажи ладонь, голубчик, и старая Мерриэн тебе хорошенько погадает.
Но я отказался от гадания и поскакал дальше, кинув ей медяк, а она сидела и играла монетою в тени, отбрасываемой повешенными.
Если бы не эта встреча с повешенными, дорога моя вдоль по Лейт-Уокскому шоссе была бы гораздо безмятежнее. Старинный вал пересекал поля, подобных которым по тщательности обработки я никогда не видел ни в одном из миров. Кроме того, мне всегда нравилась такая провинциальная глушь. Но сейчас мысли занимало иное. Да уж, печальная участь — попасть на виселицу!
Попал ли на неё человек за два шотландских шиллинга или, как говорил мистер Стюарт, из чувства долга — разница была невелика, если этот человек в конечном итоге вымазан дёгтем, закован в цепи и повешен! Может так будет висеть и Дэвид Бэлфур… Другие юноши пройдут мимо по своим делам и безразлично взглянут на него; сумасшедшие старухи будут сидеть у подножия виселицы и предсказывать им судьбу. Нарядно одетые, благородные девушки, пройдя мимо, разве что отвернутся и заткнут себе носы, спасаясь от мерзкого запаха. Я отчетливо представлял этих гипотетических девушек: у них были серые глаза и цвета Драммондов на головных уборах. Ну уж нет, лучше собственноручно вонзить себе в сердце кинжал, чем вот так болтаться на солнце и отравлять округу вонью своего разлагающегося трупа!
Хотя я немного пал духом, но настроение у меня было всё-таки решительное, когда я подошел к Пильригу и увидел красивый дом с остроконечной крышей, расположенный на дороге между группами молодых деревьев. У входа стояла оседланная лошадь лэрда, а он сам находился в кабинете среди учёных сочинений и музыкальных инструментов, так как был не только глубоким философом, но и хорошим музыкантом. Он довольно приветливо принял меня и, прочитав письмо Ранкилера, любезно предложил мне свои услуги:
— Чем я могу быть вам полезен, кузен Дэвид, так как, оказывается, мы кузены. Написать записку к прокурору Престонгрэнджу? Это очень легко сделать. Но что именно надо написать в этой записке?
— Мистер Бэлфур, — сказал я, — я уверен, да и мистер Ранкилер тоже так считает, что, если бы я рассказал вам мою историю во всех подробностях, она бы вам не очень понравилась. Она довольно кровава и затрагивает политику.
— Очень жаль слышать подобное от вас, милый родственник, — ответил он.
— Я не принимаю вашего сожаления, мистер Бэлфур, — сказал я, — мне лично нельзя поставить в вину ничего, кроме обыкновенных человеческих слабостей. Первородный Адамов грех, отсутствие прирожденной праведности и греховность всей моей природы — вот и всё, за что я должен буду отвечать перед Богом. Меня ведь научили, куда смертным полагается обращаться за помощью, — добавил я, заключив по внешнему виду мистера Бэлфура, что он будет обо мне лучшего мнения, когда увидит, что я тверд в катехизисе. — Что же касается светской чести, то тем более ни в чем важном не могу упрекнуть себя. Все мои затруднения произошли не по моей воле и, насколько могу судить, не по моей вине. Затруднение моё в том, что я оказался замешанным в одно политическое недоразумение, о котором, как мне сказали, вы, как человек далёкий от политики, будете очень рады избегнуть упоминания.
— Прекрасно сказано, мистер Дэвид, — отвечал он, — я очень рад, что вы таковы, каким вас рекомендует Ранкилер. Что же касается ваших политических недоразумений, то вы совершенно правы: я стараюсь быть выше подозрений и, во всяком случае, избегать всего, что могло бы вызвать их. Вопрос в том, — продолжал он, — как я, совершенно не зная сути дела, могу помочь вам?
— Сэр, — сказал я, — я предлагаю вам написать лорду, что я молодой человек из довольно хорошей семьи и со средствами, — все это, как мне кажется, совершенная правда.
— Ранкилер ручается за это, — отвечал мистер Бэлфур, — и я вполне верю его свидетельству.
— К этому вы можете прибавить, если вам достаточно моего слова, что я хороший сын англиканской церкви, верный королю Георгу и воспитанный в этих принципах, — продолжал я.
— Ни то, ни другое явно не повредит вам, — сказал мистер Бэлфур, соглашаясь.
— Затем вы можете написать, что я явился к лорду по очень важному делу, связанному со службой его величеству и отправлением правосудия, — подсказал я.
— Так как я не знаю, в чём состоит ваше дело, то не могу судить и о его значении. Определение «очень важное» поэтому отпускается. Остальное я могу выразить приблизительно так, как вы предлагаете.
— А затем, сэр, — сказал я, задумчиво потрепав себе подбородок большим пальцем, — затем, сэр, мне бы очень хотелось, чтобы вы ввернули словечко, которое, может быть, могло бы защитить меня при случае.
— Защитить? — спросил он. — Вас? Эта фраза немного смущает меня. Если дело настолько опасно, то, признаюсь, я не особенно расположен вмешиваться в него с закрытыми глазами.
— Мне кажется, я могу в двух словах объяснить, в чем дело, — сказал я.
— Это, пожалуй, действительно было бы самое лучшее решение, — ответил он.
— Речь идет об Эпинском убийстве, которому я стал случайным свидетелем, — продолжил я. Он в ужасе поднял обе руки.
— Боже, боже! — воскликнул он взволнованно.
По выражению его лица и голоса я понял, что он серьёзно напуган.
— Позвольте объяснить вам… — начал было я снова.
— Покорно благодарю, я больше не желаю слышать об этом. Я совершенно отказываюсь слушать… Ради вашего имени и Ранкилера, а может быть, немного и для вас самих я сделаю, что могу, чтобы помочь вам, но о фактах я более ничего не хочу слышать. Кроме того, я считаю своей обязанностью предостеречь вас. Это опасное дело, мистер Дэвид, а вы ещё так молоды. Будьте осторожны и обдумайте своё решение.
— Поверьте, что я уже не раз обдумал его, мистер Бэлфур, — сказал я. — Обращаю снова ваше внимание на письмо Ранкилера, где, надеюсь, он выразил своё одобрение по поводу моего намерения.
— Хорошо, хорошо, — сказал он, — я сделаю для вас всё, что смогу. — С этими словами он взял перо и бумагу, посидел некоторое время размышляя, а затем стал писать, взвешивая каждое слово. — Правильно ли я понял, что Ранкилер одобряет ваше намерение? — спросил Бэлфур.
— После небольшого колебания он сказал, чтобы я, «с божьей помощью, шёл вперед, добиваться справедливости во имя чести», — ответил я высокопарно, подражая манере речи стряпчего.
— Действительно, тут явно не помешает божья помощь, — заметил мистер Бэлфур, подписывая письмо. Он поставил перстнем печать, перечёл и снова обратился ко мне: — Вот вам, мистер Дэвид, рекомендательное письмо. Я поставил на нем печать, не заклеив его, и отдам вам открытым, как того требует форма. Но так как я действую впотьмах, то снова прочту его вам, чтобы вы видели, то ли это, что вам нужно.
— После чего, — продолжал мистер Бэлфур, — я подписался с обычными выражениями почтения. Обратили вы внимание на то, что я написал «несколько ваших друзей»? Надеюсь, что вы можете подтвердить это множественное число.
— Разумеется, сэр, моё намерение известно и одобрено не одним только человеком, — сказал я. — Что же касается вашего письма, за которое я осмеливаюсь поблагодарить вас, то в нем есть всё, на что я только мог бы надеяться.
— Это всё, что я мог написать, — ответил он, — и, зная, в какое непростое дело вы намерены вмешаться, мне остается только молить бога, чтобы даже этого оказалось достаточно.
Мой родственник оставил меня у себя отобедать. «Ради чести дома», — так он выразился. Поэтому я ещё более торопился на обратном пути, беспрестанно подхлёстывая коня. Я не мог думать ни о чем другом, кроме того, чтобы поскорее совершить следующий задуманный шаг. Оставив свой четвероногий транспорт в конюшне, я ненадолго заскочил в снимаемую квартиру чтобы переодеться и сменить сапоги со шпорами на дорогие изящные туфли. Но мой поход к Генеральному прокурору в этот день так и закончился ничем — его не оказалось на рабочем месте. Было известно только, что они с лордом Верховных судьёй куда-то вышли ещё утром и до сих пор не возвратились. Секретарь судебной палаты не смог мне сказать точно, как его можно найти, поэтому пришлось дожидаться окончания дня и пытаться застать его дома. Здесь мне повезло больше. Слуга впустил меня в прихожую, куда доносились звуки клавесина и женское пение — похоже хозяева что-то праздновали. Мне пришлось ждать минут пятнадцать, за которые солнце окончательно скрылось за горизонтом. Созерцая прекрасно выполненную модель стопушечного корабля, стоявшего в приёмной, я так глубоко погрузился в свои мысли, что невольно вздрогнул, когда в дверь вошёл высокий представительный мужчина.
— Здравствуйте, молодой человек, и простите за ожидание, — сказал он, закрывая за собой дверь. — Кто вы и по какому вопросу искали меня?
— Я пришел с рекомендательным письмом от лорда Пильрига к Генеральному прокурору, по важному делу — сказал я.
— Давно вы уже ждёте здесь? — спросил он.
— О, всего лишь несколько минут, ещё не успел даже заскучать, — вежливо отвечал я.
— В первый раз слышу об этом, — продолжал он, пожимая плечами. — Прислуга, верно, не успела доложить о вас. Но вы меня дождались, я — Престонгрэндж, Генеральный прокурор Шотландии.
С этими словами он вышел в соседнюю комнату. И я по его знаку последовал за ним. По дороге мне отчего-то вспомнилась цитата «в белом плаще с кровавым подбоем…», но я тут же постарался выбросить её из головы, поскольку с данной ситуацией она не имела ничего общего.
Престонгрэндж, зайдя в кабинет, зажёг свечу и сел у массивного письменного стола. Комната была большая, продолговатая, вся уставленная книгами вдоль стен. Трепещущее тёплое пламя свечи ясно обрисовало мужественное лицо прокурора с небольшой бородкой и суровыми складками между бровей. Однако лицо его также было красным, а глаза влажными и блестящими, можно было не сомневаться, что он накануне пил не только родниковую воду. Он также слегка пошатывался, прежде чем сел. Без сомнения, он недавно очень хорошо поужинал, хотя выглядел вполне владеющим своими мыслями и речью.
— Ну, сэр, садитесь, — сказал он, несколько небрежно махнув рукой в сторону стула для посетителей, — и покажите мне письмо уважаемого лэрда Пильрига.
Он наскоро посмотрел начало записки, поднял глаза и слегка поклонился, когда дошел до моего имени. При последних словах внимание его, однако, удвоилось, и я уверен, что он перечёл их дважды. Можете себе представить, как билось моё сердце: ведь теперь Рубикон был перейден и я находился на поле сражения.
— Очень рад познакомиться с вами, мистер Бэлфур, — сказал он, окончив чтение. — Позвольте предложить вам стаканчик кларета.
— Благодарю вас, милорд, но разве что несколько позже, — заметил я. — Видите ли, я действительно пришёл по довольно важному делу, и хотел бы изложить его суть как можно скорее.
— Вам лучше знать, — сказал он. — Но если позволите, я сам не прочь выпить ещё бутылочку.
Он позвонил, и, тут час же, как будто стоял под дверью, явился лакей с вином и стаканами.
— Вы решительно не хотите составить мне компанию? — спросил прокурор.
— Разве что за наше знакомство! — всё-таки присоединился я к хозяину. Надо было постараться расположить его к себе, а излишняя твёрдость могла помешать этому.
— Итак, чем могу служить вам? — отпив действительно неплохого вина и довольно откинувшись на спинку кресла спросил прокурор.
— Мне, может быть, следует начать с того, милорд, что я пришел сюда по вашему собственному настоятельному приглашению, — отхлебнув из бокала, сказал я.
— В таком случае у вас есть передо мной некоторое преимущество, — отвечал он, — могу поклясться, что до этого вечера я ничего не слыхал о вас.
— Совершенно верно, милорд. моё имя вам действительно незнакомо, — сказал я. — А между тем вы уже довольно давно желаете познакомиться со мной и даже объявили об этом публично.
— Мне бы хотелось получить от вас некоторое разъяснение по поводу ваших слов, — возразил он.
— Не послужит ли вам некоторым разъяснением, — сказал я, — то, что если бы я желал шутить — а я вовсе не расположен это делать, — я, кажется, имел бы право требовать от вас двести фунтов.
— В каком это смысле? — спросил он.
— В смысле награды, объявленной в стране за мою поимку, — ответил я.
Он сразу поставил свой недопитый бокал на стол и выпрямился на стуле, на котором до этого сидел удобно развалившись.
— Как мне следует понимать это странное заявление? — спросил он напряжённо.
— «Высокий, крепкий юноша, лет восемнадцати, — процитировал по памяти я, — говорит чисто, не как горец, бороды не имеет».
— Я узнаю эти слова, — сказал он. — И если вы явились сюда с неуместным намерением позабавиться, то они могут оказаться гибельными для вас.
— У меня совершенно серьёзное намерение, — отвечал я, — и вы отлично меня поняли, ибо речь идёт о жизни и смерти. Я — именно тот молодой человек, который разговаривал с Гленуром перед тем, как тот был убит.
— Могу только предположить, видя вас здесь, что вы хотите убедить нас в своей невиновности, — сказал он.
— Вы сделали совершенно правильное заключение, — согласился я. — Я верный подданный короля Георга и совершенно невиновен, иначе бы не стал сам приходить сюда.
— Очень этому рад, — заметил он взволнованно. — Это такое ужасное преступление, мистер Бэлфур, что нельзя допустить и мысли о возможности снисхождения. Кровь была пролита варварским образом и людьми, о которых всем известно, что они враждебно настроены против его величества и наших законов. Я придаю этому очень большое значение и настаиваю на том, что преступление направлено лично против его величества.
— К сожалению, милорд, — несколько сухо прибавил я, — общеизвестно, что оно направлено лично против ещё одного очень важного лица, которое я не хочу называть.
— Если вы этими словами желаете на что-нибудь намекнуть, то должен заметить, что считаю их неуместными в устах верного подданного, каким вы себя объявили. И если бы они были произнесены публично, я счёл бы своим непременным долгом обратить на них своё внимание, — сказал он поучающе. — Мне кажется, что вы не сознаете всей опасности своего положения, иначе были бы осторожнее и не усугубляли бы её, бросая тень на правосудие. В нашей стране и в моих скромных возможностях Генерального прокурора правосудие нелицеприятно.
— Вы слишком многое приписываете лично мне, милорд, — сказал я. — Я только повторяю общепринятую молву, которую слышал везде по пути от людей самых различных убеждений.
— Когда вы станете благоразумнее, то поймете, что не следует всякому слуху верить, а тем более его во всеуслышание повторять, — сказал прокурор. — Я верю, что у вас не было плохого намерения. Положение почитаемого всеми нами вельможи, который действительно был задет этим варварским убийством, слишком высоко, чтобы его могла достигнуть клевета. Герцог Аргайлский — вы видите, я с вами откровенен, — смотрит на это дело так же, как я: мы оба должны смотреть на него с точки зрения наших судейских обязанностей я службы его королевскому величеству. Я бы желал, чтобы в наше печальное время и все остальные стороны конфликта были бы так же свободны от чувства семейной вражды, как он. Но случилось, что жертвой своего долга пал именно Кемпбелл. Кто, как не Кемпбеллы, всегда был впереди других на пути долга? Я не Кемпбелл и потому могу смело сказать это. К тому же оказывается, к нашему общему благополучию, что глава этого знатного дома в настоящее время председатель судебной палаты. И вот на всех постоялых дворах по всей стране дали волю своим языкам люди с ограниченным умом, а молодые джентльмены вроде мистера Бэлфура необдуманно повторяют эти досужие слухи. — Всю свою речь он произнес, пользуясь известными ораторскими приемами, точно выступал на суде. Затем, обращаясь ко мне снова как обычный джентльмен, он сказал: — Но это всё не относится к делу. Остаётся только узнать, как мне быть с вами?
— Я думал, что это скорее я узнаю от вас это, милорд, чем вы от меня — отвечал я.
— Всё верно, — сказал прокурор. — Но, видите ли, вы пришли ко мне с хорошей рекомендацией. Это письмо подписано известным честным вигским именем, — продолжал он, на минуту взяв его со стола. — И, помимо судебного порядка, мистер Бэлфур, всегда есть возможность прийти к соглашению. Я заранее говорю вам: будьте осторожнее, так как ваша судьба зависит лишь от меня. В этом деле — осмеливаюсь почтительно заметить — я имею больше власти, чем сам король. И если вы понравитесь мне и удовлетворите мою совесть вашим последующим поведением, обещаю вам, что сегодняшнее свидание останется между нами.
— Что вы хотите этим сказать? — спросил я.
— Я хочу сказать, мистер Бэлфур, — отвечал он, — что если ваши дальнейшие ответы удовлетворят меня, то ни одна душа не узнает, что вы здесь вообще были. Заметьте, я даже не зову своего клерка.
Я увидел, к чему он клонит.
— Я думаю, что нет надобности объявлять кому-либо о моём посещении, — сказал я, — хотя не вижу, чем это может быть особенно выгодно для меня. Я не стыжусь того, что пришел сюда.
— И не имеете ни малейшей причины стыдиться, — отвечал он одобрительно, — так же как и бояться последствий, если будете впредь осмотрительны.
— С вашего позволения, милорд, — возразил я, — меня нелегко запугать.
— Уверяю вас, что вовсе не хочу вас запугивать, — продолжал он. — Но давайте займемся допросом. Предостерегаю вас: не говорите ничего, не относящегося к моим вопросам. От этого в значительной степени будет зависеть и ваша безопасность. Есть границы и моей власти.
— Постараюсь во всём последовать вашему совету, милорд, — сказал я.
Он положил на стол чистый лист бумаги и написал заголовок.
— Из ваших слов явствует, что вы были в Леттерморском лесу в момент рокового выстрела, — начал он. — Было это случайностью?
— Да, чистой случайностью, — сказал я.
— Каким образом вы вступили в разговор с Колином Кемпбеллом? — спросил он.
— Я не вступал с ним в разговор, он первым обратился ко мне с вопросом кто я и что здесь делаю, — ответил я.
— Гм… — сказал он записывая, — а куда же вы направлялись в тот момент?
— В Охарн, к Джеймсу Стюарту.
— Вот ведь, — с досадой ответил он, отбросив перо, — только этого не хватало для полного счастья. Не могли бы вы не упоминать эту семейку без особой необходимости?
— Я думал, милорд, что в подобном случае все факты одинаково существенны, — возразил я.
— Вы забываете, что мы теперь судим этих самых Стюартов, — многозначительно ответил он. — Если нам придется когда-нибудь судить вас, то будет совсем другое дело: я тогда буду настаивать на вопросах, которые теперь согласен обойти. Однако покончим: в предварительном показании мистера Мунго Кемпбелла сказано, что вы немедленно после выстрела побежали наверх по склону. Почему это случилось?
— Я побежал не немедленно, милорд, и побежал потому, что увидел убийцу.
— Значит, вы увидели его?
— Так же ясно, как вижу вас, милорд, хотя и не так близко.
— Вы узнали его?
— Я мог бы теперь его узнать в лицо, но ранее никогда не видел.
— Ваше преследование, значит, было безуспешно, и вы не могли догнать убийцу?
— Не смог, хотя был близко.
— Он был один?
— Один.
— Никого более не было по соседству?
— Неподалеку в лесу мне встретился Алан Брэк Стюарт.
Прокурор опять положил перо.
— Мы, кажется, играем в кто кого перетянет, — сказал он. — Боюсь, что это окажется для вас плохой забавой.
— Я только следую вашему указанию, милорд, и отвечаю на ваши вопросы коротко и по существу, — отвечал я.
— Постарайтесь одуматься вовремя, — сказал он. — Я отношусь к вам с самой нежной заботой, но вы, кажется, нисколько этого не цените. И если только не будете впредь осторожнее, всё может оказаться бесполезным.
— Я очень ценю вашу заботу, но думаю, что вы не понимаете меня, — отвечал я спокойным тоном, хотя понял, что сейчас предстоит основная схватка. — Я пришел сюда, чтобы дать показания, которые могли бы вас убедить, что Алан Брэк не принимал никакого участия в убийстве Гленура Кэмпбелла.
Прокурор с минуту казался в затруднении; он сидел с поджатыми губами и бросал на меня взгляды разъярённой кошки.
— Мистер Бэлфур, — сказал он наконец, — я говорю вам ясно, что вы идете неверным путём и от этого могут пострадать ваши собственные интересы.
— Милорд, — отвечал я, — я в этом деле так же мало принимаю в соображение свои личные интересы, как и вы. Видит бог, у меня только одна цель: я хочу, чтобы восторжествовала справедливость и были оправданы невинные. Если, преследуя эту цель, я вызываю ваше неудовольствие, милорд, то мне придется скрепя сердце примириться с этим.
При этих словах он встал со стула, зажёг вторую свечу и некоторое время пристально глядел мне в глаза. Я с удивлением заметил, что лицо его изменилось, стало чрезвычайно серьёзным и, как мне показалось, почти бледным.
— Вы или очень наивны, или, наоборот, чрезвычайно хитры, и я вижу, что должен обращаться с вами более доверительно, — сказал он. — Это дело политическое, да, мистер Бэлфур, приятно нам это или нет, но дело это политическое, и я дрожу при мысли о том, какие последствия оно может вызвать в стране. К политическому делу — мне вряд ли есть надобность говорить это молодому человеку с вашим образованием — мы должны относиться совсем иначе, чем просто к уголовному. Salus populi suprema lex* — принцип, допускающий большие злоупотребления, но он силён той силой необходимости, которую мы находим в законах природы. Если позволите, мистер Бэлфур, я объясню вам это подробнее. Вы хотите уверить меня…
— Прошу прощения, милорд, но я хочу уверить вас только в том, что могу доказать фактами, — сказал я убеждённо.
— Тише, тише, молодой человек, — заметил он примирительно, — не придирайтесь к словам и позвольте человеку, который мог бы по возрасту быть вашим отцом, употреблять свои собственные несовершенные выражения и высказать собственные скромные суждения, даже если они, к несчастью, не совпадают с суждениями мистера Бэлфура. Вы хотите уверить меня, что Брэк невиновен. Я придал бы этому мало значения, тем более что мы не можем поймать его. Но дело не только в этом. Допустить, что Брэк невиновен — значит отказаться от обвинения другого, совершенно иного преступника, дважды поднимавшего оружие против короля и дважды прощённого, сеятеля недовольства и бесспорно — кто бы ни произвел выстрел — инициатора этого дела. Мне нет надобности объяснять вам, что я говорю о Джеймсе Стюарте.
— На что я вам так же чистосердечно отвечу, что о невиновности Алана и Джеймса я именно и пришел объявить вам честным образом, милорд, и готов засвидетельствовать это в суде, — сказал я.
— На что я вам так же чистосердечно отвечу, мистер Бэлфур, — возразил он, — что в данном случае я не требую вашего свидетельства и желаю, чтобы вы вовсе воздержались от него.
— Нет, я конечно понимаю, что это дело стало удобным поводом для того, чтобы свести кое-какие личные счёты, — сказал я, — но ведь это будет совершенно несправедливо!
— Я всей душой забочусь об интересах Шотландии, — отвечал он, — и внушаю вам то, чего требует политическая необходимость. Патриотизм не всегда бывает нравственным в точном смысле этого слова. Мне кажется, что вы должны быть этому рады: в этом ваша защита. Факты против вас. И если я всё ещё стараюсь помочь вам выйти из очень опасного положения, то делаю это отчасти потому, что ценю вашу честность, которая привела вас сюда, отчасти из-за письма Пильрига, но главным образом потому, что в этом деле я на первое место ставлю свой политический долг, а судейский долг — на второе. По тем же самым причинам, откровенно повторяю вам, я не желаю выслушивать ваше свидетельство.
— Я желал бы, чтобы вы не приняли моих слов за возражение. Я только хочу верно определить наше взаимное положение, — сказал я. — Если вам, милорд, не нужно моё свидетельство, то сторона защиты, вероятно, будет очень рада ему.
Престонгрэндж встал и начал ходить взад и вперёд по комнате.
— Вы не так юны, — заметил он, — чтобы не помнить ясно сорок пятый год и смуту, охватившую тогда всю страну. Пильриг пишет, что вы преданы церкви и правительству. Но кто же спас их в тот роковой год? Я не говорю о королевском высочестве и его войске, которое в своё время принесло большую пользу. Однако страна была спасена, и сражение выиграно ещё прежде, чем Кумберлэнд наступил на Драммоси. Кто же спас её? Повторяю: кто спас протестантскую веру и весь наш государственный строй? Во-первых, покойный лорд-президент Каллоден: он много сделал и мало получил за это благодарности. Так и я отдаю все свои силы той же службе и не жду другой награды, кроме сознания исполненного долга. А кроме него, кто же ещё? Вы сами знаете это не хуже меня. О нем много злословят, и вы сами намекнули на это, когда вошли сюда, и я остановил вас. То был герцог великого клана Кемпбеллов. И вот теперь Кемпбелл во время отправления своих служебных обязанностей подло убит. И герцог и я — мы оба Хайлэндеры. Но мы цивилизованные Хайлэндеры, а громадное большинство наших кланов и семейств не цивилизованы. Они отличаются добродетелями и недостатками диких народов. Они всё ещё варвары, как и Стюарты. Только варвары Кемпбеллы стоят за законную страну, а варвары Стюарты — за незаконную. Теперь судите сами. Кемпбеллы ожидают мщения. Если они не получат его — если Джеймс избегнет смерти, — среди Кемпбеллов будет волнение. А это значит, будут волнения во всём Хайлэнде, который и так не спокоен и далеко не разоружён. Разоружение — одна лишь комедия.
— В этом я могу полностью поддержать ваше мнение, оружия в горах припрятано достаточно, — сказал я.
— Волнения в Хайлэнде будут на руку нашему старинному бдительному врагу, — продолжал лорд, вытягивая палец и продолжая шагать. — И я даю вам слово, сорок пятый год может вернуться, с той разницей, что Кемпбеллы будут на противной стороне. Неужели для того, чтобы спасти этого Стюарта, который уже без того несколько раз осуждён, если не за это, то за разные другие дела, вы предлагаете вовлечь нашу родину в междоусобную войну, подвергнуть опасности веру своих отцов, рисковать жизнью и имуществом многих тысяч совершенно невинных людей? Эти соображения перевешивают в моём мнении и, надеюсь, перевесят и в вашем, мистер Бэлфур, если вы любите свою родину, правительство и религиозную истину.
— Вы говорите со мной откровенно, и я вам за это очень благодарен, — сказал я. — Я, со своей стороны, постараюсь поступить так же честно. Я верю, что ваша политика совершенно правильна. Я верю, что на вас лежат такого рода тяжелые обязанности. Я верю, что вы приняли на себя эти обязанности, когда вступали на высокий пост, занимаемый вами. Но я простой человек и с меня достаточно простых обязанностей. Я могу думать только о двух вещах: о несчастном, несправедливо осуждённом на немедленную и позорную смерть, и о слезах его жены, которые не выходят у меня из головы. Я не могу не обращать на это внимание. Таков уж мой характер. Если стране суждено погибнуть, пускай она гибнет. Если я ослеплён, то могу лишь молить бога, чтобы он просветил меня, пока ещё не слишком поздно. Что касается Кэмпбеллов — у меня есть несколько знакомых среди джентльменов носящих эту фамилию. И я попробую всеми силами донести до герцога мысль, что за нанесённую обиду надо мстить истинному виновнику, а не использовать её для сведения старых счётов.
Слушая меня, он стоял неподвижно и, когда я окончил свой спич, ещё некоторое время оставался в прежнем положении.
— Это совершенно непредвиденное препятствие, — произнес он громко и отрешённо, будто разговаривая сам с собой.
— Как вы намерены распорядиться относительно меня, милорд? — обратил я на себя его внимание.
— Знаете ли вы, — сказал он грозно, — что вы могли бы уже сегодня ночевать в тюрьме, если бы я того захотел?
— Я пару раз ночевал в гораздо худших местах, милорд, — отвечал я с показным смирением.
— Вот что, мой милый, — сказал он устало, — из нашего разговора мне ясно, что я могу положиться на ваше честное слово. Обещайте мне, что сохраните в тайне не только то, что произошло между нами сегодня, но и всё, что знаете об Эпинском деле, и я отпущу вас.
— Я могу обещать хранить это до завтра или до любого ближайшего дня, назначенного вами, — возразил я. — Я не хочу, чтобы вы думали обо мне слишком плохо. Но если бы я дал слово без ограничения, то вы, милорд, достигли бы своей цели.
— Я не пытался подловить вас, — заметил он с досадой.
— Я в этом уверен, но всё же, — сказал я.
— Подождите, — продолжал он, — завтра воскресенье. Приходите в понедельник, в восемь часов утра, а до тех пор твёрдо обещайте молчать.
— Охотно обещаю, милорд, — сказал я. — Что же касается произнесённых вами сегодня слов, то даю слово молчать до конца моих дней.
— Заметьте, — прибавил он, — что я не прибегаю к угрозам.
— Это вполне согласуется с вашим благородством, милорд, — сказал я. — Но я не настолько глуп, чтобы не почувствовать их, хотя они так и не были произнесены.
— Ну, — заметил он, — спокойной ночи. Желаю вам хорошо спать. Я же на это теперь даже не рассчитываю.
Он вздохнул, взял свечу и самолично проводил меня до выхода из дома.
На следующий день, в воскресенье 27 августа, я имел возможность обойти множество публичных заведений столицы Шотландии, от кабаков до церквей. Переодевшись в одежду горожанина среднего достатка и взяв с собой полный кошель серебра, занялся охотой на слухи. Жители Эдинбурга судачили обо всём, но меня более всего интересовали сплетни об ограблении банка в Глазго. С огромным удивлением я узнал, что по подозрению в его осуществлении были задержаны некие братья Уиддли, Томас и Роберт. Томас работал водоносом в Глазго, та ещё работёнка, между прочим. Разносчик воды доставлял воду в дома людей. Это была чрезвычайно трудоёмкая работа, так как приходилось нести в руках вёдра с водой весом до тридцати килограммов. Эта профессия была к тому же и тяжела для здоровья, так как приходилось пешком поднимать воду в те дома людей, которые жили на верхних этажах зданий. Вследствие чего плечи Тома имели необычайную ширину. Его брат Роб работал конюхом в одном из пригородных трактиров на восточной окраине Глазго и отличался чрезвычайной упитанностью. Как нетрудно догадаться, оба брата были рыжими и оба носили бороды. Их уверенно опознало сразу несколько свидетелей ограбления. Я мог бы просто посмеяться над этим невероятным совпадением, тем более, рыжие братья с фамилией Уиддли (хорошо хоть не близнецы, это вообще был бы сюр) но мне вдруг стало грустно. В это время людей простого сословия вполне могли отправить на виселицу совершенно не выясняя их действительной вины. А уж в том, чти их сейчас пытают, чтобы выяснить где спрятано унесённое из банка золото, я почти не сомневался.
Услышал я от одного подвыпившего морячка и сплетню о убийстве капитана «Антилопы». Он увлечённо рассказывал своим не менее пьяным дружкам, что убил его одноногий отец одной красотки из Инвернесса, которую тот однажды изнасиловал, а затем вывез за море и продал в публичный дом для матросов где-то в Калифорнии. Причём говорил он с такой убеждённостью и массой живописных подробностей, что я сам чуть не поверил будто данная вендетта в самом деле имела место быть.
Прошатавшись по городу до позднего вечера и вернувшись на съёмную квартиру в сумерках, мне больше ничего не оставалось как лечь спать. Хотя очень бы хотелось пошарить по Интернету или даже посмотреть телевизор, пусть даже с его вечным засильем дурацкой рекламы, но до подобных развлечений пришлось бы ждать ещё более двух веков.
В понедельник я в первый раз в жизни пошел к брадобрею и остался вполне доволен результатами его работы — сам бы я подобным примитивным инструментом бриться ни за что бы не рискнул. Отправившись оттуда прямиком к прокурору, я у дверей его дома снова увидел красные мундиры солдат, выделявшиеся ярким пятном в переулке. С трудом поборол порыв немедленно бежать или драться — это с чего у меня вдруг так явно проявился подобный рефлекс? Я посмотрел вокруг, желая найти молодую леди и её спутников, но нигде не было видно даже их следа. Зато как только меня ввели в помещение, где я уже ожидал прокурора в субботу, я в углу заметил высокую фигуру Джеймса Мора. Он, казалось, находился в мучительном беспокойстве, все время двигал руками и ногами, а глаза его тревожно бегали по стенам комнаты. Я с жалостью вспомнил о его отчаянном положении. То ли поэтому, то ли потому, что я всё же подсознательно слишком сильно интересовался его дочерью, я тут же заговорил с ним.
— Доброе утро, сэр, — сказал я.
— Желаю вам того же, сэр, — отвечал слегка нервно он.
— Вы ожидаете свидания с Престонгрэнджем? — спросил я.
— Да, сэр, и молю бога, чтобы ваше дело к этому достойному джентльмену было приятнее моего, — отвечал он.
— Надеюсь, по крайней мере, что вас ненадолго задержат, так как, вероятно, вас примут прежде меня, — сказал я.
— Всех всегда принимают прежде меня, — возразил он, пожимая плечами и поднимая руки. — Прежде было иначе, сэр, но времена меняются. Не так было, когда и шпага что-нибудь значила, молодой джентльмен, и когда было достаточно называться солдатом, чтобы обеспечить себе пропитание.
Он произнес эту тираду немного в нос, с той заносчивой хайлэндской манерой, которая ещё недавно так выводила меня из себя.
— Ну, мистер МакГрегор, — сказал я, — мне кажется, что главное достоинство солдата — молчание, а первая добродетель его — умение противостоять ударам судьбы.
— Я вижу, что вы знаете моё настоящее имя… — и, скрестив руки, он поклонился мне, — хотя сам я не смею его произносить. Оно слишком хорошо известно, враги слишком часто видели моё лицо и слышали моё имя. Поэтому я не должен удивляться, если и то и другое известно людям, которых я не знаю.
— Моё имя не столь известно, поэтому не удивительно, что вы его совсем не знаете, сэр, — заметил я, — так же как не знают его и многие другие. Но если вы желаете знать, то моё имя Бэлфур.
— Это прекрасное имя, — вежливо ответил он, — его носят порядочные люди. Я припоминаю теперь, что один молодой джентльмен, носивший то же имя, в сорок пятом году был врачом в моём батальоне.
— Это, вероятно, был брат Бэлфура из Бэса, мой двоюродный дядя, — отвечал я, так как теперь был уже полностью подготовлен к вопросу о этом враче.
— Он самый, сэр, — сказал Джеймс Мор, — а так как ваш родственник был мне товарищем по оружию, то позвольте пожать вашу руку.
Он долго и бережно жал мне руку, всё время радостно глядя на меня, точно встретил родного брата.
— Да, — сказал он, — времена переменились с тех пор, как вокруг меня и вашего родственника свистели пули.
— Времена меняются быстро, — довольно сухо отвечал я, немного раздражённый неискренностью, сквозившей в его манерах, — и должен честно признаться, что я никогда лично не встречался с этим достойным джентльменом.
— Всё равно, — заметил он, — я в этом не вижу особой разницы. А вы сами, я думаю, тогда не были в деле; я что-то не могу припомнить ваше лицо, которое забыть довольно трудно.
— В тот год, о котором вы упоминаете, мистер МакГрегор, я едва поступил в младшую приходскую школу, — ответил я.
— Вы так ещё молоды! — воскликнул он. — О, тогда вы никогда не поймете, что значит для меня эта встреча. Встретиться в минуту несчастия здесь, в доме моего врага, с родственником товарища по оружию — это придает мне бодрости, мистер Бэлфур, так же как звуки хайлэндских волынок! Да, сэр, многим из нас приходится с грустью, а некоторым и со слезами вспоминать прошлое. В своих краях я прежде жил как король: с меня было достаточно моего палаша, моих гор и верности моих земляков и друзей. Теперь меня содержат в вонючей тюрьме. И знаете ли, мистер Бэлфур, — продолжал он, взяв меня за руку и расхаживая со мною по комнате, — знаете ли, сэр, что я не имею самого необходимого! Злоба моих врагов лишила меня средств. Как вам известно, сэр, я заключен по ложному обвинению в преступлении, в котором так же невинен, как и вы. Меня не осмеливаются судить, а пока держат голого и босого в тюрьме. Желал бы я встретить вашего родственника или его брата из Бэса! И тот и другой были бы рады помочь мне. Тогда как вы сравнительно чужой…
Прервав его многословные разглагольствования на отвлечённые темы, я перевёл разговор в более практическое русло. Ведь этот человек провёл в местных тюрьмах более пяти лет и знал многое из того, что полезно было бы знать и мне. Так что разговор наш был хотя и недолгим, но очень информативным.
Мне не составило труда пообещать ему всемерную поддержку, если он только уговорит Катриону принять её. Пока же я отдал ему почти всю имеющуюся наличность — три серебряных шиллинга и горку меди, в которой преобладали двухпенсовики, примерно на такую же сумму.
МакГрегор всё ещё рассыпался в благодарностях, когда Престонгрэндж появился в дверях и любезно пригласил меня проследовать из приёмной в кабинет.
— Я буду ещё некоторое время занят неотложными делами, — сказал он извиняющимся тоном, — а чтобы вы не сидели без дела, я хочу представить вас моим трём прелестным дочерям, о которых вы, может быть, слышали, так как они, пожалуй, гораздо более известны в обществе, чем их скучный отец.
Он провел меня в длинную комнату, помещавшуюся этажом выше, где за пяльцами с вышиванием сидела худощавая старая леди, а у окна стояли три самые красивые девушки из виденных мною до сих пор в Шотландии, так мне, по крайней мере, показалось на первый взгляд.
— Это мой новый друг, мистер Бэлфур, лэрд Шос — сказал прокурор, введя меня под руку. — Дэвид, это моя сестра, мисс Грант, которая так добра, что заведует моим хозяйством, и будет очень рада, если чем-нибудь сможет помочь вам. А вот, — прибавил он, — обращаясь к молодым девушкам, — вот мои три прекрасные дщери. Как вы находите, мистер Дэвид, которая из них лучше всех? Держу пари, что он никогда не дерзнет ответить, как честный Аллан Рэмси!
Все трое, а также старая мисс Грант громко возмутились против этой выходки. Честно говоря, я не понял, о чём собственно идёт речь, из стихов этого шотландского поэта мне вот так сходу вспомнилось только одно четверостишие:
Всегда, во всем воздержанность нужна.»
Но в нём явно шла речь не о выборе лучшей среди красавиц. Но по реакции дамы и девушек нетрудно было понять, что речь идёт о чём-то слегка пошлом. Они бранили отца семейства, одновременно подхихикивая над только им понятной шуткой.
Решив не ударить в грязь лицом, я тут же вставил с нарочито унылым видом:
— Прошу простить мою необразованность, но мои учителя предпочли заполнить мои мозги в основном христианскими псалмами и латинской грамматикой, а не современной поэзией, — затем, почти искренне вздохнув, продолжил, — но я помню, что подобная моей ситуация весьма плачевно закончилась для древнегреческого героя Париса и заранее очень опасаюсь оказаться в его положении.
Все опять весело засмеялись. Было сразу заметно, что в этой семье скучать не принято. Они все ещё смеялись, когда Престонгрэндж вышел из комнаты и оставил меня развлекать женщин в одиночку. Ну тётя, положим, сидела за своим вышиванием и только иногда поднимала голову и улыбалась, но барышни, в особенности старшая, притом и самая красивая, оказывали мне большое внимание. Вероятно я им был интересен тем, что сильно отличался от прочих знакомых им дворян явным пренебрежением буквой этикета, но без налёта глупости или грубости, свойственной простонародью. Как говаривал в шутку Алан: «ты высказываешь порой такою небрежность в обращении, как будто в твоём роду были сплошь герцоги, а то и короли». И робость в общении с женщинами мне никогда не была свойственна, что наверное смотрелось необычно с учётом возраста Дэви. Уж он-то до моего здесь появления был телок-телёнком. Сейчас бы наверное изрекал что-то в диапазоне от бе до ме, или вообще полностью онемел от робости.
Когда разговор зашёл о музыке, то старшая из сестёр села за клавикорды, на которых играла мастерски, и некоторое время занимала нас игрой и пением шотландских и итальянских мелодий. Это придало мне ещё немного развязности, и, припомнив мотив, которому Алан учил меня в пещере близ Карридена, я решился тихонько просвистеть несколько тактов и спросить, знает ли она его.
Она покачала головой.
— Никогда раньше не слыхала, — отвечала она. — Просвистите-ка его до конца… Повторите ещё раз, — прибавила она, когда я просвистел.
Она подобрала мотив на клавикордах; сейчас же, к моему удивлению, украсила его звучным аккомпанементом и, играя, стала петь с очень комичным выражением и настоящим шотландским акцентом:
— Видите ли, — прибавила она, — я умею сочинять и слова, только они у меня не всегда рифмуются. — Потом продолжала:
Я мисс Грант, прокурорская дочь.
Вы, мне сдаётся, Дэвид Бэлфур?
Я сказал ей, что искренне поражен её музыкальными талантами.
— Как называется ваша песня? — спросила она.
— Я не знаю её настоящего названия, — отвечал я, — и называю её «Песнью Алана», по имени горца, от которого услышал её впервые.
Она взглянула мне прямо в глаза.
— Я буду называть её «Песнью Дэвида», — сказала она. — Впрочем, если песни, которые ваш израильский тёзка играл Саулу, хоть немного походили на эту, то меня нисколько не удивляет, что царь не сделался добрее: уж очень это меланхолическая музыка. Ваше название песни мне не нравится. Если вы когда-нибудь захотите услышать её снова, то спрашивайте её под моим названием.
Она это произнесла так выразительно, что у меня на миг замерло сердце.
— Почему же, мисс Грант? — спросил я.
— Потому, — отвечала она, — что если когда-нибудь вас повесят, я переложу на этот мотив ваши последние слова и вашу исповедь и буду их петь.
— Ну что вы, мисс, — возразил на это я, — одна хайлендская гадалка предрекла мне, что если я не умру от честной стали, то доживу до глубокой старости. Но за намёк — спасибо.
Вместо ответа она заиграла какой-то бравурный шотландский марш. Я не мог больше сомневаться, что она отчасти знакома с моей историей и грозившей мне опасностью. Но каким образом, и что ей известно, было трудно угадать. Она, очевидно, знала, что в имени «Алан» есть что-то опасное, и предостерегала меня не упоминать о нём; очевидно, знала также, что на мне тяготеет подозрение в Эпинском преступлении. Я стоял рядом с ней, притворяясь, что слушаю её и восхищаюсь её музыкой, но на самом деле унесся далеко в вихре собственных мыслей. Я находил, что эта молодая леди очень любит таинственное; при первой же нашей встрече она всячески пыталась меня заинтриговать. Немного позже я узнал, что воскресенье для них не пропало даром. Что молодые леди провели целое расследование: разыскали и допросили рассыльного из банка, открыли моё посещение Чарлза Стюарта и вывели заключение, что я плотно замешан в деле Джеймса и Алана и, весьма вероятно, поддерживаю с последним постоянные сношения. Оттого мне и был сделан этот ясный намек за клавикордами.
Не успела она доиграть свою мелодию, как одна из младших барышень, стоявшая у окна, выходившего в переулок, закричала сёстрам, чтобы они шли скорее, так как опять пришла «Сероглазка». Все сёстры сейчас же бросились к окну и столпились там, чтобы что-нибудь увидеть. Окно, к которому они подбежали, было расположено в углу комнаты над входной дверью и боком выходило в переулок.
— Идите сюда, мистер Бэлфур, — кричали девушки, перебивая друг-друга, — посмотрите, какая красавица! Она все эти дни приходит сюда с какими-то оборванцами, а между тем сама она выглядит как самая настоящая леди.
Мне не было надобности долго смотреть. Я взглянул только раз, но один лишь взгляд на неё переменил моё настроение. Бесспорно, сестрички Грант были прекрасны, но Катриона вызывала во мне совсем другие ощущения: в ней чувствовалось что-то живое, огненное и мне самому вдруг захотелось улыбнуться.
— Я знаю эту девушку. Это дочь Джеймса Мора, её зовут Катриона Драммонд, — сказал я небрежно, — она всеми силами старается облегчить жизнь своему мятежному отцу. И да, она действительно настоящая леди из Хайленда.
Меня тут же завалили расспросами. Но я сам мало что знал, поэтому мы вскоре перешли вначале на брата Джеймса, Робина, которого я просто обозначил как «скрывающегося от закона в горах отпетого мятежника» и к его невероятному искусству игры на волынке. Затем на меня самого, которому в течении короткого времени пришлось пережить сколько волнующих приключений в горах. Вскоре девушки переполнились ко мне чувством глубокого восхищения, я же к ним — не менее глубоким чувством жалости. Всё же мне ранее не приходилось думать о том как скучна и однообразна жизнь благородных девушек в эти времена. Пусть это вполне оправданная плата за безопасность, но попробуйте объяснить это им!
Вскоре к нам вернулся отец семейства, по-видимому все такой же добродушный, довольный, любезный, как и прежде.
— Ну, девочки, — сказал он, — я должен опять похитить у вас мистера Бэлфура, но вы, надеюсь, уговорили его прийти ещё раз: я всегда буду рад его видеть у нас в гостях.
Каждая из них сказала мне на прощанье несколько любезных слов, и прокурор увёл меня из гостиной.
По дороге к кабинету я думал о том, что только что сыграл роль диковинки, этакого арапа при царском дворе. О том, что старшая дочь прокурора — очень умная девушка. О том, что Катриона всё-же красивее. О том, что даже недолгая разлука с Эйли на меня плохо влияет — я и в самом деле превращаюсь в одержимого жаждой женской ласки волокиту. Затем мои мысли прервались, поскольку мы пришли.
В кабинете Престонгрэнджа нас ожидал невысокий человек лет двадцати пяти, который с первого же взгляда мне очень не понравился. Он был некрасив, излишне упитан, носат, хотя и одет как богатый джентльмен. Несмотря на спокойное сейчас лицо, вздувшиеся вены на висках и красноватый оттенок кожи говорили о том, что он скор на внезапные вспышки ярости. Сиплый голос его по желанию мог звучать пронзительно и угрожающе.
Прокурор дружески и фамильярно познакомил нас.
— Вот, знакомьтесь, Фрэйзер, — сказал он с показной весёлостью, — это тот самый Бэлфур, о котором мы говорили. Мистер Дэвид, это мистер Фрэйзер, которого прежде называли другим именем… но это уже старая история. У мистера Фрэйзера есть к вам дело.
С этими словами он отошел к библиотечным полкам и сделал вид, будто наводит справки в какой-то книге в дальнем углу комнаты.
Таким образом меня как бы оставили наедине с человеком, которого я совершенно не ожидал здесь встретить. Слова, с которыми его представили мне, не оставляли никаких сомнений. Это был не кто иной, как лишенный прав владелец Ловэта и вождь большого клана Фрэйзеров. Дэвид-раз знал, что он во главе своего клана участвовал в восстании, а его отец — известный под кличкой «серая горная лисица Хайлэнда» — за то же преступление сложил голову на плахе. Что земли этой семьи были конфискованы, а члены её лишены дворянского достоинства. Из первой же жизни я помнил только информацию о том, что Фрэйзер-старший стал последним в истории Британии человеком которого казнили путём усекновения головы топором. После всего этого я не мог понять, что именно молодой Фрэйзер делает в доме Гранта. Я не мог даже представить себе, что он теперь служит в суде, давно отказался от своих прежних убеждений и низкопоклонничает перед правительством до такой степени, что стал официальным помощником Генерального прокурора в деле об Эпинском убийстве.
— Ну-с, мистер Бэлфур, — начал он, — что я могу услышать от вас?
— А что именно вам бы хотелось услышать? — ответил я вопросом на вопрос. — Свою позицию я уже вкратце изложил Генеральному прокурору.
— Должен сказать вам, что я тоже принимаю участие в расследовании Эпинского дела, — продолжил он. — Я выступаю в нём как помощник Престонгрэнджа. Изучив предварительные данные, я могу уверить вас, что ваше мнение ошибочно. Вина Брэка очевидна, а ваше свидетельство о том, что вы видели его на холме в самый момент убийства, неминуемо приведёт его к виселице.
— Трудно будет повесить его, прежде чем его поймают, — заметил я очевидное. — Что же касается остального, то я охотно предоставлю вам оставаться при своём мнении.
— Герцог уже уведомлен обо всём, — продолжал он, не обращая внимания на мои возражения. — Я только что вернулся от его светлости. Он высказался предо мной со всей искренностью и прямотой, подобающими вельможе, упомянул и о вас, мистер Бэлфур, и заранее выразил вам свою благодарность, если вы позволите, чтобы вами руководили те, кто лучше вас понимают ваши собственные интересы, так же как и интересы страны. В его устах благодарность не есть пустое выражение experto crede. Вы, вероятно, слыхали кое-что о моём имени и моём клане, о достойном порицания примере и печальной смерти моего покойного отца, не говоря уже о моих собственных заблуждениях. Я теперь примирился с добрейшим герцогом. Он замолвил за меня словечко нашему другу Престонгрэнджу. И вот у меня снова нога в стремени, и я частично разделяю с ним его обязанности в деле преследования врагов короля Георга и мщения за наглое и прямое оскорбление его величества.
— Бесспорно, это славная должность и занятие, — заметил я, — чем-то перекликается с желанием нести справедливость в массы, столь свойственным многим средневековым паладинам.
Он нахмурил брови.
— Вы, кажется, пытаетесь иронизировать, — сказал он, — но меня привел сюда лишь мой долг: я должен добросовестно исполнить данное мне поручение, и вы напрасно стараетесь отвлечь меня. Позвольте заметить вам, что молодому человеку с вашим умом и самолюбием хороший толчок с самого начала даст больше, чем десять лет усидчивой работы. Толчок этот теперь вам могут дать: выбирайте, какое назначение вы желаете получить, и герцог позаботится о вас, как любящий отец.
— Мне кажется, что мне недостает сыновнего послушания, — возразил я.
— Вы, кажется, действительно полагаете, что государственный строй нашей страны рухнет из-за какого-то невоспитанного мальчишки? — воскликнул он. — Эпинское дело служит испытанием: все, кто желает успеть в будущем, должны содействовать ему. Вы думаете, я для своего удовольствия ставлю себя в фальшивое положение человека, который преследует того, с кем когда-то сражался бок-о-бок? Но у меня нет иного выбора.
— Мне кажется, сэр, — заметил я, — что вы лишились права выбора уже тогда, когда приняли участие в этом чудовищном восстании. Я, к счастью, нахожусь в другом положении: я верный подданный и без замешательства могу смотреть в глаза как герцогу, так и самому королю Георгу. А Эпинское дело — просто удобный повод. Для политика найти очередной повод не составит особого труда. Не сейчас так потом.
— Так ли это? — сказал он. — Уверяю вас, что вы сильно заблуждаетесь. Престонгрэндж до сих пор был учтив, так как он сообщил мне, что не опровергал ваших доводов, но вы не должны думать, что они не возбуждают сильного подозрения. Вы уверяете, что невиновны. Любезный сэр, факты доказывают, что вы виновны.
— Жду вашего доказательств столь серьёзному заявлению, — весело сказал я.
— Показание Мунго Кемпбелла, ваше бегство после совершения убийства, тайна, которою вы так долго окружали себя, милый мой, — продолжал мистер Саймон, — всего этого достаточно, чтобы повесить ягненка, а не то что Дэвида Бэлфура! Я буду присутствовать на суде и тогда заговорю во всеуслышание. Я заговорю иначе, чем сегодня, и как ни мало вам нравятся сейчас мои слова, но тогда они ещё менее будут вам по душе. — воскликнул он.
— Да бросьте вы, мне легко будет всё объяснить, — сказал я. — Более того, есть множество людей, которые своими свидетельствами могут прямо или косвенно подтвердить мои слова.
— Что именно они смогут подтвердить? — спросил он.
— Если по пунктам: во-первых я оказался на месте убийства совершенно случайно, во-вторых не питал никакой враждебности ни к кому из Кэмпбеллов, будет ещё и в третьих, и в четвёртых, — отвечал я, — но главное — зачем мне было участвовать в убийстве Гленура? У меня совершенно отсутствует мотив для подобного деяния.
— Вовсе нет! — воскликнул злорадно он. — Вы, кажется, ещё не поняли всего. Вы будете повешены за грязное убийство из-за жадности. Ваша роль в нем заключалась в том, чтобы предательски задержать несчастного разговором. Вашими сообщниками были хайлэндские оборванцы. Может быть доказано, великий мистер Бэлфур, — и будет доказано, поверьте мне, человеку, заинтересованному в этом деле, — что вы были подкуплены. Я уже представляю себе, как все переглядываются в суде, когда я приведу свои доказательства: вы, юноша с образованием, позволили подкупить себя и пойти на это ужасное преступление из-за блеска золота, застившего ваши глаза.
Я только молча усмехался, слушая эту галиматью, и подумывал, не пора ли достать из рукавов стилеты, поскольку я не Алан, чтобы развернуться со шпагой в помещении.
— Вы видите, что я знаю больше, чем вы воображали, — с торжествующим видом заключил он. — Вы не должны думать, великий мистер Дэвид, что у правительства Великобритании и Ирландии не будет достаточно средств, чтобы придать делу такой оборот. У нас здесь, в тюрьме, есть люди, которые готовы по нашему приказанию поклясться в чем угодно и свидетельствовать против кого угодно, — по моему приказанию, если вам такое уточнение больше нравится. Теперь вы можете представить себе, какую славу принесет вам смерть, если вы предпочтете умереть. Итак, с одной стороны — жизнь, вино, женщины и герцог, готовый служить вам; с другой — веревка на шею, виселица, на которой вы будете болтаться, самая гнусная история о подкупленном убийце, которую услышат ваши потомки. Взгляните сюда, — крикнул он пронзительным голосом, — взгляните на документ, который я вынимаю из кармана! Посмотрите на имя: это, кажется, ваше имя, великий мистер Дэвид, чернила ещё не успели просохнуть. Догадываетесь ли вы, что это за документ? Это приказ о вашем аресте. Стоит мне только прикоснуться к звонку рядом со мной, и приказ этот будет немедленно приведён в исполнение. А если по этому приказу вы попадете в Толбут, то, помоги вам бог, жребий будет брошен.
— Да бросьте, любезный, — лениво возразил я. — Я вам не дикий хайлендер, и прежде чем идти сюда заручился поддержкой многих достойных джентльменов, среди которых, кстати, есть и Кэмпбеллы. Так что всё будет совсем не так просто, как вы только что мне так живописно расписывали. По крайней мере о лжесвидетельстве вам лучше позабыть, чтобы не повторить судьбу своего отца. Правда вас в отличие от этого старого мятежника наверняка повесят. Что же касается упомянутой вами вскользь «груды золота»… Думаю, мне не составит труда доказать, что я не получал от Стюартов ни кната. Наоборот, я и явился в Эпин чтобы отдать Алану Брэку свой карточный долг в размере двухсот гиней. Так что, получается, что это я подкупил их? Уже после совершённого убийства? Не смешите мою шпагу!
Престонгрэндж с шумом захлопнул книгу.
— Я ведь предупреждал вас, Саймон, — сказал он. — Вы сыграли свою игру и проиграли её. Мистер Дэвид, — продолжал он, — поверьте, что вас не по моему желанию подвергли этому испытанию. Мне хотелось бы, чтобы вы знали, что я рад тому, что вы с честью вышли из него. Вы не поймёте почему, но этим вы некоторым образом оказываете услугу и мне. Если бы мой друг действовал успешнее, чем я в прошлую ночь, то оказалось бы, что он лучше знает людей, чем я. Оказалось бы, что мы не на своих местах, мистер Саймон и я. А я знаю, что наш друг Саймон честолюбив, — сказал он, слегка дотрагиваясь до плеча раздосадованного Фрэйзера. — Что же касается этой комедии, то она окончена. Мои симпатии на вашей стороне, и каков бы ни был исход этого несчастного дела, я сочту своим долгом позаботиться, чтобы к вам отнеслись снисходительно.
Это были приятные слова, которые заставили меня немного расслабиться. Впрочем, насколько я мог заметить, отношения моих противников были не особенно дружелюбны и даже слегка враждебны. Тем не менее было ясно, что это представление разыграли они оба. Мои противники хотели испытать меня всеми средствами, но я был искренне удивлён, что методику злого и доброго полицейского применяли и в эти времена… Теперь, когда уговоры, лесть и угрозы оказались тщетными, мне было ясно, что дело подходит к более решительным действиям. Но я не мог не дополнить свою позицию ещё парой слов.
— Главной своей целью в этом деле я считаю недопущение гибели невиновных, — твёрдо сказал я, — чего бы мне это ни стоило и чем бы не грозило.
— Хорошо, хорошо, — сказал Престонгрэндж, — постарайтесь спасти их. Если у вас найдутся веские доказательства, это вполне возможно. Но вы не должны сердиться на моего друга мистера Саймона, который действовал так, как ему было предписано. Если вы даже питаете неприязнь и ко мне за то, что я, присутствуя тут же, как бы поощрял его, это чувство не должно распространяться на невинных членов моего семейства. Им очень хочется почаще видеть вас, и я не желал бы, чтобы мои девочки обманулась в своих ожиданиях. Завтра они отправятся в Хоуп-Парк. Хорошо было бы и вам пойти туда. Но сперва зайдите ко мне: может быть, мне нужно будет сообщить вам кое-что наедине. Затем вы пойдете в сопровождении моих барышень, а до тех пор повторите своё обещание хранить тайну.
Я с удовольствием согласился, вежливо распрощался и вышел поскорее на улицу. Там, прижавшись к прохладной стене дома, слева от входа, нескоро перемотал неглубокий но обильно кровоточящий порез на правой руке. А вот не надо было дёргать без толку острый как бритва стилет раньше времени. И надо сделать ножны из более прочной кожи, потому что это просто смешно, рисковать пораниться при любом неудачном движении.
Как вдруг голоса двух ливрейных лакеев Престонгрэнджа, которые раздались на пороге его дома, привлекли моё внимание.
— Вот, — сказал первый, — возьми эту записку и отнеси её как можно скорей капитану стражи.
— Что же, опять требуют привести этого горского разбойника? — спросил второй.
— Вероятно, — отвечал первый. — Он снова зачем-то нужен ему и Саймону.
— Мне сдается, что мистер Престонгрэндж спятил, — заметил второй. — Он не может и пары часов прожить без Джеймса Мора.
— Ну, это не наше с тобой дело, — ответил первый.
Они разошлись. Первый пошел исполнять своё поручение, второй возвратился в дом.
Всё это явно не обещало мне ничего хорошего. Не успел я уйти, как они уже послали за Джеймсом Мором, на которого, вполне вероятно, и намекал мистер Саймон, говоря о людях, заключенных в тюрьму и готовых всеми возможными средствами спасти свою жизнь. Хотя нет, отец Катрионы уже давненько сидит в заключении и его свидетельство в Эпинском деле будет выглядеть фарсом даже для этого наивного времени. Скорее всего законникам нужны услуги его клана. Меня хотят убить или похитить? И когда? Завтра на прогулке? Придётся подготовиться к возможному столкновению.
Я быстро и наугад пошёл вперед, чувствуя настоятельную потребность в движении, воздухе и просторе.
Даже не знаю, каким именно образом я в конечном итоге вышел на Ланг-Дейкс. Это проселочная дорога, которая ведет в Эдинбург с северной стороны. Передо мной расстилался весь город, начинавшийся с замка, стоявшего на утёсе над озером, и продолжавшийся длинным рядом шпилей и крыш с дымящимися трубами, только кое-где прикрытый лесом.
Я задумался, не следует ли мне при случае подробно изучить местную тюрьму, на предмет возможности побега или даже её штурма. Эдинбургскую тюрьму Толбот я уже видел мельком, во время воскресной прогулки. Это далеко не Тауэр — сравнительно небольшое здание с остроконечной крышей расположено в центре города в окружении торговых лавок и обычных жилых домов. Содержится там не более полусотни заключённых, половина из которых должники или малолетние воришки, содержащиеся в основном на первом этаже и привлекаемые к тюремным работам. Второй этаж занимают смертники и опасные мятежники, содержащиеся в железных клетках. На третьем в основном содержат уголовников и политических, в отдельных камерах по три-четыре человека. Здесь, в частности, обитал сейчас Джеймс Мор МакГрегор. Этим заключённым уже позволялись кое-какие вольности, от свободного передвижения по этажу или внеочередной смены соломы в камере до тёплых одеял зимой или даже бутылочки виски, но только в обмен на живые деньги. Тюремщики, число которых не доходило и до полутора десятков, вовсе не являли собой образец неподкупности. А тот кто за медяк идёт на мелкое нарушение за золото сделает намного больше.
Хуже было то, что напротив тюрьмы были расположены казармы первого полка королевского шотландских стрелков, где красные мундиры ютились в изрядном количестве, только рядовых там насчитывалось около 850 человек. Они же служили конвойными при всяком перемещении узников между тюрьмой и внешним миром. Смешно сказать, даже малолетнего воришку в суд сопровождал конвой из четырёх солдат с сержантом, а знаменитых преступников иногда «выгуливала» полная конвойная рота с лейтенантом во главе! Почти сотня человек! Они наверно живой коридор устраивали. И нет, я не преувеличиваю, по отзывам очевидцев именно так совсем недавно вели на казнь последних выдающихся якобитов, в том числе и славного отца ублюдочного Фрэйзера Ловэта. Меня конечно такой почёт обойдёт стороной, по крайней мере если внезапно не вскроется дело с ограблением банка. Но, в любом случае, чтобы освободить узника в Эдинбурге потребуется целая армия. Или же невероятная наглость и везение. А уж тому кого поместят в камеры самого Эдинбургского замка о побеге можно даже не мечтать… Из чего следует донельзя логичный вывод: попадаться в руки местному правосудию крайне нежелательно. При угрозе подобного придётся реагировать крайне жёстко и сразу уходить в подполье. И ещё у меня куча легальных средств, которые сразу конфискуют. Надо подстраховаться, пока не поздно…
Я присел на берегу озера, там, где был подход к воде и росли камыши, погрузил руки в воду и смочил виски. Захотелось немедленно съездить в Куинзферри и Шос, чтобы повидаться с Аланом и Эйли, но и так было понятно, что вернуться к завтрашнему дню я не успею. Чем же заняться до вечера? Денег нормальных у меня при себе сейчас почти не осталось, за ними надо возвращаться в квартиру или идти в банк. Разве что хватит разок перекусить хорошеньео, но аппетита как назло нет. Я ещё раз осмотрелся по сторонам. Север Эдинбурга, значит рядом деревня где проживает дочь Джеймса Мора. Пусть он и заподозрен в предательстве, но это никак не отменяет данных мною ему обещаний. Кроме того, эта девушка, Катриона, надо признаться откровенно, зацепила меня гораздо сильнее, чем можно было бы ожидать от такого старого циника. До сих пор я не верил в любовь вообще, не то что в любовь с первого взгляда. Но теперь готов был поверить. Любовь — это такая душевная болезнь, вызывающая явные отклонения в сознании. Иначе почему у меня воспоминание образа этой девушки вызывает такой неоправданный логикой прилив тёплых чувств? Я вижу только два варианта, любовь или магия, но увы мне, во вторую я верю ещё меньше чем в первую. Любовь по крайней мере не отрицает законы физики, на которых держатся все миры…
Ходьба и мысли о встрече с Катрионой воодушевили меня, и во мне снова забурлила деятельная энергия молодости.
В том месте, где деревня Дин уходит в глубь долины и спускается к реке, я навел справки у мельника. Он указал мне ровную тропинку, которая вела на дальний конец деревни, к чистенькому маленькому дому, окруженному садом с лужайками и яблонями. Подойдя к садовой ограде, я увидел прогуливающуюся во дворе свирепого вида пожилую леди в белом платье, с мужской шляпой на голове. Чем-то она напомнила мне одну из героинь Фаины Раневской в каком-то полузабытом старом фильме, разве что по сложению была гораздо более сухощавой, чем упомянутая актриса. Но типаж был определённо схож.
— Что вам тут надо? — с подозрением спросила она, завидев, что я направляюсь прямиком в её сторону.
Я сказал ей, что пришёл сюда в поисках мисс Драммонд.
— И какое у вас может быть дело к мисс Драммонд? — сердито продолжала она свой допрос.
Я рассказал, что встретив девушку в прошедшую субботу, имел счастье оказать ей ничтожную услугу и явился теперь по личному приглашению молодой леди.
— Так вы и есть тот самый «добрый мистер Сикспенс»! — воскликнула она чрезвычайно насмешливо. — Хороший дар, нечего сказать, и какой прекрасный джентльмен! Разве у вас нет человеческого имени и титула, или вы так и окрещены Сикспенсом?* — спросила она.
Я вежливо назвал своё имя.
— Господи меня помилуй! — воскликнула она. — Неужели у Эбэнезера есть сын?
— Нет, — отвечал я, — я сын его старшего брата, Александра. И теперь я Шосский лэрд.
— Вам будет довольно трудно доказать свои права на поместье вашего дядюшки, — заметила она.
— Я вижу, что вы хорошо его знали, — сказал я, — и вам, вероятно, будет приятно узнать, что дела мои с ним улажены. Если точнее — он не так давно умер, поэтому уже не в состоянии чему бы то ни было возражать.
— Что же вас привело сюда, к мисс Драммонд? — продолжала она допытываться.
— Я пришел за своим сикспенсом, — ответил я. — В этом на самом деле нет ничего удивительного: как истинный племянник своего дяди, я просто обязан быть слегка скуповат.
— О да, вы не так уж глупы, — одобрительно заметила старая леди. — Я думала, что вы сущий теленок со своим сикспенсом, счастливым днем и памятью Балхквиддера. (Из этих слов я с удовольствием заключил, что Катриона не забыла нашего разговора.) Но всё это к делу не относится, — сказала она, резко меняя тему. — Должна ли я так понять, что вы собираетесь жениться на нашей девочке?
— Мне кажется, что вы слишком гоните лошадей, — сказал я весело. — Мы ещё не настолько близко познакомились, чтобы я вдруг стал строить столь далеко идущие планы. Тем более жизнь часто бывает такова, что мы предполагаем, а она располагает. Но направление ваших мыслей мне чем-то определённо нравится.
— Вы, как я вижу, за словом в карман не полезете, — продолжала старая леди, говоря одновременно как бы со мной и как-бы сама с собой. — Я, слава богу, тоже. Я была так глупа, что согласилась взять на своё попечение дочь этого мошенника, — прекрасная обязанность, нечего сказать! Но так как я взяла её на себя, то и буду выполнять по-своему. Вы хотите уверить меня, мистер Бэлфур из Шоса, что женились бы на дочери Джеймса Мора, даже если его повесят? Ну, а там, где женитьба невозможна, — там не должно быть и никаких ухаживаний, намотайте себе это на ус. Девушки легкомысленны, — прибавила она, качая головой. — И хотя вы этого никогда не подумаете, глядя сейчас на мои морщины, я сама была когда-то молода и даже очень красива.
— Леди Аллардайс, — сказал я, — полагаю, что я не ошибся? Вы, кажется, сами и спрашиваете и отвечаете сразу за нас обоих. Так мы никогда не договоримся. С вашей стороны жестоко допрашивать меня, человека, которому самому грозит возможная виселица, намерен ли я жениться на девушке, которую видел только один раз в жизни. Я уже сказал вам, что не так неосторожен, чтобы сходу брать на себя подобное обязательство. Но я всё-таки кое в чём соглашусь с вами. Если эта девушка будет и дальше нравиться мне — а я имею причины надеяться на это, — то ни отец её, ни виселица ни даже вы не смогут разлучить нас. Что же касается моей семьи, то у меня её нет. Я ничем не обязан своим родственникам, и если женюсь, то для того только, чтобы доставить радость будущей жене и себе, и больше никому.
— Я слышала подобные красивые слова, когда вас ещё не было на свете, — отвечала сварливо миссис Огилви, — и потому мало придаю им значения. Здесь надо многое принять во внимание. К моему стыду должна признаться, что Джеймс Мор мой родственник. Но чем лучше семья, тем больше в ней бывает повешенных и обезглавленных, — такова уж история несчастной Шотландии! Если бы речь шла только о виселице! Я была бы рада видеть Джеймса с веревкой на шее — по крайней мере, это был бы конец большинства проблем. Кэтрин хорошая девушка, у нее доброе сердце: весь день она терпит воркотню такого старого урода, как я. Но у неё есть своя слабость. Она теряет голову, как только дело доходит до этого долговязого, лживого, лицемерного нищего — её отца, до всех Грегоров, до политики короля Якова и тому подобного бреда. Если вы думаете, что могли бы руководить ею, то очень ошибаетесь. Вы говорите, что видели её только раз…
— Видите ли, я говорил с ней только раз, — прервал её я. — Но сегодня я опять видел мисс Драммонд из окна гостиной Престонгрэнджа.
Я так сказал потому, что желал щегольнуть своим знакомством с Генеральным прокурором, и тотчас же был наказан за своё хвастовство.
— Это ещё что? — воскликнула старая леди, внезапно нахмурив лицо. — Мне кажется, что вы и в первый раз встретились с ней у дверей прокурора?
Я ответил, что действительно это было так.
— Гм… — сказала она, а затем воскликнула брюзгливым тоном: — Ведь я только из ваших слов знаю, кто вы и что вы! Вы уверяете, что вы Бэлфур из Шоса, но, кто вас знает, вы можете быть и Бэлфуром чёрт знает откуда! Возможно, что вы пришли сюда за тем, о чём вы говорите, но возможно также, что вы здесь чёрт знает для чего ещё! Я достаточно предана вигам, чтобы сидеть смирно и не стараться помочь членам моего клана. Но я не позволю дурачить себя. Скажу вам откровенно: вы слишком много говорите о двери и окне прокурора для человека, который ухаживает за дочерью МакГрегора. Можете передать это самому прокурору, наверняка подославшему вас сюда. До свидания, мистер Бэлфур, — прибавила она, посылая мне воздушный поцелуй, — приятного пути туда, откуда вы пришли.
— Оу, похоже вы посчитали меня шпионом… — едко ухмыльнулся я — причём настолько глупым, что сам себя выдал. И меня прислал к вам лично Генеральный прокурор чтобы выпытывать ссс-т-ррашные якобитские секреты? Вы всерьёз так думаете, или просто так высокомерны, что не сложите себе цены?
— Ну, ну, наш любезник, кажется, обиделся! — воскликнула она. — Считаю вас шпионом? Кем же я должна считать вас, когда совсем вас не знаю? Но я вижу, что ошиблась, и так как не могу драться с вами, то должна извиниться. Прекрасно бы я выглядела со шпагой в руке! Ну, ну, — продолжала она, — вы вовсе уж не такой плохой малый. Мне кажется, что у вас тоже есть свои явные достоинства. Но замечу вам, Дэвид Бэлфур, что вы чертовски самолюбивы. Вам надо стараться избавиться от этого, мой милый. Вам следует научиться гнуть спину и немного меньше воображать о себе. И ещё надо бы вам привыкнуть к мысли, что женщины не гренадёры. Хотя я почему-то уверена, что вы неисправимы: до конца жизни вы будете понимать в женщинах не более, чем я в военном ремесле.
Я никак не ожидал услышать подобные нравоучения. Впрочем, их наверняка спровоцировала моя внешность неискушённого юнца, больше нечему. Вероятно, удивление ясно выразилось на моём лице. Миссис Огилви вдруг весело расхохоталась.
— Боже мой, — закричала она, задыхаясь от смеха, — и вы, с таким ангельским лицом, хотите жениться на дочери прожжённого хайлэндского разбойника! Дэви, милый мой, это надо сделать хотя бы для того, чтобы посмотреть, какие у вас получатся детишки. А теперь, — продолжала она, отсмеявшись, — вам нечего болтаться здесь: барышни нет дома, а я, старуха, боюсь, буду для вас плохой компанией. Да, кроме того, у меня нет никого, кто бы позаботился о моей репутации: я и так слишком долго оставалась наедине с таким обворожительным юношей. Приходите в другой раз за своим сикспенсом! — крикнула она мне на прощанье и ушла в дом.
Я, слегка ошарашенный таким напором, простоял столбом ещё пару секунд, затем, насвистывая прилипчивый мотивчик, развернулся и не спеша пошёл в сторону Эдинбурга.
Стычка с этой шальной леди придала мне решимости, которой мне до тех пор не хватало. Вот уже два дня, как образ Катрионы не выходил из моей головы: она была как бы фоном для всех моих размышлений, и меня уже не удовлетворяло бы собственное общество, если бы где-нибудь в уголке сознания я не чувствовал её. Теперь она стала мне ещё более близкой. Мне казалось, что я мысленно дотрагиваюсь до той, к которой на деле прикасался всего раз в жизни. Я всем своим существом потянулся к ней: весь мир без нее казался мне безотрадной пустыней, по которой, как солдаты в походе, проходят люди, исполняя свой долг. Одна лишь Катриона на всем свете могла подарить мне счастье. Мой жизненный опыт оказался не важен, предыдущие привязанности отошли на второй план. Вспоминая Эйли, я ясно понимал, что нас с ней мало что связывает. Боялся же сейчас только одного — вдруг всё волнующее теперь меня окажется просто обманом чувств. Ведь наверняка же я всего лишь наделяю увиденную мельком девушку придуманными чертами и ношусь с выдуманным образом как дурак с писанным яйцом. Хорошо бы встретиться с ней ещё раз, чтобы подтвердить или опровергнуть свои прежние впечатления.
Погрузившись в эти размышления, я прошел уже полдороги по направлению к городу, когда заметил шедшую мне навстречу фигуру, и волнение моё ещё больше усилилось. Мне было страшно ошибиться как бывает страшно перед ночным выходом во вражеские горы, нет, скорее даже как перед походом к дантисту. Но неопределённость пугала ещё больше. Как иногда повторял мой сослуживец в прошлой жизни — «лучше ужасный конец, чем бесконечный ужас». Так что надо взять себя в руки и попытаться понять, что происходит со мной. Но одно могу заметить прямо сейчас: я почему-то чувствую себя так, будто мы были знакомы с ней уже долгие годы, а не познакомились накануне.
— О, — воскликнула Катриона жизнерадосно, поравнявшись со мной — вы всё-таки приходили за своим шестипенсовиком! Что же, получили ли вы его?
Я сказал ей, что не получил, но так как я всё-таки встретил её, то значит прогулялся не зря.
— Правда, сегодня я уже видел вас, — продолжал я, — утром, у дома Генерального прокурора. Мы смотрели на вас из окна самого верхнего этажа вместе с прокурорскими дочерьми.
— А я не видела вас, — сказала она, — у меня глаза хотя и большие, но плохо видят вдаль. Я только слышала пение в доме.
— Это пела самая старшая мисс Грант, мисс Джанет, — отвечал я, — она замечательно поёт и даже сама сочиняет музыку со стихами.
— Говорят, что они все очень красивы, — заметила она, — но старшая особенно талантлива.
— Они тоже находят вас красавицей, мисс Драммонд, — отвечал я, — и специально стояли у окна, чтобы посмотреть на вас.
— Жаль, что я так близорука, — искренне вздохнула она, — а то бы я их тоже увидела. Так вы были в доме? Вы, должно быть, приятно провели время с красивыми леди, слушая хорошую музыку?
— Вы ошибаетесь, — отвечал я, — я чувствовал себя так же неловко, как рыба на склоне горы, больше витая в своих собственных мрачных мыслях. Дело в том, что я скорее подхожу для общества грубых мужланов, чем красивых леди.
— Да, мне это тоже кажется очень похожим на истину, — сказала она, и оба мы рассмеялись.
— Странное дело, — заметил я, — я чувствую себя с вами настолько же свободно, насколько был скован в компании сестёр Грант. А уж ваша родственница насколько грозна, что чуть меня в конец не запугала!
— О, я думаю, её всякий испугался бы! — воскликнула она. — Мой отец сам боится её до колик.
Упоминание об её отце заставило меня на миг умолкнуть. Идя рядом с нею, я смотрел на неё и вспоминал этого человека и свои обещания ему.
— Кстати, — сказал я, — сегодня утром я встретил вашего отца.
— Неужели? — воскликнула она радостным голосом. — Вы видели Джеймса Мора? И может даже говорили с ним?
— Да, я долго говорил с ним, — сказал я, — оказывается один из моих родственником сражался с ним бок-о-бок в последнем восстании. Также мы договорились о том, что я помогу ему.
Мы остановились под деревом и она взглянула на меня с глубокой благодарностью.
— Благодарю вас, — сказала она.
— Меня пока не за что благодарить, — отвечал я, — мне хотелось бы передать ему немного денег, чтобы облегчить его пребывание в тюрьме. Но я совершенно не представляю как это лучше сделать.
— В таком случае вам надо было поговорить со мной! — воскликнула она. — Я дам вам провожатого, который знает к кому надо обратиться.
— О, это было бы совсем не лишним, — сказал я, тяжело вздыхая в предчувствии предстоящих забот, — мне ещё совсем не знаком этот огромный город, а людей в нём я знаю ещё меньше. Вы то как давно живёте в Эдинбурге?
— Вот уже второй год, — сказала она печально, — с тех пор как отца перевели в тюрьму Толбот.
— Мисс Драммонд, — сказал я, хмурясь, — обстоятельства сложились так, что у меня нет возможности гарантировать собственную безопасность даже на ближайшие дни. Меня вполне могут арестовать или убить уже завтра.
— Боже мой, но почему? — спросила девушка взволнованно, — вы никак не выглядите человеком, который может попасть в подобный опасный переплёт.
— Боюсь, что ваше впечатление обманчиво, — ответил я. — Я только кажусь таким безобидным из-за своей молодости, но мне уже пришлось побывать во многих серьёзных переделках. И сейчас я в самом эпицентре одной из таких, которая может при неудачном повороте событий легко отправить меня в могилу. Я дал слово, что не буду разглашать её подробности, но в целом я мог бы вам намекнуть о чём идёт речь. Если только вы поклянётесь не выдавать меня.
— Вы думаете, может быть, что у меня нет чести, что я выдам друга? — спросила она. — Смотрите, я поднимаю правую руку и клянусь вам, что буду молчать!
— О, я знаю, что вы сдержите клятву, — сказал я, — речь идёт об Эпинском убийстве. Информация которую я могу принародно озвучить может помешать вигам свершить неправедную месть над невинным человеком. Не знаю, поверите ли вы, но они пойдут на что угодно, лишь бы заткнуть мой рот и не допустить меня до суда.
— Мне больно слышать такое от вас, — сказала Катриона с не наигранным сочувствием, — но, право, вы слишком совестливы. Вы говорите, что я не поверю вам. Да я бы вам во всём доверилась! Что же касается этих людей, то я и думать о них не хочу! Ведь они хотят поймать вас в ловушку и уничтожить! Я буду восторгаться вами, как героем, вами, мальчиком почти одних лет со мною!
— Катриона, — спросил я, глядя на нее исподлобья, — правда ли это? Вы бы во всём доверились мне?
— Неужели вы не верите моим словам? — воскликнула она. — Я чрезвычайно высокого мнения о вас, мистер Дэвид Бэлфур. Пускай даже вас убьют или повесят, когда вы будете пытаться защитить невиновного. Я вас никогда не забуду, я состарюсь и всё ещё буду помнить вас. Мне кажется, что в такой смерти есть что-то великое. Я буду завидовать тому, что вас повесили за правое дело!
Я в очередной раз тяжело вздохнул. Голова у девушки явно была слишком плотно забита романтической чушью. Но что обиднее всего — моё понимание этого факта почему-то не делало её хоть немного менее привлекательной в моих глазах.
— В связи с этим, — сказал я, — нам придётся поступить совсем по-другому. Если кто-то узнает об этом, возможен необратимый урон вашей репутации. Но я другого выхода не вижу. Завтра на рассвете я приеду на этот же холм и привезу деньги. Затем…
Я присел на большой камень на краю дороги; она опустилась рядом со мной. Я рассказал ей все свои соображения по поводу того как мы будем действовать дальше.
— Ну, — заметила Катриона, когда я закончил, — вы действительно самый необычный человек из всех, кого я когда либо видела. — И вдруг она громко воскликнула: — Вот наказанье! Взгляните где уже солнце!
Это выражение: «Вот наказанье!» — я впоследствии часто слышал от нее: оно входило в состав её собственного оригинального языка.
Действительно, мы заболтались и солнце уже склонялось к горам.
Катриона обещала встать завтра пораньше, чтобы встретить меня. Затем пожала на прощанье руку руку и убежала домой, оставив меня в самом радостном волнении.
Я не торопился возвращаться на свою квартиру, так как боялся вероятной попытки ареста, поэтому поужинал на постоялом дворе и до наступления темноты пронаблюдал за ней издали. Только убедившись в отсутствии слежки тихо пробрался внутрь, переоделся и взял из своего тайника с золотом сотню гиней. Кроме того немного мелочи для расходов, а из тайника с оружием пару самых маленьких карманных пистолетов. Затем отправился на конюшню той таверны, где оставлял своего коня. На рассветную встречу выехал едва часы на ратуше пробили полночь, настолько боялся заплутать в темноте и не явиться вовремя. В результате большую часть ночи бесцельно пробродил по тропинкам между ячменными полями, ведя коня в поводу, так явственно чувствуя присутствие рядом Катрионы, будто я всё это время нёс её на руках.
—
На следующий день, 29 августа, небо только начало сереть, когда со стороны деревни Дин я разглядел в полутьме приближающийся стройный силуэт. Катриона шла быстро, почти бежала и я был рад, ведь она так спешила на встречу со мной. Вблизи я заметил лёгкие тени у её глаз, похоже, ночью сон бежал от неё или она даже плакала. На секунду я просто замер при мысли, что впервые в жизни не тороплю события, пытаясь поскорее перевести отношения с понравившейся барышней в горизонтальную плоскость. Это что, и есть та самая пресловутая любовь?
— Я не опоздала? — спросила она немного испуганно, — давно ждёшь?
— Нет, только приехал, — ответил, мягко задержав в руках её маленькую но сильную ладошку, — садись вот на мой плащ, ты совсем запыхалась.
Она мило покраснела, или это был просто отблеск разгорающейся зари? Я заметным усилием воли выбросил из головы всяческие романтические мысли и перешёл сразу к делу.
— Вот золото, о котором мы говорили накануне, — сказал я, доставая из сумки тяжёлый, звонко звякнувший кошель, — здесь сто десять фунтов стерлингов гинеями. Из них восемьдесят — обещанная помощь твоему отцу. Остальные тридцать тебе придётся потратить на себя…
— Но как я могу… — воскликнула взволнованно девушка, но я не дал ей договорить.
— Не перебивай, — строго сказал я, — остальные деньги ты потратишь на новые платья для всех случаев жизни. Во-первых я хочу в ближайшее же время познакомить тебя с дочерьми Генерального прокурора. Они, особенно старшая, имеют большое влияние на своего папеньку. Если тебе удастся подружиться с ними, это принесёт пользы твоему отцу гораздо больше любых трат денег. Во-вторых тебе нужна удобная одежда для возможного бегства. Не исключено, что мне придётся подстроить твоему отцу побег, недопустимо чтобы при этом тебя взяли в заложники красные мундиры. Я бы посоветовал тебе купить не только пару удобных платьев, но и подходящую по размеру свободную мужскую одежду. Поняла?
Она с энтузиазмом кивнула. Глаза её горели азартом на раскрасневшемся от волнения лице, что вызывало у меня лишь умиление.
— Наконец, в-третьих, — строгим голосом сказал я, — ты умеешь стрелять из пистолета?
— Да, я стреляла несколько раз, — ответила она не слишком уверенно, — но заряжать пистолеты я умею довольно хорошо, отец научил меня это делать ещё когда мне было двенадцать лет.
Понятно, старый пройдоха учил её обращению с оружием во время прошлого якобитского восстания, но видимо не довёл дело до конца.
— Тогда так, — сказал я вынимая из сумки пистолеты, рог с порохом и мешочек с пулями, — пойдём вон в ту лощинку, потренируемся…
Спустя час я уже во весь опор мчался в сторону Эдинбурга, безуспешно пытаясь выбросить из головы урок стрельбы. И ощущения, которые испытывал сжимая в объятьях послушное моим рукам девичье тело. При этом я даже не стал целовать её на прощание, хотя и очень хотелось. Но после передачи большой суммы денег подобное поползновение казалось бы мне подлостью. Зато теперь я меньше переживал о безопасности Катрионы. Она пообещала мне непременно вооружить своих слуг, а лично ей я оставил один из пистолетов и острый как иголка стилет в роскошных, вышитых серебром по чёрной тиснённой коже, ножнах.
Галопом ворвавшись в город, перешёл на рысь и, бросив конюху на постоялом дворе шестипенсовик, передал ему разгорячённого коня. Затем, зайдя по дороге к портному, чтобы забрать заказ, вернулся на квартиру. Меня здесь никто не ждал с целью ареста, поэтому к положенному сроку я пришел на встречу к прокурору разряженный как франт и вооружённый как головорез, хотя на виду оставалась только короткая толедская шпага.
— А, — сказал, увидев меня, Престонгрэндж, — вы сегодня очень нарядны; у моих барышень будет прекрасный кавалер. Это очень любезно с вашей стороны, мистер Дэвид, очень любезно! О, мы ещё прекрасно поживем, и мне кажется, что ваши невзгоды с этого времени почти закончились.
— У вас есть что-то новое для меня? — воскликнул я с показным энтузиазмом, которого на самом деле нисколько не испытывал.
— Сверх ожидания, да, — важно отвечал он. — Ваши свидетельские показания в конце концов все-таки будут приняты. Вы, если желаете, можете поехать со мной на суд, который состоится в Инверари в четверг, 21 сентября.
Я в подобное чудесное и внезапное исчезновение всех проблем не поверил ни на грош. Явно это был такой ход, чтобы ослабить мою бдительность и как-то попытаться обмануть. Грант мне нравился как человек, смею надеяться, что я ему тоже — по крайней мере организовывать моё убийство он точно не будет. К сожалению о Фрэзере Ловэте утверждать подобное я бы не то что не рискнул, а был уверен в прямо противоположном. Подобных ему мерзавцев я уже встречал и прекрасно понимал, что его ничто не остановит на пути к цели. Из этого и надо было стараться исходить.
— А пока, — продолжал тем временем прокурор, — я хотя и не прошу вас возобновить своё обязательство, но должен посоветовать вам всё по-прежнему до суда держать в тайне. Завтра с вас снимут предварительное показание. Чем менее лишнего будет сказано, тем лучше.
— Постараюсь быть скромным, — сказал я. — Я думаю, что обязан вам этой милостью, и от души благодарю вас. После вчерашнего нагнетания обстановки вашим помощником, милорд, это мне кажется просто невероятным. Я едва могу поверить.
— Надо, однако, постараться поверить, — сказал он успокоительно. — Я очень рад, что вы считаете себя обязанным: вы можете вскоре, даже сейчас же отплатить мне сторицей. Дело значительно изменилось. Ваши показания, которыми я сегодня не буду беспокоить вас, без сомнения, повлияют на исход дела относительно всех заинтересованных в нем лиц, и потому мне в разговоре будет легче коснуться с вами одного обстоятельства…
— Милорд, — немного невежливо прервал его я, — извините, что я перебиваю вас, но каким образом это удалось сделать? Препятствия, о которых вы говорили мне в субботу, даже мне показались почти непреодолимыми. Как же всё в конце-концов устроилось?
— Милейший мистер Дэвид, — отвечал он, — я не вправе разглашать «даже вам», как вы говорите, соглашения правительства. Вы должны удовольствоваться самим фактом того, что это случилось.
Говоря это, он глядел на меня с отеческой улыбкой, играя в то же время новым пером. Мне казалось невозможным, чтобы в его словах была тень обмана, но, когда он придвинул к себе лист бумаги, обмакнул перо в чернила и снова обратился ко мне, я уже не чувствовал этой уверенности и инстинктивно насторожился.
— Я желал бы коснуться одного обстоятельства, — начал он. — Я намеренно оставил его прежде в стороне, но теперь этого больше не нужно. Это, разумеется, не имеет отношения к допросу, который будет производиться другим лицом и представляет для меня только частный интерес. Вы говорите, что встретили Алана Брэка на холме.
— Да, милорд, — отвечал я.
— Сейчас же после убийства?
— Да.
— Говорили с ним?
— Да.
— Вы, вероятно, знали его ещё раньше? — вскользь спросил он.
— Конечно, милорд, — отвечал я, — я и пришёл в Эпин именно ради встречи с ним. Чтобы отдать деньги, которые был ему должен.
— Когда вы снова расстались с ним? — спросил он.
— Недели две назад, — сказал я, — уже в Лоулэнде.
— И с тех пор не виделись? — спросил он недоверчиво, — поверьте, что мой вопрос не может повредить ни ему ни вам. Я обещал сохранить вам жизнь и честь и, поверьте, смогу сдержать своё слово. Поэтому вам нечего тревожиться. Вы, кажется, полагаете, что можете помочь Алану, а между тем говорите о благодарности, которую — вы заставляете меня сказать это — я действительно заслужил. Множество различных соображений подсказывают одно и то же. Я никогда не откажусь от мысли, что если бы вы только захотели, то могли бы навести нас на след Алана.
— Милорд, — сказал я, — последний раз я видел Алана когда он садился на корабль идущий во Францию. Так что след этот вам ничего не даст.
Он на минуту приостановился.
— А как назывался этот корабль? — спросил он. Я пожал плечами.
— Я не спрашивал, мне тогда это было не интересно, — ответил равнодушно, — на вид это была какая-то старая рыбацкая шхуна.
— Что вы ещё рассмотрели? — спросил Грант настойчиво, — может видели кого-нибудь из команды?
— Нет, уже было темно, — ответил я, — к берегу причалила лодка, мы с Аланом простились и она отчалила в сторону стоящего на рейде корабля.
— Неужели вы не знаете больше ничего? — ещё более настойчиво спросил прокурор. В ответ я лишь молча пожал плечами.
— Так вот какова ваша благодарность, мистер Дэвид! — заметил он. Опять наступило молчание. — Ну что же, — сказал он, вставая, — мне с вами не везёт: мы не понимаем друг друга. Не будем больше говорить об этом. Вы получите извещение, когда, где и кто будет вас допрашивать. А теперь мои барышни, вероятно, уже ждут вас. Они никогда не простят мне, что я задерживаю их кавалера.
Вслед за этими словами я был передан в распоряжение трёх граций, которые были разряжены так, как я и вообразить не мог, и составляли вместе очаровательный букет.
Когда мы выходили из дверей, случилось маленькое событие, которое имело, как оказалось, очень важные последствия. Я услышал громкий свист, прозвучавший точно короткий сигнал, и, оглянувшись вокруг, на миг заметил рыжую голову Нийла, сына Дункана. В следующую минуту он уже исчез, и я, как не вытягивал шею, не увидел даже края платья Катрионы, которую, как я подумал, вероятно, сопровождал Нийл.
Мои три симпатичных телохранителя, весело щебеча о всяких пустяках, повели меня по Бристо и Брунтсфильд-Линкс. Отсюда дорога привела нас в Хоуп-Парк — красивый городской сад с дорожками, посыпанными утоптанным гравием, с резными скамейками, беседками и охраняемый сторожем. Путь туда была довольно долог. Две младшие леди к концу его напустили на себя томно-усталый вид, что немного веселило меня, а старшая смотрела на меня почти со смехом, уж не знаю, что за мысли кружились в её красивой головке. Когда мы пришли в парк, то сразу же очутились в обществе десятка молодых джентльменов — среди них было несколько офицеров, большинство же были судейские, — плотно окруживших трёх красавиц и пожелавших сопровождать их. Хотя меня представили всем очень любезно, но, казалось, обо мне немедленно забыли. Молодые люди в обществе похожи на диких зверей: они или дружно набрасываются на чужого человека, или без всякой вежливости пренебрегают им. Я уверен, что если бы очутился среди стаи павианов, то меня встретили бы примерно так же. Некоторые адвокаты принялись натужно острить, а офицеры шумно болтать, и я не могу сказать, кто из них больше раздражал меня. За их неискреннюю манеру держать себя и пафосные фразы я бы охотно пинками выкинул их из парка. Я уверен, что они, со своей стороны, чрезвычайно завидовали мне потому, что я пришёл сюда в таком прелестном обществе. В общем, отношение между мной и этой командой клоунов не задались с самого начала. Утомившись от дурацких шуток и пикировок, я отошёл от тесным кружком расположившейся в беседке компании, усевшись поблизости на лавочку и задумался о своём.
Меня вывел из раздумья один из присутствующих в компании офицеров, лейтенант Гектор Дункансби, развязный и нарочито неуклюжий хайлэндер. Он спросил, не Пальфуром ли меня зовут.
Приглядевшись к нему, я понял, что этот горец не так-то прост. Тяжёлая шпага его в слегка потёртых ножнах выглядела, в отличие от моего парадного клинка, настоящим оружием.
— Да, именно так, — отвечал я не особенно любезно, так как не видел в такой ситуации причины быть вежливым.
— А, Пальфур, — сказал он ехидно и продолжал повторять: — Пальфур, Пальфур!
— Хорошо звучит, не правда ли, сэр? — спросил я слегка издевательским тоном. Не ожидая такого вопроса, лейтенант немного подзавис.
— Нет, как бы…, - отвечал он, — но я думал…
— Я бы посоветовал вам лучше не заниматься этим неблагодарным делом, сэр, — заметил я. — Я уверен, что это совсем не ваш конёк.
— Слыхали вы когда-либо, где именно Алан Грегор нашёл свои щипцы? — вдруг совсем не в тему спросил он.
Я переспросил, что он хочет сказать этим глубокомысленным замечанием, и он, отрывисто смеясь, отвечал, что я, вероятно, в том же месте нашёл кочергу и проглотил её.
Я не мог не понять его истинных намерений и печально вздохнул. Вот оно, началось. И кто такой этот самый Грегор с его щипцами? Ни в одной из своих жизней ничего не слыхал о нём. Убить этого идиота прямо здесь и сейчас было бы легче чем отнять конфетку у ребёнка. Драться на дуэли? Только на пистолетах, шпагой он наверняка выпотрошит меня как кок сардину. Но в первом случае я сразу же ставлю себя вне закона, во втором, стоит даже мне победить, вскоре появится следующий претендент на мою голову, за ним ещё и ещё, пока результат не будет достигнут. Ладно, надо с этим решать, пауза и так слишком затянулась.
— Прежде чем болтать всякую чушь, — сказал я, — ты бы лучше завещание написал, верзила.
Подмигнув мне и довольно кивнув, он взял меня за рукав и спокойно вывел из Хоуп-Парка. Но едва мы скрылись от глаз гуляющей компании, его обращение изменилось.
— Ах ты лоулэндский негодяй! — крикнул он и размашистым движением попытался ударить меня сбоку в челюсть кулаком.
Я в ответ немного подсел, левой рукой блоком отвёл его удар вверх, а с правой жёстко врезал прямым в его массивный подбородок. Он рухнул так тяжело, и с таким грохотом, что мне даже стало страшно за его жизнь. Но всё обошлось, вроде бы даже челюсть осталась целой. Я накрыл лицо потерявшего сознание противника его же треуголкой и немедленно вернулся в парк. Как оказалось, на моё недолгое отсутствие всё же обратили внимание.
— А где же Гектор? — спросил меня какой-то хлыщеватый адвокат, — вы вроде бы куда-то только что отходили вместе?
— Гектор? — переспросил я рассеяно, — у бедолаги приключился солнечный удар и он прилёг передохнуть на травку тут неподалёку.
Внезапно один из присутствующих офицеров, тоже лейтенант, но другого полка чем Дункансби, вспылил.
— Негодяй! — закричал он, привлекая внимание всей компании, — Ты убил Гектора! Для честной дуэли времени прошло недостаточно!
— «Честной дуэли» говоришь, — зло вымолвил я в ответ, — Теперь это у вас так называется? Не переживай, до шпаг дело не дошло. Твой дружок, как оказалось, совсем не умеет держать простой удар!
В это время, прервав дальнейшее развитие ссоры, в начале аллеи показался сам виновник возникшего переполоха. Он шёл шатаясь, держась за челюсть обеими руками и явно с трудом наводя фокус зрения. Похоже одним ушибом челюсти тут не обошлось, налицо и симптомы сотрясения мозга. К нему тут тут же бросилась большая часть мужчин нашей компании, усадила на ближайшую лавочку и принялась о чём-то расспрашивать. Со мной и барышнями Грант осталось только двое судейских.
— Что у вас там произошло? — С любопытством спросила у меня младшая из сестёр, — Вы что, подрались с этим офицером?
— Он сам подошёл ко мне, нагрубил, а затем попытался ударить, — пожав плечами ответил я, — но по мне он не попал, я же, ударив в ответ, вышиб из него сознание. Хотя особо сознательным он мне с самого начала не показался.
Две младшие дочери прокурора захихикали в веера, старшая посмотрела на меня с осуждением.
— Вы знаете толк в боксе? — спросил меня один из судейских клерков с таким видом как будто сам был как минимум чемпионом Эдинбурга в этом виде спорта.
— Боже упаси! — Я вскинул руки вверх в притворном испуге, — это была всего лишь смертельная индийская борьба Баритсу. Мой покойный дядюшка, знаете ли, был в ней большим мастером и кое-чему меня научил.
Собеседник на всякий случай отодвинулся подальше, так чтобы между скромным ним и опасным мной оказался надёжный заслон из девушек.
Тем времени от окружавшей пострадавшего компании отделились три человека и направились прямиком к нам.
— Послушайте, любезный! — С плохо сдерживаемым гневом обратился один из них, судя по одёжке офицер муниципального шотландского полка лёгкой кавалерии, ко мне, — вы нанесли урон чести королевского мундира, ударив офицера, и сейчас кровью ответите за это. У нас есть шпаги, а здесь рядом Роял-парк. Вы пойдёте первым, или мне показать вам дорогу?
— Не торопитесь так, любезнейший — ответил я глумливо в ответ, — впрочем, если вы просто хотите меня подло убить — нападайте прямо здесь и сейчас.
Я отошёл в сторону от девушек и стал в позицию, сдвинув шпагу на бедро и нащупывая в кармане камзола курок пистолета.
— Вы не правильно поняли нашего товарища, — вмешался в наш разговор другой офицер из подошедших, — энсин* Генри Маккелайр вовсе не собирался нападать на вас, он вызывает вас на дуэль!
(*Энсин — младшее офицерское звание в армии Британии того периода).
— Во-о-от как… — глубокомысленно пробормотал я, чтобы потянуть время. Дэви-раз о дуэлях не знал ничего в принципе. Я же помнил только, что первый дуэльный кодекс был принят в 18… каком-то там году, короче лет через пятьдесят-семьдесят. Но ведь правила какие-никакие и до этого должны были быть, разве нет? И я решил рискнуть.
— У меня есть только два вопроса, мистер Маккелайр, — обратился я к вызывающему. — Первый — вам не кажется, что выбором оружия для дуэли занимается именно вызываемая сторона? И второй — я сопровождаю этих девушек и отказываюсь драться с вами до тех пор, пока благополучно не доставлю их обратно домой.
— Со вторым пунктом я вынужден согласиться, — коротко кивнул энсин, — но с первым — ни в коем случае. Правом на выбор оружия обладает оскорблённая сторона. И я выбираю шпаги.
— Что же, тогда нам осталось только договориться о времени и месте проведения дуэли, — сказал я, — итак, где и когда?
— Немедленно прекратите, — вмешалась в наши переговоры старшая мисс Грант, Джанет — что за манера, наскакивать друг на друга подобно петухам! Это совершенно не по христиански!
Две другие девушки, Агнет и Джинн согласно закивали головами.
— Прошу простить мою неучтивость, мисс, — ответил ей офицер, — но как писал Том Джонс в своей знаменитой сатире: «Я люблю свою религию, но свою честь я люблю больше». А с вами, юноша, я буду рад встретиться у входа в Королевский парк, за два часа до заката. Думаю, присутствующие господа не откажутся стать нашими секундантами.
Я демонстративно достал из кармана свои шикарные часы.
— А нельзя ли поточнее, уважаемый? — переспросил чуточку ехидно, — у меня нет лишнего времени, чтобы тратить его бездарно.
— В восемь часов пополудни, — раздражённо ответил Маккелайр, — надеюсь, насчёт секундантов у вас возражений нет?
Я молча отрицательно покачал головой и он, вежливо откланявшись, ушёл. Девушки, тут же потеряв интерес к дальнейшей прогулке, заторопились домой.
Если, направляясь на прогулку парк, мы шли медленно, то на обратном пути, мои спутницы неслись настолько быстро, насколько только позволяли приличия. При этом мисс Джанет пыталась вести со мной вежливый разговор, хотя я видел, что она нервничает.
— Мистер Бэлфур, — наконец не выдержала душевного напряжения старшая из сестёр Грант, — вы должны пообещать мне, что не дадите себя убить!
— Ну что вы, — ответил я подчёркнуто серьёзно, глядя ей в глаза, — меня вовсе не так легко убить, как может показаться на первый взгляд. Но специально ради вас клянусь, — добавил уже шутливым тоном, — что я сегодня сделаю всё возможное и невозможное чтобы не умереть.
Мы прошли через церковь, вышли из церковной двери, спустились нижним ходом и прямо пришли к дому Престонгрэнджа, простившись с девушками, тут же упорхнувшими наверх, я пошёл к кабинету прокурора. Лакей, сидевший в прихожей, заявил мне, что хозяин дома, но занят с другими джентльменами очень секретным делом и приказал никого не принимать. Но я-то был уже в доме!
— Передайте милорду, что моё дело займет всего три минуты, и я не могу ждать, — сказал я. — Оно также вовсе не секретно и я даже буду рад свидетелям.
Когда лакей довольно неохотно отправился с моим поручением, я последовал за ним в переднюю, куда доносились голоса из соседней комнаты. Там заседали трое: сам Престонгрэндж, Саймон Фрэйзер и мистер Эрскин, пертский шериф. А так как они собрались для совещания по поводу Эпинского убийства, то моё появление, очевидно, помешало их планам. Однако они согласились принять меня.
— Ну, мистер Бэлфур, что вас опять привело сюда? — спросил Престонгрэндж.
Фрэйзер же только молча с досадой глядел на стол. Этот лис сразу понял, что что-то пошло не так в его планах.
— Я должен заявить, — ответил я, — что сегодня в парке поссорился с двумя королевскими офицерами. Сегодня вечером у меня будет дуэль с одним из них.
— Какое мне дело до этого? — недовольным тоном спросил Престонгрэндж.
— Я объясню это вам в двух словах, милорд, — сказал я. — Я сегодня вечером убью этого джентльмена, королевского офицера, чтобы защитить свою честь. До известного дня — вы знаете до какого, милорд, — будет совершенно бесполезно натравливать на меня других офицеров. Я соглашусь прорубать себе дорогу даже сквозь весь гарнизон замка, но это вовсе не пойдёт на пользу ни моей репутации ни нашей с вами стране.
Жилы вздулись на лбу Престонгрэнджа, и он яростно взглянул на меня.
— Я думаю, что сам дьявол постоянно натравливает на меня этого мальчишку! — воскликнул он. Затем, обратившись со свирепым видом к своему соседу справа, продолжал: — Это ваше дело, Саймон. Я узнаю вашу руку и, позвольте вам заметить, недоволен вами. Делать подобное за моей спиной нечестно! Как, вы допустили чтобы я посылал туда этого юношу вместе с моими дочерьми! И лишь потому, что я обмолвился при вас… Фу, сэр, не вовлекайте других в свои бесчестные козни!
Саймон мертвенно побледнел.
— Я больше не хочу чтобы вы с герцогом постоянно перебрасывались мной как мячом для гольфа! — воскликнул он. — Спорьте или соглашайтесь друг с другом, воля ваша! Я не хочу более быть у вас на посылках, получать ваши противоречивые указания и выслушивать порицания как от того, так и от другого. Если бы я сказал всё, что думаю об этих ваших делах с Ганноверами, у вас бы ещё долго звенело в ушах!
Один лишь шериф Эрскин сохранял самообладание и спокойно вмешался в разговор.
— А пока, — сказал он примиряющим тоном, — я думаю, мы должны сказать мистеру Бэлфуру, что мы вполне удостоверились в его отваге. Он может спать спокойно. До того дня, на который он намекал, его доблесть больше не будет подвергаться никаким испытаниям.
Его хладнокровие напомнило им о том, что надо быть осторожными, и, пробормотав несколько вежливых фраз, они поспешили попрощаться, стараясь поскорее выпроводить меня из дома.
Когда я покинул Престонгрэнджа, то не спеша направился на свою съёмную квартиру. Поменял шпагу на ту, которую заранее готовил для реального боя и переоделся в охотничий замшевый костюм с удобными перчатками. Немного поколебался, не одеть ли под него загодя припасённую лёгкую кольчугу, но решил всё же обойтись без столь явного нарушения правил. Мысли мои целиком занимала скорая дуэль. Нет, в чистом фехтовании я до сих пор не дотягивал даже до местного середнячка — этому искусству надо обучаться годами, да ещё неплохо бы и иметь толику таланта. Что с того, что в тренировочных поединках с Аланом я неизменно выигрывал одну схватку из трёх? Мне ведь обычно приходилось для этого использовать грязные трюки, которые на дуэли неприемлимы. Да и фехтовали мы со шпагой и кинжалом одновременно, что в дуэлях правилами давно запрещено. А что-то мне подсказывало — сегодняшний мой противник будет совсем не прост. Остаётся только попробовать его удивить, по возможности смертельно. И во всю использовать те трюки, которые не противоречат дуэльным правилам. Эх, почему я не Миямото Мусаси, взял бы просто какое-нибудь весло…
И точно в ответ на мои мысли, какой-то джентльмен, проходя мимо, легонько толкнул меня, бросил многозначительный взгляд и свернул в тупик. Я сразу узнал его — это был стряпчий Чарлз Стюарт. Осмотревшись вокруг, я пошёл вслед за ним. Войдя в тупик, я увидел, что он стоит у входа на лестницу. Он сделал мне знак и тотчас исчез. Семью этажами выше я снова увидел его у двери в квартиру, которую он запер на ключ, как только мы вошли туда.
Квартира была совсем пустая, без всяких признаков мебели. Это была одна из тех квартир, которые Стюарту поручено было сдать.
— Нам придется сидеть на полу, — сказал он, — но зато мы здесь в безопасности, а я очень желал видеть вас, мистер Бэлфур.
— Как дела у Алана? — спросил я.
— Отлично, — отвечал он. — Мы уже приобрели корабль, на верфи в городе Чатэме. Это трёхсот тонный восемнадцатипушечный корвет, самый быстрый корабль из построенных в Британии! Называется он «Фалкон» и обошёлся нам вместе с запасным комплектом такелажа и запасом зарядов для пушек почти в пятнадцать тысяч фунтов стерлингов. Капитаном взяли Энди Скаугела и они вместе с Аланом как-раз сейчас подбирают команду из тридцати человек.
Далее. Жена Джеймса Стюарта с детьми уже переправлена во Францию, им назначен пансион в десять фунтов каждый месяц. Девушке, о которой вы говорили, передана вся означенная сумма, табак передан, также выполнено и всё остальное, о чём мы в прошлый раз договаривались. Теперь скажите мне самое главное: как подвигается ваше собственное дело?
— Мне сегодня утром объявили, — сказал я, — что мои свидетельские показания будут приняты и что я отправляюсь на суд в Инверари вместе с прокурором.
— Ну, этому я никогда не поверю! — воскликнул Стюарт.
— У меня самого есть некоторые подозрения, — сказал я, — но мне очень бы хотелось выслушать и ваши доводы.
— Уверяю вас, я страшно взбешён! — воскликнул Стюарт. — Если бы моя рука могла дотянуться до их правительства, я сорвал бы его, как гнилое яблоко. Я адвокат Эпина и Джеймса Глэнского, и потому моя обязанность защищать жизнь моего родственника; Послушайте только, как идут мои дела, и судите сами. Им прежде всего надо отделаться от Алана. Они не могут привлечь Джеймса в качестве соучастника, пока не привлекут сначала Алана как главного виновника. Это закон: нельзя ставить телегу перед лошадью.
— Как же они могут привлечь Алана, не поймав его? — спросил я.
— Есть возможность игнорировать это, — сказал он. — На такой случай тоже есть свой закон. Было бы очень удобно, если бы вследствие бегства одного злоумышленника другой остался безнаказанным. Чтобы избегнуть этого, вызывают главного виновника и, в случае неявки, заочно приговаривают его. Можно делать вызов в четырех местах: на месте жительства обвиняемого — там, где он прожил не менее сорока дней; в главном городе графства, где он обыкновенно проживает; или, наконец, — если есть основание предполагать, что он не в Шотландии, — на Эдинбургском перекрестке, на дамбе и берегу Лейта, в продолжение шестидесяти дней. Цель последнего постановления очевидна: отходящие корабли могут успеть сообщить эти сведения за границу и тогда вызов не будет простой формальностью. Теперь представьте себе случай с Аланом. Я никогда не слышал, чтобы у него был постоянный дом. Я был бы весьма обязан человеку, который бы указал, где после сорок пятого года Алан непрерывно прожил сорок дней. Нет графства, где бы он постоянно или временно пребывал столько времени. Если у него вообще есть жилище, в чем я сомневаюсь, то, вероятно, в полку, во Франции; и если он ещё не уехал из Шотландии, что мы знаем, а они подозревают, то самый недалёкий человек поймет, что он стремится поскорее уехать. Где же и каким образом должен быть сделан вызов? Я спрашиваю это у вас, не юриста.
— Вы сами сказали, — отвечал я, — здесь на перекрёстке, на дамбе и берегу Лейта, в продолжение шестидесяти дней.
— В таком случае, вы гораздо лучший юрист, чем Престонгрэндж! — воскликнул стряпчий. — Он один только раз вызвал Алана, двадцать пятого, в тот день, когда мы встретились впервые. Вызвал раз и на этом покончил. И где? На перекрестке в Инверари — главном городе Кемпбеллов! Скажу вам по секрету, мистер Бэлфур, они совсем не ищут Алана.
— Что вы хотите сказать? — воскликнул я. — Не ищут его?
— По моим сведениям, нет, — сказал он. — Мне кажется, они вовсе не желают найти его. Они, может быть, думают, что он сумеет оправдаться, и тогда Джеймс, которого они главным образом преследуют, сможет вывернуться. Это, как вы сами видите, не просто уголовное дело, а заговор.
— Но могу сказать вам, что Престонгрэндж настойчиво расспрашивал меня об Алане, — сказал я, — хотя, как я теперь припоминаю, мне было очень легко увернуться от его расспросов.
— Вот, видите ли… — сказал он. — Может быть, я и неправ — это всё одни догадки. А теперь я возвращаюсь к фактам. Я узнаю, что Джеймс и свидетели — свидетели, мистер Бэлфур! — закованы в кандалы и заключены в тесные камеры военной тюрьмы в форте Уильям. К ним никого не пускают и запрещают им вести переписку. Это свидетелям-то, мистер Бэлфур! Слыхали вы когда-либо что-нибудь подобное? Уверяю вас, что никогда ни один старый, нечестивый Стюарт не нарушал закона более наглым образом. Об этом совершенно ясно сказано в акте парламента от тысяча семисотого года, относительно неправильного заключения. Как только я узнал это, то подал прошение лорду секретарю суда и получил сегодня ответ. Вот вам и закон! Вот правосудие!
Он подал мне документ, который при прочтении выглядел не как нормальный документ, а как глупая издёвка над здравым смыслом.
— Смотрите, — сказал Стюарт, — он не посмел прямо отказать мне увидеться с моим клиентом и потому «советует командиру впустить меня». Советует! Лорд-секретарь суда в Шотландии советует какому-то армейскому капитану! Разве не ясно его намерение? Он надеется, что командир или так глуп, или, напротив, так умён, что откажется последовать совету. Мне пришлось бы без всякого успеха возвратиться из форта Уильям сюда, зря потратив время. Затем последовала бы новая проволочка до получения мною нового разрешения, а они пока выгораживали бы офицера, «военного человека, совершенно незнакомого с законом», — знаю я эту старую песню! Затем путешествие в третий раз. А тут уже сейчас должен начаться суд, прежде чем я даже успею снять первое показание. Не прав ли я, называя это заговором?
— Вы несомненно правы, — сказал я, подавленный открывающейся перспективой.
— Я сейчас же ещё докажу вам это, — возразил он. — Они имеют право держать Джеймса в тюрьме, но никак по закону не могут запретить мне посещать его. Они не имели права заключать под стражу свидетелей. Позволят ли мне видеть их, людей, которые должны были бы быть так же свободны, как сам лорд-секретарь суда? Читайте: «Что касается остального, то он отказывается давать какие-либо приказания смотрителям тюрем, которые не совершили ничего противного их обязанностям». Ничего противного? Боже мой! А акт тысяча семисотого года? Мистер Бэлфур, это взорвало меня! Я чувствую, как всё горит в моей груди!
— А на простом английском языке эта фраза значит, — сказал я, — что свидетели будут по-прежнему находиться в заключении и вы так и не увидите их до тех пор, пока не станет слишком поздно.
— Я не увижу их до Инверари, где назначен суд, — воскликнул он, — а затем услышу слова Престонгрэнджа об ответственности, которая лежит на нём, и об огромных правах, предоставленных защите! Но я перехитрю их, мистер Дэвид. Я собираюсь перехватить свидетелей по дороге и попытаться добиться капли справедливости от «военного, совершенно незнакомого с законом», который будет сопровождать партию заключенных в суд.
Случилось действительно так: мистер Стюарт в первый раз увиделся со свидетелями на дороге около Тинедрума благодаря поблажке, которую сделал ему офицер.
— Меня ничто уже не удивит в этом деле, — заметил я.
— Но я вас всё-таки удивлю! — воскликнул он. — Видите вы это? — и он показал мне набранную крупным шрифтом брошюру, только что вышедшую из под печатного станка. — Это обвинительный акт. Смотрите, вот имя Престонгрэнджа под списком свидетелей, и в нём не упоминается ни слова о Бэлфуре. Но дело не в этом. Как вы думаете, кто платил за печатание этой брошюры?
— Предполагаю, что король Георг, — сказал я.
— Представьте себе, что это был я! — воскликнул он. — Положим, она печаталась ими для них, для Грантов, и Эрскинов, и того ночного вора, Саймона Фрэйзера. Но разве я мог получить обвинительный акт? Нет! Я должен был с закрытыми глазами идти на защиту, я должен был слышать обвинение в первый раз в суде вместе с присяжными.
— Разве это не противозаконно? — спросил я.
— Не могу утверждать так, — отвечал он. — Эта любезность была настолько естественна и оказывалась так постоянно в судейском деле, что закон никогда и не занимался этим вопросом. А теперь подивитесь руке провидения! Посторонний человек приходит в печатню Флеминга, видит на полу корректуру, поднимает её и приносит мне. Тогда я дал отпечатать этот документ на средства защиты. Слыхал ли кто что-либо подобное? И теперь он доступен всем, великий секрет известен, все его могут видеть. Но как вы думаете: как их поведение должно было понравиться мне, на чьей ответственности жизнь моего родственника?
— Я думаю, что оно вам совсем не понравилось, — сказал я.
— Теперь вы видите, как обстоит дело, — заключил он, — и почему я смеюсь вам прямо в лицо, когда вы говорите, что вас свободно допустят давать показания.
Теперь настала моя очередь. Я вкратце рассказал ему об угрозах и предложениях мистера Саймона, о сцене, последовавшей после у Престонгрэнджа. О первом своём разговоре и предстоящей дуэли я, согласно обещанию и своим соображениям, не сказал ничего, да в этом и не было надобности. Пока я говорил, Стюарт всё время кивал головой, словно механическая кукла. Но как только я закончил, он открыл рот и с особым выражением произнес только одно слово:
— Исчезните!
— Я не совсем понимаю вас, — заметил я.
— Так я объясню вам подробнее, — отвечал он. — По моему мнению, вам так или иначе надо срочно исчезнуть. Об этом и спору нет: прокурор, в котором ещё остались некоторые проблески порядочности, добился вашей временной безопасности у герцога и Саймона. Он отказался отдать вас под суд и отказался убить вас. И вот в чем причина их несогласий, так как Саймон и герцог не могут быть верными ни другу, ни врагу! Итак, вас не будут судить и не убьют вас, но могут похитить и увезти, как сделали это с леди Грэндж, или я глубоко ошибаюсь!
— Это наводит меня на мысль… — сказал я и рассказал ему о свистке и о рыжем слуге Мора, Нийле.
— Уж где Джеймс Мор, там всегда какая-нибудь мошенническая проделка, в этом даже не сомневайтесь, — сказал он. — Его отец был вовсе не плохим человеком, хотя не уважал законов и не был другом моей семьи, так что мне нечего стараться защищать его. Что же касается Джеймса, то он известный хитрец и отпетый негодяй. Мне так же, как и вам, чрезвычайно не нравится появление рыжего Нийла. Это выглядит нехорошо, да. Это плохо пахнет. Старый Ловэт устроил дело леди Грэндж. Если молодой Ловэт займется вашим, то это будет в духе семьи. За что Джеймс Мор сидит в тюрьме? За такое же преступление — похищение. Его слуги привыкли к подобной работе. Он предоставит их в распоряжение Саймона, и вскоре мы услышим, что Джеймс прощён или что он бежал, а вы уже будете сидеть под замком в Бенбекуле или в Эпплькроссе.
— По-вашему выходит, что это очень серьёзное дело, — заметил я.
— Я хочу, чтобы вы скрылись, пока они ещё не успели наложить на вас руки, — заключил он. — Сидите тихо до самого суда и появитесь в самый последний момент, когда вас менее всего будут ждать. Конечно, всё это говорится в предположении, что ваше свидетельство, мистер Бэлфур, стоит того, чтобы подвергаться такому риску и таким неприятностям.
— Скажу вам одно, — ответил я, — я своими глазами видел убийцу, и то был совсем не Алан.
— Тогда, клянусь небом, мой родственник спасён! — воскликнул Стюарт. — Жизнь его зависит от ваших показаний. Нечего жалеть ни времени, ни денег — ничего, лишь бы иметь возможность появиться на суде. Ступайте прямо назад по этому переулку. От него ведёт прямая дорога на Ланг-Дейкс. И послушайте меня, не возвращайтесь в Эдинбург, пока вся эта суматоха не уляжется.
— Хорошо, я постараюсь последовать вашему совету, — сказал я.
— За пять дней до суда, шестнадцатого сентября, известите меня. Я буду в Стирлинге, в «Королевском гербе». И если вы до тех пор сумеете уберечься, то я позабочусь, чтобы вы добрались до Инверари.
— И ещё одно, — сказал я, — могу я увидеть Алана?
Он, казалось, был в нерешимости.
— Лучше бы вам не видеться, — отвечал он. — Однако не могу отрицать, что Алан очень этого желает и нарочно будет находиться ночью между вторником и средой у Сильвермиллса. Если вы убедитесь, что за вами не следят, мистер Бэлфур, — но только твёрдо убедитесь в этом, — то спрячьтесь в удобном месте и наблюдайте целый час за дорогой, прежде чем рискнуть. Было бы ужасно, если бы вас обоих схватили.
Было около половины четвертого, когда я вышел на Ланг-Дейкс. Для начала хотелось сходить в Дин. Так как там жила Катриона, а её родственникам, гленджайльским МакГрегорам, почти наверняка поручили следить за мной, то это было одно из немногих мест, которых мне следовало бы избегать. Но до дуэли это не имело никакого значения. Я не спеша прогулялся вдоль полей и немного позже четырёх уже был у дома миссис Драммонд Огилви.
Обе леди находились в доме, и, увидев их вместе у открытой двери, я размашистым движением снял шляпу и сказал: «Тут один малый снова пришел за своими шестью пенсами», — чтобы немного подколоть ехидную вдову.
Катриона выбежала мне навстречу и сердечно поздоровалась со мной. К моему великому удивлению, старая леди на этот раз была не менее любезна. Гораздо позже я узнал, что она ещё на рассвете послала верхового к Ранкилеру в Куинзферри, услышав, что он поверенный Шос-гауза. Сейчас у нее в кармане лежало письмо моего доброго друга, который рекомендовал меня с самой лучшей стороны. Мне не надо было читать этого письма, чтобы догадаться об её намерениях. Очень возможно, что в местных раскладах я был «деревенщиной», но всё же далеко не в такой степени, как она предполагала. Даже для моего немудрящего ума было ясно, что коварная бабка затеяла устроить брак своей родственницы с безбородым юношей, кое-что значившим как лэрд в Лотиане.
— Пусть мистер Сикспенс поужинает с нами, Кэтрин, — сказала она радушно. — Сбегай и распорядись чтобы служанки поставили ещё один прибор.
Пока мы оставались одни, она очень старалась польстить мне. Но делала это умно, прикрываясь шуткой, всё время называла меня Сикспенсом, но таким тоном, который должен был возвысить меня в собственных глазах. Когда вернулась Катриона, то намерения старой дамы, если это только было возможно, стали ещё очевиднее: она расхваливала девушку, как опытный барышник своего коня. Я улыбался при мысли, что она действительно считает меня таким дурачком. Наконец самозваной свахе пришло в голову под каким-то явно надуманным оставить нас одних и мы смогли немного пообщаться с глазу на глаз.
— Я не должна вас ни о чём расспрашивать? — с живостью спросила Катриона, как только мы остались наедине.
— Нет, сегодня я уже могу о чём угодно говорить с чистой совестью, — ответил я. — Я был освобожден от своего слова, и после того, что произошло сегодня утром, я не стал бы держать его, если бы даже меня и просили.
— Так расскажите мне всё, — попросила она. — Только кратко. Моя родственница скоро вернется.
— Мы могли бы выйти на прогулку, погода сейчас великолепная, а к шести часам вернёмся для ужина — ответил я, — а то, боюсь, наш разговор будет достаточно длинным.
Она собралась мгновенно — тот кто говорит, что женщины при сборах всегда долго копаются просто не умеет их правильно мотивировать.
Итак, я рассказал ей всю историю с лейтенантом и энсином — от начала до конца, — стараясь представить её в возможно более смешном виде, и действительно в этой бессмыслице было много забавного.
— Ну, мне кажется, вам так же мало везет с суровыми мужчинами, как и с прекрасными леди! — сказала она, когда я кончил. — Но постойте, вам же ещё сегодня предстоит дуэль с этим младшим офицером! А вы тратите время на меня вместо того чтобы подготовиться к ней должным образом!
— Во всяком случае, это общение очень поднимает мне настроение, — отвечал я. — Что касается дуэли, то это не то дело, к которому можно подготовиться за пару-тройку часов.
— Но вдруг вас убьют? — возмутилась она моему легкомыслию, — разве вам не надо составить завещание, проститься с друзьями?
— Что вы, я такой человек, что даже из жизни предпочту уйти по-английски, не прощаясь, — весело ответил я, — впрочем, я не планирую умирать. Уж точно не сегодня, нет.
— Знаете ли, чему я улыбаюсь? — спросила она. — Вот чему. Я рождена быть мужчиной. В своих мечтах я всегда юноша: я представляю себе, что со мной происходит и разные ситуации. Когда же дело доходит до боя, я вспоминаю, что я только девушка, не умею держать шпаги или нанести хороший удар. И тогда мне приходится переделывать всю историю таким образом, чтобы поединок не состоялся, но я всё равно осталась бы победительницей. Я так завидую вам, мистер Дэвид Бэлфур.
— Вы кровожадная девушка, — сказал я с подначкой.
— Я знаю, что благородным девушкам положено уметь только шить, прясть и вышивать, — отвечала она немного печально, — но если бы это было вашим единственным занятием, вы бы сами нашли его очень скучным. Но это не значит, что я хочу убивать людей. Убили вы кого-нибудь в жизни?
— Представьте себе, да! Я убил на удивление много народу, — сказал я. — А между тем я нисколько не стыжусь вспомнить об этом.
— Но что вы чувствовали после первого убийства? — спросила она.
— Я сидел и рыдал как ребенок, — отвечал я, скрывая только тот факт, что был тогда вдребезги пьян, — хотя это было на войне и я исполнял свой долг.
— Мне это так знакомо! — воскликнула она. — Я понимаю, откуда берутся эти слёзы. Но, во всяком случае, мне не хотелось бы убивать: я бы хотела бы быть Кэтрион Дуглас, которая, когда враги выломали засов, просунула в скобы свою руку. Это моя любимая героиня. А вы бы хотели так героически умереть за своего короля? — спросила она.
— По правде сказать, — заметил я, — моя любовь к королям гораздо более сдержанна. По мне гораздо героичнее выжить и победить, чем отдать жизнь. Нет, я никогда не отдам просто так свою жизнь — я буду драться за неё изо всех сил и за даже за их пределами.
— Вы правы! — сказала она. — Такое чувство достойно настоящего мужчины! Ах, как бы я хотела научиться хорошо сражаться!
— Катриона, — отвечал я, — то что женщины не способны хорошо сражаться — это всего лишь общепринятое заблуждение. Есть множество исторических примеров, доказывающих обратное. Хотите, я приведу их вам?
— Да, конечно! — воскликнула девушка с энтузиазмом, — вы так хорошо умеете рассказывать!
Я подумал, что на том и стоим, начав свой рассказ с общеизвестных амазонок. Затем перешёл на древнеегипетскую царицу Яххотеп, в молодости воевавшую настолько хорошо, что её наградили многими боевыми наградами.
Вспомнил Артемисию I Карийскую, царицу небольшого государства Кария, подвласт-ного персам, которая участвовала в греко-персидских войнах на стороне последних. Самостоятельно командовала эскадрой из 5 кораблей в битве при Саламине в сентябре 480 г. до н. э. Её мужеством восхищался сам правитель персов Ксеркс: «Мои мужчины стали женщинами, а женщины — мужчинами!», говаривал он.
Гвендолин, легендарную королеву бриттов жившую в 1000 годы до нашей эры. Она поначалу была женой правителя бриттов Локрина и матерью его сына Мадана, что не помешала ее супругу уйти к другой женщине, которую он и сделал новой королевой. Гвендолин не согласившись с таким отношением к себе и ребенку собрала могущественную армию и сама возглавив ее двинулась войной на Локрина что бы восстановить себя во главе страны. Гвендолин победила в этой войне, решающая битва которой состоялась возле реки Стур где и погиб Локрин.
Корделию, королеву Англии в 700 годах после рождества Христова, которая лично участвовала во многих битвах, пока не попала в плен, где покончила жизнь самоубийством.
Матильду, графиню Тосканскую, родившуюся в Италии в 1061 году. С детства учившуюся владеть оружием и впервые принявшую участие в битве в пятнадцатилетнем возрасте. Тридцать лет подряд она возглавляла армию служившую Римским Папам Григорию и Урбану.
Жанну де Дампьер, графиню де Монфорт, жившую около 1300 года. Она сумела проявить свои неординарные военно-тактические способности во время осады родного города врагами. Девушка, до этого никогда не принимавшая участия в битвах, надела доспехи и некоторое время, с толком и пониманием дела, руководила обороной города. Затем Жанна сумела вывести около 300 человек из осажденного поселения, добраться до Бреста. Там собрала армию и вернулась домой на помощь мужу, чтобы разбить врага и снять осаду с крепости.
Грейс О'Мелли, в замужестве — О'Флагерти. Самую жестокую и отчаянную пиратку XVI в., подчинившую себе чуть не половину Ирландии. В Голуэе до сих пор показывают надпись на крепостной стене, посвящённую ей: «Боже, защити нас от свирепых О'Флагерти и других напастей». Единственную дочь воительница родила на корабле во время битвы, сразу после родов поднялась на капитанский мостик и участвовала в абордаже.
Жанну Д'Арк, которая так известна, что о ней можно было лишь кратко упомянуть.
Наконец нашу соотечественницу, леди Агнесс Рэндольф, жену графа Данбара, прославленную Чёрную Агнес. Она лично участвовала в сражениях, но более всего прославилась защитой от войск английского графа замка Данбара, осада которого длилась более пяти месяцев и происходила в 1334 году. Чёрная Агнесс после каждого штурма заставляла слуг демонстративно вычищать зубцы и башни крепости, таким образом выражая своё презрение врагам…
Рассказывая всё это, я исподтишка любовался раскрасневшимся лицом леди и её горящими энтузиазмом глазами. Кажется я начал понимать, что в самом начале привлекло к ней моё внимание. В ней плескался настоящий океан жизненной энергии, способный при благоприятном случае изменить не только её жизнь, но и само течении истории. Наверное именно подобное выделяло и тех исторических героинь, о которых я ей сейчас столь вдохновенно рассказывал, всей душой пытаясь произвести на девушку впечатление.
— Где у меня голова, ведь я не поделилась с вами моей последней новостью! — воскликнула Катриона по окончании моего рассказа и в свою очередь поведала, что получила письмо от отца, сообщавшего, что она может на следующий день навестить его в замке, куда его перевели из тюрьмы накануне, и что дела его определённо поправляются.
— Кстати, на счёт вашего отца, спасибо что напомнили, — вспомнил я ещё об одном деле. — Мне кажется, что Генеральный прокурор на пару с Ловэтом подрядили через него ваш клан для того чтобы следить за мной или даже похитить меня.
— Что вы такое говорите! — воскликнула она, — зачем бы им поступать подобным образом!
— Я важный свидетель по Делу об Эпинском убийстве, — со вздохом признался я, — и мои показания могут помешать Кэмпбеллам вздёрнуть на виселицу Джеймса Стюарта, чего эти джентльмены так сильно жаждут. Ловэт намедни уже неудачно попытался меня убить, ну так он известный мерзавец. А Генеральный прокурор с помощью вашего отца просто хочет, по возможности безболезненно, не допустить моего появления в суде.
— Я надеюсь, вы не будете их сравнивать! Вам надо помнить, что Престонгрэндж и Джеймс Мор, мой отец, — одной крови, — сказала Катриона, немного отойдя от темы.
— Я никогда об этом не слышал, — сказал я удивлённо.
— Странно, что вы так мало знакомы с родословным древом шотландских кланов, — сказала она. — Одни могут называться Грантами, а другие МакГрегорами, но они всё-таки принадлежат к одному клану. Все они сыны Эпина, по имени которого, я думаю, называется и вся наша страна.
— Какая страна? — не понял я.
— Моя и ваша родина, — отвечала она.
— Сегодня для меня день открытий, кажется, — сказал я непонимающе. — Я всегда почему-то считал, что она называется Шотландией.
— Шотландия — древнее имя страны, которую вы теперь называете Ирландией, — ответила она. — Старинное же и настоящее название земли, где мы живем и из которой мы созданы, Альбион. Она называлась Альбион, когда наши предки сражались за нее против Рима и Александра, и её до сих пор называют так на вашем исконном языке, который вы не знаете.
— По правде, я никогда и не учился ему, — сказал я. У меня не хватило духу поправить её ошибку насчет Александра Македонского, который на самом деле воевал далеко от этих мест.
— Но ваши славные предки говорили на нём много поколений подряд, — сказала она. — На нём пели колыбельные песни, когда нас даже не было на свете. И ваше имя ещё напоминает о нем. О, если бы вы говорили на этом языке, я показалась бы вам совсем другой. Это язык сердца, а не разума.
— Охотно верю, но мы немного отвлеклись, — вернул я увлёкшуюся девушку с небес на землю. — Возможно вашему отцу поручили похитить меня и где-то спрятать до окончания суда над Джэймсом Стюартом… — Тс-с-с, не перебивайте, дослушайте до конца, — приложил я указательный палец к губам пытавшейся возразить девушки, от чего она заметно смутилась. — Так вот, я вскоре так или иначе вскоре исчезну на некоторое время. Пусть ваш отец смело утверждает, будто это дело его рук. И ровно за три для до начала процесса, после полудня, потребует встречи с генеральным прокурором. По дороге мои люди освободят его и переправят во Францию. Обещаете передать ему мои слова?
Она пообещала. А затем мы вернулись в дом, так как уже пришло время обещанного ужина. Я оказался за столом с обеими леди. Всё было очень вкусно; еду подавали на старинной посуде; и вино было отличное, так как миссис Огилви, кажется, была богата. Разговаривали мы тоже довольно приятно. Но когда я увидел, что тени становятся длиннее, я вежливо откланялся. Мне ещё предстояло вовремя добраться добраться до парка, где мы должны были встретиться с противником и секундантами. Катриона проводила меня до садовой калитки.
— Я долго вас теперь не увижу? — спросила она.
— Не знаю, — отвечал я честно, пожимая плечами, — может быть, недолго, может — долго, а может быть такое, что и никогда…
— И так вполне может случиться, — сказала она. — Вам жаль?
Я только наклонил голову, пристально и молча глядя на нее.
— Мне-то, во всяком случае, жаль, — сказала она печально. — Мы с вами знакомы совсем недолго, но я очень уважаю вас. Вы правдивы и храбры. Я думаю, что со временем вы станете настоящим героем. Я буду рада услышать об этом. Если дело пойдет худо, всё погибнет, как вы этого опасаетесь, помните, что у вас есть друг, который вас не забудет. После вашей смерти, когда я стану старухой, я буду рассказывать моим внукам о Дэвиде Бэлфуре, и даже тогда слёзы будут катиться по моим щекам. Я расскажу им, как мы расстались, и что я сказала, и что я сделала. Господь храни вас и направляй, об этом молит ваша маленькая подружка, так сказала я, а вот что я сделала…
Она внезапно схватила мою руку и поцеловала её. Это так меня поразило, что я замер, точно меня поразила молния. Лицо её зарделось как маков цвет, она взглянула мне прямо в глаза и кивнула.
— Да, мистер Дэвид, — сказала она, — вот что я думаю о вас. Я вам отдала свою душу вместе с этим поцелуем.
Я прочел на её лице воодушевление, но это было пока лишь рыцарское чувство отважного ребенка, и ничего более. Она поцеловала мне руку, как когда-то в детстве поцеловала её принцу Чарли, с тем возвышенным чувством, какого не знают заурядные люди. Никогда ранее я так отчётливо не понимал, что люблю её, и никогда не видел так ясно, как много мне ещё надо стараться, чтобы она полюбила меня такою же любовью. Однако я должен был сознаться, что за прошедший день немного поднялся в её глазах и что сердце её сейчас билось в такт с моим.
После той чести, которую она оказала мне, я не мог просто произнести какую-то банальную любезность. Мне вообще трудно было говорить, в её голосе звучало такое искреннее вдохновение, что мне было стыдно из-за своих прежних замашек прожжённого сердцееда.
— Благодарю вас за вашу доброту, дорогая, — сказал я. — И до свидания, моя маленькая подружка. — Я назвал её именем, которое она сама дала себе. Затем я глубоко поклонился и быстро развернувшись вышел за калитку.
Время уже подходило к семи часам пополудни. Быстрым шагом я направился к Эдинбургу. Так получилось, что со своим противником и секундантами я встретился задолго до Королевского парка, на одной из центральных улиц города. Здесь оказалось большинство из утренней компании, за исключением обиженного мною горца и той пары судейских, что до конца оставалась в парке со мной с сёстрами Грант; и приглашённый доктор. Вот всей этой толпой мы и пошли к месту дуэли. Я прикидывал, не может ли быть такого, что все они наняты Фрезером Ловэтом, но отбросил эту мысль. Восемь наёмных убийц — это просто смешно. Скорее всего они просто пришли полюбоваться зрелищем, ведь жизнь местных обывателей достаточно скудна на сильные эмоции. Но даже если я ошибаюсь, в моей сумке три пистолета, причём сверху лежит четырёхствольная «утиная лапа». Эх, вот когда приходится пожалеть, что заказанные револьверы ещё пока не готовы…
Хотя потенциально опасными здесь выглядели только три офицера и всего один из судейских, крепкий малый в рыжем парике с чёрно-синим бантом в длинной косичке.
По дороге в мою сторону направился один из секундантов, лейтенант драгун, подойдя ко мне он подчёркнуто высокомерно заявил:
— Истец заявил, что в виду серьёзности оскорбления дуэль будет вестись до смерти одной из сторон. У вас есть возражения этому?
В ответ я пожал плечами и ответил вопросом на вопрос:
— А что, мои возражения что-то изменят?
Он взглянул на меня с превосходством и издевательски изрёк:
— В связи с теми же обстоятельствами никакие извинения не принимаются. Так что у вас есть только единственный выбор: умереть как это подобает мужчине, или скуля, как жалкий пёс.
Я молча пожал плечами и отвернулся, раскуривая трубку, давая понять, что наш разговор окончен. Он ещё какое-то время посверлил мой невозмутимый профиль надменным взглядом, но в конце концов всё же отстал от меня, слившись с остальной компанией.
Когда мы вошли в скалистый, пустынный Королевский парк, солнце уже почти перестало греть, но ещё ярко светило, отбрасывая длинные тени.
Мы миновали длинную вереницу скал и подошли к Охотничьему болоту. Масса болотных птиц бросилась прочь, испуганная нашим появлением. Миг — и всё застыло в тревожном ожидании, только большая белая цапля спиралью подымалась в небесную синь, тревожно крича. Эх, как я люблю этот миг перед скорой схваткой, ни в какое другое время нельзя так полно ощутить всю прелесть бытия. Сопровождающие остановились возле опушки леса, давая нам свободное место для боя. На лужке, покрытом мягким дёрном, мой противник выхватил шпагу. И я сразу понял причину его непоколебимой уверенности в своём превосходстве, поскольку сделал это он левой рукой. Левша… Ну что же, время рвать шаблоны.
Сбросив под куст свою сумку я, также взяв шпагу в левую руку, встал в классическую защитную стойку, но вынеся заднюю опорную ногу чуть дальше назад от линии корпуса чем это требовалось. Клинок расположил в позиции четвёртой защиты (защищает корпус), сместив его кончик немного дальше вправо, чем этого требовала классика фехтования. К сожалению моё актёрское мастерство оставляло желать лучшего, поэтому я даже не пытался изображать из себя деревенского увальня. Или просто, по какой-то причине не выглядел достаточно безопасным, даже отходя от традиционной техники фехтования.
Противник не купился на мою провокацию и не бросился безоглядно вперёд, хотя для меня было бы идеальным, если бы он попытался атаковать запястье или пальцы моей вооружённой руки. Ради этого я ведь даже взял лёгкую испанскую шпагу, с корзиной но без защищающей кисть дужки.
Приблизившись на среднюю дистанцию, энсин, едва наши шпаги соприкоснулись в мимолётном отводе, резво вернулся на исходную позицию. Потом повторил это ещё раз, фиксируя внимание на моих ногах. Но теперь я коротким прыжком последовал за ним, не допуская полного расцепления клинков и он наконец сделал то, к чему я стремился с самого начала — в глубоком контр-выпаде атаковал мою левую руку, целя остриём своей шпаги в моё запястье. Но я уже ушёл с линии атаки — ещё до её начала уйдя в скрут, вынес правую ногу, которая до этого была сзади, вперёд и в сторону от противника, одновременно резко убрав руку со шпагой к своему бедру. Шпага противника прошла так близко к моей спине, что я ощутил её даже сквозь кожу охотничьего камзола. Затем я мгновенно развернулся корпусом на триста шестьдесят градусов. Знатоки рукопашного боя несомненно узнают технику бэкфиста, удара пришедшего в рукопашку из тайского бокса, только в данной ситуации я выполнял её с клинком в руке. Многократно отработанный приём занял времени не многим больше простого выпада, мой соперник только начал реагировать, пытаясь одновременно разорвать дистанцию и вернуть свою шпагу в позицию для защиты, когда я нанёс ему секущий удар. Удар этот, усиленный пружинным раскручиванием всего корпуса, оказался страшен. Моя испанка, обюдоострая шпага шириной всего в два пальца, казалось едва чиркнула по напряжённо вытянутой шее энсина… Тем не менее, мерзко скрежетнув по позвоночнику, вспорола её от затылка к кадыку так глубоко, что кровь брызнула потоком, подобным внезапному китовому фонтану, забрызгав меня буквально с ног до головы целой россыпью мелких капель. Я поспешно отвернулся от зрелища падающего противника, фонтанирующего кровью из развороченного горла (мне и одних только звуков хватало, чтобы с трудом удерживать свой ужин внутри) разворачиваясь к зрителям лицом. Большинство тех оказались не настолько стойкими, от содержимого желудка сейчас освобождалось четверо из семи, в том числе и один из присутствующих на дуэли офицеров. Оставшиеся офицеры были бледны, но держались, а единственный из крепких на желудок гражданских наоборот, пылал нездоровым энтузиазмом. Его довольная внезапным кровавым зрелищем физиономия, с раскрасневшимися щеками и горящими глазами, вызвала у меня мимолётное отвращение. Тоже мне, наследник римской черни, или же предок Джека Потрошителя. Полностью владел собой только врач, стоило мне опустить шпагу, движением кисти стряхнув с неё кровь, быстро бросившийся к пострадавшему. «Бесполезно» подумал я по поводу его попытки. Но, надо признаться, я подсознательно ожидал гораздо большего от жителей этого дикого века. Это в моё время даже солдаты убивают врага на расстоянии и с меньшими спецэффектами, эти же люди теоретически должны более стойко относиться к подобному, но это, на поверку, оказалось не совсем так.
— У кого-то есть ко мне ещё какие-то претензии? — спросил я хрипло, срывая со свой шеи пропитанное чужой кровью кружевное жабо, — или вопросы по дуэли?
Меня заверили, что претензий нет, всё прошло по правилам, но при этом почему-то бросали хмурые взгляды и отводили глаза. Да и я себя чувствовал настоящим мясником, очень уж зрелищный получился финал. Думаете, это смешно для бывшего офицера, воевавшего в прошлой жизни и убивавшего в этой? Но это не совсем так. Стреляя в душманов я не испытывал никаких чувств, кроме смеси страха и азарта — враги значили там не более чем рисованные силуэты на бумажных мишенях. Во время бойни, которую мы устроили с Аланом в капитанской рубке на бриге, просто не было времени рефлексировать. Слепого шотландского разбойника я застрелил метров с пяти, причём сразу после выстрела его почти скрыл клуб дыма, вырвавшийся из дула моего пистолета. Капитана и охранника банка я убил второпях, на волне адреналина, готовый продолжать сражаться за свою жизнь. Так что несчастный энсин был первым человеком которого я убил вот так, глядя ему в глаза. И это ощущение мне категорически не понравилось. Проходя мимо компании из секундантов и зрителей я краем уха услышал отрывок тихо сказанной одним из адвокатов гренадёрскому лейтенанту фразы, где прозвучали слова «смертельная борьба баритсу». Но даже напоминание о моей давешней шутке с цитированием старого советского фильма о Шерлоке Холмсе не подняло мне настроения. Уходя из Королевского парка я поклялся себе в дальнейшем пытаться, по возможности, обходиться без лишней крови. И постараться подтянуть фехтование, поскольку даже в дуэли до смерти, по большому счёту, противника убивать вовсе не обязательно — достаточно будет просто лишить его возможности сражаться.
Дорога моя теперь лежала вниз по долине Лейс-Ривера, по направлению к Стокбриджу и Сильвермиллсу. Я планировал сходить на встречу с Аланом. Возвращаться в конюшню за своим конём не было никакого желания, до темноты времени оставалось не менее пары часов, поэтому мне захотелось пройтись пешком. Расстояние в пять миль, которое предстояло пройти, нисколько меня не пугало.
Тропинка шла по краю долины, посредине которой волновался и шумел бурный поток текущей с гор речушки. Последние сегодня солнечные лучи падали с запада среди длинных теней и при поворотах долины освещали все новые картины, создавая как бы новый мир в каждом уголке её.
Через долину, мимо Стокбриджа и Сильвермиллса, я прошёл уже в сумерках. По уговору, Алан должен был в эту ночь, между двенадцатью и двумя часами, скрываться в мелком леске к востоку от Сильвермиллса и к югу от южной мельничной запруды. Я нашёл это место довольно легко. Лесок рос на крутом склоне, у подножия которого, быстрый и глубокий, шумел мельничный водоворот. Здесь я пошёл ещё медленнее и стал спокойнее обдумывать свой дальнейший образ действий.
Повернувшись, я увидел перед собой весь Сильвермиллс. Тропинка, обогнув деревню, образовала изгиб, но вся была на виду. На ней никого из прохожих не было видно: ни конного, ни пешего, хайлэндеров, ни лоулэндеров. Вот вполне подходящее место, чтобы оторваться от возможной слежки. Я сбоку обогнул запруду, осторожно обошел вокруг восточного угла деревни, прошёл его насквозь и вернулся к западной опушке леса, откуда снова мог наблюдать за дорогой, не будучи виден сам. Она по-прежнему была пустынна.
Более часа сидел я, спрятавшись между деревьями, и ни заяц, ни орёл не могли наблюдать внимательнее. Когда я засел там, уже давно стемнело, очертания предметов стали смутными, и наблюдение было трудным. За всё это время ни один человек не прошел на восток от Сильвермиллса. Если бы меня даже преследовали самые хитрые шпионы во всей Европе, то и тогда было бы невозможно догадаться, где я нахожусь. И, войдя немного глубже в лес, я прилёг и стал ждать времени прихода Алана.
Я напрягал своё внимание насколько мог и стерёг не только дорогу, но и все кусты и поля, которые мог охватить взглядом. Первая четверть луны ярко сверкала между деревьями. Всё кругом дышало предосенней тишиной. Лёжа на спине в продолжение трёх или четырёх часов, я имел прекрасный случай обдумать все своё поведение и планы на ближайшее будущее.
Что вело меня, когда я так безоглядно решил оказать помощь якобитам? Сейчас я уже чётко понимал эти побуждения. Желание поддержать друзей, волей случая оказавшихся на стороне претендента от Стюартов, было первым и самым главным из них. Но что эта помощь на самом деле даст лично мне? А людям Шотландии? Новое кровопролитие, подобное тому, что окончилось пять лет назад. И не дающее никакой надежды на реальную возможность смены власти в Британии. Даже если всё пройдёт идеально и Георга сменит Карл, он же Чарли-красавчик, всё изменится только для небольшой группки людей. Но, наверняка, количество казней и напряжение в обществе только увеличатся. А скоро начнётся Семилетняя война, промышленная революция и огораживание в Хайленде. Не сделаю ли я своим вмешательством ситуацию только хуже? Нет, надо срочно пересматривать приоритеты для вкладывания средств и промывать мозги Алану. Готовить боевые отряды нового типа для претендента и обеспечивать их новейшим оружием слишком опасно. Помнится, Алан на бриге жаловался как тяжело живётся его вождю, Ардшилу, на чужбине. Во Францию мы также отправили жену Джеймса Стюарта с детьми и, дай бог, со временем переправим и его самого. А сколько ещё подобных эмигрантов живёт на чужбине после восстания сорок пятого — сорок шестого годов? Да их сотни, если не тысячи! Вот на материальную помощь им и можно потратить деньги. Самому принцу Чарли презентовать тысяч десять фунтов стерлингов, убедив Алана, что особа неразбавленной королевской крови сможет ими распорядиться гораздо лучше нас с ним. Я то не сомневаюсь, что это не так, но друг наверняка воспримет всё всерьёз. А на большую часть средств создать благотворительный фонд, или как там называются подобные предприятия в текущем веке? Попечительский совет? Да неважно. Пусть Алан, вместо того чтобы готовить, сидя в Париже, новое восстание, лучше займётся решением вопросов о том кто из его соратников заслуживает денег и в каком количестве ему их следует дать.
Затем мои мысли перескочили на Эйли и я с удивлением осознал, что в последнее время вообще боялся вспоминать о ней. Наша любовь, если таковая когда и была, не выдержала проверки расстоянием. О времени я вообще не упоминаю, так как его с нашего расставания прошло всего ничего. Нет, меня по прежнему сильно влекло к рыжей хайлендерской красотке, но это был скорее зов плоти, а не души. При этом я не смог бы её хладнокровно бросить и по моральным соображениям и потому, что нас накрепко связала общая тайна. Как же мне теперь строить наши отношения, с учётом чувств, возникших у меня к Катрионе? Хотя рановато искать окончательное решение. Я ведь не знаю, чего именно хочет от жизни сама Эйли. Это раньше она жила без возможности творить свою судьбу, без денег и социальных связей. Теперь у неё огромные возможности и определённая степень свободы для реализации любых планов на свою жизнь. Надо будет поговорить с ней об этом. Но одно я сейчас решил твёрдо — никаких недоговорённостей и лжи в моих отношениях с женщинами никогда больше не будет. Они как ржавчина для железа или грибок для колоса — раз появившись, со временем неизменно разрушают всё.
Я описываю свои размышления столь подробно, чтобы стала понятна подоплёка моих дальнейших действий. Как говорится, даже в том чтобы сажать капусту есть своя истина, а в нравственности найдётся место здравому смыслу.
Час прихода Алана был уже близок, и месяц успел спрятаться за чреду плотных пушистых облаков. Я встал со своего места, огляделся, потом сел снова, но уже в другом расположении духа, уже не витая в раздумьях, а всеми чувствами сканируя простиравшуюся вокруг тишину ночного леса.
Вскоре в чаще послышался лёгкий шорох, треснул сучок, затем ещё один. Наклонившись почти к земле, я просвистел одну или две ноты Алановой песни. Последовал такой же осторожный ответ, и вскоре мы с Аланом наконец встретились в темноте.
— Ты ли это, наконец, Дэви? — прошептал он.
— Я самый, — отвечал я.
— Боже, как мне хотелось тебя поскорее увидеть! — сказал он. — Время, с тех пор как я сделал всё задуманное, тянулось бесконечно долго. Честное слово, ты решил встретиться не слишком рано! Ведь завтра я уже уезжаю! Что я говорю — завтра? Сегодня, хотел я сказать!
— Да, Алан, именно сегодня, — сказал я. — Теперь уже далеко за полночь, и ты уедешь уже сегодня. Длинный тебе путь предстоит!
— Но мы прежде хорошенько побеседуем, — сказал он.
— Разумеется, и я могу рассказать тебе много интересного, — ответил я, — тем более, некоторые планы придётся менять.
Я довольно доходчиво рассказал ему обо всем случившемся со мной, а затем и о том, что я придумал. Однако, когда я кончил, ему не всё было ясно. Он слушал, почти не задавая вопросов, только время от времени от души смеялся, иногда высказывал возмущение или гнев краткими междометиями.
— Да, Дэви, ты странный человек, — сказал он, когда я закончил свой рассказ, — ты порядочный чудак, и я никогда не желал бы вступать в противостояние с подобными тебе. Что же касается твоей истории, то Престонгрэндж — виг и потому я постараюсь поменьше говорить о нём, и, честное слово, я верю, что он был бы твоим лучшим другом, если бы ты только мог до конца доверять ему. Но Саймон Фрэйзер и Джеймс Мор — скоты, и я называю их именем, которое они заслужили. Сам чёрт был отцом Фрэйзеров — это всякий знает. Что же касается Грегоров, то я не выносил их с тех пор, как научился стоять. Я помню, что расквасил одному из них нос, когда ещё был так не тверд на ногах, что сидел у него на голове. Отец мой — упокой его господь! — очень гордился этим, и, признаюсь, имел основание. Я никогда не стану отрицать, что Робин неплохой музыкант, — прибавил он. — Что же касается Джеймса Мора, то черт бы его побрал! Взять у тебя деньги, а затем замышлять низость за твоей спиной — это мерзко. Но твоя дуэль — это было нечто. Но, думаю, противник твой не был таким уж хорошим фехтовальщиком. Настоящего бойца трудно смутить неожиданной ситуацией. Судя по имени он какой-то много возомнивший о себе лоулендерский хлыщ, изучивший шпагу в фехтовальной школе, а не в реальном бою. Покажешь потом мне удар, которым ты убил его.
— Мы должны обсудить ещё один вопрос, — сказал я, стараясь уйти от неприятной темы. — Прав или не прав Чарльз Стюарт? Только ли за мной они гонятся или за нами обоими?
— А каково ваше собственное мнение, многоопытный человек? — спросил он.
— Я уверен, что поскольку в этом деле есть много заинтересованных лиц, то они делают и то и то, — ответил я.
— Я тоже так думаю, — сказал Алан.
— А много ли у нас сегодня противников, как по-твоему? — спросил я.
— Это зависит от их намерений, — ответил Алан. — Если они хотят просто проследить за тобой, то пошлют двух-трех энергичных и проворных малых, а если рассчитывают захватить и тебя и меня, то пошлют, наверное, десять или двенадцать человек, — прибавил он.
— Ладно, это теперь не имеет большого значения, — сказал я, — так как на этот раз я уж точно заставил их сбиться со следа.
— Ты так думаешь? — спросил он. — А я нисколько не удивился бы, если б они прямо теперь, издали, караулили этот лес. Видишь ли, Дэвид, это всё хайлэндеры. Между ними, вероятно, есть и Фрэйзеры, есть кое-кто из клана МакГрегоров, и я не могу отрицать, что и те и другие, в особенности Грегоры, очень умные и опытные люди. Человек мало что знает, пока не прогонит, положим, стадо рогатого скота на протяжении десяти миль в то время, когда разбойники гонятся за ним. Вот это и подвигло меня к тому чтобы приобрести большую часть своей прозорливости. Нечего и говорить, это лучше, чем война, но и война тоже может многому научить, хотя по сути это более пустяковое дело. У МакГрегоров же была большая практика, так что в том чтобы тайно проследить за кем-то они люди бывалые.
— Ну, в этом деле тебе видней, сам я не слишком хороший следопыт, — сказал я, — но я проверился и никого не увидел.
— Я постоянно вижу это в тебе, — возразил Алан. — И вот что странно в людях, получивших хорошее образование: вы невежественны и сами этого не замечаете. Я не знаю греческого и древнееврейского, но, милый мой, я сознаю, что не знаю их, — в этом вся разница. А ты лежишь на животе вот тут в лесу и говоришь мне, что избавился от слежки всех Фрэйзеров и МакГрегоров. «Потому что я лично не видел их», — говоришь ты. Глупая ты голова, они ведь и живут тем, что умеют хорошо прятаться.
— Хорошо, приготовимся к худшему, — сказал я. — Что же будем делать? Вступать с ними в схватку мне что-то не очень хочется.
— Я задаю тебе тот же вопрос, — ответил он. — Мы могли бы разойтись. Это мне не особенно нравится, и, кроме того, у меня есть основания возражать против этого. Во-первых, теперь совершенно темно, и есть некоторая возможность улизнуть от них. Если мы будем вместе, то пойдём в одном направлении; если же порознь, то в двух: более вероятия наткнуться на кого-нибудь из этих джентльменов. Во-вторых, если они настигнут нас, то дело может дойти до драки, Дэви, и тогда, признаюсь, я был бы рад тому, что ты рядом со мной, и думаю, что и тебе не помешало бы моё присутствие. Итак, по-моему, нам надо немедленно выбраться отсюда и направиться на Джиллан, где стоит мой корабль. Это напомнит нам прошлые дни, Дэви. А потом нам надо подумать, что тебе делать. Мне тяжело оставлять тебя здесь одного.
— Будь по-твоему! — сказал я. — Нам надо зайти ещё куда-нибудь по дороге к кораблю?
— На кой черт? — спросил Алан. — Все мои дела здесь окончены, со всеми с кем надо было проститься я уже давно простился. Тем сильнее я жажду вашего общества, мистер Дэвид Бэлфур из Шоса, — гордитесь этим! С тех пор, как мы расстались у Корсторфайна, я успел изрядно по вам соскучиться.
С этими словами он энергично поднялся с места, и мы стали потихоньку продвигаться по лесу в восточном направлении.
Было, должно быть, около часа или двух ночи; месяц, как я уже говорил, скрылся; с запада внезапно подул довольно сильный ветер, гнавший тяжёлые на вид рваные тучи. Мы пустились в путь в такой темноте, о какой только может мечтать беглец; вскоре прошли через Пикарди и миновали мою старинную знакомую — виселицу с двумя незадачливыми грабителями. Немного далее мы увидели полезный для нас сигнал: огонёк в верхнем окне дома в Лохенде. Мы наудачу направились к нему и, потоптав кое-где жатву, спотыкаясь и падая в канавы, наконец очутились в болотистой пустоши, называемой Фиггат-Виис. Здесь, под кустом дрока, мы скоротали оставшееся время до утра.
Мы поднялись около пяти часов. Утро было прекрасное. Западный ветер продолжал сильно дуть и унёс все тучи по направлению к Европе. Алан после лёгкого завтрака и бутылки вина с лимоном и сахаром, которую я прихватил с собой из Эдинбурга специально для подобного случая, сидел и счастливо улыбался. С тех пор как мы расстались, я в первый раз видел моего друга и глядел на него с большой радостью. На нём был всё такой же широкий плащ, но — это было новостью — он надел вязаные гетры, достигавшие до колен. Без сомнения, они должны были изменить его привычный вид, но день обещал быть тёплым, и костюм его был немного не по сезону.
— Ну, Дэви, — сказал он, — разве сегодня выдалось не славное утро? Вот такой денёк, каким должны быть все летние дни! Это не то, что шляться по горам в дождь. Но всё же навевает воспоминания, не правда ли?
— Ты имеешь в виду то, как мы загорали на вершине скалы? — спросил я ехидно.
— Да, и упаси Господи от повторения того развлечения, — сказал он.
— А где же по-твоему сейчас могут быть наши преследователи? — спросил я.
— Бог их знает, — ответил он задумчиво. — Во всяком случае, нам придётся рискнуть. Вставай, Дэвид! Идём снова только вперёд, наудачу! Нам сегодня предстоит прекрасная прогулка, почти как в старые добрые времена.
Мы направились на восток, идя вдоль морского берега к тому месту, где подле устья Эска курятся соляные ямы. Утреннее солнце необыкновенно красиво сверкало на Артуровом стуле* и на зелёных Пентландских горах. Прелесть этого дня, казалось, только раздражала Алана.
— Я чувствую себя полным дураком, — говорил он, — покидая Шотландию в подобный превосходный денёк. Эта мысль никак не выходит у меня из головы. Мне, пожалуй, было бы приятнее остаться здесь и быть в конце-концов убитым или повешенным.
— Нет, нет, Алан, это тебе наверняка не понравилось бы, — сказал я.
— Не потому, что Франция плохая страна, — продолжил он, не слушая, — но всё-таки это не то. Она, может быть, и лучше многих других стран, но уж точно не лучше Шотландии. Я очень люблю Францию, когда нахожусь там, но я тоскую по шотландским тетеревам и по торфяному дыму.
— Если тебе больше не на что больше жаловаться, Алан, то это ещё не так важно, — сказал я.
— Мне вообще не пристало жаловаться на что бы то ни было, — ответил он, — после того как я вылез из петли и стал богат как король.
— Ты должно быть устал от бездействия за последние пару дней? — спросил я.
— Нельзя сказать, что именно устал, — отвечал он. — Я не из тех, кто легко падает духом от подобных пустяков, но я лучше чувствую когда у меня есть дело и небо над головой. Я похож на старого Блэка Дугласа: он больше любил слышать пение жаворонка, чем писк мыши. Вот и я больше люблю жить напряжённой жизнью, чем просто тихо сидеть и чего-то ждать.
— А что там на счёт твоих друзей-горцев, расположившихся в моём поместье, и Эйли? — спросил я.
Он кинул на меня странный взгляд.
— Знаешь, я хотел с тобой об этом поговорить, но не знал с чего начать, — сказал он. — Я не знаю точно, какие у тебя отношения со вдовой, но мне кажется, что она положила глаз на первого помощника капитана нашего брига, Джона МакЛоу — продолжал он, сочувственно положив мне руку на плечо, — она говорила, что он очень напоминает ей покойного мужа. Джон тоже от неё без ума и хотя пока ещё эта парочка держит расстояние, могу поклясться, что это ненадолго.
— Почему ты так считаешь? — спросил я.
— Я же не слепой, — они такие взгляды бросают друг на друга украдкой, что нетрудно всё понять. Иногда я даже завидовал им. И даже начинал от зависти сочинять песни.
— О чем? — спросил я, удивлённый извилистым полётом его мысли.
— Об оленях, о вереске, — сказал он, — о старых вождях, которых давно уже нет, о том, о чем вообще обычно поётся в наших песнях. Иногда я даже старался вообразить себе, что у меня есть флейта или волынка и я играю. Я играл в уме длинные арии, и мне казалось, что я играю их замечательно хорошо. Уверяю тебя, иногда я даже слышал, как фальшивил! Но главное то, что всё это для меня уже кончилось. Теперь тебе самому придётся с этим разбираться и что-то решать.
Затем он заставил меня снова рассказать о своих приключениях, которые опять выслушал сначала со всеми подробностями, чрезвычайно одобрительно и по временам уверяя меня, что я «странный, но очень храбрый малый».
— Так ты не испугался Саймона Фрэйзера? — спросил он затем.
— С чего бы! — воскликнул я.
— Да, он хитёр и подл как змей, — сказал он. — Это действительно ужасный человек. Но следует и ему воздать должное: могу уверить тебя, что на поле сражения это весьма достойный воин.
— Разве он так уж храбр? — спросил я.
— Храбр? — переспросил он. — Он более непоколебим, чем стальной меч.
Рассказ о моей дуэли понравился Алану более всего.
— Подумать только! — воскликнул он. — Не напрасно я учил тебя в Корринаки. Тогда ты не выглядел человеком, способным постоять за себя со шпагой в руке! Как жаль, что я не видел этого! Вставай, вынимай своё оружие. Покажи мне, как это было!
— Алан, — сказал я, — ты уверен, что это надо делать прямо посреди дороги?
— Я же умру от любопытства, — сознался он. — Это наверно был совершенно необыкновенный приём.
— Да самый обыкновенный приём, — сказал я ворчливо, — и я тебе вроде бы его уже показывал. Противник просто не ожидал ничего столь выходящего за пределы классической фехтовальной техники. Ведь в фехтовании на шпагах, хотя передвижения иногда идут по кругу, но выпады — всегда по кратчайшему расстоянию, по прямой. И чтобы увернуться от укола противники обычно отклоняют голову или корпус, а если и отпрыгивают, то назад, редко в сторону. Бросаться же навстречу удару будет или самоубийца, или человек который точно знает чего добивается. Так что я просто подловил его, разорвав привычный шаблон.
— Нет, — сказал он настойчиво, — всё равно покажи мне это на деле!
— Ну хорошо, — сдался я, извлекая шпагу из ножен. Надо сказать, что Алану легко удалось заблокировать мой удар ещё на подходе. Конечно, я сдерживал руку, делал всё слегка замедленно, да и он заранее знал направление атаки.
— Нет, всё равно не понимаю, — сказал он, — по-настоящему хороший фехтовальщик не мог бы пропустить подобный выпад.
Тогда я, не жалея своей шпаги, продемонстрировал этот же приём на предельной для себя скорости, использовав для наглядности росшую у дороги берёзку. Алан только уважительно присвистнул, глядя как падают наземь отсечённые клинком ветви.
— Я обещаю тебе одно, Алан, — заметил я, — когда мы встретимся в следующий раз, я буду фехтовать лучше. Пока же вся моя сила только в подобных финтах и уловках.
— «В следующий раз»! — сказал он недовольным тоном. — Когда это будет, желал бы я знать? Вот зря ты не хочешь отправиться со мной во Францию.
— Ну, Алан, я об этом долго думал, — отвечал я, — и вот мой план: для начала я спасу Джеймса, а уже потом поеду во Францию.
— Вот ещё одно дело, — сказал Алан, — он мой родственник, но я бегу из страны, а спасать его будешь ты в одиночку.
— Почему же в одиночку! — воскликнул я, начиная немного раздражаться, услышав всё ту же песню на новый лад. — А как же те десять хайлендерских головорезов, что жгут сейчас порох в Шосе, тренируя меткость стрельбы? Ты ведь сам говорил мне, что отобрал лучших из лучших.
— Ты, пожалуй, прав, — согласился он, — но и моя шпага с пистолетами могла бы пригодиться в предстоящем деле.
— Да пойми ты, — продолжал я терпеливо, как будто уговаривая упрямого ребёнка. — Если всё пройдёт как задумано, то и дела никакого не будет. Твои люди это просто страховка на самый крайний случай. Если дойдёт очередь до них — это уже будет означать проигрыш. В бою со всей британской армией не важно будет, семь у меня человек или семьдесят, и есть ли среди них ты.
— Кстати, чуть не забыл! — воскликнул он. — Перед моим выходом из Шоса явились посыльные сразу от двух оружейников. Так что смотри, что я тебе прихватил.
Он порылся из сумки и извлёк оттуда револьвер. Нет, если точнее — необычайно изящный гибрид кольта и дуэльного пистолета этого века.
Я покрутил это огнестрельное творение и так и этак, рассмотрев на стволе, в окружении завитушек, маленькую надпись «изготовлено мануфактурой Томаса Мэрдоха». Шесть зарядов тридцать первого калибра в съёмном барабане.
— Ты уже испытывал его? — спросил у Алана. Друг, немного помявшись, достал из сумки ещё один револьвер, точную копию первого.
— Это просто чудо, а не оружие, — сказал он горячо, — поскольку ты говорил, что хочешь таким вооружить всех, то я осмелился оставить один себе. Я его даже оплатил сразу, ещё не испытывая. А потом, конечно, пострелял. Будь у нас на бриге по паре таких пистолетов, мы бы перебить всю его команду за минуту.
— Ладно, — не стал я комментировать, — теперь я тоже попробую… И, со всей возможной скоростью, выстрелил шесть раз подряд в большой валун, лежавший на краю поля, метрах в двадцати от дороги, по которой мы шли.
Впечатления были разные. Конечно, по сравнению с современными пистолетами темп стрельбы в пару выстрелов в секунду впечатлял. Но тугой спуск и далеко расположенный курок задействовали обе руки стрелявшего. А я ведь уже в мечтах видел себя палящего с двух рук, по-македонски. Хотя мне следовало радоваться и тому, что барабан автоматически вращался, в предыдущих моделях и этого не было. Да даже нормальные пружины научились в Европе изготавливать смешное по историческим масштабам время назад, не прошло и пары веков.
Второй существенный недостаток — после моей стрельбы участок дороги, где мы находились, заволокло такими плотными клубами дыма, что их можно было использовать как дымовую завесу. Так что, чтобы вести прицельный огонь из этого револьвера, следовало бы очень быстро бежать вперёд или в сторону после каждого выстрела. Но в целом я остался доволен новым оружием. Главное — оно оказалось не настолько тяжёлым, как я опасался. Чуть тяжелее обычного пистолета, но вдвое легче той же «Утиной лапы»…
Я посмотрел на часы и мы снова пустились в путь — время назначенного отплытия близилось. В дороге мы снова обратились к планам на будущее.
— Когда я здесь закончу все дела, — сказал я, — думаю на какое-то время перебраться в Голландию, подучиться в Лейденском университете. Что ты на это скажешь? Сможет ли офицер Полка Королевских шотландцев Франции взять отпуск и пересечь границу, чтобы навестить скромного лейденского студента?
— Ещё бы, конечно сможет! Видишь ли, я в хороших отношениях с моим полковником, графом Драммонд-Мельфортом, и — что ещё важнее! — мой двоюродный брат, подполковник, служит в полку голландских шотландцев. Ничего не может быть проще, как получить отпуск, чтобы навестить подполковника Стюарта из Халькета. Граф Мельфорт, очень учёный человек, пишущий книги, как Цезарь, без сомнения будет очень рад воспользоваться моими наблюдениями.
— Разве граф Мельфорт писатель? — спросил я. Хоть Алан выше всего ставил воинов, но я лично всегда предпочитал тех, кто пишет книги, наверное потому, что сам этим талантом был обделён.
— Да, Дэвид, — сказал он. — Можно было бы заметить, что полковник должен был бы найти себе более приличное занятие. Но могу ли я осуждать его, когда и сам сочиняю песни?
— Хорошо! — заметил я. — Теперь тебе осталось только дать мне адрес, куда писать для тебя во Францию. А как только я попаду в Лейден, я пришлю тебе свой.
— Лучше всего писать мне на имя моего вождя, — сказал он, — Чарльза Стюарта Ардшила, эсквайра, в город Мелон, в Иль-де-Франс. Рано ли, поздно ли, но твоё письмо в конце концов непременно попадет в мои руки…
В Массельборо, где мы завтракали жареной треской, меня чрезвычайно позабавили разговоры Алана. Его шерстяной плащ и вязаные гетры в это тёплое утро привлекали к себе внимание, и, может быть, было действительно разумно объяснить посторонним, почему он так тепло не по погоде одет. Алан принялся за это дело крайне ретиво. Он болтал с хозяйкой дома, хвалил её способ изготовления трески, потом всё время жаловался на простуженный живот и с серьёзным видом рассказал о всех симптомах своей болезни. После этого он с большим интересом выслушал все советы, которые дала ему трактирщица.
Мы покинули Массельборо до того, как туда пришел дилижанс из Эдинбурга, так как, по словам Алана, нам следовало избегать подобной встречи. Ветер, хотя и сильный, был очень тёплый, солнце пригревало, и Алан в своём костюме страдал от жары. После Престонпанса мы свернули на Глэдсмьюрское поле, где он гораздо подробнее, чем требовалось, стал мне описывать сражение, происходившее на этом поле. Отсюда прежним быстрым шагом мы пошли в Кокензи. Хотя здесь и сооружались рыбачьи снасти для ловли сельдей, всё же это был пустынный, отживающий свой век полуразрушенный городок. Но местная пивная отличалась чистотой, и Алан, сильно разгорячившись, все-таки выпил бутылку эля и снова рассказал местной хозяйке старую историю о своём простуженном животе, только теперь симптомы его болезни были совсем иные.
Я сидел и слушал, и мне пришло в голову, что я не припомню, чтобы он обратился к женщинам хотя бы с тремя серьёзными словами. Он всегда шутил, зубоскалил и в душе издевался над ними, но им всё это почему-то неизменно казалось интересным. Я намекнул ему об этом, когда хозяйку вызвали из снятого нами отдельного кабинета другие гости.
— Чего же ты хочешь? — сказал он. — Мужчина должен уметь развлекать женщин: он должен рассказывать им разные смешные истории, чтобы позабавить их, бедных овечек! Тебе следовало бы поучиться этому, Дэвид. Тебе надо бы усвоить приемы этого своего рода искусства, общения с женщинами. Если бы вместо старухи была молодая и хоть сколько-нибудь красивая девушка, я ни за что не стал бы говорить с нею о своём животе, Дэви. Но когда женщины слишком стары, чтобы думать о любовниках, они непременно хотят быть аптекарями. Почему? Да разве я знаю? Думаю, что такими уж сотворил их бог. Но я считаю, что тот дурак, кто не старается им всячески потакать.
Тут вернулась хозяйка, и Алан быстро отвернулся от меня, словно ему не терпелось продолжать прежний разговор. Хозяйка начала рассказывать о происшествии, случившемся с её зятем из Эбэрледи, болезнь и смерть которого она описала чрезвычайно подробно. Рассказ её был не только скучен, но иногда и противен, так как она говорила смакуя неприятные мне подробности. Поэтому я впал в глубокое раздумье, выглядывая из окна на дорогу и едва замечая, о чём идёт разговор. Как вдруг я непроизвольно вздрогнул.
— Мы клали ему припарки к ногам, — говорила тем временем хозяйка, — и нагретые камни на живот, и давали ему иссоп, и настойку из болотной мяты, и прекрасный, чистый серный бальзам…
— Сэр, — сказал я Алану тихонько, не перебивая её, — сейчас мимо прошел один из моих старых друзей.
— Неужели? — отвечал Алан, точно это было совсем не важно, и продолжал: — Вы говорили, сударыня!..
И несносная женщина продолжала свой рассказ.
Вскоре, однако, он заплатил ей монетой в полкроны, и она должна была пойти за сдачей.
— Кто это был? Рыжеголовый? — спросил Алан.
— Да, это был Нийл, — ответил я.
— Что я тебе говорил, там, в лесу? — воскликнул он. — Всё-таки странно, что он уже тут! Он был один?
— Совершенно один, насколько я мог видеть, — сказал я.
— Он прошёл мимо? — спросил он.
— Он шёл мимо, — сказал я, — и совершенно не оглядывался по сторонам.
— Это ещё более странно, — сказал Алан. — Я думаю, Дэви, что нам надо быстро уходить. Но куда именно? Чёрт знает, это становится всё более похожим на прежние времена! — воскликнул он.
— Однако разница в том, — сказал я, — что теперь мы вооружёны куда лучше.
— И ещё в том, мистер Бэлфур, — заметил Алан, — что теперь мы выслежены: собаки уже нашли след и вся свора гонится за нами, Дэвид. Дело плохо, чёрт бы его побрал! — Он серьёзно призадумался, глядя перед собой со знакомым мне выражением лица. — Вот что, хозяюшка, — сказал он, когда словоохотливая старушка вернулась, — есть тут у вас другой выход из постоялого двора?
Она отвечала, что есть, и объяснила, куда он выходит.
— В таком случае, сэр, — сказал он, обращаясь ко мне, — мне кажется, что этот путь будет самым коротким. До свидания, милая. Я не забуду про настойку из корицы.
Мы вышли через огород и пошли по тропинке среди полей. Алан зорко смотрел по сторонам и, увидев, что мы находимся в небольшой котловине, скрытой от взглядов людей, присел на траву.
— Будем держать военный совет, Дэви, — сказал он. — Но прежде всего надо дать тебе маленький урок. Представь себе, что я был бы похож на тебя, — что о нас вспомнила бы старушка? Только то, что мы поели жареной рыбы и поспешно вышли через задний ход. А о чём теперь она будет вспоминать? О том, что к ней зашел изящный молодой человек, страдающий болезнью желудка, который очень заинтересовался рассказом о её зяте. О Дэви, учись как нужно соображать!
— Я постараюсь, Алан, — сказал я, улыбаясь.
— А теперь вернемся к твоему рыжему, — продолжал он. — Как именно он шёл — быстро или медленно?
— Ни то, ни другое, обычным прогулочным шагом, — сказал я.
— Он точно не торопился? — спросил он.
— Нисколько, — ответил я.
— Гм! — сказал Алан. — Это очень странно. Мы сегодня утром никого не заметили на Фиггат-Винсе. Он, видимо, обогнал нас и как будто нас не искал, а между тем очутился на нашем пути. Ну, Дэви, я начинаю понимать. Мне кажется, что они ищут не тебя, а меня. И, думаю, отлично знают, куда идти.
— Знают? — переспросил я.
— Я думаю, что Энди Скаугел продал меня, — он сам, или его второй помощник, в остальной команде я вроде уверен, или же клерк Чарли Стюарт, что было бы совсем уж прискорбно, — сказал Алан. — Если хочешь знать моё мнение, то мне кажется, что на Джилланской отмели будет сегодня разбито несколько голов.
— Алан, — воскликнул я, — если всё так и есть, там будет много народу! Как бы не слишком много даже для нас обоих.
— Это всё-таки было бы некоторым удовлетворением, — сказал Алан. — Но подожди немного, подожди! Я думаю, что благодаря этому западному ветру у меня ещё есть возможность проскочить сквозь сети. Вот каким образом, Дэви. Мы сговорились встретиться с капитаном Скаугелом с наступлением темноты. «Но, — сказал он, — если будет хоть малейший западный ветер, то я окажусь на месте гораздо раньше назначенного срока и буду стоять за островом Фидра». Если наши преследователи знают место, то они должны знать также и время. Понимаешь, что я хочу сказать, Дэви? Благодаря Джонни Коупу и другим остолопам в красных мундирах я знаю эти места как свои пять пальцев. И если ты согласен побегать рядом с Аланом Брэком, то мы можем опять повернуть вдаль от берега и снова выйти к морю у Дирлтона. Если корабль будет там, то постараемся попасть на него; если же его нет, то мне придется вернуться в твой замок. В обоих случаях я надеюсь оставить твоих джентльменов с носом.
— Мне кажется, что в этом твоём плане есть некоторая надежда на успех, — сказал я. — Будь по-твоему, Алан!
Бегство с Аланом по Хайленду не дало мне тех знаний, которые он сам получил во время своих переходов с генералом Коупом. Я не могу рассказать точно, каким путем мы шли. Извинением мне может служить только то, что мы уж очень торопились. Временами мы бежали, временами шли самым быстрым шагом. Два раза во время своего быстрого движения мы наталкивались на поселян. Хотя на первого из них мы налетели прямо из-за поворота дороги среди скал, но у Алана уже было наготове объяснение нашему нетипичному поведению.
— Не видали вы моей лошади? — задыхаясь, проговорил он.
— Нет, я не встречал никакой лошади, — отвечал сбитый с толку крестьянин.
Алан потратил некоторое время, объясняя ему, что мы путешествовали, сидя по очереди на лошади; что лошадь наша убежала и он боится, не вернулась ли она обратно в Линтон. Но и этого ему показалось мало: прерывающимся голосом он очень натурально стал проклинать своё несчастье и мою глупость, которая, по его словам, была всему причиной.
— Те, которые не могут говорить правду, — заметил он, когда мы снова пустились в путь, — должны заботиться о том, чтобы оставить по себе хорошую, искусно придуманную ложь. Если люди не понимают, что вы делаете, они страшно интересуются вами, но если им кажется, что они знают о вас кое-что, то интересуются вами столько же, сколько вчерашней гороховой похлёбкой.
Сначала мы направились в глубь страны, а под конец спонтанного марш-броска наш путь пошёл к северу. Слева мы оставили церковь в Эберледи, справа — вершину Бервик Ло. Идя таким образом, мы вышли на берег моря неподалеку от Дирлтона. К западу от Северного Бервика и до самого Джилланского мыса тянется цепь четырёх небольших островов — Крейглит, Лэм, Фидра и Айбро, — примечательных разнообразием их величины и формы. Наиболее оригинальный из них Фидра — серый островок, состоящий как бы из двух горбов; развалины, находящиеся на этом острове, привлекают к нему особое внимание. Я помню, что, когда мы подошли поближе, через окно или дверь развалившегося здания светилось море, точно человеческий глаз.
Около Фидры есть прекрасное место для стоянки судов, защищённое от западного ветра, и мы ещё издали увидели стоявший там «Сокол».
Против этих островов берег был совершенно пустынный. На нём не видно человеческого жилья и редко встречаются прохожие, разве иногда пробегут играющие дети. Маленькое местечко Джиллан расположено на дальнем конце мыса. Дирлетонские жители уходят работать на поля в глубь страны, а рыбаки из Северного Бервика отправляются на рыбную ловлю из своей гавани, так что пустыннее этого места едва ли сыщешь на всём побережье. Мы на животах ползли между бесчисленными кочками и выбоинами, внимательно наблюдая по сторонам, и сердца наши громко колотились в груди; солнце так ослепительно сияло, море так искрилось в его лучах, ветер так колыхал прибрежную траву, а чайки с таким шумом бросались вниз и взлетали вверх, что эта пустыня казалась мне живой. Место это, без сомнения, было бы хорошо выбрано для тайного отъезда, не будь эта тайна нарушена. Но даже и теперь, когда она стала известной и за местом этим наблюдали, нам удалось незаметно проползти до самого края песчаных холмов, где они прямо спускаются к морю.
Тут Алан остановился.
— Дэви, — сказал он, — нам предстоит трудное дело. Пока что мы лежим здесь, мы в безопасности, но это ничуть не приближает меня ни к моему кораблю, ни к берегу Франции. Однако, если мы встанем и начнём подавать сигналы корвету, нас могут увидеть. Как ты думаешь, где теперь могут прятаться твои джентльмены?
— Они, может быть, ещё не пришли, — отвечал я. — А если и пришли, то они ждут нас с востока, а мы пришли с запада.
— Да, — сказал Алан, — хотел бы я, чтобы нас было больше и чтобы разыгралось настоящее сражение: мы бы прекрасно проучили их! Но это не сражение, Дэвид, а нечто такое, что совсем не вдохновляет Алана Брэка. Я не знаю, на что решиться, Дэвид.
— Мы теряем время, Алан, — заметил я.
— Знаю, — сказал Алан, — я только об этом и думаю. Но это ужасно затруднительный случай. О, если бы я только знал, где они!
— Алан, — сказал я, — это не похоже на тебя. Надо действовать или теперь, или никогда.
запел Алан, скорчив смешную гримасу, одновременно выражавшую и смущение и озорство. —
Потом он вдруг встал, выпрямился и, держа в правой руке развёрнутый белый платок, стал спускаться на берег. Я тоже встал и медленно последовал за ним, разглядывая песчаные холмы к востоку от нас и держа револьвер со взведённым курком в правой руке. Вначале Алана не заметили. Скаугель не ожидал его так рано, а преследователи наши сторожили совсем с другой стороны. Потом вдруг его наконец заметили с «Сокола». Вероятно, там все было уже готово, так как на палубе не произошло никакой суеты; через секунду шлюпка обогнула корму и стала быстро приближаться к берегу. Почти в ту же минуту на расстоянии полумили от нас по направлению к Джилланскому мысу на песчаном холме внезапно появилась фигура человека, размахивавшего руками. И хотя эта фигура мгновенно исчезла, на том месте ещё с минуту беспокойно метались испуганные чайки.
Алан не видел этого: он не спускал глаз с моря, судна и шлюпки.
— Будь что будет! — сказал он, когда я рассказал ему о том, что заметил преследователей, но свой револьвер тоже приготовил. — Скорее бы они гребли на этой лодке, а то не сносить мне головы.
Эта часть берега длинная и плоская; по ней удобно ходить во время отлива. Небольшой ручеёк пересекает её и впадает в море, а невысокие холмы у его истоков образуют как бы крепостной вал. Мы не могли видеть, что происходило за ними. Нетерпение наше не могло ускорить прибытия лодки; время как бы остановилось в эти минуты томительного ожидания.
— Мне бы хотелось знать одно, — сказал Алан, — какие приказания получили эти люди. Мы оба вместе стоим целых четыреста фунтов. Что, если они выстрелят в нас, Дэви? Им было бы удобно стрелять из ружей с вершины этого длинного песчаного вала.
— Это невозможно, — сказал я. — Дело в том, что у них нет никаких ружей. Погоня готовилась секретно. У них могут быть максимум обычные пистолеты, но никак не ружья.
— Я думаю, что ты прав, — заметил Алан. — Но всё-таки я очень желал бы, чтобы лодка поскорей приплыла.
Он щелкнул пальцами и свистнул, подзывая лодку точно собаку.
Лодка прошла уже около трети пути, а мы находились на самом берегу моря, так что влажный песок промочил мои сапоги. Нам ничего не оставалось, как ждать, пристально следить за медленным приближением шлюпки, стараться не думать о длинном, непроницаемом ряде холмов, над которыми мелькали чайки и за которыми, без сомнения, скрывались паши враги.
— В этом чудесном, светлом и прохладном месте так легко получить пулю в лоб, — вдруг нарушил молчание Алан. — И я хотел бы отличаться твоей храбростью, милый мой!
— Алан, — воскликнул я, — что это за упаднические разговоры! Будь врагов даже десяток, у нас хватит пуль на них всех. Тем более странно слышать это от тебя, который даже среди воинов сойдёт за образец воплощения храбрости.
— А если их будет два, а то и, не дай бог, все три десятка? — сказал он задумчиво. — Что же касается храбрости… Отличительные мои свойства — это проницательность и опытность в деле. Что же касается стойкого, холодного, непоколебимого мужества, то в этом я никак не могу равняться с тобой. Посмотри на нас обоих в эту минуту. Я стою на песке и горю желанием уехать, а ты, насколько я знаю, ещё не решил, остаться ли тебе здесь. Не думаешь ли ты, что и я захотел бы так поступить? Нет! Во-первых, у меня не хватило бы мужества, во-вторых, я очень проницательный человек и подумал бы, что меня после этого может ожидать.
— Так вот ты к чему клонишь? — воскликнул я весело. — Алан, ты здорово заговариваешь зубы старушкам, но меня тебе не провести!
Я только что заново пересмотрел свои ближайшие планы и на ходу придумал новый вариант.
— Мне надо ещё поспеть на одну встречу, — продолжал я. — Я должен встретиться с вашим кузеном Чарли, я дал ему слово.
— Хорошо, если бы ты мог сдержать своё слово, — сказал Алан. — Но из-за этих господ за холмами ты не будешь иметь возможности встретиться с ним. И зачем? — продолжал он с угрожающей суровостью. — Скажи мне это, мой милый! Ты хочешь, чтобы тебя похитили, как леди Грэндж? Ты хочешь, чтобы тебя застрелили или закололи кинжалом и закопали в песок здесь, на холме? Разве им можно доверять? Неужели ты хочешь вложить свою голову в пасть Саймона Фрэйзера и других вигов? — прибавил он с необычайной горечью.
— Алан, — воскликнул я уверенно, — все они известные мошенники и обманщики, я с вами согласен! Тем более нужно, чтобы в этой стране воров был хоть один порядочный человек. Я дал слово и сдержу его. Я давно уже сказал вашей родственнице, что не остановлюсь ни перед какой опасностью. Помнишь? Это случилось в ночь, когда был убит Красный Колин. Я и не остановлюсь. Поэтому я уж точно не поеду с тобой сейчас во Францию.
— Хорошо, хорошо! — сказал Алан, удручённо качая головой.
Всё это время наши преследователи никак не давали о себе знать. Оказалось, что они растерялись: тогда они ещё не все, как я позже узнал, прибыли на место; те же, что явились раньше, рассеялись среди холмов. Собрать их всех вместе было нелегким делом, а лодка между тем быстро подвигалась вперёд. Кроме того, они были порядочные трусы — простая шайка похитителей скота, не имевшая во главе начальника-джентльмена. И чем они больше смотрели на меня и Алана, стоявших на берегу, тем менее, вероятно, им нравился наш бравый внешний вид, пистолеты в руках и длинные шпаги на боку.
Кто бы ни предал Алана, во всяком случае, точно не капитан нашего судна. Он лично сидел в лодке и правил рулём, изо всех сил побуждая гребцов работать быстрее вёслами. Лодка приближалась. Алан уже весь покраснел в ожидании скорого освобождения, как вдруг наши преследователи то ли с отчаяния, что добыча ускользнет у них из рук, то ли в надежде испугать гребцов, внезапно испустили резкий крик за холмами. Этот крик десятка глоток, нарушивший тишину пустынного берега, прозвучал угрожающе, и лодка мгновенно остановилась.
— Что это было? — спросил капитан, так как шлюпка была теперь уже настолько близко, что мы могли переговариваться с сидящими в ней.
— Мои друзья, — сказал Алан и тотчас вошел прямо в воду, направляясь навстречу лодке. — Дэви, — прибавил он, останавливаясь, — Дэви, разве ты не идёшь? Мне тяжело оставлять тебя.
Я медленно двинулся следом, продолжая внимательно контролировать берег. Из-за холмов так никто и не появлялся, да и слава богу, получить пулю в спину в последний момент не было никакого желания.
— Так ты передумал? — спросил Алан.
— Ещё чего! — возмутился я, — просто решил прокатиться с вами до Олдэма или Данбара. Боюсь, климат Эдинбурга стал в последнее время вреден для меня. Поэтому я решил вызвать часть твоих молодцев из Шоса и съездить до известного тебе дня на рыбалку. Хорошо подойдёт какой-нибудь небольшой уединённый островок поблизости от Эдинбурга.
Когда мы погрузились по пояс в воду, нас втащили в подошедшую шлюпку, которая немедленно направилась к кораблю. Я повернулся спиной к морю и взглянул на песчаные холмы. Нигде не было видно и следов человека. Солнце освещало мокрый песок, ветер шумел между холмами, и жалобно кричали чайки. Песчаные блохи проворно скакали на выброшенных морем водорослях. Больше ничего я не видел и не слышал на этом берегу. Между тем я сам не понимал почему, но я чувствовал, что за мной наблюдают. Это не были солдаты, иначе они бы уже давно попытались схватить нас. Без сомнения, то были обыкновенные негодяи, нанятые чтобы похитить меня или же просто убить. Увидев, что я не один, они просто не рискнули завершить начатое.
Наконец мы отошли от берега так далеко, что нас не достала бы прицельная пуля не то что из пистолета, а даже из мушкета. Я наконец спрятал револьвер в сумку и повернулся к кораблю лицом.
Надо сказать, что ни Дэвид в своём времени ни я в своём не особо интересовались парусными кораблями. И когда мне сказали, что для нас приобретён корвет, мне казалось, что это какой-то другой тип парусника чем бриг, воображение рисовало этакого трёхмачтового красавца. Сейчас же, глядя на этот корабль, мне казалось, будто он является почти копией приснопамятного «Завета». Я обратился к капитану за разъяснениями и узнал много нового для себя.
Оказывается бриг — это всегда сравнительно небольшой двухмачтовый корабль. Мачты брига — грот-мачта и фок-мачта, все паруса на которых прямые, кроме одного — грота-гаф-триселя, расположенного на грот-мачте. Часто грота-гаф-трисель называют контр-бизанью, но название это не совсем верно, так как контр-бизань должна располагаться на бизань-мачте, а этой мачты у брига нет, хотя функции грота-гаф-трисель выполняет те же, что и контр-бизань.
Водоизмещение брига в среднем около четырёхсот тонн, он имеет до тридцати пушек и до ста двадцати человек экипажа. Количество пушек — это сколько их имеется в бортах, пушки же расположенные на верхней палубе называются фальконетами и не учитываются.
В это время бриги служат в основном «на посылках», для конвоирования купеческих судов, дозорной и разведывательной службы.
Корвет же — это тот же самый бриг, но облегчённый для максимальной скорости. У него чуть стройнее корпус, выше мачты, меньше пушек. В общем, он отличается от брига примерно как спортивный велосипед от дорожного. Примерно так это я понял из разъяснений моряка.
А затем лодка подплыла к кораблю, мы резво взобрались на палубу, шлюпку тоже быстро подняли и закрепили, надулись паруса и судно, обогнув остров, двинулось дальше к океану.
Короткое плаванье прошло вполне буднично. Я большую его часть просидел на палубе, планируя дальнейшие шаги и пересчитывая свои ресурсы. Алан не отходил от меня, здорово помогая в планировании. Он действительно отлично знал здешнее побережье, как и возможные мотивы поведения наших противников. Мы распределили запасные барабаны к нашим револьверам — Алан оставил себе всего один, отдав мне три. Также он ссудил мне денег из якобитской доли нашего состояния. Ведь выходя из дома последний раз я вовсе не предполагал, что моя прогулка так затянется, поэтому и денег с собой много не брал. Теперь же моя сумка потяжелела ещё на четыреста гиней — эта приятная тяжесть дарила надежду и напоминала славные дни моего путешествия по Хайленду.
С бывшим первым помощником капитана, на которого якобы положила глаз Эйли, мне познакомиться так и не удалось, он остался в Куизферри. Вместо него взяли какого-то совсем молодого, не намного старшего чем я, МакЛарена.
Также Алан написал письмо для передачи своему родственнику, Рональду Стюарту, старшему сыну известного якобита Аяна Руа (в английской транскрипции Джона Роя) Стюарта. Да-да, того самого «рыжего полковника Стюарта», написавшего известный стих на поражение восстания 1746 года, заканчивающийся словами:
Отодвигая смертный час,
Бежим и прячемся по мере
Последних сил, что есть у нас,
В нужде, в беде, в упадке духа,
Таимся под покровом тьмы,
Лишь горестно кричит сипуха
О том, как проиграли мы.
Впрочем, сейчас речь о Рональде. Он стал начальником нашего будущего вооружённого отряда, базирующегося в замке Шос. Алан написал ему, чтобы он отправил трёх горцев в моё распоряжение и о том, чем их следует снарядить. А также дал другие распоряжения по поводу наших общих дел. Изложено это было по всем правилам современной мне конспирации, которую я объяснил другу а он усиленно продвигал в своём кругу и на первый взгляд напоминало обычно светское письмо с приглашением на рыбалку. Я же, в свою очередь, ломал голову над письмом к Эйли. Мне уже давно надо было с ней объясниться, но далёкий от Шоса остров был не лучшим для этого местом, да и с учётом того, что она сейчас плотно занималась перестройкой замка…
Наконец все приготовления были закончены, мы распрощались, и шлюпка высадила меня на набережной Данбара, небольшого городка расположенного милях в сорока на восток от Эдинбурга.
Горцы из Шоса появились только через три дня, большую часть из которых я провёл запершись в своей комнате на постоялом дворе. Они привели с собой две вьючные лошади с припасами и коня для меня. Меня порадовало их обмундирование и снаряжение. Эйли творчески подошла к моей идее — этих наёмников издали вполне можно было принять за королевских солдат, как я того и хотел.
Закупившись необходимым в Данбаре, мы тотчас же, хотя уже наступал вечер, отправились в путь под предводительством проводника-лоулэндера. Он, должно быть, хорошо выбрал дорогу, так как за всё время мы встретили только одну парочку влюблённых, которые, приняв нас, очевидно, за ловцов контрабандистов, бросились бежать при нашем приближении. Мы прошли у подошвы Бервик-Ло с южной стороны. Когда мы переходили через холмы, я между деревьями увидел огни деревушки и старинную церковную башню. Наконец мы снова услышали шум моря. Светила луна, но не ярко. И при этом свете я увидел три огромные башни и сломанные зубцы на стенах Танталлона — старинного укрепления Красных Дугласов. Лошадей привязали к изгороди на краю канавы, а меня ввели в ворота, затем во двор и в полуразрушенный коридор замка. Здесь, на каменном полу, мои спутники развели яркий огонь, — в ту ночь были небольшие заморозки. Мы сидели у самого огня, попивая виски и разговаривая. Ветер врывался через проломы стены, разносил дым и пламя и завывал в верхушках башен; внизу под скалами шумело и ярилось море. Вскоре я закутался в припасённый тёплый плащ, повернулся на бок и крепко заснул.
Не могу определить, когда меня разбудили, только луна уже скрылась и огонь почти догорел. Сняв с лошадей груз мы прошли через развалины вниз по склону по очень крутой тропинке к бухточке между скалами, где нас ожидала большая рыбачья лодка. Меня посадили в неё, и мы отплыли от берега при чудном свете звёзд. Моя «рыбалка» началась.
Я не имел понятия о том, куда мы плывём, и всё оглядывался по сторонам, ища глазами корабль. На воде было холодно, и лодка покрылась холодной росой, поэтому я, сидя на корме, закутался в плащ и закурил трубку, сев рядом с рулевым. Это был смуглый человек, которого я до сих пор называл проводником-лоулэндером. Имя его было Дэйль, но обыкновенно его называли Чёрным Энди. Он молча правил вдаль от берега, временами поглядывая на разогревшихся за вёслами двух своих помощников и двоих горцев, а также на третьего, сидящего вперёдсмотрящим на носу.
— Не подскажите ли любезный, — спросил я, — как долго нам ещё добираться до места?
— Нельзя сказать, чтобы уж так долго, — сказал он, — где-то около получаса, может чуть больше.
Я с недоумением осмотрелся. Мы вроде бы собирались переждать пик моих поисков на каком-то уединённом острове, который редко посещают люди. Но где же корабль, который отвезёт нас в эту глушь? Не может же быть, что этот остров где-то столь близко от берега, что мы доберёмся на него на простой лодке? Да и не видно здесь плоских островов, в пределах видимости из воды торчат только какие-то крутые скалы.
Между тем поверхность моря чуть-чуть осветилась: розовые и красные пятна, точно отблески дальнего огня, появились на востоке, и в то же время проснулись бакланы и закричали на вершине Басса, который, как всякий знает, представляет собой одинокий скалистый утёс, но такой громадный, что из него можно бы высечь целый город.
Море, вообще совершенно спокойное, у основания утёса глухо шумело. По мере того как светлело, я видел всё отчетливее отвесные кручи, побелевшие, точно от мороза, от помёта морских птиц, покатую вершину, поросшую яркой зелёной травой, стаю белых бакланов, кричавших со всех сторон, и тёмные разрушенные здания тюрьмы с крепостью на самом берегу моря.
Тут внезапно открылась мне правда.
— Так вы везёте меня сюда! — вскричал я.
— Да, прямиком на Басс, любезный, — ответил проводник. — Это поистине лучшее место во всей Шотландии для морской рыбалки.
— Но теперь тут никто не живёт, — воскликнул я, — тюрьма давно уже обратилась в развалины!
— Почему же не живёт, тут живут бакланы, — сухо ответил Энди, оскорблённый в лучших чувствах — он, как оказалось впоследствии, был настоящим фанатом скалы Басс.
Становилось все светлее, и я при дневном свете увидел перевёрнутые вверх дном лодки между камнями, служившими рыбакам балластом, бочонки и корзины, а также запас дров. Все это было выгружено на утёсе. Энди, я и мои три хайлэндера тоже вышли на берег. Не успело ещё полностью взойти солнце, как лодка уже отплыла обратно, и удары вёсел об уключины эхом отдавались в утёсах. Мы остались одни в этом странном месте.
Энди Дэйль был губернатором Басса, как его можно было в шутку назвать, и в то же время пастухом и хранителем дичи в этом небольшом, но богатом поместье — в моё время его бы назвали егерем. Он должен был следить за дюжиной овец, кормившихся и жиревших от травы, росшей на покатой части утёса, и которые паслись, точно на крыше собора. Затем он должен был смотреть за бакланами, гнездившимися в утёсах, от которых извлекался большой доход. Птенцы служили такой вкусной пищей, что гастрономы охотно платили по два шиллинга за штуку. Даже взрослые эти птицы дорого ценятся за сало и перья, так что жалованье нортбервикского священника и до сих пор уплачивается бакланами, почему очень многие находят этот приход весьма выгодным. Для выполнения всех своих разнообразных обязанностей, а также для предохранения бакланов от воров Энди приходилось часто ночевать и проводить целые дни на утёсе, так что он чувствовал себя там настолько же дома, как фермер в своей постели. Он попросил всех нас навьючить на себя кое-что из багажа, что я поторопился сделать. Через замкнутую на замок калитку — единственный вход на остров — и через развалины крепости он провел нас к дому. Зола в камине и кровать в углу указывали нам на то, что здесь было его обычное местопребывание.
Он предложил мне воспользоваться его кроватью, предполагая, сказал он, что я джентльмен.
— Моё дворянство не имеет никакого отношения к тому, где я сплю, — сказал я. — Я умею удобно устроиться и на скале и в вересковой пустоши. Тем более, мы набрали с собой массу тёплых одеял. Так что на твою кровать не претендую.
Энди поворчал немного на эти слова, но потом, после некоторого размышления, казалось, одобрил их. Это нас сблизило и мы разговорились. Я узнал, что он часто занимался контрабандой и что развалины Танталлона служили ему складом контрабандных товаров. Таможенную стражу он не ставил ни в грош. Эта часть лотианского берега до сих пор совершенно дикая, и население её одно из наиболее отчаянных в Шотландии.
А затем потянулось длительной ничегоделание, похожее на внезапный отпуск. Однообразные дни, редко нарушаемые чем-то необычным. Один случай во время моего жития на скале остался мне особенно памятным по тем последствиям, которые обнаружились гораздо позже. В то время в Форте стоял военный линейный девяностопушечный корабль «Морской конь», под начальством капитана Пэллисера. Случилось, что он крейсировал в сентябре между Файфом и Лотианом, исследуя подводные рифы. В одно прекрасное утро, очень рано, он был виден на расстоянии около двух миль к востоку от нас, где он спустил лодку и, казалось, осматривал Вильдфайрские скалы и Чёртов куст — известные своей опасностью места на этом берегу. Затем, забрав лодку, корабль пошёл по ветру и прямо направился на Басс. Это причинило большое беспокойство Энди и хайлэндерам: моё пребывание здесь должно было остаться в тайне, а если теперь на берег явится морской капитан, то дело станет общеизвестным, а может быть, случится и ещё худшее.
Приняв всё это во внимание мы все отправились на вершину скалы, где залегли в разных местах у края утёса, прячась и наблюдая. «Морской конь» шел всё прямо, я уже думал, что он вскоре разобьётся о скалы, и мы, глядя вниз, ясно видели матросов на вахте и слышали, как лотовой кричал у лота. Вдруг корабль резко повернул и дал холостой залп, не знаю из скольких пушек левого борта. От грома этого залпа сотряслась скала, плотный дым разостлался над нашими головами, и бакланы поднялись в невероятном количестве. Чрезвычайно любопытно было слышать их крик и видеть мелькание их крыльев, и я думаю, что капитан Пэллисер подошёл так близко к Бассу единственно ради этого ребяческого развлечения. Со временем ему пришлось дорого расплатиться за это. Когда судно приблизилось, я заприметил его снасти, по которым впоследствии мог отличить его за несколько миль от судов подобного класса. Случай в будущем помог мне этим самым отвратить от моего друга большое несчастье и нанести чувствительный удар самому капитану Пэллисеру.
Все время моего пребывания на утёсе мы очень хорошо жили. У нас были эль, виски и овсяная мука, из которой утром и вечером мы приготовляли кашу. По временам из Кастлетона приезжала лодка, привозившая нам четверть барана. Мы не трогали овец на скале, которых откармливали специально для осеннего рынка. Охота на бакланов, к сожалению, была не по сезону, так что мы их тоже не трогали. Мы сами часто ловили рыбу, но ещё чаще заставляли бакланов ловить её для нас: когда мы видели, что какая-нибудь птица поймала достойную добычу, мы отнимали её, прежде чем птица успевала её проглотить.
Своеобразная природа этого места, остатки старины, которыми оно изобиловало, занимали и интересовали меня. Тратя массу времени на тренировки, во всё остававшееся свободным я исследовал территорию острова везде, где только возможно было ступить ноге человеческой. Здесь оставались ещё следы прежнего тюремного сада, в котором росли одичавшие цветы и огородные овощи, а на маленьком дереве висело несколько спелых вишен. Немного ниже находилась часовня или келья отшельника; кто жил в ней, было неизвестно, и ветхость её служила поводом для размышлений. Самая тюрьма, где я теперь расположился вместе с хайлэндскими наёмниками, была когда-то ареной многих исторических событий. Мне казалось странным, что так много святых и мучеников, проживавших здесь совсем недавно, не оставили даже листка из библии или вырезанного в стене имени, тогда как грубые солдаты, стоявшие на часах на стенах, наполнили всё вокруг воспоминаниями о себе, по большей части ломаными трубками — их было чрезвычайно много — и металлическими пуговицами своих мундиров. Иногда мне казалось, что я слышу набожный напев псалмов в подземных темницах, где сидели мученики, и вижу, как солдаты с трубками в зубах разгуливают по стенам, а за их спинами из Северного моря поднимается утренняя заря.
Бесспорно, эти образы в значительной степени вызывал у меня Энди своими рассказами. Он очень хорошо и во всех подробностях знал историю утёса, так как отец его тоже служил здесь в гарнизоне. Кроме того, он обладал особым талантом рассказчика: казалось, что живые люди говорят его устами и прошлое встаёт перед вашими глазами. Этот дар Энди и живой интерес, с которым я слушал его, очень сблизили нас. Я не мог отрицать, что он мне нравится, и скоро заметил, что и я ему нравлюсь.
Я бы солгал, сказав, что пребывание моё на Бассе было во всех отношениях приятным. Нет, оно казалось мне убежищем, где я укрылся от всех своих треволнений. Скалы и глубокое море предохраняли меня от новых покушений; я чувствовал, что жизнь моя здесь в полнейшей безопасности. Но порою мне очень хотелось активных действий, согревающих кровь адреналином.
Приходили другие мысли, и меня начинало преследовать воспоминание о Джеймсе Стюарте, страдающем в тюрьме, в то время как я наслаждаюсь отдыхом на природе. Тогда меня охватывало мимолётное волнение, я не мог простить себе свою столь долгую бездеятельность. Мне казалось, что его вполне можно было бы уже вытащить, пусть даже взяв штурмом крепость.
На Басс мы прибыли тридцатого августа, суд над Джеймсом Гленом Стюартом должен был начаться двадцать первого сентября, в четверг. Но мне надо было прибыть в Эдинбург на несколько дней раньше. Естественно, я не собирался ехать в Инверари вместе с прокурором Грантом или даже со стряпчим Стюартом. Кстати, я должен был встретиться с последним семнадцатого сентября. Был ещё один Джеймс, который Мор или МакГрегор, отец Катрионы, также не был позабыт. В принципе его освобождением должны были заняться те горцы, которые находились сейчас в Шосе. Уже к десятому сентябрю они должны были выдвинуться в Эдинбург и отслеживать перемещения Мора между крепостью и домом Генерального прокурора. А отбить его планировалось в субботу, восемнадцатого сентября, чтобы уже в ночь на девятнадцатое отправить на заранее зафрахтованном бриге «Репейник» во Францию. Но я всё-же собирался понаблюдать за этой операцией со стороны. Подстраховка ещё никогда никому не мешала.
Я пока мало говорил о хайлэндерах. Все трое были приверженцами Стюартов, что не оставляло сомнения в том, какую политическую партию они поддерживают. Если коротко, то они были наиболее истыми якобитами из всех которых мне довелось здесь встречать. Все они знали всего два-три слова по-английски, но один Кайл МакЛарен, их старший, считал себя достаточно знакомым с этим языком, чтобы пускаться в разговор, однако, когда он всё же решался на это, его собеседники, не знающие гэльского, очень часто бывали совершенно другого мнения. Хайлэндеры все как один были боевитые, непростые люди, гораздо более благовоспитанные, чем можно было предположить по их разбойничьему внешнему виду. С самого начала они относились ко мне с подчёркнутым уважением, почти как к вождю клана. И это было не удивительно, ведь жалованье им платил именно я.
За короткое время пребывания в Шосе их командир вбил в них основы воинской дисциплины — впрочем, я могу и ошибаться, возможно им и до того удалось где-то послужить. Хотя вряд ли они участвовали в восстании сорок пятого-сорок шестого годов пятилетней давности, кроме старшего, старого соратника Алана Брэка, мужчины лет сорока. Но распоряжения, не говоря уже о приказах, они бросались исполнять мгновенно и без рассуждений, даже если не совсем понимали их.
Ещё мне нравилось как они ухаживают за своим оружием. После каждой тренировки они тщательно правили свои шпаги и кинжалы, регулярно проверяли заряды в пистолетах и состояние пороха в пороховницах. Пистолеты их были обычными для этого времени, однозарядными, но надёжными машинками от лучших современных оружейников, стоившими втрое дороже обычного ширпотреба. И было заметно, что горцы чуть ли не молятся на них.
Надо признаться, что особого взаимопонимания между нами так и не возникло. Я им казался наверняка очень странным. Во-первых тем, что исступлённо тренировался в фехтовании и метании ножей — по их мнению это не являлось достойным занятием для богатого джентльмена и лэрда. Но гораздо большее непонимание у них вызывало то, что я в солнечные дни изображал из себя нудиста, разгуливая целый день в одних батистовых подштанниках, щеголял коричневым загаром, и часто купался в холодных морских водах. По их строгому убеждению истинный вельможа должен был быть белый как сметана, передвигаться как беременная утка и не поднимать ничего тяжелее чем вилка за обедом. Так что они за моей спиной часто обсуждали своего нанимателя, особенно за игрой в кости. Нет, я не подслушивал, просто у меня слух хороший. Да и гэльский я уже немного понимал, с пятого на десятое, но всё же… Но не надо думать, что время на скале Басс у них проходило только в одних развлечениях и зубоскальстве.
Мне казалось, что в этом пустынном месте, среди развалин бывшей тюрьмы, неумолчного шума моря и криков морских птиц, они ощущали какой-то суеверный страх. Они часто на износ тренировались в фехтовании и поднимали тяжёлые камни, чтобы развить выносливость — к сожалению стрелять из пистолетов на острове мы опасались, чтобы не привлекать лишнего внимания. Когда же делать было нечего, они или ложились спать — казалось, это никогда не надоедало им, — или же слушали страшные истории, которые рассказывал им Кайл. Когда же эти развлечения были невозможны — например, двое спали, а третий не мог последовать их примеру, — то я видел, как тот, что бодрствовал, напряжённый, как тетива лука, прислушивался и глядел вокруг с постепенно возрастающим беспокойством, вздрагивая, бледнея, сжимая руки в кулаки. Я не имел случая узнать, какого рода страхи волновали хайлэндеров, но беспокойство их было заразительно, да и самое место, где мы находились, подсознательно рождало тревогу. Я не могу найти подходящего выражения по-английски, но по-шотландски Энди твердил неизменно:
— Да, — говорил он, — Басс — жуткое место.
Мне оно тоже представлялось таким. Жутко в нем было ночью, жутко и днём; странные звуки — крик бакланов, вой ветра в камнях, плеск моря и эхо в скалах — постоянно раздавались в наших ушах. Таков был Басс даже в мягкую погоду. Когда же волны становились сильнее и ударялись об утёс, шум их напоминал гром или барабанный бой, — страшно и одновременно весело было слышать их! Но и в тихие дни Басс мог нагнать страх на любого, не только на не привыкшего к морю хайлэндера, — я сам это несколько раз испытал на себе, так много таинственных, глухих звуков раздавалось и отражалось под сводами скал. Когда я думаю о Бассе, мне вспоминается рассказ Энди и сцена, в которой я принимал участие, — сцена, совершенно изменившая наш образ жизни и оказавшая громадное влияние на мои мысли. Случилось как-то вечером, что я, задумчиво сидя у очага и вспоминая мотив Алана, начал тихонько насвистывать его. Вдруг мне на плечо опустилась чья-то рука, и голос Кайла велел мне замолчать, потому что это нехорошая песня.
— Нехорошая? — спросил я. — Почему же?
— Потому что это песня привидения, — сказал он, — у которого голова отрублена от туловища.
— Здесь не может быть привидений, Кайл, — заметил я, — они не стали бы тревожиться только для того, чтобы пугать бакланов в такой глуши.
— Вы думаете? — спросил Энди. — Могу уверить вас, что здесь издавна водилось нечто намного похуже привидений.
— Что же здесь было хуже привидений, Энди? — спросил я с неподдельным интересом.
— Колдуны, — сказал он зловеще, — или, по крайней мере, один колдун. Это странный рассказ. Если хотите, я расскажу вам его, — прибавил он.
Мы, разумеется, все захотели послушать Энди, и даже наименее знакомый с английским языком хайлэндер из троицы тоже присел и превратился весь во внимание.
Рассказ о Тоде Лапрайке
— Мой отец, Том Дэйль, — мир его праху! — в юности был диким, необузданным малым, не обладавшим ни рассудительностью, ни любезностью. Он очень любил молодых девушек, любил выпить рюмочку, любил хорошую драку, но никогда я не слышал, чтобы он годился на какое-нибудь честное дело. То да сё, и он наконец поступил в солдаты и служил в гарнизоне здешнего форта, — это был первый случай, чтобы кто-нибудь из Дэйлей очутился на Бассе. Скверная то была служба, скажу я вам! Начальник здесь сам варил эль. Кажется, нельзя представить себе что-нибудь хуже по вкусу! Провизию доставляли на утёс с берега, но дело это велось довольно небрежно, и бывали времена, что пищей гарнизону служила только рыба и застреленные солдатами птицы. В довершение всего, то было время гонений на христианскую веру. Смертельно холодные камеры все были заняты святыми и мучениками — солью земли, которой она была недостойна. И хотя Том Дэйль и носил ружье и был простым солдатом, любившим девушек и рюмочку, как я уже говорил, но душа его была праведнее, чем того требовало его положение. Он знал кое-что о славе церкви; он порою серьёзно сердился, видя, как другие солдаты обманывают простодушных святых старцев, и сгорал от стыда, потому что словно сам помогал такому грязному делу. Иногда ночью, когда он стоял на часах и всё было пустынно кругом, а зимняя стужа свирепствовала в замке, он вдруг слышал, как какой-нибудь узник затягивал псалом, остальные подхватывали его, и священные звуки поднимались из различных камер, так что этот старый утёс среди моря казался тогда раем. Он тогда чувствовал в душе сильнейший стыд, грехи его росли пред ним до размеров Басса и даже ещё больше. Главным же грехом было то, что он помогает мучить и губить служителей церкви божьей. Но он старался бороться с этим чувством. Наступал день, вставали товарищи, и его благочестивые мысли исчезали.
В те дни на Бассе жил божий человек, по имени Педен-пророк. Вы, вероятно, слышали о Педене-пророке?
С тех пор уже не было никого подобного ему в святости, и многие думают, что не было и прежде. Он был на вид дик и свиреп, жутко было глядеть на него, жутко слушать: на лице его точно отражался Страшный суд. Голос его, резкий, как у баклана, звенел в ушах людей, а слова его жгли слушателей, как раскалённые уголья.
На утёсе тогда жила молодая девушка, должно быть не особенно порядочная, так как это было не место для приличных женщин. Но, кажется, она была красива, и они поладили с Томом Дэйлем. Случилось, что Педен был в саду и молился, когда Том с девушкой проходили мимо него, и девушка вдруг стала, смеясь, передразнивать молитву святого. Тот поднялся и взглянул на обоих так, что от его взгляда у Тома подкосились ноги. Но, когда Педен заговорил, в голосе его зазвучало больше грусти, чем гнева.
«Бедняжка, бедняжка! — сказал он, глядя на девушку. — Вот ты сейчас визжишь и смеёшься, но господь уже приготовил для тебя смертельный удар, и когда тебя настигнет его кара — ты взвизгнешь только один раз!»
Несколько дней спустя она прогуливалась по скалам в обществе двух-трёх солдат. И вдруг налетел такой вихрь, что раздул все её юбки и мигом смахнул со склона в море. Солдаты потом рассказывали, что и взвизгнуть она успела только единажды.
Этот случай, без сомнения, произвёл некоторое впечатление на Тома Дэйля, но вскоре оно сгладилось, и парень не исправился. Раз как-то он поспорил с другим солдатом.
«Чёрт меня возьми!» — в запальчивости сказал Том, так как очень любил чертыхаться и богохульствовать.
И вдруг он увидел, что на него печально смотрит стоящий неподалёку Педен: весь измождённый, в старой одежде, лицо у него длинное, глаза горят, — протянул вперёд руку с чёрными ногтями: ведь он был аскет и не заботился о своём теле.
«Тьфу, тьфу, бедняга, — воскликнул он, — бедный, безумный человек! «Чёрт меня возьми!» — говорит он, а ведь чёрт и так уже стоит за самой его спиной!».
Сознание своей вины нахлынуло на Тома, как морская волна. Он бросил пику, которая была у него на тот момент в руках.
«Я не хочу более поднимать оружие против дела Христа!» — сказал он и впоследствии сдержал своё слово.
Сначала ему пришлось выдержать настоящую борьбу, но когда начальник увидел, что решение его твёрдо, то досрочно уволил его со службы. Том поселился в Норт-Бервике, женился там и заслужил уважение всех порядочных людей в округе.
В тысяча семьсот шестом году Басс перешёл в руки Дальримплов, и права охранять его добивались двое. Оба они были достойные люди, так как прежде служили солдатами в гарнизоне, умели обращаться с бакланами, знали время, подходящее для охоты, и цены на них. Кроме того, оба были — или казались — серьёзными людьми, умеющими вести приличный разговор. Одним был Том Дэйль, мой отец, другого же звали Лапрайк; обыкновенно его называли Тод Лапрайк, но я никогда не слыхал, было ли это его настоящее имя, или эта кличка была дана ему из-за его характера*. Раз Том по этому делу отправился к Лапрайку и повел с собой за руку меня, тогда ещё маленького мальчика. Тод жил в переулке к северу от кладбища. Это был мрачный и страшный переулок. Дом Тода находился в самом тёмном углу переулка, и знавшие его не любили бывать в нем. Дверь его в этот день не была заперта, так что я и отец мой вошли прямо в дом. Тод по профессии был ткачом. Станок его стоял в глубине комнаты, и около него сидел сам хозяин, несколько располневший, бледный, невысокого роста человек, похожий на слабоумного, с какой-то блаженной улыбкой на губах, от которой у меня пробежал мороз по коже. Рука его держала челнок, но глаза были закрыты. Мы звали его по имени, кричали ему в ухо, трясли его за плечи, — всё было напрасно! Он продолжал сидеть на табурете, держал челнок и улыбался, как полоумный.
«С нами крёстная сила, — сказал Том Дэйль, — это очень нехорошо!»
Не успел он сказать до конца эти слова, как Тод Лапрайк пришёл в себя.
«Это ты, Том? — спросил он. — Очень рад видеть тебя, любезный. Со мною случаются иногда подобные обмороки, — продолжал он, — это всё от болезни желудка».
Оба стали разговаривать о Бассе и о том, кому из них будет поручено охранять его. Мало-помалу они в конец разругались и расстались в гневе. Я хорошо помню, что, когда я с отцом возвращался домой, он несколько раз повторил, что ему не нравится ни Тод Лапрайк, ни его обмороки.
«Обморок! — говорил он. — Я думаю, что ещё недавно людей непременно сжигали на костре за подобные обмороки».
Вскоре мой отец получил под управление Басс, а Тод остался ни с чем. Впоследствии люди вспоминали, как он принял это известие.
«Том, — сказал он, — ты ещё раз одержал верх надо мной, и я надеюсь, что, по крайней мере, ты получишь на Бассе всё, что ожидал».
После находили, что это были многозначительные слова. Наконец настало время, когда Том Дэйль должен был ехать охотиться на молодых бакланов. К этому он привык давно: он ещё ребенком лазил по скалам и теперь не хотел никому иному доверить это сложное дело. Привязанный за верёвку, он ползал по самым крутым, высоким склонам утёса. несколько здоровых малых стояли на вершине, держа верёвку и следя за его сигналами. Но там, где находился Том, были только скалы, да море внизу, да бакланы, которые кричали и летали взад и вперёд. Весеннее утро было прекрасно, и Том посвистывал, ловя молодых птиц. Много раз он потом рассказывал мне о том, что с ним произошло, и каждый раз у него на лбу выступал холодный пот.
Случилось, что Том случайно взглянул наверх и увидел большого баклана, клевавшего верёвку. Тому это показалось необычайным и несогласным с привычками обычной птицы. Он сообразил, что верёвки не особенно крепки, а клюв баклана и утёс Басс чрезвычайно тверды и что ему будет не очень приятно упасть в холодное море с высоты двухсот футов.
«Шш… — крикнул Том, — пшш… пошла прочь, гадкая птица!»
Баклан глянул прямо в лицо Тому, и в глазах у него появилось что-то жуткое. Бросив один только взгляд, он снова принялся за верёвку; теперь он клевал как бешеный. Никогда не существовало баклана, который бы работал подобно этому: он, казалось, прекрасно знал своё дело, теребя мягкую веревку между клювом и острой зазубриной утёса.
В душу Тома закрался страх.
«Это не просто птица», — подумал он.
Он бросил взгляд назад, и в глазах его помутилось.
«Если у меня закружится голова, — сказал он, — Тому Дэйлю придёт конец».
И он подал знак, чтобы его подняли.
Казалось, баклан понимал сигналы: он тотчас бросил верёвку, расправил крылья, громко крикнул, описал в воздухе круг и прямо устремился в лицо Тома Дэйля. Но у Тома был с собой нож, он выхватил его, и холодная сталь заблестела на солнце. Казалось, что птица была знакома и с ножами, потому что, как только блеснула сталь, она снова вскрикнула, но не так громко и как бы разочарованно и улетела за скалу, так что Том не видел её больше. И как только баклан улетел, голова Тома упала на плечи, и его потащили, точно мёртвое тело, болтавшееся вдоль скалы.
Чарка водки — он никогда не ходил без нее — привела его в чувство, насколько это было возможно, и он сел.
«Скорее, Джорди, беги к лодке, смотри за лодкой, скорее, — кричал он, — не то этот баклан угонит её!»
Птицеловы удивленно переглянулись и постарались его успокоить. Но Том Дэйль не успокоился, пока один из них не побежал вперед, чтобы следить за лодкой. Остальные спросили, полезет ли он снова вниз продолжать охоту.
«Нет, — сказал он, — ни я не спущусь, ни вас не пошлю. И как только я буду в состоянии стать на ноги, мы уедем с этого дьявольского утёса».
Понятно, они не теряли времени, да и хорошо сделали: не успели они доплыть до Норт-Бервика, как у Тома разыгралась жесточайшая горячка. Он пролежал в болезни всё то лето. И кто же был так добр, что чаще всех приходил наведываться о его здоровье? Тод Лапрайк! Впоследствии люди говорили, что, как только Тод подходил к дому, горячка Тома усиливалась. Этого я не помню, но отлично знаю, чем всё кончилось.
Стояла осень. Дед мой отправлялся на ловлю скатов, и я, как все дети, стал просить, чтобы он меня взял с собой. Помню, что улов был большой и, следуя за рыбой, мы очутились вблизи Басса, где встретились с другой лодкой, принадлежавшей Сэнди Флетчеру из Кастльтона. Он тоже недавно умер, иначе вы могли бы сами спросить его. Сэнди окликнул нас.
«Что там такое на Бассе?» — спросил он.
«На Бассе?» — переспросил дед.
«Да, — сказал Сэнди, — на его другой стороне?»
«Что там такое может быть? — удивился дед. — На Бассе сейчас не может быть ничего, кроме овец».
«Там что-то похожее на человека», — сказал Сэнди.
«На человека!» — воскликнули мы, и нам это очень не поправилось: у подножия утёса не было лодки, на которой можно было привезти человека, а ключи от тюрьмы висели дома у изголовья складной кровати моего отца.
Мы сблизили наши лодки и вместе подошли к острову. У деда моего имелась зрительная труба: он прежде был моряком и даже плавал капитаном на рыболовном судне, которое затопило на мелях Тэя. Когда мы посмотрели в трубу, то действительно увидели человека. Он находился в углублении зеленого склона, немного ниже часовни, у самой тропинки; метался, прыгал и плясал как сумасшедший.
«Это Тод», — сказал дед, передавая трубу Сэнди.
«Да, это точно он», — отвечал Сэнди.
«Или кто-нибудь, принявший его образ», — сказал дед.
«Разница небольшая, — произнес Сэнди, — чёрт ли это или колдун, я попробую выстрелить в него». — И он достал ружьё, которое постоянно носил с собой на случай если встретит дичь (Сэнди был самым известным стрелком во всей окрестности).
«Подожди, Сэнди, — сказал мой дед, — прежде надо хорошенько его рассмотреть: иначе это дело может дорого обойтись нам обоим».
«Что тут ждать? — заметил Сэнди. — Это будет божий суд, разрази меня бог!»
«Может быть, и так, а может быть, и иначе, — сказал мой дед, достойный человек. — Не забывай правительственного прокурора, с которым ты, кажется, уже встречался».
Это была правда, и Сэнди пришел в некоторое замешательство.
«Ну, Квентин, — сказал он, — а как бы ты поступил?»
«Вот как, — отвечал дед. — Так как моя лодка идет быстрее, я вернусь в Норт-Бервик, а ты оставайся здесь и наблюдай за этим. Если я не найду Лапрайка, я вернусь, и оба мы поговорим с ним. Но если Лапрайк окажется дома, я вывешу на пристани флаг, и ты можешь смело стрелять в это существо».
На этом они и порешили. Я перелез в лодку Сэнди, думая, что здесь произойдёт наиболее интересное событие. Мой дед дал Сэнди серебряную монету, чтобы вложить её в ружьё вместе с свинцовой дробью, так как известно, что такая монета смертельна для оборотней. Затем одна лодка отправилась в Норт-Бервнк, а другая не двигалась с места, наблюдая за таинственным существом, всё так же плясавшим на склоне утёса.
Всё время, пока мы оставались там, оно металось и прыгало, приседало и кружилось как юла, а иногда мы слышали, как оно громко смеялось, вертясь. Я видывал, как молодые девушки, проплясав всю зимнюю ночь напролёт, все ещё пляшут, даже когда наступает новый зимний день. Но они бывают не одни: молодые люди составляют им компанию. Это же странное существо было в полном одиночестве. Там в углу у камина скрипач водит смычком. Это же существо плясало без всякой музыки, если не считать таковой криков бакланов. Девушки были молоды, здоровы, и жизнь в них била ключом. Это же был жирный и бледный увалень уже, как говориться, на склоне лет. Вы как хотите, а я скажу, что думаю. Это чудище скакало от радости, может то была и сатанинская радость, но всё равно радость. Я часто думал, зачем же колдуны и ведьмы продают дьяволу самое дорогое, что у них есть, — свои души, ежели все они либо сморщенные, болезненные старушки, либо немощные, дряхлые старики? А потом я вспоминаю, как Тод Лапрайк один-одинёхонек плясал немало часов кряду оттого, что тёмная радость била в его сердце ключом. Спору нет, всем им гореть в адском пламени, да зато здесь, прости меня господи, они порой бывают счастливее всех на свете.
Наконец мы увидели, что на пристани на вершине мачты появился поднятый флаг. Этого только и ждал Сэнди. Он поднял ружье, осторожно прицелился и спустил курок. Раздался выстрел — и сразу затем пронзительный крик с Басса. Мы протерли глаза и взглянули друг на друга, думая, уж не рехнулись ли мы, так как после выстрела и крика чудище на острове точно сквозь землю провалилось. По прежнему светило солнце, дул ветер, а перед нами было пустое место, на котором всего секунду назад прыгало и кружилось это существо.
Весь обратный путь я ревел, и меня лихорадило от ужаса. Взрослые чувствовали себя немногим лучше, и в лодке Сэнди мало говорили, а только призывали имя божие. А когда мы подошли к молу, то увидели, что все скалы вокруг пристани усеяны поджидавшими нас людьми. Оказалось, что они нашли Лапрайка в припадке; он улыбался и держал в руках челнок. Послали мальчика поднять флаг, а остальные остались в доме ткача. Можете быть уверены, что им это не доставляло ни малейшего удовольствия; они стояли и тихо молились — никто не рисковал молиться громко, — глядя на эту страшную фигуру. Вдруг Тод с ужасным криком вскочил на ноги и, истекая кровью, упал замертво прямо на ткацкий станок.
При осмотре трупа обнаружили, что свинцовая дробь не проникла глубоко в тело колдуна — с трудом нашли под кожей лишь одну дробинку. Но в самом его сердце оказалась серебряная монета деда…
Четырнадцатого сентября, в день, когда был назначен наш отъезд, мы поднялись ещё до рассвета. Наутро прибыла лодка и мне тут же вручили в руки конверт. Это было письмо от Эйли. Она просила меня не сердится и не обижаться на неё, за то, что полюбила другого. Также отказывалась от всех добытых нами денег в мою пользу, но просила оставить её управляющей замка Шос с сохранением прежнего жалования и клялась по мере сил поддерживать в нём порядок. Это был не рациональный и великодушный поступок с её стороны, но он решал множество возможных проблем. Дочитав письмо, я на миг замер, наслаждаясь свежим утренним ветерком, чувствуя, что по моим губам гуляет лёгкая улыбка.
— Я вижу, что вы получили хорошие известия, — сказал Энди.
— Можно и так сказать, — ответил я, присоединяясь к носящим наши вещи в лодку горцам.
После этого мы без разговора быстро спустились в лодку и поставили парус. Успело уже стемнеть, когда мы добрались до Куинзферри, но благодаря прямому водному пути мы опередили бы даже самую резвую лошадь. Вскоре мы уже прибыли в Шос.
Эйли встретила меня радостно, но и с опаской. Она суетилась, выказывая преувеличенную заботу, но при этом избегала смотреть в глаза и старалась не оставаться со мной наедине. Но мне всё-же удалось подстеречь её, когда она выскочила на улицу по каким-то хозяйственным делам и увлечь в недавно выстроенную среди красиво спланированного сада вычурную беседку, для разговора с глазу на глаз.
— Ты не сердишься на меня? — спросила она, искоса стрельнув виноватым взглядом. — Я на самом деле люблю его.
— С чего бы это я сердился? — искренне удивился я, — ты вроде бы не давала мне никаких клятв.
— Но мы же жили как муж и жена… — начала она слегка неуверенно, но я решительно перебил её.
— Если дело в этом, то не бери в голову. Я наоборот тебе за многое благодарен, а за «жили» в особенности. Но это само по себе не делает тебя ни моей женой ни рабыней. Тем более, что в моей жизни тоже появилась девушка, которую я полюбил. Твоя родственница, между прочим.
— И кто она? — спросила Эйли с лёгкой ноткой ревности в голосе. Ох уж мне эти женщины, сама только что призналась в любви другому, но так просто отдать сопернице прежде принадлежавшее ей не горит желанием.
— Катриона Драммонд, дочь Джеймса Мора, — ответил я.
— Малышка Кэтрин? — поражённо воскликнула Эйли, — Она же молоденькая совсем!
— Младше меня всего на год, — усмехнувшись сказал я, — И малышкой её я бы не назвал. Она побольше тебя уже выросла, особенно в некоторых важных местах.
Это был нечестный приём, поскольку Эйли немного переживала из-за своей не слишком большой груди. Сколько я не пытался её переубеждать, что форма важнее размера, а с формой у неё всё было в порядке.
Она смешно надулась и засопела, но уже через миг перестала обижаться. Она мне именно поэтому нравилась как человек — обиды не копила и вообще была, на зависть всем, неизменно позитивна.
— Так что ты решил с нами? — спросила она с робкой надеждой.
— Я согласен со всеми твоими предложениями. — ответил я, — но с одной поправкой. Я перепишу на тебя тот домик под Куинзферри, ты знаешь какой, и передам десять тысяч фунтов. Может случиться так, что все мои активы в Шотландии будут арестованы и мне придётся бежать из страны. Мне бы не хотелось, чтобы ты в этом случае осталась ни с чем. А Хэсти возьмёшь в Шос помощницей. Замок я тоже передам тебе, оформим купчую завтра, через Ранкилера, но число проставишь только в случае если меня арестуют. Пока мне надо чтобы меня по-прежнему считали лэрдом.
Вместо ответа она порывисто впилась мне в губы таким горячим поцелуем, что я еле сдержался от активных действий — всё-таки женщины у меня не было уже почти месяц.
— Сегодня после полуночи я приду к тебе, — сказала она полушёпотом, — нам надо попрощаться с тобой. Но это будет в последний раз, потому что вскоре я выхожу замуж.
— А как же твой будущий муж? — с грустной улыбкой переспросил я, — он не обидится, если ты проведёшь ночь не с ним?
— Что бы ты понимал, мальчишка, — задорно улыбнулась она мне в ответ, — у меня с ним совсем не такие отношения. Он до меня даже дотронуться без спросу боится. И вообще, он сейчас уехал в Глазго по тому твоему поручению, что ты передал в своём письме.
— Тогда понятно, — ответил я ошарашенно. Теперь мне стало абсолютно ясно, что не устраивало Эйли в наших отношениях. Ей был нужен мужчина, которым она бы могла вертеть как захотела, со мной бы так не получилось. Поэтому мне оставалось только искренне пожелать ей счастья. Что я и делал большую часть этой быстро пролетевшей ночи…
Через пятьдесят секунд после позднего завтрака на следующее утро я был уже в седле и мчался во весь опор к Стирлингу. Через час с небольшим я проехал через этот город и проскакав вдоль Алан-Уотера свернул в долину, как вдруг поднялась сильная буря. Дождь ослеплял меня, ветер чуть не выбивал из седла, а внезапно наступившая темнота застала меня в пустынном месте, где-то к востоку от Балхквиддера. Я не совсем был уверен, взял ли я правильное направление, ещё и лошадь начинала к тому времени уставать.
Второпях, желая избегнуть потери времени и избавиться от проводника, я следовал, насколько это было возможно для верхового, по тому же пути, как во время бегства с Аланом. Я делал это вполне сознательно, идя на риск, который оказался основательным, что и доказала мне вскоре разразившаяся буря. Последние знакомые мне места я видел где-то около Ум Вара, где проезжал, должно быть, около шести вечера. Я до сих пор считаю великой удачей, что около одиннадцати достиг места своего назначения, то есть дома Дункана Ду. Где я проплутал эти несколько часов — об этом может знать разве что мой конь. Два раза мы вместе с ним вместе падали, а один раз я вылетел из седла и меня чуть не унесло бурным потоком. К концу пути и конь и всадник были в грязи по самые уши.
От Дункана я разузнал о дальнейшей дороге. Во всей этой части Хайлэнда нормальных дорог не было, самыми лучшими местными «шоссе» считались скотопрогонные тропы. Но вдоль противоположного берега ЛохЛамонда начиналась старая военная дорога, построенная ещё римлянами в старину. Так что мне оставалось преодолеть ещё от силы треть пути. Отужинав с Дунканом и хлебнув виски для профилактики простуды, я беспокойно проспал до самого рассвета. С первыми лучами солнца я снова был в седле, и к обеду уже въезжал в Инверари с севера, незадолго перед тем преодолев Ривер Арей по старинному каменному мосту и проехав мимо недостроенной, стоящей сплошь в лесах, резиденции герцога Аргайла. На разведку мне можно было потратить всего один световой день, я и так непозволительно задержался в пути. Но наш местный шпион, житель соседнего с Инверари селения Фернас, быстро ввёл меня в курс дела. По сути, из Инверари лучше всего было уходить вдоль берега лоха на север, всё по той же военной дороге, до озера Гейр. Там уже к тому времени должен стоять в ожидании «Сокол», который мы ожидали в Глазго к двадцатому числу. Или другой корабль, если мы только договоримся с капитаном и будем лететь впереди слухов. Хотя постойте-ка, у меня есть договор с капитаном брига «Репейник», который за полторы сотни фунтов должен доставить во Францию Джеймса Мора на восемнадцатое сентября. Если доплатить немного золота, бриг вполне может сделать круг до Локгейра, чтобы ориентировочно двадцать третьего-двадцать четвёртого сентября взять на борт ещё одного Джеймса, который Глен Стюарт. Почему нет?
Захваченный новой идеей, я наскоро распрощался с проводником и тут же выехал в Глазго, где сейчас должен был стоять «Репейник».
Путь назад был гораздо менее напряжённым — только раз пустился небольшой дождик, но почти сразу поднявшийся ветер разогнал облака и выглянуло солнце.
В Глазго я приехал на рассвете и тут же завалился спать, отправив посыльного за связником. Во всех своих контактах мне приходилось перестраховываться, выстраивая цепочки минимум из трёх человек. Так я даже не знал имя капитана «Репейника», как впрочем и он моё. С ним связывался посредник, которого в свою очередь нанимал доверенный человек поверенного Стюарта. Не думаю, что в этом мире были люди, способные раскрутить подобную цепочку до конца.
Поспать мне удалось не более пары часов, потом в таверне появился вызванный мною человек. После его инструктажа и ухода я позавтракал и снова лёг спать, на этот раз даже не раздеваясь, а только сняв сапоги. Часа через четыре меня снова разбудил посредник, явно удивлённый, что барин всё ещё спит, хотя время уже перевалило за полдень. Отчитавшись и получив обещанное вознаграждение он удалился, лучась довольством. Нельзя отрицать, что наличие больших денег очень способствует решению любых задач.
Затем я отправился в Шос, где наконец-то познакомился с избранником Эйли. Он мне в целом понравился, хотя его характер показался слишком мягким для моряка. А ещё он был довольно набожен, чего я не понимал в людях ещё с прошлого мира. В его присутствии Эйли держалась со мной подчёркнуто подобострастно, как вассал с сюзереном, всячески показывая разделяющую нас социальную пропасть. Пришлось ей подыграть, окончательно убедив её будущего мужа, что все россказни о наших близких отношениях не более чем досужие слухи.
Утром семнадцатого сентября я вошёл в «Королевский герб» в Глазго одетый как зажиточный горожанин, без ставшей уже привычной шпаги на боку. Но это вовсе не значило отсутствия другого оружия — в карманах и сумке у меня был целый арсенал. Давешний случай с капитаном «Антилопы» даром не прошёл.
Едва войдя в харчевню, я тут же заметил за боковым столиком поверенного, о встрече с которым мы договаривались. Стюарт немедленно бросил свой недоеденный завтрак и взял меня под руку. Мы немедленно вышли из харчевни, и он так торопился, что, прежде чем улица стала наполняться идущей после утренней проповеди из церкви толпой, мы уже сидели, запершись, у него в доме.
— Я явился вовремя? — спросил я.
— Да, но это уже не имеет большого значения, — отвечал он. — Дело гиблое, здесь нам по закону ничего нельзя сделать. Обвиняемый тоже знает это. «Можете делать для меня что хотите, — шепнул он мне два дня тому назад, во время предварительного допроса. — Я знаю свою судьбу, потому что герцог Аргайлский прямо сказал об этом мистеру Макинтошу». О, это был целый скандал!
И даже самый жезл его, казалось, кричал: «Круахан!» Но теперь, когда вы явились, я уже не отчаиваюсь. Дуб ещё победит мирту: мы ещё поколотим Кемпбеллов в их собственной столице. Слава богу, что я дожил до этого великого дня!
Он не говорил да, кажется, и не думал о том, что надо делать и каким образом я должен был приняться за дело. «Мы ещё победим Кемпбеллов» — вот всё, что занимало его. И мне снова пришла в голову мысль, что под формой строгого судебного разбирательства, в сущности, скрывалась борьба между дикими кланами. Я находил, что мой друг стряпчий не менее дик, чем другие её участники. Кто из тех, кто видел Стюарта в адвокатском кресле перед поместным судьёй, или за игрой в гольф, или катающимся на лодке по Брангсфильским излучинам, узнал бы его в этом говорливом и неистовом хайлэндере?
Защита, кроме Чарльза Стюарта, состояла из четырёх человек: шерифов Броуна из Кольстоуна и Миллера, мистера Роберта Макинтоша и мистера Стюарта-младшего из Стюарт-Голля. Все они сговорились отобедать у Стюарта, после церковной службы; меня любезно включили в число приглашённых. Как только убрали со стола и шериф Миллер искусно приготовил пунш, мы заговорили о всех интересующем деле. Я вкратце рассказал историю своего исчезновения перед судом, а затем меня стали спрашивать о подробностях убийства. Надо сказать, что я впервые высказывался так подробно перед местными юристами, однако итоги оказались весьма удручающими и совсем не оправдали моих ожиданий.
— Одним словом, — сказал Кольстоун, — вы подтверждаете, что Алан находился на месте преступления; вы слышали, как он угрожал Гленуру, и хотя и уверяете, что стрелял не он, но есть сильное подозрение, что убийца был с ним в соглашении и Алан если не помогал ему в этом деле, то всецело одобрял его. Далее вы показываете, что, рискуя собственной свободой, он затем деятельно помогал бегству преступника. Остальная же часть вашего свидетельства, которая может доставить нам хоть какой-нибудь материал, основана единственно на словах Алана и Джеймса — обоих осужденных. Короче говоря, вы вовсе не разбиваете, а только прибавляете ещё одно лицо к той цепи, которая соединяет нашего клиента с преступником, и мне едва ли надо говорить, что появление третьего участника, скорее, усиливает впечатление заговора, на которое мы наталкиваемся с самого начала.
— Я придерживаюсь того же мнения, — сказал шериф Миллер. — Мне кажется, что теория заговора в подобном случае только подтверждается. Вы сейчас говорите о третьем участнике, но сам мистер Бэлфур, по-моему, очень уж похож на четвёртого.
— Позвольте мне высказаться, сэры, — вмешался Стюарт. — Может быть ещё иной взгляд на вещи. Перед нами свидетель — все равно, важно ли его свидетельство или нет, — свидетель по этому делу, которого наёмники Саймона Ловэта пытались убить. Воспользуйтесь этим и посмотрите, как вы можете очернить репутацию наших противников. Сэры, эта история прогремит на весь мир! Было бы странно, имея подобное оружие, не добиться помилования моего клиента.
— Предположим, что мы завтра же начнем ваше дело, мистер Бэлфур, — сказал Стюарт-Голль. — Или я очень ошибаюсь, или мы встретим у себя на пути столько препятствий, что Джеймса повесят раньше, прежде чем мы добьемся пересмотра его дела. Это, конечно, постыдное дело, но, вероятно, вы не забыли ещё более постыдного, а именно: похищения леди Грэндж. Она была ещё в заточении, когда мой друг мистер Хоуп Ранкилер сделал всё, что было в силах человеческих. И чего же ему удалось добиться? Ему даже отказали в поручительстве! Теперь дело такое же: они будут сражаться тем же оружием. Джентльмены, здесь роль играет только вражда кланов. Лица с очень высоким положением питают ненависть к имени, которое я имею честь носить. Здесь надо принимать во внимание только откровенную злобу Кемпбеллов и их презренные интриги.
Все с радостью набросились на эту тему, и я некоторое время сидел среди своих учёных советчиков, слушая их сетования. Стряпчий горячился и допустил несколько резких выражений; Кольстоуну пришлось остановить его и поправить; остальные присоединились кто к одному, кто к другому; все шумели. Герцога Аргайлского разбили вдребезги; на долю короля Георга пришлось по пути тоже несколько ударов и много цветистых защитительных речей. Только одного человека, казалось, забыли защитники, а именно Джеймса Глэна, своего подзащитного.
Всё это время мистер Миллер сидел смирно. Это был пожилой джентльмен, румяный, с мигающими глазами; у него был чрезвычайно лукавый вид, и он говорил звучным мягким голосом, точно актёр отчеканивая каждое слово, чтобы придать ему возможно больше выражения. Даже теперь, сидя молча, положив в сторону парик и держа стакан обеими руками, он, со своим смешно собранным ртом и выдающимся подбородком, представлял собой олицетворение весёлого лукавства. Было очевидно, что он тоже имеет кое-что сказать и только ждет подходящего случая.
Случай этот вскоре представился. Кольстоун одну из своих речей заключил напоминанием об обязанностях защиты относительно клиента. Второму шерифу, вероятно, понравился этот переход. Он жестом и взглядом пригласил весь стол выслушать его.
— У меня есть одно соображение, которое все, кажется, упустили, — сказал он. — Понятно, что мы прежде всего должны позаботиться об интересах нашего клиента, но ведь на свете существует не один только Джеймс Стюарт. — Тут он прищурил глаз. — Я могу снизойти, exempli gratia (например) до мистера Джорджа Броуна, мистера Томаса Миллера или мистера Дэвида Бэлфура. У мистера Дэвида Бэлфура есть серьёзное основание жаловаться, и я думаю, джентльмены, что, если только хорошенько рассказать его историю, некоторым вигам не поздоровилось бы.
Все сразу повернулись к нему.
— Если его историю хорошенько изложить в нужном направлении, она вряд ли останется без последствий, — продолжал он. — Весь судебный персонал, начиная с высшего его представителя до низших, был бы совершенно опозорен. И мне кажется, всех их пришлось бы заместить другими. — Говоря это, он весь просто таки светился лукавством. — Мне нечего указывать вам, что выступить в деле о покушении на мистера Бэлфура было бы чрезвычайно выгодно, — прибавил он.
И вот они погнались за другим зайцем — делом мистера Бэлфура; спорили о речах, которые будут говориться, о том, какие должностные лица надо будет прогнать и кто займет их место. Я приведу только два примера. Предлагали даже сблизиться с Саймоном Фрэйзером, чьи показания, если бы их удалось получить, наверно, оказались бы гибельными для герцога Аргайлского и Престонгрэнджа. Миллер чрезвычайно одобрял подобную попытку. «Перед нами сочное жаркое, — говорил он, — всякому из нас хватит по кусочку». И при этой мысли все присутствующие адвокаты дружно облизнулись. О любом другом уже перестали думать. Чарли Стюарт не помнил себя от восторга, предвкушая сладость мести своему главному врагу — герцогу.
— Джентльмены, — воскликнул он, наполняя стакан, — я пью за шерифа Миллера! Его юридические познания всем известны, а о кулинарных свидетельствует стоящий перед нами пунш. Но когда дело доходит до политики он вообще бесподобен! — воскликнул он и залпом осушил стакан.
— Да, но вряд ли это можно назвать политикой в том смысле, какой вы подразумеваете, друг мой, — сказал заметно польщённый Миллер. — Это революция, если хотите. Мне кажется — я могу обещать это вам, — что историки будут вести счёт годам с дела мистера Бэлфура. Но если дело поведётся как следует и осторожно, то революция эта будет мирной.
— Какое мне дело, если проклятым Кемпбеллам при этом надерут уши?! — вскричал Стюарт, ударяя кулаком по столу.
Можете легко представить себе, что мне всё это мало нравилось, хотя я едва мог сдержать улыбку, замечая какую-то наивность в этих старых интриганах. Но в мой расчет вовсе не входило перенести столько несчастий единственно для возвышения шерифа Миллера или для того, чтобы произвести революцию в парламенте.
Поэтому я вмешался в разговор со всею простотою, которую смог напустить на себя.
— Мне остается только благодарить вас за ваш совет, джентльмены, — сказал я. — А теперь я, с вашего позволения, хотел бы задать вам два-три вопроса. Одна вещь, например, как-то совсем была забыта: принесёт ли это дело какую-либо пользу нашему другу, Джеймсу Глэнскому?
Все немного опешили и стали давать мне различные ответы, которые на практике сводились к тому, что Джеймсу в любом случае надеяться не на что…
— Затем, — продолжил я, — принесёт ли это какую-нибудь пользу Шотландии? У нас есть пословица, что плоха та птица, которая гадит в собственном гнезде. Я помню, что, будучи ещё ребенком, слышал, будто в Эдинбурге был бунт, который дал повод покойной английской королеве назвать нашу страну варварской. Мне всегда казалось, что от этого бунта мы скорей проиграли, чем выиграли. Затем наступил сорок пятый год, и о Шотландии снова заговорили повсюду. Но я никогда не слышал, чтобы мы что-нибудь выиграли и сорок пятым годом. Теперь обратимся к делу мистера Бэлфура, как вы его называете. Шериф Миллер говорит, что историки отметят этот год, — это меня нисколько не удивит. Я только боюсь, что они отметят его как бедственный и достойный порицания период.
Проницательный Миллер уже пронюхал, к чему я клоню, и поторопился пойти по тому же пути.
— Сильно сказано, мистер Бэлфур, — сказал он. — Очень дельное замечание.
— Нам следует затем спросить себя, хорошо ли это будет для правящего сейчас короля Георга, — продолжал я. — Шерифа Миллера это, кажется, мало заботит. Но я сильно сомневаюсь в том, чтобы можно было разрушить это здание, не нанеся его величеству удара, который мог бы оказаться роковым. — Я дал им время ответить, но ни один не изъявил на это желания. — Среди тех, кому это дело не должно было оказаться выгодным, — продолжал я, — шериф Миллер не упомянул нескольких человек, в том числе и меня. Надеюсь, он простит мне, но я думаю иначе. Я не колебался, пока дело шло о спасении жизни Джеймса, хотя и сознавал, что многим рискую. Теперь же я думаю, что молодому человеку, желающему жить спокойно, неудобно утвердить за собой репутацию буйного, мятежного малого, не достигнув ещё двадцати лет. Что же касается Джеймса, то, кажется, при настоящем положении дел, у него только и надежды, что на милость короля. Разве нельзя в таком случае обратиться непосредственно к его величеству, охранить репутацию высоких должностных лиц в глазах публики и избавить меня самого от положения, которое может испортить мне репутацию?
Все сидели в задумчивости и молча глядели в свои стаканы. Я видел, что моя точка зрения на дело им не нравится. Но у хитроумного Миллера было готовое мнение на любой случай.
— Если мне будет дозволено привести соображения нашего молодого друга в более оформленный вид, — сказал он, — то, насколько я понимаю, он предлагает нам включить факт его преследования, а также некоторые намёки на показания, которые он готовился дать, в докладную записку правительству. Этот план имеет некоторые шансы на успех. Он может помочь нашему клиенту не хуже другого, пожалуй, даже лучше. Его величество, может быть, почувствует некоторую благодарность ко всем, имеющим отношение к этой записке, которой может быть придано значение чрезвычайно деликатного изложения верноподданнических чувств. И я думаю, что при редактировании её надо именно подчеркнуть эту сторону.
Все кивнули, вздохнув, так как первый способ, несомненно, приходился им более по вкусу.
— Так пишите, пожалуйста, мистер Стюарт, — продолжал Миллер, — я думаю, что записка может быть прекрасно подписана всеми нами, присутствующими здесь в качестве поверенных подсудимого.
— Это, во всяком случае, не может никому из нас повредить, — сказал Кольстоун, ещё раз глубоко вздохнув; он последние десять минут уже воображал себя новым Генеральным прокурором.
Вслед за этим они без особенного энтузиазма стали составлять записку, но за этим занятием вскоре воодушевились. Мне же не оставалось делать ничего другого, как глядеть на них и отвечать на случайные вопросы. Бумага была написана очень хорошо. Она начиналась с изложения фактов, относившихся ко мне, касалась награды, объявленной за мой арест, моей добровольной явки на суд, давления, оказанного на меня и моего преследования. Затем в ней излагались те чувства верности и радения об общественном благе, вследствие которых было решено отказаться от своего права действия. Заключалась записка энергичным воззванием к королю о помиловании Джеймса.
Мне кажется, что меня лично принесли в жертву и представили беспокойным малым, которого вся эта группа опытных юристов едва могла удержать от всяческих крайностей. Но я не придирался к этому, предложив только, чтобы меня выставили готовым дать собственные показания и подтвердить показания других перед любой следственной комиссией, и просил об одном: чтобы мне немедленно выдали копию.
Кольстоун мямлил и запинался.
— Это очень конфиденциальный документ, — сказал он.
— Моё положение относительно Престонгрэнджа совершенно особенное, — отвечал я. — Я, без сомнения, завоевал его сердце в наше первое свидание, так что он с тех пор постоянно был мне другом. Если бы не он, джентльмены, я бы теперь был мертв или ожидал приговора вместе с несчастным Джеймсом. Поэтому-то я и хочу послать ему эту записку, как только она будет переписана. Примите также во внимание, что этот шаг послужит мне защитой. У меня здесь есть враги, привыкшие действовать энергично. Тот же Ловэт. Если наши действия окажутся хоть немного двусмысленными, я могу легко очутиться в могиле или тюрьме!
Так как у моих советчиков не нашлось ответа на эти соображения, они наконец решили согласиться и только поставили условие, что, препроводив эту бумагу Престонгрэнджу, я выразил бы ему почтение от имени всех присутствующих.
Прокурор в это время тоже находился в Глазго. С одним из слуг Кольстоуна я послал ему записку, прося о свидании, и получил приглашение сейчас же повидаться с ним. Я застал его одного в комнате. На лице его ничего особенного нельзя было прочитать. Но у меня вполне хватило наблюдательности и ума, чтобы заметить в прихожей несколько алебард и сообразить, что Престонгрэндж готов арестовать меня немедленно, если бы это показалось ему нужным.
— Так это опять вы, мистер Дэвид? — сказал он после приветствия.
— Боюсь, что вы не особенно рады видеть меня снова, милорд, — отвечал я. — Прежде чем начинать разговор о деле, мне хотелось бы выразить благодарность за ваши постоянные дружеские услуги, даже если бы теперь они и прекратились.
— Я уже раньше слышал о вашей благодарности, — сухо возразил он, — и думаю, что вы, вероятно, не для того вызвали меня из-за стола, чтобы ещё раз выразить её. На вашем месте я помнил бы также, что вы стоите пока на очень шаткой почве.
— Думаю, что теперь это всё закончилось, милорд, — сказал я. — Если только вы взглянете на эту бумагу, то, может быть, подумаете то же.
Он внимательно стал читать её, сильно нахмурив лоб; он перечитывал то одну часть, то другую, точно взвешивая и сравнивая производимое ими впечатление. Лицо его немного прояснилось.
— Это всё ещё не так плохо, могло быть и значительно хуже, — сказал он, — хотя весьма возможно, что я ещё дорого заплачу за своё знакомство с мистером Дэвидом Бэлфуром.
— Скорее уж за вашу снисходительность к этому злосчастному молодому человеку, милорд, — заметил я.
Он продолжал просматривать бумагу, и настроение его, казалось, постепенно изменялось к лучшему.
— Кому я обязан этим? — спросил он наконец. — Вероятно, предлагались и другие варианты. Кто же предложил этот частный метод? Миллер?
— Я сам, милорд, — отвечал я. — Эти достойные джентльмены не оказали мне столько внимания, чтобы я отказался от чести, на которую имею право претендовать, избавляя их от ответственности, которую они справедливо должны нести. Дело в том, что все они были за процесс, который должен был произвести весьма значительные перемены в парламенте и оказаться для них, по их собственному выражению, жирным куском. Когда я вмешался, они уже собирались разделить между собой все судебные должности. По некоторому обоюдному соглашению, они должны были привлечь к себе и мистера Саймона.
Престонгрэндж улыбнулся.
— Вот они, наши лицемерные друзья! — сказал он. — А какие вы имели причины не соглашаться, мистер Дэвид?
Я высказал их ему без утайки, придавая, впрочем, больше веса и силы тем, которые касались самого Престонгрэнджа.
— Вы были ко мне лишь справедливы, — сказал он. — Я так же энергично сражался за ваши интересы, как вы за мои.
— Послезавтра, — заключил он, — нам здесь будет нечего делать, и я поеду в Инверари. Я был бы очень рад разделить ваше общество, мистер Дэвид.
— Милорд… — начал я.
— Не отрицаю, что этим вы окажете мне услугу, — прервал он меня. — Я даже желаю, чтобы, когда мы приедем на место, вы остановились со мной. Мои дочери, которых я тоже беру в эту поездку, очень расположены к вам и будут рады вам. Они должны присоединиться к нам завтра. Если вы думаете, что я был вам полезен, то можете таким образом легко отплатить мне, не теряя при этом ничего, напротив, даже извлечёте из этого некоторую пользу. Не всякого молодого человека вводит в высшее общество лично королевский Генеральный прокурор.
Несмотря на наше недавнее знакомство, этот джентльмен довольно часто задавал мне головоломные загадки. Теперь мне приходилось работать мозгами: он снова повторял старый вымысел об особенной благосклонности ко мне его дочерей, из которых одна была так добра, что насмехалась надо мной, а две другие едва соблаговолили замечать меня. Я должен был ехать с Престонгрэнджем в Инверари, должен был жить рядом с ним до суда и вступить в общество под его покровительством! Почти невозможно было допустить в нём искреннее желание принять меня как гостя и быть мне полезным, и я стал искать тайного смысла его слов. Одно было ясно: если я стану его гостем, отступление будет невозможно — мне нельзя будет начать действовать против его интересов. Кроме того, разве моё присутствие в его доме не уничтожит язвительный смысл докладной записки? Ведь не смогут же серьёзно отнестись к этой жалобе, когда пострадавший будет гостем должностного лица, которое он больше всех обвиняет. Подумав об этом, я не мог сдержать улыбку.
— Это должно служить противодействием докладной записке? — спросил я.
— Вы очень проницательны, мистер Дэвид, — отметил он, — и не совсем ошибаетесь: этот факт конечно пригодится мне для защиты. Вы, впрочем, кажется, слишком низко цените мои дружеские чувства, которые совершенно искренни. Я чувствую к вам уважение, подчас смешанное со страхом, мистер Дэвид, — добавил он, лукаво улыбаясь.
— Я не только согласен, но и буду очень рад исполнить ваше желание, — отвечал я, — так как моё намерение — стать юристом, а ваше покровительство, милорд, будет для меня неоценимо! Кроме того, я от души благодарен вам и вашей семье за сочувствие и снисходительность. Но вот в чём затруднение. В одном пункте мы с вами значительно расходимся: вы стараетесь повесить Джеймса Стюарта, я пытаюсь спасти его. Насколько моя поездка с вами может содействовать вашей защите, милорд, я в вашем распоряжении, но если она поможет повесить Джеймса Стюарта, то я затрудняюсь обещать…
Мне показалось, что он вполголоса выругался.
— Вам действительно следует быть юристом. Суд — вот настоящая арена для вашего таланта красноречия, — с горечью сказал он и на некоторое время погрузился в молчание. — Вот что я скажу вам, — заключил он наконец, — теперь не может быть речи о Джеймсе Стюарте, ни «за», ни «против» него. Джеймс должен будет умереть в любом случае. Жизнь его отдана и принята или, если вам больше нравится, продана и куплена. Тут не поможет ни докладная записка, пи опровержение честного мистера Дэвида. Как ни старайтесь, Джеймсу Стюарту не будет помилования, примите это к своему сведению. Дело теперь идёт обо мне одном: оставаться ли мне на своём посту или пасть. Не скрою от вас, что мне грозит некоторая опасность. Но почему? Может ли мистер Бэлфур сообразить это? Не потому, что я неверно направил дело против Джеймса — в этом, знаю, я буду оправдан, — но потому, что я не пошёл готовой и прямой дорогой, которую мне неоднократно указывали, и не отправил мистера Дэвида в могилу или на виселицу. Оттого и произошел скандал и эта проклятая докладная записка, — сказал он, ударяя по лежавшей на коленях бумаге. — Моя мягкость к вам привела меня в это затруднительное положение. Хотелось бы мне знать, не слишком ли велико ваше снисхождение к собственной совести, если вы даже не находите нужным помочь мне?
Не было сомнения, что в его словах была толика правды: если Джеймсу нельзя было помочь, то кому же мне оставалось помогать, как не этому человеку, который сам так часто помогал мне и даже теперь мог служить мне примером терпения? Кроме того, мне не только надоело, но и стыдно было постоянно подозревать и отказывать.
— Если вы назначите мне время и место, я буду готов сопровождать вас, милорд, — сказал я.
Он пожал мне руку.
— Мне кажется, что у моих барышень есть для вас новости, — сказал он, подавая руку мне на прощание.
Но внезапно раздался топот коней прямо под окном — это во двор прокурорского дома рысью въехал почтовый курьер. Подойдя к окну в прихожей, пока он ещё не успел сойти с лошади, я увидел, что он, должно быть, скакал очень быстро. Немного погодя меня снова вызвали к Престонгрэнджу. Он сидел у письменного стола, на котором в беспорядке лежала груда писем.
— Мистер Дэвид, — сказал он, — у меня есть для вас новость. Она касается ваших друзей, которых вы, как мне кажется, немного стыдитесь, так как никогда не упоминали о их существовании.
Я пожал плечами в недоумении. У меня было столько всяческих друзей и «друзей», что я совершенно не представлял, о ком зашла речь на этот раз.
— Я вижу, что вы не понимаете меня, — продолжал между тем он, — Но должен вас поздравить: у вас прекрасный вкус. Но знаете ли, мистер Дэвид, она чрезвычайно предприимчивая девушка. Она поспевает повсюду. Шотландское правительство не в состоянии справиться с мисс Кэтрин Драммонд, как это ещё недавно случилось и с известным мистером Дэвидом Бэлфуром. Разве из них не получится хорошая парочка? Её первое вмешательство в политику… Но я ничего не должен рассказывать вам: высшие власти решили, что вы услышите об этом при других обстоятельствах и от более интересного собеседника. Но она совершила серьёзный проступок, и я должен огорчить вас, сообщив, что она была заключена в тюрьму.
Я издал возмущённое восклицание.
— Да, — сказал он, — маленькая леди в тюрьме. Но вам не следует особенно расстраиваться. Если только вы — с помощью ваших друзей и докладных записок — не лишите меня моей должности, она нисколько не пострадает.
— Но что она сделала? За что её арестовали? — спросил я.
— Это дело даже может быть названо государственной изменой, — отвечал он. — Она помогла бежать государственному преступнику из королевского замка в Эдинбурге.
— Молодая леди мой хороший друг, — сказал я. — Вы, вероятно, не стали бы шутить, если бы дело было действительно настолько серьёзно.
— А между тем оно действительно серьёзно, — отвечал он. — Плутовка выпустила на свет божий одну весьма сомнительную личность — своего папашу.
Вот же… Освобождение этого скользкого типа было назначено мной не утро завтрашнего дня. Катриона немного поторопилась, напрасно подставив себя под удар. Надо узнать, будут ли её водить на допросы к Престонгрэнджу. В противном случае мне придётся брать штурмом эдинбургский замок, а это вам не тюрьма в Глазго. Впрочем, если войско не поможет, я ведь всегда смогу снарядить пару ослов с мешками золота. Между тем прокурор продолжал свою речь.
— Вам, я думаю, хотелось бы узнать подробности дела. Я получил два извещения: то, что менее официально, гораздо более полное и интересное, так как написано живым слогом моей старшей дочери. «Весь город говорит об одном интересном деле, — пишет она, — которое обратило бы на себя ещё больше внимания, если бы все узнали, что преступница — protegee* милорда моего папаши. Я уверена, что вы настолько близко принимаете к сердцу свои обязанности, что не забыли Сероглазку. Что же она сделала? Она достала широкополую шляпу с опущенными полями, длинный мохнатый мужской плащ и большой шейный платок; подобрала юбки как можно выше, надела две пары гамаш на ноги, в руки взяла заплатанные башмаки и отправилась в замок. Там она выдала себя за сапожника, работающего на Джеймса Мора. её впустили в камеру, причем лейтенант, очевидно очень весёлый малый, вместе с солдатами громко потешался над нелепым плащом сапожника. Затем они услышали спор и звуки ударов внутри камеры. Оттуда стремглав вылетел сапожник в развевающемся плаще, с опущенными на лицо полями шляпы. Лейтенант и солдаты смеялись над ним, пока он бежал. Они уже не смеялись так весело, когда, войдя в камеру, не нашли там никого, кроме высокой, красивой девушки с серыми глазами и в женской одежде! Что же касается сапожника, то он был уже «за горами, за долами», и бедной Шотландии придется, вероятно, обойтись как-нибудь без него. В тот вечер я пила в одном обществе за здоровье Катрионы. Весь город восхищался ею. Я думаю, что все наши щёголи стали бы носить в петлице кусочки её подвязок, если бы смогли достать их. Я было пошла навестить её в тюрьме, но вовремя вспомнила, что я дочь моего отца. Тогда я написала ей записку и поручила передать её верному Дойгу. Надеюсь, вы согласитесь, что и я умею быть дипломатичной, когда хочу. Тот же самый верный дурак отправит это письмо с курьером вместе с письмами ученых людей, так что вы одновременно с Соломоном Премудрым услышите и Иванушку-дурачка. Вспомнив о дураках, прошу вас заодно сообщить эту новость Дэвиду Бэлфуру. Мне бы хотелось видеть его лицо при мысли о длинноногой красотке в подобном положении! Не говорю уже о легкомыслии вашей любящей дочери и его почтительного друга». Так подписывается моя плутовка, — продолжал Престонгрэндж. — Вы видите, мистер Дэвид, я говорю вам совершенную правду, когда уверяю, что дочери мои относятся к вам с самой дружеской шутливостью.
— Ещё один дурак им чрезвычайно благодарен, — сказал я как мог шутливо.
— Разве это не ловко было проделано? — продолжал он. — Ведь эта хайлэндская девушка стала в Эдинбурге чем-то вроде героини.
— Я всегда был уверен, что она очень смелая. Я могу биться об заклад, что она ничего не подозревала… Впрочем ничего, это просто мысли вслух.
— Да она просто отчаянно смелая, — возразил он откровенно. — Я готов поручиться: ради своего отца она бы пошла даже против самого короля Георга.
Мысль о том, что Катриона находится в заключении, не на шутку взволновала меня. Я видел, что даже Престонгрэндж удивлялся её поведению и не мог удержать улыбки при воспоминании о ней. Что же касается мисс Грант, то, несмотря на её плохую привычку насмехаться над окружающими, восхищение её было очевидным. Меня вдруг бросило в жар.
— Я конечно не ваша дочь, милорд… — начал я.
— И слава богу! — перебил он, улыбаясь.
— Я сказал глупость, — поправился я, — или, вернее, я не так начал. Без сомнения, мисс Грант поступила бы неблагоразумно, пойдя в тюрьму. Но я показался бы бессердечным, если бы не полетел туда же немедленно.
— Так, так, мистер Дэвид, — заметил он, — я думал, что у нас с вами был уговор. Вы ведь собирались сегодня вечером быть представленным здешнему обществу, а завтра утром выехать с нами в Инверари.
— Когда я заключал этот уговор, милорд, — сказал я, — я, конечно, был очень тронут вашей добротой, но не могу отрицать, что заботился, кроме того, и о собственных интересах… И я стыжусь сейчас своего эгоизма. Для вашей безопасности, милорд, вам, может быть, нужно везде рассказывать, что беспокойный Дэви Бэлфур — ваш друг и гость. Рассказывайте это, я не стану противоречить. Что же касается вашего покровительства, я отказываюсь от него. Я прошу лишь об одном: отпустите меня и дайте мне пропуск, чтобы я мог повидаться с ней в тюрьме.
Он строго посмотрел на меня.
— Мне думается, что вы ставите телегу перед лошадью, — сказал он. — Я чувствую к вам расположение, чего при вашей неблагодарной натуре вы, кажется, даже не замечаете. — Он помолчал немного. — Предостерегаю вас: вы сами себя не знаете, — прибавил он. — Молодость — горячая пора. Через год вы уже будете думать иначе.
— О, я бы хотел, чтобы молодость моя была всегда такова! — воскликнул я. — Уж слишком много я видел расчетливого и эгоистичного в молодых людях, которые увиваются около ваших дочерей, милорд. Я заметил то же самое и во многих судейских стариках. Все они, весь их клан, заботятся только о своих интересах! Оттого-то я и сомневаюсь в ваших дружеских чувствах ко мне. Почему я должен верить, что вы искренне любите меня? Вы сами говорили мне, что преследуете собственную выгоду!
Тут я остановился, устыдившись, что зашел в своих упрёках так далеко. Он смотрел на меня, но на лице его ничего нельзя было прочесть.
— Прошу у вас прощения, милорд, — заключил я. — Я умею говорить только прямо, по-деревенски. Мне кажется, что было бы прилично поехать навестить моего друга в заключении, но я обязан вам жизнью, и этого я никогда не забуду. И если нужно для вашего блага, милорд, то я останусь — останусь из одного чувства благодарности.
— Это можно было бы сказать и покороче, — мрачно сказал Престонгрэндж, — Легко, а иногда и вежливо сказать просто «да».
— Но, милорд, мне кажется, что вы всё ещё не вполне понимаете меня! — воскликнул я. — Ради вас, за спасение моей жизни, за расположение, которое, как вы говорите, вы чувствуете ко мне, — за всё это я готов остаться… Но не оттого, что ожидаю каких-либо выгод для себя. Если я буду вынужден держаться в стороне, когда будут судить молодую девушку, то я ни в коем случае не хочу чего-либо выиграть от этого. Я скорее готов претерпеть окончательное крушение, чем на этом основывать своё благополучие.
Престонгрэндж с минуту оставался серьёзен, затем улыбнулся.
— Вы напоминаете мне человека с длинным носом из сказки, — сказал он. — Если бы вам пришлось в телескоп глядеть на луну, вы и там бы увидели Дэвида Бэлфура. Но пусть будет по-вашему. Я попрошу вас оказать мне одну услугу, а затем освобожу вас. У моих клерков работы по горло: будьте так добры, перепишите мне несколько страниц этого документа, — сказал он, заметно затрудняясь в выборе между несколькими большими рукописями. — А когда вы кончите, я скажу вам: с богом! Я никогда не согласился бы обременить себя заботой о совести мистера Дэвида. Если бы вы сами могли по дороге бросить часть её в болото, то поехали бы дальше значительно облегчённым.
— Хотя, скорее всего, не в прежнем направлении, милорд! — сказал я.
— За вами непременно должно остаться последнее слово! — радостно воскликнул он, как-будто подловив меня на чём-то серьёзном.
У него действительно были веские причины радоваться, так как он нашел способ добиться своего. Для того чтобы ослабить значение докладной записки и иметь готовый ответ, он желал, чтобы я всюду показывался с ним в качестве близкого ему человека. Но если бы я так же открыто появился у Катрионы в тюрьме, это могло бы иметь ложные толкования. Такова была небольшая задача, которую я внезапно подкинул ему и решение которой он так быстро нашел. Меня удерживали в Глазго под предлогом переписки, от чего я из простого приличия не мог отказаться. А пока я был занят, от Катрионы постарались избавиться частным образом, быстро переведя её из тюрьмы.
Переписывать документ было чрезвычайно нудно, тем более, что дела, о которых говорилось в бумагах, не требовали, как я скоро заметил, никакой спешки. И это скучное занятие было только предлогом, чтобы удержать меня от немедленного выезда в Эдинбург. Часа через два вернувшийся Генеральный прокурор заявил мне, что отправил с курьером распоряжение перевести Катриону из тюремной камеры к нему в особняк, где и разместить со всеми удобствами вплоть до его возвращения или следующего распоряжения. Поэтому мне ничего не оставалось только как подтвердить наши предыдущие договорённости.
Вечером мы с Престонгрэнджем, в довольно многочисленном обществе молодых судейских, отправились на бал в аристократический квартал Глазго, где я с большой неохотой провел некоторое время среди удовольствий и дел высшего общества. Я был представлен самым важным гостям; вообще на меня обращали гораздо более внимания, чем мне бы этого хотелось. Надо сознаться, что всё, что я видел в жизни, наложило печать мрачности на мой характер. Я видел людей, из которых многие рождением или талантами были предназначены править; и у кого же из них оказались чистые руки? Я видел также эгоизм всяких Броунов и Миллеров и не мог действительно уважать их. Престонгрэндж в этих кругах был ещё лучше многих.
Но особенно раздражало меня поведение группы молодых адвокатов, окружавших моего поручителя в поисках покровительства. Неожиданное внимание, которое Престонгрэндж проявил к никому не известному мальчишке, чрезвычайно удивило их, но не прошло и часа, как мне начали в глаза льстить и всячески подлизываться ко мне. Я получил даже прозвище, которое мне дали за глаза. Видя, в каких я хороших отношениях с прокурором, и будучи убеждёнными в том, что мне непременно предстоит высоко взлететь по карьерной лестнице, они воспользовались термином игры в гольф и назвали меня the tee'd ball*. Мне сказали, что я, по своей образованности и воспитанию, безусловно принадлежу к их обществу. Но один из этих молодчиков, тот самый худой адвокат, который был мне представлен в Хоуп-парке, порадовал меня известием, что в гарнизоне Эдинбурга у меня есть и другое прозвище, «Палач». И один из лейтенантов, друг покойного энсина, чрезвычайно желает со мной встретиться. Но вот то, что та злополучная дуэль прошла по всем правилам, никто не отрицает.
Бал закончился далеко за полночь, так что и в эту ночь мне не удалось выспаться.
Утром я разговорился с конюхом Гранта, Дойгом, который ухаживал за моим конём. Так как Дойг говорил с сильным акцептом, то и я, подражая ему, отвечал более простонародным языком, чем это было мне привычно, и не стеснялся материться. Тем более я был пристыжен, когда, после очередного такого пассажа, услышал позади себя женский голос, который продекламировал отрывок из баллады:
Когда я оглянулся, то увидел знакомую молодую леди, которая стояла передо мной, спрятав руки в складках своего дорожного платья, наверное надеясь смутить меня своим внезапным появлением. Но я не мог не заметить, что она, не смотря ни на что, смотрела на меня довольно благосклонно, поэтому не стушевался.
— Приветствую вас, мисс Грант, — сказал я, сдёргивая шляпу и вежливо поклонившись.
— И я вас тоже, мистер Дэвид, — отвечала она, низко приседая в реверансе. — Прошу вас, вспомните старую поговорку, что еда и месса с утра никогда не помешают. Мессу я не могу предложить вам, так как все мы тут добрые протестанты, но на еде настаиваю. Может случиться, что у меня найдется для вас нечто, из-за чего бы стоило остаться.
— Мисс Грант, — сказал я, — мне кажется, что я и так уже обязан вам настолько, что и за две жизни не верну этот долг.
— Должны мне? — спросила она, и на её красивом лице появилась забавная гримаска, точно она старалась припомнить что-то важное.
— Если только я не ошибаюсь, — продолжал я. — Но у нас, во всяком случае, будет время поговорить об этом благодаря доброте вашего отца, который берёт меня в поездку с собой. Однако в настоящую минуту один дурак просит вас дать ему временную свободу.
— Вы даете себе нелестное название, — сказала она.
— Мистер Дойг и я рады бы были и не такому под вашим остроумным пером, — сказал я.
— Мне ещё раз приходится удивляться скромности всех мужчин, — возразила она. — Но я не смею эгоистично задерживать вас, только ради того чтобы насладиться вашим обществом за завтраком — продолжала она, отворяя дверь в дом, который снимал для себя её отец.
— Кстати, — остановившись в двери, сказала она, грозя мне изящным пальчиком, — Вы даже не спросили, где мои сёстры. А они так заинтересованы в вас.
— Простите, миледи, — подчёркнуто покаянно ответил я, — но вы же знаете, что мужчина как сокол — большую часть времени для него важно только то, что он видит перед своими глазами.
Она недоверчиво хмыкнула и наконец вошла в дом. А я отправился к посреднику, дабы отправить «Репейник» по новому адресу немедленно и послать курьера в Шос, чтобы переключить внимание всех моих наёмников с Мора на Стюарта.
Ближе к полудню мы выехали в Инверари в огромной громоздкой карете, размерам не уступавшей пассажирскому микроавтобусу. Мы с комфортом разместились в ней вместе с прокурором и его дочерьми, хотя я и порывался поначалу ехать верхом. На высокий облучок кареты взобрался кучер, на её запятки село два ливрейных лакея, и карета Генерального прокурора довольно быстро направилась к выезду из Глазго, возглавив целый кортеж менее изысканных экипажей. В пути все вдруг внезапно забыли, что, по сути, мы все здесь чужие друг другу, и, так как наш разговор не был обязателен, он полился совершенно естественно. Тогда-то прокурор и его дочери услышали отрывками мою историю (по крайней мере её официальную часть), начиная с того времени, как я ушёл из Иссендина, как я отправился в вынужденное плавание, сражался на «Завете», скитался по горам севера Шотландии и прочее.
В Инверари мы прибыли к утру двадцатого сентября, за день до начала суда над Джеймсом Гленом, разместившись в одном из самых больших особняков городка. Я, едва положив вещи, отправился на осмотр окрестностей, без труда отделавшись от сопровождения уставших во время поездки девушек. Генеральному прокурору же я сказал, что отправлюсь на встречу с адвокатом Стюартом, чтобы окончательно отказаться от дачи показаний в суде.
Я действительно отправился на встречу с ним, но вначале зашёл в таверну, к поверенному в моих делах с командой горцев. Как оказалось, их прибытие ожидалось ближе к вечеру, сейчас здесь была только тройка агентов заранее отправленных следить за обстановкой. Оказалось, Джеймса уже привезли из Форта и разместили в темнице замка герцога Аргайла, под охраной почти полусотни солдат. Водить на заседания суда, как удалось узнать от подкупленного клерка, его предполагалось под конвоем двенадцати охранников. И что самое худшее для нас — закованного в кандалы. Но парни даром времени не теряли, загодя приобретя кузнечный инструмент, хотя за ним и пришлось ездить в Глазго, чтобы не навести Кэмпбеллов с их прихлебателями на след.
То что мы задумывали было по этим временам несусветной наглостью, не сравнимой даже с давешним ограблением банка. Это была по сути пощёчина самому влиятельному на сегодня в Шотландии клану и его предводителю, «Большому Кэмпбеллу», герцогу Аргайлу лично. Но в этом был и свой плюс, так как никому и в голову не могло придти, что кто-то рискнёт отважиться на нечто подобное.
Я пришёл в церковь, где проводился молебен перед началом судебного заседания, когда проповедь уже была в самом разгаре. Надо сказать, что положение у меня на этом суде было двоякое. То есть в общественном мнении я был человеком сведения которого могут полностью поменять течение процесса, но не особенно желающим вмешиваться в него. Этаким дамокловым мечом, по прихоти судьбы зависшим над желаниями большинства присутствующих. Или, по крайней мере, затруднить их осуществление.
— В-тринадцатых, братия, на самый закон надо смотреть как на средство милосердия, — говорил священник, с видимым удовольствием развивая свой тезис.
Проповедь произносилась на английском языке из уважения к суду. Здесь присутствовали все судьи со своей вооружённой свитой, в углу около двери сверкали алебарды, и скамьи захолустного собора, против обыкновения, пестрели яркими одеждами юристов. Все присутствующие в церкви, начиная с герцога Аргайлского и лордов Эльчиса и Кильверрана, вплоть до алебардистов, составлявших их свиту, были погружены в глубокую задумчивость. Священник и несколько человек, стоявших у дверей, увидели, как мы вошли, но сейчас же позабыли об этом; остальные не обратили на нас никакого внимания. Итак, я находился среди друзей и врагов, пока не замеченный ими.
Первый, кого я увидел, был Престонгрэндж. Он сидел, наклонившись вперед, как хороший ездок на лошади; губы его шевелились от удовольствия, глаза были прикованы к священнику: проповедь, очевидно, нравилась ему. Чарльз Стюарт, наоборот, почти спал и выглядел бледным и измученным. Саймон Фрэйзер вел себя непристойно среди этой внимательной толпы; он сидел, заложив ногу на ногу, рылся в карманах, кашлял, поднимал брови и ворочал глазами направо и налево, то позёвывая, то скрывая улыбку. Иногда он брал библию, лежавшую перед ним, пробегал по ней глазами, казалось, читал немного, опять просматривал, затем бросал книгу, скучающе зевая.
Беспрерывно вертясь на своём месте, он случайно взглянул на меня. С секунду он сидел поражённый, так как не знал о моём присутствии на процессе. Затем вырвал из библии пол-листка, нацарапал на нём несколько слов карандашом и передал ближайшему соседу, шёпотом сказав ему что-то на ухо. Записка дошла до Престонгрэнджа, который бросил на меня только один взгляд и улыбнулся. От него она перешла в руки мистера Эрскина, оттуда к герцогу Аргайлскому, сидевшему между двумя другими лордами суда, и его светлость, повернувшись, взглянул на меня нечитаемым взглядом.
Эти переглядывания возбудили общее внимание. Все, кто был в курсе дела или считал себя таковым, шёпотом давали соседям объяснения, остальные задавали вопросы. Самого священника, казалось, привело в замешательство волнение в церкви, внезапное движение и шёпот. Голос его утратил свою звучность, он совершенно смутился и уже не мог продолжать проповедь с той же убедительностью. Для него, должно быть, до конца жизни осталось загадкой, отчего проповедь, четыре части которой прошли с громадным успехом, потерпела такую неудачу на пятой.
На самом суде мне досталось место в первых рядах, рядом с сёстрами Грант, и я даже смог подбадривающе подмигнуть закованному в кандалы измождённому подсудимому. Затем Генеральный прокурор начал свою речь. Она звучала как аудиокнига на темы прошлых событий и даже мне, их непосредственному участнику, добавила толику новых знаний. Приведу здесь наиболее интересные отрывки из неё.
— Пятнадцатого мая тысяча семьсот пятьдесят первого года от Рождества Христова четверо путников вступили в Леттерморский лес, что находится у слияния озер Лох-Линне и Лох-Левен. Впереди шёл проводник — местный крестьянин Дональд Кеннеди. За ним ехали трое всадников — королевский управляющий края Колин Гленур Кэмпбелл, его племянник Мунго и слуга Джон Маккензи.
Колин Кэмпбелл управлял несколькими имениями от имени короля, в частности он выселял тех арендаторов, которые не справлялись со своими обязанностями и передавал их земли людям более лояльным королевской власти. В день своей смерти он как раз должен был выгнать нескольких провинившихся, но этому не суждено было произойти. Внезапно из-за деревьев раздался мушкетный выстрел. Смертельно раненный в спину управляющий крикнул племяннику: «Я убит! Он и тебя застрелит, беги!» С этими словами Колин Кэмпбелл упал на землю и вскоре после этого умер…
Подозрение в убийстве в первую очередь пало на Алана Стюарта, тридцати лет, также известного как Алан Брэк, то есть «меченый». Это прозвище он получил по причине следов оспы на лице. Алан Брэк известный мятежник, дезертир, головорез и враг королевства, объявленный вне закона. Незадолго до мятежа 1745 года он вступил волонтёром в британскую армию. Но в первом же бою дезертировал с оружием, предательски перейдя на сторону мятежников. После закономерного разгрома мятежа Брэк бежал во Францию, однако незадолго до убийства Колина Кэмпбелла опять нелегально вернулся в Шотландию. Здесь он расхаживал во французском военном мундире и во многих кабаках прилюдно грозился убить королевского управляющего. Как будет нами доказано высокочтимому суду, Брэка, уже не в первый раз, покрывал его дальний родич. Он скрывался в доме Шимуса Стюарта, он же Джеймс Глен и до этого, занимаясь разными грязными делишками, направленными против интересов короны, из которых вербовка волонтёров во французскую армию является едва ли не самым невинным.
Сразу после убийства упомянутый Алан Брэк был замечен непосредственно на месте совершённого преступления и опознан множеством свидетелей, в том числе королевских солдат, но, пользуясь знанием местности, он сумел скрыться от ареста. Доказано, что той же ночью он посетил дом Джеймса Глена и ему была передана крупная сумма золотом, явно как плата за содеянное. В настоящее время этот богомерзкий преступник скрывается, предположительно во Франции…
Речь прокурора для меня была наиболее интересной частью суда, растянувшегося почти на неделю. Далее же начался настоящий фарс.
На утро последнего дня процесса я из судейской комнаты, где никто не мог меня видеть, с отвращением выслушал решение присяжных и приговор суда над Джеймсом. Затем заключительную речь герцога, которая всё объяснила бы даже непосвящённому. Действительно, здесь правосудием и не пахло. Аргайл в частности сказал:
«В 1745 году бунтарский дух непокорных и нелояльных горцев вновь подвиг их на восстание, уже третье по счёту. Вы вместе с другими членами вашего клана организовали незаконное вооружённое объединение и сражались в нём до самого конца. На первых порах Божий промысел позволил вам добиться некоторого превосходства — возможно, для того, чтобы у вас было время одуматься. Но кто способен проникнуть в помыслы Всемогущего? В конце концов небеса послали нам великого принца, сына нашего всемилостивейшего короля, который — с отвагой, достойной его доблестных предков, и с удивительной мудростью — одним решительным ударом пресёк все ваши преступные поползновения. Если бы вы добились успеха в том восстании, то сейчас бы правили со своими мятежниками, попирая законы нашей страны, свободы подданных и догматы протестантской религии. Вы могли бы вершить суд там, где сейчас судят вас. Мы, нынешние ваши судьи, могли бы стоять перед вами со склонённой выей и участвовать в жалкой пародии на истинное правосудие. О, как бы вы торжествовали! Вы бы сполна утолили свою жажду крови, мстительно уничтожая неугодных вам людей и целые кланы… Но всё вышло иначе. И сейчас, в течение того короткого времени, что вам осталось жить, вы можете сослужить великую службу своим друзьям и соседям. Вы обязаны предупредить их против тех порочных принципов и беззаконных поступков, которые привели вас к столь бесславному концу. И да смилостивится Господь над вашей душой!».
«Это действительно называется проговорился… нет, ну надо же, как точно он подметил в плане жалкой пародии на истинное правосудие», — подумал я. Таково было и общее впечатление. Замечательно, как молодые адвокаты уже значительно позже ухватились за эту речь и насмехались над ней, и, кажется, не проходило ни одного обеда или ужина, чтобы кто-нибудь не произнес: «И тогда вы могли бы утолить свою жажду». В то время сложилось много песенок по этому поводу, которые теперь почти все забыты. Помню, что одна начиналась так:
Другая пелась на мой любимый мотив «Эйрльскнй замок» и начиналась словами:
Ещё в одной балладе говорилось:
Джеймс, приговоренный к смерти, был погублен так же просто, как если бы герцог просто взял ружье и застрелил его. Это я, без сомнения, знал заранее, но другие не знали и были более моего поражены скандальными фактами, которые обнаружились во время разбора дела. Хуже всего был, конечно, этот герцогский выпад против правосудия. Но не менее откровенно прозвучали слова одного из присяжных-Кэмпбеллов, которыми тот прервал защитительную речь Кольстоуна: «Пожалуйста, сэр, говорите покороче, мы очень устали». Но некоторые из моих новых друзей-юристов были ещё более поражены нововведением, которое опозорило и даже сделало недействительным всё судебное разбирательство: одного свидетеля совсем не вызвали. Имя его, положим, было напечатано, и до сих пор его можно видеть на четвёртой странице списка: «Джеймс Драммонд, alias (иначе) МакГрегор, иначе Джеймс Мор, бывший арендатор в Инверонахиле». Предварительный допрос, как полагается, был снят с него письменно. Он вспомнил или выдумал — прости ему бог! — вещи, которые легли тяжелым обвинением на Джеймса Стюарта; ему же самому открыли двери тюрьмы. Было очень желательно довести его показания до сведения присяжных, не подвергая самого свидетеля опасности перекрёстного допроса. И способ, которым они были сообщены, удивил всех своей неожиданностью. Бумагу эту, как нечто любопытное, просто передавали на заседании из рук в руки. Она обошла скамью присяжных, произвела своё действие и опять исчезла, — точно нечаянно затерявшись, — прежде чем достигла защитников подсудимого. Это посчитали предательским средством. Мысль, что тут было замешано имя Джеймса Мора, заставляла меня переживать за Катриону, которая так любила его и не подозревала о его истинной сущности.
Джеймс же Глен держался молодцом, он с полным самообладанием выслушал всю эту гневную филиппику, а после вынесения смертного приговора произнес:
«Милорды, я покорно принимаю ваш жестокий приговор. Я прощаю членам суда и всем тем свидетелям, которые, вопреки присяге, несколько раз лжесвидетельствовали против меня. И я заявляю — перед Всемогущим Богом и всеми присутствующими, — что я понятия не имел о готовящемся убийстве Колина Кэмпбелла из Гленура и что я чист, как не родившийся ребёнок. Я не боюсь смерти, но что меня печалит сверх всякой меры, так это моя репутация. Я не хочу, чтобы последующие поколения шотландцев считали меня виновным в столь ужасном и варварском преступлении».
Это было тем более достойно уважения, что Стюарт не знал, что ему осталось пребывать в заключении считанные минуты, а казнь его так и не состоится…
Так получилось, что хотя мы планировали освобождение заключённого осуществить ещё три дня назад, но нам пришлось ждать у морского залива погоды, причём в прямом смысле этих слов. Нет, конечно же у нас было разработано несколько планов, но основной был и самым простым, поскольку в нём надо было нейтрализовать всего лишь двенадцать солдат. Другое его преимущество было в том, что он был наиболее безопасным и, при толике удачи, абсолютно бескровным. Мы полностью подготовились к нему ещё в прошлую субботу, но в тот день дул сильный ветер. Вчера же с утра зарядил мелкий дождь и все верующие, которых было подавляющее большинство в нашем отряде, истово молились чтобы он не растянулся надолго. Помогли ли их молитвы, или просто так совпало, но в день вынесения приговора Джеймсу Стюарту, в понедельник двадцать пятого сентября, с самого утра погода установилась тихая и солнечная. Даже слишком хорошая для начала осени в этих краях, что горцы сочли чуть ли не бесспорным благоприятным знаком небес.
К сожалению я не то что не мог принять участие в лично разработанной мною операции, а даже обязан был находиться подальше от места действия, обеспечивая себе железное алиби.
Итак, исходные данные были таковы: в моём основном отряде было девять человек, все верховые и шесть сменных лошадей. Вооружёны горцы были пистолетами (из них пара револьверов), метательными ножами и кинжалами — не стоит забывать, что формально оружие в этой части Шотландии было запрещено. Им предстояло как-то обезвредить двенадцать вооружённых ружьями, пистолетами и шпагами солдат с офицером во главе. И не просто солдат, а шотландских гвардейцев, то есть элитных пехотинцев этого времени. Вторая проблема — обезвредить их надо было очень быстро. Не только для того, чтобы избежать собственных потерь. По правилам конвоирования принятым после последнего восстания в Хайлэнде конвою вменялось в обязанность уничтожать коронных преступников, при риске их освобождения, на месте.
Добавим сюда ещё порядок конвоирования. Конечно, он ещё был не отточен до совершенства, поэтому подконвойного вели не посреди строя, а следом за ним. Выглядело это следующим образом: впереди, строем по три, шли солдаты с заряженными, взводи курок и стреляй, ружьями в положении «на плечо». Следом за ними шёл офицер, с одним пистолетом в руке и вторым на поясе. Он вёл в поводу лошадь или мула с зашоренными глазами, на которой сидел закованный в кандалы пленник. При этом ножная цепь пленника пропускалась сквозь специальную железную проушину в седле, запертую на массивный замок. Хохма была в том, что ключи от этого замка были в тюрьме и у специального человека в суде, который вместе с конвоем не следовал. А в роли четвероногого транспорта использовались исключительно хромые животные, физически не способные не то что скакать, а даже передвигаться скорой рысью…
Узнав все эти подробности я проникся уважением к хитроумности наших предков — что же, люди во все времена не жалели времени на изобретение пакостей для себе подобных. Но на каждую… каждый хитровывернутый замочек найдётся столь же хитрозакрученный ключик.
Я самое активное участие принимал как в подготовке акции так и в разведке местности. Место для засады было выбрано идеальное. Инверари этого периода представлял из себя небольшой каменный городишко, скорее даже посёлок, кстати, скоро от него не останется ничего. Герцог Аргайл, расширяя свою резиденцию, переселит жителей дальше на юг, разбив на этих землях парк. Самые северные усадьбы уже сейчас стояли выселенными. Из больших зданий в городке оставалась только ратуша, собор и таверна, располагавшаяся на северном въезде в Инверари, у военной дороги. Здесь от неё отходила ещё одна боковая улочка, которая затем шла на юг, параллельно центральной. По сути, в городке всего и было две улицы, соединённых массой хаотично расположенных узких переулков, плавно переходящих в пригороды.
Мне пришлось изрядно потратиться на подготовку задуманного. Дороже всего обошёлся ключ от замка на седле. Дело в том, что население Инверари на значительную часть состояло из Кэмпбеллов и подчинённых им кланов, но и остальные жители были лояльны герцогу Аргайлу до фанатизма. Поэтому пришлось разрабатывать целую операцию со спаиванием конюхов и привратника герцогской резиденции парой наших бойцов, чтобы получить оттиски ключей в воске. А затем посылать гонца в ближайшие земли Стюартов из Бьюта, чтобы изготовить их. В результате ключик вышел поистине золотой, обойдясь мне почти в триста гиней. Ещё больше мне пришлось потратить на специи, скупив практически весь груз пришедшего накануне из Ост-Индии корабля. Но обо всём по-порядку…
После вынесения приговора Джеймсу Глену и его ответного слова заключённого сразу увели, а всё присутствующее на суде общество не спеша направилось в церковь на молебен. Так как церковь и ратуша, где происходило судилище, располагались в центре, напротив друг-друга, для этого надо было всего лишь пересечь главную городскую площадь. Я, сопровождая сестёр Грант, пристроился почти в голове колонны, сразу за герцогом и другими высокопоставленными лордами. Надо сказать, что моё пассивное поведение во время суда добавило мне немало баллов у противников Стюартов.
Мы успели пройти едва половину из шестифутового расстояния, когда в городе вдруг начался невероятный переполох. Половина населения, захваченная всеобщей паникой, была вообще не в курсе его причины, поэтому хаотично металась во все стороны. Слышались даже крики «Горим!», что меня безумно смешило — дома вокруг были сплошь каменным и гореть тут было в принципе нечему.
Нас мгновенно окружили плотным кольцом герцогские алебардисты и телохранители других лордов, отгородив от суеты простых горожан сверкающей сталью. Мы так и замерли посреди площади, не зная в каком направлении лучше двигаться дальше. Дворяне сохраняли спокойствие, только некоторые озирались по сторонам, видимо высматривая, нет ли где дыма. Затем герцог что-то тихо сказал на ухо главе своей охраны и мы всё-таки двинулись, сохраняя прежний порядок, в сторону собора. Внезапно на площадь влетел всадник в раззолоченом красном мундире гвардейского капитана. Осадив лошадь он осмотрелся и, увидев герцога, направился было к нему, но остановился перед целым частоколом алебард, которыми ощетинилась охрана. Тогда он крикнул издали, срывающимся голосом:
— Ваша светлость! Преступник бежал!
Как всё происходило в действительности я узнал намного позже, пока же небезуспешно притворялся столь же шокированным этой невероятной новостью, как и все остальные вокруг…
Дело же было так. Через полтора часа после начала судебного заседания восемь хайлэндеров в масках бескровно захватили таверну. Угрожая пистолетами и кинжалами они согнали хозяина заведения и обслуживающий персонал в кладовую, где затем связали их и закрыли дверь, оставив ключ торчать снаружи в замке. Вскоре половина отряда вышла и через небольшое время привела в огороженный двор почти десяток оседланных лошадей. Остальные это время потратили на подготовку. Один пролёт забора, со стороны центральной улицы, был подпилен и подпёрт парой лёгких жердей, так что мог выпасть наружу даже от небольшого толчка. Пара человек принесла короткие лестницы, которые споро прислонили с двух сторон к крыше. Девятый член группы в это время находился невдалеке от здания суда, переодетый небогатым горожанином, а десятый, с лошадью и кузнечным инструментом, скрывался у городка Киллеан, следующего на юг по военной дороге после Инверари, за зарослями чертополоха, в незаметном со стороны горном распадке.
Когда заседание закончилось и у заднего крыльца ратуши появился строящийся караул, девятый неспешно побрёл по дороге а сторону герцогского замке. Этим человеком был сам Рональд Стюарт, предводитель нашей «банды якобитов». Дойдя до хорошо просматриваемого от таверны перекрёстка, он, на миг остановившись прямо последи дороги, достал из кармана белоснежный платок и промокнул им гипотетический пот со лба. Затем, всё так же вальяжно, прошёл немного по боковой улочке, с видом скучающего бездельника закурил трубку, остановившись в тени раскидистого клёна, лениво терявшего свои багровые листья в безветренной тиши.
Конвой появился спустя ещё полчаса. Под любопытными взглядами многочисленных зевак королевские красномундирные шотландские стрелки бодро промаршировали мимо Роберта.
Позади шеренг гордо вышагивал молодой лейтенант, поигрывая разукрашенным пистолетом и ведя в поводу пегую клячу, на которой, как собака на заборе, сидел бледный до синевы, измождённый Джеймс Глен, обречённо позвякивающий цепями кандалов.
Пропустив процессию, Роберт двинулся следом, пристроившись шагах в пяти позади лошади. При этом он сдвинул тяжёлую даже на вид дорожную суму с бока наперёд, не обращая внимание на то, что она в таком положении явно мешала его шагу.
Когда красные мундиры поравнялись с таверной, из-за конька её крыши внезапно во весь рост поднялось три человека. В руках одного из них был натянутый лук, у двух других — большие, но явно не тяжёлые мешки. Раньше чем кто-нибудь из солдат или зевак успел среагировать с тетивы сорвалась стрела и одновременно улицу закрыло облако, похожей на густую пыль, кайенской смеси. Тупая стрела угодила лейтенанту точно в центр лба — Дункан, наш лучший лучник, сработал на славу. Смесь мелко молотого жгучего перца с самым ядрёным нюхательным табаком оказала на солдат действие не худшее чем можно было бы ожидать от какого-нибудь отравляющего газа будущего. Раздался один заполошный выстрел, видимо кто-то из красных мундиров рефлекторно дёрнул за спуск, и через миг монолитный прежде строй рассыпался. Часть солдат, бросая ружья, побежала вдаль не разбирая дороги, поскольку слова «куда глаза глядят» к данной ситуации полностью не подходили. Глаза бедняг пострадали настолько, что были в этот момент не способны глядеть в принципе. Остальные гвардейцы попадали прямо на месте, надсадно кашляя и проливая слёзы ручьями.
Рональд, мгновенно достав из сумки повязку и щедро оросив её бренди из фляжки, тут же надел её на лицо. Рывок вперёд — и вот он уже твёрдой рукой перехватил поводья шарахнувшейся было лошади, потянув её в сторону открывшегося совсем рядом широкого пролома в заборе. По пути ударив по голове дубинкой неудачно выскочившего прямо на него ослепшего солдата, он втянул лошадь с узником во двор таверны. Ещё мгновение — и полотно забора встало на место, прочно зафиксированное изнутри врезанными в заранее прибитые скобы массивными брусами.
Замок на седле у Стюарта тут-же открыли, ему самому и командиру оперативно промыли пострадавшие от перца глаза свежим молоком. Не занятые непосредственно в этом процессе трое горцев тем временем забрасывали переулок дымовыми бомбами. И нет, это были далеко не мои давешние самоделки из куриных яиц. Модернизированные бомбы имели керамическую оболочку, рассечённую на мелкие фрагменты заложенной до обжига в глину тонкой медной проволокой. После взрыва, кроме облака дыма, такая бомба разбрасывала вокруг себя сотни мелких острых осколков, не способных нанести серьёзных повреждений, но качественно режущих ткань и кожу.
Минуты через три после начала действия кавалькада всадников уже выбралась на соседнюю улицу и понеслась во весь опор, сопровождаемая собачьим лаем и взглядом нищего пьяницы, сидевшего у дороги на противоположной от таверны стороне. Ещё через час, уже довольно далеко от Инверари, с освобождённого пленника сняли кандалы, наскоро переодели и отряд, по дуге обходя Киллеан, помчался по древней дороге дальше на юг. Следующие два городка, Фернас и Бёрдфилд хайлэндеры пересекли прямо по центральным улицам и уже к вечеру достигли озера Гейр, где и погрузились на тут же поднявший паруса «Репейник». Пройдёт совсем немного времени и Джеймс Глен Стюарт воссоединится во Франции со своей семьёй, оставив за морем сходящий с ума от бессильной ненависти клан своих врагов.
Шум от этого происшествия вышел знатный. Ардшил рвал и метал — как же, он уже предвкушал вскоре увидеть старого врага повешенным, а тут такой афронт. Репутации его был нанесён столь серьёзный удар, что герцог мгновенно стал посмешищем в глазах всей страны. Народная молва тут же связала воедино произошедшее в Инверари и недавнее ограбление банка в Глазго. Впрочем, в этом не было ничего странного — почерк ведь этих преступлений был почти одинаков. Самое смешное, что их приписали некоей мифической «банде хайлэндеров» возглавляемой ни кем иным как Аланом Брэком! Интересно, ему там во Франции, в полку Огилви Ирландской Бригады, не сильно икалось? Инициаторы этой гипотезы руководствовались тем соображением, что главным обвиняемым в деле по которому судили Джемса Глена был именно Алан, поэтому он являлся наиболее заинтересованным в освобождении родича. Римский принцип «Cui prodest» («
Но это случилось чуть попозже, пока же мы вместе с прокурором и его дочерьми срочно выехали в направлении Глазго. Вокруг гудели слухи о возможном скором начале нового якобитского восстания и лорд Престонгрэндж стремился побыстрее добраться до Эдинбурга.
В Глазго мне удалось наконец временно освободиться от опеки семейства Грант, сказав, что намереваюсь заехать по пути в своё имение. Честно говоря, я не понимал столь плотного интереса ко мне со стороны Генерального прокурора. В связи с недавними событиями докладная записка королю практически потеряла свою актуальность. Поразмыслив над вопросом, я пришёл к выводу, что скорее всего обязан этим Джанет, старшей из сестёр, имевшей огромное влияние на отца. Да что там влияние, скажем прямо, она вертела им как хотела! Но её отношение ко мне по-прежнему оставалось загадкой. Нет, ни о какой влюблённости и речи быть не могло… наверное. Да нет, наверняка! Джанет время от времени как-будто испытывала на мне разные женские уловки, иногда даже довольно рискованные в свете здешних нравов, пытаясь смутить или очаровать. Результат, судя по всему, был далёк от её ожиданий, так как максимум что ей удавалось — слегка меня озадачить. И это незримое противостояние явно немало развлекало девушку. Видимо именно поэтому она наиболее сопротивлялась моему отъезду, согласившись на него только когда я клятвенно пообещал прибыть в Эдинбург максимум до конца текущей недели. Напомню, что к нашему приезду в Глазго шёл двадцать седьмой день сентября, в том году пришедшийся на среду.
В Шос я не поехал, да и, говоря честно, не собирался с самого начала. Делать мне там было совершенно нечего, разве что денег взять, мои запасы практически подходили к концу. Но у меня были с собой чеки на предъявителя, на приличную сумму, от трёх разных банков, которые при необходимости можно было обналичить в любом крупном городе страны.
Поэтому я прямиком отправился к Катрионе, рассудив, что раз её давно выпустили из тюрьмы, то она вполне может сейчас быть дома. Неторопливой рысью двигаясь по просёлочной дороге, задумался о необычности своих ощущений. Это ведь по сути была какая-то непонятная, почти физическая, зависимость от другого человеческого существа. Как человек, долго находившийся в душной комнате стремится к глотку свежего воздуха, или усталый путник в жаркий день грезит о глотке чистой воды, так и я мечтал о новой встрече с этой девушкой.
Старая леди Аллардайс гуляла в саду одна, в своей привычной шляпе и в своём обычном платье, опираясь на палку чёрного дерева с серебряным набалдашником. Когда я спрыгнул с коня и подошёл к ней с приветствием, я увидел, как кровь прилила ей к лицу, и она подняла голову с видом разгневанной императрицы.
— Что привело вас к моему бедному порогу? — экспрессивно воскликнула она, произнося слова немного в нос. — Я не могу впустить вас в дом. Все мужчины в моей семье давно умерли: у меня нет ни сына, ни мужа, которые могли бы охранять мою дверь. Всякий бродяга может при желании схватить меня за бороду, а борода у меня действительно есть, и вот это хуже всего, — прибавила она точно про себя.
Такой странный приём совершенно огорошил меня, а последнее замечание, похожее на бред сумасшедшей, почти лишило дара речи.
— У вас точно всё в порядке, миледи? — спросил я. — Я всего лишь зашёл осведомиться о мисс Драммонд.
Она бросила на меня испепеляющий взгляд, так плотно сжав губы, что вокруг них разбежалось десятка два морщинок; рука её, крепко сжимающая трость, задрожала.
— Да это просто верх наглости! — воскликнула она гневно. — Вы же ещё приходите спрашивать о ней
— Так её здесь нет? — переспросил я.
Она вскинула голову, сделала шаг вперед и внезапно громко закричала на меня.
— Ах ты проклятый лгун! — воскликнула она. — Как? Ты ещё меня о ней спрашиваешь? Она в тюрьме, куда ты сам её упёк, вот она где! И подумать только, что из всех мужчин, которых я когда-либо видела, это сделал именно ты! Ах ты мерзавец! Если бы в моей семье остался хоть один живой мужчина, я велела бы ему лупить тебя до тех пор, покуда ты не взвоешь!
Старушка так распалилась, что казалось сейчас сама набросится на меня и поколотит своей палкой. Я же просто не знал как реагировать на подобную ситуацию, так как понимал, что поведение леди Аллардайс было вызвано беспокойством за племянницу и неверно сделанными выводами из последних событий. Поэтому я, пятясь, отступил к коновязи, с ходу запрыгнул в седло и позорно сбежал от конфликта. Честно скажу, торопился настолько, что ускакал, едва успев вдеть одну ногу в стремя и ловя на ходу второе.
Я не имел понятия где ещё можно искать Катриону, поэтому мне не оставалось ничего другого, как направиться прямо домой к прокурору, в Эдинбург. Меня очень любезно приняли все четыре леди, сестра и дочери Гранта, которые теперь собрались все вместе. Они потребовали, чтобы я им подробно рассказал сплетни о происшествии в западных провинциях, в то время как молодая леди, с которой я более всего желал остаться наедине, насмешливо глядела на меня и, казалось, находила удовольствие в моём нетерпении. Наконец, когда я позавтракал с ними и уже готов был прямо в присутствии тетки попросить её дать мне объяснение, она подошла к клавикордам и, наигрывая затейливый мотив, пропела на высоких нотах:
Но затем она перестала подшучивать и под каким-то предлогом увела меня в библиотеку своего отца. Надо сказать, что Джанет явно готовилась ко встрече со мной. Она надела шикарное платье, подчёркивающее её красоту и сделала новую причёску с диадемой, которая ей очень шла. Какое счастье, что мода на парики здесь распространялась только на мужчин! А ещё большее, что мода на высокие причёски в стиле мадам Пампадур осталась в прошлом веке…
— А теперь, мистер Дэвид, садитесь и поговорим с глазу на глаз, — сказала она. — У меня есть многое, о чём хотелось бы рассказать вам, и, кроме того должна сознаться, кажется, поначалу я несколько недооценила ваш вкус.
— Каким же это образом, мисс Грант? — спросил я. — Надеюсь, что мы сейчас говорим не о французской моде или итальянской кулинарии?
— Будьте спокойны, мистер Дэвид, ваши познания здесь, к счастью, неподражаемы. Но это к делу не относится. Вы узнали что хотели у миссис Аллардайс? — спросила она.
— Ваша информированность впечатляет, — сказал я, — и нет, того что хотел я не узнал. И я очень надеюсь узнать это от вас.
— Что же тогда у меня будет, вероятно, чем удивить вас, — сказала она. — Но начнем с самого начала. Вы, может быть, не забыли тот день, когда вы так любезно сопровождали трех скучных барышень в Хоуп-Парк? У меня ещё менее основания забыть его, так как вы там соблаговолили немного повздорить с несколькими представителями наших доблестных вооружённых сил.
— Боюсь, что я был слишком груб, — сказал я, демонстрируя показное раскаяние. — Но примите во внимание, что я совсем не привык к изысканному дамскому обществу.
— В таком случае я не буду более говорить более о ссорах, — отвечала она. — Но как могли вы, пусть даже ненадолго, покинуть оставленных на вашем попечении молодых леди? «Он швырнул её за борт, он бросил её, свою милую, добрую Анни», — пропела она, — и его милой Анни, и двум её сестрам пришлось ужасно переживать, не понимая куда вдруг исчез их кавалер! А затем, уже после того как мы вернулись домой! Оказывается, что вы ворвались к моему папеньке, где выказали необыкновенную воинственность, а оттуда поспешили в неведомые страны, направляясь, как оказывается, к утёсу Басс. Молодые бакланы и рыбалка вам, вероятно, гораздо больше нравятся, чем красивые девушки?
Несмотря на её насмешливый тон, в глазах молодой леди можно было прочесть дружелюбие, поэтому мне не было обидно за подобные подколки.
— Вам явно нравится подшучивать надо мной, — спокойно заметил я, — и вы постоянно пытаетесь играть с моими чувствами. Позвольте, однако, просить вас быть более милосердной. Сейчас мне важно узнать только одно: где Катриона?
— Вы называете её так фамильярно и в глаза, мистер Бэлфур? — спросила она.
— А вы в этом сомневаетесь?! — воскликнул я.
— Ни в коем случае я не стала бы сомневаться в вашей хватке, — сказала мисс Грант. — А почему вас так тревожат дела этой молодой леди?
— Я слыхал, что она была в тюрьме, откуда ваш отец её вызволил. Но затем следы её затерялись… — объяснил я.
— Ну, а раз вы слышали, что она вышла из тюрьмы, — отвечала она, — что вам нужно ещё? Она больше не нуждается в защитнике.
— Я бы хотел убедиться в этом лично, — сказал я. — К тому же, не буду это скрывать, я и сам нуждаюсь в её компании по некоторым личным мотивам.
— Вот так уже звучит гораздо лучше! — сказала мисс Грант, приняв изящную позу на кушетке. — Но взгляните хорошенько на меня: разве я не красивее её?
— И опять всё сводится к судьбе Париса с его яблоком, — со вздохом отвечал я. — К тому же, я слыхал у вас с недавних пор уже есть жених. Некто по имени Джон, будущий четвёртый граф Хинфорд.
— Ну вот, а вы говорите, что это у меня хорошие информаторы. И не замечаете как я в вас лично заинтересована, — заметила она слегка обиженно. — Вы таким образом никогда не будете иметь успеха у дам, мистер Бэлфур.
— Но, мисс, — ответил я подчёркнуто равнодушно, — как-то так вышло, что меня подобный успех волнует мало.
— Этим философским изречением вы хотите дать мне понять, что я самая красивая, но не самая милая? — с подколкой спросила она.
— Я хочу дать вам понять, что я похож на петуха из басни, — сказал я. — Он видит перед собой прекрасную драгоценность, издали любуется нею, но в данный момент гораздо более нуждается в пшеничном зерне.
— Брависсимо! — воскликнула она с энтузиазмом. — Это вы хорошо сказали, и я в ответ вознагражу вас своим рассказом. В день вашей дуэли я поздно вечером вернулась от знакомых, где мною очень восхищались — каково бы ни было ваше мнение на мой счёт, — как вдруг мне сказали, что меня желает видеть девушка в тартановом капоре. Она ждала уже более часа, сказала мне служанка, и всё это время тихонько плакала. Я сейчас же вышла к ней. Она встала, и я сразу узнала её. «Сероглазка», — подумала я, но мне хватило ума не подать виду, что знаю её. «Это вы, наконец, старшая мисс Грант? — спросила она, глядя на меня строго и вместе с тем жалобно. — Да, он говорил правду, вы очень красивы». — «Такова, как создал меня бог, моя милая, — отвечала я. — Однако я была бы очень рада и обязана вам, если бы вы объяснили, что вас привело сюда в такую позднюю пору». — «Миледи, — сказала она, — мы родственницы: в наших жилах течет кровь сынов Эпина». — «Милая моя, — отвечала я откровенно, — я столько же думаю об Эпине и его сынах, как о прошлогоднем снеге. Слёзы на вашем красивом лице меня трогают гораздо больше». Тут я оказалась настолько неосторожной, что поцеловала её. Вы бы сами наверное чрезвычайно желали бы это сделать, но, держу пари, никогда на подобное не решитесь. Я говорю, что это было неосторожно, потому что я знала её только по наружности, но оказалось, что я не могла бы придумать ничего умнее. Она очень смелая и гордая девушка, но, я думаю, совсем не привыкла к нежностям, и при этой ласке, хотя, признаюсь, она была оказана довольно легкомысленно, сердце её сразу расположилось ко мне. Я не буду открывать вам женские тайны, никогда не скажу, каким образом она обворожила меня, потому что она воспользуется теми же средствами, чтобы покорить и вас. Да, это славная девушка! Она чиста, как вода горных ключей…
— Я не буду с этим спорить, — кивнул я.
— Ну, затем она рассказала мне о своём беспокойстве, — продолжала мисс Грант, — о том, в какой тревоге она относительно отца, в каком страхе за вас — между прочим, без всякой серьёзной причины — и как затруднительно оказалось её положение, когда вы ушли. «И тогда я наконец вспомнила, — сказала она, — что мы родственницы и что мистер Дэвид назвал вас красавицей из красавиц, и подумала: «Если она так красива, то будет, вероятно, и добра», собралась с духом и пришла сюда. Вот тут-то я и простила вас окончательно, мистер Дэви. Когда вы были в моём обществе, вы не уделяли мне особого внимания. Если я когда-либо и видела молодого человека, который откровенно скучал, то, по всем признакам, это были вы, а я и мои две сестры были именно теми леди, от которых вы желали бы поскорее отделаться. И вдруг оказалось, что вы мимоходом обратили на меня своё внимание и были так добры, что даже рассказали своей знакомой о моей красоте! С этого часа можете считать меня своим самым преданным другом. Я даже ловлю себя на том, что иногда начинаю с нежностью думать о рыбалке и птенцах бакланов.
— У вас будет достаточно ещё достаточно причин насмехаться надо мной, — сказал я. — Думаю только, что вы несправедливы к себе и что это Катриона расположила вас в мою пользу. Она слишком прямолинейна, чтобы пристально подмечать, подобно вам, мелкие недочёты своего друга.
— Я не поручилась бы за это, мистер Дэвид, — заметила она, покачав пальчиком, — у девушек зоркие глаза, нацеленные на поиск чужих недостатков. Но, как я это вскоре увидела, она вам действительно настоящий друг. Я отвела её к моему папаше, а так как кларет привёл его высокопревосходительство в благодушное настроение он с радостью принял нас. «Вот Сероглазка, о которой вы столько слышали последние дни, — сказала я, — она пришла доказать, что мы говорили правду, и я повергаю к стопам вашим самую красивую девушку в Шотландии, делая по-иезуитски мысленное ограничение в свою пользу». Она стала перед ним на колени, и я не решаюсь поклясться, что он не увидел двух Катрион, отчего её обращение несомненно показалось ему ещё более неотразимым, так как все мужчины в душе настоящие магометане. Она рассказала ему в какой она тревоге за отца и за вас. Со слезами просила она спасти жизнь вам обоим, из которых ни одному на самом деле не грозило ни малейшей опасности. Уверяю вас, я стала наконец гордиться своим полом, так всё у неё выходило красиво, и жалела только о ничтожности данного случая. Уверяю вас, едва услышав её мольбы, прокурор совершенно протрезвел, так как обнаружил, что юная девушка разгадала его сокровенные помыслы и теперь они стали известны самой своенравной из его дочерей. Но тут мы обе дружно принялись за него и повели дело в открытую. Когда моим папенькой руководят, точнее когда им руковожу я, ему нет равных.
— Что же, ваши слова многое мне объясняют, — сказал я.
— Он был добр к Кэтрин даже без моего давления, я сама была тому свидетельницей, — возразила она.
— И она просила его за меня! — сказал я.
— Да, и притом очень трогательно, — отвечала мисс Грант. — Я не буду повторять вам её слов. Я считаю, что у вас и так достаточно самомнения.
— Мне очень приятно слышать это! — воскликнул я. — Ведь меня все почему-то считают застенчивым малым.
— Это точно. Особенно те, кто говорит о вас как о знатоке какой-то смертельной борьбы и прозвал «Палачом». Вы знаете, что бедняга Дункансби сбежал в колонии, едва узнав, что вы возвращаетесь в Эдинбург? — спросила она.
— Э-м, — шутливо изобразил я глубокую задумчивость, приложив ко лбу указательный палец. — Вы думаете, что я помню каждого хайлендера, который был немного груб в общении со мной? Поговорим лучше ещё о Катрионе, которая мне гораздо милее всех королевских лейтенантов от Эдинбурга до Лондона включительно.
— Я иногда смеюсь над вами больше, чем допускают приличия, — сказала она, — но скажу вам одно: если вы с ней заговорите так же, то у вас есть некоторая надежда на успех.
— Некоторая?! — воскликнул я возмущённо. — Да я просто не хочу торопить события. Мне совсем не безразличен конечный результат, знаете ли.
— Мне иногда кажется, что у вас самые толстый лоб в Шотландии. — сказала она.
— Действительно, им можно смело пробивать крепостные стены, — отвечал я, глядя прямо ей в глаза.
— Бедная Катриона! — воскликнула мисс Грант со странным выражением лица. — Если вы продолжите в том же духе, то вскоре затмите славу самого Дон Жуана.
Я на миг отвёл взгляд и уже с недоумением взглянул на неё. Вроде как никого соблазнять в данный момент и не пытался, с чего такая реакция?…
— Ну, мистер Дэвид, — тем временем продолжила она уже спокойнее, — хотя это и против моей совести, но я вижу, что мне придётся побыть вашим адвокатом. Она узнает, что вы приехали к ней, как только услышали о том, что она попала в тюрьму; узнает также, что вы не захотели даже остаться поесть; из нашего разговора она узнает ровно столько, сколько я найду подходящим для неопытной девушки её лет. Поверьте, что это сослужит вам лучшую службу, чем если бы вы говорили за себя сами, потому что я умолчу о «толстом лбе».
— Так вы, значит, действительно знаете, где она сейчас?! — воскликнул я.
— Знаю, мистер Дэвид, но пока вам не скажу, — сказала она, хитро прищурившись.
— Почему же так жестоко? — спросил я.
— Я ваш верный друг, — сказала она, — вы скоро в этом убедитесь. Но главный мой друг — мой отец. Уверяю вас, вам не удастся ничем ни соблазнить, ни разжалобить меня, чтобы я хоть на миг позабыла об этом. И потому избавьте меня от ваших молящих глаз. И до свиданья пока, мистер Дэвид Бэлфур.
— Но остается ещё один нюанс, — вспомнил я, — опекунша Катрионы, леди Аллардайс считает, что это я виновен в её аресте. Представьте, она при встрече чуть не избила меня палкой!
Краска бросилась в лицо мисс Грант, да так, что я сначала пришел в замешательство, пока не понял, что она изо всех сил борется со смехом. В этом я окончательно убедился по дрожи в её голосе, когда она наконец ответила мне.
— И что же вы хотите от меня? — спросила она. — Чтобы я в следующий раз помогла вам отбиться?
— Нет, моя просьба будет гораздо скромнее, — ответил я, — пусть Катриона даст знать тётушке, что у неё всё в порядке. А то из меня выходит плохой противник для этой героической старушки.
— Хорошо, я возьму на себя защиту вашего доброго имени. Положитесь на меня в этом деле.
И с этими словами она вышла из библиотеки.
Почти два месяца я прожил в доме Престонгрэнджа в Эдинбурге и очень расширил свои знакомства с судьями, адвокатами и вообще цветом эдинбургского общества. Не думайте, что моим образованием пренебрегали; напротив, у меня не оставалось ни минуты свободной. Я изучал французский язык и готовился ехать в Лейден; кроме того, я начал учиться классическому фехтованию и упорно занимался часа по четыре в день, делая заметные успехи; по предложению моего родича из Пилрига, который был способным музыкантом, меня определили в класс игры на флейте, а по воле моей наставницы мисс Грант — в класс танца, где, должен признаться, я далеко не блистал. Весь мой гардероб подвергся решительному пересмотру, и самые пустячные мелочи, например, где мне перевязывать волосы или какого оттенка платок носить на шее, обсуждались тремя девицами самым серьёзным образом. Одним словом, совсем скоро я стал неузнаваем и приобрел даже модный лоск, который очень удивил бы добрых людей в Эссендине, помнящих меня.
Две младшие сестры весьма охотно обсуждали мои наряды, потому что сами только о туалетах и думали. Что же до тётушки, это была на редкость невозмутимая женщина, она, пожалуй, уделяла мне ровно столько же внимания, сколько и всем остальным членам этого семейства, то есть почти никакого. Поэтому ближайшими моими друзьями были старшая дочь прокурора и он сам, причём совместные развлечения ещё более укрепили эту дружбу. Перед началом осенней судебной сессии мы провели несколько дней в усадьбе Грэндж, где жили роскошно, ничем не стесняясь, и там начали вместе ездить на прогулки верхом, а потом стали ездить и в Эдинбург, насколько прокурору позволяли его бесконечные дела. Когда от прогулки на свежем воздухе, трудной дороги или непогоды у нас просыпался аппетит, мы нередко устраивали пикник на природе или заезжали в более-менее приличную харчевню.
Однажды мы сели в седло ранним утром и направились прямо туда, где среди большого, заиндевелого в этот утренний час поля стоял замок Шос, и над трубами его вился густой дым Здесь Престонгрэндж спешился, велел мне подержать лошадь и, с видом знатока, принялся осматривать парк, цветник и почти достроенную широкую террасу.
— Вот мой дом, — сказал я с неподдельной печалью. — Он был построен для большой семьи. Но из всей моей родовой линии больше никого не осталось в живых.
— Бедный Дэвид Бэлфур! — сказала мисс Грант сочуственно.
Тут вернулся прокурор, в отличном настроении, но довольно задумчивый для столь раннего утра.
— Кажется, вы очень богаты, мистер Дэви, — сказал он, вдев одну ногу в стремя и оборачиваясь ко мне.
— Не стану притворяться, будто это меня огорчает, — сказал я. — Представьте, мой дядя, как этакий скупой рыцарь, жил будто нищий, в прямом смысле сидя на сундуках с золотом. В одном только доме после его смерти я нашёл почти тридцать пять тысяч фунтов в полновесных гинеях! И это не говоря о том, что у него были открыты счета в трёх крупнейших шотландских банках! Вот как так можно было жить?!
Ну да, я заливал безбожно, но надо же было как-то объяснить свою заметную невооружённым взглядом финансовую состоятельность? А так как дядя здесь имел среди всех соседей устоявшуюся репутацию известного сквалыги и сутяжника, ограбившего всех своих арендаторов, то это можно было легко использовать для легенды. И кто мог знать, сколько он собрал в течении жизни, три тысячи или тридцать? Хотя последняя сумма была довольно невероятной, но совсем не фантастической. Вот я и решил на ней остановиться…
Моё предложение заехать в сам замок для завтрака прокурор с дочерью отклонили по причине раннего времени. Поэтому мы прогулялись шагом вдоль одетой в золото и багрянец небольшой рощицы, состоящей из дубов с клёнами, спугнув при этом табунок грациозных ланей, очаровавших Джанет своей красотой.
Затем мы отправились в Куинсферри, где нас радушно принял Ранкилер, который буквально лез вон из кожи, стараясь угодить столь важному гостю. Здесь прокурор с искренним участием стал подробно вникать в мои официальные финансовые дела и часа два просидел со стряпчим у него в кабинете, причем выказал (как я после узнал) большое уважение ко мне и заботу о моей судьбе. Чтобы скоротать время, мы с мисс Грант и молодым Ранкилером взяли лодку и поплыли через залив к Лаймкилису. Младший Ранкилер был немного смешон (и, как мне показалось, дерзок), когда стал громко восхищаться молодой дамой, и, хотя эта слабость столь присуща их полу, я немного удивился, видя, что она как будто чуточку польщена. Но это оказалось к лучшему: когда мы переправились на другой берег, она велела ему сторожить лодку, а мы с ней пошли дальше, в трактир, где перекусили рыбными блюдами. Нас повсюду принимали за парочку, что безмерно веселило Джанет.
Когда мы наконец вернулись после прогулки в Эдинбург, в доме Генерального прокурора уже зажигали свечи.
Долгое время я ничего больше не слышал о Катрионе — мисс Грант была непроницаема и, когда я заговаривал о ней, заставляла меня рано или поздно умолкнуть своими шутками. Но однажды, вернувшись с прогулки, она застала меня одного в гостиной, где я занимался французским языком, и я заметил в ней какую-то перемену; глаза ее ярко блестели, она раскраснелась и, поглядывая на меня, то и дело прятала улыбку. Словно воплощение шаловливого лукавства, она с живостью вошла в комнату, затеяла со мной ссору из-за какого-то пустяка и, уж во всяком случае, без малейшего повода с моей стороны. Я очутился будто в трясине — чем решительней старался я выбраться на твердое место, тем глубже увязал; наконец она решительно заявила, что никому не позволит так дерзко ей отвечать и я должен на коленях молить о прощении.
Её беспричинные нападки вывели меня из равновесия, я никак не мог понять, что за ними стоит.
— Я не сказал ничего такого, что могло бы вызвать ваше неудовольствие, — сказал я, — а на колени я становлюсь только перед богом.
— Я тоже богиня и имею на это право! — воскликнула она, тряхнув каштановыми кудрями, и сама забавно покраснела от высказанной дерзости. — Всякий мужчина, который приблизится ко мне настолько, что я могу задеть его юбкой, обязан стоять передо мной на коленях!
— Ну ладно, я так и был готов просить у вас прощения, хотя клянусь, не знаю за что, — отвечал я. — Но всякие театральные жесты я оставляю другим.
— О Дэви, — сказала она просяще, — а если я очень попрошу вас об этом?
Мне стало интересно, что же она задумала и я решил пойти на компромисс.
— Хорошо, — сказал я, — но если сейчас войдёт ваш папенька или кто-то из сестёр, объяснять что к чему будете сами. — С этими словами я опустился на одно колено, как будто бы просил её руки, или собрался примерить ей туфельку, как принц Золушке.
— Эй! Это не совсем…, — воскликнула она, давясь смехом, — то положение, в которое я так старалась поставить вас! Но видимо придётся довольствоваться этим. — Затем, вдруг сказав «ловите», бросила мне сложенную вдвое записку и, смеясь, выбежала из комнаты.
На записке не были обозначены ни адрес отправителя, ни число.
Подчиняясь желанию Катрионы, я немедленно отправился в Дин и, как выражаются местные солдаты, считаю это одной из своих самых отчаянных кампаний. Но старая леди с прошлого раза совершенно переменилась и была со мною очень мила. Каким ом удалось мисс Грант достичь этого, я никогда не мог понять. Я только уверен, что она не решилась действовать открыто, так как её отец был порядком замешан во всём этом деле. Это он убедил Катриону уйти от своей родственницы и поместил её в семье Грегоров — весьма порядочных людей, безгранично преданных прокурору и к которым Катриона могла тем более питать доверие, что они принадлежали к её родному клану. Они скрывали её, пока всё не было окончательно улажено, и помогли ей освободить отца. Затем, когда её выпустили из тюрьмы, приняли обратно и по-прежнему прятали у себя. Вот каким образом Престонгрэндж воспользовался их помощью, не предавая огласке своё знакомство с дочерью Джеймса Мора. Правда, когда прошёл слушок о том, что этот бесчестный человек бежал из тюрьмы, то правительство для вида приняло строгие меры: одного из тюремных сторожей выгнали, а лейтенанта караула разжаловали. Что же касается Катрионы, то все мы были очень довольны, что её официально нигде не упоминали в связи с этим делом.
Я никак не мог уговорить мисс Грант передать Катрионе ответ от меня. «Нет, — говорила она всегда, когда я на этом настаивал, — я не хочу чтобы вы ей забивали голову всякими глупостями». Мне было тяжело это слышать. Я знал: она видела мою маленькую подружку несколько раз в неделю и рассказывала ей обо мне, когда, как говорила она, «я хорошо себя вёл». Мисс Грант обращалась со мной «со снисхождением», как говорила сама, но я находил, что, скорее, она постоянно вышучивала меня. Такое вот странное хобби вдруг проявилось у Джанет с моим появлением в её жизни. Она, без сомнения, была верным и энергичным другом для всех тех, кого любила. Главное место в её привязанностях занимала одна старая, болезненная, полуслепая и очень умная леди, которая жила на верхнем этаже высокого дома в узком переулке и имела пару коноплянок в клетке. Мисс Грант очень любила водить меня к ней в гости и заставляла развлекать её подругу рассказами о моих приключениях. Мисс Тобби Рамсэй, так звали старушку, была очень добра ко мне и рассказывала много интересного о старых людях и об истории Шотландии. Мне следует сказать, что против окна её комнаты, на расстоянии не более трёх футов — так был узок этот городской переулок, — находилось забранное решёткой окошечко, освещавшее лестницу противоположного дома и в которое легко можно было заглянуть.
Однажды мисс Грант под каким-то предлогом оставила меня наедине с мисс Рамсэй. Мне показалось, что старушка сегодня особенно невнимательна и чем-то обеспокоена. Кроме того, я чувствовал себя довольно неуютно, так как, против обыкновения, окно комнаты было приоткрыто, несмотря на довольно холодную погоду поздней осени. И вдруг до меня долетел голос мисс Грант.
— Эй, Шос, — крикнула она, — взгляните-ка в окно и посмотрите, кого я привела вам!
Мне кажется, что более красивого зрелища я в жизни не видел. Весь переулок был залит лучами солнца, так что, кажется, даже посветлели чёрные и грязные стены домов, а у зарешёченного окошка напротив мне мило улыбались два личика — Джанет и Катрионы.
— Вот, — сказала между тем мисс Грант, — я хотела, чтобы она увидела вас во всём блеске. Пусть полюбуется, что я смогла из вас сделать, когда принялась за дело всерьёз!
Я вспомнил, что в этот день она дольше, чем обыкновенно, занималась моим туалетом, и думаю, что с такою же заботливостью отнеслась и к внешности Катрионы.
— Привет, Катриона! — мог я только воскликнуть.
Она не сказала ни слова, только помахала мне рукой улыбнулась, после чего её сразу увели от окна.
Не успело это видение исчезнуть, как я побежал к выходу, но наружная дверь дома оказалась запертой на замок; потом я вернулся к мисс Рамсэй и потребовал у нее ключ, но с таким же успехом мог бы требовать его от скалы. Она дала слово, говорила она, и я должен быть умным мальчиком. Выломать дверь без топора было невозможно, не говоря уже о неприличии такого радикального поступка. Так же невозможно было выпрыгнуть из окна седьмого этажа. Мне оставалось только наблюдать в окно за переулком и караулить, когда появится Катриона, спускаясь с лестницы. Увидеть мне пришлось немногое: только две шляпки на смешной пачке юбок, выглядевшей сверху точно две подушки для булавок. Катриона даже не взглянула вверх на прощание, потому что мисс Грант, как я узнал позже, внушила ей, что люди выглядят не очень привлекательно, когда на них смотрят сверху вниз.
Вырвавшись от мисс Рамсэй, я по дороге домой укорял мисс Грант за её жестокость.
— Мне жаль, что вам не понравилось моё представление, — кротко заметила она, опустив в пол шалые глазки. — Мне же это доставило большое удовольствие. Вы выглядели лучше, чем я того опасалась. Когда вы появились в окне, вы выглядели — если это только не сделает вас излишне тщеславным — очень красивым молодым человеком.
— О, — воскликнул я, — это вовсе не имеет решающего значения в отношениях. Иначе все красавицы выходили бы замуж только за красавцев. На деле же они обычно предпочитают павианов со связями или толстым кошельком.
— А вот это сейчас было обидно, честно, — сказала она веселясь, — но я тоже иногда говорю притчами, как пророки.
— Я поэтому и не удивляюсь, что их время от времени побивали камнями! — воскликнул я патетически. — Но, несчастная, как вы могли сделать подобное? Зачем вам нужно было дразнить меня одной минутой?
— Любовь — всё равно что человек, — вздохнув, сказала эта не по возрасту мудрая девушка. — Она тоже нуждается в пище.
— Хорошо, но дайте мне хотя бы намёк, где её можно найти, — попросил я. — Вы можете видеть её, когда хотите. Дайте мне тоже возможность нормально поговорить с ней!
— Кто из нас устраивает это любовное дело, вы или я? — спросила она.
И отказалась продолжать далее говорить на эту тему.
О той докладной записке так никто ничего и не слышал — я, по крайней мере точно. Престонгрэндж и его светлость лорд-президент, насколько я знаю, постарались замять это дело; во всяком случае, они сохранили докладную записку у себя, и публика ничего о ней не узнала. Шум по поводу бегства Джеймса Глэнского постепенно затих, не вызвав опасных последствий в обществе. Как затихли и заокеанские якобиты, видимо пристраивая свалившееся им внезапно на головы золото. Претендент на престол от Стюартов по слухам опять запил, а Алан, судя по переданному им с оказией письму, вовсю делал служебную карьеру в полку. В общем, якобитское движение ещё в прошлый раз лишилось зубов и его видные деятели сейчас пытались устроится в этом мире уже без всякой надежды на возможную смену королевской династии. «Мировой пожар» не смогли раздуть даже вывезенные Брэком во Францию деньги. Наоборот, казалось они его только притушили.
Таков был финал всей моей политики! История оказалась неожиданно инертной, даже при попытке изменить её старалась вернуться в прежнее русло. Пусть в этом мире Джеймса спасли, но я по-прежнему жил в доме Престонгрэнджа и был преисполнен благодарности за его опеку. Якобитское восстание не началось, чему я был только рад. Ещё бы семилетнюю войну предотвратить, но я и понятия не имел, как это можно сделать, так как не помнил никаких ключевых подробностей по тому периоду. Помнил, что война началась из-за какой то заварушки в колониях, из-за чего её ещё называли «Индейской». Помнил, что были разрушены прежние союзы великих держав и созданы новые, но уже кто и с кем воевал сейчас точно затрудняюсь ответить. Что-то там вертелось вокруг германских княжеств кажется… Впрочем, это больше не важно. Сейчас я собирался посетить Европу, пока всё ещё спокойно. Надо так пристроить свой капитал, чтобы деньги были доступны в любой точке здешнего цивилизованного мира. Ведь учёба в лучших университетах этого времен на самом деле была только прелогом.
Двадцать пятого ноября из Лейта отправлялся корабль, и мне внезапно предложили собираться с оказией в Лейден, заодно передать несколько конфиденциальных бумаг разным людям. Престонгрэнджу я, разумеется, ничего не мог возразить: я и без того слишком долго злоупотреблял его гостеприимством. Но с дочерью его я был откровеннее: пообещал, что если она до отъезда не устроит мне встречу с Катрионой, то я в последнюю минуту откажусь ехать.
— Разве вы не помните моего совета? — спросила она недовольно.
— Какого именно? — переспросил я немного нервно, — вы мне давали множество ценных советов, за все из них я вам очень благодарен. Но поверьте, сейчас я не бросаю слов не ветер.
— Вот что я скажу вам, — терпеливо возразила она, — будьте на судне в девять часов утра. Отчалит оно не ранее часа дня, и если вы не останетесь довольны тем, что я пришлю вам на прощание, то сможете легко снова вернуться на берег и сами поискать Кэтрин. Тем более, что вы уезжаете всего на полгода. Имейте хоть каплю терпения, мой друг!
Большего я из неё не смог вытянуть и мне оставалось только запастись терпением, удовольствовавшись толко этим мутным обещанием.
Наступил наконец день, когда мне пришлось распроститься с семьёй Генерального прокурора. Сделав подарки младшим девушкам и обменявшись положенными церемонными фразами с тётушкой, я дал щедрые чаевые слугам и на два часа заперся в кабинете с Престогрэнджем, выйдя оттуда обременённый несколькими поручениями и парой запечатанных пакетов. А затем меня похитила старшая мисс Грант, за руку утянув в библиотеку. У нас в последнее время сложились искренние дружеские отношения, я был многим обязан ей, но мысль о том, как именно мы расстанемся, не давала мне покоя. Оставшись наедине, первым делом вручил ей подарок, одну миленькую заморскую безделушку из того типа украшений, которая она предпочитала. А затем, когда она осматривала её, морща лобик, обнял и по-дружески поцеловал в щёку. Но Джанет вдруг напустила на себя вид холодный и чопорный.
— Вы странным образом забываетесь, мистер Бэлфур, — сказала она. — Не могу припомнить, чтобы я дала вам какое-нибудь право так злоупотреблять нашим с вами знакомством.
Я стоял перед ней столбом, не зная, ни что подумать, ни что сказать, когда она вдруг сама обеими руками обвила мою шею и подарила мне самый нежный поцелуй в губы на свете.
— Ах, какой же вы зануда! — воскликнула она. — Неужели вы думали, что я могла расстаться с вами, как с чужим? Оттого что я не могу сохранить серьёзность в течение пяти минут, вы не должны думать, что я не люблю вас. Но вы этого упорно не замечаете. Мой вам совет на будущее — относитесь к женщинам внимательнее. Тогда вы станете понимать дочерей Евы куда лучше. Но главное — нам это будет гораздо приятнее. Примите это как прощальный совет от своего учителя хороших манер.
— Так как я скоро лишусь своего прекрасного профессора… — начал я.
— Это очень любезно, — вставила она, приседая в реверансе.
— Я хотел бы предложить один вопрос, — продолжал я шутливо. — Могу ли я, согласно строгим правилам этикета, прямо спросить девушку, хочет ли она выйти за меня замуж?
— Вы не думаете, что не смогли бы иначе и жениться на ней? — спросила она. — Или, по-вашему, лучше, чтобы она сама сделала вам предложение?
— А что, и так можно? — с показным ужасом удивился я.
— Конечно можно! — в том же духе ответила она, — и я приказываю тебе, Дэви, немедленно женись на мне!
— Вот вы сами видите, что не умеете быть серьёзной, — сказал я уже обычным тоном.
— В одном я буду очень серьёзна, Дэвид, — с мимолётным вздохом отвечала она, — я всегда останусь вашим самым преданным другом.
Когда на следующее утро я сел в седло, все четыре леди стояли у того окна, из которого мы когда-то вместе смотрели на Катриону. Они кричали «прощайте» и махали платками мне вслед. Я твёрдо знал, что одна из четырёх действительно была огорчена! При мысли об этом, а также вспоминая о том, как я три месяца назад подошел к этой самой двери, грусть и благодарность смешались в моём сердце.
*Сказочные персонажи, эльфы
* Спасение народа — наивысший закон (лат.)
*Сикспенс — монета в шесть пенсов
*Артуров стул — название горы в окрестностях Эдинбурга
*Tod — значит «лис».
*Protegee (франц.) — лицо, находящееся под покровительством
*Тhe tee'd ball- мяч, положенный на небольшое возвышение, чтобы его легче было бросить далеко