Борьба миров никогда не достигала такого напряжения, как в нашу эпоху. Пролетариат против капитала. Черные, желтые и оливковые рабы против белых империалистов.

Разверните газету: «Вооруженная демонстрация в Берлине… Шотландские углекопы предъявляют ультиматум… Забастовка в Чикаго… Восстание в Индии… Кровавая резня в Буэнос-Айресе… Схватка с англичанами в Афганистане… Коммунисты в Либерии…» и т. д и т. п.

Заголовки меняются ежедневно и читатель снова и снова носится по всему миру, напряженно наблюдая борьбу двух социальных миров.

Этой борьбе служит наука. В двадцатом веке не неуклюжие пушки, а легкокрылые аэро решают бои. Не чугунные ядра, а удушливые газы, не тяжелые и глупые берданки, а ручные пулеметы, стреляющие разрывными пулями.

Наша эпоха полна динамики, наша борьба всемирна, наши чувства обострены. Старосветские помещики, если бы их воскресили, сошли бы с ума на пятой минуте жизни. А мы, мы зеваем над старой литературой, которой они упивались.

Современному читателю нужна книга, которая соединяла бы динамичность кино с современной социальной фабулой. Красные дьяволята против Гарри Пилля. А мы имеем Тарзана, Атлантиду и выцветшие, затертые тетради дурно пахнущего «Мира приключений».

Не творить пережеванную уже вздорную кинолегенду, а дать правдивые образы нашей борьбы, которые превзошли все фантастические сказки киноавторов. Не занять и пощекотать нервы, а взбудоражить и взволновать и этим подготовить к новым неслыханным боям и к грядущей победе. Вот задача «Борьбы Миров».

Нужен новый писатель. Нужен новый журнал, который создаст этого писателя. Довольно Тарзанов. Пусть на вес бумаги продадут букинисты с Сухаревки пинкертоновскую заваль. Наш читатель, сам прошедший сквозь огонь гражданской войны, здесь получит картину сегодняшней жизни — романтику гигантской борьбы двух миров, бешено-упорные схватки, сложные авантюры и потрясающие приключения, которые стали реальностью сегодняшнего дня.

Редакция

Союз.

100 % американцев.

Черносотенная организация С.А.С.Ш.

Ранговая лестница членов клана: 1. Клигрупс, 2. Клигль, 3. Клефиль, 4. Возвышенный кузнец, 5. Главный колдун, 6. Старший леший.

Старший леший глава клана Dallas 66.

Свадьба кланцев. Ку Клус Клан насчитывает до 2.000.000 членов среди богатых фермеров, отставных военных — участников войны и прочей «демократии».

Парад клана Dallas 66.

Иллюстрации М. Храпковский

КОГДА за плечами двадцать один год, а на плечах капитанские погоны, то чувствуешь себя здорово хорошо. Подумайте двадцать — только один год и уже капитан.

Не штабс-капитан, нет. Не четыре звездочки на одной полоске, а просто одна, одна полоска без всяких звездочек. Ка-пи-тан. Ка-пи-тан Святцев.

Страшно шикарно! А? Когда знакомишься с кем-нибудь (кто-нибудь — это, конечно, молодая и интересная женщина) и щелкая шпорами представляется: капитан Святцев, это звучит как… ну одним словом — шикарно.

А сколько товарищей одновременно с ним примерявших первые погоны в дортуаре юнкерского училища так и остались прапорами. А почему? Храбрости не хватило? Нет, были такие молодцы, что просто прелесть. Не в храбрости дело. Ручки пачкать боялись. К солдату подходили как-то виновато и «ты» у них все равно как «вы» выходило. Ну и застряли.

А он — Святцев — сразу постиг всю несложную механику военного дела: «не рассуждать» и «в морду»!

«В морду» у него особенно хорошо выводило. Звонко, хлестко, а главное обидно. Так обидно, что солдаты, которых он бил, долго плакали потом, где-нибудь в темном углу окопа.

Вот за это-то он и носит погоны капитана так идущие к его молодому почти безусому лицу.

Капитан 10-го сибирского стрелкового полка Святцев.

А впрочем виноват — 10-го сибирского стрелкового это было. А теперь иначе: 2-го сводного добровольческого полка капитан Святцев.

И это еще шикарнее. Добро-воль-ческого. Такой знаете ли ореол борца за освобождение поруганной родины, такое гордое сознание своего превосходства над всеми крикунами и писаками, которые прячутся за спиной великой армии добровольцев. Правда ведь это еще шикарнее.

Полк сформировался недавно. Святцев всего месяц как выбрался из Бессарабии, где он служил переводчиком у какого-то румынского колонеля и уже заслужил такое доверие, такое доверие что…

Ну, одним словом вчера сам Гришин-Алмазов, диктатор Одессы, позвал к себе молодого капитана и сказал:

— Я имею самые лестные отзывы о вас, капитан.

— Рад слышать, ваше превосходительство, — вытянулся Святцев.

— Да самые лестные. Мм… Так вот. Я могу на вас положиться, я думаю.

— Рад служить, ваше превосходительство.

— Так, так, ну вот, да что это я, — генерал много кутил последнее время, и память стала изменять ему. — Ах вот! Надо поехать с бумагами к его превосходительству генералу Деникину и… Ну одним словом ответственное поручение, понимаете. Я позабочусь о том, чтобы вас оставили там и поручили ответственное командование. Да!?

— Премного обязан, ваше превосходительство.

— Да. Документы и все прочее получите у моего адъютанта. Помните. Кругом кишат их агенты. При встречах осторожно. Ну да я полагаю…

— Не извольте беспокоиться, ваше превосходительство.

Удивительно четко поворачивается этот Святцев. И так ритмично идет. Генерал с удовольствием смотрит ему вслед.

— Одну минутку, капитан.

— Слушаю ваше превосходительство.

— Вы какое училище окончили.

— Павловское военное, ваше превосходительство.

— Можете идти.

ДВАДЦАТЬ один год. Это очень немного. Но когда в них шесть лет, целых шесть лет напряженной борьбы трудной и ответственной работы в подполье под вечной угрозой ареста, ссылки, смерти может быть, тогда двадцать один год это большая жизнь.

С детства в душных отравленных пылью свинца комнатах типографии, с детства под непосильной тяжестью работы. Работа с раннего утра до поздней ночи. С детства вокруг брань и побои, с детства зверская нужда железными пальцами рыданий сдавливающая горло. Проклятое детство.

И только одно светлое пятно на серых днях его прошлого один образ раз навсегда оставшийся в памяти врезавшийся в нее глубоко, глубоко. Незабываемый образ.

Наборщик Лядов. Высокий, худой, с ввалившейся грудью, то и дело разрываемой припадками кашля, с усталыми, глубоко запавшими глазами, и такими ласковыми пальцами покрытых свинцовой пылью рук.

Вспомнишь его и так вот и представляешь себе его руку на взъерошенных детских волосах и ласковый голос:

— Что, Петька, трудно?

Всегда плакать хотелось и смеяться вместе, когда он говорил так.

Каморку его вспоминаешь, в которую взял он мальчишку, когда отец с перепоя нырнул под какой-то барский автомобиль, и в которой впервые услышал Петька странные и красивые слова о свободе, о борьбе и о том чему теперь он отдал всего себя: партии.

Здесь и началось. Вначале когда в каморку Лядова собирались по вечерам какие- то люди, Петьку отсылали:

— Пойди-ка посиди на кухне немного. Потом отсылать перестали, потом дали какое-то пустяковое поручение, потом еще и еще, и наконец маленький Петька стал товарищем Петром членом РСДРП и самым ярым непримиримым большевиком.

Самое тяжелое, пожалуй, это годы военной службы. Досрочный призыв по случаю того, что немцы намяли русской армии шею в Карпатах, и вот товарищ Петр рядовой учебной команды, потом унтер-офицер на фронте. Хорошо что недолго, год только. Пришел семнадцатый и разметал старые полки для того, чтобы на их месте новые красные отряды строить волею рабочих и крестьян…

И вот сегодня он сидит в маленькой комнате на пятом этаже большого каменного дома, из окна которой видно море с белеющими тут и там парусами и внимательно выслушивает слова боевого приказа.

— Вы ведь знаете английский язык, товарищ.

— Да, я жил год в Америке.

— Ну так вот, мы достали вам прекрасные документы. Вы Джон Хьюг, лейтенант английской службы. До завтрашнего утра у вас есть время изучить их. Едете с секретным поручением в штаб Добрармии. Определенных заданий не даем. Основное: получить максимум сведений, принести максимум вреда, наладить связь с нашими частями. Сегодня вечером займите номер в самой лучшей гостинице. Пароход отходит завтра утром. Все в порядке. Есть виза, пропуск.

Несколько минут в комнате было тихо. Как-то не хотелось сразу разорвать напряженное молчание. Потом лейтенант английской службы Джон Хьюг поднялся и пожал руку человека сидевшего за столом.

— Прощайте товарищ.

— Прощайте… В коридоре осторожно… Не ударьтесь о шкаф.

ПАРОХОД переполнен пассажирами. Даже в столовой первого класса заняты все диваны. Двое генералов поместились в каюте капитана. Помощник залучил к себе двух шансонеток, едущих в штаб Добрармии развлекать героев.

Остальные по пять, по шесть жались в маленьких тесных каютах.

Капитан мечется из стороны в сторону, бранясь и крича изо всех сил своего простуженного вечными ветрами горла, стараясь втиснуть всех имеющих билеты.

А тут еще этот англичанин. Непременно один. Секретное поручение. И эта удручающая бумажка с иностранной печатью и подписями каких-то знатных сэров.

— Не могу, не могу, — надрывается капитан.

— Мой очень важная дел. Мой необходим. Мой ходит жаловаться консул.

— А чорт бы тебя побрал английская образина, что с тобой делать.

— Виноват. Имею честь говорить с капитаном парохода.

— А что…

И вдруг капитан умолкает и застывает с открытым ртом. Рядом с англичанином стоит… тьфу ты чорт. Или от шума и возни в глазах двоится: да ведь это тот же англичанин только в форме русского офицера. Капитан свирепо трет глаза огромными кулаками. Нет не помогает. Два одинаковых человека только в разных костюмах. И тот второй в военном тоже требует отдельной каюты и сует в нос бумаги с подписью самого Гришина-Алмазова.

— Да не могу, господа, не могу…

И вдруг соображает.

— Слушайте вы сэр и вы господин офицер. Оба вы по секретному делу. Я вам дам одну каюту на двоих. Идет?

Офицер и англичанин взглядывают друг на друга и удивленно ширят глаза.

— Извините, сэр… сэр…

— Джон Хьюг сэр.

— Сэр Джон Хьюг. Я поражен… я…

— Странна… очень… мой… тоже… как две куска воды.

— Да, да, как две капли воды. Вот именно.

Капитан облегченно улыбается.

— Ну вот. Сам бог велел вместе. Двойники. Первый раз в жизни такое сходство я вижу.

Офицер и англичанин согласны.

АНГЛИЧАНИН говорил мало. Святцев плохо владел английским и поэтому в каюте долгое время царило тоскливое молчание. Но скоро выяснилось, что если сэр Джон говорит плохо, то понимает русский язык прилично и Святцев, к числу достоинств которого не принадлежало уменье молчать, принялся хвастаться перед Хьюгом своей блестящей карьерой.

Его молчаливый собеседник слушал внимательно, попыхивая трубкой и только иногда в серых глазах вспыхивал огонек глубокого презрения, которого впрочем за дымом крепкого трубочного табака — Сapstan Nong'ut молодой офицер не мог заметить.

Через пару часов Джон Хьюг знал все о капитане Святцеве. Знал, где он родился, как жил, что делал, знал его боевые заслуги, знал что он едет с важным поручением, что там на Кавказе у него нет ни одного знакомого однополчанина и что только благодаря хорошим рекомендациям одесского командования да личному мужеству он надеется занять ответственную командную должность.

Все это узнал англичанин во время длинного рассказа, в который он изредка вставлял свое отрывистое:

— Иес.

За рассказами Святцева незаметно подошел вечер, а скоро и ночь легла мягким и теплым телом своим на серую грудь моря. Иллюминаторы вспыхнули кругами огней. Сильный пароход, слегка покачиваясь рассекал волны.

Все спали.

ЧАСА в три ночи одиноко прозвучал револьверный выстрел.

Кто-то вскочил. Кто-то дико закричал со сна. Засуетились, забегали люди! Раздвигая толпу взволнованных пассажиров, показался капитан, направляясь к каюте, в раскрытой двери, которой стоял человек в нижнем белье держа в руках дымящийся еще наган.

…стоял человек в нижнем белье…

— Что случилось. Вы… — капитан замялся. Он не знал, кто стоит перед ним англичанин или тот другой — офицер.

— Ничего особенного. Этот англичанин ночью залез в мой карман, и хотел вытащить оттуда бумаги. Я застрелил его.

Голос Святцева звучал спокойно, чуть- чуть насмешливо и большие серые глаза с нескрываемым презрением смотрели на сбившихся в кучу испуганных людей.

Несколько минут капитан стоял растерянно не зная, что делать. Потом подумав сказал:

— Я вынужден вас арестовать, господин офицер. Попрошу в мою каюту.

— Пожалуйста, только я надеюсь вы разрешите мне одеться.

Через пять минут капитан Святцев, позванивая шпорами, вошел в каюту капитана и там вручил свой наган и свою шашку удивленно смотревшим на него генералам.

А еще через пару минут влетел взволнованный, как рак красный, капитан и бросился прямо к Святцеву.

— Ну поздравляю вас. Вы молодец. Можете освободить его господа генералы. Этот англичанин… Одним словом вот.

Он развернул на столе маленький кусочек холста и генералы испуганно пригнулись, следя за страшными словами.

…партбилет… №… (большевиков)… Петр Сергеевич Волин…

Тело Джона Хьюга — он же большевик Волин — без всяких церемоний бросили в море, а капитан Святцев выслушивал генеральские поздравления, подкрепляемые рюмками настоящей николаевской водки.

VI

БУМАГИ, которые капитан Святцев привез от его превосходительства генерала Гришина-Алмазова, его превосходительству генералу Деникину были содержания крайне неприятного. В них сообщалось, что одесская группа помощи оказать не может, с врагом бороться бессильна, так как пьянство совершенно разложило командный состав, а что касается нижних чинов, то зловредная агитация и т. д.

К этому прилагалось письмо, в котором генерал писал, что податель сего капитан Святцев, счастливое исключение из общей массы и что он генерал горячо рекомендует капитана на ответственную командную должность.

Деникин знал уже о происшествии на пароходе, навел соответствующие справки, и получил ответ, что никто никому, никогда никакого Джона Хьюга не посылал, и что этот Хьюг как и показывают найденные при нем документы несомненно был большевистским агентом.

Таким образом Святцев сразу попал в герои, и расчувствовавшийся кандидат в монархи предложил ему самому выбрать дело по душе.

Капитан вежливо уклонялся, ссылаясь на незнание местных условий, генерал настаивал, и наконец к общему удовольствию, решено было, что Святцев займется формированием ударной роты на одном из самых ответственных участков фронта.

— Я на вас полагаюсь. Уверен, что в решительную минуту ваша рота окажется достойной своего командира.

— Рад стараться ваше превосходительство.

— Ну с богом, перекрестил его генерал.

VII

ХОТЯ у вновь формирующейся роты и был как полагается номер, но на всем фронте ее называли не иначе как, «рота капитана Святцева».

Формирование ее шло совсем необычным для Добрармии порядком. Прежде всего ни одного офицера. Даже на взводах стояли унтера и ефрейторы. Вначале это вызвало недовольство, но Святцев ездил лично в ставку командующего, и там объяснил, что учитывая опыт Одессы, где част формировались почти исключительно из офицерских чинов, он не хочет применять этого метода здесь. И кроме того он головой ручается за свою роту.

Первый же смотр вновь сформированной роты заставил замолчать все злые языки.

Вряд ли была еще одна часть, могущая сравнится с «ротой капитана Святцева». Дивизионный таял от восторга, когда четким шагом прошли перед ним ряды бравых хорошо одетых солдат. Ни один штык не выпадал из общей линии. Ни одна грудь не заваливала и не выпирала.

Даже труднейшее прохождение развернутым строем «на руку» было проделано так, что комар носу не подточит. И это несмотря на то, что…

Впрочем дивизионный не очень-то верил этому… Но говорили упорно, говорили, что капитан никогда не бьет своих солдат и даже говорит им — вы.

Правда, насчет последнего никто не мог сказать ничего определенного. На параде сам дивизионный слышал «ты» сопровождаемое самой отборной матерщиной, а на счет первого… да в конце-концов в чем дело. Рота образцовая и от командующего есть секретное приказание:

Оставить капитана Святцева в покое и предоставить ему делать то, что он найдет нужным. Роту беречь. В бой не пускать до моего личного распоряжения. Снабжать в первую голову.

И в то время, как вся армия ползла и трещала, как гнилое сукно, в то время как пьянство и разврат подтачивали офицерские полки, в это время рота капитана Святцева крепла и росла в большую мощную боевую единицу.

По размерам она уже давно вышла из рамок роты и в штабах поговаривали о Святцеве как командире батальона, но он прямо заявил, что не желает иметь дело с офицерским штатом батальона, что господа офицеры ему часть испортят и так как факты говорили в пользу его слов, а положение заставляло дорожить ротой и ее командиром, то все оставалось по-старому.

Сам Святцев не раз просился в дело.

— Молодцев своих показать.

Но всегда в ответ слышал:

— Вы наша надежда. Ждите трудной минуты.

VIII

К СЧАСТЬЮ Святцева, к счастью, если бы он не был офицером Добрармии, эта трудная минута приближалась с каждым днем.

Красные наступали, развивая безумную скорость, а когда конница Буденного попробовала в двух трех местах крепость белого фронта, то ясно стало, что дни защитников «Единой Неделимой» сочтены.

Все более и более растерянным становился тон приказов, все более и более безнадежными выглядели сводки боевых операций.

И однажды, когда удар красных был особенно сокрушителен и отступление особенно серьезным, из ставки пришел приказ:

— Бросить в бой роту капитана Святцева.

Святцев так обрадовался, когда узнал о приказе, что дивизионный едва удержал его от преждевременного выступления. Чудак хотел выйти днем и когда ему приказали ждать вечера, долго ворчал что-то об излишней трусости штабов.

Наконец пошли. Кутаясь в холодные шинели (полушубков, как не старался Святцев, выдать не успели), скользя по обледеневшей дороге и с трудом держа винтовки коченеющими руками.

Но все-таки, на то это и была рота капитана Святцева, пришли вовремя за полчаса до смены и расположились в штабе полка, стараясь согреться в борьбе и пляске, так как костров за близостью врага в эту ночь нельзя было развести.

IX

КОГДА Святцев вошел в помещение штаба полка, какой-то человек в солдатской шинели кинулся ему навстречу:

— Николай. Славу богу. Ты спасешь меня. Вот счастье.

Святцев на минуту остановился, посмотрел, потом спокойно отодвинул от себя незнакомца и подошел к столу за которым сидели рассматривая какие-то бумаги, офицеры:

— Что он от меня хочет?

Адъютант объяснил. Человек, назвавший Святцева Николаем, за час до этого перебежал со стороны красных. Он сообщил намерения врага насчет дальнейших операций и называет себя бывшем офицером 10 Cибирского стрелкового полка. В папахе его были зашиты документы на имя поручика Смирнова.

— Николай, ты подтвердишь это. Они не верят мне. Они думают, что я сообщаю им ложные сведения. Они хотят расстрелять меня, Николай.

Святцев спокойно взглянул в лицо перебежчика.

— Кто вы.

— Боже мой, Николай. Я Смирнов. Поручик Смирнов. Разве ты не узнаешь меня, Николай.

Несколько минут в комнате царило напряженное молчание. Перебежчик с выражением просьбы смотрел на Святцева, от которого зависела его жизнь. Но Святцев искривив свои красивые губы гримасой глубокого презрения спокойно сказал:

— Да, я Святцев. Да, зовут меня Николай. Да, я служил в 10 Cибирском полку. Но этого человека я не знаю, никогда его не видел и где он встречал меня не понимаю. В полку у нас был поручик Смирнов. Но это не он.

— Николай, Нико…

Святцев четко повернулся на каблуках и вышел в морозную темь ночи.

Поручика Смирнова расстреляли у старого овина.

X

Сменяться не пришлось.

За десять минут до срока смены прибежал солдат из связи и сообщил, что красные неожиданно перешли в наступление и прорвали фронт.

Известие моментально передали в дивизию и оттуда получили короткий приказ.

— Бросьте роту капитана Святцева. Всем оставаться на месте.

И сейчас же твердым шагом, как на парад, пошли молодцы ударной роты спасать положение.

Командир дивизии не отходил от телефона, каждые пять минут слушая донесения, из штаба полка.

Он отрывисто сообщал новости окружавшим его офицерам.

— Фронт прорван.

— Конница Буденного брошена в прорыв.

— Рота капитана Святцева вышла.

И всем показалось, что они слышат четкий шаг образцовой роты, видят стройную фигуру капитана, отдающего уверенным голосом команду:

— Справа по линии в цепь! Бегом марш!

Стало легче, свободно. Адъютант улыбнулся.

— Пропала Буденновская конница!

Дальше шло все как по маслу. Стрельба противника вдруг прекратилась. Конница остановилась, не ударив на роту. Святцев спокойно занял свою позицию. Противник молчит…

Святцев просит разрешения пойти в атаку.

Разрешить.

Рота капитана Святцева пошла в атаку.

Подтянуть резервы.

Рота капитана Святцева… Дивизионный вдруг вскочил и бросил трубку аппарата…

В напряженной тишине звук от падения трубки прозвучал как взрыв бомбы.

Из штаба полка сообщали.

Рота капитана Святцева окружила штаб, захватила обозы и артиллерию и перешла на сторону красных. Мы отстреливаемся…

XI

В ЭТОТ ЖЕ день от фронта, занятого красными войсками, в штаб дивизии летел верховой.

За пазухой его шинели был секретный пакет на имя военкомдива, а в пакете рапорт следующего содержания:

«Доношу, что в пять часов утра рота противника выкинув белый флаг и захватив обозы и артиллерию своего полка в полном составе перешла на нашу сторону. Командир роты капитан Святцев называет себя членом одесской организации РКП Петром Сергеевичем Волиным. Никаких документов подтверждающих это заявление при нем не имеется. Жду ваших распоряжений.

Военком N-ского Кавполка

Архангельский».

Кинороман приключений в 2-х сер. 10 частях.

Постановка режиссера Перестиани, производство Госкинпрома Грузии.

В главных ролях:

Павел Есиповский — Мишка Следопыт; Софья Жозери — Дуняша — Овод и негр Кадор Бен-Салим — Том Джаксон.

Иллюстрации Вилли Корнер

В мрачной истории Меланезии (см. Тихий океан), истории покорения черных белыми, очень интересен этот рассказ об одном покорителе и о покоренных.

АУРУ— атолл, лежащий дюжиной градусов южнее экватора в полосе муссонов. Архипелаг этот состоит из восьми островов; от внешнего рифа на востоке, до внешнего рифа на западе расстояние в сорок три мили. Ветры бессильны разрушить красоту этих низколежащих островов; им опасны одни только ураганы. Величественные кокосовые пальмы покачиваются, навевая прохладу на тысячелетнее спокойствие чистых песков атолла.

Пока ему не исполнилось сорок восемь лет — другими словами двадцать один год и пять месяцев — Рендалль управлял атоллом с большой кротостью. Под его управлением находилось около двух тысяч жителей. Их разум был разумом детей, и кожа их была темнее ночи. Он охранял их и пекся о них с трогательной заботливостью; в сношениях с корыстолюбивыми скупщиками он защищал их интересы не хуже любого адвоката. Он явился сюда молодым человеком двадцати семи лет; приехал он на маленькой шхуне, намереваясь купить здесь запас копры. Если у него и были когда- нибудь кой-какие возвышенные стремления, то жизнь на родине успела их уничтожить; да он и не особенно крепко держался за них. Мальчиком он отличался сварливым характером, и превратившись в юношу, не стал лучше. И он и общество взаимно презирали друг друга; кончилось тем, что он сел на пакетбот и покинул берега негостеприимной родины. Жизнь на хлебе и на воде и воздух Южного океана улучшили его пищеварение; улучшили они и его отношение к окружающим.

Когда он заканчивал рейс, шхуна, на которой он ездил за копрой, прошла через фарватер в рифе, его жесткий взгляд с удовольствием остановился на окружающем; он решил остаться здесь. Туземцы отнеслись к его намерению скептически и в течение года с недоверием следили за его поведением. К этому времени его характер изменился окончательно; застаревшая кора сошла с него, и проявились качества, которых никто не подозревал в нем. Он жил среди туземцев спокойно и безмятежно. Он не добивался почета — они сами избрали его своим вождем. Многого они не понимали, но зато великолепно знали культуру кокосовых пальм, рыбную ловлю, ловлю жемчуга и, конечно, не Рендалль мог их чему-нибудь научить в этих областях. Он стал главным судьей, врачом, вождем островитян. В глазах наивных туземцев он был даже каким-то божеством.

Конечно, столь же странно, каким образом туземцы могли избрать в вожди одного из своих угнетателей, как и то, как отверженец общества Рендалль мог приобрести всеобщую любовь, уважение и почет, но это так. Туземцы изучили его характер, он — их нужды. В основе их взаимоотношений лежал принцип: «Я верю, что ты — честный и порядочный человек. Я верю, что ты мне друг».

Атолл Ауру начал процветать. Он научил их огородничеству и садоводству, это в 3 раза увеличило продовольственные ресурсы архипелага. Он начал разводить кур, свиней и коз на самом маленьком, лежащем под ветром, острове. Под его влиянием начали строить мостики на ручьях, расчищать кустарник, чтобы лишить убежища носителей малярии — насекомых, вывозить мусор, прорубать окна в стенах хижин. Все это вошло в обиход туземцев.

Рендалль оказался прирожденным правителем. Власть его была неограничена; он имел право казнить и миловать. Он сурово наказывал за воровство, при чем не делал различия между туземцами и приезжими торговцами. Ему нечего было бояться пиратских набегов, ибо он сформировал отряд полиции, вооруженной винтовками, при случае умевшей метко стрелять. Во время меновой торговли он всегда сидел в определенном месте рынка, держал в руках указатель цен и не позволял обманывать туземцев. На десятый год его правления в лагуну въехал бриг. Капитан его завербовал двадцать пять юношей в рабство на плантации. Еще одиннадцать лет спустя этот бриг, в качестве предостережения для пришельцев стоял на якоре в бухте. Вербовщики успели напоить молодых туземцев и затащить их к себе на судно, когда об этом услышали полицейские Рендалля. Немедленно собрались сто туземных воинов, и под командой начальника-туземца повзводно выстроились и промаршировали к берегу. Когда шкипер выбежал на палубу, ничего нельзя было уже поделать. С трех сторон главные силы туземцев угрожали команде ружейным огнем, в то время как остальные взбирались на палубу брига. Капитан, первый штурман и человек пять команды удрали на баркасе, не успев захватить ни провианта, ни компаса, а восемь остальных были повешены на реях. Что касается похищенных юношей, то их присудили к месяцу принудительных работ за бродяжничество. Рендалль, которому начальник туземных воинов сообщил о происшедшем, когда все было кончено, был так расстроен, что заперся в своей хижине на целую неделю. Но когда явился другой корабль с целью усмирения туземцев, он вышел к пришельцам навстречу, ведя за собой своих воинов. Он велел им забрать бриг и удалиться из вод Ауру. Когда пришельцы заколебались, он отдал приказ, чернокожий, украшенный золотым галуном, прорычал слова команды, первая шеренга опустилась на колени, вторая шеренга стоя взяла, ружья на изготовку — и усмирители убрались подобру, поздорову, забыв про бриг.

Вначале Рендалль требовал соблюдения этикета и престижа власти. Но потом, когда начали брать в нем верх хорошие качества, ему перестали нравиться пышность и церемонии. Он предпочитал держать себя с туземцами по-дружески, вести непринужденные беседы о ловле рыбы и даже учиться у них искусству приготовления напитка из кокосовых орехов. Вождю не подобает болтать с подданными и приготовлять напиток самому, и так Рендалль забывал на время, что он вождь. Его сдержанность мешала туземцам переходить определенные границы и устраняла нежелательные последствия, притом в это время они научились любить его, как человека, а не только как вождя, и были ему бесконечно благодарны, радовались его присутствию, были озабочены его здоровьем.

Остров Ауру благоденствовал. Жизнь мирно текла на восьми островах и небольших скалах, разбросанных по лагуне на протяжении 43 миль с запада на восток и 59 миль с севера на юг. В душах и умах жителей Ауру царил мир. В их среде столкновения и ссоры стали редким явлением; с внешним миром установились превосходные отношения, не наблюдалось ни голода, ни повальных болезней.

Однако иные люди не приспособлены к к мирной жизни. Заставьте их долго жить в мирной обстановке — у них в конце-концов испортится характер.

Когда прошел 21 год такой спокойной и безмятежной жизни, Пэлин Реналль почувствовал беспокойство и жажду перемены. Ему тогда было уже около пятидесяти. В его руке покоилась судьба больше двух тысяч человеческих существ, но недовольство начало прокрадываться в его душу; ему захотелось вернуться на родину, побыть среди своих. Как только в нем возникло это желание, оно начало постепенно овладевать им, пока не сделалось совершенно непреодолимым. Он все время думал об этом. В сущности, говорил он себе, я отбыл здесь ссылку, к какой присуждают за убийство со смягчающими обстоятельствами. Лучшие годы жизни прошли даром. Скуластые лица приветливо улыбавшихся ему туземцев действовали теперь на него, как оскорбление. Он был отрезан от жизни; непроходимая стена отделяла его от некогда родного ему мира.

Но чтоб вернуться домой, ему нужны деньги. Двадцать один год тому назад он уехал бедняком, но вернуться должен богачом. Он мог заставить забыть о прошлом, лишь явившись на родину с большим состоянием — иначе его не примут в свою среду. А у него не было денег — ни гроша, потому, что все это время он жил, не нуждаясь в деньгах и забыл про их существование. Он был судьей, правителем, инженером, начальником порта и не получал никакого жалованья. В конце-концов все они ничего не стоят.

Рендалль был человек гордый и ни за что не стал бы обращаться к ним за деньгами. Да и вообще ему нужны были не деньги на проезд или тысяча долларов наградных. Человек, который возвращается к себе на родину после двадцатилетнего отсутствия должен вернуться с кругленьким капиталом, не то его встретят с таким же презрением, с каким он начинает относиться к жителям Ауру. Мысль о деньгах пробудила в нем горькие воспоминания, которые давно перестали его мучить.

С каждым часом его переживания делались все болезненнее. Когда явились торговцы копрой, ему показалось, что они смотрят на него со скрытой насмешкой, и он взвинтил цену до последней возможности, а сам сказал своим доверителям, что цена на копру упала.

Он спрятал в своей хижине шестьсот долларов звонкой монетой и сознание того, что он сделал, еще более озлобило его.

Через месяц начался сезон ловли жемчуга. Целую неделю он был занят подсчетом и оценкой жемчуга. Туземцы доверяли ему безгранично и он распоряжался плодами их трудов. Он продавал жемчуг и обменивал его на нужные им товары и табак. Жители атолла сами ныряли за жемчугом и предавали через его посредство весь улов. Таким образом прибыль оставалась в их руках. Кроме того, Рендалль указывал им, когда следует воздержаться от ловли, чтоб не истребить совершенно моллюсков, поэтому до сих пор дело шло хорошо. Перламутр тоже не плохо шел.

Рендалль принялся удерживать комиссионные. Он думал теперь, что он имеет на это право. Раньше это не шло бы ему в голову. В конце недели пять процентов комиссионных составили сто двадцать долларов. Это ему не понравилось, а потому на вторую неделю он стал удерживать десять процентов, но получил всего сто девяносто долларов. Тогда ему стало невыносимо жутко. Если дело пойдет таким ходом, он накопит нужную сумму только через годы. Чем больше он об этом думал, тем сильнее разъедало его сердце сознание несправедливости и обиды. Он — вождь и доверенное лицо; если бы не он, этот ленивый и тупоголовый народ обнищал бы и отдал бы последнее за скверный виски, за медную проволоку, за дешевые винтовки, которые взрываются и убивают доверчивых дикарей. Благодаря ему у них есть виды на будущее, им не угрожают болезни и преждевременная смерть. Они стали несколько умнее, их экономическое положение улучшилось; если бы он обложил общину в свою пользу за все эти услуги, ему следовало бы получить с них не меньше пятидесяти тысяч долларов, то есть по двадцать пять долларов с человека. Едва ли где-нибудь на свете платят такие низкие налоги, рассуждал он.

Кроме того, он считал, что в его пользу говорит разница между ним и туземцами. У них нет ни малейшего желания уехать в страны, где надо обладать деньгами, чтобы иметь возможность жить. То, чего он лишит их сейчас, они наверстают через год, два, или в крайнем случае, через три. Что для них значит время? Ведь они спят большую часть дня! Он ведь хочет взыскать с них только то, что следует с них за прошлое; ему нужно добыть деньги, пока еще есть время, пока он еще не слишком стар. Он приехал сюда, чтобы жить, а не для того, чтобы умереть здесь. С ужасом в душе понял он теперь, что даже не начинал еще жить. Надо спешить, надо действовать, не считаясь ни с чем. Он был глупцом.

На третью неделю он стал удерживать двадцать пять процентов с вырученных за жемчуг денег, но выколотил всего лишь триста четыре доллара. Ясно было, что или в лагуне начал иссякать жемчуг, или же пловцы не работают, а прохлаждаются. В очень раздраженном состоянии отправился он сам наблюдать за ходом работы.

В бухте острова Луанго резвились детски-беззаботные туземцы. Воздух дрожал от безудержной болтовни мужчин и женщин. В лодках и на плотах лежали обнаженные, блестящие пловцы и перебрасывались бесхитростными шутками, приготовляясь нырнуть за новой добычей. Многие лежали и отдыхали или подкрепляли свои силы пищей, которую им приносили их жены. В атолле Ауру не знали различия между трудом и забавой.

При появлении Рендалля раздались оглушительные приветственные возгласы, на которые тот не соблаговолил ответить. Туземцы притихли при виде его нахмуренного чела; он показался им особенно величественным. С присущей европейцам суровой резкостью, он стал руководить работой. Он переходил с места на место и понуждал пловцов к большему прилежанию. Это походило на игру. Они, точно лягушки, спрыгивали с каменьев и в один момент исчезали под водой. Потом снова появлялись на поверхность, весело потрясая своими корзинами, с которых ручьями стекала вода. Болтовня не прекращалась ни на минуту.

К полудню смех стал звучать реже; морщины на лице Рендалля стали заметнее. Жемчуг становился все малочисленнее и хуже качеством; игра надоела и утомила их. Следующий день они работали с большим усердием; веселья было меньше, но зато улов был удачнее. Однако усталость начала уже сказываться; даже этим опытным и искусным пловцам казалось тяжело беспрестанно нырять на глубину десяти саженей. Но Рендалль почему-то был очень настойчив и требователен, и они сами не понимали, почему им приходится трудиться свыше сил. К концу дня с полдюжины туземцев были близки к смерти от переутомления. Один утонул.

Тогда Рендалль обратился к ним с речью. Он сказал им, что никогда не требовал от них больше, чем они могли сделать; если же они не могут ловить жемчуг, то они не лучше детей или трусов. Он, Рендалль, не любит трусов и не согласен жить с ними. Есть другие страны, где люди смелее, и он, продолжал он свою речь, оставался здесь долго, слишком долго. Он добавил еще несколько фраз в том же роде, все время качая головой.

Следующий день был днем лихорадочной работы. Смеха и пения почти не было слышно; только вынырнувший из воды пловец издавал дикие крики радости, дабы обратить на себя внимание Рендалля, опорожнял свою корзину и снова исчезал под водой. Но случалось и так, что иным пытавшимся крикнуть пловцам не хватало дыхания — и они исчезали и не появлялись более. Оставшиеся оплакивали эти жертвы, как оплакивали бы погибших на поле битвы героев — но рвение их не ослабевало.

Если среди них и имеются малодушные, это еще не доказывает, что Ауру не ценит своего вождя. Рендалль побрел в свою хижину и сделал несколько долгих глотков из бутылки с виски, дабы убедить себя в том, что он не становится столь же малодушным, как его подданные. Самоубийства он не требовал, оно удручало его.

Не следует забывать однако, что чувствительность является главным образом продуктом цивилизации; она прививается к нам воспитанием подобно всяким другим предрассудкам. Обитателям Ауру не приходилось подражать спартанцам, чтобы сдержать проявление своего горя — дней через десять трагическое впечатление, произведенное этими смертями совершенно испарилось у него из памяти. А ведь Рендалль двадцать один год прожил в обществе этих туземцев. Смерть производила на него более яркое впечатление — и только; он научился быть фаталистом. Да он бы и не остался в атолле, если бы не был таковым. Он ушел сюда, а они ушли отсюда; вот и все. Не стоило приходить из-за этого в отчаяние. На островах Южного Океана человеческая жизнь оценивается очень недорого.

Гораздо важнее было то, что жемчужных раковин становилось все меньше Все, что было собрано, дало Рендаллю не более тысячи долларов прибыли. При этом он сам отчасти испортил себе дело, отчаянно торгуясь со скупщиками. Обозленные они клялись, что больше никогда не вернутся сюда. В ярости он предложил им отправляться, куда глаза глядят. Возможно, что они последовали его совету, ибо в атолле Ауру их более не видали.

У него было две тысячи долларов, когда он выступил с новой речью. Это произошло на острове Ми. Явившись туда, он заявил его обитателям, что они ничего не сделали для общего блага, и что с него довольно пустых обещаний. На улов жемчуга надеяться нечего; им придется снова приняться за ловлю и сушку беш де мер. Пусть по крайней мере жители острова Ми не отстают от других. С подобной же речью он обратился к жителям других островов.

Они отозвались с необычайным одушевлением.

Они отозвались с необычайным одушевлением…

1.300 верст в полном военном снаряжении

В пути. Шарж М. Ягужинского

Н. Скалкин

Л. Бархаш

А. Хитров

И. Гребенщиков

Старт в Архангельске. 24 декабря 1923 г.

Рассказ из времен оккупации немцами Украины

ПОЛКОВНИК фон Готтенберг не поддавался фамильярной развязности. Чувствовалась аристократическая кровь. Неприятную икоту он использовал для колоритных вставок на английском языке. Этот прием был им придуман уже давно и он берег его в тайне не соблазняясь ни на славу, ни на патент.

Давид Маркович, невероятными усилиями пробивая себе дороги в дебрях немецкого языка, к величественному духу полковника неустанно подливал коньяк. Винами дух был уже в достаточной степени брошен.

Полковник фон Готтенберг был видным антисемитом в своем отечестве, а Давид Маркович Тутельман сочувствовал антисемитизму. Собственно, это, главным образом, скрепило дружеские узы, если не считать тех прибылей, которые получали оба от поставок Давида Марковича Тутельмана немецким частям. Впрочем, дела коммерческие не всегда ведут к прибылям, а тем более к дружбе.

Жена Давида Марковича — Фрида Соломоновна, брат — Аркаша и брат жены Павел Исидорович не пили, не ели, не говорили и вообще вели себя примерно в обществе полковника.

Все было бы хорошо, как и бывало раньше. Полковник был бы увезен в комендатуру в омертвелом виде. Давид Маркович потирал бы руки, любуясь подписью полковника на нужных бумагах. Жена бы шептала: «ах, какой он милый, какой он обаятельный» и засыпала бы в воображаемых объятиях полковника, если бы не неожиданный случай.

В то время, как полковник глухим историческим голосом рассказывал о своей первой встрече с кронпринцем, а Давид Маркович, высасывая последние следы дневной работы со своих пальцев, бормотал: что вы, подумайте только, — в комнату вошла высокая блондинка вся одетая в черное. Полковник попробовал встать, но это ему не удалось, а блондинка невесело улыбнувшись, подошла к полковнику и на чистом немецком языке произнесла:

— Господин комендант. Простите мою нескромность — в такой поздний час вас тревожу. Но дело, которое привело меня сюда, не терпит отлагательств. Завтра утром расстреливают моего жениха по одному только подозрению в большевизме. От вас зависит отменить, или хотя бы отсрочить эту казнь. Я надеюсь, что в ближайшие дни мне удастся достать реабилитирующие моего жениха бумаги.

— Ах, это Вашего жениха зовут Стрельбицкий? — спросил полковник.

— Да, Вацлав Стрельбицкий.

— В таком случае Ваше дело безнадежно. На этого негодяя и пули жалко. Понимаете?

— Не совсем.

— Я говорю, что этот негодяй и пули не стоит.

— И вы, полковник, стоите пули?

Фон Готтенберг опрокинул от неожиданности рюмку коньяку на белоснежную скатерть. Затем расхохотался.

— Да, пожалуй стою.

— Тогда получайте ее — и она, вынув из- за корсажа маленький браунинг, спокойно выстрелила в полковника. Полковник упал, а блондинка выбежала.

Опешившие хозяева пришли в себя только через минуты две и полковник фон Готтенберг был увезен в комендатуру в почти омертвелом виде.

На следующий день город был объявлен на осадном положении. Были произведены многочисленные аресты, в том числе и Давида Марковича. Казнь Стрельбицкого была отложена на некоторое время.

В маленьком городке с еврейским населением, где нет бюллетеней, газет и журналов, существует особый вид выявления общественного мнения. Своей молниеносностью, предвидением и забронированностью от власть имущих, он резко отличается от других видов. Где он зарождается, какими путями достигает своей цели — никому неизвестно. Змеей скользнувши по синагоге, пропульсировав на бирже, бьется крыльями о стены банков, о стойки магазинов и даже о полки богаделен. Но самое замечательное свойство этого вида общественного мнения заключается в том, что все многообразие его уже к вечеру приводится путем добавлений, выпадений и изменений к единой и ненарушимой формулировке.

На следующий день к вечеру говорили все и без исключения:

— Она хотела, чтобы казнь была отложена и казнь отложили. Она не хочет, чтобы его расстреляли и его не расстреляют.

— Ух, эти большевики — вы еще не знаете, что это за дети.

Так говорили в синагоге, на бирже, в банках и даже в богадельне.

Когда капитану барону фон Вассерблюму, заместителю убитого полковника фон Готтенберга, доложили о том, какое общественное мнение сложилось в вверенном ему городе — у него от злости зашевелились усы.

— Увидим — яростно произнес он — расстреляем ли мы этого бандита или нет. — И капитан назначил казнь на следующий день и приказал оповестить предварительно население, точно указав срок казни.

Нельзя сказать, чтобы жители города X. особенно любили наблюдать такие вещи, как труп, рана, кровь. Я бы сказал, что именно этого они не любили, в особенности после последнего погрома, когда добрая треть населения была объектом наблюдения и только две трети наблюдали, плотно заколотив окна ставнями и заперев двери на все болты и крюки. Тем не менее в этот раз, несмотря на ранний час, а было только шесть с половиной часов утра, добрых две-три тысячи человек собралось за городом, в поле, где должна была произойти казнь Стрельбицкого. Да и пришли они не столько посмотреть на казнь, сколько убедиться, что «он расстрелян не будет, потому что, если уже большевики взялись за дело, то это просто не пройдет».

Еще солнце не расправило своих лучей, еще синяя мудрость не пролилась по небу— когда вдали показалась процессия и тысячи глаз нащупывали каждый шаг, каждое движение молчаливо едущих и идущих солдат в касках и одинокого молодого человека в двойном окружении. Взвод конницы, полурота солдат, два фаэтона — в одном офицеры, в другом — врач с помощником.

Молодой человек был спокоен и порой даже улыбался. Его вели к старому кладбищу, где должна была произойти казнь. И, несмотря на всю очевидность, на всю безнадежность положения — общественное мнение ни на секунду не колебалось.

Место для казни было выбрано поистине удачно. Чувствовалась немецкая предусмотрительность и приспособляемость. Кладбище с двух сторон отделялось от прочего мира рвом в полторы сажени глубиной. Не нужно было рыть специально для данного случая могилы.

Конные оцепили место казни, потеснив немного публику. Молодого человека подвели к краю рва. Взвод солдат был выстроен шагах в двадцати от осужденного. Остальные были отведены в сторону. Выступил офицер. В руках у него был приговор. Вдруг молодой человек замахал рукой и крикнул:

— Разрешите передать матери пиджак.

В публике заволновались. Офицер недоуменно повел плечами — но разрешил. Пиджак был снят и передан солдатом в публику, где его взяла пожилая женщина. Затем офицер предложил осужденному выслушать приговор. Началось чтение. Нелепо составленный, как и все приговоры, растянутый на три страницы, он занял чтением минут двадцать. Осужденный с закрытыми глазами и папиросой во рту, которую он попросил у офицера, спокойно выслушал его. Затем раздалась предварительная команда — щелкнули предохранители, затрещали затворы… В этот самый момент молодой человек снова замахал рукой. Офицер с досадой подошел к нему. На ломанном немецком языке осужденный заявил.

— Я ничего не понял из того, что вы мне читали. Я требую перевода приговора.

Офицер выругался. В публике раздались нервные возгласы.

— Хорошо, мы вам переведем. Вы вправе этого требовать.

Но переводчика не оказалось под рукою. Стали искать среди публики лиц, владеющих немецким языком. Но кому из граждан пришла бы мысль оказать услугу немецкому офицеру и укоротить, хотя бы на минуту, жизнь осужденного. Пришлось посылать в штаб вестового за переводчиком. До города было 5 верст.

Елена Казимировна Стрельбицкая, получив пиджак от сына, поспешила скрыться в толпе. С трудом пробираясь, она вышла, наконец, в открытое место. Оглянулась, но никто на нее не обратил внимания — все были поглощены происходящим на кладбище. Быстро стала рыться в карманах. В боковом нашла конверт, адресованный на ее имя. Прочла, улыбнулась и шепнула:

— Хорошо, мой мальчик.

Вереница извозчиков далеко тянулась ожидая конца казни и прилива пассажиров. Выбрала лучшую лошадь и заказала— в город.

Солнце работало вовсю. Капли пота стекали из-под шлемов и текли по лицам, раздражая и ослабляя. Ружья невольно опустились, хотя офицер и забыл подать команду. Брюки прилипли к ляжкам, пиджаки к лопаткам, ноги к подошвам, мозги к черепным коробкам. Офицер в душе ругался на трех языках. Больше всех злился доктор. Его обязанность — прощупывать пульс покойника, была грубо нарушена. Прошел час, полтора, а никого из города не было. Стрельбицкий рассматривал свои ногти, ничем не интересуясь и скучая. Наконец, вдали показалось облачко пыли. Все устремились взорами. Офицер подал знак следить за Стрельбицким. Вестовой на коне, а на извозчике переводчик. Офицер оживился. Доктор широко вздохнул. Наэлектризованная публика выплеснула последнюю волну шума и смолкла.

Снова началось чтение. Переводчик слабо владел русским языком и еще слабее немецким. И на этот раз чтение приговора затянулось на добрых полчаса. Солдаты стоя засыпали. Но вот произнесена последняя фраза приговора. Офицер принял воинственную позу и громко отдал предварительную команду.

Но что это. Снова машет рукой осужденный, снова чего-то требует. Офицер опешил. Досадливо отмахнулся и опять подал предварительную команду. Но тут подъезжает вестовой и доносит:

— Капитан фон Вассерблюм требует, чтобы вы поступили по закону и после прочтения приговора опросили осужденного.

— Разве капитан приехал?

— Только что, господин поручик.

Медленно направляется поручик к Стрельбицкому. Тот вежливо заявляет.

— Я поляк и не понимаю, почему мне читают приговор сперва на немецком, потом на русском языке. Я попросил бы вас, г-н офицер, перевести мне приговор на мой родной язык и тогда я со спокойной совестью умру. Это мое право и я настаиваю.

— Почему же вы раньше не сказали, что вы поляк. Терять из-за вас чорт знает сколько времени.

— Для того, чтобы выиграть столько времени, сколько вы потеряете.

Пришлось снова посылать вестового в город.

— Он еще что-нибудь придумает и его в самом деле не расстреляют, — радовались в публике.

Солдаты совсем поникли. Расстреливать человека столько времени, да еще в такую жару, смутило бы любого палача.

Отыскивать польского переводчика было труднее, чем русского, ибо первого при комендатуре не оказалось. Но чего не сделает военная распорядительность. И часа через полтора переводчик был найден.

Воинственность офицера поблекла. Голова опустилась. Он уже не следил за осужденным. Солдаты стали похожими на оловянных солдатиков, над которыми весело потрудились шалуны.

Вдруг кто-то из публики ослабевшим голосом крикнул:

— Едут.

Все обернулись и тупо уставились вдаль. Этим моментом воспользовался Стрельбицкий. Он спокойно спрыгнул и пустился бежать. Пока бегство было обнаружено прошло не менее 20-ти секунд. Все остолбенели, солдаты, офицер, публика… Затем, все заметались. Верховые оцепили то место, где стоял Стрельбицкий, но прыгать в ров не решались.

Офицер, вместо того, чтобы подвести пеших к краю рва, приказал стрелять, хотя цели и направления не было. Наконец он сообразил, и по его команде верховые стали огибать ров, но поздно. Три велосипедиста, весело поблескивая своими машинами, давно улепетывали. Так их и видели.

Публика была в восторге Фон Вассерблюм посредством усов дирижировал злобой. Офицер побледнел, все еще отдавая какие-то приказания его карьера сбежала вместе с осужденным. Солдаты были довольны, что не пришлось быть палачами.

Безразлично к этому отнесся только доктор, так как он давно уже спал.

Иллюстрации М. Претер

В ДВАДЦАТИ милях к западу от Тексона «Закатный экспресс» остановился у водокачки, чтобы набрать воды. Кроме воды паровоз этого знаменитого поезда молнии приобрел и еще кое-что, не совсем для него полезное.

В то время как кочегар спускал рукав для накачивания воды, Боб Тидболл, «Акула» Додсон и индеец-полукровка по прозвищу Джон Большая Собака взобрались на паровоз и предъявили машинисту три круглых отверстия в имевшихся при них казенного образца ружьях. Эти отверстия произвели на машиниста такое впечатление заключающимися в них возможностями, что он немедленно воздел в молитвенном жесте обе руки горе.

По энергичной команде Акулы Додсона, предводителя нападающих сил, машинист соскочил и отцепил машину и тендер. Тогда Джон Большая Собака, взобравшись на кучу угля, искусно направил два револьвера на машиниста и на кочегара и приказал им отвести машину на пятьдесят ярдов дальше и ждать там приказаний.

Джон Большая Собака, взобравшись на кучу угля, искусно направил два револьвера на машиниста и на кочегара.

Акула Додсон и Боб Тидболл, пренебрегая промывкой такой низкосортной руды, как пассажиры, устремились к мощной жиле служебного вагона. Они нашли начальника поезда в состоянии безмятежной уверенности, что «Закатный экспресс» не набирает ничего более опасного и возбуждающего, чем apua pura. Пока Боб выколачивал это представление из его головы при помощи приклада своего револьвера, Акула Додсон уже успел начинить кассовый сейф динамитом.

Сейф издал высокую ноту: тысяч на 30 долларов золотом и кредитами. Пассажиры высунулись из окон, чтобы посмотреть, откуда это гром. Проводник дернул сигнальный шнур; он свободно опустился и провис, не ответив на его усилие. Акула Додсон и Боб Тидболл, с добычей в толстом парусиновом мешке, выскочили из служебного вагона и неуклюже побежали на своих высоких каблуках к паровозу.

Машинист, угрюмый и раздраженный, но благоразумный, — согласно приказаниям, быстро отвел машину от неподвижного поезда. Но прежде, чем он остановился, начальник поезда, оправившись от доводов Боба Тидболла в пользу нейтралитета, выскочил из своего вагона с винчестером и вмешался в игру. Мистер Джон Большая Собака, усевшись на угольном тендере, сделал промах; он превратился в мишень, и начальник поезда не промазал. С пулей точнехонько между лопатками, полукровный рыцарь легкой наживы скатился на землю, увеличив, таким образом, долю каждого из своих товарищей в добыче на одну шестую.

В двух милях от водокачки машинисту было приказано остановиться.

Воры послали ему вызывающий прощальный привет и нырнули вниз по крутому откосу в густые заросли, окаймлявшие полотно. Пять минут треска сквозь гущу привели их в открытый лес, где к низким ветвям деревьев были привязаны три лошади. Одна из них ожидала Джона Большую Собаку, которому никогда больше не суждено было ездить верхом ни днем, ни ночью. Воры сняли седло и узду с этого животного и пустили его. Они вскочили на своих коней, перебросив мешок через луку седла, и направились быстро и осторожно через лес вверх к девственному, пустынному ущелью. Тут гнедая лошадь, на которой ехал Боб Тидболл, поскользнулась о мшистый камень и сломала себе переднюю ногу. Они тотчас же пристрелили ее и присели, чтобы посоветоваться относительно дальнейшего бегства. Извилистый путь, оставшийся за ними, обеспечивал им некоторую безопасность, и вопрос времени утратил отчасти свою остроту. Много миль и часов легли между ними и самым проворным шерифом, который мог бы взяться преследовать их. Запыхавшаяся лошадь Акулы Додсона, с волочащимся лассо и распущенной уздой, вздохнула и с благодарностью принялась щипать траву вдоль ручья в ущельи. Боб Тидболл открыл мешок и, вытащил две пригоршни аккуратно сложенных пачками кредиток и мешочек с золотом, захохотал с ребяческой радостью.

— Слушай, ты, старый пират — весело обратился он к Додсону. — Ведь, это твоя идея! У тебя, брат, голова прямо министра финансов. По финансовой части ты хоть кому утрешь нос во всей Аризоне.

— Как нам быть с лошадью для тебя, Боб? Нам здесь нельзя оставаться. Они пустятся по нашим следам еще до рассвета.

— Ну, я думаю, твой этот одер свезет нас двоих покамест, — ответил сангвиник Боб. — Мы заберем первую же лошадь, которая нам попадется на дороге навстречу. Чорт побери, не худо мы с тобой наловили рыбки, правда? Судя по надписям на этих пачках, здесь 30.000 долларов; по 15.000 на брата.

— Это меньше, чем я ожидал, — сказал Акула Додсон, и ткнул пачки носком сапога Затем он задумчиво посмотрел на потные бока своей уставшей лошади.

— Старик Боливар еле дышит, — сказал он медленно. — Жалко мне твоего гнедого.

— И мне, — с чувством сказал Боб. — Но делать нечего. У Боливара круп выдержит. Уж как-нибудь он дотащит нас до подставы.

— Слушай, я все вот думаю, как это странно! Каким образом ты, человек с Востока, свалился вдруг сюда и даешь нам, западным молодцам, сто очков вперед в отчаянных делах? Откуда ты там, собственно, с Востока?

— Из штата Нью-Йорк, — ответил Акула Додсон, усевшись на валуне и пожевывая ветку. — Я родился на ферме в Альстерском графстве и убежал из дому, когда мне было семнадцать лет. На Запад я попал случайно. Я шел по дороге с моим узелком, направляясь в Нью-Йорк. У меня была идея добраться до Нью-Йорка и нажить там кучу денег. Мне всегда казалось, что я смогу сделать это. Однажды вечером я пришел к месту, где дорога разветвлялась, и я не знал, куда мне взять. Я подумал этак с полчаса и затем пошел налево. В эту же ночь я наткнулся на лагерь странствующего паноптикума «Дикий Запад», который разъезжал по маленьким городам, и, прицепившись к нему, вместе с ним явился на Запад. Я часто задавал себе вопрос, не вышло ли бы из меня чего-либо иного, если бы я выбрал тогда другую дорогу — направо?

— Ну, я думаю, ты кончил бы в том же духе, — сказал с философской жизнерадостностью Боб Тидболл. — Дело не в выборе нами дороги. Дело в том, что сидит там внутри у нас и заставляет нас свертывать с пути.

Акула Додсон встал и прислонился к дереву.

— Я много дал бы, чтобы твой гнедой был жив, Боб, — сказал он снова, почти патетически.

— Да и я также, — согласился Боб. — Коняга он был на совесть, первоклассный. Ну, да Боливар прекрасно довезет нас. Не пора ли, кстати, нам тронуться? А, Акула? Я опять завяжу этот тюк, и мы дернем поверху, где лес погуще.

Боб Тидболл вложил добычу обратно в мешок и крепко завязал его веревкой. Когда он поднял голову, первое, что бросилось ему в глаза, было дуло револьвера, направленное на него Акулой Додсоном. Рука Акулы не дрожала.

— Брось эти шутки, — сказал Боб, усмехаясь. — Нам надо догонять ветер.

— Успокойся, — сказал Акула — тебе никогда больше не придется догонять ветер, Боб. Мне очень грустно сказать это тебе, но только одному из нас представляется возможность спастись. Боливар совсем устал и не может вывезти двоих.

— Мы три года были товарищами — ты и я, Акула Додсон, — спокойно сказал Боб, — и не один раз вместе рисковали жизнью. Я всегда с тобой поступал честно и считал тебя мужчиной. До меня доходили кривые толки насчет того, что ты странным образом застрелил одного или двух человек, но я никогда не придавал им значения. Теперь, если ты просто хочешь подурачиться немножко, Акула, так убери свой револьвер, сядем на Боливара и испаримся. А если ты хочешь стрелять, так стреляй, черная твоя душонка, сын тарантула!..

Лицо Акулы Додсона выражало глубокую грусть.

— Ты не представляешь себе, как я огорчен, — вздохнул он, — тем, что твой гнедой сломал себе ногу, Боб.

Лицо Додсона в одно мгновение приняло выражение холодной жестокости, смешанной с неумолимой алчностью. Душа человека выглянула на минуту, как лицо злодея в окне почтенного дома.

Воистину Бобу Тидболл не суждено было никогда больше догонять ветер. Смертоносный револьвер вероломного друга щелкнул и наполнил ущелье гулом, который каменные стены его отбросили, назад с негодующим эхо. И Боливар, бессознательный соучастник, избавленный от неприятности «вывозить двоих», быстро унес последнего из победителей «Закатного экспресса».

Но в то время, как Акула Додсон мчался дальше, лес, казалось, начал таять на его глазах; револьвер в его правой руке обратился в изогнутую ручку кресла красного дерева, седло оказалось странно обитым, и он, открыв глаза, увидел свои ноги не в стременах, а спокойно отдыхающими на дубовом столе.

…Итак Додсон, из фирмы «Додсон и и Деккер — биржевые маклера», — открыл глаза. Пибоди, его доверенный клерк, стоял у его стула, не решаясь заговорить. С улицы доносился неясный шум колес; в комнате успокоительно жужжал электрический вентилятор.

— Э-гм! Пибоди, — сказал Додсон, мигая, — я должно быть заснул. Мне приснился замечательный сон. В чем дело, Пибоди?

— Мистер Вильямс, сэр, от Треси и Вильямс, приехал. Он пришел, чтобы урегулировать с вами сделку на икс-игрек- зетовские. Он страшно влип, сэр, если вы помните.

— Да, я помню. Как стоят икс-игрек-зетовские сегодня, Пибоди?

— Один восемьдесят пять, сэр.

— Вот значит по одному восемьдесят пять и рассчитайте его.

— Простите, — сказал Пибоди несколько нервно — что я вмешиваюсь, но я говорил с Вильямсом. Он ваш старый друг, мистер Додсон, и вы в сущности сами взвинтили икс-игрек-зетовские до этой цены. Вы имеете контрольный пакет на них. Я думаю, может быть, вы помните… т. е. может быть запамятовали, что вы с ним сделали по девяносто восемь. Если ему придется рассчитываться теперь по курсу дня, он должен будет выложить все до последнего цента и даже продать свою обстановку и очутиться на улице.

Лицо Додсона в одно мгновение приняло выражение холодной жестокости, смешанной с неумолимой алчностью. Душа человека выглянула на мгновение, как лицо злодея в окне почтенного дома.

— Рассчитайте его по одному восемьдесят пять, — сказал Додсон. — Боливар не может вывезти двоих.

т. Розенгольц — главнач Boздухофлота СССР:

Необходимо сейчас же приступить к практическому осуществлению самолетов для всех и ко всестороннему изучению их летных свойств…

т. Баранов — зампред совета по гражданской авиации:

…развитием авиации на местах мы вливаем ее в повседневную жизнь…

т. Механошин — пред. спортсекции ОДВФ СССР:

…при каждом новом завоевании в области воздушного флота спортивный элемент безусловно необходим…

…здесь соревнование проведения в известных строгих рамках спортивной дисциплины необходимо.

Борьба Миров:

— Вот каким должно быть небо СССР летом 1924 года:

Лучшие приключенческие боевики сезона, вы увидите только в кино Малая Дмитровка.

КИНО МОСКВА

«ЖЕНЩИНА С МИЛЛИАРДАМИ», постановка ДЖОЕ МАЙ, в главной роли МИА МАЙ.

Второй номер

БОРЬБЫ МИРОВ

выйдет 15 февраля.

В СЛЕДУЮЩЕМ НОМЕРЕ:

Заговор Мурман-Памир (продолжение), Мечта Дебса — Д. Лондон; Расстрел Стрельбицкого (2-й эпизод) — М. Протусевич; Первый рассказ — Т. Джонс; Мой первый полет — Г. Уэллс; Палка о двух концах — Е. Бывалов и др.

Анкета Извест. ЦИК СССР и ВЦИК.