РАМАЗАН еще не наступил. Тянули ковшами кишмишовку, чилим (трубка) переходила из рук в руки, танцевали бачи (мальчики).

Бурундук пригляделся. Среди гостей обращала на себя внимание женщина, чего обычно у сартов не принято. Тоненькая, стройная, видимо, молодая девушка, она сидела в глухом чашуане (одежда, закрывающая тело от головы до ног) и парандже (черная сетка на лице). Ни с кем не разговаривая, она, все же, чувствовалось, была центром общего внимания.

— Ханым? — подумал Бурундук. Но ведь ханым, выходит, в Москве. Ничего не понимаю. Женщин азиаты не допускают ни к какому общественному делу.

Вдруг узкая тонкая, но не по женски решительная, ручка высунулась из-под чашуана и кивком подозвала бачу, потом Атаваева, потом кой-кого из гостей. То, что говорилось, говорилось шепотом, но чувствовался тон безоговорочного приказания.

Атаваев как-то виновато топтался, потом подозвал Бурундука.

— Твой таварыш нехороший челавек. Чика он! Как ты его привел? Наши узнали.

Инкогнито Васильева было открыто. Грозило погубить все дело. Бурундук выкручивался.

— Он, значит, за мной и следит все время. Что же делать?

— Нада его сейчас убивать! Они Файсулова стрелили!

Сарт пытливо уставился на Бурундука. Со всех сторон тоже смотрели. Это явно было испытание. Бурундук сказал:

— Хорошо, я помогу. Но как же тело?

— В мешок положим и на арба везем.

— Отлично!

Бурундук обменялся взглядом с Васильевым. Тот без слов отлично понимал уже в чем дело и стал балагурить и веселиться вдвое.

Часть клетушек, как и во многих дворах старого Ташкента, была укреплена на балках над арыком. Берега Зах-арыка значительно круче и выше прочих. Бурундук развалился на балкончике, под ним где-то шумела вода. Приподнял ковер и увидел отверстие: бурлил арык, около воды, прислонясь к балке, застыл агент.

Бурундук распустил каемку кошмы, спустил в отверстие, задел агента. Тот сперва не понял, потом схватил тесьму, натянул ее. Тогда Бурундук, как бы играя концом тесьмы, стал посылать по ней легкие удары, применяя тюремную азбуку перестукивания. Переговоры быстро наладились.

Он передал следующее:

— Немедленно четырем агентам охватить и арестовать все сборище, в том числе и его, Бурундука. Васильев же будет держать себя, как представитель Чека.

Агент ушел предупредить остальных. Но события назревали.

Здоровенный сарт подошел вплотную к Васильеву, встал сзади него, приподнял довольно увесистую скамейку. Двое других подобрались также поближе. Васильев вел себя совершенно беспечно.

Сарт занес было скамейку над головой Васильева, но тот в то же мгновение исчез неизвестно куда.

Оказывается, он, как и Бурундук, не терял времени, расположился на таком же балкончике, нащупал отверстие под ковром и даже раздвинул доски. Теперь провалился в это отверстие.

Все вскочили.

Через перила балкончика перескочил агент с двумя револьверами в руках. Другой через глиняную загородку, отделявшую от соседнего дворика. Наружная дверь слетела с петель и с улицы ворвался матрос, лежавший в чай-хане.

Заварилась страшная кутерьма. Прозвучало несколько выстрелов. Девушка, сидевшая без движения, яростно вскочила, паранджа слетела с нее и открыла… правильное, удлиненное не тюркское, а почти семитическое лицо, с небольшой черной кудрявой бородой. Джигит отскочил в угол, сбросил с себя стеснявший чашуан и пропал.

Мгновенно все было приведено в «норму». Сборище было обезоружено и арестовано. Васильеву успели шепнуть о его роли. Бурундука для видимости пнули несколько раз по шее. Потом всех при свете занимавшейся зари и такого же, как вечером, медового неба, повели в Чека. Только девушки-джигита не было и в помине.

Рассвело. Бурундук и Атаваев сидели в одной камере.

Бурундука первого вызвали, якобы для допроса.

Работники Чека вопросительно на него смотрели.

— Что же дальше будет?

— Вызывайте всех по очереди, на допросе напирайте только на самогон и курение. Которых помельче, освобождайте, может и всех освободите. Тщательно изучите их и установите наблюдение. А мне в Памир придется податься!

— Что вы, голубчик, месяц туда, месяц обратно!

— Знаете, все нити там, Атаваев играет в Мурман-Памире некоторую роль, но о Москве сам ничего не знает. Надо ехать.

— Но как вы поедете.

— Старик дает мне мальчика в провожатые до города Оша. От Оша поведет меня какой-то узбек… А вот две писульки. Переводите-ка!

Две бумажки были испещрены арабскими буквами.

— Что за писульки?

— Одну Атаваев написал при мне, так сказать, официально, тому самому узбеку в Оше, препоручающую меня. А другую мальчику же сунул потихоньку. Но мальчуган славный, Атаваева не любит, я у него выманил обе бумажки. Больше мальчика в камеру к Атаваеву не пускайте.

— Ну-с, читаем. В одной говорится: веди посланного ханым к шайтану известными тебе перевалами и бродами, береги его от излишнего жара, а также на крутых подъемах, да пошлет тебе Аллах ясные звезды в пути и благоприятные оттепели, пади перед шайтаном ниц, поклонись также и от меня, по миновании надобности, веди русского обратно! Это официальное.

— А другое?

— Мм… Мм… Что за чорт! Ничего похожего. Дойдя до перевала у Назир-Таша, встретишь двух людей ханым. Тогда всади русскому нож между лопаток. Тело покажешь упомянутым, после чего брось в самую глубокую стремнину. Одежду и деньги возьмешь себе, бумаги же все, какие будут, немедля привезешь в Ош.

— Вот это номер! Сели бы вы в переплет!

— Я это и предполагал. Но как же их перехитрить?

— А вот как! Письмо это мы, конечно, перепишем заново. Кроме того, завтрашний поезд на Фергану отменим (поезда ходят раз в два дня). Вы же сейчас выезжайте на мотоцикле прямо через горы Таким образом люди ханым не будут предупреждены о вашем проезде через Назир-Таш. Мальчугану объясните мотоциклетку связями или взяткой.

— Идет.

Часа через два Бурундук, снабженный минимумом необходимого для дальнего пути, летел в сильнейшем в Ташкенте мотоцикле по тракту. В корзине, кроме него, сидел черномазый мальчуган, слуга из дома Атаваева. Обещанием не возвращать мальчика Атаваеву Бурундук быстро расположил мальчугана к себе и мальчуган крепко к нему привязался.

ПО ВЗБУХШИМ от толченого снега пожелтевшим горбам переулков и улиц в сторону Самотеки и Цветного Сухаревка сбегала потоками весенней слякоти и грязными ручейками.

В пасмурное утро визг и изморозь валом стояли вокруг чернеющих балок веками недостроенной башни.

Все, что натоптано было толстыми валенками баб в дубленых полушубках, подкованными сапогами торговцев в белых фартуках, к полудню струилось под ногами черными струйками.

Тысячи сапог, давно разношенных и покоробленных, жирно чавкающих по воде, толкущихся на одном месте, разбухали и тяжелели.

И чем меньше становилось частной торговли по Москве, чем острей ложились линии вытянувшихся притихших зданий, с содранными порой вывесками, заколоченными лавками, тем шире и шире разбухала и разливалась Сухаревка, втекая в окружающие переулки, стекая по горбам в сторону Цветного и Самотеки.

— Да когда же, наконец, поставят у Красных ворот пулеметы, чтобы вымести всю эту мерзость? — не раз думал Точный, пробиваясь и огрызаясь среди чуждой ему бестолочи и нетрудового элемента.

— Или в самом деле нельзя еще этого сделать?

Теперь с поднятыми воротниками, в кепках, Точный и некий Ленька промозглым весенним утром входили в этот чуждый точности мир.

Леньку Точный взял с собой недаром. Ленька немного знал подпольную Москву, водился за бутылкой самогонки с налетчиками и ворами. Когда-то приятель Точного Ленька, теперь отстал от него, не понимал событий и не увлекался революцией, проводил время в каких-то странных разъездах. Накануне Точному пришлась долго его разыскивать. О новой профессии Точного Ленька ничего не знал.

Со стороны Садовой-Спасской шагала взад и вперед неопределенная фигура в длиннейшем френче солдатского сукна, рыжий клок из под сбитого на затылок жеваного картуза.

Фигура шагала мерно, прямо по лужам, и также мерно выкрикивала:

— Истребляйте, граждане, клопов!

Потом мрачно, напыщенно — Смерть клопам! Потом торжественно: —Борьба с клопами! И опять — Смерть клопам! — Борьба с клопами!

Ленька остановился.

— Вот и рыжий. Рыжий!

Фигура обернулась.

— Клопинчику вам? И спохватилась. — А, Леонид Василич, откуда?

В двух словах Ленька объяснил дело. Вот парень, хороший парень, свой, должен видеть Левку-автобандита. Рыжий чесался в затылке.

— Вас-то, конечно, я сведу, доверие полное к вам, их тоже по вашему ручательству, только товар некому поручить, опять же самое торговое время.

— Брось дурака валять, кому твои клопы нужны?

— Да, я не столько клопами…

Все трое брели уже по переулкам.

Прошли темную лестницу и по грязным коридорам и комнатам ночлежки, где стоял густой запах помоев и ношеного тряпья, добрались до небольшой комнатки.

Там, из-за ситцевой в крупных цветах занавески, доносился низкий и одновременно всхлипывающий вверх, похожий на плач, женский смех, а за неуклюжим столом двое грузных квадратных, видимо, громил, — бороды лопатой, — тянули из толстых, зеленого стекла, вазочек кислый режущий самогон и лениво перекидывались в очко. Кое-кто еще бродил и лежал в комнате.

Рыжего приняли довольно холодно.

— А, клоповник!..

Но Леньку один из сидевших за столом узнал.

— Леонид Василич!

— Рябуша!

Даже поцеловались.

Конечно, Точного пришлось представить, как одного из «пишущих», заинтересовавшегося и т. д. Таких в Подсухареве (так называлось место, куда попал Точный) видали и относились к ним довольно пренебрежительно.

Ввалился страшно перепившийся и страшно бледный парень. Икал и кричал:

— И-эх, налетчики! Матросня шляется, браунинги в штаны засунуты, подойдет матрос к лотку, нажрет, напьет, потом получи, — говорит, — по советской валюте, согласно нормы. А наших товарищев по стежкам, бедняжек, ставят, а за что?

Сидевший у окна, молчаливый, с бескровным лицом, аккуратно причесанный, в каких-то клетчатых велосипедных брюках, с кислым угнетенным видом, по прозванью Косточка, тихим голосом заговорил.

— И чем, скажите на милость, насилие по декрету отличается от нашего, скажем?

Проникновенный взгляд в сторону Точного.

— Филозоф, — иронически кинул Рябуша.

— Дурак, ты, дурак! Кабы так было, они, бы не щелкали нас, да не шлепали, как и при царизме, не было такого произволу!

Косточка тотчас же сдал позиции.

— Конечно, что ни говори, видать, что нет власти на земле для нас, например, благоприятной. Конечно — разумеется, сиротами умрем!

Вздохнул и добавил.

— А, вот один паренек у нас так надумал: завести — говорит — своих настоящих совнаркомов, с объявлением свободы на все виды краж. Не пошла б такая ришпублика?

Рябуша ответил только презрительной улыбкой.

Все обернулись к двери.

— А, Левушка-автобандит, редкий гость, входи, голубчик.

Автобандит пользовался колоссальным значением и всеобщим уважением в этой среде. Точный вглядывался в него. Низенького роста коренастый человек с широким красным лицом и большим острым носом, в куртке из выдры, в галошах поверх сапог.

— Что же ты, Левушка, не разденешься?

— Не в параде я…

— Да, что ты, свои, ведь, люди.

Но Левка продолжал давить страшный фасон, сел в углу и помолчал.

— На машине приехал?

— А, что же, пешком? В такую-то погоду?

С совершенно нескрываемой завистью в голосе Рябуша говорил:

— Знаменитостью ты, Лева, сделался. Который человек о тебе расспрашивает. Восходящая звезда на московском горизонте.

Левка медлительно с расстановкой начал речь.

— Ох, эта мне знаменитость! Вот она мне, где сидит! Главное, сам в себе сознаю: обнаглел чересчур. На какой, скажите, предмет, останавливать днем машину у церкви и подходить ко кресту. Ну разве это тактика? И нужен мне этот крест, да ну его к… Сам все понимаю. А вот, поди-ж ты, дай, думаю, остановлю, машину: становлю машину и вхожу в церьковь, и в какую? На Солянке, в свою, где меня каждая собака знает, родной приход. Встаю перед самым амвоном, по правую руку. Прихожане, — вижу, — глаз не сводят, перешептываются, так почтительно. Батюшка, отец Сергий, крест мне первому протягивает, первый подхожу ко кресту. Слышу все повторяют: Левка-автобандит, Левка-автобандит! Сажусь и счастливо уезжаю. Так ответьте же мне теперь. Конечно, власть приятна, почет приятен, но разве это тактика?

Все молчали, затаив дыхание. Из-за занавески высунулась голая рука. Виднелась трепаная голова. Бандит продолжал.

— Налетное дело требует практики, к примеру: сегодня намечен мною налет у Даниловской заставы. Это что значит? Значит, точно, тютелька в тютельку, в 3 часа ночи подъеду из поля к железнодорожному мосту и стану в тени. Вот! Так только и протекает работа. Вы все люди специальные и можете понимать! Угощайтесь.

Выложил на стол папиросы высшего сорта, а сам вынул из бокового кармана сигару и закурил.

Точный подсел к бандиту.

— Я к вам имею дело.

Серые глаза впились в Точного каменно и зло.

— Ну?

Довольно сбивчиво, намекнув на грабеж за Преображенской заставой, Точный просил дать какие-либо сведения о людях, перевозивших наркотики и сделавшихся жертвами бандита.

Но добиться чего-либо от Левки не было никакой возможности.

Он казался чрезвычайно пораженным.

— Ничего не знаю, совершенно ничего. Даже вопроса вашего не понимаю.

Тихим голосом, деликатно, вмешался Косточка.

— Вы собственно, не по адресу обратились. Лева могут и не знать по этому вопросу. А это вот где знают: в Главлипе.

Точный чуть не свалился с ног от удивления.

— Где?

— В Главном Липовом Учреждении, в Главлипе, то-исть, ну где бумаги всякие заготовляют. У Федора Андроныча. Они дела с теми людьми вели.

— А как же туда попасть?

— Что же, можно уважить, проводить вас туда хоть сейчас. Это рядом!

— Ах, пожалуйста!

Пошли. Ленька остался.

Осторожно огибая лужи, с постоянным своим кислым видом Косточка вел Точного через Сухаревку.

— Заливается наш кенарь — кивнул он в сторону лотков.

В сыром промозглом воздухе доносилось дребезжащее:

— Истребляйте, граждане, клопов!

— Смерть клопам!

— Борьба с клопами!

ТОЧНЫЙ первую минуту был поражен, почти подавлен, так внезапно развернувшейся перед ним необъятностью и организованностью подпольного мира.

Поразили его также совершенно неожиданное простодушие и приветливость всех этих Косточек, Рябуш и т. п.

Но то, что его ждало, превзошло все ожидания.

В подвале заброшенного полужилого дома перелезли через груды бочек, досок, кирпичей и постучались в железную дверку.

Высунулся чей-то нос, пошептался с Косточкой, и они вошли.

Подвальная комнатка в одно окно, теплая, чистенькая, прекрасный письменный стол с малиновым сукном, солидный письменный прибор, уютное кресло, телефон.

Все напоминало какую-то особенно аккуратную канцелярийку какого-нибудь из бесчисленных отделов. Немного портил картину только мрачного вида бандит, перевязанный к тому же клетчатым платком с большими ушами, торчавшими кверху, ожесточенно лупивший по «ундервуду» в углу.

За письменным столом восседал гладкий розовый старичок в очках и валенках.

Приветливо взглянул в сторону Точного.

— Вы ко мне? Присядьте, пожалуйста, одну минутку!

Точный неловко присел, чувствуя себя совершенно определенно посетителем кабинета ответственного работника.

— Да, может, это действительно какое- то официальное учреждение, — мелькнуло даже в его голове.

Старичок написал еще что-то, аккуратно сложил кипу бумажек, скрепил их аккуратной скрепочкой и взял трубку.

— Воткните, пожалуйста, — крикнул он куда-то.

Ага, телефон то все же не городской, а где-то соединяют с городской сетью.

Старичок вызвал какое-то советское учреждение из крупных.

— Такую-то к телефону! — Вы?

— Да, да, я, Андроныч! — Барышня будете так добры, оставьте мне два исходящих №№ сегодняшнего числа. — Да, да. — 4202 и 4203.—Хорошо, хорошо… Содержание дополнительно! — Пока!

Старичок провел какие-то бумажки по. реестру и обратился к Точному.

— Пожалуйста!

Косточка сказал Андронычу несколько слов: вот, пишет рассказы, просил познакомить…

Андроныч расплылся. Крепко пожал руку Точному.

— Очень, очень рад. Давно хотел бы познакомиться. Деятельность нашего учреждения нуждается в освещении в печати, разумеется, осторожном. Будем знакомы.

Дальнейшее удивительно напоминало серьезное, ответственное интервью.

— Задачи наши? Ну, конечно, на первом плане, чисто, так сказать, утилитарное. Подработать, конечно, деньгу. Но вместе с тем, ведем борьбу со шпаной, случайными торговцами липой. Могу уверенно сказать, в нашем районе достаточно появиться кому-нибудь без нашего ведома с продажей липы, как мы же его и предоставим в милицию. Вот.

…Я по липовому делу пошел с детства. Меня все знают. Аккуратность исполнения, точность, цены вне конкуренции. Этим и достиг современного положения.

…Образчики моей работы!

Старичок поднял выдвижную дверку стене. Открылся ряд четырехугольных ящичков с четкой надписью на каждом. Здесь лежали печати, штампы, бланки.

— Произведения каллиграфического искусства! Бланки и печати! Большого и малого Совнаркома! Документы на слоновой бумаге. Все наркоматы! Совдепы, что хотите!..Подделываем и старые частные фирмы, совершающие теперь сделки подпольно. Также и офицерские организации. Все, что надо.

Искры гордости блестели в глазах старичка.

— Милиция? Чека? Дважды нападала на наш след. Благополучно удирали. Лишнего народу не принимаем. Только надежных. В этом помещении всего неделю. Скоро опять переберемся.

— Технические средства? По штату нас всего трое: я, машинист и посыльный. Имею в своем ведении мастерскую по изготовлению печатей и бланков, на нее-то дважды и нарезалась милиция.

…Связь? Торгуют и заказы принимают наши ребята преимущественно на Сухаревой, но и на других рынках. Мы же непосредственно дел ни с кем не ведем, исключая, крупные организации. Вот, например, мандаты для Левы-автобандита. Этому самому пишем. Понятно. Вот проездные документы для организации «Транспорт товаров Москва — Ташкент, Москва — Мурманск». Молодая организация, но крепкая. Постоянные наши контрагенты…

— Постойте, постойте. Об этой организации я с вами и хотел поговорить.

— А в чем дело?

— Видите ли, мне самому приходилось заниматься подобными делами. Я, знаете ли, сам езжу в Ташкент, случается привозить, знаете..? Я о них много слышал. Думаю, не согласоваться ли нам как-нибудь.

— Мы… О них настоящего никто не знает: ни мы, ни кто. Крепкая организация. Но направить — я вас направлю, может, они вас как-нибудь и используют. Только, если до сути думаете добраться, не мечтайте! Нипочем не дойдете!

— Да мне это ни зачем не нужно!

— Ну, что же сводить вас можно будет. Когда у них бывает-то кто-нибудь?

Бандит, подвязанный платком, перестал стучать на машинке и скрестил руки на груди.

— С 10 часов утра у них присутствие. Угреватый бывает. Я завтра отведу, пожалуй!

— А куда же мне зайти? — спросил Точный.

— Ровно в 10 часов у Сухаревой башни. Физиономию запомните. Только чур по часам. Точно. Мигом обернемся.

— За точность не беспокойтесь!

Точный улыбнулся.

Старичок жал ему руку.

— Очень рад услужить. Всего вам! В случае нужды — к вашим услугам.

На улице Косточка, прощался также сердечно.

— Захаживайте!

Было уже 4 часа дня. Точного встретили широко раскрытые глаза Мартьяныча.

— Ну?

Точный сиял.

— Дело обделано!

— Да как?

— Вот тебе и как. Слушай. Завтра в 10 ч. утра иду в Мурман-Памир.

— Неужели?

— Вот тебе и неужели! Не верил, что сами справимся! Но сегодня ночью предстоит другое дело. Мне Левка-автобандит не дает покоя. Хочется его забрать. И опять-таки самим, вдвоем. Он ведь один ездит!

— Да каким образом?

— Сейчас узнаешь. Пойдем просить машину у Т.

— А дадут ли? Одну уж испортили мы им.

— Дадут обязательно. Только вот что: ты же управляешь прилично. Обойдемся без шоффера. Ну их, этих шофферов!..

СТАНОВИ здесь машину! За мостом! Туши огни! Здесь простоим до 3-х часов! Оттуда вон должен будет вылететь в 3 часа автобандит. Мы его примем: прострелим шины.

— Слушай, а раньше он не подъедет? — Нет, нет! Это я знаю наверно. До 3 часов мы должны быть совершенно спокойны. Сейчас половина первого.

— А нехорошо, что мы, выехавши из-под моста, не сразу потушили огонь: вдруг, он поблизости где-нибудь стоит в поле.

— Нехорошо, ну да ведь это было одно мгновенье.

Мартьяныч и Точный вылезли из небольшого Форда и вглядывались в ночную темь, развертывавшуюся за линией железной дороги. Нигде не было видно ни огонька.

— Ну, и погодка!

Страшная буря гнала потоки ледяного дождя в лицо, под ногами безбрежно плескались лужи, ветер рвал.

— Слушай, это мне показалось?

— Что?

— Зеленый, как-будто, свет. Вспышка. Не прямо по дороге, а в сторону, по дороге от фабрики Катуар.

— Знаешь, мне тоже как-будто.

— Стой, стой. Красным полыхнуло. Точно спичкой чиркнуло.

— Да, но это ерунда. Луна, может, между туч. Или еще что-нибудь. Во всяком случае ехать в такую погоду, да еще по этим пригоркам без огней невозможно, это совершенно ясно.

Опять как-будто чиркнуло: красным— зеленым.

Вдруг внизу на бревенчатом мостике глухо прогрохотало.

— Ой, ой. Что это?

— Ветер?

Прямо по дороге красный свет с силой ударил в глаза.

— Точный!

Что-то вырвалось из темноты, звездануло Мартьяныча, так что тот закрутился и, ударившись головой о камни, бухнул в полную воды канаву.

Точный отскочил на середину шоссе, по колена в лужу. Из остановившейся молнией машины, кто-то кошкой прыгнул ему на плечи. Точный свалился. Железные пальцы стиснули ему горло. Мгновенным, мимолетным движением, точно мимоходом, с него сорвали оба револьвера. Подняли, как котенка, и всунули в железный ящик, над головой щелкнула крышка.

Мартьяныч поднялся, шатаясь, с разбитой головой. Кровь ли, вода ли, заливала лицо. Попробовал крикнуть. Голоса не было. Зеленый свет резнул глаза. Кто- то хватил его опять по голове. Мартьяныч расставил руки, и, как туша, навалился на бандита. Тот рванул Мартьяныча из канавы на дорогу. Потом стряхнул с себя, как пылинку, и еще раз хватил по голове. Последовала та же процедура, как и с Точным. Мартьяныч помнил, что не давал засунуть себя в отверстие, но, наконец, крышка над ним захлопнулась.

Мартьяныч придавил всем телом Точного.

— Ты?

— Где мы?

— Под кузовом автомобиля.

— Орать?

— Не имеет смысла.

— Что это?

— Затрещал наш Форд… поехал…

— А мы?

— Стоим на месте.

— Пробуй выбиваться!

— Теряю сознание…

Форд отъехал куда-то и затих. Наступила тишина. Потом грузные шаги приплескали по воде. Кто-то тяжело сел в машину.

— Едем, мы, что ли?

— Ой, едем.

Машина понеслась, слышно было как выхлестывались целые потоки воды.

— Как все это вышло?

— Очень просто. У него приспособления для света: по мере надобности пропускается только узенькая мгновенная полоска осветить дорогу перед колесами, к тому же цветная, да еще меняющая цвет. Кроме того, по-видимому, великолепный глушитель для мотора, слышишь, как бесшумно идем.

— Верно. Чорт знает, как ловко. А что же он с нами сделает?

Наступило молчание.

Машина встала.

— Выходи!

Мартьяныч стал подыматься.

— Да не сразу, не сразу. Прикокошу! Одну руку давай. Другую.

Тонкий ремень охватил тело Мартьяныча. Потом его вытащили из ящика только для того, чтобы окрутить ремнем и ноги.

Дождь и мокрый снег слепил глаза. Кругом ни зги. Шумели какие-то кусты.

Также поступили и с Точным. Потом тяжелый, знакомый Точному, голос автобандита спросил:

— Кто такие будете?

Комсомольцы молчали. Красный свет, потом белый полыхнул в лицо. Бандит приблизился и вдруг зарычал:

— А, пащенок, сволочь немазаная, ты же у Рябушки вчера сидел! Я дурак, как честному, всю правду выложил, а ты и гут, как тут. Я добром, а ты, вот с чем!

Отвечай, ты или нет? Молчишь. Ну, да ладно, сделаемся! Пяточки поджарим, поговоришь! Полезай в собашницу. Сперва на потраву со мной выедешь!

Опять бандит засунул обоих в ящик. Предварительно обоим заткнул рот вонявшими бензином тряпками. Не ограничился на этот раз запиранием крышки, а прикрутил обоих особым ремнем к скобам внутри ящика. Крышка захлопнулась. Комсомольцы задыхались…

Спустя некоторое время тронулись. Машина шла плавно, не спеша. Встала. Все затихло.

Только звенели по кузову и по лужам дождевые капли. Один раз где-то, недалеко, прошумел поезд. В непосредственной близости от машины колеса глухо заворчали. По-водимому, были в тех самых местах, где комсомольцы попались. Стояли под мостом или около.

Точный давно уже работал языком, выталкивая тряпку и, наконец, ему удалось это сделать. Тотчас он, неимоверно вытянувши голову, зубами вонзился в ремень Мартьяныча, приходившийся по близости, но задача эта была нелегкая.

В это время послышался неясный приближающийся шум телег. Потом резкий голос над головой комсомольцев гаркнул:

— Стой, бросай оружие!

Шум сталкивающихся телег, топанье лошадей, голоса. Потом опять резкий окрик.

— Клади мануфактуру, отдай деньги!

Выстрел. Беготня. Машина пришла в движение. Плавно качнулась вперед, назад, повернулась. Все это очень напоминало сцену недавнего ночного боя. Ругань сверху и ругань со стороны усиливалась.

Вдруг неподалеку грохнул винтовочный выстрел, другой. Сверху затакал револьвер-пулемет. Машина рванулась вперед и скатилась куда-то вниз, потом опять вверх.

— Не уйдешь!..

Опять машина плясала на месте. Выстрелы не умолкали.

Точный рванул ремень зубами из всех сил, кровь хлынула из зубов, но ремень лопнул. У Мартьяныча освободилась одна рука. Он стал стаскивать ремень и уперся изо всех сил в крышку. Крышка выгнулась и отскочила.

Машина опять рванулась вперед, но вдруг страшный удар потряс ее. У комсомольцев в глазах все побелело. Раздался звон и треск. Исступленный голос автобандита вопил.

Мартьяныч высунул голову, но выскочить еще не мог, ремень его удерживал.

Точный бешено вгрызся в ремень в новом месте. Глазам Мартьяныча представилась странная, дикая картина.

Машина, напоровшаяся на какой-то предмет, может быть нарочно брошенный или подложенный противниками бандита, висела в воздухе. Широкая улица предместья при свете чуть брезжившего рассвета. Небольшая кучка людей жалась в воротах или по тротуарам, изредка посылая одинокий выстрел в сторону машины. Автобандит каким-то нечеловеческим рычанием, хватая себя за голову, выкрикивал порой:

— Испакостили ненаглядного моего! У, у злодеи!..

Бегал посредине улицы, размахивал огромным револьвером.

Вдруг завопил:

— Не тронь, не тронь, вагона! Прочь от вагона, синезадый!.. Пришибу!

И стал осыпать пулями стоявший на линии вагон трамвая. Кондуктор, пригибаясь и прячась, пробовал двинуть вагон в сторону города. Несколько человек виднелись в вагоне и на площадках.

Отступали противники бандита, что ли?

Нет, очевидно, они хотели ехать за помощью, рассчитывая, ч о бандит, севший на мель, не успеет спрятаться, и удастся захватить его главный козырь, удивительную машину.

Стекла вагона сыпались. Но вагон все же сдвинулся. В ранней тишине пение вагона отозвалось в ополоумевшем бандите прямо дрожью, чуть ни судорогами по всему телу.

И здесь произошло нечто совершенно исключительное, чудовищнее.

С градом ругательств, разбежавшись и сделавши какой-то пируэт в воздухе, бандит прыгнул на столб трамвайной линии, зацепив сразу больше, чем на треть вышины.

Еще через секунду сидел уже наверху и чем-то рубил провода.

При этом проявлял огромнее знание техники: не задумываясь сразу начал рубить тот провод, который был для двинувшегося трамвая особенно важен.

Противники бандита были так поражены этим вольтом, что даже прекратили стрельбу. Потом пули засвистели с новой силой, но бандит казался заколдованным.

Несколько проводов уже упали. Минута — и вся сеть с грохотом, извиваясь, рухнула. Трамвай, отъехавший полквартала, словно подшибленный, остановился. Оттуда посыпались люди. Кое-кто побежал в сторону города за милицией. Бандит же камнем скатился со столба.

Продолжение было также дико и неожиданно. Кряхтя и испуская ругательства, выкрики злобы и ласкательные названия по адресу сломанной машины, бандит впрягся и волочил ее на себе по направлению к мосту. В обоих руках его было по револьверу, в зубах обойма. Изредка рядом или сбоку появлялась человеческая фигура, на которую бандит яростно огрызался. Так, совершенно невредимый, он протащил машину не один десяток саженей и выволок-таки на горку, к мосту.

Поставил ее за углом моста и привел в действие два укрепленных, около руля, револьвер-пулемета. Револьвер-пулеметы работали механически, по истощении запаса патронов одного, начинал работать другой.

Сам же бандит куда-то провалился.

Комсомольцы начали звать на помощь, но никто не смел показаться из-за устоя моста, до тех пор, пока весь запас патронов не израсходовался. Тогда отдельные головы стали появляться из-за углов и на линии железной дороги. Головы выглядывали и прятались. Потом отдельные люди, видя пустую машину, осторожно начали подходить. Бежали также сзади, со стороны Даниловской мануфактуры.

Мартьяныч перервал второй ремень и все же не мог вылезть. Вдруг подходившие кинулись врассыпную. Под горой, что-то затрещало.

— Форд!

Действительно, буксуя на крутом подъеме, бандит выезжал на Форде, предусмотрительно спрятанном им ночью, где-то поблизости.

— Прочь от машины, черти рогатые, кто только останется, жить не будет!

Подкатил. С лихорадочной поспешностью прикрепил свою машину цепью к Форду. Пробегая около комсомольцев, мимоходом хмуро и деловито захлопнул крышку «собашницы». Потом машина понеслась, купаясь в лужах.

Ехали довольно долго. Метались по пригоркам, проселкам и прямо по снегу. Потом встали. Крышка открылась и бандит выхватив за воротники комсомольцев, швырнул их на лужи и снег и больше не замечал. Мартьяныч счел полезным укрепить свои ремни настолько, чтобы в случае надобности мог их скинуть в любой момент, пока же скрыть, что они порваны. Оба — заткнули себе рты тряпками.

Лицо бандита было совершенно неузнаваемым. Зубы оскалены, изо рта пена, глаза бегали. Он метался около машины, испуская сквозь стиснутые зубы нечленораздельные звуки.

Поднял машину на подставку, раскрыл, вертелся волчком. Это была сумасшедшая починка. Инструменты из ящика со звоном, дождем бухнули на снег, летали из одной руки в другую. Он жонглировал инструментами, кидался на машину, под машину, в машину. Хватал части пальцами, ногтями, зубами. Части и инструменты иногда взлетали в воздух над его головой.

Огрызаясь, выбегал на соседний пригорок (машина стояла в ложбине под сводами елей), вглядывался вдаль, и опять с воплем несся обратно. Комсомольцы не могли оторваться, как зачарованные, от этой починки.

Постепенно гонка сменялась упорным напряженным вниманием. Жилы на лбу бандита вздулись. Он стоял на коленях возле машины внимательно и напряженно слушая. Раздался треск, сперва слабый, потом уверенный. Бандит еще раз завел. Машина загрохотала с обычной силой. Мотор работал четко, без перебоев. Лицо бандита совершенно переменилось. Полудетская, полусумасшедшая радость заплясала на этом лице.

Высоко подпрыгнул, подбросил в воздух инструменты, закружился вокруг машины в бешеном танце. Больше он уже ничего не боялся и не выбегал на пригорок: его машина была в порядке.

Его машина была кареткой, но комсомольцы разглядели, что это была та же машина, что и прежде. Каретка была фальшивая, приставная. Бандит продолжал находиться в том же диком порыве, даже, смеялся и пел.

— Ныряй, лягаши моченые, — крикнул он втаскивая комсомольцев в их же Форд. Нырять пришлось в полном смысле, потому что в Форде плескалась вода.

Минуту бандит над ними подумал, потом зацепил Форд на буксир, влез в свою машину и помчался. Неслись какими- то проселками, деревнями. Кружным путем, где-то около Рогожской, вошли в Москву.

На улицах уже попадался народ. Странная поездка вызывала внимание. Бандит ни с чем не считался, надеясь на скорость хода. Оборачивался в сторону пленников, строил рожи, отпускал ругательства.

Вдруг бросил руль, одним прыжком очутился на крыше каретки. Машина бежала сама. Бандит лихо выплясывал чечетку.

— Так, так, д-рас так-так, так, так… Эхх, лихо! По нашенски, да не по вашенски! Кобели маринованные, вам с книжками в сортирах сидеть, головы газетной бумагой набивать, а не машину водить! Так, так…

Вдруг падал назад, свешивался с каретки вниз головой, чуть заметным ударом ладони передвигал руль, выправлял ход машины.

Плясал все время задом к направлению машины. Когда надо было перевести руль, чувствовал, не оглядываясь, и переводил всегда вовремя.

Милицейский, в недоразуменьи, поднес было свисток ко рту, но машины пронеслись, как вихрь.

Взлетели по крутому Китайскому проезду.

— Ну, собачня паршивая, попомните Левкину работу, купайтесь, гады!

И перерезал веревку, на которой держался Форд.

Левкина машина пропала наверху. Машина комсомольцев, все усиливая ход, понеслась вниз, должна была неминуемо расшибить ветхие перила набережной и очутиться в Москве-реке. Отпущена была в такой момент, что летела без риска зацепиться за что-нибудь по дороге.

Мартьяныч скинул подрезанные ремни и стал мучительно вырываться из остальных. Машина неслась. В тот момент, когда до перил оставалось уже несколько саженей, Мартьянычу удалось поймать руль и круто повернуть машину. Она завертись волчком, бахнула в решетку одним боком и застряла, повиснув в воздухе колесом. Ремни Точного были одним моментом разрезаны. Машина выставлена на мостовую.

Подбегал милицейский.

— Хулиганье, что делаете, откуда машина?

— Делаем то, что нам надо, — хмуро ответил Мартьяныч. — А ты тут не причем?

— Откуда, спрашиваю, машина?

Показали удостоверение. Милицейскому пришлось стушеваться, хотя вид у ребят был действительно подозрительный: вымокшие и помятые.

Тихонько катили по направлению к Лубянке. Не могли придти в себя от событий прошедшей ночи.

Вдруг Точный спохватился.

— Который час?

Часы на бульваре показывали пять минут одиннадцатого.

— Ведь, мне же в 10 час. к Сухаревой. В Мурман-Памир идти! Гони скорее!

Мартьяныч помолчал.

— Слушай, Коля, я во всяком случае не пойду. Я совершенно избит и устал. К тому же надо отвозить машину.

— Я пойду один, — сказал Точный.

— Я и тебе, Коля, не советую.

С этой минуты стена легла между двумя друзьями. Судьба их отныне разделилась. Мартьяныч вернулся к своим книгам, Точный пошел навстречу смертельно опасным приключениям. Мартьяныч еще пробовал его отговаривать.

— Не отдохнув, после такой-то ночи?

Точный только пожал плечами. Не доезжая Сухаревки, машина остановилась. Мартьяныч крепко жал руку товарища. Долго, не отрываясь, смотрел вслед фигурке Точного, решительно зашагавшей по Сретенке.

КОГДА Точный подошел к Сухаревой башне, главлиповец уже стоял, опустив голову, засунув руки в карманы. Огромные уши того же клетчатого платка выделялись издалека на фоне башни, словно крылья ветряной мельницы. При виде Точного он вытащил из кармана плоские серебряные часы и обиженно протянул их.

— Десять минут одиннадцатого!

Точный разводил руками.

— Простите, товарищ, не мог никак! Очень был занят! А вы-то давно меня ждете?

— Мы-то, как условлено, без ошибочки, в десять часов! Точнее точного!

Точный рассмеялся.

— Да, да! Вы совершенно правы! Вы действительно оказались точнее Точного.

Этот случай привел его на минуту в хорошее расположение духа. Парень вглядывался в Точного.

— Да, чтой-то с вами неподобное, ровно вас купали, или что? Бледные какие. Откуда это вы?

— Это ничего, совершенно ничего! Я, знаете, не спал ночь!

— Так вы бы пошли соснуть!.. Что за напасть к ним идтить! Можно бы завтра!

— Нет, нет, уже давайте сейчас! Да это, ведь, и недалеко!

— Недалеко-то недалеко. Возле Трубы. В самом, конечно, центре города, устроились. А то подождем до завтра?

— Нет, пойдем!

Пошли.

Наконец, главлиповец отчетливо произнес:

— Здесь!

На одной стороне узенького переулка торчала вывеска:

— «Продажа ненормированных продуктов. С разрешения властей. П. Л. Мурман».

На другой — вросшая в землю дверка с корявой надписью:

«Памир».

— Что за чертовщина?

Точный в горестном недоумении переводил глаза с одной вывески на другую. Разом ясно представилось: угол Арбата, последняя в этом году метель, две фигуры и:

— Я у Мурмана!

— А я в Памире!

И тогда же он себе сказал: значит Мурман-то Памир существует. И вот. Как все просто!

Взялся за ручку двери в лавку Мурмана.

Дверь открылась и пропустила вошедших. Дверь за вошедшими закрылась. Но не открылась уже после этого целый день. Товарищ Точный через эту дверь обратно не вышел. Ни в этот день, ни в следующий. На третий день встревоженный Мартьяныч прибежал в Чрезвычайную. — Где же Точный? — Нет Точного! — Да куда же он делся?

— Пошел разыскивать Мурман-Памир!

— Что за ерунда. Вернется!

Но дни проходили. Точный не возвращался.

Через несколько дней товарищ Т. говорил:

— Да где же Точный? Почему он не приходит.

Собеседник его ответил:

— Не вернулся! Провалился в своем Мурман-Памире!

Сказал и вдруг посмотрел в глаза товарищу Т. и прочел в них ту же мысль, что мелькнула у него.

Именно:

— Ведь, пожалуй, Мурман-то Памир и существует!

Но в этот раз эти слова не были произнесены в Чрезвычайной.

Они были произнесены значительно позже.

— А время-то идет!

— Мм…

— И никаких сведений ни из Мурмана, ни из Ташкента!

— Никаких.

— Так, ведь и июнь месяц скоро на носу будет.

— Будет!

(Продолжение следует)

Иллюстрации Д. Робинсон

ВЧЕРА еще это имя было известно самому ограниченному кругу людей — ученых чудаков, живущих в странном, хрупком, дребезжащем от легкого толчка мира колб и реторт. Вчера еще сочетание букв этого имени не вызывало ни восторга, ни удивления, ничего, кроме обычного вопроса:

— Кто это такой?

Вчера еще сам обладатель этого имени — смешной маленький человечек с большой головой, покрытой копной рыжих волос нелепым картошкообразным носом, с красными подслеповатыми глазами совершенно спокойно никем незамечаемый, мог пройти по любому бульвару, по любой самой многолюдной улице Парижа.

Вчера еще.

Сегодня все изменилось.

Запели стальные нервы телеграфа, замелькали в высоте невидимые радиоволны, заорали, как бешеные, газетчики. Сворой голодных псов кинулись репортеры, фотографы и кинооператоры к зданию академии, толпы людей хлынули в парадный зал, запрудили лестницы и вестибюли, заполнили улицы и площади, как воронье облепили крыши и балконы домов. Все хотели видеть его хоть одним глазом, хоть на короткий момент, и из уст в уста передавалось его имя:

— Луи Мортель профессор.

Полиции пришлось расчищать ему дорогу в парадный зал и беречь его от сумасшедшего натиска зрителей.

Он шел, маленький и нелепый, среди двух рядов блюстителей порядка, шел, не замечая ничего, не видя ничего вокруг. Казалось, он погружен в какие-то вычисления — губы его шептали что-то, а пальцы рук теребили пуговицы пальто нервными движениями лунатика.

Репортеры пускали в ход кулаки и зубы, чтобы иметь счастье преградить ему дорогу, но полиция, послушная приказу, отбрасывала их в сторону, ничуть не церемонясь с представителями шестой державы.

Только у самых дверей академии какой- то американец с поцарапанным лицом в порванной визитке сумел нырнуть под ноги одного из полицейских.

— Одну минуту, профессор, — сказал, он, вынимая блокнот.

— Вы ко мне? — поднял глаза Мортель, — садитесь пож… — и сообразив, что он не у себя в кабинете, сконфуженно улыбнулся. — Простите. Я очень рассеян.

— Только одно слово, профессор. Это правда?

— Вы, собственно говоря, о чем, — удивился нелепый человек.

— Об этом… репортер замялся, не решаясь сказать слово, которое орали разносчики газет… о том…. ну о вашем открытии. Только одно слово… Да отстаньте, черт вас возьми, — оттолкнул он полицейского. О вашем открытии. Одно слово. Это правда?

— А, ну конечно. Опыт сделан, проверен и удался.

— Еще один вопрос. Да отвяжитесь вы, наконец… ах дьявол!

Чья-то сильная рука отбросила янки в гущу теснившихся вокруг людей.

Профессор Луи Мортель вошел в подъезд академии.

ДОКЛАД профессора длился шесть часов и, однако, никто не выражал своего нетерпения, не поглядывал на часы, не зевал и не подмигивал насмешливо своему соседу. Шесть часов сотни людей напряженно слушали, боясь пропустить слово, потерять что-нибудь в той сложной системе формул, выводов и заключений, которую разворачивал перед аудиторией профессор.

На улицах и площадях, где огромные рупора повторяли каждое слово докладчика также напряженно и тихо слушали доклад миллионы людей.

Открытие, о котором говорил профессор, было сделано им более тридцати лет тому назад. По вполне понятной причине он только вскользь коснулся той гигантской подготовительной работы, которая привела его к открытию особого состава, состава, обещавшего переделать весь мир, нарушить обычный ход земной жизни и принести человечеству неисчислимые блага. Этот состав в течение тридцати лет проверен на животных, начиная от самых низших и кончая высшими сложно организованными и вот теперь он, профессор Луи Мортель, предлагает свое изобретение всему культурному и цивилизованному человечеству. Культурному и цивилизованному, подчеркивает докладчик. Сода не включаются дикари и, разумеется, большевики-коммунисты. Он, Луи Мортель, передает право использования своего открытия особому совету, состоящему из представителей всех европейских стран и Америки и с разрешения этого совета производит сегодня публичное вспрыскивание состава ротмистру 39 уланского полка молодому красавцу виконту д'Ормон, племяннику президента.

Виконт поднимается из первых рядов и проходит на эстраду. Видно, что он с трудом сдерживает себя. Его губы закушены почти до крови в лице ни кровинки.

— Вам надо снять мундир, виконт, — говорит профессор. — И рубашку — прибавляет он, не глядя на белоснежное кружевное дессу виконта.

Виконт слегка краснеет и стягивает рубашку. У него крепкое загорелое тело, мускулистое и выхоленное. По залу пробегает приятное волнение. Женщины подносят к глазам бинокли и лорнеты.

Профессор уже вынул из маленького саквояжа спиртовку, вату, обычный шприц и флакон, такой, какие бывают во всех аптеках — с притертой пробкой, наполненный бесцветной жидкостью. Вытер эфиром грудь виконта, чуть-чуть пониже левого соска и забрав пальцами кусок виконтовой кожи, быстрым движением опытного врача, всадил острие шприца и перелил драгоценную влагу в кровь виконта д’Ормон.

Молодой человек стоял словно раздумывая и смотрел то на профессора, вытиравшего спиртом иглу шприца, то на свою богатырскую грудь.

Профессор поймал его растерянный взгляд и оторвавшись от своего занятия сказал:

— Все. Можете одеваться.

Потом, словно вспомнив о людях, затаенно следивших из зала за его движениями прибавил:

— Вы теперь бессмертны, виконт.

Мертвая тишина разорвалась бурей криков и аплодисментов. Мортель сделал знак рукой и, когда зал успокоился, продолжал:

— Вы бессмертны, виконт. Это значит, что вы гарантированы от всякого снашивания ваших органов от всякого их изменения от старости или болезни. Никакой яд отныне не опасен вам, никакая простуда не сломит ваше здоровье. Вы можете спокойно жить и не сдерживая себя пользоваться жизнью. Но помните, виконт, что всякое насильственное, извне причиненное разрушение может прервать вашу жизнь. Вы можете погибнуть под колесами трамвая или автомобиля, от удушения и удара палкой, от пули и ножа. Если медицина не сумеет оказать вам своевременную помощь, все это может убить вас. Берегите себя, виконт.

СОВЕТ или Комитет Бессмертия, как его называли, заседал в одном из зал парламента. Все его совещания окружались строжайшей тайной и никто кроме членов комитета на заседаниях присутствовать не мог. У дверей стоял ливрейный лакей, да двое часовых с обнаженными саблями. Там, за тяжелыми дверями, украшенными причудливой резьбой, не было ни стенографисток, ни машинисток. Тайна, полная тайна — вот девиз комитета.

Но от ливрейного лакея по мягким коврам коридора, перепрыгивая через мраморные ступени лестницы, бежали смутные, нелепые, всюду проникающие слуху.

К вечеру они наполнили весь город, назойливо лезли в уши, набивали головы тысячами вздоров.

— Прививка будет производиться только тем кто обладает достаточным имущественным цензом — уверенно сообщал какой-то выфранченный молодой человек толпе собравшейся на площади Этуаль.

— Вздор. Рабочие не допустят этого.

Рабочие разнесут и комитет и профессора и…

Проходивший мимо с ведром в руках и кистью под мышкой маляр вмешался в разговор.

— Рабочие, мсье. Нет. Плевать хотели рабочие на ваше бессмертие.

— Позвольте, — удивился кто-то.

— Нечего тут позволять. На черта сдалось рабочим ваше бессмертие. Вот мне, например. Я уже двадцати лет мажу кистью стены господских домов. Не думаете ли вы, что я соглашусь делать это вечно. Нет, мсье. Рабочие заговорят о бессмертии после…

В толпу незаметно втерся полицейский. Маляр замолчал.

— Продолжайте — улыбнулся франт подмигивая защитнику общественной нравственности — вы, кажется, хотели сказать.

— Ничего я не хотел сказать. — Маляр сплюнул и пошел прочь.

— Несомненно большевик, — решил человек с орденом почетного легиона. — Несомненно большевик.

Слово толкнуло мысли в другом направлении.

— Да вот что-то большевики скажут. Им не видать этого, как ушей своих.

Толпа занялась большевиками.

МАЛЯР был прав. Рабочие кварталы встретили сенсацию презрительной усмешкой. Около газетчиков, выкликавших имя Мортеля собирались небольшие кучки.

— Кричи громче, малыш, — посоветовал мальчишке, торговавшему вечерними газетами, какой-то старик, — кричи громче. Твой товар здесь никому не нужен.

— Бессмертие, — говорила соседка, худая женщина с грудным ребенком на руках, — Да пусть меня силой потянут на эту прививку, я не пойду.

— Бессмертие, — говорил оратор на митинге. О бессмертии мы товарищи будем говорить после социальной революции.

В Москве, на Моховой, в штабе мировых восстаний вопрос о событии поставили в текущие дела. Председатель сообщил о полученной телеграмме, информировал собравшихся об отношении рабочих масс и уже готовился перейти к следующему вопросу когда…

— Коминтерн слушает, — сказал секретарь снимая трубку звеневшего телефона. Да… только что… да… хорошо. Товарищи. Радио приняло сообщение, что Комитет Прививок после двенадцатичасового совещания вынес решение, согласно которому прививка эликсира профессора Мортеля будет произведена тем, кто согласится принять участие в священном походе на Республику Советов.

Несколько мгновений все молчали. Первым заговорил человек в военном с копной пепельно-черных волос, зачесанных назад. Поблескивая стеклами пенсне и пощипывая острую бородку он сказал, отчеканивая каждое слово.

— Армия бессмертных. Отлично. Мы возьмем их голыми руками.

ЦК французской компартии получил приказ удержать рабочих от преждевременных выступлений.

Не легко было это сделать: слово «интервенция» действовало как искра, попавшая в бочку пороха. Фабрики и заводы прекратили свою работу, рабочие выходили на площади и бульвары, и ораторы компартии с трудом удерживали слишком горячих. В двух-трех местах сформировались отряды и уже двинулись было к центру, но их вовремя удалось повернуть назад.

Полиция доносила Комитету.

День обещал большие волнения. К вечеру настроение улеглось: в рабочих районах тихо. Но тишина эта внушает большие опасения. Нет сомнения, что компартия ведет усиленную работу.

У здания военного министерства, где принималась запись желающих идти в ряды священных, как назвал их римский папа, войск интервенции толпились огромные массы, желающих получить жизнь вечную.

Что за чудовищная толпа собралась здесь. Весь цвет мещанства, все упитанное, откормленное, все развратное и больное от кутежей и любви стеклось к дверям, на которых виднелась небольшая белая вывеска:

ВЕРБОВОЧНАЯ КОМИССИЯ.

Какой-то бродяга с провалившимся носом изо всех сил старался протиснуться вперед и уже оттолкнул в сторону упитанного лавочника, когда в его руку острыми ногтями вцепилась накрашенная женщина..

— Сапперлиппопет, — воскликнул бродяга — Баба. Вы тоже на войну, мадам.

И ловко подняв ее над головой, он швырнул кричавшую женщину куда-то в гущу, напиравшей со всех сторон толпы. Ломая котелки и цилиндры, царапая глаза, она барахталась и визжала. Ее крик открыл глаза до сих пор слепым от волнения людям.

— Фьют. Да здесь еще одна женщина, — крикнул кто-то.

— И здесь, — отозвались в другом углу.

— И здесь — донеслось откуда-то сзади.

Женщин оказалось много.

Одна из них, взобравшись на плечи двух подозрительного вида молодцев, кричала.

— Вы не имеете права лишать нас этой возможности. Мы тоже хотим жить.

— А воевать хотите? — перебил кто-то.

— Воевать. Да я зубами перегрызу глотки десятку большевиков, перерву за одну дозу эликсира.

— Ура. Качать женщин.

— Слово, граждане, — слово — надрывался человек в бархатной куртке. — Я предлагаю допустить женщин. Допустить. Но… но только красивых. Поднимайте их на плечи, а мы все будем судить. Достойна или нет. Правильно?

— Правильно. Правильно. На плечи женщин.

Девушка лет восемнадцати взметнулась высоко над толпой.

— Сними шляпку, — крикнули ей несколько голосов.

Она повиновалась.

— Ножки покажи. Ножки. Да не так… выше… вот так.

— Разденься… Совсем…

Девушка колебалась.

— Разденься. Разденься, — ревела толпа. Юбка и кофточка полетели вниз.

В другом месте какой-то безногий на деревянной тележке пробирался между ногами бесновавшихся людей.

— А ты куда? — остановил его долговязый парень только что извлекший часы из кармана своего соседа.

— Я тоже пойду на войну. Тоже.

— Ты, — засмеялся парень — калека!

— Я буду у пулемета. Я старый пулеметчик. Я еще на прошлой войне ноги потерял: я тоже жить хочу. Тоже, — кричал он, вцепившись в ногу парня, который забавляясь испугом калеки, отшвыривал его в сторону сильными пинками.

Через пять дней Первый Корпус Священной Армии Бессмертных был целиком сформирован. Его командиром Комитет назначил племянника президента виконта д’Ормон.

ПОСЛЕ своего обессмертия виконт д’Ормон пьянствовал целую ночь. Еще так недавно домашний врач виконта категорически запретил ему потребление алкоголя. А теперь… все можно, все доступно, все безвредно. Товарищи по кутежу вливали в виконтовское горло самые невероятные смеси приговаривая:

— Качай виконт. Тебя никакой яд не возьмет. Дуй на здоровье.

В середине вечера кто-то предложил. — Господа. Маленький опыт. У меня в перстне есть кристаллик цианистого кали. Не согласится ли виконт…

Д’Ормон улыбнулся.

— Пожалуйста.

Владелец яда протянул ему крупинку страшного вещества. Д’Ормон взял его кончиками пальцев и… остановился.

— Я не боюсь, господа, — сказал он в ответ на удивленно-вопросительные взгляды. — Может быть вы не поймете меня, но это так странно, вдруг, вот сейчас проглотит эту частицу яда и реально, совершенно реально почувствовать себя бессмертным. До сих пор я только верил этому. Теперь я буду знать это. Понимаете вы. Итак…

Он сделал движение, чтобы поднести яд к губам, но сидевшая рядом с ним женщина резким движением толкнула руку виконта. Кристалл выскользнул из холеных пальцев.

— Эй, ты с ума сошла, — вспыхнул д’Ормон.

— Я не хочу, я не хочу этого, а вдруг…

Упавшего кристалла не нашли.

На следующий день виконт проснулся с головной болью и с невыносимо ноющим телом. Он взял ванну, обильно приправленную духами, но это не помогло.

— Надо пройтись, — решил он.

Свежий апрельский ветерок выгнал пары алкоголя. Было уже около двух, и улицы кишели народом. Толпы стояли у объявлений Комитета Бессмертия. Мальчишки-газетчики шмыгали под ногами. Рожки автомобилей надоедливо тявкали простуженными голосами.

Виконт д’Ормон решил перейти на другую, солнечную сторону.

В большом европейском городе приезжий провинциал теряется перед этой непосильной задачей. Несколько саженей отделяют его от противоположного тротуара и на этих нескольких саженях десятки воющих, звенящих и визжащих опасностей стерегут его. Трамваи и автобусы, автомобили и мотоциклетки, велосипеды и роскошные выезды богачей несут с собой ужас увечья, может быть и смерти. Сплошной вереницей летят они друг за другом, и, кажется, что нет никакой возможности проскочить между ними, не свернув шеи.

Опытный взгляд столичного жителя легко и спокойно ориентируется в этой сутолоке. Сразу намечает он свободный проход, ловко отводит голову породистого рысака, дружеским жестом руки предостерегает спокойного шоффера, раскуривает потухшую папиросу перед самым носом трамвая, поправляет шнурок ботинка в двух дюймах от испуганного велосипедиста и, провожаемый проклятьями мотоциклиста, вступает на противоположный тротуар.

Виконту д’Ормон никогда и в голову не приходила, мысль что его могут сбить с ног, раздавить, изувечить. В своей красножелтой кэпи и сером плаще он, прогуливаясь, переходил улицу, предостерегающе поднимая стэк.

Но сегодня с виконтом случилось что- то странное. Едва он вступил на мостовую, как мимо его носа прошмыгнул блестящий авто. В другое время виконт не обратил бы на это никакого внимания, но сегодня он вдруг вспомнил слова профессора Мортеля:

«ВЫ МОЖЕТЕ ПОГИБНУТЬ ПОД КОЛЕСАМИ ТРАМВАЯ ИЛИ АВТОМОБИЛЯ».

— О нет. Нельзя же так глупо рисковать вечной жизнью. Вечной жизнью. Нет, виконт, лучше подождет, пока проедет вот эта мотоциклетка. А теперь автобус. Надо пропустить и его. Вот этот велосипедист едет слишком быстро. Ну, кажется, можно. Ах, что за сумасшедшие лошади в коляске этой дамы.

Уже несколько десятков человек с той и другой стороны улицы перешли полную движения полосу, а виконт д’Ормон все стоял и стоял, пока, наконец, не решил, что теневая сторона лучше солнечной, и не вернулся домой старым путем.

На гладком полированном полу вестибюля он поскользнулся и чуть-чуть не упал. Услужливый лакей поддержал его.

— Здесь надо постлать ковер. Можно упасть и разбить себе голову о косяк. Распорядитесь.

— Слушаю, виконт.

Швейцар удивился. Виконт ненавидел ковры. Дом достался ему в наследство от брата, и первым распоряжением нового хозяина было:

— Убрать эту мягкую дрянь. Они только пыль разводят.

На столе в кабинете лежала утренняя корреспонденция. Между другими в глаза виконта бросился большой конверт с бланком военного министерства.

— Опять комиссия, — усмехнулся он, отрывая тонкую полосу бумаги.

В конверте было извещение о том, что он, виконт д’Ормон, ротмистр, назначается командиром 1-го корпуса Священной Армии Бессмертных. Предлагается немедленно приступить к исполнению обязанностей.

Д’Ормон вздрогнул. Корпус… война… опять…

— Вы можете погибнуть под колесами трамвая или автомобиля, от удушья и от удара палкой, от пули, от ножа…

— И штыка тоже, милый, профессор, — подумал виконт.

Что же делать. Сослаться на болезнь? Отговориться недостатком опыта?

Раздумывая, виконт шарил глазами по комнате, словно хотел прочесть решение вопроса в лепных узорах потолка и лакированной панели стен. Случайно глаза его остановились на большом зеркале и он увидел себя в новеньком с иголочки мундире. Грудь мундира была украшена орденами.

— Нет. Виконт д’Ормон не трус. Все это вздор: все это пройдет. Жан, закажите автомобиль.

Вербовочной комиссии, где являющиеся заполняли анкеты и подписывали какие-то обязательства, их предупреждали. — Прививка после прохождения полного курса военного обучения.

Некоторым это не нравилось, и они поворачивались, чтобы уйти, но в большинстве случаев, не дойдя до двери, махали рукой и возвращались.

— Черт с вами, пишите. После, так после.

Записавшиеся чувствовали себя уже бессмертными и, весело напевая, уходили, уступая место другим.

На записи дело не кончалось. Предстоял еще ряд формальностей в виде медицинских комиссий, комиссии полицейской благонадежности, в виде отобрания материальных поручительств. Всякий вступающий в армию должен был представить определенное движимое или недвижимое обеспечение.

— Совершенно правильно, — сказал какой- то упитанный человек, подписывая обязательство. — Совершенно правильно. Не можем мы разводить бессмертных нищих.

— Сволочи, — буркнул не имевший поручительства апаш. Вы еще узнаете нас. Ночью произошло несколько дерзких грабежей на самых людных улицах. Полиция удвоила число и величину постов.

24-го апреля виконт д’Ормон рапортом президенту донес о своем вступлении в должность.

Первое время обучение добровольцев было поставлено так, чтобы не слишком отягчать обучающихся. Они обязаны были являться на занятия в семь часов утра и работали только до десяти.

Но время не ждало. Комитет Бессмертия, превратившийся в штаб мировой интервенции, был крайне обеспокоен подозрительным молчанием Советской России, не только не обращавшейся с воззваниями и протестами, но даже не прерывавшей официальных сношений со странами, давшими в комитет своих представителей. Часы занятий добровольцами все удлинялись, и удлинялись, и, наконец, корпус перешел на казарменное положение.

В огромном своем большинстве записавшиеся были люди уже знакомые с военным делом по опыту минувшей войны, и поэтому менее чем через два месяца виконт д'Ормон приказом по корпусу назначил поверочные испытания, на которых собирался присутствовать сам.

Офицеры корпуса в день, назначенный для испытаний, волновались с самого утра. Они старались угадать какую часть виконт посетит первой, и, наконец, командир одного из полков узнал, что эта честь выпала на его долю. Он немедленно приказал приготовится к практическому гранатометанию.

Ручные гранаты были коньком д'Ормона. Он любил их страстной любовью пресыщенного человека, которому приятно вертеть в руках игрушку, таящую смерть. Он наслаждался возможностью задержать в ладони уже шипящую лимонку. Он любил схватывать и возвращать противнику, упавший на землю подарок. При этом он внимательно изучал это дело и сам был конструктором новой системы, называвшейся — граната д’Ормона.

Именно эти гранаты велел приготовить командир полка.

Когда виконт в сопровождении своего штаба подъезжал к месту занятий полка, он еще издали услышал взрывы своих «милашек». Из тысячи других звуков брался он отличить этот характерный визгливо-ноющий звук, звук, который нес за собой страшную смерть не только от толстых неправильных осколков, но и от ужасного газа, скрытого под оболочкой бомбы.

Да это его «игрушки».

— Полк занимается практическим гранатометанием — рапортовал командир. — Мы надеемся, что виконт не откажется продемонстрировать солдатам свое искусство.

Кавалькада придвигается ближе: уже видны контуры вала и фигуры людей, подбегающих к этому валу, замахивающих, бросающих что-то и быстро нагибающихся. Виден полет удачно брошенной гранаты, слышен гул взрыва.

— Направо, виконт, направо.

Но виконт решительно поворачивает налево. Он очень любит искусство гранатометания. Он не боится за себя, когда держит в руке шипящую бомбу. Но мало ли что может случится? Вдруг бомба разорвется раньше времени. Или, размахиваясь для броска, виконт поскользнется и упадет. Или кто-нибудь из этих неопытных еще гренадеров допустит ошибку. Может произойти несчастье, можно оказаться раненым и тогда…

— Если медицина не сумеет оказать вам своевременную помощь, все это может убить вас!

— Нет полковник. Я не заеду в ваш полк. Верю вам издали. У меня не хватит времени. До свиданья.

И весь штаб послушно поворачивает налево за командиром 1-го корпуса Священной Армии Бессмертных.

«ПРИКАЗ Комитета Бессмертия.

По донесению командира Первого Корпуса Священной Армии Бессмертных, Корпус готов к выступлению. Наступил момент, когда всем без исключения: офицерам, чиновникам и солдатам корпуса должна быть произведена прививка эликсира. Но лаборатория вырабатывающая означенный эликсир не успела произвести его в достаточном количестве. Для избежания могущего возникнуть недовольства среди части корпуса, коей прививка не сможет быть произведена, Комитет постановил: сроком производства прививки назначить момент окончания военных операций.

Комитет».

— Ну, нет, — сказали господа офицеры, прочтя приказ.

— Ну, нет, — зашумели солдаты, узнав о распоряжении комитета.

— Сперва эликсир, потом фронт, — заявили все.

На следующий день прививка качалась.

ВИКОНТ д’Ормон сидел в кабинете Председателя Комитета.

— Факты вещь упрямая, господин председатель, — говорил он, — но третьего дня солдаты одного из полков отказались стоять в карауле у пороховых погребов. Вчера в другом полку во время практической стрельбы произошел разрыв винтовки и затвор размозжил голову стрелка. Полк отказался продолжать стрельбу. Сегодня гренадеры заявили, что они не желают иметь при себе капсюли от бомб и настояли на передаче их в склады. Они не хотят иметь дело с такими опасными штуками. Они боятся.

Председатель позеленел — Что же это, значит, виконт. Все ваши солдаты трусы!

— Все мои солдаты бессмертны, господин председатель!