«Не гламурно носить серебряные серьги, если у вас золотые зубы…»

Я поперхнулась чаем и уставилась на экран телевизора, где улыбалась блондинка неопределенных лет, только что произнесшая эту фразу. Назвать точный возраст женщины мешали пластические операции, которые она не побоялась сделать. Камера отъехала, и я увидела ведущую передачи, одетую в синюю юбку, пронзительную зеленую кофту и украсившую шею шарфиком цвета взбесившегося апельсина.

— А как вы относитесь к сочетанию в одежде разных оттенков? — с неподдельным интересом осведомилась телеведущая.

— В этом вопросе я толерантна, — снисходительно ответила дама, затем, бросив взгляд на собеседницу, пустилась в пояснения: — Когда я вижу особу, чей наряд напоминает цветом забор стоящей на берегу реки психбольницы в сочетании с висящим на нем оранжевым полотенцем кого-то из сумасшедших, я не закатываю глаза, не говорю: «Ужас, ужас, ужас…», а понимаю, что у бедной во всех смыслах этого слова девушки из-за нищеты не хватило средств на покупку зеркала. Мне просто ее жаль. В конце концов, кому плохо от того, что глупышка нарядилась неподобающем образом? Главное, чтобы она была довольна, ее муж счастлив, дети веселы. А то ведь как бывает — внешний вид матери семейства безупречен, а в ее доме царит бардак. Я легко могу простить солнечный шарф в дополнение к зеленой блузе и голубой юбке. Важно, чтобы все это надел на себя хороший человек.

— Но серебряные серьги и золотые зубы вы не одобряете, — напомнила ведущая.

— Душенька, я ведь произнесла другие слова — «не гламурно», — напомнила гостья, — я вовсе не высказалась резко, мол, немедленно снимите украшение. Но могу дать совет. Знаете закон молодильного яблочка? Умеренность во всем! Везде: в цацках, в одежде, в косметике. Чем старше становишься, тем меньше пищи, строже платье и никаких побрякушек. Некоторые пенсионерки полагают, что тонны теней на веках их сделают двадцатилетними. Наоборот получится. Закон молодильного яблочка иной.

Мне стало смешно. Сама-то дама разряжена в пух и прах, обвешана бусами, ее пальцы унизаны кольцами, на запястьях звенят браслеты… Похоже, она считает себя юной девушкой.

— Спасибо за беседу. С нами была астрологический консультант по моде Элоиза де ля Фер, — скороговоркой выпалила ведущая.

К моему столику с подносом в руке подошел бармен, на его носу почему-то сидели темные очки, что выглядело странно в помещении кафе.

— Де ля Фер, вы слышали? — хмыкнул парень.

— Да, — улыбнулась я. — Если память меня не подводит, в книге «Три мушкетера» так звали Атоса. Он был графом де ля Фер.

— Сомневаюсь, что эта фамилия у астролога указана в паспорте, — криво усмехнулся работник общепита.

— Принесите, пожалуйста, воды, — вмешался в наш разговор мужчина, занимавший место у окна.

— Сию минуту, — ответил бармен и направился к стойке. — Вам с газом или без? Российскую или импортную? Вторая заметно дороже первой. Какую предпочитаете?

— Любую, только побыстрей, — нетерпеливо процедил посетитель.

Я чихнула. На полу около клиента стояла большая сумка, от которой исходил неприятный запах дешевой синтетики и специфический «аромат» какой-то химии.

Мимо окна крохотного кафе проехал автобус, мой телефон издал попискивание, я взяла трубку и прочитала эсэмэску:

«Виола, вы где? Через пятнадцать минут объявят тревогу».

Хихикнув, я отправила ответ:

«Думаю, посетителей это не касается. Я не являюсь сотрудником архива».

Вскоре прилетело новое сообщение:

«Госпожу Тараканову посадили за стол в библиотеке, коей я заведую. На меня возложена ответственность за вашу человеко-единицу. Я лишусь премии, если вы не приведете рабочее место в порядок до учений».

Обреченно вздохнув, я попросила бармена:

— Пожалуйста, рассчитайте меня.

И одновременно проводила взглядом сердитого клиента со спортивной сумкой, который, держа ее в руке, направился к выходу. На поясе у него висела борсетка, я невольно улыбнулась. Некоторые люди всю жизнь хранят верность некогда полюбившимся им вещам. Ну кто сейчас пользуется кошельками, которые крепятся к ремню брюк? Мода на них прошла в начале двухтысячных.

Бармен подошел ко мне с терминалом, прокатал карточку и смутился:

— Простите, но на вашем счете нет денег.

— И куда они подевались? — удивленно заморгала я.

— Увы, финансам это свойственно — они живо улетучиваются, — засмеялся бармен. — По себе знаю: кажется, вот только что получил зарплату и… упс, ее уже нет.

— Извините, я сейчас позвоню в банк, — сказала я.

Молодой человек вернулся к кофемашине, а я поговорила с девушкой из отдела обслуживания клиентов, затем сама подошла к стойке.

— В банке случился сбой в компьютерах. Обещали через четверть часа все наладить. Если не боитесь обслуживать посетительницу, у которой в этот момент на карте пусто, налейте мне еще чаю.

— Готов подать его вам даром, — мирно откликнулся бармен. — В жизни бывают разные обстоятельства. А еще вот…

Я посмотрела на табличку, на которую показал парень, и прочитала вслух:

— «Кофе для друга. При отсутствии денег вас угостят бесплатно. Акция проводится на благотворительные средства».

Рядом стоял прозрачный пластиковый куб, внутри которого находились мелкие купюры и монеты.

— Спасибо за предложение, но у меня, слава богу, нет проблем с оплатой. Посижу у вас некоторое время, и карточка заработает.

Молодой человек взял пустую чашку.

— Компьютеры — прекрасная вещь, однако полагаться на них целиком и полностью нельзя. Когда случаются перебои с электричеством, все ноутбуки-айфоны-айпады довольно быстро, как только у них автономное питание заканчивается, превращаются в бесполезные коробки. А человек и при свечах работать может. Хотя с людьми бывают свои проблемы: опоздают на службу, или напьются, или вообще не придут в офис.

— Вы правы, нет в мире совершенства, — засмеялась я.

Мы с барменом продолжали болтать ни о чем, как вдруг с улицы долетел истошный вопль:

— Помогите! Кто-нибудь! Скорей!

Я бросилась наружу и увидела женщину лет шестидесяти, стоявшую около лежащего на тротуаре человека.

— Он упал! — воскликнула она. — И умер! Инфаркт, инсульт или тромбоэмболия.

— Возможно, просто обморок, сейчас я вызову «Скорую», — попыталась я успокоить перепуганную пенсионерку, доставая телефон.

— Нет, звоните в полицию, — возразила та. — Доктора ничем уже ему не помогут. Я сама врач и вижу, что бедняга мертв. В случае подозрительной смерти надо вызвать представителей правопорядка, а не тратить зря время на звонок медикам.

Я, держа трубку в руке, присела около неподвижного тела. Хм, похоже, мужчина и впрямь скончался… А вдруг нет? Что, если ему еще можно помочь?

— Все равно обращусь в «Скорую», — пробормотала я, — вдруг он в обмороке.

— Говорю же, я врач, — повторила прохожая, — мужчина мертв.

У меня на языке вертелся вопрос: «Вы доктор? Почему тогда так испугались смерти? Насколько я знаю, люди в белых халатах привычны к появлению старухи с косой».

Когда я, позвонив в диспетчерскую, убрала трубку, незнакомка почему-то начала оправдываться:

— Я стоматолог, мои пациенты не умирают, с трупами я сталкивалась только во время учебы, потом господь миловал. Извините за крик, я растерялась. Нет, даже испугалась.

— По-моему, нужно опасаться живых, — сказала я, — вот от них можно ждать чего угодно, а покойник вам ничего плохого не сделает.

Собеседница вдруг взвизгнула и убежала, а я еще раз посмотрела на несчастного. Вот уж не повезло мужику, умер на улице… Мой взгляд упал на брючный ремень бедолаги. Что-то показалось мне странным. Но что? Не найдя ответа на вопрос, я вернулась в кафе и сказала бармену, протиравшему тряпкой стойку:

— Посетитель, который недавно от вас ушел, похоже, умер на улице. Но поскольку я не являюсь медицинским работником, то, возможно, ошибаюсь, и несчастному еще можно помочь. Короче, я вызвала «Скорую». Если на тротуаре труп, врач сам сообщит в полицию. Нехорошо, что бедолага там вот так лежит. Можно я возьму ваш плед и прикрою его? Улица малолюдная, пока на ней никого нет, но вдруг кто-то появится, не стоит пугать прохожих…

— Черт! — воскликнул бармен. И пробормотал: — Как чувствовал, что от него будут неприятности, чуяло сердце… Конечно, берите.

Я сдернула со спинки кресла флисовое одеяло, вышла на улицу и набросила плед на тело. Затем вернулась в кафе и снова подошла к стойке.

— Похоже, врачи действительно, как говорила старушка-прохожая, не нужны, бедняга не моргает, не шевелится.

— Вот невезуха, через полчаса ланч… — занервничал бармен. — Понимаете, у меня тут шесть столиков, и они все, как правило, в обед заняты. Конечно, вам пара тысяч рублей, которые я предложить за услугу могу, не нужна, вы явно обеспеченная женщина, но, может, из христианского милосердия поможете мне, а? Давайте оттащим тело подальше, к воротам архива. Ну как будто он возле них скончался. Сотрудникам архива все равно, а ко мне, боюсь, люди ходить перестанут. Чтобы открыть это заведение, я большой кредит взял, его отдавать надо…

На секунду я растерялась, потом ответила:

— Нет, нет, нельзя перемещать тело. Вот вам моя визитка, если полиция захочет задать мне пару вопросов, я буду рядом, некоторое время проведу в архиве, к двери которого вы просили труп оттащить. Кстати, должна сказать, что ваше предложение звучит более чем странно… Все, давайте я расплачусь, наверное, кредитка уже работает.

— Как вас зовут? — неожиданно спросил хозяин кафе, отдавая мне чек.

— На визитке написано, там же указан и телефон, — удивилась я вопросу.

— Извините, не вижу, — произнес он.

— Просто отдайте визитку старшему наряда, который приедет, — уточнила я.

Хозяин кафе снял черные очки.

— Простите, — прошептала я, — не знала, что вы слепой. Так ловко ходите по помещению, ничего не задеваете…

— Давайте познакомимся, — улыбнулся владелец заведения, возвращая очки на место, — Кирилл Капотов.

— Виола Тараканова, — представилась я, — друзья зовут меня Вилкой.

— В местах, которые хорошо знаю, я проблем не испытываю, — пояснил Кирилл, — а для улицы и помещений, где ранее не бывал, есть электронный брелок, он предупреждает о разных помехах на пути.

— Но вы недавно назвали меня обеспеченной женщиной, — продолжала я недоумевать. — Как вы это поняли? Любой другой оценил бы стоимость моей одежды, но вы же ее не видите.

Бармен облокотился на стойку.

— Так ведь не обязательно быть зрячим, чтобы получить исчерпывающую информацию о человеке. От вас веет духами, а я этого аромата не знаю, ни разу такой не встречался. Он сложносочиненный, со многими нотами: слива, перец, красное вино… Все называть не стану. Женщины, которые сюда заглядывают, чаще всего жертвы рекламы, покупают парфюм, который за немалые деньги от производителя продвигает «глянец». Дурочки не понимают, что кожа каждого человека индивидуальна, что духи, попав на нее, всегда меняют первоначальный аромат. Тот, что покупательнице понравился на тестере, соединившись с ее запахом, может радикально измениться. Кое от кого просто дрянью несет, а они явно в восторге: как же, ведь «носят» топовые духи. «Мол, ах-ах, коллега купила себе «Хренель» номер сто семь, и я приобрету, буду на пике моды, как все». Нет бы сообразить: модной туалетная вода стала из-за того, что за ее рекламу нехило заплатили хозяину СМИ. Журналисты получили от владельца издания барашка в бумажке и принялись его рьяно отрабатывать, стали писать белиберду: «Лучший парфюм года по версии нашего еженедельника», «актрисы из Голливуда пользуются только этим ароматом», и т. д. и т. п. В результате стадо овец бежит в лавку, отдает за флакон в сто раз больше денег, чем затрачено на его производство, и, пардон, воняет одинаково… Глупость такого поведения даже обсуждать не стоит. А у вас эксклюзивный парфюм. Делаю вывод: у вас хватает ума, чтобы не глотать ржавый крючок рекламы. Один плюс вам. К тому же вы обладаете чувством меры, не опшикиваетесь духами с ног до головы, как орда идиоток. Второй плюсик вам. И у женщины достаточно денег, чтобы купить не массовое издание. Новый плюсик.

— Последний не вполне заслужен, — возразила я. — Ведь возможно, деньги заработала не я, а мой любовник. Или муж.

— Наоборот! — хмыкнул Кирилл. — Значит, вы сумели заарканить богатого и щедрого парня. Еще два плюса: вы не курите, а шампунь и лак для волос у вас от дорогой американской фирмы. Далее: сумка и туфельки из натуральной кожи, которая издает иной аромат, чем тряпка или искусственные материалы. С запахами мы вроде разобрались, теперь о слухе, который тоже мне очень помогает. Благодаря ему я понял, что вы в джинсах и в шелковой кофточке, на руке у вас три браслета. Верхняя часть одежды из натурального материала, а он дорогой, нижняя бюджетной марки, но такие брюки весь мир носит, они очень уж удобны. Один браслет из натурального золота, два других просто металл, но судя по звуку, который они издают, касаясь друг друга, качество его первостатейное. Мне продолжать или понятно, почему слепой бармен сделал вывод о вашем достойном материальном положении?

— Не надо, — попросила я, — мне все ясно.

— Я родился слепым, — продолжал Кирилл, — и если вдруг прозрею, хотя это невозможно, не буду знать, что с глазами делать. Они мне практически не нужны, я не умею ими пользоваться.

— Клиент, который сидел у окна, сюда часто приходил? — поинтересовалась я. — Вы обронили фразу, что ждали от него неприятностей. Почему?

Капотов аккуратно поместил чистый фужер в крепление над стойкой.

— Впервые он пришел сюда где-то ранней весной или в конце зимы. Точно месяц не назову, февраль или, может, март. Посидел, расплатился наличкой и ушел. С тех пор он заходил регулярно. Появлялся ровно в полдень, сидел минут двадцать-тридцать, пил эспрессо. Потом давал на чай рубль и удалялся. Бесед со мной не вел. Делал заказ и молчал.

— Странно, — удивилась я.

— Согласен, — кивнул Капотов. — Сначала я решил, что он в каком-то офисе поблизости служит, вот и прибегает кофейком подкрепиться. Но потом сообразил: не в кофе дело. Понимаете, дядька, как самолет, по расписанию в полдень за столик приземлялся, а вот покидал кафе по-разному, иногда в десять минут первого, порой позже. И у него при себе всегда была спортивная сумка.

— Вы же слепой! — вырвалось у меня. — Ой, простите… По звуку поняли, какая поклажа?

— Нет, — улыбнулся Капотов, — по запаху. Моя жена купила сумку для фитнеса из дешевой синтетики, она воняла нестерпимо. Я супругу отругал, она разозлилась: «У тебя нос, как у собаки! Ничего, выветрится». Но эта дрянь до сих пор мое обоняние парализует. Неужели вы не ощутили «аромата»? Был запашок, — продолжал мой собеседник, — весьма неприятный, химический такой. — Странный тип, — добавил бармен. — И постоянно он с этой мерзкой торбой таскался. Меня, помню, любопытство скрутило — ну что за ерунда со временем визита этого посетителя? А потом я скумекал: городской транспорт! Как только автобус мимо кафе проезжал, мужик расплачивался и уходил.

— Сегодня он воды у вас попросил, — напомнила я. — Причем сердитым тоном.

Кирилл опять взял тряпку и начал возить ею по мраморной доске.

— Похоже, он нервничал. Автобус не приехал даже в двенадцать сорок пять, а этого ни разу не случалось. Максимум мог на пять-десять минут опоздать. По расписанию «Икарус» тут в двенадцать тринадцать тормозит, остановка-то рядом, налево по улице метрах в ста. А сегодня он сильно задержался, вот дядька и задергался. И обычной своей привычке изменил — бросил деньги и убежал, хотя всегда сдачу забирал, а рубль на чай с собой приносил и мне отдельно вручал.

— Вы не знаете, как зовут этого посетителя? — спросила я. — Кому позвонить нужно, чтобы сообщить о несчастье?

— Без понятия, — пожал плечами хозяин заведения — Всех своих постоянных клиентов я по именам величаю, а его нет. И он сегодня впервые что-то кроме слова «эспрессо» произнес. В отличие от других клиентов он не здоровался, не прощался. Входил, цедил сквозь зубы: «Эспрессо». И все. Уходил молча.

— Неужели ваши замечательные нос и слух никакой информации о нем не сообщили? — вздохнула я.

Кирилл вынул из холодильника бутылку минералки.

— Сейчас Григорий прискачет, а он только теплую пьет… — Затем ответил на мой вопрос: — Запах от него исходил специфический, так воняют средства против бытовых насекомых. Еще ясно считывалась банановая отдушка.

— Фу, — поморщилась я, — смесь просто отвратительная.

— Никогда не нюхал такого «букета», — признался Капотов. — У меня в голове прокручивались разные варианты профессиональной деятельности клиента. Например, он работал на складе, где хранится бытовая химия, причем всякая-разная, поэтому столь необычный «коктейль» образовался. Или он сотрудник какой-то лаборатории. Кстати, он прямо с работы приходил. Почему я так решил? Время-то служебное! И еще любитель экспрессо курил дешевые сигареты. Без фильтра.

— Такие еще выпускают? — удивилась я.

— Почему нет? — улыбнулся хозяин кафе. — Сейчас народа, который каждую копейку считает, не меньше, а может, даже больше, чем прежде. И есть граждане, вполне обеспеченные, которым подавай исключительно эту гадость. А раз спрос есть, то существует и предложение. И еще я могу сказать, что мужик одинокий.

— Тоже это по запаху определили? — не удержалась я от сарказма.

— По отсутствию телефонных разговоров, — охотно объяснил Кирилл. — Ну ни разу ему никто не звякнул. И сам он никогда трубкой не пользовался. Мне вот жена или дочка постоянно трезвонят.

Словно в подтверждение слов Капотова, по залу понеслась песня: «Жили у бабуси два веселых гуся…»

— О, — засмеялся хозяин, — только Бабу-ягу помянешь, так она сразу тут как тут. Привет, Надюша. Что, туфли? Но ты же месяц назад новые купила. Не подходят под желтое платье? Ну прямо не знаю, что тебе, дорогая женушка, и сказать…

Я не стала ждать, когда владелец заведения завершит беседу с расточительной супругой, и двинулась на улицу. Стараясь не смотреть на тело, прикрытое пледом, перешла на другую сторону, миновала автобусную остановку, затем вошла под своды архива.

— О-хо-хо, Арина Вилоковна, — зашептала бабуля, которая сидела за столом у входа, — бегите скорей в библиотеку. Никитина вся издергалась, что вы опоздаете к началу проверки готовности к экстремальному случаю, а ей за это влетит.

Я поторопилась вперед по длинному коридору.

Будучи женщиной с паспортом, в коем записано имя Виола Ленинидовна, ваша покорная слуга госпожа Тараканова давно привыкла к разным вариантам обращения к себе. То, что отчество «Ленинидовна» может правильно произнести один человек из десяти тысяч, меня не особенно удивляет. Напомню, папеньку моего величают Ленинидом, это так называемое новое советское имя, составленное из начальных букв слов «Ленинские идеи». Кстати, Марлен, если кто не в курсе, это сокращенно от Маркс — Ленин, Владлен — от Владимир Ленин, Виль — от В. И. Ленин, а Ким от слов «коммунистический интернационал молодежи». Чаще всего ко мне обращаются просто — Виола Леонидовна. Но после того, как я начала под псевдонимом Арина Виолова писать детективные романы, варианты моего имени стали меня поражать. Меня величают Ариной Леонидовной, Леонидой Виоловной, Виолой Ариновной… Наиболее экзотичным мне показалось сочетание «Арина Таракановна». Но сейчас я готова отдать пальму первенства милой дежурной, которая назвала меня «Арина Вилоковна». Отлично, значит, мой папаша был Вилок. Капустный, судя по всему. Могу теперь смело утверждать, что меня нашли на грядке.

Хотя уж лучше вырасти в огороде, чем состоять в родстве с Ленинидом. Чем досадил мне папаша? О том, как он вел себя до того, как стать актером, я уже неоднократно рассказывала[1]. Напомню лишь одно: я, наивная, полагала, что Ленинид, начав сниматься в сериалах и закопав уголовное прошлое, станет наконец-то обычным гражданином. Ан нет, папенька устроил мне… Ой, не хочу говорить об этом![2]

Я открыла дверь, вошла в библиотеку и увидела, как несколько человек одновременно повернулись в мою сторону.

Вера Васильевна, заведующая, отчаянным жестом указала на круглые часы, которые тикали на стене, и придушенно прошептала:

— Через три минуты Андрей Николаевич придет.

— Мы чуть не умерли от нервов, — добавила ее заместительница Наталья Владимировна.

Простые сотрудницы Лена и Ира закивали.

Я уже открыла рот и хотела спокойно объяснить, что не состою в штате архива, являюсь его посетительницей, значит, не обязана принимать участие ни в каких местных мероприятиях. Но тут дверь распахнулась и на пороге возник начальник архива с криком:

— Пожар! Горим!

Женщины вскочили. Вера Васильевна, роняя тапки, кинулась к шкафу, выудила из него огнетушитель и замерла. Наталья Владимировна судорожно порылась в своей сумке, добыла оттуда складную лопатку, разложила ее ручку, взяла лопату, как винтовку, и прижалась к стене. Лена одним прыжком очутилась у окна, отодвинула штору, сняла с подоконника пластмассовое детское ведерко и застыла. Одна Ира бегала по кабинету, бормоча:

— Где песок? Где он? Где мешок? Где?

— На полу, у полки с клиентскими папками, — сквозь зубы процедила Наталья Владимировна.

Но Ира продолжала озираться.

— Где? Где? Где?

Я не собиралась участвовать в идиотской затее, поэтому собрала папки, разложенные на моем столе, взяла их и хотела объявить здешнему воеводе: «Я не являюсь вашей подчиненной, не собираюсь участвовать в пожарной тревоге. Куда пойти, чтобы спокойно поработать?» Но потом глянула на выпученные глаза царька местного значения и молча пошла к двери, прижав к груди документы. Незачем общаться с господином Шлыковым, устроюсь в холле, там есть стол.

— Стой! — скомандовала Вера Васильевна. — Писательница, куда поперлась? У нас здесь документы! Подлинники! Не конфетные фантики!

— Верните похищенное на законное место, — потребовала Наталья Владимировна.

— Да, — подхватила Лена, — да!

Я обернулась, набрала полную грудь воздуха, чтобы ответить безумным теткам…

— Здание сгорело! — проорал Андрей Николаевич. — Вы все покойники! Бумаги уничтожены! Всем выговор! Строгий! А ей…

Палец Шлыкова ткнул в мою сторону.

— Похвала, поощрение и премия!

— За что? — возмутился хор голосов.

Мне тоже стало интересно, поэтому я не покинула библиотеку, решив выслушать местного шефа.

Шлыков прочистил горло.

— Объясняю: она единственная четко выполнила специально разработанную инструкцию спасения частного архива современных российских и царских аристократических фамилий за период новейшей истории с начала двадцатого века.

— Мы выполнили ваши предписания в лучшем виде! — возмутилась Вера Васильевна.

Андрей Николаевич подбоченился.

— Минус десять очков вам.

— Почему? — вопросила заведующая библиотекой.

— Где бумага, которую я тщательно составил? — прогремел шеф.

— На стене за вами, — пропищала Ирина.

Босс оглянулся.

— Читаю. Внимание, все молчат! Слушают и запоминают! Итак, правила поведения при взрыве… Это что такое? Сегодня мы отрабатываем пожар!

— Листочки приподнимите, — подсказала Вера, — руководство как календарик сделано, на пружинке.

Архивный шеф начал перелистывать бумажки.

— Взрыв, наводнение, землетрясение, нападение инопланетян, война с Америкой-Европой-Азией, эпидемия лихорадки Эбола, Всемирный потоп…

Меня стал душить смех. Нападение инопланетян и визит летающих тарелок — это, конечно, сильно. Но в списке указан еще и Всемирный потоп. Просто нет слов! Надо бы почитать на досуге творение рук и разума господина Шлыкова, должно быть, это забавный опус.

— Вам нужен второй листочек, — подобострастно подсказала Ирина, — он, похоже, к первому случайно приклеился.

— Вижу, — сердито буркнул шеф. — Внимание! Кха-кха… Итак, пожар. При первых признаках задымления библиотеки архива коллектив должен сделать следующее. Первое: собрать документы и вынести их в безопасное место. Начальнице нужно взять огнетушитель и огнетушить им очаги возгорания. Второе: замзав надо с помощью лопаты создать вокруг библиотеки заградительный ров, чтобы пламя не перекинулось на помещение особой важности, а именно на личный кабинет начальника.

Перед моими глазами развернулась картина необыкновенной силы: дама по имени Наталья Владимировна яростно ковыряет заступом паркет в коридоре, создавая заградительный ров… Библиотека-то расположена в городском здании, это вовсе не сарай в поле. Ох и нелегко придется заместительнице Веры Васильевны! Я невольно хихикнула, но тут же закашлялась, чтобы скрыть смех.

— Третье, — нудил Шлыков, — сотрудницы низшей квалификации с помощью ведра воды (одна) и мешка с песком (вторая) перекрывают доступ кислорода к огню, одновременно вызывая в архив пожарную бригаду, «Скорую помощь», МЧС, аварийные Мосгаза, Мостелефона, Мосводопровода и Мосэнерго, сообщают о происшествии начальнику архива А. Н. Шлыкову, не отвлекаясь при этом от заливания водой и опесочивания территории, пораженной огнем.

Босс повернулся к Вере Васильевне.

— А что мы имеем сейчас? Никто из вас, кроме новенькой, даже не подумал спасти документы. Кстати, почему у сотрудницы пустое детское пластмассовое ведро?

— А какое надо? — еле слышно прошептала глава библиотеки.

— Цинковое! Двадцатилитровое! Полное воды! — заорал шеф архива. — В чем прок от пустого ведра? Отвечайте, Никитина!

— Э… э… э… — забормотала зав библиотекой, — ну… э… э…

А начальник уже налетел на Наталью Владимировну:

— Зачем у вас складная лопата в руке? Говорите!

— Ну… вроде…

— А какая требуется? — решилась задать уточняющий вопрос Вера Васильевна.

— Пожарная! Установленного по ГОСТу образца! — завопил руководитель архива. — Правильного размера! Вида! Формы! Цвета! И какого дьявола вы все, кроме новенькой, в домашних тапках?

— Ноги в туфлях устают, — призналась Лена.

— Вон оно что… — неожиданно залучился улыбкой начальник. И тут же взорвался воплем: — А у новенькой кроссовки на шнурках! Джинсы, кофта! Побежит с бумагами, папки не потеряет, документы спасет. Правильная одежда и обувь. К тому же она сообразила документы схватить. У вас же шлепки со ступней сваливаются… Все! Вера Васильевна, вы теперь сотрудник категории два. А она заведующая.

Увидев направленный в мою сторону указательный палец, я попятилась. Никитина скорчила гримасу.

— Тараканова не в штате архива…

— Она теперь заведующая! — рявкнул Шлыков. — Остальным молчать. Не нравится решение начальства? Дверь открыта. Шагом марш в сад!

Андрей Николаевич повернулся и был таков. Вера Васильевна зарыдала и убежала. Наталья Владимировна взглянула на меня.

— Очень вас уважаю и ценю.

Потом тоже унеслась.

— Вам чайку заварить? — поинтересовалась Лена. — Могу сбегать на улицу за шаурмой.

— Спасибо, — ответила я, — не старайтесь. Сейчас пойду к Андрею Николаевичу и объясню ему, что я писательница, не нанималась в его архив сотрудницей. Вера Васильевна опять возьмет бразды правления в свои руки.

— Да, да, я сношусь за лепешкой с курицей, — словно не слыша меня, решила Лена, — заодно куплю водички в бутылочке для чая. Верке-то всегда из-под крана наливала в сортире, а для вас хочется что-то хорошее сделать.

Девушка испарилась. Ирина рассмеялась и тоже ушла. Я осталась в библиотеке одна. Ну, Вилка, ты мастер художественных неприятностей!

Наверное, настала пора объяснить, почему я очутилась в столь странном месте? Что ж, приступаю.

Мой жених Степан Дмитриев улетел в Америку. Свадьбу мы сыграем в декабре, на календаре сейчас сентябрь, самое начало первого месяца осени. Я проводила будущего мужа в аэропорт, и не успел Степа помахать мне рукой, уйти в зону дьюти-фри, как я заскучала по нему. А через день после отлета Степы у меня случился творческий кризис — мне никак не удавалось начать новую книгу. Обычно из состояния коллапса меня выводит Степан. Но сейчас-то он находится далеко! Конечно, можно было позвонить в Нью-Йорк, но мне не хотелось отвлекать жениха от дел.

Неделю я маялась у письменного стола, пытаясь придумать первую фразу нового романа. С трудом родилось несколько вариантов — «Наступила осень», «Наступил сентябрь», «Наступило лето», «Наступила весна». На том моя фантазия иссякла. Стало понятно: времена года здесь совершенно ни при чем, наступили вовсе не они. Просто у меня наступило творческое бессилие, в связи с чем я впала в полнейшее уныние.

В тот момент, когда из моих глаз на лист бумаги, где толпились зачеркнутые фразы, каждая из которых начиналась со слова «наступить», закапали слезы, позвонила Ксения Зеленкина, начальница одного из отделов издательства «Элефант», и нежным голосом спросила:

— Вилочка, как ты относишься к деньгам?

— По-разному, — честно ответила я, — в зависимости от того, что с ними предстоит делать: получать или отдавать. В первом случае я радуюсь, во втором — восторга не испытываю.

— Ко мне обратился бизнесмен Александр Ферин, — продолжала Ксюша, — он просит написать для него книгу и предлагает шикарную оплату. Ему нужен детектив с сюжетом, который он сам придумал, — историческое убийство, случившееся четыреста лет назад.

— Давненько, — вздохнула я, — свидетелей в живых уже нет. И улик не найти.

— Верно, — хихикнула моя собеседница.

— Ты же в курсе, что я не могу похвастаться буйной фантазией, — продолжала я, — могу лишь описать то, что случилось в действительности.

— Так убийство произошло в реальности, просто очень давно, — возразила Зеленкина.

— Исторический детектив — не мой конек, — продолжала отбиваться я.

— Я отправила тебе на ватсап цифру аванса, который Ферин заплатит, как только ты согласишься работать, — прожурчала Ксюша. — А основная часть денег будет мигом вручена тебе в момент сдачи рукописи в «Элефант». Кстати! На обложке будет твоя фамилия, не Александра.

— Слышала про богатых людей, у которых жены хотят стать писательницами, — засмеялась я. — Красавицы мечтают на презентации раздавать автографы и чтобы журналисты под их снимками писали не «светская дама», а «писательница».

— Всем же понятно, что «светская дама» — красивое название бездельницы, которая живет за счет мужа-папы-брата, бегает по тусовкам, чья жизнь протекает по маршруту: салон красоты — магазины — ресторан — ночной клуб, — перебила Ксюша. — А «писательница» — это престижно и модно. Раньше считалось хорошим тоном открывать цветочный магазин, потом настала очередь кафе, затем все супруги и дочки запели, превратились в звезд эстрады или ходили по подиуму и снимались в телесериалах. А в этом году новая фишка — светские дамы становятся писательницами. Мужья нанимают…

— Тех, кто может состряпать повесть, — перебила я, — и та выходит под фамилией жены. Мадам гордо презентует свою «стряпню», оставляет автограф на книгах, и все довольны. Ух ты…

— Увидела сумму аванса? — предположила причину моего удивленного возгласа Ксюша.

— Да, — откликнулась я. — Однако странно, цифра уж очень большая.

— Денег много не бывает, — заметила Зеленкина.

— Верно, — согласилась я. — Но зачем бизнесмену столько денег платить? И за в десять раз меньшую сумму какой-нибудь журналист легко ему сагу сочинит. Все равно сей опус никто читать не станет, книга-то нужна лишь «светской даме» в качестве аксессуара, чтобы показывать ее и говорить: «Это я написала».

— То-то и оно! — засмеялась Ксения. — Александру не нужно из супруги детективщицу делать, он вообще не женат, живет с мамой. Та астролог, вполне успешный, ведет колонку в гламурном журнале и телепрограмму. То есть ей не надо зарабатывать популярность за счет чужого труда. Ты не поняла: Ферину нужна книга именно Арины Виоловой на его сюжет. Он надеется, что твое имя привлечет читателей, об истории узнает широкий круг людей.

— Один раз я пробовала написать роман по заказу[3], — пробормотала я.

— И что? — полюбопытствовала Ксюша. — Получился?

— Ну да, — протянула я, — только совсем не тот, на который рассчитывала заказчица. Бизнесвумен задумала пропиарить свою гостиницу, а у меня получился детектив под названием «Кошмар в отеле». Короче, я раскопала кучу такого, что трогать не следовало, целая армада хозяйских и чужих семейных секретов на свет божий из-под камней змеями выползла.

— Включи ум! — потребовала моя собеседница. — Если один опыт оказался неудачным, это еще не повод не брать другой заказ. Писать просят не о современности, а о событиях, которые четыреста лет назад происходили. В живых-то никого не осталось! Какие бы там истории ни открылись, кому они повредят? Тебя сильно взволнует, если твой предок в тысяча четыреста девяносто девятом году убил своего соседа, чтобы заполучить его жену? Только честно!

Я призадумалась.

— Ну если честно, то, конечно, не особенно приятно знать, что во мне есть гены, которые позволили прапрапрадедушке стать убийцей. Но…

— Честно говори! — потребовала Зеленкина. — Ты очень испереживаешься, услышав о стародавнем преступлении?

— Да в общем-то нет, — призналась я. — Оно уже как легенда.

— Вот и ответ! — обрадовалась Ксю. — Короче, номер мобильного Александра Ферина я тебе отправила. Звякни ему, и поговорите. Деньги ну очень приличные! Тебе же они нужны?

— Ты знаешь человека, который на такой вопрос ответит: «нет»? — засмеялась я.

— Да есть один, способный на это, — усмехнулась Зеленкина. — Сейчас он живет в Индии, ходит босиком, ест горсть риса в неделю и совершенно счастлив. А среди моих московских знакомых аскетов нет. Ты в данный момент над чем-то работаешь? Новую книгу пишешь?

— Нет, — призналась я.

— Очередной сюжетец обмозговываешь? — не утихала Ксения.

Мне пришлось снова ответить:

— Нет. Ничего интересного пока в голову не пришло.

— А тут предлагают идею романа и отличные деньги за его написание, причем на обложке поставят не чужую, а твою фамилию. Что еще надо? — рассердилась Ксюша. — Не имею права тебе говорить, но скажу. Небось ты в курсе, чем я в «Элефанте» занимаюсь?

— Продакт плейсментом, — ответила я. — То есть соединяешь компанию, решившую прорекламировать свой товар, и писателя, который за некую сумму готов упомянуть про, допустим, ночной горшок производства данной фирмы в своем произведении. Но я таким бизнесом не занимаюсь.

— А зря! — отрезала Ксения. — Ночные вазы, между прочим, нужны, платят за них нормально.

— Не знала, что кто-то из писателей эти изделия рекламирует, — смутилась я, — просто пошутила сейчас.

— А еще ты не знаешь, что многим за продакт совсем крошечные денежки в лапки падают, и люди бывают счастливы, — затараторила Зеленкина, — тебе же повезло получить шикарное предложение: и сюжет, и деньги. Все, хватит болтать, звони Ферину, договаривайся о встрече. Не тормози! Вдруг он передумает?

Разговор с Александром меня удивил. Бизнесмен оказался хорошо воспитанным мужчиной. Первое, что он сказал при встрече со мной, было:

— Это будет книга Виоловой. Я не собираюсь требовать от вас писать чужими словами. Главное — сохранить сюжет, основную линию. А уж как вы ее подадите — ваше дело. Решите привнести парочку любовных линий? Я буду только за. Добавите еще несколько детективных поворотов? Прекрасно. Но не меняйте ничего в том, что придумано мною. Итак, слушайте…

Я включила диктофон и стала внимать Александру.

…Тысяча шестьсот двадцатый год. Неподалеку от Москвы живет дворянин Евгений Златов. Он нищий. Жена Антонина сбежала от безденежного мужа с любовником, а дочь, пятнадцатилетнюю Наташу, оставила на попечении венчанного супруга. Евгений Михайлович живет в большом, но неуютном доме. Ремонта в нем не было со времен кончины Михаила, отца Евгения. Вот папенька нынешнего владельца был богат, получил состояние от предков, приумножил его, передал сыну. Евгений же заниматься делами не хотел, устраивал каждый день балы и играл в карты, а поэтому через пять лет оказался с пустыми карманами. Батюшкино наследство куда-то делось, деревеньки с крепостными отошли в руки его более удачливых партнеров по картам… У Евгения остался только дом, а в нем камердинер и дочь.

Наступили суровые времена. Барин и девочка мерзли в доме, так как у Евгения не было средств на дрова. Питались отец и дочка с огорода, который развел верный слуга. Несмотря на вынужденное вегетарианство, а может, из-за того, что голод заедался хлебом, Наташа сильно растолстела. Красивой одежды у нее не было, над девочкой смеялись в гимназии. Наталья переживала, плакала, но ничего не рассказывала отцу, чтобы не волновать его. А тот в конце концов ухитрился проиграть еще и дом вместе с садом. Пришлось семье переехать в двухкомнатную сторожку в глубине участка, где в былые времена жил садовник.

Теперь сторожка пустовала и оказалась еще грязнее господского дома, с текущей крышей и разрушенным камином. Но отцу с дочкой надо же было где-то голову приклонить. Камердинер Егор спал на кухне, барин и девочка имели по комнатенке с убогой мебелью. Вечера проводили в темноте, так как денег на свечи не было. Единственной радостью для нищих господ были приглашения в гости. Правда, Златовы жалко выглядели на фоне разряженных соседей, но зато они могли вкусно поесть. А еще Наташа придумала хитрый трюк — под широкую юбку своего единственного приличного платья она вешала полотняный мешочек, разорвав карманы в нижней части. Наташа брала с блюда пару пирожков, съедала один, а второй незаметно через дыру в кармашке отправляла в мешок. Дома он освобождался, и на следующий день Златовы продолжали пировать.

А в бывший их большой дом заселился купец Андрей Шлаков. Он отремонтировал его, привел в порядок сад. У Андрея была дочь Андриана, ровесница Наташи, поэтому девочка пошла в гимназию в тот же класс, где училась Златова. Андриана не достигла значимых успехов в учебе. Несмотря на то что ее папенька жертвовал большие деньги учителям, его дочь постоянно оказывалась последней в классе. А вот Наташа, которую учили исключительно из христианского милосердия, являлась примером для детей, была первой по всем наукам. И, понятное дело, Андриане такое положение вещей никак не нравилось. Богачка подбила учеников издеваться над Наташей, обзывать девочку жиртрестом, портить ее тетради.

Однажды юная Златова вдруг пропала. Евгений Михайлович обратился в полицию, но его дочь усердно не искали. Одновременно с Натальей пропал и семилетний брат Андрианы Гена Шлаков. Спустя год городовой получил анонимное письмо. В нем сообщалось, что Наташу Златову позвала в гости Андриана Шлакова, якобы на пикник. Несколько учеников, в числе коих были Егор Масленкин, Саша Феранин, отправились на берег реки. С ними пошла и Наташа. Очутившись в безлюдном месте, мальчики сначала поиздевались над Златовой, потом задушили ее и утопили. Все происходило под чутким руководством Андрианы. В момент убийства неожиданно появился маленький Гена Шлаков. Мальчик увидел, что старшие дети сделали с девочкой, и Андриана, чтобы он не болтал и не выдал преступников, оттащила его в цыганский табор, расположившийся неподалеку, отдала брата конокрадам…

Текст закончился.

— Ну как? — поинтересовался Александр.

Я замялась.

— Говорите честно, — велел Ферин, — у нас совместная работа.

— Пишущий человек, как правило, эмоционален, не хочется его ранить, — промямлила я.

Александр улыбнулся.

— Я не писатель, детектив для меня всего лишь бизнес-проект. Так как сюжетец?

Я решилась на откровенный разговор.

— В принципе такая история могла иметь место. Но! Она не закончена. Читатель захочет выяснить, что случилось дальше с Геной. Мальчик остался жить с цыганами? Наказали ли детей-убийц?

— Так… — протянул Ферин.

Я посмотрела ему прямо в глаза.

— Кроме того, я не обладаю необходимыми знаниями по истории. Вот вы пишете, что Наташа и Андриана ходили в одну гимназию. Речь идет о Руси шестьсот двадцатого года. Разве тогда уже была такая система образования? По-моему, в семнадцатом веке дети обучались на дому. Или вот фраза: «Городовой получил анонимное письмо». Честное слово, не знаю, существовали ли четыреста лет тому назад полиция и почта. Понимаете, я автор детективов, действие которых разворачивается в современном мире, и то делаю порой ошибки. А прошлые века для меня нечто темное, совершенно неизвестное. Читатели мигом поймают меня на нелепицах. Ну, скажем, имена. Вроде тогда всех младенцев крестили, называли их в честь святых. Была ли в их списках Андриана? Теперь вам, надеюсь, ясно, почему я не могу взяться за очень интересный проект? Не хочу, чтобы люди говорили: «Арина Виолова написала роман на тему, о которой ни малейшего понятия не имеет».

Александр нажал на одну из кнопок на большой коробке на столе. Через пару минут в кабинете появилась дама лет сорока с безукоризненной прической, скромным макияжем, одетая в дорогой костюм.

— Звали, Александр Евгеньевич? — спросила она, поправляя очки.

— Знакомьтесь, Виола Ленинидовна, мой личный помощник Евдокия Михайловна, а у меня в гостях госпожа Тараканова.

Мы с дамой улыбнулись друг другу.

— Какое у вас образование? — неожиданно поинтересовался у вошедшей начальник.

Если помощница Александра и удивилась, то вида не подала.

— МГУ. Экономический факультет. Кандидатскую диссертацию я там же защищала.

— Прекрасно! — обрадовался Ферин. — Небось вы всегда отличницей в школе были? А потом красный диплом?

Евдокия сняла очки и снова посадила их на нос.

— Золотая медаль открыла передо мной, девочкой из провинции, двери лучшего университета страны. Я очень старалась получить достойное образование.

— У меня к вам вопрос. Где в тысяча шестьсот двадцатом году учились дети? — поинтересовался Ферин.

На лице Евдокии Михайловны промелькнула растерянность.

— Сейчас уточню.

— Нет, — возразил Ферин, — ответьте, опираясь на свои знания. В школе вы проходили курс истории?

— Конечно, — кивнула его помощница, — мне нравилась эта наука. Где получали образование ребята четыре века назад? Ну… наверное, в гимназиях. Ей-богу, не знаю.

— Спасибо, — кивнул босс и опять нажал на кнопку, — вы свободны.

На смену безукоризненной даме явился растрепанный парень в мятых джинсах и клетчатой рубашке с пятнами на животе. С Евдокией Михайловной его роднили только очки.

— Уже тут! — отрапортовал он.

— Василий Головин, — представил юношу Александр, — наш компьютерный гуру. Вася, ты где учился?

— В школе, — ответил юноша.

— А потом? — поинтересовался шеф.

— МВТУ имени Баумана, — начал загибать пальцы Головин, — год в США, два года в Лондоне…

— Сколько вам лет? — не выдержала я.

— Двадцать два. А что? — бойко спросил юноша. — В четырнадцать лет я школу окончил, а Бауманку за три года.

— Вася, кто такой городовой? — перебил компьютерщика босс.

Парень наморщил лоб и стал похож на мопса Фанди, который живет в соседней с моей квартире.

— Ну… типа мэр. В пьесе Гоголя «Ревизор» есть городовой, у него тупая дочь и жена.

— Городничий, — поправила я, — вот он действительно городской глава.

— Городовой, — повторил Ферин, — не городничий. Василий, напряги ум, он у тебя шире реки Днепр, до середины которой не всякая птица долетит. Городовой чем занимался?

— Фиг его знает, — пожал плечами Головин. — Александр Евгеньевич, лучше у бабы Дуси спросите, она всякую такую ерундовину помнит. Лет ей много, а я родился, когда городовых уже не было, и у меня в башке только комп. Городничий, говорите? Если он не мэр… Блин, ну тогда городил чего-то. Заборы, что ли, строил?

— Еще вопрос. Где учились дети в тысяча шестьсот двадцатом году? — продолжал Ферин.

— Ни фига се! Ну вы и спросили, — опешил Вася и полез в карман. — Щас, гляну…

— Нет, без Интернета ответь! — велел начальник.

— За фигом мне такой ерундой голову забивать? — заныл Головин.

— Понятно, да? — засмеялся Александр, когда обескураженный Василий, недовольно ворча себе под нос: «Ни фига се, вопросики…», удалился. — И Евдокия, и Головин умнее многих, но вопрос про гимназию их поставил в тупик.

— Понимаю ход ваших мыслей — никто ничего о давних временах не знает, — кивнула я. — Но все равно я не хочу писать чушь.

Ферин взял телефон.

— Я предполагал, что услышу от вас такой ответ, поэтому вот мое предложение. Дадите интервью СМИ, журналистов я пришлю. Пара съемок на телевидении, несколько бесед для радио, газет и журналов. Речь пойдет о ваших творческих планах. Расскажете, что пишете исторический детектив, изложите сюжет. Его нужно рассказать так, как он написан, с именами-фамилиями. Выучите их, пожалуйста. Этот же текст — основа интервью для СМИ. Слова «городовой» и «гимназия» я уберу. Как вам фраза: «Наташа и Андриана обучались вместе с другими детьми местных дворян»? К такому предложению придраться трудно. То ли они в школе за партой сидели, то ли их родители просто посадили в одной комнате и учителей наняли. Я восхищен вашим творческим чутьем. Сюжет и впрямь незавершен, но это намеренно. Вы заявите прессе: «Не могу открыть все свои творческие замыслы. Это же детектив! Читатель купит книгу, прочитает ее и тогда все узнает». Непременно добавьте к этому: «Идею романа мне подсказала Елизавета Максимовна Ферина». Это моя мама. Как-то раз пили мы чай, одним глазом в телевизор смотрели, на экране псевдоисторическая ерунда крутилась. Мама вдруг говорит: «Чушь снимают. Вот я придумала сюжет…» И выкладывает историю про Наташу, Андриану, цыганский табор. А я решил мамин роман издать. Ей приятно будет, и мне выгода.

— Вроде в начале разговора вы обронили фразу, что сами сочинили сюжет, — удивилась я.

Ферин расхохотался.

— Отлично! Я проиграл! Придется покупать Ксении ее любимое печенье.

Я опешила.

— Не понимаю, о чем речь?

Александр взял со стола роскошную авторучку и снял с нее колпачок.

— Ни в коей мере не желая вас обидеть, признаюсь: я не читаю детективные романы. Не только те, где автором является Арина Виолова, но вообще любые. Не потому, что презираю легкий жанр, просто времени нет. С Зеленкиной мы делали несколько пиар-проектов, весьма удачных. Когда мне пришла в голову очередная идея, Ксения посоветовала обратиться к очень талантливому человеку, дала вам такую характеристику: «Умная, с удивительно цепкой памятью. Если в понедельник скажете ей, что любите пряники, а через неделю оброните: «Никогда не ем знаменитые тульские изделия», Вилка удивится: «Вы же прежде признавались в любви к ним». Я усомнился, что писательница может помнить малозначительные фразы, и мы с Ксюшей поспорили. Сейчас я хотел подловить вас, — сначала заявил, что сам придумал сюжет, теперь про авторство мамы сообщил. А вы сразу отреагировали. Не вышло! Ксюша любит только наборы из парижской кондитерской Эрме, так что придется мне лететь во Францию.

— Наверное, это вкусно, никогда не слышала об этом магазине, — призналась я.

— О’кей, за мной набор и для вас, — мигом пообещал Ферин. — Только потом не отказывайтесь.

— И не подумаю, — рассмеялась я. — Покажите мне женщину, которая откажется от такого презента.

Александр закрыл ноутбук.

— Договорились. Вот вам адрес частного архива, им заведует Андрей Николаевич Шлыков, потрясающий зануда, но опытный специалист в своем деле. Лично я с ним не знаком, но кое-что о нем от разных людей слышал. Скажите ему, что вас в архив направил бизнесмен Александр Ферин, расскажите о будущей книге, и Шлыков вам предоставит весь необходимый материал по теме. Изучите документы внимательно, получите кое-какие знания для работы. Прямо завтра и начинайте. Вот аванс. Вопросы есть?

Я сложила руки на коленях.

— Пока только один. Но не гарантирую, что с течением времени другие не возникнут.

— Задавайте, — велел собеседник.

— Зачем вам эта книга? Сейчас вы заплатили мне одну большую сумму, по окончании работы вторую. Сердце Виолы Таракановой радуется, моя жаба пляшет кукарачу. Но вам-то что с этого? В чем выгода господина Ферина? Я не испытывала бы недоумения, закажи вы роман с фамилией вашей матери на обложке.

Александр щелкнул пультом, на стене вспыхнул большой экран.

— Я выпускаю корма, лекарства для животных, биодобавки, шампуни, кондиционеры, домики, комбинезоны, игрушки. Ассортимент обширный, рынок гигантский, но и конкуренция злая. Наш отдел продаж провел исследование и выяснил: собачники-кошатники и другие зверолюбы — большие любители криминального чтива. Вот и родилась идея — рейтинговый автор пишет роман, не совсем обычный для себя, что уже привлекательно для читателя, новенькое всегда вызывает интерес, но книга будет не завершена. Последним абзацем писателя станет: «Какова судьба Гены Шлакова? Что станет с Андрианой, Егором Масленкиным? Хотите знать ответы на эти вопросы? Зайдите на сайт «Догсобакаповодокмиска», там их и найдете».

Я показала на конверт, который протянул мне Ферин.

— Раскрутка вашего интернет-портала? Однако дорого.

— Нет, — возразил Александр, — не о повышении посещаемости сайта идет речь, хотя оно тоже мне в плюс. Человек увидит объявление: «Покупайте товар нашей фирмы не менее чем на тысячу рублей и получите в подарок билет на шоу «Правда в лицо». Женщина, которая лично знает Наталью, Андриану и Гену Шлакова, откроет всем шокирующую правду».

Я не выдержала и расхохоталась.

— Простите за такую реакцию. Сколько лет даме?

— Она вполне еще молода, — не дрогнул владелец фирмы.

— Она медиум? Общается с духами? — веселилась я.

Александр Евгеньевич выключил экран.

— Виола, даже вам я не могу рассказать, что придумал. Но поверьте: шоу произведет эффект взорвавшейся бомбы. СМИ с цепи сорвутся.

Я взяла свою сумку с соседнего кресла.

— Как только вы повесите сообщение в Сети, мой телефон оборвут корреспонденты.

Я положила конверт с авансом в сумку.

— Спокойно говорите каждому представителю прессы: «Приходите на шоу и сами все увидите-услышите», — сказал Ферин.

— Надеюсь, что расчет оправдается, — вздохнула я, — иначе много денег улетит впустую.

Собеседник встал.

— В бизнесе всегда есть риск. Рекламную кампанию, которую мы придумали, еще никто не делал: книга и шоу с раскрытием секретов. Народ не прочь поучаствовать во всяких забавах вроде конкурсов. По нашим прикидкам, интерес к проекту будет огромным. Хотя все может и провалом обернуться. Но тут уж пан или пропал. Кто не рискует, тот не выигрывает. Трус не играет в хоккей. Ох! Самое главное забыл! Хорош гусь. Незадолго до вашего прихода я отчитал сотрудницу за то, что она ничего не помнит, а сам… Вы должны слить дезинформацию.

— Какую и кому? — деловито уточнила я.

— Расскажите заведующему архивом о книге, сюжет озвучьте, про шоу разболтайте. А потом «проговоритесь»: мол, знаете, какая дама выйдет на сцену сообщать нечто сенсационное — Елизавета Ферина.

— Ваша мама? — уточнила я.

Владелец фирмы потер ладони.

— Именно! И вы не солжете, она на самом деле покажется из-за кулис. Главное, постарайтесь побыстрей написать детектив. На календаре начало сентября, и если к пятнадцатому октября «Элефант» получит текст, то к Новому году книга появится в продаже, а Восьмого марта мы устроим шоу.

Я тоже поднялась.

— Вы же понимаете, что вместе с завершением шоу окончится и весь интерес к роману?

— Пиар-акция не может длиться вечно, — кивнул Ферин, — мы думаем, что название нашей фирмы «Догсобакаповодокмиска» будет муссироваться прессой с сентября, когда вы начнете раздавать интервью, до конца марта. И рассчитываем, что к началу апреля пожар, который вспыхнет в концертном зале в день женского праздника, утихнет.

Меня охватило любопытство.

— Где вы предполагаете провести спектакль?

Ферин пошел к двери.

— Выбираем между Кремлевским дворцом, «Олимпийским» и «Лужниками».

Я улыбнулась.

— Большой размах. А зачем вам господин Шлыков? Почему именно он выбран объектом слива дезинформации?

— Мы основательно готовимся ко всем проектам, — не упустил возможности похвастаться Ферин, — разрабатываем многоходовые комбинации, учитываем нюансы. Слышали о Леониде Сокине?

— Если речь идет о владельце газетно-журнального холдинга «Крот», то да, — кивнула я.

— У него теперь и телевидение работает, — добавил Александр. — У Сокина есть лучший друг — заведующий частным архивом Андрей Шлыков.

— Я расскажу ему про вашу мать, и историк, возможно, донесет приятелю о моей книге, Сокин опубликует информацию в своих СМИ, похвастается, что знает про Елизавету Ферину, — выстроила я цепочку. — Получится бесплатная реклама мероприятия. Но Шлыков может и промолчать.

— Вы мне сразу понравились способностью логически мыслить, — сделал мне комплимент бизнесмен. — Отправляю вас в архив за сбором материала, а слив инфы — просто приятный бонус. Не получится? Не страшно, у нас будут заряжены СМИ. Но попробовать стоит. Всегда приятно получить пиар бесплатно.

— Я, конечно, могу увязывать некоторые события друг с другом, но дальше рассуждения «Крапива жжется, следовательно, лучше воспользоваться варежками» — мои способности не распространяются, — заметила я и ушла от Ферина с пухлым конвертом в сумке.

И вот уже третий день подряд я, Арина Виолова, сижу в комнате с женщинами, которые панически боятся господина Шлыкова и готовы исполнять все его идиотские распоряжения: носить при себе раскладную лопатку, ведро, мешок с песком, огнетушитель. А сейчас я и вовсе попала в идиотское положение: хозяин архива решил назначить меня заведующей. Он не понимает, что я не числюсь в штате его конторы?

Передо мной на столе возникла чашка с бледной заваркой.

— Чаек с чабрецом и медом, — сообщила Ира. — Не переживайте вы так, а то у вас прямо щеки позеленели.

Я сделала глоток.

— Спасибо, очень кстати чай пришелся. Глупо, однако, все получилось. Я понятия не имела об инструкциях, просто хотела выйти с бумагами в холл. А Шлыков все не так понял.

— Я здесь всего несколько месяцев, — сказала Ира, — но успела понять: с Андреем Николаевичем очень трудно работать. Шеф э… э… излишне нервный, даже истеричный. Я несколько недель назад по дури ему сказала: «Ой, какая у вас рубашка прикольная, в особенности на груди, где красные пятна». Вообще-то так не принято с начальником себя вести, но нас тут всего пятнадцать человек. И сорочка правда красивая. Необычная, хамелеон: под одним углом посмотришь — синяя, под другим — зеленая, а спереди на ней красные отметины, они не меняются. Супер просто! Сама б такую носила. После моих слов шеф на меня исподлобья глянул, ничего не сказал, в кабинет забился. Потом вызвал меня к себе и допрос устроил: «Почему ты сказала про рубашку? Она плохо на мне сидит? Я глупо в ней выгляжу? Что ты имела в виду, когда сказала, что рубашка красивая? Каков истинный смысл выражения? Намек на что-то, связанное с сорочками? Почему красный рисунок тебя так будировал? Он похож на кровь?»

Я захихикала.

— Да уж…

Ира опять оглянулась на дверь.

— Прямо шиза! Думаете, этим разговором все ограничилось?

— Нет? — еще сильнее развеселилась я.

— Он еще неделю на меня косо смотрел, — вздохнула Бородулина. — Приглашал в кабинет, запирал дверь и вновь допрашивал: кто и что мне про его рубашку рассказывал? Отчего я красными пятнами заинтересовалась?

Ира закатила глаза.

— О боже! Я уже прокляла тот день, когда эту фразу выдала, мне до сих пор от нее икается. Во вторник в обеденный перерыв я пошла в супермаркет — до жути захотелось чаю с вареньем. Прямо до трясучки! Не с джемом, а именно с вареньицем, с жиденьким, как у бабушки. Купила клубничное, топаю довольная и налетаю у входа на Шлыкова. Я войти в архив собралась, а он выходил. Дверь у нас распахивается на улицу, Андрей Николаевич ее толкнул, а тут я прямо за дверью стою. Бумс! Кирдык банке, разбилась. Мешок в магазине дали хлипкий, он порвался, и варенье начало капать. Шеф на крыльцо выплыл, я его предостерегаю: «Осторожно, не испачкайтесь». Он на меня уставился, а я продолжаю: «Варенье тут на полу. Наступите в него, перемажетесь, а то и поскользнетесь, упадете». Шлыков вниз посмотрел, в лице переменился и молча мимо прошел. Нет бы мне в архив войти, уборщицу позвать, тогда бы и делу конец. Но я же, балда, увидела, что босс низ брючины запачкал, и в спину ему крикнула: «Андрей Николаевич, варенье на штаны попало». Он обернулся: «Кто? Куда?» Вид у него реально безумный. Но меня, глупую, не остановило выражение его лица, я повторила: «Варенье, вы им замарались». Шлыков почему-то посмотрел на свою грудь. А дальше у нас состоялся и вовсе потрясающий диалог. Он из себя выдавил:

— Чем?

— Вареньем, — ответила я.

— Чем?

— Вареньем.

— Каким?

— Клубничным.

— Где?

— Брючина внизу.

Шлыков развернулся и чуть не бегом умчался. Славненько так погутарили. И что дальше? Догадайтесь.

— На следующий день босс вызвал вас и устроил вам допрос? — предположила я.

Ирина захлопала в ладоши.

— Браво! Точно, маразм повторился. Я в его кабинете надолго застряла. Идиотские вопросы так и сыпались! «Почему вы сказали про варенье?» «Кто вам говорил о красном сиропе на моей одежде?» «Ваши слова про красивую рубашку как с джемом связаны?» «На что вы намекали, говоря о брюках?» У меня дикая мигрень началась, я в туалет попросилась, а Шлыков прищурился: «Зачем вам туда?» Оцените вопрос. Супер, да?

— Отлично звучит, — согласилась я. — Что вы ответили?

Ирина сделала глоток из своей чашки.

— Призналась честно: мол, голова раскалывается, тошнит.

— И босс поинтересовался, не он ли причина позыва к обратной перистальтике? — высказала я очередное предположение.

Ира захихикала.

— Угадали.

Я ничего не сказала Бородулиной, но и на меня Шлыков при нашей первой встрече произвел более чем странное впечатление. Как выяснилось, в читальном зале архива, то есть за столом, который расположен в комнате под названием «библиотека», может сидеть любой человек. Надо лишь заплатить в кассу энную сумму, что я и сделала. Но вот документы выдаются лишь по разрешению заведующего, и я отправилась к Андрею Николаевичу. Тот сначала вполне приветливо сказал: «Рад помочь известной писательнице». Но когда я, выполняя условие контракта с Фериным, сообщила, что именно тот посоветовал мне обратиться в хранилище, Шлыков стал выяснять, сколь близко я знакома с бизнесменом. Любопытство его граничило с неприличием. И он отказался выдать мне нужные материалы, пока я не изложу ему сюжет будущей книги. Конечно, я была довольна, потому что сделала все, как велел заказчик. Но Шлыков вел себя очень странно.

Голос Бородулиной вывел меня из воспоминаний.

— И такому неадекватному мужику дали разрешение на ношение оружия! — негодовала Ира.

— У Шлыкова есть пистолет? — поразилась я. — Зачем он ему?

— Неужели наш великий босс не сообщил вам о своих успехах в тире? — захохотала Бородулина. — Удивительно. Ну ничего, скоро он вас замучает рассказами. Оказывается, наш шеф, этот вождь архивных нетопырей, со школьных лет занимается стрельбой по мишеням. Даже медали какие-то имеет. И дома у него коллекция пистолетов. Настоящих. Недавно он новый приобрел, всем его фото демонстрировал.

— Никогда бы не подумала, что Шлыков хороший стрелок, — поразилась я, — он… э…

— Идиот? — хихикнула Ира. — Именно! А еще неудачник и кретин. Такие вот мужики чаще всего и заводят себе огромадных полканов для охраны, мощные джипы для понта, а заодно собирают то, что стреляет. Это как компенсация, что ли: ничего, что сам мокрица, зато вон чего имею.

— Денек сегодня нервный, — сказала Вера Васильевна, возвращаясь в комнату, — надо его подсластить.

Никитина открыла свой стол и вытащила коробку конфет.

— Давайте чайку, что ли, попьем.

— С удовольствием, — улыбнулась я.

Ира наклонилась над коробкой.

— Можно взять одну штучку?

Заведующая пододвинула к ней поближе конфеты.

— Конечно. Самые вкусные, на мой взгляд, круглые, они с шоколадной начинкой.

— Я люблю белую, — призналась Бородулина, — но с ней теперь редко ассорти делают. Во времена моего детства наоборот было — шоколадного наполнителя кот наплакал, зато варенья и помадки много. Виола, а когда вы маленькой были, какие вам больше всего конфеты нравились? Меня мама вечно укоряла. Поднимет крышку, а в ячейках штук пять-шесть надкушенных бонбошек — это я постаралась, искала ту, что с жидкой помадкой.

— Я обожала карамельки, ягодные, — честно ответила я, не упомянув, что тетке Раисе, которая меня воспитывала, «Белочка» и «Мишка на Севере» были просто не по карману. Да и карамельками она меня не часто угощала, их я получала, как правило, на Новый год. Дед Мороз приносил малышке Виоле картонную упаковку, в которой были пачка печенья, несколько мандаринок, штуки три «Кара-Кум», соевый батончик, вафли… Восторг, который я испытывала, открыв подарок, не сравним ни с чем.

Но самый роскошный презент — здоровенную дорогую коробку — мне вручил на день рождения Степан Дмитриев, главный хулиган нашего района, шестнадцатилетний парень, которого побаивались даже взрослые мужики. Один раз мы со Степой утром видели, что тетя Люся со второго этажа вышла во двор с подбитым глазом, а во рту у нее вместо двух передних зубов зияла дыра. Бабы на лавочке сочувственно зацокали языками.

— Люська, опять Колька руки распустил? Гони его взашей!

— Детей без отца не хочу оставлять, — грустно сказала избитая соседка. — Коля вообще-то хороший, просто у него работа нервная. Он начальника возит, а тот к нему вечно придирается. Муж боится без работы остаться, а тут я с просьбой Ленке ботинки купить не вовремя подоспела.

Вечером того же дня я, девятилетняя, шла домой с пакетом картошки и увидела, как в арке нашего дома Степан держит за шиворот Николая, мужа Люси. Здоровенный Дмитриев энергично встряхивал тщедушного мужика и говорил:

— Ну давай стукни меня… Трусишь? На жене кулаки тренируешь? Если еще раз Людмила Ивановна с бланшем появится, я тебя урою. И ни одна собака не найдет, куда ты подевался. Тимирязевский лес большой, закопаю, и привет!

Больше тетю Люсю фингалами не украшали, зубы у нее оставались на месте, и она хвасталась соседкам:

— Мой-то прям шелковый стал. За котлеты хвалит, Люсенькой называет. Начальник у него женился, наверное, перестал на мужа орать.

Люся так никогда и не узнала, что за нее заступился местный хулиган. А со Степаном Дмитриевым мы случайно встретились, когда стали совсем взрослыми, и я скоро выхожу за него замуж. Вот такой зигзаг. Ну да я уже один раз историю нашего второго знакомства рассказывала, повторяться не стоит…

Дверь приоткрылась, в комнату вошла Лена.

— Чай пьете? Мне тоже охота.

— Садись, — предложила Вера Васильевна, — конфеты очень вкусные.

— Восторг! — похвалила угощение Лена, засовывая себе в рот сначала одну, потом вторую, затем третью шоколадку.

— Не мое дело, конечно, но тебе станет плохо, — заметила Бородулина.

— Обожаю сладкое, — призналась Лена и опять запустила руку в коробку.

— Если столько жрать, зачем сидеть на диете? — хмыкнула Ирина.

— Обойдусь без советов, — огрызнулась Рябцева.

— Просто странно мне, — не утихла Ира. — Ты постоянно стонешь про лишние килограммы, всем надоела рассказами о том, как годами одной капустой питаешься, а сейчас пылесосом втягиваешь шоколадное ассорти. Где логика? Вон уже девятую по счету конфету в рот запихнула. Опять растолстеешь и прыщами покроешься.

Елена покраснела.

— Отвали!

В комнату вошла Наталья Владимировна.

— О, чаек! И конфеты! Верочка, с прошедшим днем рождения. Тебе понравилась вазочка, которую мы тебе вчера подарили?

— Она великолепна, — закатила глаза Никитина. — Наверное, ты сама ее в магазине выбирала?

— Нет, Ириша купила, — возразила Наталья, — я лишь идею подала.

— А-а-а, — протянула заведующая.

Ира мигом переключилась с Лены на начальницу.

— Вера Васильевна, вы недовольны, что подарок от коллектива приобрела я?

— Ваза очаровательна, спасибо вам, — вежливо поблагодарила Никитина.

Но Ира не успокоилась.

— К чему тогда ваше «а-а-а» относилось? Только не изображайте сейчас любовь ко мне. Отлично знаю, вы меня ненавидите и сдержаться от злобы при виде меня не можете. Дурацкая ваза вам нравилась, пока вы думали, что ее Калинина выбрала. А раз я постаралась, то «а-а-а». Вы правы, дешевку вам вручили, стыдно ее дома ставить. Но в комнате нашей одни жлобы сидят. Уж как Ленка ныла: «Зачем Верке подарок покупать? Деньги на него надо сдавать, а я больше двухсот рублей не найду». Зато сейчас она ваши конфеты хавает, вон сколько уже сожрала. Эй, не стоит сладкое так уминать! И вам, Вера Васильевна, тоже лучше четвертую шоколадку выплюнуть, вы же и без нее прямо куча сала.

Я с изумлением слушала Бородулину. Кто бы мог подумать, что в милой с виду, дорого и модно одетой девушке столько злости?

Дверь библиотеки открылась, появился подросток.

— Здрассти, — промямлил он.

— Вадик? — удивилась Вера Васильевна. — Вот сюрприз.

— Офигеть можно от радости, — скривилась Ира.

— Ой, а кто это к нам пришел? — решила затоптать огонек скандала Лена.

— Меня зовут Вадим Никитин, — представился мальчик, — я зашел к маме, потому что она забыла мне деньги на экскурсию дать. А мы завтра идем в планетарий. Мам, дай две тысячи. Если сегодня их не внесу, меня завтра не возьмут.

— Дорого-то как, — возмутилась Никитина.

— Мы потом двинем в кино и кафе с ребятами, — объяснил сын, — у нас день рождения гимназии, его каждый класс весело отмечает.

— А взрослым еще на две тысячи раскошеливаться, — вздохнула Вера Васильевна. — Во времена моего детства в день именин школы устраивали субботник. И детей к труду приучали, и родителей не разоряли.

— Во времена твоего детства еще электричество не придумали, люди на лошадях ездили, — буркнул Вадим. — Если дорого, я могу не идти. Мам, откуда эти конфеты?

— Я из дома принесла, девочек решила угостить в связи с моим прошедшим праздником, — объяснила мать.

Вадим нахмурился.

— «Ассорти» я тебе подарил. А ты посторонним его отволокла. Не ешьте конфеты, я их маме на свои сбережения купил.

— Какой жадный мальчик! — ехидно заметила Ира. — Сразу видно, как он прекрасно воспитан, весь в мать.

— Ты сын Веры Васильевны? — защебетала Леночка, которая, похоже, опять решила заглушить скандал. — Ой, совсем на мамочку не похож. Наверное, ты в папу, мальчик, да?

— Никогда не видел своего отца, — парировал подросток, — у меня его нет.

— И не было, — процедила Ирина, — непорочное зачатие.

— Что вы имеете в виду? — взвизгнула Вера Васильевна. — На что намекаете?

Ирина встала.

— Мне не свойственно намекать, я всегда говорю прямо. Вам на вид шестьдесят пять. Неухоженная кожа, морщины, волосы всегда сальные, фигура — как автобусная остановка. А мальчику, похоже, четырнадцать.

— Пятнадцать, — уточнил Вадим.

— Без разницы, — отмахнулась Ира. — И когда взрослые разговаривают, дети молчат. Маловероятно, что на госпожу Никитину какой-то мужчина в такие ее годы польстился. Но сын есть. Либо он приемный, либо имело место непорочное зачатие. Лучше первый вариант. Потому что я слышала лишь об одном опыте беременности от голубя, и плод той любви погиб на кресте. Правда, говорят, он воскрес, да я в это не верю. Вы, госпожа Никитина, злая и завистливая, поэтому меня гнобите. Вам поперек горла красивая одежда, дорогая машина, молодость и моя красота, у вас-то ничего подобного не было и не будет. Никогда. Ваш поезд ушел и в овраг свалился.

— Шлюха! — выкрикнула Вера Васильевна. — Ходит тут, задом вертит…

Ира рассмеялась.

— Вот она, аптекарски чистая зависть в концентрированном виде! Да, есть мужчина, который за мою молодость и красоту делает мне подарки. Да, я не нуждаюсь. Да, Андрей Николаевич Шлыков тоже не прочь меня к себе в постель уложить, но я с нищими не связываюсь. И да, я останусь до ста лет красивой, модно одетой, а вам остается дерьмовый шоколад жрать да задницу растить.

Последние слова Бородулина договорила, уже выходя в коридор. Пару секунд после ее ухода в кабинете стояла тишина, потом Вера Васильевна схватила со своего стола ножницы и бросилась за Ириной.

— Мама! Она ее убьет! — напряженно прошептала Елена и кинулась за заведующей.

Наталья Владимировна поспешила за Рябцевой.

Вадим стоял молча. Я не понимала, как лучше поступить: сделать вид, будто ничего не случилось? Сесть за стол и начать изучать материал об образовании девочек на Руси в прошлые века? Или попытаться поговорить с мальчиком? Сказать ему: «Неприятная история случилась, но ведь у каждого могут сдать нервы»?

— Маме сорок пять, — неожиданно произнес Вадим.

— Правда? — поразилась я. Тут же опомнилась и воскликнула: — Я думала, ей сорок один, она молодо выглядит.

Вадик сел за стол заведующей.

— Можете не стараться, мать похожа на древнюю бабку.

И тут в моем кармане запел телефон. Никогда еще я так не радовалась звонку, даже не посмотрев на экран, быстро сказала в трубку:

— Слушаю.

— Госпожа Тараканова? — спросил звонкий мальчишеский голос. — Игорь Сергеевич Рукавкин. Можете прямо сейчас сюда подойти?

— Кто вы и куда меня зовете? — поинтересовалась я.

— Убойный отдел. Владелец кафе сообщил, что вы находились около трупа, когда он перестал дышать. Жду вас на месте преступления.

— Через пять минут прибегу, — пообещала я и поспешила в заведение, где не так давно пила чай и беседовала с хозяином.

А там увидела за столиком какого-то парнишку, с виду восьмиклассника.

— Имя, отчество, фамилия, — сурово скомандовал он.

Я села напротив юноши, который изо всех сил пытался выглядеть опытным следователем, раскрывшим тысячу дел.

— Виола Ленинидовна Тараканова.

— Хозяин слепой, — продолжал юнец, — а вы нет.

— С этим не поспоришь, — согласилась я, — у меня хорошее зрение.

— Опишите мужчину!

— Кого вы имеете в виду? — удивилась я. — Покойника?

— Нет, того, кто на него напал.

Меня охватило изумление.

— Несчастного лишили жизни?

— Угу, — кивнул полицейский. — Это был мужчина в черном пальто. Так медик со «Скорой» сказал.

Я растерялась.

— Я выбежала на улицу, потому что услышала женский крик: «Помогите!» Посетитель кафе в тот момент уже лежал на тротуаре. Больше никаких мужчин в поле моего зрения не наблюдалось. Улица тихая, ни одного пешехода на тот момент не было.

— Значит, мужика в пальто вы не заметили? — прищурился «Шерлок Холмс».

— Нет, — решительно ответила я. — Если врач вам про него сообщил, то он что-то напутал. Я ушла до того, как приехала «Скорая», медик никак не мог видеть момент нападения.

— Да господин следователь это придумал, — вдруг сказал хозяин кафе, который стоял за стойкой. — Мне ту же чушь гнал. Проверяет таким образом свидетеля на вранье — солжем, что видели мужика, или нет?

— Интересная методика опроса, — хмыкнула я, — оригинальная.

— У каждого свой стиль работы, — гордо заявил Рукавкин. — Мой богатый личный опыт подсказывает, как с кем говорить. И вообще, отвечайте на вопросы. Коротко и по существу. Ваше ФИО! Полное! И адрес по прописке!

— Виола Ленинидовна Тараканова, — повторила я.

Парень закатил глаза.

— Со свидетелями бочка терпения требуется! Не ваше. Его.

— Чье? — окончательно растерялась я. — Владельца кафе? Он сам может представиться. И мне неизвестно, где Кирилл живет.

— Да нет, другого надо, — поморщился Игорь Сергеевич, — мертвяка.

Капотов закашлялся, я же ответила:

— Понятия не имею, что значится в паспортных данных умершего.

— Почему? — задал гениальный вопрос Рукавкин.

Кирилл издал стон.

— Мы с ним не знакомы, — пояснила я.

Игорь почесал переносицу.

— Не верю. Вы сидели рядом.

— За разными столиками, — уточнила я.

— И не общались?

— Нет.

— Почему?

Ну как ответить на этот вопрос?

— Я не знакомлюсь со всеми, с кем оказываюсь в одном кафе.

Рукавкин сделал пометку в своем блокноте.

— Странно, однако.

Похоже, парень собрался продолжить допрос, но ему помешал телефонный звонок.

— Вечно меня прям на части рвут… — пробормотал «опытный» полицейский. — Алле! Здрассти. Сколько раз просил — не мешай! Дело веду. Ох, простите, Анна Сергеевна, у вас голос, как у моей матери. Свидетеля опрашиваю. Все понял. Бегу.

Игорь положил трубку на стол, схватил блокнот, диктофон…

— Вилка, хотите кофе? — спросил Кирилл.

Я подошла к стойке и села на высокую табуретку.

— Лучше марокканский чай. Он у вас есть?

— Конечно, — улыбнулся Капотов и взял стакан, — пара минут, и все будет готово. Слава богу, дурачок ушел. Бьюсь об заклад, он в отделении первый час работает.

Я обернулась и увидела пустой столик.

— Ну и слух у вас — я не уловила звука шагов. «Великий сыщик» как кошка ходит, бесшумно. Ой!

Я схватилась за край стойки.

— Чуть не упала.

— К сожалению, все высокие табуреты неустойчивы, — испугался Капотов, — с непривычки можно свалиться. Лучше за столиком устройтесь, а я сейчас.

Кирилл взял телефон и нажал на экран.

— Алло! Приветик. Слушай, что там у тебя в отделении творится? Ко мне приходил некто Рукавкин… Да, у меня. Нет, уже удрал. А-а-а… Ага, ясно. Так я и подумал.

Я не стала спрашивать, каким образом слепой Кирилл может за считаные секунды найти нужную информацию в контактах. Капотов же отложил трубку и пояснил:

— Начальник местного отделения полиции — мой сосед по дому, постоянный клиент и товарищ. Досточтимый и только что покинувший нас Игорь Сергеевич принят на работу три недели назад. Его пока посылают на задания в паре с опытным коллегой. Но позавчера почти весь состав отделения подкосила желудочно-кишечная инфекция, народ слег: тошнота, понос, температура под сорок. На службе осталось несколько человек. А поскольку «Скорая» не заметила при осмотре тела ничего криминального и предварительная причина смерти — инсульт, то в кафе отправили Рукавкина. Одного. Задачу ему поставили простую — выяснить, является ли покойный постоянным клиентом кафе или зашел случайно, платил кредиткой или наличкой. Понимаете, да?

— Конечно, — ответила я, принимая из рук Капотова стакан с чаем, — нужно установить личность умершего. Но вы помочь не смогли.

— Увы, нет, — печально согласился хозяин. — Наша жизнь такова, что лучше иметь при себе документы. Ведь всякое может случиться.

— У посетителя не было паспорта? — уточнила я.

— Ни прав, ни служебного пропуска, ни визиток, — перечислил Кирилл, — ничего, что могло бы помочь идентифицировать его личность.

— Вроде я видела у него мобильный, — пробормотала я, — в его контактах надо порыться.

— Сотовый не нашли, — пояснил Капотов.

— Одна надежда, что родственники всполошатся, когда он вечером домой не вернется, — вздохнула я. — Бедные жена и дети, если они есть, конечно. Проводили здорового главу семьи на работу, а тот вдруг умер. Очень тяжело, когда человек долго болеет, но в этом случае родные успевают морально подготовиться к его уходу. А когда вот так, как кирпич на голову, ужасная весть падает…

— Думаю, он холостяк, — заметил Капотов.

— Вы по-прежнему уверены, что отсутствие бесконечных звонков от жены является свидетельством того, что мужчина живет один? — спросила я. — Вот лично я никогда не дергаю близкого мне человека по пустякам. И многие женщины именно так себя ведут.

— Почему-то мне кажется, что мой посетитель не женат, — упорствовал Капотов, — но по какой причине я так считаю, объяснить не могу.

С улицы понесся протяжный вой сирены.

— «Скорая» мчится, — встрепенулся Капотов, — кому-то плохо стало.

Меня отчего-то охватило странное беспокойство.

— Пойду уже, пожалуй, в архив.

— Заглядывайте почаще, — предложил Кирилл, — десять процентов скидки вам за любой чек.

— Спасибо, — поблагодарила я, — но пока я не заслужила столь щедрого предложения. Всего-то один раз к вам зашла.

— Два, — поправил Кирилл. — Но сейчас марокканский чай за счет заведения. Да, госпожа Тараканова — не постоянный клиент, но мы с вами пережили сегодня стресс. Это сплачивает.

Войдя в библиотеку, я обнаружила там рыдающую Наталью Владимировну, бледную Иру и красную потную Веру Васильевну.

— Вилка, ты где пропадала? — забыв о том, что до сих пор мы были на «вы», спросила Бородулина.

— В кафе, — ответила я. — Там сегодня мужчина умер. Вернее, он скончался на улице, когда вышел. Хозяин заведения слепой и…

— Да знаем мы Кирилла, можешь не пояснять, — махнула рукой Ира. — Во денек сегодня! Сплошной нервяк!

— Жарко, — сказала заведующая, — окно… распахните…

Ирина зло посмотрела на Никитину, но потом вскочила, бросилась к раме, распахнула ее и осведомилась:

— Лучше теперь?

— Да, да, да, — залязгала зубами Вера Васильевна, обхватывая плечи руками, — только дует очень… Простите, Ирочка… не сердитесь… задергала я вас… что-то плохо мне… то жарко, то холодно… то… уфф…

Щеки Никитиной побелели, она открыла ящик стола и воскликнула:

— Мое лекарство! Его нет!

Я поняла, что Никитиной плохо, и предложила:

— Скажите название, я сбегаю куплю.

— Оно строго по рецептам, — с трудом прошептала Никитина, — так не дадут. Даже вам… нельзя… У меня букет недугов… аллергия… сильная… и щитовидка… гормоны играют… климакс ранний начинается… наверное… Шприц всегда со мной… я его в стол кладу, в коробочке… а сейчас там его нет… Девочки… я умираю…

Никитина судорожно вздохнула и уронила голову на стол, послышался звук глухого удара.

— Нет! — истерически закричала Наталья Владимировна. — О нет! Еще и она? Ну нет же! Нет!

Заместительница заведующей икнула пару раз и тоже свалилась торсом на документы, лежавшие перед ней.

— Сделай одолжение, не шлепнись в обморок, — приказала мне Ирина. — Ну и денек, блин!

Я вынула телефон.

— Вызову «Скорую» для Веры Васильевны. Ей, похоже, очень плохо, вон вся кофта от пота промокла. А ты займись Натальей. Что у вас тут произошло, пока я в кафе бегала?

— Лена ела-ела конфеты… — начала Ирина.

Но я услышала голос диспетчера и быстро сказала в трубку:

— Пожалуйста, пришлите машину, женщине дурно.

Оператор задала мне пару вопросов и пообещала:

— Будет «Скорая». Точный адрес назовите.

Я взяла со стола бумажку и начала читать:

— Улица Костенко, дом шесть, архив…

— Так от вас буквально пять минут назад бригада отъехала, — перебила меня девушка.

— Да? — удивилась я. — Простите, не знала. Никитина только что сознание потеряла, а еще Калинина тоже без чувств.

— Она очнулась, — радостно сообщила Ира, — Наташа, выпей водочки.

— Нет! Она отравлена! — завопила Наталья Владимировна. — В кабинете кругом яд разлит! Рассыпан! Мы все умрем! Как Лена! Вирус! Теракт!

Рябцева закатила глаза, но Ира быстро потрясла ее за плечи.

— Хватит идиотничать, возьми себя в руки.

— Что у вас там происходит? — непрофессионально занервничала диспетчер.

— Сама не знаю, — честно ответила я, — поторопите бригаду.

— Уже едет, — сказала девушка и отсоединилась.

До приезда «Скорой» Ира обнимала рыдающую Наталью Владимировну и по-матерински вытирала слезы, потоком катящиеся из ее глаз. А я, ощущая себя полной идиоткой, обмахивала газетой Веру Васильевну, которая периодически открывала глаза и стонала.

— Что тут у вас случилось? — начала возмущаться с порога полная женщина с чемоданчиком в руке. — Опять вызвали!

— Ксения, перестань, — велела другая тетка и посмотрела на нас с Ирой. — В чем проблема?

— Сами не видите? — обозлилась Бородулина. — Обморок с истерикой.

— Видим, — спокойно сказала врач, — но хочется понять: из-за чего женщины так себя ведут?

— Мое лекарство… — еле слышно прошептала Вера Васильевна. — Аллергия… отек… задыхаюсь.

— Ксения, готовь укол, — приказала доктор, наклоняясь над Никитиной.

Медсестра подскочила к заведующей со шприцем в руке.

— Готово, Анна Семеновна.

— На что у вас бурная реакция? — поинтересовалась врач, глядя, как Ксения вводит лекарство.

— Клубника, — прохрипела та, — в любом виде… варенье… свежая… сушеная…

— Ели ягодный джем? — уточнила врач.

Вера Васильевна кивнула.

— Глупее ничего не придумали? — еще сильнее разозлилась медсестра Ксения. — Знаете ведь, что нельзя, а жрете!

Никитина показала на коробку.

— Конфеты… ромбовидные… а оказалось в треугольных… не в круглых…

Анна Семеновна нахмурилась.

— Давно она бредит? Ксения, дай второй, которая рыдает, валерьянки.

— Вера Васильевна в полном разуме, — начала объяснять Ира. — Мы тут немного понервничали, поспорили, поцапались. Потом, когда Виола ушла, все успокоились, друг перед другом извинились, сели опять чай пить. Заведующая сказала: «Мне вчера две такие коробки подарили. Одну мы уговорили вечером, поэтому я точно знаю, где какая начинка». Взяла ромбовидную конфету, объявила, что в ней пралине, и слопала. Потом еще одну и еще… Короче, штуки три съела. И мне предлагала. Но я случайно увидела сбоку коробки надпись, мол, в составе конфет присутствует пальмовое масло, и отказалась, поскольку его не ем. А Никитина еще пару конфет слопала. Лена от нее не отставала. Мы же с Натальей Владимировной ассорти не трогали. У Калининой-то диабет. Потом Никитиной надоело пралине, и она сказала: «Возьму треугольную, там точно нет джема». И всю конфету целиком в рот запихнула. Начала жевать и за горло схватилась.

— Клубника!

Медсестра вытащила из упаковки шоколадку и разломила ее.

— Точно, варенье.

— Вера Васильевна, — укоризненно сказала врач, обращаясь к заведующей, — нельзя быть такой беспечной. Знаете же про свою аллергию!

— Так вчера в такой же коробке в круглых бонбошках были марципаны, — прошептала Никитина.

— Вот безобразие! — возмутилась Ксения. — Выходит, на фабрике не следят за тем, что куда суют. Сегодня здесь ягодный наполнитель, а завтра помадка. Вау! Да тут не клубника!

Я посмотрела на разломанную конфету.

— Вроде варенье.

— Да, но светлое совсем, почти прозрачное, не красное, — заметила медсестра. Затем тронула вытекшую массу пальцем и поднесла ее к носу.

— Ананас! Точно он. Ненавижу все с этой отдушкой. А производители сейчас ее повсюду суют.

— Еще банановый, — скривилась Ирина, — гаже которого ничего нет.

— Есть, — захихикала Ксения, — ананасовый.

Я повернулась к Вере Васильевне.

— На заморский фрукт у вас тоже аллергия?

— Только на клубнику, — еле слышно пролепетала Никитина.

— Значит, причина недомогания не конфеты, — сделала я вывод, — в них ананасовая начинка.

— Всегда носите при себе шприц с лекарством, — посоветовала Анна Семеновна. — Странно, что вас доктор не предупредил.

— Шприц со мной, — запричитала Никитина, — должен в столе лежать, но сейчас куда-то пропал.

Врач «Скорой» села на стул.

— Так… Ну-ка, давайте разберемся! У вас антигистаминный препарат пропал?

Заведующая развела руками.

— Да.

— Каким образом? — продолжала допрос врач.

Никитина задумалась.

— Ну… не скажу. Я им давно не пользовалась. Шприц был в коробочке в ящике стола. Крышку я не снимаю — зачем без надобности? А сегодня полезла за ним — а там пусто.

Анна Семеновна встала.

— Я обязана сообщить об этом в полицию.

— Что? — опешила Ирина.

Доктор показала пальцем на конфету.

— Ананас. А у больной аллергическая реакция на клубнику. Лекарство же испарилось. Тут ясно как день: кто-то решил устроить Вере Васильевне отек Квинке.

— Доктор, не впадайте в шизу! — засмеялась Ира. — Если намекаете, что конфеты отравлены, то зря. Мы с коллегами не очень-то друг друга обожаем, готовы спорить по любому поводу. Но вредить здоровью никто не решится. Здешний электорат исключительно языками машет. Или в крайнем случае бежит жаловаться заведующему. Травить кого-то не наш стиль.

— Простите, конечно, но я что-то не поняла, — тихо пролепетала Наталья Владимировна. — У Веры Васильевны аллергия на клубнику, и все о ней знают, Никитина же каждый день о своей болячке говорит. Вчера заведующая чуть Ларису из бухгалтерии не растерзала — та купила парфюм с ароматом клубники. Но почему ей от ананаса плохо стало? Она его спокойно ест. Более того, всегда берет йогурт с ним. Мы почти подруги, я ее вкусы отлично знаю.

Медсестра кивнула.

— О! Не в бровь, а в глаз вопрос. Возможно, психосоматика сработала: больная была уверена, что какая-то конфета с вредным для нее содержимым, откусила, ощутила на языке варенье, мозг тут же подсказал — клубника, аллергия. И получите отек Квинке. Один наш преподаватель на лекции как-то раз нагрел на глазах у будущих медсестер монетку, вызвал к себе студентку, велел ей на секунду закрыть глаза, живо подменил горячий кругляш на такой же холодный и велел девушке его взять. Та схватила денежку, вскрикнула, уронила. На пальцах у нее образовался ожог. Педагог объяснил: «Она была уверена, что монета раскалена, и получила травму от вещи комнатной температуры». С аллергией так же бывает. Никитина ощутила на языке варенье, решила, что оно клубничное — и ку-ку…

— А-а-а, ясно, — протянула Наталья Владимировна. — Интересно. Поучительно.

Доктор свела брови в одну линию.

— Недавно из этого кабинета увезли девушку, которой тоже плохо стало.

— Неудивительно, — перебила ее Ира, — Ленка ведь сожрала столько конфет. Я ее останавливала, а толку?

— Не нравится мне все произошедшее, — еще сильнее нахмурилась Анна Семеновна. — Как мой муж говорит: «Если отец в понедельник умер, грибков поев, а потом во вторник и бабушка лисичками отравилась, то к гадалке не ходи, это непростая ситуация».

— Супруг у нашей Анны Семеновны — лучший в России полицейский, — с жаром заявила Ксения. — Ас! Мастер! Летчик наивысшего пилотажа!

— Воздушный полицейский? — удивилась Вера Васильевна и громко икнула. — На самолете над Москвой летает?

Ира надула щеки, я стала отступать спиной к двери.

— Это было идиотическое выражение, — пояснила медсестра.

— Это точно, — изо всех сил пытаясь не рассмеяться, согласилась Бородулина. — Лучше и не высказаться, именно идиотическое выражение.

— Идиоматическое, — машинально поправила я.

— Чего? — жалобно спросила Наталья Владимировна.

Я осторожно нажала на дверь главным рабочим органом писателя — местом, на котором ему следует весь день сидеть, а не бегать незнамо где.

— Идиоматическое выражение — это фраза, о значении которой трудно догадаться, рассматривая значения отдельных слов, из которых она состоит, — объявила Ирина.

— Говорю же, идиотизм, — кивнула Наталья Владимировна, — чушь. Как можно понять предложение целиком, если не видишь смысла в каждом слове?

— Это как депутата слушать, — пояснила Бородулина.

Я изо всех сил толкнула дверь, очутилась в коридоре и выдохнула. Слава богу, все живы, Вере Васильевне сделали укол, и она пришла в себя, а Наталья Владимировна перестала рыдать.

И тут у меня зазвонил телефон.

— Вилка! Привет! — зачирикал знакомый голос.

— Валюша! — обрадовалась я. — Как дела?

— Супер, все отлично, — ответила Федякина. — Что вечером делаешь? Только не говори, что работаешь!

— Не стану, — пообещала я, — никаких планов нет.

— Может, Степа чего придумает? — продолжала Валентина. — Он на такие штучки мастер. Купит, скажем, билеты в театр.

— Нет, — возразила я, — мы с Дмитриевым решили пока не ходить на спектакли. Отправились смотреть «Вишневый сад» и увидели диво дивное: Фирса[4] играла актриса лет двадцати, которая ходила по сцене голой.

— Совсем без ничего? — поинтересовалась Валя.

— В стрингах, — уточнила я.

— Кстати, как только их носят? — удивилась Федякина. — Я пробовала пару раз — жутко некомфортно. И зачем вообще нужны трусики, которых, считай, нет?

— Тебя смутил только вид белья? — хихикнула я. — Голый двадцатилетний Фирс женского пола не удивил? Но эта девушка хоть была красивой. А вот Аню[5] изображал мужчина лет шестидесяти пяти.

— Тоже в трусах с ниткой на попе? — обрадовалась Валя.

— В кальсонах, — пояснила я, — низ прикрыт, а весь верх наружу. Поэтому в театр мы больше ни ногой. Сейчас, оказывается, модно переписывать классику и ставить ее авангардно. Кстати, Степан не в России, он в командировке в США.

— Исходя из услышанного, делаю вывод: ты вечером свободна! — заликовала Федякина.

Меня насторожил ее ничем не прикрытый восторг.

— А что?

— Вилка! Ты моя лучшая подруга!

Я подавила горестный вздох. Если у вас сначала настойчиво выясняют, как вы хотите провести вечер, а потом делают программное заявление насчет лучшей подруги, то следующим предложением окажется…

— Помоги, умоляю! — заныла Валентина.

Вот-вот, именно эти слова я и ожидала услышать. А путей к отступлению нет. Я попала в предусмотрительно поставленный Федякиной силок, она в курсе: вечер у меня ничем не занят, Степы в Москве нет.

— Выручи! — продолжала подруга. — Век благодарить буду!

— Ты еще в Индии? — поинтересовалась я.

— О боже… Да!

— Вроде хотела в среду вернуться. Чего задержалась-то? — удивилась я.

— Точно, прямо мечтала улететь, — рассердилась Федякина. — Но в этом жутком месте сломалась единственная лодка, на которой надо до аэропорта плыть, и они ее чинили. Чтобы я еще раз отправилась в эту глухомань? Никогда!!!

Я села на стул, который кто-то выставил в коридор.

Валентина окончила иняз, знает в совершенстве четыре европейских языка. В те времена, когда мы еще не знали друг друга, она пыталась работать в разных местах — возила иностранных туристов по городам и весям России, переводила художественную литературу, преподавала в вузе. Но везде мало платили и наваливали гору обязанностей. Удача, как всегда, пришла случайно — у Валюши случился роман с Николаем Роминым. Богатый и холостой Коля не имел за плечами ни бывших браков, ни армии детей от любовниц. Прекрасный вариант для любой девушки! Но в каждом сладком яблочке живет червячок, а если его нет, значит, фрукт ядовитый.

Коля пригласил Валю провести выходные у него в поместье, и там невеста познакомилась с будущей свекровью. Через два дня Федякиной стало понятно: Ромин-то ей по всем статьям подходит, а вот его мама… Елена Федоровна писала стихи, рисовала картины, играла на скрипке, курила длинные сигареты в мундштуке, на обеих руках дамы звенело штук по двадцать этнических браслетов, а в гости к ней ежедневно наезжало с десяток приятельниц, похожих на хозяйку, как куриные яйца друг на друга. Поэтесса — чаще всего существо, неспособное думать о быте, у Николая в поместье была тьма прислуги. Ромин азартно двигал бизнес, его маманя сочиняла вирши, которые любящий сын выпускал за свой счет в роскошных кожаных переплетах с золотыми обрезами, а горничные, кухарка, садовник и прочая дворня творили тем временем что хотели. Денег на еду утекало море, постельное белье было сырым, а на сорочках Коли посередине рукавов всегда шла складка.

Валентина сразу поняла, что происходит у Роминых. Но она же не хозяйка, не имеет права делать замечания стае вороватых и ленивых слуг. Однако позже Федякина увидела, как из сумки бегущей вприпрыжку к воротам камеристки выпала головка дорогого французского сыра, и рассвирепела. Валя ринулась к Коле и заявила:

— Твоя мать сегодня раздает автографы знакомым, ты решаешь важные задачи бизнеса, а ваша прислуга тем временем прет что ни попадя из дома. Короче, я занимаюсь хозяйством. Имеешь что-либо против?

— Нет, дорогая, — заморгал жених. — А ты не устанешь? У мамы, когда она счета проверяет, так голова болит!

Валентина скрипнула зубами и рванула к будущей свекрови с тем же заявлением.

— Любовь моя! — восхитилась дама. — О, спасибо господу за тебя! У меня голова раскалывается, когда приходится денежки кухарке выдавать. Вот сегодня отсчитала тридцать тысяч на кило свеклы и чуть не слегла. Не хочу, чтобы ты занедужила.

— Не волнуйтесь, — хищно улыбнулась Федякина, — занедужат в доме все, кроме меня. Тридцать тысяч на свеклу? Ну, я им покажу!

— Возьми таблеточку от нервов, — заботливо предложила поэтесса, — Колечка их из Америки привозит. Я с садовником только после того, как две штуки приму, говорить могу. Он такие непонятные слова произносит! Например, гнездование ежей. У нас, оказывается, живет целая популяция этих зверушек, внесенных в Красную книгу, поэтому приходится платить налог государству за пользование ежами…

Федякина выругалась, выскочила из спальни Елены Федоровны, вышвырнула в окно полученное от нее лекарство и ринулась на кухню. Думаю, Малюта Скуратов, глава опричнины, правая рука и друг Ивана Грозного, боярин, который прославился на века крутым нравом и жестокостью по отношению к тем, кто занимался воровством, врал и изменял государю, мог бы искренне полюбить Валеньку, признать ее своей родной дочерью и каждое утро целовать в румяные щеки, приговаривая:

— Ах, девка, ох, молодца!

Для начала Валя выгнала всю прислугу, наняла людей в четыре раза меньше и заставила их в три раза больше работать. Расходы на хозяйство упали спелыми грушами на землю. Белье на кроватях теперь хрустело и пахло сиренью, Колины рубашки выглядели безукоризненно, из унитазов можно было пить воду, в саду все цвело и колосилось, налог на ежей государству перестали платить, парикмахера для белок более не нанимали. Горничные никогда не попадались на глаза хозяевам, повар каждый день готовил новые блюда, на какао не собиралась пенка, из шкафов спешно эмигрировала моль. Ну и так далее, всех радостей и не перечислить. Короче, в усадьбе началась новая жизнь.

Незадолго до свадьбы Ромин, ощущавший себя как все мужчины перед бракосочетанием зайцем, которого злые волки загнали в угол, сказал Валечке что-то резкое. Умная Федякина сделала вид, будто не слышала грубости. Она знала: семейная жизнь складывается удачно лишь у той женщины, которая умеет не реагировать на каждую глупость мужа и любит его за минуты раскаяния. Но тут вдруг после неприятных слов сына вскочила вечно витающая в облаках Елена Федоровна и стукнула маленьким кулачком по столу, так что с ее запястья посыпались на скатерть браслеты.

— Не смей хамить моей Вале! — гневно закричала она. — Она гений нашего очага, хранитель кассы и домовой! У меня теперь рукописи на столе не перемешивают. И если ты гонишь ее вон…

— Мама, — испугался Николай, ранее никогда не видевший поэтессу в праведном гневе и не слыхавший от нее не то что ругани, а даже скромного упрека, — мамуля, да я…

А мамуля схватила тарелку из антикварного сервиза и швырнула ее на пол.

— Если ты отправляешь Валюшу из дома вон, то мы с Мусиком уходим с ней! Идем пешком в Пекин!

Чихуа-хуа, услышав свою кличку, завыл. Елена Федоровна подхватила его.

— Пошли, дорогой. Нас, как короля Лира, гонят из родного дома. Замок Броуди! Просто замок Броуди! Дорогая, в чем нести Мусика? Сам он до Китая не дойдет.

— Леночка, у меня есть кенгурушка для собаки, — ответила Валюша, — повешу Мусика себе на живот.

Коля краем уха слышал про несчастного короля из пьесы Шекспира, а вот о книге «Замок Броуди» Кронина понятия не имел. Ромин по образованию финансист, но в тот день в нем неожиданно подняла голову генетика матери. Олигарх мысленным взором увидел бредущих по шоссе женщин: у Валеньки в кенгурушке болтается чихуа-хуа… мамуля спотыкается на каблуках, теряет браслеты… — и чуть не зарыдал.

— Мама! Я вас обеих очень люблю! Простите меня, дурака!

Елена Федоровна со стоном упала на диван.

— Мигрень! Ужас! Голову словно распиливают!

Валенька, сидевшая на четвереньках над руинами тарелки, ойкнула:

— Что случилось, дорогая? — бросился к ней жених.

— Собирала осколки и порезалась, — сказала Федякина. — Ничего, до свадьбы заживет.

— Бракосочетание вот-вот состоится, — подала голос из горы пледов поэтесса, — рана, возможно, и затянется, а вот как быть с душой? Слезы страданий чернее тучи закрыли все небо любви моей, и стали слезы… э… могучи… нет… приставучи… опять не то… нападучи… Боже, я потеряла дар стихосложения! Вот как аукается нервное истощение от скандала!

Коля посыпал голову пеплом и поступил так, как поступает девяносто мужиков из ста, когда заставляют жену и мать плакать, — Ромин ринулся в магазин. Обычно обиженная сторона получает букет, конфеты, торт… Мужчин почему-то переклинивает на цветах и сладостях. Хотя, наверное, это наименее затратный вариант в такой ситуации. Ну не притаскивать же в минуты раскаяния набор пластмассовых мисок для кухни, неприлично как-то… Но у Коли кошелек был бездонный, поэтому мама получила шубу из леопарда, а Федякина бриллиантовое колье.

Через год после бракосочетания свекровь попросила невестку:

— Валенька, помоги Катюше Волкиной наладить дом. Муж злится, что она с хозяйством не справляется.

Федякина охотно откликнулась на ее просьбу и через пару месяцев навела порядок в чужом особняке. Потом уже Катя примчалась к Вале умолять ее приглядеть за усадьбой своей матери…

Спустя пару лет Валя стала самым востребованным кризисным управляющим и получает за свою работу большие деньги. Коля иногда шутит:

— Если я вдруг разорюсь, ничего у нас не изменится, мы на Валюхины доходы без проблем проживем.

Требуя солидной оплаты, Валентина ее полностью оправдывает, потому что после того, как она покидает ваш дом, все там работает как часы. Сколько народа мечтает заполучить Валеньку к себе навсегда, и не счесть, но подписывая с клиентом договор, она обычно предупреждает:

— Срок моей работы три-четыре месяца. Ночую я всегда дома, приезжаю к вам в шесть утра, уезжаю в десять вечера.

У Валюшки безупречная репутация. Она никогда не болеет, не опаздывает, не повышает голос, не злится, никого не ругает, не пьет, не курит, легко находит общий язык со всеми, может легко уговорить людоеда стать вегетарианцем, но берет только тех клиентов, которые ей нравятся. А еще Федякина четыре раза в году улетает куда-нибудь на край света и проводит там семь дней без любимого мужа, компьютера и телефона. Я отлично знала, что сейчас Федякина отправилась в Индию в какой-то богом забытый штат. Но она должна была вернуться несколько дней назад.

— Эй, ты меня слушаешь? — ворвался в уши голос Валюши.

— Ага, — ответила я.

— Ну так как?

— Что? — спросила я.

— Тебе кланялась моя свекровь, — засмеялась Валя. — Елена тоже вроде в разговоре участвует, а сама о своем думает, рифмы складывает. Ты же небось сейчас кого-то убивала!

— Нет, — вздохнула я, — в голове ни одной конструктивной мысли.

— Ладно, повторяю, — чуть громче произнесла Федякина. — У меня форс-мажор. Просто кошмар! Здесь наводнение, и я не смогла вовремя уехать в Дели. Опоздала на самолет. Окажусь в Москве не раньше чем через шесть дней. Жуть!

— Неприятно, но не трагично, — возразила я, — твой отпуск на сей раз будет длиннее.

— Вилка, ты не понимаешь! Моя репутация погибнет! Ведь я никогда не подвожу клиентов! Сегодня в семь вечера к Эмме Крамовой должна прийти домработница. Ты ее знаешь?

— Ни Эмму, ни горничную, которая к ней явится, никогда не видела, — заверила я Валю. — Хотя имени прислуги не знаю, может, мы где и сталкивались.

— Ужас, ужас, ужас! — затараторила Федякина. — Беда хуже разгрома Кутузова под Москвой!

— Ничего не понимаю, — честно сказала я.

— Объясняю коротко, но ясно, — продолжала Валя. — У меня теперь открыто бюро подбора персонала «Идеальные работники». Я никого ни разу не подвела. Думала, прилечу вовремя и сегодня к Эмме горничную пошлю. Но застряла в Индии. В общем, Вилка, придется тебе ехать к Крамовой вместо той домработницы.

— Ты хочешь, чтобы я работала у Эммы? Пока ты не вернешься? — ошалела я.

Из трубки раздались горестные всхлипывания Валентины.

— Вилочка, таракашечка, выручи!

Я попыталась отбиться от задания:

— Я договорилась написать для одного человека книгу, поэтому с утра до пяти вечера сижу в архиве. Бросить рукопись не могу, подписала договор.

— И не надо, — обрадовалась Валя, — Эмме нужен человек с восемнадцати часов. Дело ерундовое — за покупками сбегать, чай ей заварить, пол помыть, белье погладить. Вилочка, ты же когда-то была домработницей.

— Было дело, — согласилась я, — но…

Продолжить мне не удалось. Дверь кабинета распахнулась, оттуда выбежала медсестра. Увидев меня, она остановилась.

— Вы живы?

— Конечно, — сказала я, — и в ближайшие лет сто уходить к праотцам не собираюсь.

Ксения начала истово креститься.

— Слава богу!

В коридоре послышались шаги, я увидела стройного мужчину лет пятидесяти в костюме и рубашке с галстуком.

— Где тело? — спросил он.

Я разинула рот, Ксения показала пальцем на дверь библиотеки.

— Там.

Раздался стук каблуков, теперь ко мне приближались две молодые женщины с чемоданчиками в руках.

— Куда нам, Виктор Николаевич? — спросила одна из них.

Мужчина распахнул дверь.

— Сюда.

Прибывшие отправились в кабинет, я двинулась за ними и увидела Веру Васильевну, лежащую на полу. Около нее на коленях стояла Анна Семеновна.

— Я положила ее на твердую поверхность, — пробормотала врач, — но у меня же не реанимация, ничего подходящего с собой нет. Летальный исход, Витя. И у той, что раньше увезли, тоже exitus letalis[6]. Странно, да?

Не успела я выехать на шоссе, как мне позвонил Степан.

— Чего поделываешь?

— Пытаюсь добраться до Эммы к шести вечера, — пояснила я, — опаздывать неприлично.

— Эмма? — повторил Дмитриев. — Впервые слышу от тебя это имя.

— Сама его узнала не так давно, — вздохнула я и рассказала Степе про звонок Вали.

— Ну молоток Федякина, — крякнул Степан, — надо же, уломала тебя. Просто мастер переговоров. Значит, она открыла агентство по найму персонала? А почему в свой офис не позвонила, не велела сотрудникам найти домработницу? Тебе следовало сказать ей: «Валентина, я не занимаюсь поденной работой. При всем уважении к тебе, не готова на черный труд. И у тебя есть фирма. Почему мне трезвонишь?»

— Не сообразила как-то, — грустно призналась я, — сразу не пришло в голову.

— Тухлый ты кролик, — разозлился Степа. — Хм, согласилась не пойми у кого полы мыть… Забыла, что ты известная личность, Арина Виолова? Черт-те что прямо! Ну, Валентина, ну, погоди, я вернусь, услышишь ты тогда ласковое слово…

— Сама могу с человеком сурово побеседовать, разберусь с Федякиной! — воскликнула я.

— Ага, уже разобралась, — не успокаивался Степа. — Швабру с собой везешь или на месте выдадут?

— Лечу на ней, — хихикнула я.

— О! Удобно, пробок нет, — процедил Дмитриев. — Вот как тебя одну оставить? Мигом глупостей натворишь!

— Эмма инвалид, — остановила я Степана, — прикована к креслу. У нее есть компаньонка с необычным именем Франция Германовна, которая ухаживает за госпожой Крамовой, но с шести до десяти вечера сиделки нет. Поэтому на это время ей требуется домработница — чай подать, например, что-то купить сбегать. Я решительно отказывалась от роли, которую навязывала мне Федякина, но когда Валя сказала, что парализованная Крамова останется одна, а вдруг пожар…

— Дальше можешь не продолжать, — остановил меня Степа.

— Это всего будет пару раз, — забубнила я. — А еще мне сегодня пришлось дважды давать показания полицейским. Один оказался полным идиотом, второй произвел хорошее впечатление.

— Ты украла в трамвае кошелек, а когда тебя высадили, спустилась в метро, начала стрелять в окружающих чернилами из водяного пистолета и была задержана? — предположил Степан.

— Хорошая идея. И почему она мне раньше в голову не пришла? — парировала я. — Нет, повод был другой. Я зашла в кафе, за соседним столиком мужчина пил эспрессо, потом он вышел на улицу и умер. Похоже, у него инсульт.

— М-да, — долетело из трубки.

Я продолжила:

— А еще женщины в архиве решили полакомиться конфетами. Сотруднице Елене внезапно стало плохо, и ее увезли в больницу. Когда я вернулась из кафе, у заведующей библиотекой начался отек Квинке. К ней тоже приехал доктор. Я вышла в коридор, беседовала с Валентиной, а Вера Васильевна за это время умерла. Лена тоже не выжила.

— Надеюсь, ты конфеты не пробовала? — забеспокоился Степан.

Я повернула направо и притормозила у шлагбаума, который закрывал въезд во двор.

— Не сочти меня снобкой, но я не ем конфеты, в составе которых есть пальмовое масло, соевый лецитин и еще куча всяких удивительных составляющих. Мне нравится шоколад, в котором какао-масло, какао-бобы и больше никаких других ингредиентов. Ну еще, может, немного сахара. Ой, а заведующий архивом, Андрей Николаевич Шлыков! Это просто нечто!

Охрана во дворе дома Крамовой оказалась на редкость нерасторопной, шлагбаум долго не поднимали, и я успела подробно рассказать Степе о том, как странно ведет себя Шлыков.

— Похоже, у него и впрямь с мозгами беда, — сказал мой будущий муж, — на шизофрению похоже. Опасно около такого больного находиться, ведь неизвестно, что ему в следующий момент в голову взбредет. А если у человека еще есть и коллекция стрелкового оружия, то это совсем стремно. Сейчас позвоню Игорю, пусть он узнает, не лечится ли где сей тип. Вилка, если выяснится, что он псих, ты немедленно покинешь архив. Хорошо? Не хочу, чтобы моя жена от сумасшедшего пострадала. Ты мне дорога как память о детстве. И не смей со мной спорить!

— Собственно, я даже не собиралась, — вздохнула я, — самой некомфортно рядом с неадекватным дядькой. Но сейчас можно посещать психиатра в дорогой клинике анонимно. Хотя Шлыков не похож на человека с деньгами.

— Даже если он ходит на сеансы анонимно, Игорь все раскопает, — пообещал Степа.

Наконец красно-белый шлагбаум медленно поднялся.

— Приехала, — доложила я жениху, — давай попозже созвонимся.

— Напряженный, однако, у тебя сегодня денек выдался, — заметил Степан, — надеюсь, вечер будет не столь хлопотным. Звякну в пол-одиннадцатого по Москве. Думаю, ты как раз закончишь полы мыть.

Я положила трубку в сумочку и вылезла из своей малолитражки. Сама понимаю, что совершила глупость, согласившись на эту авантюру, но Валентина может уговорить кого угодно и на что угодно.

Я повертела головой, осматриваясь. Хм, а госпожа Крамова явно не испытывает финансовых затруднений — дама живет в доме, где совсем не дешевые квартиры.

— Вы к кому? — спросил секьюрити.

— В сто пятую квартиру, — ответила я.

Охранник показал на маленький коридор.

— Лифт там.

— Вроде подъемники справа, я прекрасно их вижу, — улыбнулась я.

— Вам в пентхаус, — объяснил секьюрити, — там своя кабина. Код знаете?

Из сумки послышался тихий звон — прилетела эсэмэска. Я вынула трубку и прочитала: «Нажми 5614. Пароль. Лифт». Федякина очень вовремя прислала код.

— Пять, шесть, один, четыре, — озвучила я цифры и поспешила в указанном направлении.

Кабина доставила меня к двери, которая открылась, едва я решила нажать на звонок.

— Вы домработница от Федякиной? — спросила худенькая, похожая на воробья пожилая дама, сидевшая в инвалидном кресле.

— Здравствуйте, меня зовут Виола, — представилась я.

— Эмма, — назвалась старушка. — Без отчества. Терпеть его не могу. Мне срочно нужен арбутус. Сию секунду. Глаза ломит. Можете купить?

— Арбутус? — переспросила я.

— Глаза ломит, — повторила хозяйка, — прямо жжет. Арбутус вы найдете в аптеке в супермаркете. Доступно вам объяснила?

Я улыбнулась. Понятно, Эмме необходим альбуцид, хорошие, давно придуманные глазные капли. К сожалению, они сильно щиплются, но прекрасно борются с инфекцией.

— Да, я все поняла.

— Пожалуйста, дорогая, не стойте, — поторопила меня хозяйка, — вот.

Я взяла протянутую кредитку.

— Код четыре единицы, — пояснила Эмма. — Не задерживайтесь! Ох, чуть не забыла… Дайте ваш номер телефона, сброшу на ватсап сообщение, получите мой контакт.

Я написала Эмме номер и ушла в глубокой задумчивости. Хозяйка впервые увидела домработницу, не проверила у нее паспорт, не задала каких-либо вопросов, вручила незнакомой тетке платежный документ, сообщила код доступа к нему и отправила в аптеку. Это редкостная беспечность или безграничное доверие людям? Если верно второе, то госпожа Крамова достойна восхищения.

Сама-то я поняла, что далеко не каждый человек честен, в семь лет, когда меня отправили за молоком.

— Смотри не потеряй деньги, — строго велела тетка Раиса, — купюра крупная, внимательно проверь сдачу.

Я побежала в магазин, крепко сжимая кошелек, и вернулась домой в слезах. У кассирши не нашлось сдачи, она ласково сказала мне:

— Девочка, погуляй минут десять, я наберу денег и отдам.

Наивная семилетка вышла на улицу и ровно в указанное время вернулась. В кассе сидела другая работница. На мои робкие слова:

«Тетенька, а где другая тетенька? Она мне сдачу не отдала», — последовал ответ:

— Хватит врать. Смена закончилась, кассирша деньги сдала, все ровно совпало. Ах ты, маленькая пакостница, решила, что тебе поверят? Шагай отсюда, пока по заднице не получила!

Раиса тоже заподозрила меня во лжи, решила, что я потеряла сдачу, и от души наподдавала мне тумаков.

Воспоминания заставили меня поежиться, я вошла в торговый центр, потом в аптеку и приблизилась к прилавку.

— Добрый вечер. Мне нужен альбуцид.

— Для наружного или внутреннего применения? — лениво спросила фармацевт.

Я растерялась. Ну, во-первых, я не знала, что капли можно пить. А во-вторых, как правильно ответить? Глаз находится снаружи, значит, он определенно не внутренний орган. Но, когда капаешь, лекарство оказывается внутри того, что снаружи.

— Ау! — окликнула меня девушка в белом халате. — Как доктор прописал использовать медикамент? Глотать, жевать, растираться им, колоть его?

Маловероятно, что аптекарша никогда не слышала про альбуцид. Она что, смеется надо мной? Я посмотрела на щекастое лицо девушки, поняла, что та недавно закончила училище, и решила быть снисходительной.

— Мне нужны капли в глаза.

Фармацевт открыла ящик и начала выбрасывать на прилавок упаковки, без устали рассказывая о них.

— В синей коробочке супермегараствор. Подходит всем, не щиплется, устраняет сухость, резь, ощущение песка под веками, смягчает и увлажняет глаза.

Я взяла упаковку. Все хорошо, кроме слова «смягчает», думаю, мягкий глаз Эмме не нужен. Органу зрения необходима упругость, он же не булочка с корицей. Хотя я не офтальмолог, вероятно, ошибаюсь.

— Устраняет близорукость, косоглазие, астигматизм, — пела красавица, — бережет глаза от удара.

Я заморгала.

— Да ну? Всегда полагала, что если вам заехали в светлые очи бейсбольной битой, то ничего не спасет от этого.

Провизор сложила руки на груди.

— Начнете капать, глаз напитается витаминами, расширится, выпучится, станет твердым. И никогда не выпадет при травме.

— Впервые слышу, что глаза человека могут вывалиться, — заметила я.

— Вы не в материале, — заявила девушка, — а я тут за неделю работы насмотрелась кошмаров. Чего тока народ не рассказывает! Капли суперские, не сомневайтесь. Но есть засада: если их применять начали, то придется ими до конца жизни пользоваться. Менять нельзя.

— Почему? — спросила я. — А если доктор спустя время другое средство пропишет?

Фармацевт вынула из ящика прилавка листовку.

— Читайте! Руководство к применению. Весь текст не изучайте, голову себе не рушьте. Самое интересное — в конце.

Я взяла бумажку и увидела несколько строк, выделенных красным шрифтом. «Внимание! Капли устраняют косоглазие, отит, ангину, диарею, регулируют давление, подавляют излишний аппетит, убирают избыточный вес, устраняют беспокойство. Эффективны при гриппе, аппендиците, плоскостопии, кори, свинке и других заболеваниях, облегчают период отвыкания от табака. Для достижения наилучшего эффекта капли «Окомастерлинза» нужно применять вместе с гелем для умывания, лосьоном, сывороткой для век и кремом для глаз, которые выпускает «Окомастерлинза». При желании потерять вес надо добавить к косметической линейке нашей фирмы биовитамин «Окомастерлинзаминускг». Внимание! Стопроцентно эффективная продукция нашей фирмы является экологически чистой, без ГМО, холестерина, глютена, лактозы, пальмового масла, консервантов, красителей, сахара. Вследствие своей натуральности наши продукты несовместимы с теми, что производят другие фирмы, так как они используют химические составы с хлоркой, запрещенной в ЕС, США, Африке и др. Приобретайте изделия «Окомастерлинза» и станете здоровы, красивы, проживете более ста лет, а ваши дети начнут отлично учиться. Тому, кто купит всю линейку, полтора процента скидки на общую сумму чека и подарок — упаковка наших прекрасных бумажных платочков с ароматом лесного садового апельсина».

Бумажка выпала из моих рук.

— Люди это покупают?

— Конечно, — кивнула провизор, — прямо нарасхват берут. По телику только и говорят, что пенсионеры бедные, а они все эти капельки по десять тысяч хапают.

Я не поверила своим ушам.

— За маленький флакончик надо оставить столько денег?

— Да, лекарство не дешевое, — согласилась провизор. — Но вон там стоит полоскание за двадцать рублей, так хоть искупайся в нем, а не поможет.

— Почему? — поинтересовалась я.

— Кошке понятно: что мало стоит, то из барахла сделано, — отрезала девица. — Им, значит, не вылечишься, только еще сильнее здоровье укокошишь.

В крохотную аптеку втиснулась полная женщина, державшая в руке здоровенную коробку с тортом. Она поставила свою ношу на прилавок, вытащила из сумочки листок и прочитала по слогам:

— «Живохудейстопроцентно». Есть такой?

Фармацевт сняла с полки большую пачку.

— Вот. Полный курс на три месяца. С вас две тысячи сто.

— Да? — процедила посетительница. — А чего такой дешевый? Соседка моя брала по пять тысяч на двадцать один день.

— Российское производство, — пустилась в объяснения провизор, — сделано в каком-то сибирском городе на местных травах.

— Понаехали в Москву, понавезли своего товару! — возмутилась покупательница. — Нам, коренным столичным жителям, ни вздохнуть, ни охнуть, отняли у нас рабочие места. Меня вот выгнали, в нищете живу. Дайте что подороже, импортное.

Я молча слушала разговор. Человек, на самом деле испытывающий финансовые трудности, не станет требовать «чего подороже». Наоборот, он попросит самый дешевый товар, да еще осведомится о скидке. И навряд ли таджик, который метет двор, отнял у этой москвички рабочее место, сомнительно, что она была дворничихой. Если же она размахивала метлой, то, скорей всего, делала это очень плохо, прогуливала рабочие смены, хамила прохожим. Если человек усердно трудится и на «отлично» справляется со служебными обязанностями, его никто не вытурит с работы.

— Есть «Аппетитонон», — предложила провизор, — он на двадцать один день, а стоит три тысячи. Тоже сделано в деревне, но село в Мьянме[7]. Понятия не имею, где это.

— Надо было в школе хорошо учиться, — заметила тучная дама, — я в курсе местоположения государства, оно в Европе в районе Парижа. Качество подходит, цена тоже. Дайте-ка глянуть.

Девушка достала ярко-красную коробку и протянула покупательнице.

— Вот то, что надо, — одобрительно кивнула та. — Состав натуральный, в основе этилбетилгидроксилсульфат… ох, не выговорить. Но, главное, написано: постный продукт, халяль, кошерный. Со всех сторон супер! Беру.

Я подождала, пока любительница импортных лекарств уйдет, и снова сказала девушке:

— Мне нужен только альбуцид. Другого ничего не надо.

— Нету, — заныла та.

— Странно, что в аптеке отсутствует недорогой, но хороший препарат, — заметила я.

— Здесь не аптека, — отрезала девушка.

— А что? — удивилась я. — Повсюду лекарства, вы в белом халате.

Девушка опустила голос до шепота.

— У нас аптечный киоск. Он по площади маленький и не всем торговать имеет право, например, наркотическими веществами никогда.

— Альбуцид — обычные глазные капли, — уперлась я, — недорогие. К средствам особого хранения он не причислен.

— Ой, как же вы мне все надоели! — рассердилась красавица за прилавком. — Может, и лежит где ваш альбуцит, но я не знаю. Вообще-то я училище закончила, диплом имею, работаю на фирме «Окомастерлинза» в отделе продаж. Тут тухну, потому что мама заболела, ларек ей принадлежит. Ой, здрассти! Если вам что нужно, то берите исключительно «Окомастерлинза»…

Я посмотрела на мужчину, вошедшего в магазинчик, и быстро ушла.

Альбуцид нашелся в аптеке у метро, женщина за кассой попросила:

— Введите пин-код.

Я нажала четыре раза на цифру один и увидела надпись «Негодный код». Вторая попытка тоже не увенчалась успехом, пришлось звонить Эмме.

— Кто там? — спросила дама.

— Виола, ваша новая домработница. У меня небольшая проблема — код карты неверен.

— Да? Я могла перепутать, — ответила Эмма, — купите нужное на свои деньги, я мигом верну.

Я посмотрела на ценник, расплатилась за флакон и вернулась в пентхаус.

— Деточка, что вы приперли? — пропела дама в коляске, глядя на упаковку.

— Альбуцид, капельки, — объяснила я.

— И зачем они мне?

— Вы просили их купить.

— Я?

— Вы.

— Когда?

— Минут сорок назад.

— Зачем они мне?

— В глазки капать.

— В чьи?

— В свои, — терпеливо поддерживала я глупый диалог, понимая, что Эмма не совсем дружит с головой. — Хотите чайку? Могу заварить.

Хозяйка пентхауса надула губы.

— Детонька, если я сижу в кресле, это означает лишь то, что я временно не могу ходить. Неделю назад я вешала занавески и навернулась с лестницы, сломала ногу. Вообще-то я бегаю быстрее вас. К чему я об этом говорю? Если человек рулит в инвалидке, то сие лишь свидетельствует о немощи телесной, а с умом у меня все в порядке. Куда и зачем капать альбуцид, я отлично знаю, но мне он без надобности, потому что…

Эмма вытащила из-под пледа диктофон и нажала на него. Прихожая наполнилась голосом хозяйки, который летел из звукозаписывающего устройства:

«— Мне срочно нужен арбутус. Сию секунду. Глаза ломит. Можете купить?

— Арбутус?

— Глаза ломит, прямо жжет».

Морщинистая рука, похожая на куриную лапку, выключила аппарат.

— И что я хотела получить? Альбуцид?

— Арбутус, — вздохнула я.

— Но вы притащили альбуцид.

— Верно, — признала я свою ошибку.

— Почему?

— Ну… я подумала, — забормотала я, — э…

— Не тушуйтесь, ангел мой, — засмеялась хозяйка пентхауса, — не конфузьтесь. Ладно, облегчу ваши страдания. Вы решили, что бабуля, рассекающая в коляске, выжила из ума, ей нужен альбуцид. И поспешили в аптеку. Но в какую?

Я воспряла духом.

— В ларек в торговом центре. Вы сами меня туда направили.

— Ан нет, — отрезала Крамова и снова включила диктофон.

«Арбутус найдете в аптеке в супермаркете. Доступно вам объяснила?

— Да. Я все поняла».

Эмма ткнула пальцем в кнопку.

— Вы сказали «да» и поскакали к метро. Вывод: или вы не умны, или считаете меня дурой, а себя весьма разумной особой.

Я растерялась.

— Я пошла в торговый центр и…

— А вам велели в супермаркет, — повысила голос хозяйка. — Считаете, что магазин с продуктами и скопище лавок со шмотками — одно и то же?

— Нет, — ответила я, чувствуя себя полнейшей идиоткой. — Извините, я решила, что вы перепутали название глазных капель. В торговых центрах всегда есть супермаркеты, а там аптеки.

— А в том, что около моего дома, его нет, — улыбнулась Эмма. — Вы продемонстрировали весьма распространенное явление: самонадеянность вкупе с мышлением штампами. Смотрит человек на фрукт желтого цвета, который на прилавке лежит, и в его голове выстраивается цепочка: это определенно лимон. Что еще может иметь такую форму, окрас и продаваться в Москве? Небось он кислый, просто вырви глаз, а мне хочется сладкого, куплю апельсин. Но! Оранжевый плод может оказаться кислее своего желтого приятеля. А то, что вы приняли за лимончик, на самом деле экзотический фрукт, например, марула или лонгконг. Внешне оба вроде цитрусы, а по вкусу вовсе не кислые. Мораль: сначала думайте, лишь потом принимайте решение. И слушайте собеседника внимательно. Супермаркет — не торговый центр. Арбутус — не альбуцид. То, что я просила вас принести, — растение. Оно еще известно как земляничное дерево. Аптека в супермаркете — не фармация. Это название цветочного магазина.

— Аптека — место, где торгуют растениями? — удивилась я. — И земляника — это кустики.

— Ну вот опять! — усмехнулась Эмма. — Только что эту тему обсуждали. Земляничное дерево — не земляника, ничего общего у них нет. А насчет аптеки… Слышали про Аптекарский огород в Москве?

— Да, — кивнула я.

— Там растут таблетки? — развеселилась хозяйка.

— Нет, — вздохнула я, — кусты, цветы и травы.

— Именно так, — ответила Крамова. — Человеку дан мозг, его надо включать и мыслить самому, а не пользоваться чужими конструкциями.

Я попыталась хоть как-то оправдаться.

— Вы говорили: «Глаза ломит, прямо жжет».

Эмма скорчила гримасу.

— Вновь наступаем на те же грабли. Раз «глаза ломит», то они болят?

— Как еще интерпретировать эту фразу? — пожала я плечами.

Крамова поманила меня пальцем.

— Шагайте за мной.

Я поспешила за катящейся по коридорам коляской и в результате оказалась в библиотеке, набитой книгами. Эмма подъехала к балконной двери, открыла ее и въехала на большую террасу.

— Гляньте налево!

Я повернула голову и зажмурилась.

— Ага, — обрадовалась пожилая дама. — Поняли? У вас тоже глаза заломило?

— Как будто я ослепла, — пожаловалась я, поворачиваясь спиной к месту, откуда бил до невозможности яркий свет. — Там включили прожектор?

— Нет, сделали крышу для балкона из пластика, покрытого золотой краской, — объяснила Эмма, — она расположена почти вровень с моей террасой, а слева, вон там, фонарь видите? Его лучи падают частично на крышу, отражаются от нее и попадают прямо в глаза тому, кто туда смотрит. Я загородилась от света растениями и очень радовалась. Но позавчера земляничное дерево, которое закрывало просвет между туями, погибло из-за Кукусика. Он написал в кадку.

— Ясно, — кивнула я. — Простите мою глупость. Прямо сейчас рвану в аптеку, которая цветочный магазин.

Эмма махнула рукой.

— Дубль два. Хорошо. Но сначала заварите мне чай. Сумеете?

— Надеюсь, что да, — улыбнулась я.

— Топайте в столовую, — приказала Эмма, — а я к вам через пять минут присоединюсь.

Пока я насыпала в фарфоровый чайник заварку, хозяйка чем-то шуршала в коридоре. Потом она крикнула:

— Ну как? Можете уже идти?

Я вышла в холл и почуяла неприятный запах.

— Конечно. Чай на столике у плиты.

— Отлично, — одобрила Эмма, — берите свою сумку, и ать-два.

Я наклонилась, подняла ридикюль, который поставила на маленькую табуретку у вешалки, и чуть не задохнулась — от сумки несло смрадом.

— Что случилось? — спросила Крамова.

Я зажала нос рукой.

— Ничего.

Эмма подъехала ко мне, взяла кожаную торбочку и скривилась.

— Фу-у-у! Кукуся написал! Решил пометить чужую вещь. Так… Ладно, магазин отменяется, возвращайтесь в столовую. Не переживайте. Я все улажу.

— Детонька, расскажите, как давно вы занимаетесь поденной работой? — поинтересовалась Эмма и сделала глоток из чашки. — Какой у вас опыт? Где убирали?

— В стоматологической поликлинике, в доме моделей, — ответила я чистую правду.

Да, да, был у меня период в жизни, когда я усердно терла тряпкой полы.

Эмма показала на громоздкий буфет.

— Не сочтите за труд достать оттуда конфеты. Дергайте дверцу сильнее, ее заедает.

После пары неудачных попыток я все же справилась с непослушной створкой и увидела на полке точь-в-точь такой шоколадный набор, каким лакомились сотрудницы архива. Угощаться ассорти совсем не хотелось. Пару секунд я смотрела на картонную коробку, потом взяла ее и поставила на стол.

— Сделайте милость, откройте, — попросила Крамова. — Артрит замучил, пальцы скрючило, как креветки.

— Вы наговариваете на себя, — улыбнулась я, — ваши руки выглядят прекрасно.

— Ваши тоже, — отметила Эмма. — Мне очень нравится цвет лака — не яркий, но и не блеклый. Не подскажете, к кому вы ходите? Давно ищу мастера.

Я вынула телефон.

— Таня Краснова, прекрасный специалист. Сейчас сброшу вам ее мобильный, название салона тоже.

— Вы очень любезны… — заулыбалась Эмма. — Вот только, Виола, вы ужасная врушка. Может, когда-то вы и мыли полы, но в последние годы точно ничем подобным не занимаетесь. Уборщица навряд ли станет тратить деньги на салон, а если и захочет привести лапки в порядок, то найдет мастера в Интернете, подешевле. И ручки у вас ухоженные, тяжелее чашки вы ничего не поднимаете. Взгляд у вас уверенный, так прислуга не смотрит. Ну хватит мне болтать…

Крамова нажала на красивый медальон, который висел у нее на шее. Дверь столовой приоткрылась, в комнату тихо вошла кошка… нет, собака… нет, некое неизвестное мне животное, похожее то ли на лису, то ли на куницу.

— Кукусик, — ласково произнесла Эмма, — будь готов.

Зверек подошел ко мне, сел около стула и поднял голову. Глаза у него были настороженные.

— Это мангуст, — объяснила Крамова, — особый его вид.

— Рикки-Тикки-Тави, — пробормотала я.

— О! Вы читали Киплинга![8] — обрадовалась хозяйка. — У нас много общего. Писатель изобразил храброе, преданное хозяевам животное. Мангусты такие. В Индии их издавна держат в домах как охрану. И не только от змей, о чем рассказано у Киплинга. Монахи воспитывают мангустов как бойцов, способных драться с врагами. Кукусик в расцвете сил и ума, у него крепкие острые зубы, здоровенные когти, полное бесстрашие и ни малейших размышлений на тему, можно ли нападать на женщин. Кукуся — боевое оружие, он умен, подчиняется мне в секунду, понимает человеческую речь. В моем доме нет пистолета, ружья или пушки, зато есть Кукуся. Одно мое слово, и он перекусит вам горло. И, что интересно, у меня не будет неприятностей с законом. Потому что у нас нет запрета на содержание в доме мангуста. Советую вам не врать. Отвечать честно и коротко. Вы кто?

Кукуся чуть приподнял верхнюю губу.

— Виола Тараканова. Она же писательница Арина Виолова, — изо всех сил стараясь не трястись, сообщила я.

— Зачем прикинулись прислугой? Кто вас сюда подослал?

Я почесала нос. Мангуст приподнялся и сел столбиком, по моей спине пробежал озноб.

— Он не тронет без команды, — заверила Эмма.

— Зато зверек без вашего распоряжения описал мою сумку. И боюсь, вы не поверите, когда я все расскажу, — вздохнула я.

— Начинайте, — скомандовала хозяйка.

И я выложила правду про то, как Валентина не смогла вылететь в Москву.

— Ясненько, — протянула Крамова. — Значит, вы — хорошая подруга, а Федякина — мегаответственный человек. Итак, вы писательница?

Я кивнула.

— Под именем Арина Виолова пишу детективы.

— Забавно, — усмехнулась Эмма. — Кукусик, она своя! Подруга!

Мангуст легко вспрыгнул ко мне на колени и начал тереться мордочкой о мой подбородок.

— Теперь он будет вас любить и защищать, — объяснила хозяйка. — Посидите-ка пару минут вдвоем, я сейчас вернусь. Только не угощайте его шоколадом.

— Никогда! — поежилась я.

Крамова выехала в коридор. Кукуся слез на пол, подошел к дивану, забрался на него и лег на одну из подушек. Я начала пить остывший чай, поглядывая на него с опаской — когти у зверушки длинные и острые, надеюсь, Кукуся не раздружится со мной в ближайшее время.

— Вот и я, — весело объявила Эмма, вкатываясь назад.

Я скосила глаза на Крамову и поперхнулась чаем. На коленях пожилой дамы высилась стопка моих книг.

— Я не только Киплинга читаю, — пояснила Эмма.

— Вы с самого начала знали, кто перед вами! — сообразила я.

— Вовсе нет, — возразила Крамова. — Мне и в голову не могло прийти, что получу в качестве домработницы литераторшу. Просто я подумала: лицо знакомое, где-то я видела его. Почему не сразу догадалась, хотя каждый раз, покупая детектив, вижу ваш портрет? На снимке вы значительно полнее, чем в жизни, волосы там у вас темнее, а щеки румянее.

— Художественному редактору нравятся брюнетки-персики, — вздохнула я, — вот он меня и отфотошопил.

Войдя домой, я разделась, приняла душ и налила себе чаю. И тут позвонил Игорь Малеев, заведующий у Степана всеми компьютерными делами.

— Босс велел нарыть инфу про Шлыкова, — начал он, забыв поздороваться. — Так вот, докладываю. В соцсетях его нет. Вообще нигде. Поэтому узнать, с кем он в близких отношениях, невозможно. Совет: если не хочешь, чтобы подробности твоей личной жизни обсуждали все кому не лень, не заводи аккаунты. Ну и как, ты полагаешь, я нашел информатора, давшего нужные сведения?

Я поняла, что компьютерщик страшно доволен своим умом и сообразительностью, поэтому сейчас будет долго говорить не по делу. Ну нет, надо подтолкнуть его на правильную дорогу.

— Игорь, мне все равно, как ты раздобыл сведения. Просто расскажи, что узнал.

Но Малеева не так-то просто остановить.

— Кто все про всех знает? Соседи! Я проверил, где жил Шлыков в детстве-юности, и — удача! Обитал мужик в коммуналке, и, что интересно, квартира до сих пор не расселена. В одной комнате коротает век бабуля Мария Николаевна Полякова, которая дружила с Ниной Олеговной, матерью архивиста Андрея, пока той не поставили диагноз «шизофрения».

— Мать Шлыкова — психиатрическая больная? — протянула я. — Это кое-что объясняет.

— Мария Николаевна одинокая, бабулёк обрадовалась возможности поболтать, — тараторил Игорь. — Короче, слушай. Андрей с детства был малообщительным. Но у него имелся друг, который буку Шлыкова повсюду за собой таскал, и звали его Егор Маслов. Вот у того прямо мотор был в заднице. На месте усидеть не мог. Учился отвратительно, но поступил в театральное училище, сейчас ведет на телевидении юмористическое шоу. Может, видела это представление? Рыжий мужчина, одетый в нелепый костюм, разыгрывает сценки. Как будто он живет в коммунальной квартире, там полно соседей, к ним приходят гости. Некоторые моменты забавны, но в основном пошлость, юмор генитальный. Лично я стадию, когда человек ржет при слове «попа», прошел в пять лет.

Игорь перевел дыхание.

— Банальная мысль, но все люди разные. Один спокойно боевые действия пройдет, накрошит кучу врагов в капусту, а потом вернется домой и начнет нормально жить, семью заведет, детей. Никакие призраки прошлого его беспокоить не станут. Мыслями типа: «Вот я парней своего возраста убивал, сам живу теперь счастливо, а они в могилах сгнили. Хорошо ли это?» — не мучается. Другой же по телевизору в новостях сюжет увидит, как его одногодок людей расстреливает, и в психушку угодит или в монахи подастся. Егор из первой категории, Андрей из второй.

— Маслов кого-то убил? — спросила я.

— Лучше я все по порядку расскажу, — спохватился Игорь.

— Во времена былинные, теперь забытые… — начал компьютерщик. И тут же сам себя оборвал. — Впрочем, не очень давно дело происходило, не в прошлом веке. Не с того конца начал, еще раз стартую. Ты ушки навострила?

— Торчком на макушке поставила, — заверила я.

И наконец из уст Игоря полился плавный рассказ.

…Андрей Шлыков и Егор Маслов учились в одном классе. Шлыков — отличник, серьезный и сосредоточенный, всегда первым тянул руку на вопрос учителя. Маслов — безалаберный троечник. Да и «удовлетворительно» ему ставили только потому, что отец и мать мальчика были известными актерами, снимались в кино, играли в столичном театре и обеспечивали учителей билетами, а еще дарили им презенты. Андрюша сидел на первой парте, Егор на последней. Когда учительница, открывая журнал, медленно говорила:

— К доске у нас пойдет… пойдет… пойдет…

Шлыков приподнимался на стуле и шептал:

— Я, я, я.

А Маслов прятался под парту, делая вид, будто завязывает шнурки.

Андрюша занимался в секции спортивной стрельбы, побеждал на соревнованиях. Он умел сосредотачиваться и всегда попадал в цель. Егор же и близко не подходил к спортзалу, по физкультуре у Маслова тоже стояла тройка. Кстати, Шлыков еще посещал музыкальную школу, играл на фортепьяно. Но внешне мальчик не отличался особой привлекательностью, к тому же у него имелись проблемы с кожей. Егор был стройный, высокий, никаких прыщей на лице. Шлыков не завел в классе друзей, девочки вовсе отворачивались от него, а с Масловым все хотели дружить. Егор был звездой школьного театра, великолепно пел, танцевал, всегда и везде считал себя королем бала.

Родители Маслова часто улетали на съемки или катались по стране с гастролями, и просторная пятикомнатная квартира вкупе с огромной дачей оказывались в распоряжении сына. И тот не терялся, устраивал вечеринки, на которые собиралось много народа. Невинность юноша потерял в тринадцать лет с одной из подруг матери, которую не смутило, что она совращает малолетнего. Ну и в деньгах Маслов был не стеснен, родители разрешали единственному отпрыску любые траты, одевали-обували его в модные вещи.

Андрей тоже жил в многокомнатных апартаментах в центре Москвы, но его матери принадлежало в них лишь одно двенадцатиметровое помещение. А в коммуналку не позовешь ораву одноклассников и пляски до утра не затеешь, соседи мигом потушат веселье. Воспитывала Шлыкова одинокая мама, поэтому паренек донашивал, что дадут добрые люди, и денег в его карманах не было даже на булочку.

И тем не менее эти два полярно разных мальчика крепко дружили. Андрюша старательно писал за Маслова доклады и сочинения, спасал лентяя на контрольных. Благодаря Шлыкову Маслов сдавал экзамены, где оценки ставила комиссия из учителей разных школ, а не педагоги родного заведения, которые могли закрыть глаза на полнейшую безграмотность ученика и вывести за сочинение вместо «лебедя» тройку.

У Андрея был младший братик Гена, которого все звали «липучка», потому что тот постоянно увязывался за старшим, бегал за ним хвостом. Если же Андрюша прогонял его, он уходил, но потом ябедничал маме, например, рассказывал, что брат забыл подогреть ему обед. Понятное дело, старшему сыну крепко влетало от родительницы. Кроме того, Гена легко мог наврать Нине Олеговне, сказать, что Андрюша пил с Егором водку. Мать хваталась за ремень, парень кричал: «Мам! Он брешет!», но ему все равно доставалось по заднице. А младший братец шипел:

— Огреб? Это тебе за то, что вы с Егором в кино меня не взяли. Если опять билет мне не купите, солгу, что вы «травку» курите. Хочешь меня стукнуть? Валяй. Покажу маме синяк и расскажу, как его получил. Ну же, давай, вломи мне покрепче…

Нина Олеговна всегда безоговорочно верила противному мальчишке, твердила:

— Андрей, ты старший брат, обязан заботиться о Гене, заменить ему отца. А ты постоянно забываешь малыша обедом-ужином покормить, уроки у него не проверяешь.

Шлыков ничего не отвечал матери, хотя ему очень хотелось сказать: «Я сам крошкой был, когда меня во двор с коляской, где Генка лежал, выгоняли и приказывали ее часами качать. Просто Геночка — твой любимый сын, а я нет, вот и получается, что я должен ему угождать».

Егору и в этом смысле повезло, он был единственным ребенком в семье.

Летом старшие Масловы улетали на гастроли в разные края, на несколько месяцев Егор оставался без опеки родителей и закатывал масштабные вечеринки. И всякий раз на очередном пиру ветреного юного хозяина оказывалась новая девочка. У Андрюши же никогда не было подружки. Ни временной, ни постоянной.

Когда друзья учились в выпускном классе, Егор решил, что Андрейке пора расстаться с невинностью. Маслов устроил вечеринку, но на сей раз позвал не толпу народа, пригласил, кроме своего друга Шлыкова, только одноклассницу Злату Газетину и Сашу Ферина. Девочка славилась своей раскованностью и любовью к мальчикам. Росла она в очень бедной семье и за подарок была готова на все. В тот день Егор пообещал купить Злате на выпускной вечер платье и туфли, а той взамен предписывалось затащить Андрюшу в спальню. Естественно, Шлыкова о готовящемся сюрпризе никто не предупредил.

Когда компания уселась в гостиной, Егор прикатил столик с выпивкой-закуской. Одноклассники поели, опрокинули по паре бокалов вина, выпили по коктейлю и… крепко заснули.

Маслов первым выбрался из объятий Морфея и разбудил Андрея. Шлыков вспомнил про младшего брата и запаниковал:

— Я не ночевал дома! Генка матери наябедничает, мне мало не покажется!

— Фиг ли ты перед этим прилипалой приседаешь? — разозлился Маслов. — Врежь ему пару раз, вмиг забудет, как стучать. И почему тебе надо в своей кровати спать? Нина Олеговна должна сама о своем ребенке заботиться, а не тебя, дурака, эксплуатировать.

— Мать в больнице, — пояснил Андрюша, — ей операцию сделали.

Егор, держась за голову, пошел к двери.

— Ладно, сейчас научу, как Генку к порядку привести.

— Только не надо его бить, — испугался старший брат. — Он же маленький.

— Ага, — процедил Маслов, — маленький да удаленький. Хорош перед ним выкаблучиваться!

Не успели приятели войти в комнату Шлыковых, как на них налетел Гена:

— Я все маме расскажу! — завопил он. — Дома не ночевал, меня ужином и завтраком не покормил… Свинья! Гад! Фу, водкой воняет! Во мать обрадуется — Андрюха алкоголик! Да я…

Егор отвесил Гене смачную затрещину. Первоклассник, не ожидавший ничего подобного, захлебнулся словами. Маслов схватил противного пацана за шкирку и начал его мутузить со словами:

— Если матери хоть слово скажешь, я тебя на фиг урою!

Гена зарыдал, вывернулся из рук Егора и убежал на улицу.

— Когда вернется, дай ему разок по зубам, — посоветовал Андрею друг.

— За что? — спросил Шлыков.

— Просто так, — заржал Егор, — для профилактики. Ну как со Златкой прошло? Понравилось?

— Ты о чем? — не понял Андрей. — Мы вместе пили. Потом я ничего не помню. Когда проснулся, Газетиной уже не было.

Маслов почесал затылок.

— Да ты что? Значит, номер не удался. Это коктейль нас снес. В другой раз не стану коньяк с ликером и шампанским мешать. Пошли ко мне, сейчас домработница припрется, пожрать нам сделает.

— Меня что-то тошнит, есть не хочется, — поморщился Шлыков.

— Хорош ныть! — оборвал его приятель.

— И по литературе готовиться надо, — вздохнул Андрей, — завтра же нам сочинение писать. Или ты забыл, что Раиска на прошлом уроке сказала: «Будут сложные темы. Вы в выпускном классе. Думайте об экзаменах»?

— Ой, да ладно, ты и так все знаешь, — отмахнулся Егор. — Тебе-то чего бояться? Получишь свою хорошую отметку.

— Мне пятерка нужна, — ответил Андрюша.

— Ну и фиг бы с ней, с пятеркой, какая разница? — заметил Маслов.

Шлыков потер лоб ладонью, пояснил:

— Иначе мне медаль не дадут. За мое поступление в вуз платить некому, богатых родителей у меня нет. Без «золотого» аттестата пролечу над университетом, как гайка над пустыней.

— Не трясись, — успокоил приятеля Егор, — поставят тебе, отличнику, «пять», ну а мне — мою троечку. Потопали, пожрем!

Но Андрей отказался продолжать веселье.

Когда Егор ушел, Шлыков упал в кровать и очнулся лишь в шесть утра от звонка будильника. Оделся и убежал на экзамен. Состояние здоровья юноши оставляло желать лучшего, его трясло от страха, в голове засела одна мысль — как бы справиться с заданием. Однако, когда огласили темы, Андрея охватило ликование — он знал все. Он живо накатал текст, отдал его, страшно довольный собой, учительнице, вышел в коридор и… попал в руки директрисы Эсфири Львовны. Та отвела мальчика в свой кабинет и гневно спросила:

— Чем вы вчера занимались дома у Маслова?

Андрюша попытался изобразить непонимание, но директриса остановила его:

— Злата Газетина пропала. Не вернулась домой ночевать и не явилась сегодня на уроки. Конечно, она не самая лучшая ученица, ведет себя отвратительно, но до сих пор не прогуливала. Родители нервничают. Они опросили подруг дочки, те сообщили, что ты пригласил Газетину в гости.

— Не я, — поправил Шлыков, — Егор. Мы у него сидели. Ничего плохого не делали. Пообщались, кино посмотрели и разошлись.

— Кто девочку провожал? — не отстала директриса.

— Чего ради ее до дома вести? — удивился Андрей. — Не маленькая, сама может доплюхать.

Последовал новый вопрос:

— Во сколько вы разбежались?

Шлыков не успел соврать, потому что в кабинет ворвалась Раиса Николаевна, учительница русского языка, и заголосила:

— Я нашла у Портнова шпаргалку и поставлю ему неуд! Никакие ваши уговоры больше не помогут!

Эсфирь Львовна мигом отправила Шлыкова из кабинета.

Андрей дождался Егора и рассказал ему про Злату. Мальчики договорились, что будут отвечать, если к ним снова пристанут с вопросами.

Днем вернулась из клиники мать Шлыкова, поговорила с соседкой и напала на Андрея:

— Где Гена? Его дома нет.

— Куда-то смылся, — не огорчился старший брат.

— Он не ночевал дома! — закричала Нина Олеговна. — Почему ты не пошел искать брата?

— Не знал, что его нет, — от растерянности честно ответил сын.

И тут мать позвали в коридор к телефону — звонили из милиции, куда отправился отец Газетиной.

Андрея и Егора вызвали к следователю. Шлыков перепугался, а Маслов не потерял самообладания, твердо заявил:

— Допрашивать малолетних без старших незаконно, ни я, ни Андрей ни слова вам не скажем.

Родители Егора вмиг прервали гастроли и примчались в Москву спасать сына. У друзей появился адвокат, который первым делом заявил в милиции:

— Все беседы должны вестись только в моем присутствии.

Мальчики честно рассказали, что переборщили с коктейлями и в какой-то момент буквально отрубились, крепко заснули. На тот момент Злата находилась с ними. Ясное дело, она тоже была не трезвой. А когда юноши очнулись, девочки в квартире не было, она ушла. Это все, что им известно.

Ребят отпустили. Злату не нашли. Геннадий, младший брат Андрея, тоже исчез без следа.

Андрей и Егор поступили в вузы, каждый в тот, который был выбран. Шлыков окончил исторический факультет, попал на работу в архив и вскоре стал там начальником. Андрей Николаевич — хороший специалист, но немалую роль в его быстром карьерном взлете сыграла половая принадлежность. Владелец архива хотел видеть в кресле руководителя мужчину, а сотрудниками у него были сплошь женщины. Егор не попал ни в один театр, пристроился на телевидении, ведет теперь свою программу.

Малеев закончил повествование.

— Вот такая история.

— А Геннадий? — поинтересовалась я. — Какова его судьба?

Игорь откашлялся.

— Не отвечу. Мальчика так и не нашли. Как, кстати, и Злату Газетину.

— Детей искали? — спросила я.

— Наверное. Просто я не изучал этот вопрос, — ответил компьютерщик. — Мария Николаевна Полякова, старушка-соседка, говорила, что первое время Нина Олеговна надеялась на возвращение младшего сына. Но с каждым месяцем вера в это таяла. Через год матери стало ясно: Гены нет в живых. Он мог попасть под машину, встретиться с сексуальным преступником либо как-то иначе сгинуть в огромном городе… Куда подевался ребенок, она так и не узнала. Милиция опросила одноклассников Гены (тот учился в одной школе со старшим братом), дети в один голос ругали его:

— Он вредный, ябеда, со всеми дерется. Берет без спроса чужие вещи. С ним никто дружить не хочет. Очень противный, у него один глаз уродский, фу!

Малеев на секунду замолчал и продолжил:

— Что у Геннадия было с глазом, точно не знаю, вроде одноклассники говорили про бельмо. Но нам это не интересно, важно другое: Гена был неприятным, даже зловредным мальчишкой. Может, у Гены и имелся какой-то приятель, но о нем ни ровесники, ни мать со старшим братом, ни соседка не слышали.

Сейчас принято ругать Интернет, и многие критические замечания в адрес соцсетей совершенно справедливы. Но с помощью Всемирной паутины подчас удается найти беглеца. Однако в тот год, когда пропал Гена, собственными компьютерами владело не так много людей, как сейчас. И телефоны были самыми простыми, айфоны тогда еще не придумали.

…Когда Нина Олеговна поняла, что любимый сын к ней не вернется, она перестала разговаривать с Андреем. Жизнь Шлыкова стала невыносимой. Он существовал в крохотной комнатушке с родной матерью, а от той исходила тугая волна ненависти.

В двенадцатиметровой комнате непросто жить даже страстно влюбленным друг в друга молодоженам, каждому человеку рано или поздно непременно захочется побыть в одиночестве. Андрею же не удавалось даже в санузле затаиться. В коммунальной квартире ванная-туалет постоянно востребованы, жильцы там не нежатся в пене, они быстренько окатываются душем и убегают сушить волосы феном в свою комнату. Чтобы хоть слегка расслабиться, Андрей приходил к Марии Николаевне и сидел у нее.

Спустя несколько лет у Нины Олеговны развилось психическое заболевание. А по закону шизофреник не может жить в коммуналке, потому что представляет опасность для людей, и ему положена отдельная квартира. Шлыковы получили двушку в новостройке и уехали из центра Москвы на окраину. Да только Нина Олеговна вскоре скончалась.

Андрей прибежал к Поляковой совершенно счастливый.

— У меня теперь своя квартира! — с порога закричал он. — Мамы больше нет! Ой…

Парень осекся, затем начал бормотать:

— Только не подумайте, что я радуюсь ее смерти.

Мария Николаевна усмехнулась.

— Передо мной не надо комедию ломать. Твоя мать была больным человеком, жить с ней стало невозможно, я тебя не осуждаю…

Игорь остановился, потом договорил:

— Полякова еще добавила: «Андрей очень эмоционален, он стал переживать, что я думаю про него плохо из-за того, что он не рыдает по матери. Наше общение сошло на нет».

— Так-так… Нина Олеговна была шизофреничкой… — задумчиво произнесла я. — А ее старший сын когда-нибудь лечился от душевной болезни?

— Нет, — твердо ответил Малеев, — я не нашел никаких тому подтверждений.

— Слушай, а откуда ты знаешь, что Андрей думал во время всей этой истории? — удивилась я.

— Так он все докладывал Марии Николаевне, — пояснил мой помощник. — Шлыков считал бывшую соседку по коммуналке самым близким человеком, делился с Поляковой своими переживаниями, очень откровенные разговоры с ней вел. А потом вдруг — раз, и прекратил общение.

— Странный человек этот Шлыков, — вздохнула я.

— Марии Николаевне он однажды сказал: «Вы наверняка осуждаете меня за то, что я маму не любил», — добавил Игорь. — И все, больше после этого Андрей пожилую женщину не навещал.

Утром около восьми часов раздался звонок в дверь. На экране домофона я увидела незнакомое женское лицо и предусмотрительно поинтересовалась:

— Кто вы?

— Здравствуйте, Виола Ламборджиновна, — пропищали из динамика. — Вы сегодня ждете Риту?

— Да, она всегда по четвергам квартиру убирает. А что?

— Ритушка угодила в клинику с аппендицитом, вместо себя меня прислала, — объяснила незнакомка. — Меня зовут Лилей.

Прошли те времена, когда многие москвичи не запирали двери в квартиру и распахивали их, забыв осведомиться: «Кто там?»

— Подождите, — попросила я и набрала телефон Маргариты.

Трубку взяла пожилая женщина.

— Слушаю.

— Можно Риту? — попросила я.

— Кто ее ищет?

— Виола Тараканова.

— Ой! Здрассти! — обрадовались на другом конце провода. — Я мама Ритоньки. Меня зовут Светлана. Отчество не спрашивайте, без него я чувствую себя моложе. Ритусю прооперировали ночью. У нее два дня живот болел, она думала, съела что-то несвежее. А уж когда совсем скрутило, «Скорая» приехала, и дочку сразу на носилки уложили. Уж так врач ругался! Даже обозвал нас курицами за то, что сразу к медикам не обратились. А ведь я это советовала дочурке, да разве она меня послушает… Ритуня ну невозможно переживала из-за того, что вас подведет. Она всегда говорит: «Виола Лёновна моя лучшая хозяйка».

— Простите, — перебила я болтунью. — Кто такая Лиля?

— Сестра Ритуси, моя дочка. Она замечательный человек! — затрещала с удвоенной скоростью мамаша. — Лилечка у вас прекрасный порядок наведет. Она мегапрофи, прямо не человек, а автомат. Надраит санузлы и кухню до полного блеска, белье погладит-постирает… А-а-а! Вы испугались, увидев на пороге Лилечку, да? Ха-ха! Не бойтесь, она не кусается. Милая, тихая, скромная, застенчивая. Вы уж ее Петю не выкидывайте на улицу, он всегда с мамой. Не волнуйтесь! Лилечка надежна, как банк Швеции… или… нет, Швейцарии… Или все же Швеции? И еще хочу сказать…

Я положила без устали тараторящую трубку на полочку у зеркала и сказала в домофон:

— Лиля, поднимайтесь в квартиру.

Из мобильного продолжала потоком литься речь, но я не слушала Светлану.

В прихожую вошла крепкая женщина лет тридцати пяти.

— Доброе утро, Виола Ламборджиновна!

— Давайте обойдемся без отчества, — попросила я.

— Вы прямо как моя мама, — хмыкнула Лиля, — ее коробит, когда кто-то «Никифоровна» произносит.

— Я поняла это, — сказала я и покосилась на верещащий сотовый.

Лиля показала на него пальцем.

— Там мамуля? Трындит?

— Ой, да, все говорит и говорит, — согласилась я, — неудобно прерывать человека.

Лиля без спроса схватила мою трубку и нажала на красную кнопку.

— Все. Больше мамуська вам не помешает. Если ее не остановить, до утра пролялякает. Сейчас все уберу, только Петю выну.

Лиля начала копаться в здоровенной кошелке, которую, войдя в прихожую, поставила у вешалки.

— Петя, ты где? — запричитала она. — Петя, отзовись! О нет… По дороге я заглянула в кафе, знаю, что все хозяева терпеть не могут домработниц кормить-поить, вот и решила перекусить. Значит, Петю там забыла! Боже! Мой мальчик!

— Сколько лет ребенку? — спросила я.

— Точно неизвестно, он подкидыш, — всхлипнула Лиля, — веду отсчет его возраста с того момента, как он у меня оказался — год и четыре месяца. Крошка совсем.

— Значит, еще не разговаривает, — подытожила я.

— Конечно нет, — всхлипнула Лиля. — Только мечтаю, чтобы он начал болтать, но… Господи! Что же делать?

Сестра Риты схватила свою торбу, перевернула ее и потрясла. На пол выпали кошелек, флисовое одеяло голубого цвета с картинками, изображающими зайчиков, расческа и шоколадка.

— Вы носите малыша в сумке? — с запозданием удивилась я.

— Ему там нравится, — заныла Лиля. — И в руках неудобно, он тяжелый.

— Вообще-то человечество придумало коляски… Бежим! — сказала я, надев кроссовки.

— Куда? — спросила Лиля.

— В кафе, — пояснила я, выходя к лифту. — Скорей всего, ребенок там слезами заливается, а управляющий уже в полицию звонит.

— Нет, Петя никогда не рыдает, — заплакала Лиля и поспешила за мной. — Он тихий, от него шума нет, поэтому я и взяла его себе. Одной тяжело, вечерами одиноко. Сначала хотела мужа завести, но потом своего отца вспомнила и отбросила эту затею. Еще попадется пьяница, как папаша!

Мы спустились во двор.

— Нам к метро, — жалобно объяснила Лиля. И продолжила начатую тему: — Мужика в доме иметь неплохо — кран починит, денег даст, мусор на помойку вынесет. Но если подумать, он еще и мозг вынесет. То ему одно, то другое: пить, жрать, чистые носки-рубашки. Секса потребует, потом у телика сядет, закурит. Фу! Лучше собаку завести. Пес дом сторожит, хозяйку любит. Веселый, играть с ним забавно. Но опять же, если подумать… Гулять-то с ним надо каждый день в любую погоду! Еду ему покупать, лапы мыть, шерсть чесать. И нагадить он на ковре может. А палас у меня дорогой, импортный. Фу. Нет, уж лучше кошечка. Они мимимишные, пушистые, мурлычут, хозяйку обожают, на спине у нее топчутся, боль лечат, гулять с ними не надо. Но если снова подумать… Ведь корм покупать придется, наполнитель для туалета, шерсть по квартире летать будет, когти у котов острые, исцарапать могут до крови. Фу. Пожалуй, лучше птички. Они песни поют, веселые, едят мало, на зернышках не разоришься, гранулы им в лоток, как коту, не надо сыпать, не нужно выгуливать, как собаку, носки, как мужу, не стирать. Идеальный вариант. Но если подумать, птица…

— Начнет по квартире летать, накакает хозяйке на голову, — пробормотала я. — Фу!

Лиля остановилась.

— Вау! Вы единственный человек, который меня до костей понял. Остальные сразу говорили: «Заткнись, Лиля». Мы с вами одинаково мыслим, вы моя родная половинка.

Я опешила, а сестра Риты раскрыла объятия и повисла на моей шее со словами:

— Дорогая Ламборджиновна! Я люблю вас!

Я высвободилась из цепкого кольца рук.

— Лучше поспешим за Петей.

— Да, да, да, — запричитала Лиля, — вы, конечно, правы, потом поцелуемся.

Сетевое заведение, в котором она поела перед тем, как идти на работу, было не слишком далеко от моего дома. Через пару минут я вошла в большой зал и начала искать менеджера, но никто в форменной одежде не попадался на глаза. И тут одна из кассирш подняла руку. Я мигом подбежала к ней.

— Здравствуйте.

— Добрый день, — голосом робота произнесла девушка, — «Родная курица» приветствует вас. Спасибо, что выбрали нас.

— Скажите, пожалуйста… — начала я.

Но сотрудница кафе не дала мне продолжить.

— Наборы дня сейчас с десятипроцентной скидкой. Вы можете взять курохлеб плюс лимонад, или цыплохлеб плюс чай.

Диковинные слова «курохлеб» и «цыплохлеб» заставили меня на время забыть, зачем я заглянула в кафе.

— Курохлеб? — повторила я. — Это что?

Но кассирша не ответила, продолжала вещать:

— Также с десятипроцентной скидкой сегодня, в удачный для вас день, куропальцы или цыплогнезда по выбору с салатом и напитком. Независимо от выбора варианта на вашу карту «Друг Русской курицы» начислятся баллы, которые вы можете истратить в любом нашем ресторане, а также при покупке сувениров: кружки, кепки, футболки. Детский набор состоит сегодня из мини-цыплокогтей с томатным соусом. Делайте заказ.

Девушка наконец замолчала.

На беду, у меня слишком буйное воображение. После всего услышанного в моей голове мигом появилась картинка: тарелка, на ней лежат желтые сморщенные куриные лапы с «пальцами», из которых торчат когти, вымазанные кетчупом. Антисанитарное зрелище. Я содрогнулась, усилием воли прогнала видение и снова попыталась задать главный вопрос:

— Скажите, пожалуйста…

Кассирша вздрогнула, ее взгляд опять остекленел.

— Курохлеб и цыплохлеб — это сочные кусочки курятины, взращенной на нашей экоферме, любовно пожаренные для вас на лучшем масле. Они положены на биохлеб…

Я помахала рукой перед лицом кассирши.

— Девушка! У нас потерялся мальчик!

— Для детей в обычном меню цыплоноги и цыплоруки, — принялась вещать зомби.

Я поняла, что сотрудница никого не слышит, ничего не видит, и отошла от прилавка.

— Приятного аппетита! — завершила выступление работница общепита. — Дайте вашу карту любимого клиента для зачисления баллов.

И тут около меня оказался парень в желтом костюме. На голове у него была ярко-красная шапка, а на лацкане пиджака виднелся бейджик «Главный дежурный петух Русской курицы».

Я схватила «петуха» за рукав.

— Рад приветствовать вас в самом лучшем ресторане мира, — объявил юноша, — решу все ваши проблемы.

Однако «главный петух» рискует, делая такое заявление. Вдруг я попрошу сейчас пару миллионов рублей на неотложные нужды?

— Где-то в кафе бродит мальчик, — объяснила я. — Крошечный. Еще не умеет разговаривать. Зовут его Петя. Вы не находили в зале плачущего малыша?

— Если вы потеряли друг друга в нашем самом лучшем ресторане, то встречайтесь на площадке у курицы-мамы Рябы, — заявил менеджер и, прежде чем я успела что-либо сказать, юркнул в толпу.

Я оглянулась по сторонам. Лиля куда-то подевалась. Может, она уже около этой клуши? А кстати, где она, та мама-цыпа?

Я опять стала озираться и заметила в левой стороне зала нечто огромное серо-черно-желтое. Ноги понесли меня к непонятному предмету, который вблизи оказался здоровенной пластиковой фигурой бройлера самого ужасающего вида, которую оклеили настоящими перьями. Хочется думать, что их собрали в каком-то сарае на полу, а не ощипали ради сего шедевра сотню бедных курочек.

У лап монстра, голова которого упиралась в потолок, а тело подавляло своим величием, стояла женщина в костюме птицы. За ее спиной висел плакат «Детский уголок мамы Рябы. Расскажи ей все свои проблемы, получи один цыплоноготь в подарок и быстро съешь его». Я вздрогнула. Я не росла трусихой, но при виде подобного персонажа, желающего всучить мне ноготь за исповедь, да еще приказать слопать его, девочка Тараканова могла стать заикой. Слава богу, во времена моего детства таких жутких персонажей не было и с речью у меня все в порядке.

— Мама Ряба слушает, — нараспев произнесла ростовая фигура. — Изложи все свои печали — получишь подарок.

Ну вот, еще один сотрудник-зомби… Почти не надеясь получить вразумительный ответ, я все же спросила:

— К вам не подходил маленький мальчик? Он не умеет пока разговаривать.

— Нет, сегодня никто не потерялся, — неожиданно вполне вменяемо ответила «курица».

— Вы человек! — обрадовалась я. — Так приятно встретить не зомби, произносящего заученный текст!

— Перед вами психолог, — оскорбилась «несушка». — Не кассирша, не уборщица, а высококвалифицированный специалист, мне нет необходимости…

— Виола Ламборджиновна! — закричал сзади знакомый голос. — Я нашла его! Вот счастье-то!

Я обернулась и увидела Лилю, которая прижимала к груди сверток размером с айпад, завернутый в голубое флисовое одеяльце.

— Где Петя? — удивилась я.

Сестра Риты вытянула руки.

— Вот.

Я изумленно попятилась — здоровый, почти полуторагодовалый ребенок никак не может быть такого размера.

— Он вам жутко понравится, — зачастила Лиля, разворачивая пледик, — потому что милый, красивый, молчаливый, хорошо воспитанный. Вот!

Я громко икнула, но смогла все-таки произнести:

— Это же камень.

— Да, да, да! — ликовала Лиля. — Камень Петя.

Я попятилась.

— Почему вы все время говорили: мальчик?

— Так ведь не девочка же, — заулыбалась домработница, — история такая. По телику выступал профессор и рассказывал, что все-все-все булыжники живые. Но только те, которые мать-природа создала. Кирпичи — нет, они мертвые. Понимаете?

— Ага, — кивнула я.

Лиля закатила глаза.

— Я подумала: вот бы мне найти настоящий камушек. Идеальный ребенок — не ест, не пьет, не говорит… А потом шла себе по дороге, споткнулась, упала… а он передо мной… и я сразу поняла — живой! Это и есть мой булыжник Петя.

Тут, на мое счастье, в кармане зазвонил мобильный.

— Виола, напоминаю вам о нашей встрече, — сказал Ферин. — Надеюсь, ваши планы на сегодня не изменились?

— Нет, — заверила я, — приеду вовремя.

Лиля тем временем токовала, как влюбленный глухарь.

— И теперь мы с малышом не расстаемся…

Я вынула кошелек, выудила из него несколько купюр и протянула их сестре Риты.

— Прошу меня простить. Непредвиденные обстоятельства вынуждают меня отказаться сегодня от уборки, езжайте домой. Извините, что так вышло.

— Неудобно брать деньги, ведь я ничего не делала, — закокетничала Лиля.

— Это не ваша, а моя вина, — возразила я, — до свидания.

— Спасибо! — обрадовалась Лиля.

Я начала отступать к двери, и тут мама Ряба громко возвестила:

— У вас проблемы в общении с камнем? Давайте поговорим об этом…

Но ноги уже несли меня к выходу.

— Как дела? — спросил Ферин, усаживая меня в кресло.

— Разнообразно, — ответила я. — В архиве, куда вы меня отправили, умерли заведующая библиотекой и одна сотрудница.

— О господи! — воскликнул бизнесмен. — Разбились на машине?

— Похоже, отравились шоколадом, — уточнила я и в подробностях рассказала бизнесмену о произошедшем.

— Ну и ну, — покачал головой Ферин, — теперь, наверное, начнется полицейское расследование. Представляю, в каком состоянии другие работники. Там же, наверное, одни женщины трудятся, мало найдется мужиков, готовых просиживать брюки за мизерный оклад.

— Да, мужчина в коллективе один-единственный — Андрей Николаевич Шлыков. И скажу прямо: заведующий — странный человек.

— Александр, кто к нам пришел? — спросил из коридора женский голос.

— Мама, иди в кабинет, — громко ответил хозяин. Потом повернулся ко мне: — Дорогая Виола, очень вас прошу, не говорите Елизавете Михайловне, что пишете книгу по моей просьбе.

Я кивнула.

— Хорошо.

Ферин приложил палец к губам.

— Секрет. Моя мама — ваша страстная фанатка, скупает все романы Арины Виоловой. Причем сначала приобретает книгу в твердой обложке, а затем в мягкой.

Я откинулась на спинку кресла.

— Зачем же госпожа Ферина так поступает?

— Вот и я ее о том же спросил, — усмехнулся мой собеседник. — И услышал в ответ: «Вдруг в бумажном переплете другой текст? Убийца там другой, а не тот, что в твердом?»

Мне стало смешно.

— Это невозможно.

Александр встал и подошел к письменному столу.

— С мамой спорить бесполезно. В общем, я решил устроить ей сюрприз, поэтому и пригласил вас к себе домой. Представляю, в какой она сейчас придет восторг. Я ей всем обязан, она ведь меня одна поднимала. Написание вами романа на мой сюжет — пока секрет от мамули, пожалуйста, не проговоритесь. То-то ей радости будет, когда ваша книга выйдет. Еще раз очень прошу, не выдайте тайну.

— Не волнуйтесь, все будет так, как вы запланировали, — пообещала я. — Вы прекрасный сын.

Александр отмахнулся.

— Вы и не представляете, сколько я в подростковом возрасте у мамули крови выпил. На самом деле я намного хуже, чем вы обо мне думаете. Маме моей надо при жизни памятник возвести хотя бы за то, что меня, школьника, терпела.

Дверь кабинета открылась, в комнату вошла дама. При взгляде на ее стройную фигуру с тонкой талией я подумала, что ей можно было бы дать не более сорока лет, если бы я не знала, что она мать моего собеседника. Потом я перевела глаза на лицо с безупречным макияжем и поняла, что оно давно стало полем деятельности пластических хирургов. Оказывается, я ее уже встречала. Вернее, видела на телеэкране — Елизавета Михайловна была той самой женщиной, которая произнесла недавно в эфире фразу: «Не гламурно носить серебряные серьги, если у вас золотые зубы». Еще она рассказывала про закон молодильного яблочка. И сейчас опять не соблюла это правило. Хозяйка вся в золоте, бриллиантах, и одежда на ней от самых дорогих модных домов Европы.

— Саша, кто у нас в гостях? — спросила дама.

— Неужели не узнаешь? — вопросом на вопрос ответил сын.

Елизавета Михайловна чуть сузила глаза, обратив свой взгляд в мою сторону:

— Добрый день! Мы где-то встречались?

— Мамуля, перед тобой известная детективщица Арина Виолова, — торжественно возвестил Александр Евгеньевич. — И я упрашиваю Виолу Ленинидовну на продакт плейсмент в ее книгах. Дело деликатное, посему я решил не в офисе, а дома встречу назначить.

— Понятия не имею, что за дрянь такая этот продукт или как его там, — отрубила дама. — Что же касается криминальных романов… Ну да, иногда я их почитываю, например, эту, как ее…

— Мамулечка, ты же обожаешь книги Виоловой, — заулыбался сын.

— Я? Ты путаешь меня с дворней? — воскликнула мать. И вдруг громко позвала: — Катя! Лена! Оля!

Послышался топот, в кабинет влетели три горничные.

— Звали, Елизавета Михайловна? — хором осведомились они.

— У нас гостья, — процедила хозяйка. — Узнаете ее?

— Ой! — пропищала самая худенькая женщина. — Вы Виолова?

— Вот они точно любительницы криминального чтива, — процедила мать бизнесмена, — а я лишь в самолете… изредка… беру в руки книжки этой, как ее… ну какой-то из тех, что бесконечно ерунду пишут.

— Простите, Елизавета Михайловна, можно нам сделать одно селфи со звездой? — заныла Оля. — Обожаю книги Виоловой.

— Мы все ваши фанатки! — восхищенно добавила еще одна горничная, откровенно разглядывая меня. — Пожалуйста, пишите больше!

Хозяйка сделала быстрое движение рукой. Прислуга исчезла.

Ферина наклеила на лицо светскую улыбку.

— Если я правильно поняла, госпожа… э…

— Писательница Виолова, — тихо подсказал сын.

— Приехала к нам, чтобы обсудить некие рабочие моменты, — продолжала Елизавета Михайловна. — Что ж, рада вас видеть. Уважаемая… э… э… журналистка, пройдемте в гостиную, туда подадут чай.

Я пришла в замешательство. Что происходит? Мать Александра определенно не любительница детективных романов, думаю, она не прочитала ни одного произведения Арины Виоловой. Поведение пожилой дамы граничит с хамством. Познакомившись с писательницей, она мигом вызвала горничных, демонстрируя гостье, что ее творчеством увлечены лишь представительницы социальных низов, не обремененные образованием. Таким образом она явно хотела показать, что те, кто стоит на ступень выше, пройдут мимо томика Виоловой с гордо поднятой головой, а уж такая богатая и успешная дама, как Елизавета Михайловна, даже в перчатках не прикоснется к произведениям детективщицы. Но я не делю своих читателей по цвету кожи, вероисповеданию и общественному положению, мне все равно, сколько денег у них на счетах, кем они работают. Я пишу для тех, кто меня читает. А для тех, кто мои книги не читает, я не пишу. Зачем Александр Евгеньевич Ферин пригласил меня в свой дом? По какой причине только что соврал, что Елизавета Михайловна без ума от моих произведений? И, самое главное, как мне сейчас поступить? Сесть пить чай вместе с дамой, которая переполнена снобизмом, и вести с ней светскую беседу? А оно мне надо? Из-за странной прихоти заказчика я оказалась в идиотском положении. Похоже, производитель товаров для собак пребывает в уверенности: раз он платит деньги, то все, в том числе и я, связанная с ним договором, обязаны исполнять его капризы. Но я не готова к таким отношениям! Решено: верну Ферину аванс и забуду про проект.

Я посмотрела на Александра Евгеньевича, а тот глядел на меня с таким выражением лица, что фраза: «Благодарю за любезное приглашение, но, к сожалению, у меня есть неотложные дела» встала у меня поперек горла. Вместо нее я сказала:

— С удовольствием угощусь чаем.

Потом встала и последовала за хозяйкой дома.

— В одежде голубого цвета не советую наслаждаться чаем, — неожиданно сказала хозяйка. — Цветом неба управляет Марс, поэтому вам лучше сейчас вкусить кофе.

— Вы разбираетесь в планетах? — осторожно поинтересовалась я, стараясь успеть за стремительно шагающей по коридору Елизаветой Михайловной.

— Перед вами лучший в России астропсихоконсультант по моде, — пояснила дама.

— Я видела ваше интервью по телевизору, вы говорили о бижутерии, — продолжила я беседу.

— О! Вы поклонница моей программы? — сразу сменила тон Ферина. — Она идет на канале «Мол» и крайне популярна. Не пропускайте эфиры, они бывают раз в неделю.

— Непременно посмотрю, — пообещала я. И повторила: — Видела ваше интервью, ответы на вопросы какой-то журналистки.

— А, я болтала ерунду, — отмахнулась мать Александра. — Лучше посмотрите мою авторскую программу. Ей в мире аналога нет. Ну вам сейчас чай подадут, а я поехала по делам. Столько хлопот! Необходимо накидку из горностая купить. В тот момент, когда Сатурн вступает в альянс с Луной, именно мех горностая лучше всего подходит для пончо.

Забыв попрощаться, дама удалилась. Я уставилась на Александра. Тот прижал руку к груди.

— Мама вас читает, уверяю! Запоем! Просто… Не хотел никому говорить… но раз уж вышел конфуз. Я пригласил вас, чтобы порадовать ее, и очень благодарен вам за то, что согласились приехать. Почему фанатка так странно отреагировала на появление кумира? Сейчас объясню. У матушки в последний год стартовали некие проблемы со здоровьем. Один раз она приехала в мой офис и заявила, что я ей звонил, пригласил к себе. В общем, понесла чушь. Я занервничал, с большим трудом уговорил мамулю посетить врача, свозил к лучшему. Вердикт оказался малоутешителен — начальная стадия болезни, название которой вслух произносить не хочу. Мама будет медленно терять память, ей начнет мерещиться всякое, чего вовсе не было, и в конце концов…

Ферин махнул рукой и помолчал минуту.

— Вы, конечно, понимаете, чем все завершится. Я раздобыл для Елизаветы Михайловны лучшее на сегодняшний день лекарство. В Россию оно не поступает, закупки не делают из-за непомерной цены. Препарат оказал волшебное действие, мама стала прежней, и больше года я радовался. И вдруг именно сегодня… Похоже, наступает ухудшение. Очень надеюсь, что увеличение дозы американского лекарства поможет еще раз притормозить развитие недуга. Простите меня, я не предполагал, что внезапно, словно снег на голову, обрушится резкое обострение. За завтраком мама выглядела нормальной, и вот… Извините меня за все, что случилось. Вы меня поразили самообладанием, кто-то другой ответил бы Елизавете Михайловне резко, да еще и договор со мной разорвал.

— Наверное, я самая жадная, — улыбнулась я, — не хочу аванс терять.

— Предварительная оплата никогда не возвращается, — возразил Ферин. — Вы хороший и очень умный человек. Сразу поняли, что Елизавета Михайловна заболела. Спасибо вам за это. Ну, давайте поговорим о вашей книге. Пойдемте в кабинет, чай туда принесут.

Я пошла по коридору следом за хозяином. Одновременно думала: к сожалению, я не так разумна и не столь мягкосердечна, как считает Андрей Евгеньевич. Я именно что собиралась резко отреагировать на поведение пожилой женщины, но — растерялась и не успела выразить свое негодование.

Звонок Степана застиг меня в пробке.

— Привет. Что делаешь?

— Я в течение получаса пытаюсь проехать пару километров, которые остались до архива, — пожаловалась я. — Причем застряла не где-нибудь, а на третьем кольце. В противном случае бросила бы свою букашку и потопала пешком. А ты где?

— В ресторане, — весело сообщил Степа. — Заказал маленькую порцию салата из зеленой фасоли — так было написано в меню, а мне притащили тазик размером с тот, в котором мать когда-то пододеяльники замачивала. Еще приволокли ведро жареной картошки и бесплатный десерт: кусок яблочного пирога высотой и шириной с табуретку плюс шарик мороженого, эдак с килограмм весом, и все это залито морем шоколада. Когда я сказал, что мне столько и за неделю не съесть, официант чуть не зарыдал: «Вам у нас не нравится! Отказываетесь от угощения, за которое платить не надо!» Я испугался, что у парня от горя приступ падучей случится, вот и сижу, ковыряю пирог ложкой. Неудивительно, что америкосы такие толстые. С такими-то порциями! Жареную картошку мне здесь везде как бонус притаскивают. Вчера решил выпить на автозаправке кофе — кстати, он оказался очень хорошим, — так и к чашке эспрессо картофель фри выдали.

— Тебе определенно лучше, чем мне сейчас, — позавидовала я Степе.

— Вернусь хряком, — предупредил он. — Хотя могу вообще не прилететь — потому что не пролезу в дверь самолета. Что дома?

Я рассказала ему про Лилю.

— Надо же, булыжник Петя… — умирал со смеху мой жених. — Вилка, почему ты вечно ухитряешься попасть в какую-нибудь историю?

— Планида у меня такая, — хмыкнула я, — Венера встала задом к Марсу.

— Не знал, что ты увлекаешься астрологией, — продолжал веселиться Дмитриев.

— Научилась у Елизаветы Михайловны, — сказала я.

— Кто это?

— Любимая мать бизнесмена Ферина, — растолковала я. — Похоже, сын ее обожает. Елизавета Михайловна наряжена во все самое дорогое и модное, на шее у нее километры бус Шанель, на запястьях тьма браслетов от Эрмес, а кольца на пальцах трудно сосчитать. Дама ведет программу на мало кому известном канале телевидения, рассказывает зрителям про закон молодильного яблочка, сообщает, что с возрастом надо соблюдать умеренность во всем, но сама этого закона не придерживается. Она считает себя яркой звездой, но что-то мне подсказывает: генеральным спонсором показа является все тот же Александр Евгеньевич Ферин, который ради своей матушки готов на все. Сия дама сначала показалась мне весьма неприятной, а потом мне стало искренне жаль ее.

Я в деталях передала Степе, как сегодня прошла встреча с «фанаткой» Арины Виоловой, и сообщила о ее болезни.

— Не дозвонился до тебя вчера вечером, — сменил тему Степа.

— Я была… — начала я и прикусила язык.

Только что Дмитриев рыдал от смеха, услышав про булыжник Петю. Представляю, как он отреагирует, если узнает о моем походе в аптеку за альбуцидом вместо визита в цветочный магазин и о том, что мне в сумку написал мангуст Кукусик.

— Была в ванной, — соврала я, — не слышала звонков. Потом сразу спать легла, устала. Ой, ты не поверишь, я доехала-таки до архива!

— Удачи тебе в нелегком деле изучения школ прошлых веков, — пожелал мне Степа.

Я положила трубку в сумку и припарковалась около кафе, на пороге которого стоял Кирилл.

— Добрый день, Виола, — сказал он, когда я подошла к нему.

— Сегодня не душилась вовсе. Как вы поняли, кто перед вами? — удивилась я.

— Гель для душа и шампунь у вас прежние, — уточнил владелец заведения. — Хотите капучино?

— Не откажусь, — обрадовалась я, усаживаясь за столик, — выпью бокал, и за работу.

— Похвалите меня, — попросил Капотов, когда я устроилась за столиком.

— С удовольствием. У вас прекрасный уютный ресторанчик… — начала я.

Кирилл похлопал себя по груди.

— Это да. С минимумом затрат я организовал чудесное заведение. Хотя владельцем сети трактиров мне не стать, собственно, и амбиций таких нет, я вполне доволен тем, что в обед и вечером тут не протолкнуться. Однако не о бизнесе пойдет речь. Помните мужчину, который у окна сидел, а потом на улицу вышел и умер?

— Естественно, — ответила я.

— Я узнал, кто он такой, — гордо объявил Капотов.

— Как вам это удалось? — поразилась я.

— Вчера вечером, совсем поздно, сюда пришла пара, села за тот же стол, где вы сейчас устроились. Сначала они что-то тихо обсуждали, потом выяснять отношения стали. Мне их лай не мешал, но мужика я пожалел — уж очень на него баба наскакивала. Так орала, что я их беседу в деталях слышал и понял: она на Новый год шубу ожидала, да не получила. Сейчас сентябрь, цены на мех ниже, чем зимой, вот и затеяла мадам оперу с коротким либретто: «Купи норку. Все подруги в манто, а я в драповой обдергайке с воротником из кошки». Муж ей разумно возражал: «Я кредит плачу за квартиру. Сама же хотела трешку, так что донашивай пуховик». Мне понятно стало, почему они у меня в кафе оказались — через два дома склад, где меховыми изделиями торгуют, там реклама висит: скидка пятьдесят процентов. Сначала-то мадам прибежала, села и за телефон схватилась, к себе сюда благоверного вызвала. Думала небось, что уговорит супруга, и когда тот согласится на покупку в принципе, мигом его к прилавку оттащит. Но не вышло. Слово за слово — поругалась парочка крепко. Тетка схватила чайник, шандарахнула его о пол и умчалась вон. Мужик крякнул, вынул кошелек, подошел к стойке. И вот какой у нас разговор состоялся.

— Прости, друг, совсем жену по кочкам понесло. Сколько с меня за чайник?

А до моего носа добрался запах ну совсем такой, как от того человека, что у двери кафе в ящик сыграл. И я ему ответил:

— Ерунда, посуда за счет заведения. Можете на пару вопросов ответить?

Дядька явно удивился, но согласился.

— Спрашивайте.

Я прямо в лоб поинтересовался:

— У вас на работе на днях никто не пропал?

Посетитель обомлел.

— Откуда вы знаете?

Я очки снял и объяснил: мол, я слепой, живу с помощью носа. Ну и изложил всю историю про чудака, который мне рубль на чай оставлял. Клиент аж охрип сразу:

— Умер? Во дела!

Мы разговорились, и вот что выяснилось. Посетитель визитку оставил, гляньте…

Я взяла карточку и вслух прочитала:

— Герман Львович Варавкин, кандидат химических наук, фирма «Инвесткомтарклопклещ».

— Дядька этот, муж сбежавшей любительницы пушнины, изобрел какую-то отраву от всех сразу насекомых — от комаров, тараканов, клопов, клещей, — развеселился Кирилл. — Одним махом семерых убивахом. Прямо как в сказке про портного, который считал себя великим воином, потому что семь мух одним ударом прихлопнул, и всем рассказывал, какой он герой, забыв уточнить, что его противниками насекомые были.

— Надо же, Инвесткомтарклопклещ, — повторила я и рассмеялась. — Говорящее название.

— Варавкин тут неподалеку арендует нежилое помещение, — продолжал Кирилл. — Если на соседнюю улицу свернуть, то увидите пустырь, а там что-то вроде сторожки. Вот там он свою дрянь и бодяжит, а потом по клиентам развозит. Работников в фирме всего двое, владелец-изобретатель и Евгений Газетин. Последний вчера ушел на обеденный перерыв и не вернулся.

— Вот почему от несчастного какой-то химией пахло, — сказала я.

— Въедливое амбре, — согласился Капотов и продолжил: — Герман Львович мне сказал, что платить работнику много он не мог. Газетин ему не очень нравился — уходил на обед и мог опоздать, вернуться через полтора, а то и через два часа. Правда, всегда задерживался после окончания рабочего времени, отрабатывая дневное отсутствие. Но сам-то Варавкин домой хотел, к жене, к телевизору и ужину! В конце концов он Евгения стал одного вечерами оставлять. И тот честно химию по бутылкам разливал. А потом вдруг ушел на ланч и не вернулся. Хозяин пытался с ним связаться, но трубка зудела: «Абонент не обслуживается». Герман Львович занервничал очень, когда Газетин ему еще во время обеда позвонил, понес какую-то чушь и вдруг отсоединился.

— Те-ле-фон… — по слогам задумчиво произнесла я. — Дядька же его вынул, когда к двери шел, я забыла совсем. Надо бы сказать об этом следователю Рукавкину. А еще у Газетина в руках была спортивная сумка, но около тела ее не обнаружили. Вы, конечно, молодец. Но несмотря на то, что я не вспомнила о мобильнике убитого, в полиции уже наверняка выяснили, кому принадлежит номер, и связались с родственниками.

— Я бы на это не рассчитывал, — поморщился Капотов, — у одной моей знакомой пропал брат. Уж она его искала-искала, а потом совершенно случайно нашла тело в морге при больнице. И ведь что интересно — у мужика при себе телефон был в сумке. Но ее при покойном якобы не обнаружили. Ясное дело, кто-то ее спер. Или работники «Скорой», или полицейские нечистые на руку оказались.

— Ой, что я вспомнила! — подпрыгнула я. — У Газетина на поясе висела торбочка. Давно их не видела, хотя раньше они были популярны. Ими обычно продавцы пользовались, а еще те, кто хотел, чтобы руки свободными оставались. Когда этот Газетин шел к двери, я заметила на ремне его брюк этот раритет и подумала: «Где можно было такую древность откопать?» А он на ходу вытащил сотовый и вышел на улицу. Ну вот почему я этого раньше не вспомнила и Рукавкину не сообщила? Совсем из головы вылетело!

Я замолчала. Потом добавила:

— Когда на улице женщина закричала «Помогите», я выбежала из кафе и увидела: мужчина лежит на асфальте, а рядом стоит и трясется от ужаса тетка. Между прочим, позже выяснилось, что она врач. Правда, стоматолог, в ее практике мертвый больной — чрезвычайный случай. Причем я хорошо помню: большой спортивной сумки около тела не было, «торбочки» на поясе тоже.

— Уверены? — спросил Кирилл.

Я кивнула. Затем добавила:

— Более того, сотовый в обозримом пространстве также отсутствовал. Иначе б я его заметила.

— Когда-то у меня был кошелек, который на ремень пристегивался, — пустился в воспоминания владелец трактирчика. — Один раз, помню, я шлепнулся зимой, поскользнувшись, так он далеко отлетел, потому что кнопки сами по себе расстегнулись. А сколько дядька на улице пролежал, как вы думаете?

— Понятия не имею. Он ушел, а мы еще тут разговаривали, женский крик раздался не сразу, — ответила я.

— Да, может, минут семь-десять прошло после того, как клиент вышел, — продолжал Капотов. — К сожалению, некоторые люди не стесняются мертвеца обокрасть. Бедняга мог сразу упасть, кто-то наткнулся на покойника раньше женщины-дантиста, увидел валяющийся рядом мобильный, спортивную торбу, кошелек на поясе и забрал их. Пять минут — большой срок, его вполне на грабеж хватило бы. Ворюга скрылся, а уж потом появилась стоматолог и завопила. Вам надо сходить к этому химику, попросить у него номер домашнего телефона Газетина. Вдруг у него родственники есть? Возможно, ошибся я, думая, что бедолага не женат. Идти недалеко, живо туда-сюда обернетесь.

— Газетин, Газетин… — повторила я. — Почему эта фамилия кажется мне знакомой? Где я слышала ее? Подскажите, где этот инвест-клоп-таракан находится.

В маленьком помещении так дурно пахло, что меня сразу стал душить кашель. Человек в респираторе, который стоял у машины, напоминающей гигантскую кофеварку, оглянулся, увидел меня и нажал на кнопку в стене. Из носика агрегата перестала течь в пластиковую бутыль коричневая жидкость.

— Немедленно выйдите, — приказал мужчина, — здесь ничего не продают.

— Хочу поговорить с господином Варавкиным, — кое-как прохрипела я.

— На улицу! — скомандовал мужик.

Я выскочила на пустырь и начала хватать ртом воздух, на языке ощущался привкус какой-то химии.

— Читать умеете? — сердито спросил мужчина, показывая на листок, прикрепленный ко входной двери. — Черным по белому написано: «Посторонним вход запрещен. Токсичное производство. В случае необходимости звоните».

— Я не нашла кнопку вызова, — прохрипела я.

— Ее нет, надо воспользоваться телефоном, набрать мой номер, я тут же выйду к заказчику.

— Не знаю номера.

— Вот те на! Всем его обязательно сообщаю, когда покупку оформляю.

— Не являюсь вашим клиентом.

— Что тогда вам от меня надо?

Я наконец-то победила кашель.

— Возле кафе, которое открыто неподалеку, вчера умер мужчина. Хозяин ресторанчика утверждает, что он работал у вас. При покойном не нашли документов. Но ведь надо его родственников предупредить. У вас должен быть номер телефона, адрес сотрудника. А может, вы знаете, как его супругу зовут?

— У Жени вроде никого из близких не было, — грустно сказал Варавкин. — До сих пор поверить не могу, что такое возможно — ушел человек на обед совершенно здоровым… и вдруг умер.

— Вас зовут Герман Львович? — уточнила я. — Это вы оставили владельцу ресторана свою визитку?

— Да. А вас как величать? — поинтересовался химик. — По имени или по званию?

— Я не работаю в полиции, — пустилась я в объяснения, — просто сидела в том кафе, видела там вашего сотрудника. Потом он вышел, а через несколько минут я выбежала на улицу, услышав вопль прохожей, и поняла, что клиент, который недавно за соседним столиком пил чай, мертв. Подумала, что у него, вероятно, есть близкие. Не все полицейские сострадательные люди, не каждый страж порядка надлежаще исполняет служебные обязанности, не каждый станет разыскивать родных умершего на улице человека, оформят труп как неопознанный, и конец истории.

— Ваше лицо мне вроде знакомо, — сказал Варавкин.

— Временно работаю в архиве, он расположен тут рядом, возможно, мы сталкивались на улице, — предположила я.

— Нет, нет, нет, у меня ощущение, будто я встречаюсь с вами постоянно, — заявил собеседник.

Я села на скамеечку, которая стояла у двери, и вернула беседу к интересующей меня теме:

— Вы сказали, что у вашего сотрудника никого из родных нет. Что вы о нем вообще знаете?

Варавкин пристроился на лавке рядом.

— Понятия не имею о его личной жизни.

Я удивилась.

— Странно. Взяли человека на работу и ничего о нем не выяснили?

— Вы сейчас в разливочную зашли и нюхнули воздух — понравилось? — прищурился Варавкин.

— Нет, — призналась я. — Но у меня не было респиратора, а у вас он есть. Наверное, мощный, хорошо воздух очищает.

— Хоть десять минут в нем постойте-ка! — вдруг разозлился Герман Львович. Потом взял себя в руки. — Ну да, вони нет, но вначале очень неудобно. В конце концов человек ко всему адаптируется. Однако сотрудника на такое производство найти трудно — условия труда тяжелые, большую зарплату я предложить не могу, гастарбайтера брать не желаю. Пару раз нанимал рабочих родом из ближнего зарубежья, всегда дело плохо заканчивалось: один несколько ящиков готового продукта уволок, другой банально мою куртку вместе с кошельком прихватил и зимние ботинки. Я уж совсем отчаялся порядочного человека найти. И вдруг — Евгений. Москвич с пропиской в паспорте, сразу согласился на тот оклад, который я ему предложил, не пил, не курил, работал молча, мы с ним за весь день могли друг другу только «здравствуйте» и «до свидания» сказать. Перед тем как оформляться, он поставил условие: ему нужен перерыв на обед. Я не стал возражать. Каждый день ровно без десяти полдень Евгений, взяв свою здоровенную спортивную сумку, куда-то уходил, потом возвращался и снова бутылки наполнял. Правда, поесть-то он уходил в одно и то же время, а вот возвращался часто с опозданием. При этом на место прибывал за пять минут до того, как к работе приступить надо, тут он крайне аккуратен был. Я удивлялся: ну как можно быть пунктуальным утром и не следить за временем днем? И хоть бы извинился: «Простите, засиделся в кафе». Так нет, молчком явится, к аппарату встанет и принимается на кнопку жать. Как-то раз я не выдержал, сказал ему: «Мне неудобно отпускать оператора розлива на длительный обеденный перерыв». Он пробурчал: «Понял. Обращусь в кафе, может, там официант нужен». И — к двери. Я испугался, что мужик на самом деле смоется, и остановил Газетина: «Согласен, уходите днем в свободном режиме. Но тогда ваш рабочий день и завершаться будет позже». Евгений молча кивнул. У меня много народа побывало, все живехонько стонать принимались: «Трудно в таких условиях целый день пахать, да еще зарплата маленькая, прибавьте денег, а то уволюсь». Я возмущался: вот здорово! Ты разве не знал, что делать предстоит? Я тебя обманул? Нет, показал производство, размер оклада сообщил. Хочешь уйти? Скатертью дорога, кому ты нужен без всякого образования. Надеешься президентом стать? Флаг тебе в руки! А вот Евгений другим оказался, без нытья работал.

— Жаль, что вы о Газетине ничего не знаете, — расстроилась я.

— Только адрес по прописке, — уточнил химик.

— Можете мне его дать? — попросила я.

— Пожалуйста, — кивнул Варавкин. — А еще мобильные номера есть. Записывайте.

— У него было два телефона? — удивилась я, получив необходимую информацию.

Герман Львович начал хрустеть пальцами рук.

— Мне он сообщил только один, который я первым продиктовал. Мы с ним не созванивались. Зачем? Дружбы нет, а на работу Газетин аккуратно ходил. Правда, один раз Женя мне неожиданно звякнул: «Простите, приболел, на день дома останусь. Послезавтра выйду». Смотрю, у меня другой контакт определился. И я его тоже в книжку занес. На мой взгляд, Евгений не походил на семейного человека. Я вот своей Наталье Ивановне, несмотря на ее капризный характер, пару раз за день наберу, а то она обижается, что супруг ее забыл. И она меня постоянно дергает. Газетин же за смену ни разу сотовый не вынимал. Сам ни с кем не болтал, и его никто не искал. Знаете…

Герман Львович умолк.

— Что-то не так? — полюбопытствовала я.

Варавкин перестал терзать пальцы.

— Кто станет заниматься розливом инсектицида? Я бы и сам с отравой не связался, да НИИ, где я старшим научным работал, развалился. А кушать-то хочется. И кредит за квартиру выплачивать надо. К тому же жена моя в Турции отдыхать желает, то одно, то другое требует. Вот я и занялся производством. Слава богу, на плаву держусь. Мужики, которых я нанимал, все из социальных низов были — ничего делать не умели, ремеслу не обучены, только малоквалифицированным трудом и могли заниматься, типа мешки на рынке таскать да улицы мести. Сейчас гастарбайтеров тьма, которые за копейки старательно пашут, а московские же маргиналы с фанаберией, типа такому «красавцу» отсчитай сто тысяч в месяц за то, что он бутылки под кран ставит, а потом крышки на них заворачивает. С какого рожна, спрашивается, я ему зарплату как доктору наук должен платить? А в ответ слышу: «Я столичный житель, не из понаехавших». Вот и весь аргумент. Рабочие на моем производстве как под копирку были: безграмотные, речь щедро приправлена матом. Я не жеманная девушка, от непечатных слов в обморок не падаю, сам могу в злую минуту витиевато высказаться. Но я не разговариваю нецензурно, не говорю «че», не хохочу как безумный от шуток, которые в Интернете пишут. И дружить с подобным человеком не стану. Но ведь нажимать на кнопку автомата, который наполняет емкости отравой для насекомых, человек моего круга не согласится. Поэтому я ждал от наемных рабочих малого: не пить, не употреблять наркотики, не пропускать службу. Но даже такие скромные требования не выполнялись. Приходилось вон мерзавцев гнать. Евгений аккуратный, пунктуальный. К тому же и речь у него грамотная, без нецензурщины. Я один раз его спросил: «Женя, какое у вас образование?» Он ответил: «Девять классов». Но я ему не поверил. Уверен, Газетин точно с законченным средним. А еще меня мучило любопытство: что он в своей спортивной сумке таскает? Евгений ее ни разу при мне не открыл, но саквояж всегда при себе имел. Когда на обед уходил, его с собой уносил.

— Он каждый день ходил перекусить в определенный час? — уточнила я.

— Да, — подтвердил Герман Львович. — Как самолет на взлет, по строгому расписанию. Выключал автомат, снимал фартук, респиратор, перчатки, брал сумку и уходил.

— Куда? — поинтересовалась я.

Варавкин надул щеки.

— Я не следил за ним. Евгений опаздывал после перерыва, но возвращался трезвым, речь разумная, взгляд светлый. Остальное меня не интересовало. И вообще с тем, кто на тебя пашет, дружить никому не рекомендую, приятель может работодателю на шею усесться.

Распрощавшись с химиком, я пошла в архив, по дороге терзая телефон. Первый номер Евгения Газетина просто молчал. А вот другой вдруг отозвался приятным женским голосом:

— Добрый день…

— Здравствуйте, — обрадовалась я.

— Вы позвонили Диане Асатрян. К сожалению, сейчас не могу ответить на вызов…

Автоответчик! Я слышу стандартный текст, который наговаривает большинство людей.

— Но если вы что-то знаете о моем муже Жене Газетине, оставьте сообщение. Супруг не пришел ночевать, выключил телефон…

Я сделала стойку. Начало было обычным, а вот продолжение нет! Запись заканчивалась словами:

— Я очень волнуюсь. Пожалуйста, назовите свой номер, я перезвоню вам. Сообщение диктуйте после гудка.

— Добрый день, Диана, меня зовут Виола, — сказала я, после того как услышала сигнал. — Не уверена, что речь идет о вашем супруге, надо посмотреть на его фото, которое у вас точно есть. К сожалению, у меня совсем не радостные сведения. На улице умер человек. Есть предположение, что его звали Евгений Газетин, он работал на производстве отравы для насекомых. Но, возможно, личность умершего определили неверно.

Я выдохнула. Бедная Диана. Ужасно получить такое сообщение, но ведь неизвестность намного хуже. А мне очень неприятно исполнять роль вестника несчастья.

В расстроенных чувствах я вошла в здание архива, села за стол в библиотеке и поежилась, глядя на пустые стулья Веры Васильевны и Лены.

— Ужас, да? — прошептала Наталья Владимировна, заметив меня. — Бедная Вера! Я ее любила, хотя характер у бедняжки был не простой.

— Мягко сказано, — подхватила Ира. — В последнее время наша начальница совсем в истеричку превратилась, по любому поводу скандалы устраивала. Помните, что тут творилось в ее последний день? Чисто по-человечески мне Никитину жалко, но как руководитель она… Ой, лучше промолчу, о покойных плохо не говорят.

— Вера не виновата, — возразила Наталья.

Ирина рассердилась.

— Вот давно вам это сказать хотела: нельзя жить без зубов и ногтей. Никитина вас, свою заместительницу, буквально чморила, а вы все молчали. Хамкам надо отпор давать! Прямо по морде им!

— Зло не победить злом, — вздохнула Наталья Владимировна, — зло исчезает при виде добра. Вы, Ирочка, у нас недавно и, полагаю, ненадолго. Умная, красивая, образованная девушка в богом забытом архиве до пенсии не просидит. Думаю, вас сюда, как раньше говорили, «на легкий труд» пристроили. Вы ведь ребеночка ждете, да?

Щеки Иры покрылись розовыми пятнами.

— Кто растрепал?

Калинина улыбнулась.

— Вы сами.

— Я? — подпрыгнула Ирина. — Никогда не болтаю о своих делах.

— Солнышко, — ласково завела более опытная женщина, — вы ведь не единственная в таком положении. У меня трое детей, отлично помню себя в то время, когда ожидала малыша. Вы сейчас то едите все без разбора, то в туалет бегаете, еще скандалите без повода, слишком бурно реагируете на простые замечания, принимаете витамины с фолиевой кислотой, вон банка у папки стоит. Вас раздражали духи Веры Васильевны, которые казались вам назойливыми, о чем вы громко заявили, хотя в реальности от Никитиной пахло совсем чуть-чуть. Несколько раз, когда бедная Леночка начинала жевать бутерброды с колбасой-ветчиной, вы спешно убегали из библиотеки. У каждой беременной во время токсикоза есть свой раздражитель, от мясных продуктов многих тошнит. Ирочка, вы молодая модная девушка, хорошо одетая, а косметики на лице ноль. Волосы вы не красите, вон темные корни отросли. Если сложить все вместе, то получается, что, ни словечком не намекнув на свое интересное положение, вы все мне сообщили. Душенька, зря так секретничаете, я вас не сглажу. И Виола не похожа на злобную завистливую бабу, которой чужое счастье поперек горла. Кстати, я давно хотела предложить вам двоим местами поменяться, ведь Ирина на сквозняке сидит, но стеснялась, понимая, что она пытается свою беременность скрыть. Все равно скоро и животик появится, и походка изменится. Какое широкое платье ни надень, а опытная женщина вмиг сообразит, что к чему. И еще, душенька. Зная, что вы не замужем, смею заверить: мне все равно, от кого вы собрались рожать. Я не осуждаю тех, кто забеременел от чужого мужа. Признаюсь, сама такая, от великой любви первую дочь родила. Предмет моего обожания обещал с законной женой порвать и со мной отношения оформить, и я, наивная, ему поверила. Сейчас-то хорошо знаю: мужики ленивы, семью они разбивают очень редко. Если, конечно, супруга — женщина умная и скандалы не закатывает, делает вид, что ничегошеньки не знает. У моего возлюбленного она именно такая оказалась. Поэтому осталась я с носом, без алиментов, зато с лучшей доченькой на свете.

Бородулина вскочила и выбежала в коридор. А Наталья Владимировна подперла щеку кулаком.

— О-хо-хо… Какие же мы, бабы, глупые. Подавай нам, видите ли, чувства. Нет бы разум включить! А не получается мозг активировать. И почему все полагают, что при виде младенца любовник в восторг придет? Да многие мужики детей терпеть не могут, в особенности те, кто молод. Мне жизнь шишек набила, я свои выводы сделала. Живу себе одна, замуж теперь уже не хочу. А Вера… Вера, глупышка, постоянно в кого-то влюблялась.

Наталья показала на мой стол.

— Здесь порой сидят клиенты, которые, как вы, оплачивают посещение и что-то для своих нужд в архиве ищут. Мы с Верой тут не один год служим, и вот что я вам скажу: не счесть, сколько раз Никитина таяла, увидев посетителя мужеского пола. Просто в секунду голову теряла! У вас на лице, Виола, написано недоумение. Вы мне не верите?

— Ни на секунду не подозреваю вас во лжи, — заметила я, — но Вера Васильевна не походила на женщину-вамп.

Наталья издала смешок.

— Виола, дорогая, вы же писатель, умный человек. Неужели полагаете, что страстными бывают исключительно стройные, богатые молодые дамы, которые толпятся в модных кафе? Наоборот, они часто фригидны, а бурные чувства изображают, чтобы из сожителя деньги вытянуть. Зато в душе толстой тетки, одевающейся в дешевом магазине и в свои сорок пять смахивающей на пенсионерку, подчас такие черти водятся… Никитина только в последний год сдала, а раньше хорошо выглядела. Открою вам секрет: Вера в Шлыкова влюбилась. А наш шеф заведующую библиотекой игнорировал. Она для Андрея Николаевича была единицей из общей массы. Впрочем, он со всеми так. Никитина переживала, потом слегка успокоилась. Так тут ее Вадик доводить начал! Вера из-за сына каждый день плакала, уходила в чулан у бухгалтерии и там слезами заливалась. Меня-то она не стеснялась, мы дружили много лет, а вот при Лене и Ирине не хотела слабость показывать, о своей личной жизни распространяться. Не в моих правилах о людях судачить, но Андрей Николаевич… М-да, любовь точно зла, полюбишь и такого козла. Внешне он совершенно никакой. И одевается странно. Одни очки чего стоят — оправа синяя, на носу расстегивается, он не дужки с ушей снимает, а на переносице очки расщелкивает. Вы заметили? И в последние месяцы Шлыков ведет себя как псих — орет на всех, дергается.

Я встала и открыла окно.

— Очки оригинальные. Если честно, я очень удивилась, когда заведующий их при мне впервые снял. А Вадик не похож на хулигана. Вежливый, воспитанный, аккуратный. Правда, я видела мальчика мельком. Но иногда короткого общения с человеком хватает, чтобы более никогда не желать с ним встречаться. Неужели сын Веры Васильевны двоечник? Связался с плохой компанией? Наркотики? Выпивка?

Наталья Владимировна перекрестилась.

— Упаси господь! Нет, Вадик отличник. Хочет стать биологом, занимается в кружке при институте, постоянно с какими-то мухами и червяками возится, мечтает завести дома аквариумы с насекомыми. Вроде, если я точно помню, самые любимые у него многоножки. Дело не в плохом поведении или нежелании учиться.

Калинина завела подробный рассказ, а мне совершенно не хотелось читать архивные материалы, и я не перебивала ее.

…В двадцатые годы прошлого века дед Веры Никитиной приехал в Москву, устроился работать на завод и спустя годы за ударную работу получил комнату в густонаселенной коммуналке. У него были умелые руки, а законы тех лет никак не охраняли жилищный фонд столицы, разрешалось творить с квадратными метрами что хочешь. Вот хозяин комнатушки и воспользовался тем, что его комната оказалась угловой, последней в апартаментах, — пробил внешнюю стену здания, сделал там дверь, а створку, ведущую в свою скромную обитель из общего коридора, замуровал. Одновременно предприимчивый дядечка воздвиг кирпичную перегородку, которая перекрыла путь к его каморке из общего помещения, и оттяпал себе еще часть коридора. Кроме того, он захватил и туалет. В огромных апартаментах санузлов было то ли три, то ли четыре, и Никитин «отстриг» себе один, находившийся около его норки.

Жильцы, правда, возмутились, написали заявление, но всех, кто составил кляузу, вскоре арестовали как врагов народа. Мало кто знает сейчас, что первая волна сталинских репрессий началась в двадцатые годы, потом затихла и вновь вспыхнула в тридцатые. А предок Никитиной не стеснялся в средствах борьбы за квадратные метры.

В результате у семьи образовалась квартира весьма странного вида. В ней была только одна комната, в которую хозяева попадали прямо с улицы. Ни кухни, ни ванной, ни каких-либо подсобных помещений не было. Мыться ходили в баню, готовили на примусе, воду брали в раковине в сортире.

В пятидесятые годы дедушка умер, а отец Веры Васильевны, тоже рукастый и сообразительный, приладил над унитазом душ. В начале шестидесятых в центре Москвы решили навести порядок, и дом, где проживали Никитины, причислили к памятникам архитектуры. По квартирам пошли женщины, составлявшие планы помещений. Странная однушка на первом этаже их не удивила — тетеньки и не такого на своей работе насмотрелись. В результате жилье Веры Васильевны обрело официальный статус.

В Москве всегда не хватало жилья для населения. Никитина считалась владелицей отдельной квартиры, а городские власти в первую очередь озаботились расселением коммуналок. Многокомнатное жилье, от которого когда-то отделился дедушка Никитин, разделили на крохотные, но отдельные квартирки. Ухитрились в процессе ремонта в каждой сделать санузел, а вместо кухонь оборудовали ниши с плитой. Никитины же по-прежнему обитали в своей берлоге, теснились в маленькой комнатке, готовили на электроплитке, мылись, сидя на унитазе. Однако у странной квартирки было два преимущества. Во-первых, там не было электросчетчика, жильцы пользовались светом бесплатно, а во-вторых, однушка располагалась в самом центре Москвы на одной из Бронных улиц.

Когда Вера родила Вадима, из всей семьи в живых осталась лишь ее мать. Та помогла незамужней дочке поставить мальчика на ноги и умерла, когда внук пошел в школу. С той поры Вера Васильевна с сыном жили в странной квартирке вдвоем.

Летом этого года все помещения на первом этаже их дома решил выкупить некий богатый человек. Он предложил Никитиной переехать в приличную двушку, правда, в Бутово. Вадик пришел в восторг — у него будет своя комната! У них с мамой появятся кухня и нормальный санузел! Школьник стеснялся условий, в которых живет, поэтому никогда не приглашал к себе приятелей. Куда позвать ребят и где с ними устроиться? В семь вечера мама с работы вернется, и придется всем расходиться. А еще у мальчика возникли проблемы с Интернетом, городского-то телефона у Никитиных не было. И вдруг удача — двухкомнатная отдельная квартира.

Вадик не мог скрыть своей радости, но мать испытывала другие чувства.

— Бутово? — фыркнула она в глаза представителю покупателя. — Я женщина, чья жизнь прошла в центре Москвы, а вы предлагаете мне отправиться на выселки. Нет и нет, я не согласна.

— Мама! — закричал Вадик. — Что ты говоришь! У нас с тобой будут отдельные комнаты! Я смогу купить аквариумы для насекомых!

— Нет, — отрезала Вера Васильевна. — Вот умру, тогда переселяйся хоть на Луну. Эта квартира — наша родовая обитель. Семейное гнездо. Тут мои предки жили. Все, конец беседе!

Вадик выбежал на улицу и стал пинать ногами стену дома. Его увидела Наталья Владимировна, которая шла в гости к подруге, и испугалась.

— Дорогой, что случилось?

Мальчик рассказал Калининой об отказе матери перебраться в комфортные условия и взмолился:

— Поговорите с ней! Остальные жильцы согласились. На первом этаже нашего дома еще маленькая кафешка есть с кретинским названием «Три Маши и медведь», так ее владелец тоже готов убраться. Одна моя мать тормозит всех.

Наталья Владимировна попыталась выполнить просьбу подростка, но Вера даже слушать подругу не пожелала.

Через неделю Вадик позвонил Калининой и зашептал:

— Тетя Наташа, со мной разговаривал адвокат олигарха, который первый этаж выкупает. Теперь нам с матерью трешку предлагают. Юрист пообещал, что если до конца октября мы сделку оформим, еще и мебель нам купят. Пожалуйста, уговорите маму! Она сумасшедшая, раз от такого отказывается. Я больше не могу в норе жить. Реально терпения нет.

Наталья Владимировна предприняла новую попытку вразумить Веру и нарвалась на агрессию. Никитина сердито воскликнула:

— Или ты перестанешь поднимать эту тему, или мы более не общаемся! Родная квартира для меня святое место, я из нее даже в отдельный многоэтажный особняк не выеду.

Калинина перестала увещевать заведующую. Тогда Вадик сам стал терроризировать мать, в маленькой семье ежедневно пылали скандалы. Сын упрекал родительницу в эгоизме, кричал:

— Тебе просто лень шмотки складывать!

Потом паренек сменил аргументацию, принялся ныть:

— Тебе наплевать на меня? Из-за твоих глупых капризов мне всю жизнь в дерьме придется провести?

Вера Васильевна никак не реагировала на выпады сына. Но когда Вадик, хлопнув дверью, убегал прочь, звонила Наталье и рыдала в трубку. Добавьте к этой нервной ситуации еще и ее неразделенную любовь к Шлыкову. Никитина из кожи вон лезла, чтобы обратить на себя внимание Андрея Николаевича, но тот соблюдал субординацию и ни разу даже не пригласил ее вместе пообедать, хотя заведующая библиотекой весьма откровенно намекала, что не прочь попить с начальником кофе. Двадцать восьмого июля, в свой день рождения, она сама позвала шефа в ресторан, но тот все равно отказался, хоть и вежливо, и даже не догадался подарить имениннице скромный букет. У Никитиной случилась истерика.

— Я ему совсем не нужна, — кричала она в квартире подруги.

Перепуганная Наталья пыталась напоить несчастную влюбленную валерьянкой, затем налила чаю и отрезала большой кусок торта.

— Съешь, сладкое успокаивает.

Вера неожиданно послушалась и уничтожила бисквит. Потом схватила вторую порцию, третью…

С того дня Никитина начала жадно и много есть разнообразной выпечки, за пару недель ухитрившись поправиться на целых десять кило…

Наталья Владимировна, прервав рассказ, открыла шкаф и включила спрятанный там от посторонних глаз чайник.

— Понимаете, Вера жила в аду. Я просила Вадика не терроризировать мать, а он отвечал: «Фигушки! Она ради меня ничего делать не хочет, так зачем мне дуру жалеть?»

В общем, слушайте дальше…

В августе семейное противостояние Никитиных достигло пика. Вера Васильевна попала в больницу с гипертоническим кризом.

Наталья Владимировна примчалась проведать подругу и нашла у нее в палате Вадика. Увидев паренька, Калинина вытолкала его в коридор и зашипела:

— Любуешься, как мать чуть до смерти не довел?

— Мы помирились, — мрачно сообщил тот. — Врач сказал, что ей нервничать нельзя, а то инсульт случится. И я уступил, больше не прошу переехать. Вообще-то мать здоровая, у нее только аллергия на клубнику.

Калинина обняла его.

— Молодец, правильное решение принял!

Вера Васильевна поправилась, вернулась на работу и вроде хорошо себя чувствовала.

— Но от постоянной нервотрепки иммунитет у нее точно подорвался, — рассуждала сейчас Наталья Владимировна. — Да, Вадик опомнился, но механизм саморазрушения запустился. Вера съела конфетку и — все!

— Самое забавное, что джем в шоколадке был вовсе не клубничный, — раздалось от двери.

Я обернулась и увидела Ирину, которая очень тихо вошла в библиотеку и в данный момент стояла, прислонившись к стене.

— Подслушивать неприлично, — укоризненно покачала головой Калинина. — Мы вас не заметили, поэтому вели приватный разговор.

На бледном личике Иры возникла кривая ухмылка.

— Личные беседы ведут на своей кухне, а офис предназначен для работы. И вы в общей комнате, не в отдельном кабинете. Мое место тоже здесь. По какой причине я должна стучать в дверь библиотеки и испрашивать разрешения пройти к своему столу? Желаете посплетничать — ступайте… Ну не знаю куда, в кафе, например.

С лица Натальи Владимировны медленно сползло приветливое выражение, и тут у нее на столе затрезвонил внутренний телефон. Она схватила трубку.

— Да! Как не расписалась? Не может быть! Сейчас приду, но уверена, что вы ошибаетесь.

Калинина поднялась, одернула платье и выскочила в коридор.

— Жаба, — коротко обронила, глядя ей вслед, Ирина. — Думает, что Шлыков ее заведующей библиотекой назначит. Да никогда! Вам еще не надоело с нами париться?

Я с тоской посмотрела на стопку папок.

— Надеюсь вскоре покинуть архив.

В этот момент зазвонил телефон, на сей раз мой сотовый. Я взяла трубку.

— Слушаю.

— Женя умер, да? Да? Да? — полетело мне в ухо.

— Вы Диана Асатрян? — осторожно спросила я.

— Да, да, да! Женя мой муж. Гражданский. Но штамп не важен. Ведь так? Да?

Я быстро вышла в коридор.

— Уважаемая Диана, я не уверена, что именно Газетин скончался. У мужчины на улице не было при себе документов.

— Вы его видели, да?

— Мы просто сидели по соседству в одном кафе.

— У Жени родинка на животе. Над пупком. Приметная.

— Он не снимал рубашку, — вздохнула я. — Извините, но я дам вам совет — позвоните лучше в полицию, тело в морге…

— Нет, нет, нет! Боюсь! Я к вам приеду, привезу фото… Вы где находитесь? Узнаете моего любимого на снимке?

— Постараюсь, — пробормотала я. — Но, право, вам все же надо соединиться со следователем.

— Нет!!! Я боюсь! Нет! Боюсь!!! — впала в истерику собеседница. — Скажите скорей, где вы? Где? Если не сообщите, я из окна выброшусь!

— Не надо, — испугалась я, — давайте лучше я к вам приеду.

— Нет! Я сама к вам! Не могу дома одна сидеть, мне плохо!

— Я нахожусь в библиотеке, тут нельзя разговаривать.

— С пятого этажа выпрыгну, вы потом до конца жизни будете мучиться, что я из-за вас погибла! — пригрозила Асатрян.

Очень не люблю людей, которые шантажируют других суицидом. Как правило, никто из них уходить на тот свет не собирается. Но у Дианы сейчас, похоже, настоящая истерика.

— Сделаю, как вы хотите, — сказала я.

— Да, — чуть спокойнее ответила собеседница. — Знаете кафе «Медведь с макаронами»?

Я с трудом подавила неуместный в таком разговоре смешок.

— Впервые о нем слышу.

— Сейчас адрес сброшу, — пообещала Диана. — Буду там через десять минут, совсем рядом уже.

— Не уверена, что смогу столь же быстро добраться до кафе, — предупредила я.

— Ничего, я подожду вас, — всхлипнула Асатрян.

К моему удивлению, трактир, о котором упомянула Асатрян, оказался совсем недалеко от архива. Кафе располагалось в переулке, в пяти шагах от метро. Только чтобы дойти до места, где я тосковала над документами, следовало повернуть от подземки налево, а чтобы попасть к «Медведю с макаронами», — направо.

— Знаете, почему я обожаю это заведение? — спросила Диана, когда мы сели за маленький круглый столик.

— Даже не догадываюсь, — ответила я, окидывая взглядом небольшой зал, где одновременно могло устроиться человек десять, не больше.

— Евгений очень хороший, но он всегда забывает даты, — пожаловалась Диана. — Три месяца назад мне исполнилось тридцать пять…

Мне пришлось фальшиво улыбнуться. Асатрян еще не справила сорокалетие? Я-то, увидев полную даму, наряженную в давно не модное платье из джерси, подумала, что ее возраст приближается к пятидесяти.

— И я ждала от Жени букета, подарка, а муж, как обычно, ушел на работу, — тяжело вздохнула Диана, — для него главное — продвижение товара, он не разрешал его в служебное время отвлекать, но мне так обидно стало, что я набрала его номер. Услышала недовольное: «Я занят! Не дергай меня на службе никогда» и крикнула: «Даже в мой юбилейный день рождения, с которым ты меня не поздравил? Даже сегодня исключение не сделаешь?» А он повесил трубку. Ой, у меня прямо припадок случился, так я заплакала. Пошла в ванную, рыдала там долго, все не могла успокоиться. А потом в трубке эсэмэску обнаружила: «Хотел сделать тебе сюрприз. Но раз ты переживаешь, сообщаю сейчас: приходи в восемь вечера в ресторан «Медведь с макаронами». Буду ждать тебя там».

Диана вытащила из пластикового стаканчика бумажную салфетку и приложила ее к глазам.

— Я в Интернете порылась, нашла это заведение. Оказалось, от нашего дома до него час катить.

— А мне вы сказали — десять минут, — вспомнила я.

— Так я уже сюда ехала, когда по сотовому с вами беседовала, — объяснила Диана. — Ну так вот… Женя-то вдруг ночевать не пришел. И не предупредил. Это странно. Правда?

— Да уж, — пробормотала я.

— Мой Женя, — продолжала Диана, — молчун. «Да», «нет» — большего из него не вытянуть. Только если я приставала с расспросами, он что-то отвечал. А о себе вообще не рассказывал. Я один раз, еще в начале наших отношений, сказала: «Женечка, ты про меня все-все знаешь, а я о тебе ничего. Ну хоть что-нибудь расскажи!» Он ответил: «Интересных деталей в моей биографии нет. Родился, учился, работать пошел. Не женат. Детей нет». И замолчал. Но я не отставала. «Где ты жил, пока ко мне не переехал? Откуда ты родом?» Муж пояснил: «Я москвич, имею квартиру в центре. В ней живет моя мама, очень пожилой человек со сложным характером. Она не потерпит в доме ни одну женщину, поэтому я перебрался к тебе. Мать не дала бы нам жить счастливо. У меня хорошая высокооплачиваемая работа. Сейчас я пока в отпуске, я его несколько лет не брал, вот и накопилось…»

Диана шмыгнула носом.

— Через некоторое время после того разговора, где-то в феврале — марте, точно не помню, отпуск завершился, он опять работать начал. Понимаете, как мне повезло? Женечка выбрал меня, поселился в моей квартире, а я, ревнивая кошка, скандал затеяла. В общем, в день своего юбилея я прилетела сюда, а мой любимый уже сидит, на столе коробочка, в ней — вот. Настоящее золото!

Асатрян показала на тоненькую цепочку желтого цвета, которая обвивала ее мощную шею.

— Это подарок Жени. Мы ели макароны по-итальянски, потом я спросила: «Милый, почему ты это заведение для встречи выбрал?» Он ответил: «Знаю этот ресторан. Здесь вкусно, тихо».

Диана начала рвать бумажную салфетку на мелкие кусочки.

— Знаете, я вообще-то до одури ревнивая, вся в отца. Бедной маме от него крепко доставалось. Купит она новое платье, папуля его ножницами покромсает: «Для кого собралась наряжаться? Для меня? Так дома в халате ходят! Возьми пеньюар с перьями, с меховой оторочкой и щеголяй у мужа на глазах. А на улице скромность положена, юбка ниже колена, не яркая. Не смей привлекать внимание к своей красоте».

Диана вдруг засмеялась.

— Луиза, мамуля моя, была доброй и ласковой, отменной хозяйкой, послушной женой, ни разу на своего Арама голос не повысила, все его скандалы молча сносила. Но вот красоты ей господь совсем не дал. А папа считал ее неземной принцессой. Он портным работал, сам ей наряды шил. Я в отца ревнивая, а в мамулю тихая. В душе черти через костер прыгают, но рот закрыт. Еще мне от мамы перешло неприятие алкоголя. Стоит глоточек сделать — и несет меня по кочкам. Женя в тот день заказал два бокала шампанского, хотя до этого при мне даже пива не покупал, полный трезвенник. И у меня в доме нет никакого спиртного. Но тут же мой день рождения был, юбилей. Разве можно отказаться, мужа обидеть? Я фужер осушила, шампанское сразу в мозг ударило, во мне папина ревность ожила, которая мамино терпение в дальний угол запинала. В общем, поперла я на Евгения танком. «Откуда ты знаешь про это кафе? Кого сюда водил?» Газетин молчал. И тут официантка заказ приносит, тарелки ставит и интересуется: «Евгений, вы сегодня переодеваться будете?»

У меня прямо земля под стулом ходуном заходила. Женя на официантку в упор уставился, и та как бы скукожилась, чуть не бегом в подсобку кинулась. А у меня слезы рекой по лицу. Я цепочку на стол бросила: «Спасибо, дорогой, за подарок, отдай его лучше своей любовнице!» Женя золотое украшение взял, на меня снова надел и все объяснил. Дело вот в чем. Фирма, в которой он заведует отделом рекламы, не занимается благотворительностью. Более того, владелец бизнеса просто терпеть не может бедных и больных, всех, кому надо помогать. А у Жени в жизни давно произошла трагедия. Его дочь Злата…

— Злата Газетина! — ахнула я и тут же прикусила язык.

Так вот почему мне фамилия сотрудника химика показалась знакомой… Сразу вспомнилась рассказанная компьютерщиком Степана история, которая случилась в детстве Андрея Шлыкова, заведующего архивом. Много лет назад несколько школьников, среди которых была Злата Газетина, выпили на вечеринке, которую устроил сын московских артистов, бесшабашный Егор Маслов, ныне ведущий какого-то телешоу. Подростки лишились чувств — хорошо, что не умерли, — и оказалось, что их одноклассница исчезла.

— Вы что-то слышали про девочку? — насторожилась Диана.

— Нет, — соврала я, — просто удивило сочетание «Злата Газетина». Имя не очень с фамилией стыкуется.

— Мать так назвала ребенка в честь своей бабушки, которая была родом из Болгарии, — растолковала Асатрян. — Жене тоже не очень имя дочки нравилось, но он не из спорщиков. Девочка скончалась маленькой, ее машина сбила.

— Машина сбила, — повторила я.

— И Женя в память о дочери в свой обеденный перерыв ходит в больницу, которая вон там, через дорогу, находится. Это госпиталь добра и милосердия, его какие-то монашки держат.

— Так-так, — пробормотала я.

Собеседница продолжала:

— Газетин берет напрокат костюмы клоунов, сказочных персонажей, зверей, в ресторане переодевается и танцует перед ребятами, веселит их. Правда, молодец?

Я кивнула. Диана зачастила:

— Муж стеснительный человек, о своем милосердии он никому не рассказывал, не хотел хвастаться благотворительностью. И на работе молчал, потому что шеф мог на него озлобиться. Я подумала, вдруг в больнице знают, куда мой муж подевался, и поехала сюда, вам по дороге позвонила.

— Евгений хорошо зарабатывал? — поинтересовалась я.

— В месяц достаточно мне давал, на все хватало, — гордо сказала Диана. — Размер его оклада я не уточняла, у мужчины ведь должны свои деньги оставаться. Фото совместных у нас нет. Женя себя снимать не разрешал, при виде камеры сразу говорил: «Убери. Я не киноактер, чтобы мордой светить». Но один разок я его все же щелкнула тайком. Хочется же портрет любимого мужа при себе иметь. Сейчас вам покажу…

Диана достала из сумки телефон и принялась водить пальцем по экрану. А я пыталась собрать в кучу разбегающиеся мысли. Злата погибла в автомобильной катастрофе? Игорь сообщил другое: девочка пропала во время вечеринки в доме Егора Маслова. Газетин заведовал отделом рекламы в фирме и ежемесячно вручал сожительнице крупную сумму? Но, по моим сведениям, он разливал в бутылки отраву для насекомых, за что получал отнюдь не густо, по словам его работодателя Варавкина. Однако и Диана, похоже, говорит правду. Кроме того, ресторанчик «Медведь с макаронами» находится в двух минутах ходьбы от сарайчика, который Герман Львович гордо называет «производством». Похоже, Газетин начисто забыл про день рождения любовницы, быстренько купил дешевое украшение и пригласил ее в кафе неподалеку от работы. Возможно, он действительно посещал сие заведение.

— Хм, почему-то не могу найти снимок, — бормотала Диана. — Куда он подевался? У меня тут уйма кадров, нужных по работе. Я ведь риелтор, квартирами занимаюсь, интерьеры помещений, что выставлены на продажу, щелкаю. Подождите, сейчас откопаю.

Я встала.

— Загляну пока в тихий уголок.

— Ага, ага, — закивала Асатрян, не отрываясь от своего занятия.

Я приблизилась к бару и еле слышно шепнула официантке:

— Хочу спросить у вас кое-что.

Девушка оказалась понятливой — метнула быстрый взгляд в сторону Дианы, потом громко сказала:

— Охотно покажу, где туалет. Пожалуйста, налево.

— Видели ранее женщину, которая сейчас со мной за столиком сидит? — спросила я, стоя у рукомойника.

— Да, — кивнула официантка. — Она с мужиком, который у нас каждый день обедал и в ростовую куклу переодевался, свою днюху отмечала. Я тогда не поняла, что у них праздник, подумала, может, она тоже типа зайчик или кошка, ну и спросила, станет ли ее спутник костюм натягивать. В подсобку незадолго до их прихода бумажные полотенца и туалетную бумагу доставили, вот я и подумала, что часть упаковок придется вытащить, а то ему негде будет развернуться. Таскать рулоны было лень, поэтому я и осведомилась, чтобы зря не напрягаться. И тут тетка скандал закатила. Но мужик ее успокоил, они ушли. На следующий день он опять явился и мне выговорил: «Зачем спросили про переодевание? Я скрываю от семьи, что потерял хорошую работу и вынужден в непрестижном месте трудиться, да еще ростовой фигурой подрабатывать, вы меня в неловкое положение поставили». И ушел. Больше я его не видела. Из-за собственной болтливости лишилась пятисотки в день.

— Евгений вам такие деньги давал? — удивилась я.

— Ну да, — кивнула официантка. — А всего дел-то — голову куклы ему прицепить и постеречь сумку.

— Объясните, пожалуйста, что происходило, — попросила я.

— А вы кто? — сообразила наконец спросить официантка.

— Полиция, — отрезала я. — Газетин мертв, поэтому если вы сообщите, что знаете, то поможете следствию.

— Вау! — попятилась девица. — Вот жизнь какая! Ладно, слушайте. Первый раз Евгений у нас тут появился… э… ну… точно не скажу, то ли в начале весны, то ли в феврале. Во всяком случае, снег еще лежал. Он мне предложил полтысячи рублей за то, что я разрешу ему переодеваться в подсобке и покараулю одежду до его возвращения. Я бдительность проявила: «Бомбы в сумке нет?» Он руками замахал: «Упаси господь! Сегодня там костюм медведя, я буду в нем у метро листовки раздавать». Конечно, я согласилась. А вы бы отказались от пары с лишком тысяч в неделю, за которые ничего делать не надо?

Я решила оставить ее вопрос без ответа, но он, похоже, официантке и не требовался.

— Евгений заявлялся в полдень, очень точно, а назад приходил где-то в районе двух, в разное время. Не знаю, чем хозяйка нашего кафе себе на жизнь зарабатывает и почему до сих пор не разорилась, но посетителей тут раз-два и обчелся. Точка открылась в декабре прошлого года, повара нет, одна я за всех прыгаю. Большой хозяйский секрет: еда у нас из заморозки, «фирменные» спагетти вместе с соусом в холодильнике хранятся. Если кто их закажет, я запихиваю упаковку в СВЧ. Потом на тарелку вывалю, зеленушкой посыплю, и вот вам закусон прямо от шеф-повара итальянца. Кому только в голову пришло ресторан открыть в закоулке, где нет ни домов, ни офисов? По соседству около метро штук десять заведений с едой — и шаурма, и кафешки, и сетевая обжорка… Неужели непонятно, что бизнес накроется медным тазом? Если сюда пара человек в неделю заглянет, уже праздник. А Евгений с понедельника по пятницу шастал, постоянным клиентом стал. Костюмы у него разные были — зверье всякое, герои мультиков. Один раз я видела, как он, в крокодила одетый, к мужику прицепился…

Официантка развеселилась.

— Ой, умора была! Тот от аллигатора бежать ринулся и наземь грохнулся! Чуть не умерла тогда от смеха.

— Вы следили за Евгением? — предположила я. — Зачем?

— Просто у меня сигареты закончились, я побежала к метро, чтобы их купить, — все равно тут никого нет, — объяснила девушка. — Вот и увидела, как дядька, приличный такой, в костюме, очки у него прикольные — синяя оправа, на носу расстегиваются, — от ростовой фигуры драпал. Он очки свои потерял, потом поднял и надел. Сильно я тогда удивилась, ни разу такого не видела.

Я быстро описала Шлыкова:

— Темноволосый, коротко стрижен, худой, брюки чуть коротковаты, углом рта дергает?

— В мишень попали! — обрадовалась подавальщица. — Знаете, что ли, его? Короче, «крокодил» дядьку в очках поймал, что-то ему сказал, листовку сунул и живо в подземный переход смылся. А мужик в сторону бросился, и его натурально вывернуло на асфальт! Во дурак! Это ж надо так ростовой фигуры испугаться.

— Значит, Евгений после скандала вас отругал и ушел? — остановила я развеселившуюся девушку.

Та поскучнела.

— Да. Больше не возвращался.

— Теперь, с вашего разрешения, я воспользуюсь туалетом, — сказала я.

— На здоровье! — воскликнула официантка и удалилась.

Что мне, собственно, и было надо. Я вынула телефон и позвонила Степану.

— Спишь?

— Нет, — ответил будущий муж.

— Мне нужна помощь Игоря, — попросила я. — Можно к нему опять обратиться?

— Тебе можно все, — сказал Дмитриев. — Что случилось?

— Со мной ничего, — уточнила я, — просто хочу помочь одной женщине. Думаю, ее любовник погиб, но точно в этом не уверена. Он москвич, значит, где-то в паспортном отделе есть его фото… Степа, Диана сидит в зале ресторана, а я в туалете, все рассказывать времени нет.

— Звони Гарику, — решил Степан. — Потом, когда останешься одна, позвони мне снова.

Я быстро пообщалась с заведующим компьютерным отделом, который мог за самое короткое время найти нужную песчинку на пляже, вышла из санузла и обнаружила Асатрян всю в слезах, бормочущую:

— Исчезла фотография… Была и нет…

— Давайте еще по пирожному съедим? — предложила я.

Диана кивнула, я кликнула официантку, заказала еще кофе Диане, чай себе, а заодно блюдо с эклерами. В тот момент, когда на столике появился френч-пресс с заваркой, на телефон прилетело сообщение: «Газетин Евгений Николаевич. Вдовец. Жена скончалась. Дочь Злата пропала без вести. Не найдена. Спустя положенный по закону срок объявлена умершей. Прописан по адресу: Косой переулок, дом шесть, квартира пятнадцать. Жилье коммунальное. Ранее наш фигурант владел двушкой, которую продал в прошлом году. Мужик постоянно брал кредиты, которые честно отдавал. Куда он бабки девал, я пока не выяснил. Похоже, ему надоело еле-еле концы с концами сводить, и Евгений решил вопрос резко — двушку скинул, очередной заем погасил. Место работы в столице не обнаружено. Возможно, трудится без оформления. Фото прилагается».

Я глянула на снимок и узнала мужчину, который умер на улице перед кафе Кирилла Капотова.

— Плохие новости? — прошептала Диана. — Про Женю, да? Говорите, я ко всему готова.

Я молча показала Асатрян свой телефон.

— Ой! Заинька! — сначала обрадовалась она, потом зажала рукой рот, вскочила и бросилась в сторону туалета.

Я быстро позвонила Игорю. Когда спустя четверть часа передо мной с заплаканными глазами появилась Диана, я сказала:

— Неподалеку отсюда находится отделение полиции. Вас ждет его начальник. Пойдемте.

— Женю убили? — прошептала Диана, когда мы вышли на улицу.

— Лучше вам побеседовать с тем, кто все точно знает, — осторожно ответила я, — не владею исчерпывающей информацией.

— Женечка был такой, наверное, кинулся защищать от бандитов женщину, — тихо заговорила Асатрян. — Он добрый, заботливый, милосердный, больных детишек развлекал…

Диана умолкла и разрыдалась, я обняла ее. Мы стояли молча, Асатрян всхлипывала, уткнувшись в мое плечо. Что я могла ей сказать? И нужны ли утешения, когда понимаешь, что любимый человек уже никогда к тебе не вернется?

Войдя домой, я рассердилась на домработницу — Маргарита никогда ничего не ставит на место!

Приходит она ко мне по понедельникам и четвергам, и в эти дни я стабильно попадаю в одну и ту же ситуацию. Умывшись вечером, я протираю лицо лосьоном, который очень хорош для кожи, но пахнет так, что наворачиваются слезы. Поэтому мне приходится закрывать глаза и вслепую протягивать руку вправо за тюбиком с кремом. Но когда я начинаю наносить его на лицо, чувствую дискомфорт и понимаю: мажу щеки зубной пастой. Понятно, что получается? Крем у меня находится справа от крана, а паста исключительно слева, но Рита во время уборки вечно меняет тюбики местами. А еще домработница, моя пол, ставит корзину для мусора в ванну и забывает ее оттуда вытащить. Готовит Маргарита хуже меня (напоминаю, что я-то способна лишь сосиску сварить, да и то она непременно лопнет и вся вывернется). На протертом прислугой зеркале остаются разводы, а вечером перед сном на столике у изголовья кровати я не обнаружу нужной книги, она окажется почему-то на кухне в хлебнице.

Спросите, отчего я не увольняю не очень аккуратную и неумелую горничную? Отвечу: у Риты есть несколько положительных качеств, которые перевешивают обширное море отрицательных. Она — порядочный человек. Маргарита никогда не возьмет ничего чужого, ни деньги, ни ценности, ни вещи. Рита не болтлива, никому не докладывает, что писательница Арина Виолова обожает лопать в кровати мороженое, до одури боится больших, но совершенно безобидных комаров и фальшиво поет под душем. Маргарита ни разу не сделала снимок моей квартиры, не продала изображение интерьера желтой прессе, не рассказала представителям СМИ никаких глупостей о хозяйке, не наврала, что я устраиваю разнузданные вечеринки, во время которых отплясываю голой на крышке рояля, которого в доме нет и не будет. За честность, спокойный нрав, полное отсутствие зависти к кому-либо и удивительную приветливость я готова простить Рите все. Но сегодня она превзошла себя — в холле вообще было не убрано!

Я скинула туфли, прошла в ванную и начала закипать. Зеркало не протерто, раковина не вымыта. В полном негодовании я поспешила в постирочную и обнаружила, что голубая кофточка как лежала в бачке, так там и осталась. Сверху на ней белела записка, которую сама же я и оставила утром: «Пожалуйста, постирайте и погладьте. Клетчатую юбку тоже нужно отпарить».

Я схватила телефон и через пару секунд услышала тихий голос Риты:

— Здрассти, Виола Ленинидовна.

— Отдыхаете? — ехидно осведомилась я. — Наверное, очень устали?

— Странно, конечно, — пролепетала Рита, — вроде я спала, а сил нет. Спасибо, что волнуетесь за меня. Доктор очень разозлился, обозвал меня нехорошими словами. Представляете, когда меня в операционную подняли, уже перитонит начался. Зря я таблетки болеутоляющие глотала. Думала, живот болит из-за того, что слопала несвежее.

Только сейчас я вспомнила: Рита-то в больнице!

— Меня тут на неделю задержат, — продолжала тем временем объяснять домработница, — вот как я вас подвела.

— Ерунда, — виновато пробормотала я, — поправляйтесь, не думайте о работе.

— Ой, вы же там грязью зарастете! — расстроилась Рита. — Виола Ленинидовна, я что хотела сказать… Моя мамулька, конечно, странная. И сестра тоже с левой резьбой. Лилю многие сумасшедшей считают, в особенности когда она про своего сыночка, булыжник Петю, людям рассказывает. Лилька мне сказала, что ей у вас не удалось порядок навести. Я сразу поняла, что напугала дурочка мою хозяйку. Так вот, Виола Ленинидовна, хоть Лилек и не особо с умом дружит, но она такая аккуратная, что просто рядом никто не стоял, пол, если надо, зубной щеткой отмоет. Вы ее не бойтесь, Лилюсик не агрессивная, не психованная. Если ей четко все объяснить, то она как надо сделает. Разрешите балде завтра прикатить? Я за нее как за себя ручаюсь. Прикажу ей вам про камень Петю ни словечка не говорить. Ой!

— Что случилось? — занервничала я.

— Повернуться хотела, — сдавленно произнесла Рита, — и так долбануло, словно током, прямо в печень. Виола Ленинидовна, я тут вся испереживалась! Станете в мятом ходить, клочья пыли по полу будут мотаться…

— Маргарита, не беспокойтесь, — остановила я горничную, — вполне могу сама нажать кнопку на стиральной машине. И утюгом помахать не сложно. Спокойно поправляйтесь.

Повесив трубку, я схватила свою кофточку, бросила в барабан и перевела дух. Ну вот, ничего трудного… Рука потянулась к большой кнопке с надписью «вкл-выкл», я уже хотела нажать на нее, как вдруг вспомнила, что не положила порошок. А кстати, где он?

Постирочная у меня маленькая, зато в ней оборудовано два стенных шкафа. Я открыла один, увидела большую банку с надписью «Сахар». Рядом стояла другая, на которой большими красными буквами было выведено «Геркулес». Я засунула нос в первую жестянку. Внутри оказался розовый порошок, во второй был точь-в-точь такой же, только зеленый.

Я почесала затылок и снова соединилась с Ритой.

— Еще раз здрассти, Виола Ленинидовна! — ответила та. — Чем могу помочь?

— Где у нас стиральный порошок?

— В постирочной в шкафу, в баночке.

— Их там две. «Сахар» и «Геркулес».

— Верно. В той, что для сахара, смягчитель белья. Только насыпайте… Ой, давайте лучше я вам все напишу.

— Просто подскажите, где инструкция к машине.

— Не, она не нужна, там все неправильно. Погодьте пару минуточек, уже кнопаю… Не вздумайте делать по руководству от завода! Если по-ихнему стирать, все пережмакается и потом от утюга скукожится. Нет, нет! К каждой машинке особый подход нужен. Я к Розочке приспособилась.

— К кому? — не поняла я.

— Сколько лет у вас стиралка работает?

— С момента въезда в квартиру.

— То есть не один год. И ни разу не ломалась. Так всегда было?

Я напрягла память.

— Сначала агрегат постоянно глючило. То барабан не крутится, то шланг течет. Потом — раз, и все наладилось. С холодильником и сушилкой та же история была. И с плитой. У нее сперва не включалась духовка, зажигалка только трещала, а огня не давала.

Рита тихо засмеялась.

— Знаете, почему потом все как по маслу покатило? Потому что я, когда к вам работать пришла, с бытовой техникой подружилась. Сначала со всеми познакомилась. Стиралка у вас Розочка, она любит порошок с запахом ананаса, утюг — Федор Михайлович…

Я села на табуретку. Так… Теперь понятно, почему Лиля завела себе домашнего любимца — булыжник Петю. В их семье все со съехавшей крышей, Маргарита — не исключение. Странно, что до сей поры я не замечала никаких странностей в поведении домработницы. Впрочем, мы с ней мало общаемся. Я убегаю по делам, а прислуга начинает беседовать с бытовой техникой. Интересно, где они с утюгом вместе кофе пьют?

— Все, отправила сообщение, — доложила Рита.

Мой телефон звякнул. Я увидела текст. «Стирка. Сказать машине: «Розочка, рада тебя видеть, помоги постирать». Положить белье. Закрыть дверку. Выдвинуть ящичек справа вверху. Там четыре отделения. В левое, которое желтое, насыпать розовый порошок. В розовое — желтый, в голубое — зеленый, в красное — фиолетовый. Всего по три ложки. Закрыть. Выставить программу. Если вещи шелковые, включить на шерсть. Если трикотаж, то на хлопок, а шерсть на шелк. Температура — 0°. Если хоть на 10 сдвинете — закипит. Теперь про время. «Короткая программа» — ни в коем случае, она на четыре часа. Лучше всего «С кипячением пододеяльника». Это на двадцать минут. Нажать на кнопку «Вкл». Если не работает, звоните. Не сплю, за вас переживаю».

Я схватила банку, вынула мерную ложку. Так. В розовое отделение желтые гранулы, а в желтое фиолетовые? Нет, не так, в желтое розовое. А в розовое синее… Опять не то… В розовое красное. Но нет же банки с содержимым фиолетового цвета! Кто придумал разноцветные отсеки? Кому пришла в голову сия гениальная идея? Где фиолетовое углубление? Оно отсутствует!

Потрясая головой, я сказала себе: Вилка, успокойся, ты умный человек, и если Рита справляется с дурацкой машинкой, то ты и подавно разберешься. Возьми себя в руки и начинай.

Минут через пятнадцать порошки очутились в нужных местах. Я сбегала в ванную, живо умылась холодной водой, потом вернулась в постирочную и, держа перед собой телефон, довольно быстро справилась с остальными задачами. Наконец нажала на кнопку и… ничего не случилось.

Я застонала и позвонила Рите. Домработница ответила сразу.

— Слушаю, Виола Ленинидовна.

— Не включается, — процедила я.

— А вы с ней поздоровались?

— Нет!

— Ой-ой! Розочка обиделась. Ну ничего, она отходчивая. Погладьте ее по крышке и скажите: «Розанчик, добрый вечер! Ты сегодня так роскошно выглядишь, что я даже забыла сказать, как люблю тебя».

— Маргарита! Я думаю, в стиралке что-то перегорело.

— Нет, она же железная, чему там гореть? Просто губу надула.

— Рита, дайте номер мастера сервисной службы.

— Не знаю его. В доме ничего не ломается. Если ко всем приборам с искренней любовью обращаться, то и они к тебе с расположением.

— Извините за беспокойство. Отдыхайте. Найду нужный контакт в Интернете, — пробурчала я.

— Виолочка Ленинидовна, с вас разве убудет, если с машиной мило погутарите? Оно не трудно и бесплатно. А мастеру надо денежки платить. У вас лишние рублики есть? — вкрадчиво осведомилась горничная.

— Нет, — призналась я.

— Вот и попробуйте с Розочкой контакт наладить. Пожалуйста! Очень прошу! Много она чего раньше от вас хотела? Нет, впервые такое случилось.

— Ладно, — сдалась я, — только текст напишите.

— Уже кнопаю! — весело возвестила Рита.

Спустя пять минут я, ощущая себя обитательницей сумасшедшего дома, погладила стиральную машину по крышке и завела: «Розочка, добрый вечер! Ты сегодня так роскошно выглядишь, что я даже забыла сказать, как люблю тебя».

— Ой, вы все так душевно произнесли! — всхлипнула Рита. — Меня аж до суставов мозга пробрало, плачу от умиления. Работает?

— Нет, конечно. Смешно ждать, что стиральная машина отреагирует на человеческую речь.

— Кнопочку-то большую нажмите, — деловито посоветовала домработница.

Я ткнула пальцем в кнопку. Послышался тихий щелчок, загорелось табло, раздалось журчание.

— Слышу, слышу, воду набирает, — заликовала Маргарита. — Слава богу, перестала сердиться. Розонька, кошечка моя, ты умница! Мама тебе из больницы поцелуйчик шлет. Ой! Виола Ленинидовна, вам, наверное, неприятно, что Розонька меня мамулей считает? Но вы не беспокойтесь, она знает, что вы ей родная, та самая, что ее в магазине купила. Я девочке про вас рассказываю, какая у нее мамулечка умная, талантливая, красивая… По глупости сейчас слова «мама тебе из больницы поцелуйчики шлет» выпалила. Ступила. Не серчайте.

Я смотрела на стиральную машину, которая бодро вертела барабан. Нет, это простое совпадение, техника не может обижаться на невнимание и радоваться, услышав слова любви. Просто в недрах агрегата отошел какой-то контакт, а теперь он снова встал на место.

Утром я с тоской оглядела чистую, но совершенно измятую одежду. Конечно, можно взять из шкафа джинсы или платье, но мне хотелось надеть именно голубую кофту. Собственно, особых препятствий к исполнению желания нет, надо просто взять утюг… Вздыхая и охая на разные лады, я побрела в хозяйственную комнату, где находилась гладильная доска. Буду откровенна: я не люблю домашние хлопоты, но кое-какими могу заниматься спокойно. Стирать пыль с мебели не доставляет мне никакого удовольствия, но я размахиваю тряпкой, одновременно думая о чем-то своем. И пол вымою, и раковину почищу. Однако есть несколько дел, которые вызывают у меня приступ нервной трясучки. Например, я ненавижу гладить и менять постельное белье. И вот сейчас придется взяться за утюг. Ну за что мне это? Но ведь красивую блузку поздней осенью и зимой не поносишь.

Я с тоской покосилась на доску. В душе активно боролись два чувства: желание весь день щеголять в модной блузочке и нежелание ее гладить. Первое взяло верх.

Схватив утюг, я хотела нажать на кнопку, которая включает нагрев, но не нашла ее. И вообще прибор выглядел странно — у него не было регулятора, на котором написано: «шерсть — шелк — хлопок», а из задней части не змеился шнур. Просто кусок железа с ручкой, вроде чугунного монстра, который грели на газу в первобытные времена. Нет, мне не сто лет, таким агрегатом я никогда не пользовалась, лишь в кино и на картинке видела, как работали гладильщицы в девятнадцатом веке. Но ведь уже давно придумали электроутюг. И как этот включается в сеть?

Постояв некоторое время в недоумении, я набрала телефон Риты.

— Здрассти, Виола Ленинидовна, — обрадовалась домработница. — Все ли хорошо?

Я невежливо проигнорировала вопрос и задала свой:

— Как включить утюг?

— Рычажок влево передвиньте, — посоветовала Маргарита, — до упора.

Я начала терять самообладание.

— Перед глазами голая ручка и основание. Все.

— Под досочку гляньте. Там блок управления.

Наклонившись, я заметила черную коробочку, из которой торчала плоская палочка.

— Спасибо, Рита.

— Не за что. В любое время обращайтесь, мне тут скучно до жути.

— Надеюсь, дальше я сама справлюсь, — сказала я и хотела отсоединиться.

— Виола Ленинидовна, его зовут Феоктист Семенович, — остановила меня Рита.

— Кого? — не сообразила я.

— Утюжок. Старый по-другому именовался. Когда мы вчера беседовали, я вам по ошибке старое имя-отчество сообщила, вы уж извините… Вы его Федором Михайловичем не окликайте, только Феоктистом Семеновичем. Помните, что старый утюг умер? Вы дали мне денег, велели приобрести то, что лучше, а в тот момент как раз на беспроводные скидка была. Утюжок прикольный. Веселый. Говорливый.

— Спасибо, Рита, разберусь, — прекратила я беседу. Выслушивать этот бред далее желания не было.

Я перевела рычаг в нужную позицию, послышалось тихое гудение, я обрадовалась: нагревается! Сейчас моя модная вещичка станет как новая.

— Пить хочу, — сказал вдруг приятный баритон.

Я подпрыгнула и обернулась. Рядом никого нет.

— Пить хочу, — повторил мужской голос. — Водички, пожалуйста.

Я начала озираться по сторонам, не обнаружила постороннего и медленно попятилась к двери.

— Пить… Пить! — заныл невидимый человек.

Вот тут я не на шутку перепугалась.

В издательстве «Элефант» работала редактором Ариадна Христофоровна. Говорят, она была хорошим специалистом, но я с ней на литературной ниве не сталкивалась и ничего о талантах дамы не знаю, знакомство с ней оказалось не очень приятным. Помню, вошла я в кабинет, в котором сидела сотрудница, поздоровалась и спросила, где лежат экземпляры книг Виоловой, которые мне положены как автору. В ответ раздалось грубое замечание:

— Не смейте мешать мне работать. Болтайте в коридоре. Уходите вон.

Я была так ошарашена приемом, что молча удалилась и спросила у секретаря Лены Волошиной:

— Кто сидит теперь в пятом кабинете? Впервые ее вижу.

— Она тебе нахамила? — вздохнула Леночка. — Со всеми так разговаривает. Мы ее стороной обходим.

Спустя некоторое время я узнала, что грубиянку увезли в больницу — несчастная оказалась шизофреничкой, она слышала голоса, которые приказывали ей гнать всех вон. Помнится, мне стало ее очень жалко. Вот так живешь спокойно, строишь планы, а потом в мозгу что-то нарушается, и ты уже не ты, а озлобленное на весь мир существо. И вот пожалуйста, и мне стал чудиться «бархатный» баритон.

— Пить, пожалуйста, — повторил мужчина, — без воды я не могу работать.

По моей спине пробежал озноб. И тут раздался звонок телефона. Я почему-то перепугалась еще сильнее, но схватила трубку.

— Слушаю.

— Виола Ленинидовна, вас беспокоит Ферин.

Я сделала судорожный вдох.

— Рада слышать вас, Александр Евгеньевич.

— Чем собираетесь заниматься вечером? Есть планы?

— Пить, дайте пить! — потребовал голос.

— Никаких, — призналась я. И поежилась.

— Давайте пересечемся в одном ресторанчике, — завел бизнесмен, — поговорим о нашем совместном проекте. Извините, дома не получится, мама совсем расклеилась. Надо мне с вами кое-что обсудить.

— Пришлите адрес, — попросила я.

— Вы согласны? — обрадовался бизнесмен. — Отлично. Сейчас в ватсап направлю.

— Умираю, хочу пить! — взвизгнул голос. — Эй, налейте же в меня воды! Эй!

И тут меня осенило — это же утюг разговаривает. Я наклонилась к прибору.

— Феоктист… не помню как там вас дальше, это вы канючите?

Телефон снова затрезвонил.

— Виола Ленинидовна, — зачирикала Рита, — вы слушайте, что утюжок вам скажет, он сам попросит…

— Спасибо, — буркнула я, — уже поняла, что агрегат болтун.

И тут позвонили в дверь. Я открыла ее и увидела посыльного с коробкой.

Минут через десять я набрала номер Эммы Крамовой и воскликнула:

— Ну зачем вы прислали мне новую сумку?

— Кукусик испортил вашу, — ответила дама, — носите на здоровье эту. Или что-то не так? Цвет не совпал?

— Все прекрасно, — заверила я, — ридикюльчик точь-в-точь как мой погибший, но, право, мне неудобно.

— Прекратите. Это мне стыдно за писуна Кукусю, — засмеялась Эмма. — Сделайте мне приятное, ходите с красивой сумочкой.

— Спасибо, — поблагодарила я, — сегодня непременно возьму ее с собой.

— И завтра, и послезавтра, и потом тоже, — попросила Крамова. — Обещайте иметь ее при себе и не сердиться на нас с Кукусиком.

— Не расстанусь с ней и непременно скоро навещу вас, — заверила я.

Положив трубку в карман, я отключила утюг, решив: раз процесс глажки никак не идет, надо надеть другую кофту, — и отправилась в гардеробную. Когда я размышляла, что лучше надеть, раздался звук прилетевшего сообщения.

Где-то через полчаса я безо всяких приключений добралась до архива, пошла по коридору и услышала гневный крик из кабинета Андрея Николаевича:

— Убью! Сейчас точно на фиг… убью! Собственными руками задушу! Застрелю! М-м-м-м…

Стон, который издал Шлыков, заставил меня притормозить. В ту же секунду дверь офиса распахнулась и стукнулась о стену. Из помещения вылетел заведующий. Увидев меня, он замер, потом сжал кулаки и начал наступать на меня с вопросом:

— Что ты здесь делаешь?

— Иду в библиотеку, — пропищала я.

— Явилась, чтобы до петли меня довести?

Я прижалась к стене, а начальник архива продолжал:

— Не надейся! Говори, кто тебя научил прикидываться? Откуда ты все знаешь? Трезвонишь… Гадюка!

Мне стало понятно, что я попала в безвыходное положение. Похоже, Андрей Николаевич окончательно лишился разума, а у меня ноги стали вдруг ватными, и вместо того, чтобы быстро удрать от больного мужика, я замерла столбом, прижавшись к стене. Мне некуда деваться, я загнана в угол в прямом смысле слова.

— Сволочь! — с чувством произнес историк. — Чтобы я тебя больше никогда здесь не видел!

В руке Шлыкова заиграл телефон.

— Да, — сказал в трубку безумец. — Что? Кто? А-а-а! Дрянь!

Шлыков бросился бежать по коридору к выходу на улицу. Я перевела дух и сообразила, что бедняга сейчас окажется среди множества людей и машин и события могут развиваться совсем не лучшим образом. Вдруг безумец угодит под грузовик? Или нанесет кому-то травму?

Ко мне наконец вернулась способность двигаться, и я кинулась следом за начальником архива. Выскочив за дверь, я увидела, что Шлыков стоит на тротуаре, оглядываясь по сторонам, хотела подойти к нему и попытаться увести в офис, но побоялась приблизиться к Андрею Николаевичу. Тот, словно раненый зверь, бегал среди прохожих и орал:

— Где ты? Покажись! Зачем звонишь? Тварь!.. Сволочь!..

Народ шарахался в сторону от обезумевшего человека. Я растерялась. Что делать? Подойти к Шлыкову страшно. Но ведь нельзя его бросить в таком состоянии. И тут из только что подъехавшего роскошного «Порше» выскочил брюнет и поспешил к сумасшедшему.

— Маслов! — закричал ему Шлыков. — Егор! Мне звонили!

Я быстро сбежала по ступенькам и приблизилась к телеведущему. Тот уже успел втолкнуть Шлыкова в свою иномарку.

— Господин Маслов! — крикнула я. — Подождите!

— Мне некогда, — бросил тот, — никаких селфи или автографов.

— Я не ваша фанатка, я писательница, под псевдонимом Арина Виолова публикую детективы, — представилась я.

Егор чуть сгорбился, потом резко обернулся.

— Добрый день. Только сейчас узнал вас. Моя домработница хватает все новинки, которые выходят из-под вашего пера.

— Я сижу в архиве, собираю материал для очередного романа… — начала я.

Егор не дал мне договорить.

— Прекрасная новость. Сегодня обрадую Марию Ивановну сообщением, что писательница начала работу над новым романом. А сейчас извините, мне пора.

— Шлыков болен, — быстро сказала я, — пару минут назад он налетел на меня в коридоре архива и стал обвинять в том, что я кем-то прикидываюсь, хочу довести его до смерти. Вы очень вовремя появились.

Маслов дернул плечом.

— Час назад Андрей мне звонил. Он находился в таком состоянии, что я понял: надо спешить к нему на работу, а то случится беда. Знаю Андрюху со школы, он абсолютно здоров. Но дома у него очень больная мать — у нее рассеянный склероз. Сын сам за ней ухаживает. Не сдал в клинику. Он просто устал. Простите его. Пожалуйста, не рассказывайте никому о произошедшем. Конечно, Андрей занимает начальственную должность, но он сотрудник на окладе, над ним стоит хозяин конторы, который выпрет Шлыкова вон, если услышит, что тот испугал обожаемую всем народом писательницу.

— Так уж и всем, — усмехнулась я.

— В моем окружении у каждого есть ваш томик, — явно солгал Маслов, — сам люблю по вечерам отдохнуть с новым романом Виоловой. Шлыков никому не сообщает о своей безнадежно больной матери, и вы, пожалуйста, не раскрывайте его секрет. Кстати! Вы ни разу не приходили в гости в мою программу. Почему?

— Ответ прост: меня не звали, — улыбнулась я.

В руке Егора сам собой появился мобильный.

— Наташа! Знаешь писательницу Арину Виолову?

Маслов стоял близко, трубку он не держал вплотную к уху, динамик у дорогого аппарата мощный, поэтому я услышала ответ собеседницы:

— Вроде есть такая писака, сейчас их, как тараканов, развелось.

— Конечно, не сомневаюсь, что ты ее читаешь, — продолжал Маслов.

— С ума сойти… Я? Да у меня времени в туалет сбегать и то нет! — заявила Наталья.

— Естественно, скажу ей, что мой шеф-редактор — фанатка ее детективов, поэтому мечтает увидеть Арину на программе.

— Сдурел? На фиг она нам нужна? Какой от бумагомараки рейтинг? Ну уж нет, в моей студии бабень окажется, если кого-то сама убьет, а потом съест. Только в этом случае она в наш эфир попадет.

— Предлагаешь две программы с Виоловой? Понимаю, вот что любовь делает.

— Не знаю, чем ты обкурился, каких колес обожрался, раз несешь этот бред. Иди и проспись. Не забудь: завтра в девять первый день пула. До свидос!

Егор убрал телефон.

— Наталья забилась в экстазе. Снимем про вас пару передач. Милые, спокойные, без чернухи. Но если хотите, создадим скандальный вариант. Вам карт-бланш, сами выбирайте формат. Секундочку!

Маслов открыл машину и залез в бардачок. Я увидела Шлыкова, который скрючился на переднем сиденье. Егор достал из отсека на торпеде ручку, написал на листочке цифры и, не захлопнув дверцу «Порше», протянул визитку мне.

— Добавил свой мобильный. Звоните по нему.

— Мои карточки в сумке, которая осталась в офисе, — смутилась я.

— Не надо, редактура найдет все контакты Виоловой за пять минут, — отмахнулся Егор.

— Две передачи обо мне являются платой за мое молчание? — уточнила я.

— Именно так, — подтвердил Маслов.

— Слишком щедро, — спокойно возразила я, — хватит и вашей просьбы не болтать. Не знала, что у Шлыкова такая тяжелая ситуация с матерью.

Телезвезда поморщился.

— Рассеянный склероз пока лечить не умеют. Отвезу Андрюху поесть, он отдохнет и придет в чувство.

— А-а-а-а! Гадина! — закричал Шлыков, выскакивая из открытой машины. — Вот ты где!

На всякий случай я шарахнулась в сторону. Но Андрей Николаевич бросился не ко мне, а по направлению к метро.

Выругавшись сквозь зубы, Егор помчался за другом. Я тоже порысила к подземке и увидела, что начальник архива набросился с кулаками на ростовую фигуру в виде гигантской розовой собаки, которая топталась у входа в метрополитен и визгливо кричала в рупор:

— Торговый центр «МИК»! Тотальная распродажа всего! Возьми купон и получи бесплатный кофе!

Шлыков вцепился в «собаку», та уронил пачку листовок, которые держала в руках. Простите — в лапах.

— Сволочь! Подонок! — вопил Андрей Николаевич. — Гаденыш!

«Собачка» двинула ему кулаком в нос, по лицу историка потекла кровь. Маслов схватил друга детства и что-то сказал ему на ухо.

— Это он, — жалобно протянул Андрей Николаевич. — Точно он. И он все знает. Егор, он все знает!

«Собака» сняла голову, стало понятно, что ее изображает молодая девушка, скорей всего, студентка.

— Охренели, дядя? — с чувством спросила она. — Совсем мозг пропили? Я вас не трогала. И «крокодил» тогда просто стоял, а вы на него кофе вылили. Вам в психушку надо. И в кафе бенц устроили. Сделайте прививку от злобы.

Шлыков сел на тротуар и обхватил голову руками.

Маслов поманил «пса».

— Хочешь сто евро?

— Ха! — ответила девушка. — А что делать надо?

— Заткнуться, — рявкнул Егор, — рот захлопнуть. Непонятно, что человек нервничает? Устал он. Сорвался.

Ростовая фигура почесала нос.

— Если сил нет, надо дома сидеть. Не, сотней вы не отделаетесь. Давайте триста, или я полицию кликну, заявление напишу о нападении.

— Иди следом, — велел Маслов, поднимая Андрея Николаевича.

«Собака» и телезвезда двинулись к «Порше». Шлыков почти висел на друге детства, еле-еле перебирая ногами.

Егор втолкнул начальника архива в салон автомобиля, вытащил из подлокотника кошелек, сунул «собаке» пачку рублей, сел за руль и уехал, забыв со мной попрощаться.

Я приблизилась к девушке, которая, бросив на асфальт перчатки в виде передних собачьих лап, азартно пересчитывала купюры. Пришлось прервать ее увлекательное занятие.

— Хотите пообедать? Я плачу.

— Каждый бы день так! — обрадовалась «собака». — Эх, ступила я, не словила мышей, следовало тысчонку евриков требовать. У мужика явно бабла море. Дал сейчас больше, чем триста по курсу. И что-то морда его мне знакома, где-то я видела этого хрена… Обедать приглашаете? О’кей! А чего надо-то?

— Поговорить, — призналась я.

«Собака» повернулась ко мне спиной.

— Липучки раздерните, пожалуйте.

Я выполнила просьбу. Девица скинула «шкуру», повесила ее на руку и показала пальцем в сторону переулка.

— Там кафешка есть. Хозяин слепой, чего про него никогда не скажешь. Потопали.

Через пару минут мы оказались у Капотова, который встретил нас как родных.

— Виола! Светуся! Не знал, что вы знакомы. Устраивайтесь, девочки.

— Вот как он всегда угадывает, кто вошел? — шепотом спросила Светлана. — Молчали сейчас, а он все равно сообразил.

Я пожала плечами.

— Наверное, экстрасенс.

Ну не говорить же правду: дорогая, от вас ужасно несет потом. А у владельца трактирчика обостренный нюх, он небось Светлану еще от метро учуял. Не думаю, впрочем, что «собака» грязнуля, просто девушка вспотела в излишне теплом для начала сентября меховом прикиде. Или сам костюм воняет, ведь навряд ли его когда-либо сдавали в химчистку.

— Светуся, хочешь умыться? — предложил Кирилл.

— С удовольствием, — обрадовалась та.

Капотов на короткое время исчез в подсобке, потом вынырнул оттуда с рулоном бумажных полотенец в руке.

— Держи. Гель там есть.

Светлана ушла.

— Дышать нечем, да? — шепнул Капотов.

— На улице душно, а девушка в плюшевом наряде щеголяет, — встала я за защиту «собаки».

— Я не осуждаю ее, — поморщился Кирилл, — просто констатирую: амбре — хоть топор вешай. Вы, конечно, правы, Света живет не в лучших условиях. Ей даже не всегда удается ванну принять. Она из маленького городка, поступила в московский вуз.

— Провинциалам положено общежитие, — возразила я, — оно, наверное, не очень комфортное, но все же лучше, чем ничего, зато не на улице спишь. И душ там на этаже непременно есть.

— Так теперь ведь за комнату платить надо, — объяснил Капотов. — Институты дорого просят, хороших условий не предоставляют: чаще всего спальни трех-пятиместные, санузел в конце коридора, на кухне одна плита, холодильник на ладан дышит. Поэтому студенты квартиры снимают, например, трешку на шестерых. Своей компанией жить удобнее. Света учится поблизости, живет неподалеку. Она хорошая девочка, только всегда с пустым карманом.

— А вот и я, — объявила Светлана, — надеюсь, больше от меня ничем не воняет. Спасибо, Кирилл, сама чуть не задохнулась. Чего спросить хотели?

Последний вопрос адресовался мне. Я решила начать без долгих предисловий.

— Знаете Шлыкова?

— Мужика, который меня побить решил? Ага. Он в архиве тухнет. Здесь, неподалеку. Всегда думала, что те, кто со старыми бумагами возится, как монахи — уравновешенные, спокойные. Этот же с полоборота заводится. Я раньше в «Мариэтте», в кафе у метро, доставщицей служила, этому дядьке в кабинет еду притаскивала, он был тихий, на чай давал, правда, мало. А потом…

Светлана умолкла.

— Что-то случилось? — поинтересовалась я.

Собеседница потянулась к корзиночке с булочками.

— Днем на занятиях тухну, вечера в библиотеке института провожу, там можно бесплатно компом пользоваться, только студбилет покажи и сиди хоть сутки у монитора. Но деньги-то нужны. Вот я и работаю где получится. На постоянное место сейчас не возьмут, очница с четвертого курса никому не нужна. Сегодня я собакой листовки людям впариваю, а недавно в кафе за метро гадалку изображала.

— Цыганку? — засмеялась я.

— Ага, — кивнула Света. — Они там печенюшки пекли, внутрь запихивали пластиковый патрон, вроде тех, что в киндер-сюрпризах, только меньше, внутри записочка. А я, значит, за столиком бесплатно народу судьбу предсказываю. Мне хозяин четыреста рублей за смену давал.

— Не густо, — заметила я.

— Во всем надо хорошее видеть, — сказала Света, — зато не на улице под дождем-снегом «бутербродом» торчала, сидела в тепле. К тому же обед бесплатный, и еще можно кофе даром выпить. Там бармен симпотный был, он мне наливал и капучино, и американо, даже пирожные потихоньку давал. Люди вокруг приятные, отдохнуть пришли, музыка играет. Наемся от пуза, всем поулыбаюсь — и четыре сотни в кармане. Эх, жаль, кафешку закрыли, там теперь веганская столовка. Я всем, кто гадать хотел, лишь розово-белое обещала: работу денежную, девушкам мужа, парням машину новую. Никого не обижала. И в печенюшках суперские предсказания были, со словами не конкретными, а чтобы всем подходили. Типа: «Счастье близко, только подожди», «Исполнятся твои желания», «Удача на пороге, открывай двери». Понятно всем, что это вообще не гадание, но людям ведь хочется позитива, негатив ужас как надоел. Так вот, один раз Вовка, бармен, меня попросил: «Светунь, к тебе сегодня мужик подойдет. Он в костюме с галстуком, зовут Андрей Николаевич Шлыков». Я мужика знала, потому что раньше таскала ему в офис еду из «Мариэтты».

— Имя посетителя бармен вам зачем сказал? — удивилась я.

— Я ж гадалка! — развеселилась Светлана. — Как за мой столик кто подсаживался, сначала я пассы руками делала…

Девушка начала водить ладонями над чашкой с кофе.

— Потом бормотала что-то вроде: «Хорошо, что пришли, Андрей Николаевич, дух уже тут». Человек сразу верил, что с ясновидящей встретился, я же его по имени называла. Смешно, конечно. А все просто: официант у гостя имя спрашивал вроде невзначай, а потом цыганке докладывал. Ну, в общем, я минутку покривляюсь и сама из барабана печенюшку вынимаю. Типа моей рукой внеземная сущность руководит. На самом деле управляющий велел мне не разрешать посетителям свою лапу в барабан запускать. Сначала-то они сами вкусняшки вытягивали. И что получалось? Нет бы спокойно взять, что первым попалось, так начинают содержимое ворошить, ломают печеньки. Поэтому только гадалка предсказания стала вытягивать.

Света расплылась в улыбке.

— У Вовки-бармена маленький бизнес был. Его девчонки просили: «Пусть гадалка моему парню такое печенье даст, чтобы он на мне женился». И денежку на стойку. У Вована на этот случай особая выпечка имелась, и я ее вытягивала. Парень развернет бумажку, а там текст: «Около тебя сейчас единственная суженая, любовь вам до ста лет. Веди под венец, не потеряй жену лучшую». Некоторые ребята фыркали, и все. Но большинство сразу своих спутниц обнимали-целовали. Ой, у меня прямо радость в сердце разливалась! А вечером мы с Вованом денежки делили. Но для Шлыкова он особенный текст заготовил.

Я решила направить поток речи Светланы в нужное русло.

— Владимир попросил подсунуть Шлыкову эксклюзив? Чем мотивировал свое желание?

— К бармену обратилась девушка, — принялась пояснять Светлана, — сказала: «К вам придет мой брат, Андрей Шлыков. Мы с ним поссорились. Подсуньте ему вот это». И бумажку протянула. Володька ей в ответ: «Такую просьбу слышу впервые. У нас заготовлены разные тексты, но я составляю их сам. Абы что в печенье не суну — вдруг там гадость написана? Неприятностей нам не надо!» Посетительница развернула трубочку. Вовка текст прочитал и на кухню порулил. Посетительнице объяснил: «Готово через полчаса будет, не раньше». Та не расстроилась: «Андрюша завтра появится после работы, где-то в девятнадцать часов. Я заранее побеспокоилась». И точно! На следующий день едва семь часов натикало, в кафе Шлыков вошел и сразу ко мне. «Погадайте!» Я ему объяснила: «Сначала сделайте заказ, потом я вам бесплатно правду расскажу». Мужик набычился: «Аппетита нет, времени тоже». И бросил передо мной тысячу. Мне не запрещалось чаевые брать, поэтому я купюру живенько прибрала и заталдычила: «Ангел мой! Сейчас все свое будущее узнаешь…» Выдала ему нужную печеньку, он ее открыл и — замер. Потом как вцепится в меня! Заорал: «Стерва! Говори, откуда знаешь? Кто рассказал? Имя назови!» Бумажку с предсказанием на пол швырнул. Весной это было, в марте. Я тогда все в окно поглядывала, а там пурга мела. Смотрела и радовалась: «Повезло тебе, Светунька, не на холоде скачешь, в тепле да с кофейком бесплатным». Вот то свое настроение отлично помню, а что еще мужик орал, нет. У меня не голова, а решето дырявое, быстро все забываю.

— Но фамилию Шлыков и то, что к нему по имени Андрей Николаевич обращаться надо, не забыли, — удивилась я.

Светлана взяла костюм собаки, который бросила на пустой стул, пошарила по одному из боковых швов, расстегнула молнию, вытащила из кармана паспорт, открыла его и положила на стол.

— Шлыкова Светлана Николаевна, — прочитала я данные владелицы документа.

— Папульку моего Николаем Андреевичем Шлыковым звали, — шмыгнула носом собеседница. — Понимаете? Мы с архивным начальником однофамильцы, а имя его — перевертыш папкиного. Эх, не умри папуля, по-другому жизнь моя пойти могла…

Я молчала, Светлана начала сморкаться в бумажную салфетку.

— Дурак мне больно сделал, синяки потом на плечах остались. Он ногами топал, за запястье меня дернул, я взвизгнула. Тут Вован подскочил и кретина на улицу вытолкал. Но Шлыков не ушел, у окна остался. Я прямо перепугалась — вдруг он до конца смены прождет и на улице на меня нападет? Явно ведь невменяемый мужик. Вовка с Леней, рабочие на кухне, из кафе вышли, хотели прогнать психа. Но он уже сам за какой-то девушкой убежал. А я предсказание, которое на полу валялось, подняла. Вова-то читал текст, а я нет. Вот мне и стало интересно.

— Но содержание записки, наверное, у вас из памяти выпало, — пригорюнилась я.

— А вот и нет! — воскликнула Света. — Дословно не помню, а смысл такой: Иосиф любит своего брата, надо и тебе с ним помириться.

— С кем? — не поняла я. — С Иосифом?

Света скорчила гримасу.

— Фиг его знает. Но, похоже, Шлыков этого Иосифа прямо ненавидит. Он все выкрикивал: «Иосиф! Кто знает? Пирамиды молчат!» Ну и еще какую-то чушь. Говорю же, с ума человек съехал. Как сегодня. Вот чего он на меня налетел? Раньше-то у метро на него «крокодил» нападал, а я далеко стояла. Вау! Круче, чем в кафешке вышло. А девушка раз — и пропала. Как сегодня. И куда смылась? Натурально исчезла!

Я окончательно потеряла нить разговора.

— Светлана, объясните подробно, какая девушка, куда пропала? Что за крокодил?

Студентка посмотрела на пустую чашку, но рассказывать продолжила:

— Сегодня я «собака», но наниматели разные костюмы дают. И у метро, кроме меня, еще другие работают. В тот день там кто-то под аллигатора тусил. Кофеечку бы мне… Угостите еще?

— Конечно, — согласилась я.

— Сейчас сварю, — пообещал Кирилл, который внимательно слушал нас, облокотясь о стойку.

— Дайте еще пирожков и пирожных, — попросила я, — очень они у вас вкусные.

— Ой везуха ко мне сегодня табуном скачет! — обрадовалась Светлана. — Новый год прямо!

— Так о какой девушке вы вели речь? — остановила я ликование студентки.

Та откашлялась.

— Она, наверное, школьница еще. Платье у нее голубое, короткое, подъюбник тюлевый большой. Понимаете, о чем я? Ладно, лучше нарисую. Кирилл, дайте что-нибудь типа карандаша.

Капотов принес блокнот и шариковую ручку. Светлана начала выводить на бумаге изображение.

— Вы умудрились парой штрихов сделать лицо живым! — восхитилась я. — Вам надо художницей стать.

— Нет, на картинах много не заработаешь, — деловито заметила студентка, — хочу в фэшн-бизнес, там деньги чумовые. Учусь в техникуме, стану классной швеей. Две девочки из прошлогоднего выпуска шикарно за границей устроились. Одна у Армани работает, другая в фирме «Миу Миу». Я тоже хочу уехать подальше отсюда. Вот, смотрите, как девушка выглядела. Я ее впервые у кафе, где гадала, увидела. Когда Шлыкова из зала выгнали и он у окна снаружи стоял, вдруг появилась эта девушка. Без верхней одежды, на шпильках! Март на улице, холодень, снег сыплет, а она стоит. Я Володе сказала: «Глянь, мужик, который хулиганил, не уходит. И прохожая какая-то странная, почти голая». Бармен ко мне подошел: «Сейчас мы дурака так шуганем, вообще дорогу сюда навсегда забудет. Ну ты и сказала, «голая»… Она же в платье». «Если человек на морозе без пальто, то он раздет, — возразила я. — Может, «Скорую» вызвать? Сумасшедшая, наверное, из психушки удрала». Шлыков тоже странную прохожую заметил, уставился на нее, аж рот приоткрыл. Лицо у него такое стало — не описать словами. Понятно было: он насмерть испугался. Володя продолжил: «Может, и правда она тю-тю, холода не чувствует?» Когда бармен опять заговорил, я на него глянула, затем снова в окно посмотрела. А девушки уже нет! Сколько времени я ее не видела, пару секунд? И что, под землю она провалилась? Володька тоже удивился. Вот она какая была…

Я взяла протянутый мне листок. Я вовсе не льстила собеседнице, когда советовала ей учиться на художницу. У будущей швеи определенно есть талант рисовальщицы. На бумаге была изображена юная особа лет пятнадцати-шестнадцати. Прическа у нее не модная, сейчас у школьниц другие стрижки, платье самое обычное — бюстье с пышной юбкой, из-под которой торчит вторая, тюлевая, туфли, сумочка. Да уж, с голыми плечами и полуобнаженным бюстом холодно в марте по улице разгуливать.

— И самое интересное, что сегодня я ее опять заметила, — сказала Светлана.

— Ту особу, которая без верхней одежды стояла у кафе, откуда Шлыкова выгнали? — уточнила я.

— Угу, — пробормотала Света. — Смешно, но она в том же платье рассекала, как тогда под метелью. И с той же сумкой кретинской. Где она ее откопала? Хотя… Мама моя такую сто лет таскала. Купила ее фиг знает когда и все носила, не выбрасывала. Я не выдержала, взяла да ей на свои сбережения новую модную привезла из Москвы. Сказала: «Мамуська, выкинь старую жуть. Сразу понятно, что авоське триста лет, давно таких не делают». А она мне в ответ: «Спасибо, доча, за подарок, но прежнюю сумочку не выброшу. Я на нее долго копила, еле-еле денег насобирала, дорогая очень. Прямо во сне ее видела, мечтала о ней. У всех тогда такие были, а у меня нет. До сих пор обожаю эту сумку». Может, девчонка у матери барахло берет? Точно она ку-ку. — Светлана повертела пальцем у виска. — На всю голову больная. И сегодня эта психованная так же пропала. Стояла, на Шлыкова смотрела, тот ее увидел…

— Где стояла? — занервничала я. — На Шлыкова смотрела? Света, вы о событиях марта опять вспомнили?

— Нет, — возразила девушка, — я про сегодня говорю. Ведь как все было-то! Я «собакой» у метро прыгаю, а навстречу мне архивный босс спешит. Сразу Шлыкова узнала, подумала: «Хорошо, что я в этом костюме, он на меня не набросится». Хотя я в кафе цыганкой наряженная сидела: парик, тон темный на лице, помада бордовая. Никак меня, если в своем обычном виде буду, не вычислить. А сегодня на мне прикид собаки был. Но!.. Умом-то я понимала, что дурак меня не тронет, а все равно разволновалась. Андрей Николаевич прямо ко мне пер, напролом, ледоколом по Красной площади.

— Тебе книги писать надо, — подал голос Кирилл, — лихие обороты загибаешь. Ишь ты, «ледоколом по Красной площади». Не каждый такое придумает.

Но Света, не отреагировав на замечание Капотова, продолжала:

— Показалось на секунду, что идиот сейчас мне наподдаст, и я струхнула. Какая на улице-то защита? Нет дураков из-за чужой девки с сумасшедшим связываться. Но заведующий архивом мимо проскакал. Я обернулась, гляжу — Шлыков у будки с мороженым стоит, головой вертит, кого-то выискивает. Потом замер, глазами вдаль уперся. И я туда же посмотрела. А там девушка! Та самая, из месяца марта! В той же одежде! Туфли и сумка прежние, и прическа, и макияж.

— Где она находилась? — перебила я.

Света почесала нос.

— У ларька с проездными. Вот я удивилась! Шлыков и девчонка друг на друга уставились. Тут меня кто-то толкнул, я на секунду отвернулась, и все, пропала она. Хотя на сей раз ничего странного нет, у подземки всегда толпа, в ней легко скрыться. Шлыков сгорбился, обернулся и как бросится на меня… Схватил за руку, закричал. В общем, повезло мне как утопленнице, два раза с кретином дралась.

Я повторила:

— Вы работали цыганкой в кафе, дали историку записку, тот разозлился, повел себя грубо, его выставили из зала. А на улице была девушка без пальто, в вечернем платье. Так?

— Верно, — кивнула собеседница.

— Сегодня та же особа, одетая, как в марте, прогуливалась у метро. Шлыков бросился к ней, но девица испарилась. Андрей Николаевич налетел на вас.

— Ага, — согласилась Света.

— О каком «крокодиле» вы говорили? — не успокаивалась я.

Студентка схватила эклер.

— Я постоянно у метро работаю. И там еще другие ростовые фигуры тусят. Пару раз они на моих глазах к Шлыкову приматывались, флаеры ему совали. А он орать начинал. «Крокодил» мне особенно запомнился, потому что дядька из архива в него камнем швырнул, хорошо, что ни в кого не попал. Вот думаю: может, он на меня сегодня окрысился, потому что я «собакой» выступала, а Шлыков рекламщиков ненавидит? Говорю же, он псих. Лечиться ему надо. Чего он тогда в кафе взвился, когда записку про Иосифа увидел? Ничего плохого в бумажке не было, только как Иосиф брата любит, и что Шлыкову с ним тоже помириться надо. Мне вот имя Иосиф очень понравилось, впервые его тогда узнала. Красивое очень.

— Вы Библию не читали? — неожиданно спросил Капотов.

— Чего? — заморгала Света. — Церковную книгу? На фига она мне? Я к попам не хожу, не бабка глупая, чтобы им деньги нести. Нет никакого бога, люди от обезьяны произошли, это все знают.

Капотов кашлянул.

— А вы, Виола, интересовались церковной литературой?

— Хорошо понимаю, что следовало бы прочитать Библию, — смутилась я, — но как-то все некогда. Один раз, правда, попыталась пролистать ее, но ничего не поняла, запуталась в именах.

— Возможно, записка, которую Шлыкову с печеньем подсунули, — это напоминание об истории, которая изложена в Ветхом Завете, — медленно произнес Капотов, — рассказ об Иосифе и его братьях. У немецкого писателя Томаса Манна есть на эту тему роман-тетралогия, написанный до Второй мировой войны. Не читали его? Она так и называется «Иосиф и его братья».

Светлана промолчала, а мне пришлось снова сказать:

— Нет.

Однако, чтобы не показаться Капотову совсем уж необразованной, я добавила:

— Мне у Томаса Манна нравится роман «Будденброки». Автор за него Нобелевскую премию по литературе получил.

— Ну, тогда слушайте, — велел Кирилл.

…У человека по имени Иаков было двенадцать сыновей, но отец больше всех любил самого младшего, Иосифа. За кротость и послушание. Он сшил ему нарядную одежду, братья стали завидовать Иосифу, даже возненавидели его.

Однажды старшие дети пасли стада далеко от дома, и отец послал самого юного навестить их, узнать, цел ли скот. Когда братья увидели Иосифа, они стали замышлять убийство. Один Рувим сказал: «Не проливайте крови, бросьте его лучше в ров», — он хотел потом спасти Иосифа и возвратить отцу. А в это время проезжали мимо купцы с товарами, направлявшиеся в египетскую землю. И старшие братья продали им паренька за двадцать сребреников. Потом злоумышленники взяли рубаху того, кого отдали в рабство, вымазали ее кровью козленка, принесли отцу и сказали: «Мы нашли эту одежду. Не Иосифа ли она?» «Верно, дикий зверь растерзал моего сына!» — с горестью воскликнул Иаков. Отец еще долго оплакивал своего любимого сына, никак не мог утешиться.

В Египте Иосиф стал слугой при дворце. Однажды фараон увидел два особенных сна. Во-первых, ему приснилось, будто он стоит на берегу реки и из воды выходят сначала семь коров полных и красивых, а за ними семь коров тощих, причем тощие коровы поглотили полных, но сами не стали толще. Другой же сон был такой: будто на одном стебле выросло семь колосьев полных, а после семь колосьев сухих и тощих, и тощие колосья поглотили семь полных колосьев. Утром фараон призвал всех мудрецов египетских, но никто из них не мог истолковать его сновидения. И только умный раб Иосиф сказал: «Оба сна означают одно и то же: сначала наступят в земле египетской семь лет изобилия, а после них придут семь лет голода. Надо запастись в урожайные годы хлебом». Фараон поручил Иосифу наполнить амбары.

В семь плодородных лет Иосиф собрал в Египте столько зерна, что его хватило на последовавшие голодные годы с избытком, пшеницу даже продавали в другие страны. И фараон сделал Иосифа главным начальником. Отовсюду стали приезжать люди в Египет за хлебом, потому что голод был по всей земле.

Как-то раз прибыли за едой сыновья Иакова. Они пришли к Иосифу, но не узнали его, сказали: «Мы люди честные, сыновья одного человека в земле Ханаанской, продай нам зерна».

Иосиф велел насыпать зерно в мешки, но в мешок Вениамина, самого младшего из приехавших, приказал положить серебряную чашу, из которой всегда пил сам. Едва братья уехали, Иосиф велел своему управителю догнать их и обыскать. Чаша была найдена, всех мужчин вернули к Иосифу.

«Пусть останется у меня рабом тот, у кого нашлась чаша, а вы можете возвратиться к отцу», — сказал Иосиф. Братья взмолились: «Господин! Отец наш стар, Вениамина любит больше всех; отпусти его к родителю, потому что если он не вернется, то отец наш умрет с горя. Выбери из нас любого, тот тебе рабом и станет».

Иосиф увидел, что братья исправились, и больше не стал скрываться от них. Он выслал всех слуг и заплакал: «Я — брат ваш Иосиф, которого вы продали в Египет!» Братья так смутились, что не могли говорить. Иосиф продолжал: «Не бойтесь! Сам Бог привел меня сюда для сохранения вашей жизни. Отправляйтесь скорее к отцу и скажите ему, чтобы он ехал в Египет ко мне, потому что еще остается пять лет голода». И он стал обнимать и целовать Вениамина и других братьев, одновременно плача.

Когда Иаков, к великой своей радости, узнал, что сын его Иосиф жив, он переселился со всем семейством в Египет…

— Ну я для вас сейчас слегка сократил легенду, оставил лишь основную сюжетную линию, — улыбнулся Кирилл и замолчал.

Светлана хмыкнула.

— А Иосиф-то добрый какой! Я бы такую родню не простила. Красивая сказочка, но конец неправильный. Я считаю, что если кто тебе гадость сделал, то надо ему как следует по шее накостылять.

В ресторане, где Александр Евгеньевич Ферин назначил мне встречу, было не протолкнуться.

Я встала у входа в большой зал, начала искать глазами бизнесмена и услышала:

— Виола! Сюда!

Я помахала рукой и поспешила к Александру, который устроился в центре зала.

— Сегодня тут прямо демонстрация, — поморщился заказчик, помогая мне сесть, — хотя обычно два-три человека по углам сидят. Уж извините, не ожидал такого столпотворения.

— Здесь очень даже мило, — слукавила я.

Александр вскочил.

— Мамочка! Прекрасно выглядишь!

Я обернулась. Лавируя между столиками, к нам приближалась Елизавета Михайловна.

— Не говори глупостей, — отрезала дама, которая забыла поздороваться и с сыном, и со мной. — Открыла сегодня шкаф, а там все старое, ношеное. Чувствую себя хуже некуда! Нищей оборванкой!

Я прищурилась. Ну на плохо обеспеченную женщину мать бизнесмена никак не похожа. На ней хорошо узнаваемое платье от Валентино. Люблю смотреть сайты известных модных домов, поэтому сразу узнала наряд из последней осенне-зимней коллекции, стоящий бешеных денег. Под стать ему сумка дамы и масса украшений. Да и телефон, который госпожа Ферина небрежно бросила на стол, явно сделан по спецзаказу. На его золотом корпусе умелые руки выложили бриллиантами «Е», заглавную букву ее имени. Почему я решила, что вижу благородные камни, а не стразы? И те и другие всегда ярко блестят в электрическом свете. Верно, блестят, но у ограненных алмазов сверкание иное. Похоже, Елизавета снова забыла про свой закон молодильного яблочка.

— Боже, здесь просто шалман какой-то, — возмущалась тем временем Елизавета Михайловна. — Вокзал в Ухрюпинске! Цыганский табор на пристани в Тмутаракани! Александр, что за идея позвать меня в это плебейское место?

— Мама… — начал Ферин.

Та махнула рукой.

— Замолчи! Сколько можно ждать, чтобы сделать заказ? До завтра?

Тут к нашему столику подскочила прехорошенькая блондиночка и выпалила:

— Здрассти.

Мать бизнесмена наморщила нос.

— Вы кто?

— Ленуся, — бойко представилась девушка. — Что покушаем?

Мадам Ферина уставилась на официантку.

— По-ку-ша-ем? У нас нет карты!

— Щаз приволоку, — пообещала Ленуся, которая не поняла, что перед ней ядовитая гюрза в бриллиантах.

На лице Александра появилось несчастное выражение. Правда, оно мелькнуло лишь на секунду и моментально сменилось светской улыбкой, но мне стало понятно, что творится у Фериных дома.

Есть женщины, которые воспитали своих детей в одиночку, не получая алиментов от трусливо убежавшего мужа. Чтобы поставить отпрысков на ноги, они хватались за самую тяжелую грязную работу, недоедали, недосыпали, не покупали себе ничего, не ездили отдыхать, стойко преодолевали трудности. А потом их сыновья-дочки выросли, добились успеха, обзавелись большими деньгами и решили баловать мать, которая ни в молодости, ни в зрелости не видела ничего хорошего. Большая часть этих самоотверженных матерей, услышав от сына: «Пошли купим тебе шубу», пугается и бормочет: «Заинька, нет нужды в манто. В шкафу висит вполне приличное пальто, ему всего пятнадцать лет. Не трать деньги, лучше отложи их на черный день».

С такой мамочкой успешному ребенку не просто. Она привыкла экономить, отказывается от вкусной еды, красивой одежды, не желает переезжать из однокомнатной квартиры в особняк. Если ей дарят кольцо-серьги, женщина машет руками: «Нет, нет, это слишком дорого! Не носила такое никогда и сейчас не стану!» Патологически скромная мамуля донашивает старье, питается одной картошкой, а услышав, что ее собрались отправить на отдых в Карловы Вары, впадает в ужас: «Нет! Это дорого!» Причина такого поведения ясна. Но у взрослых детей возникает стойкое ощущение того, что мать недовольна, не желает пользоваться тем, что ей с радостью и благодарностью приносит сын или дочь. Они обижаются.

Но бывает и другой вариант. Поняв, что теперь появилась возможность тратить деньги, мать пускается во все тяжкие, яростно вознаграждая себя за годы нищеты. Шкафы в ее спальне ломятся от залежей самой дорогой и модной одежды, бриллианты не помещаются в сейфе. И прислуге мать никогда не забудет напомнить: она госпожа, которой следует беспрекословно подчиняться. И детям эта дама твердит: «Тащила вас в зубах много лет, носила годами одни туфли. Пора оплачивать долги. Мне ехать в Карловы Вары? Я что, нищая? Нет? Тогда хочу на Мальдивы… Карибы… в самое дорогое место, в отель сто звезд!»

Ну и какая мамочка лучше? Обе плохи.

Нормальная женщина возьмет из рук взрослого отпрыска колье, тут же его наденет, восхитится подарком и поблагодарит сына-дочь. Но сама никогда никаких презентов не потребует. И она поедет отдыхать, не выдвигая никаких требований в отношении отеля. Умная мать испытывает счастье от того, что дети материально благополучны, радуется своей обеспеченной жизни и никогда не станет орать на горничную и требовать от нее, чтобы та падала ниц перед госпожой. Эта дама помнит, как сама мыла полы, и постарается выстроить с теми, кто теперь ее обслуживает, вежливые отношения, без панибратства и амикошонства.

Но госпожа Ферина точно не такая.

— Это что? — брезгливо осведомилась Елизавета Михайловна, глядя на кожаную папку, которую положила перед ней официантка.

— Менюшечка, — весело пропела та, — можете выбрать блюдо, я вернусь через минуточку.

Ферина прищурилась.

— Предлагаете мне взять грязную папку и смотреть список блюд? Вернетесь через минуту? Вы понимаете, с кем имеете дело! Брысь отсюда! Управляющего сюда! Немедленно! Менюшечка… По-ку-шать…

Ферин наклонился ко мне и шепнул:

— Господи, не дай мне самому сойти с ума. Маме чудится то, чего не было. Я ее сюда не приглашал, хотел с вами о проекте наедине поговорить. Она в этот ресторан порой заезжает, вот и сошлось…

Блондинку-официантку словно ветром сдуло. Елизавета Михайловна сбросила меню на пол. Александр прикинулся, будто не видел демарша матери, а я решила начать ничего не значащий разговор.

— Погода стоит прекрасная. Но не следует надеяться на жаркое солнце.

— Да кто ты такая, чтобы делать мне замечания? — каменным тоном осведомилась госпожа Ферина. — Нанятая писака! Автор барахла! Ишь, разболталась…

Я поняла, что у Елизаветы Михайловны совсем плохо с головой, и в эту секунду к столику подошли две женщины: одна в деловом костюме, незнакомая, другая — официантка Лена.

— Добрый день, я Вера Михайловна, управляющая, — представилась первая. — Готова выслушать все проблемы и решить их.

Мадам Ферина молча открыла свою сумку ценой в бюджетную иномарку и вынула оттуда хорошо знакомый мне пузырек — я сама пользуюсь гомеопатическим средством «Антимигрин», небольшие розовые пилюльки быстро помогают при головной боли. Ферина открыла тубу, потрясла ее над своей рукой, одна таблетка упала на пол, три попали в ладонь скандалистки.

— Воды, — скомандовала она. — Без газа.

Управляющая вглянула на официантку, та опрометью бросилась к бару. По дороге девушка налетела на чей-то столик, послышался звон.

— Персонал данной рыгаловки, — начала Ферина, — понятия не имеет, как надо обслуживать клиентов…

Елизавета Михайловна говорила, говорила, говорила. А у меня в душе крепло желание встать и уйти, а потом отказаться от написания книги. Жаль, конечно, времени, которое я потеряла в архиве, но продолжать общаться с пожилой дамой — значит себя не уважать. Мать бизнесмена уже дважды оскорбила меня. Все. Хватит. Я не столь добра, как Иосиф, о котором недавно рассказывал Кирилл. Мне слабо простить тех, кто меня продал в рабство. И наглость Фериной должна иметь предел.

Я уже хотела подняться, но тут увидела лицо Александра Евгеньевича. Оно было настолько безнадежно усталым, что меня охватила жалость к бизнесмену. Стало понятно, какой разбор полетов устроит сыну мамаша, если я сейчас гордо удалюсь. Ладно, спокойно дослушаю тираду скандалистки, поулыбаюсь, выпью кофе, затем уеду. А утром, соединившись с Фериным, под благовидным предлогом разорву наши отношения. И более никогда не соглашусь на такую авантюру. Жадность наказуема, не надо было мне попадаться на крючок алчности, всех денег не заработаешь.

Я опустила голову и сделала вид, что изучаю список блюд.

— Менюшечка… — язвила тем временем Елизавета Михайловна, пододвигая к себе хлебницу. — В грязной папке! А булочки…

— Сволочь!.. — выругался за моей спиной мужской голос. — Тварь!.. Ты мерзость!.. Дрянь!

Я оторвала глаза от перечня салатов и онемела. В паре шагов от меня стоял Андрей Николаевич Шлыков и держал в руке большой черный пистолет самого устрашающего вида.

— Сдохни, тварь! — выкрикнул начальник архива и навел оружие на Ферину.

Я мигом скатилась со стула и забилась под столик. Дальнейшее помню смутно. Послышались оглушительные выстрелы, визг, звон, крики, ругань… Я зажала уши ладонями и сидела, боясь пошевелиться.

Понятия не имею, сколько времени прошло, прежде чем скатерть зашевелилась и ее край стал подниматься. Я быстро выползла из укрытия с противоположной стороны стола, встала на ноги, хотела броситься к выходу, вдохнула… Выдох застрял в груди из-за представшей моим глазам картины — Елизавета Михайловна лежала головой в хлебнице. На белом батоне растеклось темно-бордовое пятно.

Кто-то тронул меня за щиколотку, я взвизгнула и подпрыгнула. Из-под скатерти показалась голова управляющей.

— Простите, — прошептала та, — не хотела вас еще больше напугать. Вы живы?

Я залязгала зубами, глупый вопрос не показался мне смешным.

— Да.

— Не ранены? — тихо проронила женщина, вылезая наружу.

— Вроде нет, — ответила я. — Голова кружится, ноги трясутся, тошнит, а в остальном все хорошо. Где все люди?

— Убежали, — пояснила Вера Михайловна. — Когда наша охрана схватила убийцу, все вон кинулись. Вашему спутнику плохо стало, он в моем кабинете. Я «Скорую» вызвала. Потом увидела сумку на спинке стула и вспомнила: вроде еще одна женщина за этим столом сидела. Полезла под стол…

У меня подкосились колени, и я опустилась на пол рядом с брошенным Фериной меню.

— Господи, вам плохо! — закричала управляющая. — Миша, Леня, поднимите даму, отведите в мой офис! Сейчас врачи приедут и полиция. И… и… унесите, что ли, тело… ну… тоже в офис. Нельзя ей здесь так лежать… Это ужасно! Боже!

Я оперлась на руки мужчин, кое-как поднялась и хрипло сказала:

— Нельзя трогать труп. Полиция вам за это спасибо не скажет. Место преступления положено оставлять нетронутым. Лучше вызовите охрану, чтобы никто сюда не приближался.

— Она права, — сказал один секьюрити. — Я покараулю, а Серега пусть ее отведет.

Я взяла свою сумку, двинулась со вторым парнем вон из зала, и тут раздался звонок телефона. Веселый голос Степана спросил:

— Как дела? Занимаешься чем-то интересным? Или по мне тоскуешь?

— Скучать не приходится, — ответила я.

— Где жертва? — загремел из коридора оглушительный бас. — Что тут у вас случилось?

— Жертва? — переспросил Степа. — Немедленно рассказывай, в какую историю влипла!

Спустя несколько дней я сидела в небольшом кабинете, хозяин которого был предельно вежлив. Хмурая девушка принесла мне чай и даже поставила передо мной тарелочку, где лежала засохшая зефирка. Если кто-то из вас имел когда-нибудь дело с полицией, то он знает: сладким там угощают в очень редких случаях.

— Я с вашим мужем Степаном не один год сотрудничаю, — начал следователь. — Ну и, конечно, в курсе, что вы детективы пишите. Моя теща их запоем глотает.

Я не стала объяснять, что мы с Дмитриевым пока не оформили брак, просто улыбнулась, обронив:

— Передайте теще, что я еще напишу.

— Больше всех этому рад я, — заявил собеседник. — Когда Елена Сергеевна увлечена чтением, она меня не воспитывает. Давно хотел вам конфет отправить.

В кабинет всунулась чья-то лохматая голова.

— Виктор Николаевич, там…

— Потом! — буркнул в ответ следователь. — Вот народ, видит же, что я занят, но все равно лезет… Виола Ленинидовна, что вы можете рассказать по сути произошедшего в ресторане?

— Андрей Николаевич Шлыков выстрелил в Елизавету Михайловну Ферину из пистолета, — поежилась я. — Правда, сам момент убийства я не видела. Когда Шлыков поднял оружие, я спряталась под столом, только выстрелы слышала.

— Знаете нападавшего? — мигом спросил Виктор.

— Поверхностно, — призналась я. — В дружбе с ним никогда не состояла, несколько дней работала в архиве, где начальствует Шлыков. Мне он показался неуравновешенным, даже истеричным человеком.

— Вы отправились в архив, потому что работаете над новой книгой? — уточнил следователь.

Я замялась, но потом решила, что нужно быть откровенной.

— Виктор Николаевич, мне позвонил из США Степан и сказал, что вы умный человек и умеете держать язык за зубами. Сейчас изложу в деталях все, что знаю о Шлыкове. Но очень бы не хотелось прочитать потом в «Желтухе» или «Болтуне» сообщение о том, как Арина Виолова взялась писать книгу на заказ. Ничего противозаконного в этом нет, я имею право продавать свой труд кому хочу. Но вы же знаете прессу — соврут, что я использую чужие сюжеты, перевернут все с ног на голову.

— Что в этом кабинете обсуждается, в нем и остается, — заверил следователь.

Я поерзала на жестком стуле и рассказала о нашем договоре с Александром Фериным, а также обо всем ему сопутствующем.

Рассказ мой длился довольно долго и завершился словами:

— У Шлыкова есть близкий друг Егор Маслов, телеведущий. Думаю, он может поведать вам о психическом состоянии приятеля намного лучше, чем я.

— Непременно с ним свяжусь, — пообещал следователь. — Спасибо за помощь. Если разрешите, я позвоню вам в случае возникновения вопросов.

— Конечно, — кивнула я.

Виктор Николаевич подписал пропуск и любезно проводил меня до лифта. Я спустилась на первый этаж, вышла из здания и налетела на Ферина, который шел к подъезду. Бизнесмен остановился.

— Добрый день, Виола.

— Здравствуйте, — ответила я.

— Со следователем беседовали? — поинтересовался сын убитой.

— Да, — подтвердила я. — Но о происшествии в ресторане ничего толкового сообщить не смогла. Рассказала лишь, что Шлыков производил впечатление излишне нервного человека. Соболезную вашей утрате. Очень жаль Елизавету Михайловну.

Бизнесмен вздохнул.

— Пока я не осознал, что матери нет. Сейчас дома на автомате пошел в ее спальню, хотел сказать, что еду по делам. Дернул дверь и остановился — не с кем уже говорить… Виола, вы уж извините, но наш проект… Понимаете, что-то у меня сил пока на него нет. Вернемся к нему чуть позже. Хорошо?

Я замахала руками.

— Конечно, я все понимаю.

— Сегодня отправлю вам деньги, — неожиданно сказал Ферин.

Меня охватило удивление.

— Какие?

— Плату за рукопись.

Я возразила:

— Она не написана.

— Не по вашей вине.

— Но и не по вашей, — заметила я.

— Вы потеряли время, сидели в архиве, — перечислил Ферин. — Я не привык пользоваться чьими-то услугами и не оплачивать их.

— А я не привыкла брать деньги, если ничего не сделала, — парировала я. — Право, это неуместный разговор, вернемся к нему позднее. Вам предстоят похороны.

— Тело пока не выдали, — мрачно уточнил Александр Евгеньевич, — экспертизы всякие продолжаются.

— Держитесь, — посочувствовала я. — Если понадобится моя помощь, звоните.

— Спасибо, — кивнул Ферин. — Плохо мне как-то. Проект наш с вами запустим весной. Идет?

— Конечно, — согласилась я, дав себе слово более никогда не соглашаться работать на заказ.

Бизнесмен еще раз кивнул и пошел к подъезду, а я направилась к своей машине. Открыла дверцу и услышала:

— Виола! Идите сюда!

Несмотря на то что на улице стоял белый день, светило солнце и вокруг было много людей, меня почему-то охватил липкий страх.

— Арина, — повторил голос, — это я. Надо поболтать. Или вас все же лучше Виолой звать?

Я повернула голову в ту сторону, откуда доносился баритон, и заметила припаркованную встык к моей «букашке» старую дешевую иномарку. Из ее окна высовывался бородатый мужчина в бейсболке, козырек которой закрывал верхнюю часть лица. Вот тут я струхнула по-настоящему. Потому что заметила, что у неприметной машины номер заляпан грязью. А между прочим, в столице уже несколько дней не было дождя. К тому же шофер явно не хотел демонстрировать свою внешность — растительность на его щеках и подбородке, возможно, фальшивая, а бейсболка не дает увидеть глаза, брови, лоб…

Я быстро села в автомобиль, заблокировала дверцу, завела мотор и резво покатила в сторону третьего кольца, поглядывая в зеркальце, прикрепленное к ветровому стеклу. Машина бородача осталась на месте. Я с облегчением выдохнула. Очень захотелось пить, и я свернула в ближайший переулок. Слава богу, нынче в центре Москвы легко найти кафе.

Попросив официантку принести чай и пирожки с яблоками, я отправилась в туалет. Выйдя из него, пошла по узкому коридорчику в сторону зала, услышала тихий скрип, и через секунду чьи-то крепкие руки схватили меня за плечи. Я издала сдавленный писк.

— Успокойся, — пробасил напавший, — не истери. Сказал же: поговорить надо. Я Егор Маслов. Ты меня знаешь, на днях у моей машины стояли.

Цепкие пальцы разжались, я обернулась.

— Это вы сидели в ржавой развалюхе? К чему этот маскарад — борода, бейсболка? Где ваш роскошный «Порше»?

— «Порше» в гараже, — ответил Маслов и пояснил: — За мной постоянно папарацци гоняются. Только зайду куда-нибудь, где народ есть, людишки телефонами щелкают, потом селфи просят.

— Слава имеет и оборотную сторону, — заметила я, — от нее не только конфеты, но и дольки чеснока получают. Ко мне тоже порой подходят читатели, автографы да селфи просят. Не всегда хочется в чужой мобильный улыбаться, но не обижать же человека.

— Избавьте меня от ваших нотаций, — зашипел Егор. — И уж простите, коли на больную мозоль наступлю, но ваша слава — песчинка по сравнению с моей. Любая телеморда популярнее того, кто на голубом экране не появляется. Сколько у вас подписчиков в инстаграме?

— Меня в соцсетях нет, — ответила я.

— А у того, кто перед вами стоит, их два миллиона, — то ли пожаловался, то ли похвастался Егор, — чихнуть не могу, чтобы об этом вся страна не узнала. Посему и маскарад с бородой и с бейсболкой затевать приходится! Машину специально эту дермовую купил на чужое имя. И никогда бы к вам не обратился, но Андрюху хочу спасти. Он мой единственный друг, а вы его под монастырь подвели.

Меня охватило возмущение.

— Шлыков психически болен, он убил Елизавету Михайловну Ферину. Причем Андрей Николаевич не вмиг лишился рассудка. У него не реактивный психоз, а душевный недуг, который развивался долго. И вы о нем знали! Вспоминаю нашу с вами первую встречу. Хотите сказать, что в тот день Шлыков вел себя адекватно? Вы сейчас обвиняете меня в том, что произошло в ресторане? Намекаете, будто это я спровоцировала истерику начальника архива? Но ведь он прибежал в трактир с пистолетом, которым запасся вовсе не по моему наущению! Почему в тот день, когда Шлыков возле метро напал на девушку в костюме собаки, вы, Егор, не отвезли своего друга в клинику? Его давно следовало показать психиатру, а уж после того случая тем более!

Маслов выдохнул.

— Стоп! Не стоит нам конфликтовать.

— Согласна, — ответила я. — Но вы первый начали.

— Лучше сядем и поговорим, — предложил Маслов. — В этом богом забытом месте посетителей одна штука в неделю, а официантка — ровесница египетской пирамиды, она небось глухая.

— Хорошо, — согласилась я.

— Если мне поможете, — начал Егор, — я устрою вам мегапиар, позову в свою программу.

Мне стало смешно.

— Спасибо, уже слышала один раз это заманчивое предложение. Но, похоже, шеф-редактор ему не обрадовалась.

— Нет, Наташа в восторге, она ваша фанатка, — без стеснения соврал ведущий.

Я постучала ладонью по столу.

— Егор! Давайте сразу установим правила игры. Первая — не врать друг другу. В противном случае получите не тот эффект, которого ожидали. Понимаю, правду не всегда хочется выслушивать и говорить. И пресловутое хорошее воспитание частенько толкает людей на ложь. Но сейчас я буду откровенна. У вашего телефона мощный динамик, и, когда вы беседовали с Натальей, я слышала ее ответы.

Маслов не смутился.

— О’кей. Я велю ей вас позвать. Точка. Обещаю одну съемку, где вы будете главной героиней, потом включу вас в список экспертов, станете маячить в эфире два-три раза в месяц. Дам фото ваших книг в своих соцсетях, напишу, что я ваш фанат. И все бесплатно. Знаете, сколько денег реклама от меня стоит?

— Полагаю, немало, — остановила я очумевшего от собственной значимости телеведущего. — И похоже, вы сильно привязаны к Шлыкову.

Егор взял с блюдечка бумажный пакетик, разорвал его и высыпал в кофе сахар.

— Дураком я в школьные годы был. Как сейчас говорят, мажором. Один раз взял у отца без спроса машину. Причем водить умел, а правами не обзавелся, да и не дали бы мне их в четырнадцать лет. А так хотелось перед одной девчонкой покрасоваться… Родители на гастроли улетели, я Шлыкова позвал, в папин автомобиль за руль сел, порулил к той, которой понравиться решил, и — сбил пьяного мужика, который через дорогу внезапно побежал. Представляете?

— Да уж, — кивнула я.

— Перепугался до полусмерти, — признался Маслов. — Представил, какой скандал вспыхнет: сын актеров, сидя за рулем без прав, человека чуть не убил… Трясусь я, а Андрюха мне говорит: «Спокуха, дядька-то жив. Но он совсем бухой, ничего не соображает. Надо в «Скорую» позвонить, скажу всем, что баранку я крутил, а ты сзади сидел». Он так сделал. В милиции Шлыкову поверили, а вот моего отца провести не удалось. И он мне потом шепнул: «Гоша, господь тебе в юности лучшего друга послал, обычно люди такого близкого человека десятилетиями ищут и часто не находят. Береги Андрея!» Папа денег на лечение мужика дал, адвоката нанял, тот с ментами договорился. И замяли все. Кабы выяснилось, что за рулем я сидел, так легко семье Масловых не отделаться бы, денег пришлось бы горы насыпать. Если бы еще их согласились взять. В общем, благодаря Андрюхе и скандал не вспыхнул, и сберкнижка родителей не опустела. Теперь мой черед его из ямы вытаскивать. История давно стартовала, я полагал, что она похоронена, но вылезли из могильного холмика цветочки, а потом и ягодки созрели. Постараюсь сейчас подробно рассказать об одном дне, который Андрея навсегда изменил. Можно начинать?

Я кивнула и стала слушать откровения Егора.

…У Андрюши Шлыкова был младший брат Гена, на редкость противный мальчишка. Отец ребят скончался вскоре после того, как второй сынишка появился на свет. Нина Олеговна, мать парнишек, старалась как могла прокормить детей, работала сутками. Старшему сыну она велела присматривать за младшим, и Андрюше с семи лет пришлось активно помогать матери. Ему хотелось погулять, поиграть, а мальчику со словами «Геночке нужен свежий воздух» вручали коляску. Потом Нина Олеговна вышла на работу, Гену ей пришлось отдать в ясли, забирать брата оттуда она вменила в обязанность Андрею.

— Ты большой, — твердила мать, — уже почти мужчина, поэтому должен стать главой семьи.

Но девятилетнему школьнику совершенно не нравилось таскаться с малышом. Гена капризничал, орал, не желал пользоваться горшком. Придя со службы, мать находила гору грязного детского белья и принималась отчитывать Андрея:

— Ты взрослый, обязан за маленьким доглядеть. Почему его вовремя на горшок не посадил? Из-за твоей лени мне сейчас полночи придется стирать. Ты не любишь ни брата, ни меня.

К десяти годам Андрюша прекрасно понял: что бы ни вытворил Геннадий, виноватым объявят его, старшего. Младший затеял в крохотной комнате играть в футбол и разбил чашку? Так ведь именно Андрей ему разрешил пинать мяч! Гена изрезал ножницами мамину юбку? Но это Андрюша малыша от шкафа не отвел! Ну и так далее в том же духе. Гену мать никогда не ругала, а старшего сына постоянно наказывала, лишая мелких радостей. Младшенькому покупала конфеты, мороженое, «взрослому» строго объясняла:

— Денег нет. Ты уже большой, обойдешься без лакомства. К тому же ты плохо себя ведешь, не заботишься о братике, конфет не заслужил. А Геночка маленький, ему хочется.

Андрюша тоже любил эскимо, но молчал, знал, что мать его не купит. Нина Олеговна, наверное, пыталась взрастить в Андрюше чувство ответственности и любовь к Гене, но вместо ожидаемых цветов появились колючки равнодушия, а потом и неприязни. Может, со временем у братьев могло возникнуть подобие хороших отношений, но, к сожалению, к семи годам Гена превратился в отчаянно избалованного мальчишку, он ябедничал матери по каждому поводу. И даже без повода.

Егор терпеть не мог младшего Шлыкова и постоянно твердил Андрею:

— Дай гаденышу как следует в нос, он перестанет над тобой издеваться.

— Станет только хуже, — безнадежно отвечал друг.

Как-то раз, когда родители Маслова улетели на очередные гастроли, Егор затеял тусовку. Он обожал веселиться, а добрые мама и папа не имели ничего против армии гостей. Зато их домработница Елизавета Михайловна Ферина корчила недовольную мину…

Услышав знакомое имя, я не удержалась от возгласа:

— Мать Александра Евгеньевича, известного ныне бизнесмена?

— Она самая, — подтвердил Маслов. — Противная тетка, ни разу улыбки на ее лице не видел. Вечно с кислой рожей ходила. Передвигалась по квартире, держась за поясницу, ныла: «Спина отваливается, давление скачет». Пока родителей дома не было, она у телика сидела, кофеек попивала. А стоило матери в прихожую войти, прислуга галопом на кухню мчалась, вдоль столешницы бегала, активность изображала, вроде посуду моет. Пот с лица стряхивает и бормочит: «Охо-хо, ноги плохо ходят, голова трещит, гипертония разыгралась». Отец один раз сел чай пить, Лизка вокруг него принялась круги нарезать. Папа встал и ушел. Потом матери сказал: «Не могу ее больше видеть, раз баба со всех сторон больная, пусть дома сидит, найми другую работницу». Мамуля руками развела: «Да уж, Лиза убирает плохо, посуды перебила гору, вымоет раковину в ванной, ни одной банки с кремом на место не вернет. Она мой кошмар». «Так какого черта тогда ты неумеху держишь?» — взвился отец. «А где лучшую найти? Эта хоть не ворует, никому о том, что в доме творится, не рассказывает», — пояснила мама. «М-да, — крякнул муж, — это аргумент».

…У Елизаветы Михайловны подрастал сын Саша, который был одного возраста с Егором, вот с ним Маслов-младший дружил. Александр плохо учился, ругался матом, курил, выпивал, но здорово играл на гитаре, пел, танцевал, лихо хамил взрослым, плевать хотел на их замечания и прогуливал занятия. Ферин давно стал лидером у подростков. Саша всегда находился в центре большой разношерстной компании. Егор восхищался Фериным, хотел походить на него, но вести себя, как он, опасался. Александр спокойно мог украсть понравившуюся вещь в магазине, легко вступал в драку и всегда оказывался победителем. Вечеринки хулиган обожал, а где Саша, там и красивые девочки.

Егор всегда приглашал Ферина в гости, но тот не часто соизволял появиться. Если же сын Елизаветы Михайловны осчастливливал своим присутствием компанию, то все заканчивалось курением травки, которую приносил парень. Родителей Егора постоянно не было дома, прислуга после окончания рабочего дня уходила, соседи не сердились на подростков. В доме было всего двенадцать квартир, в большинстве из которых жили интеллигентные арбатские старушки. Наутро после особенно бурной гулянки какая-нибудь из них, встретив во дворе Егора, могла ласково сказать:

— Ангел мой, у вас вчера веселье гомонило.

— Извините, если спать помешали, — вежливо говорил Егор. Затем бежал домой, доставал из шкафа дорогую коробку конфет и относил пенсионерке со словами: — Немного пошумели мы, простите.

— Ах, молодость… — закатывала глаза бабуся. — Гуляйте, раз кровь бурлит.

И все шло хорошо, пока Маслову не пришло в голову устроить личную жизнь Андрея. У Шлыкова не было девушки, и он, перейдя в выпускной класс, оставался в отличие от друга девственником. Егор не подсмеивался над товарищем, понимая, что тот мало чем способен привлечь местных красавиц. Одевался друг плохо, денег, чтобы купить билет в кино, мороженое, какой-то подарок девочке, он не имел. К тому же Андрюша был стеснительный, во время общего разговора он обычно молчал. А когда Егор пытался втянуть его в беседу, отделывался короткими «угу», «да», «нет». И куда, собственно, Шлыкову привести девушку, которая согласится лечь с ним в постель? В свою комнатушку в коммуналке? Так там орда соседей, которые матери вмиг донесут о ее визите. К тому же дома брат Гена в придачу. Младшенький ведь ни за какие коврижки не уйдет из комнаты, и свидание сорвется.

Егор поломал голову и придумал, как поступить. В их классе училась Злата Газетина. Она нравилась Шлыкову, а девочка сохла по Маслову. Егор никогда не приглашал ее на свои разудалые вечеринки. Глуповатая одноклассница считала себя принцессой, поэтому вела себя так, что Маслов хохотал над ней в голос. Веселила его и манера дурочки одеваться — та обожала короткие юбочки из блестящего материала, кофточки до пупка. Еще одноклассница вдевала в уши большие серьги со сверкающими стекляшками и объявляла:

— Смотрите, какие мне папа бриллианты с получки купил.

Егор, чья мать носила настоящие драгоценности, лишь посмеивался.

А еще в школе о Газетиной ходили разные слухи, мол, она ездит кататься на машине с богатыми папиками, получает от них деньги. Кстати, кривотолки провоцировала сама девочка. В понедельник Злата демонстративно зевала на уроках и говорила:

— Вчера с одним мужиком отлично отдохнула в клубе, куда нищих малолеток не пускают, ну и всю ночь не спали потом.

Скорей всего Злате хотелось произвести впечатление богатой роковой женщины, которая пользуется бешеным успехом у солидных мужчин. Газетина надеялась, что ее примет в свой избранный круг Егор. Но Маслов считал девицу дурой, дешевой шлюхой и не собирался звать Злату в гости. Однако ради Шлыкова Егор решил поступиться принципами.

В тот роковой день сын актеров не стал трубить большой сбор, он тихо сказал Злате:

— Не хочешь сегодня со мной поужинать? Без шума. В узкой компании. Только свои. Ты, я, Шлыков и Ферин. Сашка на гитаре поиграет, вина попьем.

— У меня как раз вечер свободен. Должна была идти в клуб «Маркони» с одним челом, но он заболел, — тут же соврала Злата.

Маслов широко улыбнулся. «Маркони»? Да там за ерундовый коктейль сто баксов берут! Пафосное заведение посещают исключительно богатые и знаменитые, девушек типа Златы со стекляшками в ушах и в одежонке из секонд-хенда на километр к дверям заведения не подпустят. Но вслух Гоша, естественно, сказал:

— Круто! Повезло нам. Зажжем не по-детски.

Злата прибежала на вечеринку без опоздания. На ней было платье с пышной юбкой, из-под которой высовывалась вторая, сшитая из материала, очень похожего на тюль. Плечи и половина груди у Газетиной оказались голыми, на ногах сверкали лаком туфли на шпильках, а на голове девочка соорудила из волос такую красоту, что Егор едва удержался от смеха. Он впустил «принцессу», провел в комнату, где уже сидели Ферин и Шлыков. Саше Егор рассказал о своем плане, Андрея же в известность не поставил. Мальчики вели себя галантно. Ферин не матерился, играл на гитаре, пел. Егор подливал всем вино. Вот только в бокал Златы Маслов кинул несколько таблеток, которые ему дал Ферин.

— Прикольная штука, — пояснил сын домработницы, — сначала девка ржать начнет, развеселится в улет, затем утихнет и на все согласна будет. Тут-то мы ее в спальню и отведем, Андрюху туда загоним.

Вечер полетел так, как обещал Саша. Злата сначала глупо хихикала, потом принялась рассказывать нецензурные анекдоты, плясала неприличные танцы и в конце концов села на ковер и уставилась в одну точку.

— Отдохнуть тебе надо, — заботливо сказал ей Егор. — Андрюха, давай Златку в мою спальню проводим.

Мальчики отвели девочку в помещение с большой кроватью.

— Ты ее раздень, — посоветовал Маслов, — а я пойду кофе сварю.

— Неудобно как-то, — смутился Шлыков.

— Во дурак! — захохотал Ферин, который тоже вошел в спальню. — Давай не теряйся. Она перед тобой весь вечер полуголая скакала, теперь ты действуй.

— Думаете, я ей нравлюсь? — спросил Андрюша.

Егор постарался не рассмеяться. Во дает приятель! Злата шлюха, разве у таких о чувствах спрашивают?

— Да она ваще весь вечер только и ждала, когда ты ее в кровать завалишь, — заверил Ферин.

— Уверен? — продолжал сомневаться Шлыков.

— Че, в первый раз, да? — ухмыльнулся Саша. — Боишься?

Андрей покраснел.

— Сам ты в первый раз! У меня сто баб перебывало.

— Ну тогда семь футов тебе под килем, — заржал Ферин. — Пошли, Гошка, не будем им мешать.

Давясь от смеха, парни ушли в столовую.

— Ща он убежит, — веселился Маслов, — обделался уже.

— Не, останется, — возразил Саша.

Парни выпили еще вина, поболтали о том о сем. Потом Егор заметил:

— Андрюха назад не идет, во вкус, наверное, вошел.

И в этот момент в столовой возник Шлыков.

— Ну как? — хором спросили приятели.

— Ничего, — ответил Андрей, — нормально. Она спит.

Юноши наполнили бокалы, Саша раздал косячки. Компания снова поболтала о том о сем. У Егора спустя какое-то время сильно закружилась голова, потом его стошнило в туалете. Последнее, что задержалось в памяти у Маслова, — он заглядывает в свою спальню, видит на кровати Злату и отправляется в комнату родителей.

Разбудил его голос Ферина:

— Эй, проснись!

Егор сел на постели, увидел друга и ошалело спросил:

— Который час?

— Полночь, — ответил Александр. — У нас проблема.

— Чего случилось? — зевнул Маслов. — Пока я дрых, вы посуду перебили?

— Злата умерла, — огорошил его Саша.

— Глупая шутка, — разозлился Маслов, — надо дуру разбудить и домой отправить.

— Да не, она на самом деле… того… — пробормотал Ферин.

Егор посмотрел на главного забияку школы, увидел его трясущиеся губы и перепугался так, что зубы заныли.

— Умерла? По-настоящему?

— Ага, — кивнул Саша. — Шлыков в туалете блюет.

— Что же нам делать? — еще больше испугался Маслов.

И тут до него с запозданием дошло:

— Златка небось девчонкам растрепала, что ко мне идет. Нас в милицию вызовут. Что делать? Что?

— Без паники! — скомандовал Саша. — Ща позвоню Муравью.

— Это кто? — задрожал Егор.

— Он все уладит, — пообещал Ферин.

Минут через пятнадцать в квартире Маслова появился мужик непонятных лет, тощий, сутулый, с губами-нитками. Он молча сходил в комнату, где лежала Злата, потом коротко обронил:

— Двадцать. Тысяч.

Маслов бросился в спальню к родителям и принес нужную сумму.

— Что за хрень? — безо всякой злости в голосе спросил гость.

— Деньги, — пояснил Егор, — вы столько попросили.

— Я говорил о долларах, — уточнил мужик.

— Столько нет, — попятился Маслов.

Гость встал.

— На нет и суда нет. Покедова.

— Муравей, помоги! — заныл Ферин.

— За бесплатно только солнышко светит, — ответил тощий.

— Что нам делать? — запаниковал Шлыков.

— Не знаю, — зевнул дядька. — На помойку тело отнесите. Или сдавайтесь в ментовку. Вам много не дадут. По малолетке пойдете.

Услышав последние слова, Маслов внезапно понял: это все не шутка, не розыгрыш. Его, Сашку и Андрея могут посадить за решетку. Жизнь закончится, не успев начаться.

— А-а-а, я все маме расскажу! — вдруг заверещал противный голос. — Так и знал, что ты тут! Забыл меня, да? Я один ночью шел!

Егор перепугался до остановки дыхания.

— Это кто? — изумился Муравей, глядя на мальчика, который словно из-под земли возник перед ними. — Как в квартиру вошел?

— Я Гена, — представился тот, — а вот он — мой брат-дурак. Дверь открыта была, не заперта.

Потом мальчик показал пальцем на Шлыкова.

— Мама в больницу легла, ей чего-то вырезают, а Андрюха должен за мной следить. Но он еду не готовит, сегодня забыл меня на вокзале встретить.

— На вокзале? — переспросил Муравей. — Куда же ты ночью катался?

— Мы с классом на экскурсию ездили в Питер, — объяснил Гена. — Поезд ночью вернулся, папа Коли Логутина меня до дома довез. Я в дверь позвонил, а никто не открывает. Я сообразил, что Андрюха у Егора, пришел сюда. Домой хочу! Писать хочу! И спать! И есть тоже! Вот выйдет мама из больницы, расскажу ей, как старший брат со мной поступил… А-а-а-а!

— Заткнись! — велел Муравей.

Неожиданно Гена его послушался, замолчал.

— Ну что, двадцать тысяч гринов есть? — еще раз спросил мужик.

— Нет, — с отчаянием ответил Маслов.

Муравей почесал переносицу.

— Хотите, чтобы я вам помог?

— Да! — воскликнула троица.

— А денег нет, — ухмыльнулся Муравей. — Ладно, я сегодня добрый, заберу за услугу пацана.

— Генку? — удивился Егор. — Зачем он вам? Противный, избалованный, капризный. Вечно орет, ябедничает.

— Ниче, не таких обламывали, — меланхолично заметил Муравей. — Ну, решайте живо. Двадцать кусков или мальчик. Или я пошел.

— Вы его навсегда возьмете? — уточнил Андрей.

— Попользуюсь и верну, — хмыкнул Муравей. — Не о нем думай, о себе. Хочешь по малолетке сесть?

— Нет, — выпалил Шлыков. — Но что я маме скажу?

— Ну ты даешь… — щелкнул языком гость. — Чего-нибудь придумаешь. Например, ушел пацан гулять и не вернулся. А что, дети часто пропадают. Решайте давайте: сами за решетку сядете, или я его забираю. Считаю до трех: раз… два…

— Вы же его не обидите? — прошептал Шлыков.

— Не, — хмыкнул Муравей, — я люблю детей. И тот, кому братана твоего отдам, тоже их сладким кормит. Решено, значит? Ладно, сидите тихо, ща вернусь.

И тут Геннадий, который почему-то в течение всего разговора словно воды в рот набрал, кинулся в коридор.

— Во дурак! — заржал Муравей и пошел за ним.

— Скажите, что мне все это снится, — прошептал Андрей.

Ферин и Маслов молчали.

— Эй, вы там, сидите пока тихо! — крикнул через некоторое время мужик. — Скоро я приду, только пацана в машине спрячу.

— А вдруг он не вернется? — продолжал дрожащим голосом Андрей. — И Генку утащит, и нас обманет.

— Не трясись, — велел ему Саша. — Муравей все уладит.

Егор замолчал. Я тоже сидела, не открывая рта.

— Никто не хотел Злату убивать, — произнес Маслов, — даже мысли такой не имели.

— От чего умерла девочка? — спросила я.

Телеведущий пожал плечами.

— Я спал. В комнату, где Андрей с ней развлекался, не ходил. Лег в родительской спальне. Может, Ферин ей слишком мощную дозу своих таблеток насыпал? Она с нами косячок пыхнула, вино глушила… Не знаю, что случилось. Я у Андрюшки спросил: «Она жива была, когда ты ее… ну того самого?» Шлыков ответил: «Да. Чего-то бормотала, я не расслышал».

— Следовало врача вызвать, — рассердилась я. — Вдруг Злата просто без сознания была.

— Нет, — протянул Маслов, — когда Сашка меня в спальню завел, она уже не дышала. Ферин ей к лицу зеркало подносил.

— И вы не в курсе, куда Муравей тело дел? — уточнила я.

Егор покачал головой.

— Он сначала Гену унес, затем Злату забрал. Потом Ферин со Шлыковым домой убежали. А я в кровать свалился. Утром меня Елизавета Михайловна разбудила, недовольно сказала: «Родители скоро вернутся, а в квартире бардак».

— И что дальше было?

— Голова у меня болела нереально, но я в школу пошел. До занятий мы с Сашкой и Андрюхой успели договориться: если разговоры про Злату начнутся, скажем, что Ферина вообще с нами не было. У Саньки репутация хулигана, милиция точно неладное заподозрит. А мы со Шлыковым положительные. Андрюха отличник, на медаль идет, поведение у него образцовое, вечно книги под мышкой носит, его всем в пример ставят. Я, конечно, балабол, троечник, но вовсе не хулиган, и мои отец с матерью знаменитости. Про Злату надо сказать, что она приходила ненадолго к нам на вечеринку, но быстро ушла. С каким-то дедом в клуб намылилась, с нами заскучала. Ее все шлюхой считали, никто не удивится. Через несколько дней в школу милиция заявилась, нас с Андрюхой по очереди в кабинете директора допрашивали. Я боялся, что Шлыков не выдержит и расколется, но он молодцом держался. Мои родители нам двоим крутого адвоката наняли. Нина Олеговна все Генку искала, но безуспешно. Никто и не подумал, что пропажа брата Андрея как-то с исчезновением Златы связана. А мы с Андрюхой целый год от любого звонка в дверь потом покрывались. В конце концов страх отпустил. Я уже в театральном учился. Шлыков тоже в вуз поступил. Мы дружили, но встречались не так часто, как раньше, когда учились в школе. И вот интересная деталь. Вскоре после того, как Муравей нам помог, я шел по улице, остановился у витрины какого-то магазина. Глядь — а внутри наша домработница Елизавета и этот мужик тощий. Он пиджак примерял, а она одежду на нем одергивала и по-хозяйски так уголовника по спине хлопала. Я сообразил, что к чему: по всему видно, Лизка с бандитом живет, поэтому Муравей и стал помогать нам, когда Сашка ему позвонил. Понимаешь?

Я отметила про себя, что в процессе весьма откровенного разговора звезда телеэкрана даже перешел со мной на «ты», и кивнула:

— Конечно. Ферин вызвал на подмогу любовника матери. Небось Александр раньше рассказывал уголовнику о своем друге Маслове, Муравей не растерялся, потребовал с сына известных родителей крупную сумму. Судьба Гены так и осталась неизвестной?

— Да, — вздохнул Егор, — сгинул мальчишка. Я долгое время утешал себя мыслью, что его взяли богатые бездетные люди, которые нуждались в наследнике.

— Вы были так наивны? — не удержалась я.

— Нет, конечно, — мрачно парировал телеведущий, — просто с совестью своей договорился. Ясно?

Я взяла в руки остывший чайник.

— Мне все понятно, кроме одного: зачем вы мне эту историю рассказали? С таким разговором надо к священнику идти.

Маслов начал ковырять ногтем скатерть.

— Мы не убивали Злату, она сама умерла. У нее мог тромб оторваться. Или сердце больное было, а родители не знали. Может, аллергия на таблетки, которые ей Сашка в бокал бросил. Да, она скончалась, но мы этого не хотели, не планировали, просто задумали Андрюху девственности лишить. Дураки-подростки.

Я облокотилась о стол.

— Но вы сообразили отдать Гену в качестве платы за избавление от трупа и заметание следов.

— Не прибеги мальчишка ко мне на квартиру брата искать, ничего этого не случилось бы, нам бы это в голову не пришло, — заверил Егор. — А почему рассказал… Мы не виноваты. Я вообще к данной истории ни с какого боку. Ну да, все в моей квартире произошло. Но я спал, пока Сашка меня не разбудил. Это я к тому, что сейчас ко мне со стороны закона не может быть претензий, а вот пресса привяжется. И если Шлыков правду растреплет, мало мне не покажется. Да собственно, в любом случае надо Андрюху спасать! Он не убивал Елизавету.

Я помахала рукой официантке, которая скучала у стойки.

— Забыли о моем присутствии в момент выстрела в ресторане? Распрекрасно видела пистолет в руке вашего приятеля, слышала звук выстрелов. И других свидетелей полно.

— Что желаете? — пропела, подходя к столу, девушка.

— Принесите, пожалуйста, капучино, — потребовала я. — Редко кофе пью, но сейчас голова заныла.

— Я неправильно выразился, — забубнил Егор, когда мы снова остались вдвоем. — Да, Андрюха воспользовался оружием, но на стрельбу его спровоцировала Ферина.

Несмотря на нервную беседу, мне стало смешно.

— Елизавета Михайловна попросила Шлыкова застрелить ее?

— Она его вынудила! — покраснел Маслов. — Довела до такого состояния. Показывала ему Злату.

Я вздохнула.

— Девочка умерла, вы сами о ее кончине несколько минут назад рассказали.

Голос Егора сорвался.

— А вдруг все же нет? Да, подносили мы зеркало к ее лицу и, когда оно не затуманилось, очень испугались, убежали в другую комнату. А вдруг Газетина в коме была? Муравей ее унес, а она потом очнулась. Возможно, Злата сейчас жива. А мужик решил с нас деньги содрать.

— Ничего не понимаю, — отрезала я. — Прошу говорить спокойно, последовательно.

Маслов оттянул воротник футболки.

— С Андрюхой мы дружим до сих пор. А с Сашкой Фериным отношений давно нет. После той вечеринки он болеть начал, постоянно уроки пропускал. На выпускных ему тройки поставили, хоть Ферин даже на двойку материал не знал. Просто учителя от него избавиться хотели. Зачем им второгодник? После окончания школы я с Александром ни разу не встречался. И не особенно переживал по этому поводу. Потому что понял: не компания он мне, приблатненный, с ножом в кармане. Его точно скоро посадят, а я в институт поступил, актером стану. Елизавета Михайловна от нас уволилась, мне было неизвестно, куда она подевалась, узнал только, что Ферины переехали. Их квартира в соседнем с нами доме располагалась на первом этаже. По вечерам я шел домой и видел, что у них свет горел, потом постоянно темно стало в окнах. Через какое-то время там ремонт начали. Я и спросил у дворничихи, та ответила, что Елизавета квартиру продала и уехала вроде в деревню куда-то, потому что у нее сын заболел чуть ли не туберкулезом, от которого и помереть недолго, врачи велели жить на свежем воздухе.

Долгое время я ничего о Фериных не слышал. То, что Сашка жив, случайно выяснил несколько лет назад. Ехал в поезде, купил журнал — солидное издание, не желтая пресса. Открыл, а на развороте написано: «Александр Евгеньевич Ферин: успех предсказать нельзя». И фото дано, не очень большое. Я стал снимок разглядывать, но ведь во взрослом мужике трудно школьного товарища узнать. Сашка потолстел, облысел, мешками под глазами и бородой обзавелся. В интервью он рассказал, что в выпускном классе серьезно заболел. Мать положила его в больницу, да только врачи ничем помочь не смогли, выписали его умирать. Но в клинике кто-то нашептал Елизавете Михайловне про знахарку, и она поехала к бабке. Та велела перебраться с сыном в деревню и помогать ей по хозяйству, а за это обещала сына вылечить. Жили они в селе долго, в конце концов болезнь в самом деле ушла. Спустя время Александр основал бизнес, поднял его. Статья заканчивалась словами, что Ферин даже благодарен свалившемуся на него недугу. В юности он вел порочный образ жизни, а когда слег, осознал пагубность своего поведения, поклялся у знахарки на иконе, что победит дурные привычки, и господь щедро одарил его за раскаяние богатством.

Помнится, я, закрыв журнал, подумал: «В нашей школе училось много талантливых детей. Взять, например, Шлыкова — ума три мешка, знаний хоть отбавляй. Но никто из моего класса не достиг большого успеха. Так, все по жизни середнячками оказались. Даже гениальный и старательный Андрюха в архиве штаны протирает, получая смешную зарплату. Над ватерлинией только я, балбес, покачиваюсь. Зато Ферин, которому учителя в лицо говорили: «Александр, ты умрешь бомжом в канаве», — теперь с золотых тарелок ест, а его мать, наша бывшая прислуга, в шубе из соболя и с бриллиантами-каратниками на пальцах разгуливает. Как после этого детям объяснять, что надо хорошо учиться? Жизнь им другие примеры подбрасывает». Общаться мне с Сашкой не хотелось, да и он, похоже, не горел желанием со мной водку пить. В обратной ситуации легко мог меня найти, я не скрываюсь, у всех на виду живу. Где-то весной в марте, хотя, может, в феврале, звонит мне Андрюха — совершенно в истерике.

— Надо встретиться. Но тайно. Вдруг она тебя со мной увидит?

Я ничего не понял, попросил объяснить. В ответ услышал вопль:

— Нельзя! Подслушивают меня!

Шлыков всегда был спокойный, даже апатичный, ему визг не свойственен. Я встревожился, выполнил все его условия. Он велел мне приехать не на «Порше», а на какой-нибудь незаметной машине. И обязательно в гриме. Например с бородой, в бейсболке. До того дня мы с ним раз в два-три месяца встречались. Он ко мне домой приходил открыто, или мы в ресторане сидели. А тут прямо Штирлиц! Завел меня в торговый центр, а там в магазин одежды, схватил с вешалки пиджак, спрятались мы в кабинке, и он выложил следующую историю.

Вчера ему позвонила женщина и сказала:

— Андрюха, привет!

Шлыков к такому обращению не привык. Из закадычных друзей у него лишь я, с остальными он на «вы».

А дамочка продолжает:

— Не узнал? Ну да, давно не виделись. Голос, наверное, у меня изменился. Злата тебя беспокоит.

Андрюшка переспросил:

— Кто?

Из трубки смешок.

— Злата Газетина. Помнишь, как ты меня задушил? Я глаза открыла, а ты на мне лежишь… Короче, надо нам встретиться, поговорить. Приходи завтра в кафе, там цыганка гадает, она тебе печеньку даст с запиской. Прочтешь — и меня увидишь.

Мы со Шлыковым никогда про Газетину не вспоминали. Это была закрытая тема. Я порой о Злате и Гене думал, но сразу говорил себе: «Стоп! Ничего такого не было, все это неправда». И с течением времени даже поверил, что не было на свете ни Златы, ни Геннадия. Но они ведь были! Где Генка, я понятия не имею, а в том, что девчонка точно на том свете много лет, уверен. Но из могилы же не звонят… В общем, решил я, что у Шлыкова шизофрения началась.

А он не умолкает. Рассказывает, как поехал в трактир, про который ему голос сказал, подсел к бабе, которая там ромалу из себя корчила, и получил от нее печенье. А в нем…

— Там оказалась бумажка с текстом про Иосифа, который любит своего брата, — произнесла я. — Намек на библейскую легенду о том, как старшие сыновья Иакова продали самого младшего, Иосифа, в рабство к фараону. Да только юноша смог возвыситься и простил своих родственников, когда те приехали в Египет просить помощи от голода. На самом деле сюжет длинный, я его сейчас коротко изложила.

— Откуда такие подробности? — оторопел Егор. — Я про предсказание.

— Случайно познакомилась с девушкой, которая исполняла роль той цыганки в кафе, доставала посетителям печенье с записками, — объяснила я. — Она понятия не имела ни о Злате, ни о Гене. Ее об услуге попросил бармен. Тот сказал, что ему какая-то девушка деньги дала, пояснив, что она с братом в конфликте и хочет помириться с ним с помощью печенья с предсказанием. Шлыков прочитал текст, понял намек, устроил скандал. Его выкинули на улицу, и там он увидел Злату.

— Значит, имела место подстава, — протянул Егор. — А я не поверил другу тогда. Решил — у него шиза. Андрюшка уверял: Газетина гуляла без верхней одежды в том же платье, в котором на вечеринку к нам явилась: пышная юбка, верхняя часть груди обнажена, туфельки на шпильке. Но на дворе был март, снег, метель! Ну я и подумал, что глюк у Шлыкова. Андрюха объяснил, что оторопел, когда Злату увидел, в ступор впал, потом чихнул, глаза на секунду закрыл, открыл… а девки уже нет. Я попытался его разубедить: «Не один год прошел, мы сильно изменились, а Злата прежней осталась? Ей все еще шестнадцать лет?» Шлыков не смутился. «Она призрак. Неупокоенная душа не может уйти с Земли, во многих книгах про это написано…» И понес про Аида у греков, про Плутона, которого римляне главным в царстве умерших считали, про Тибетскую книгу мертвых… Я его слушаю и тихонько со стула сползаю, понимаю: шиза разбушевалась, надо Андрюху срочно психиатру показать. Отвез его домой, начал для него нужного специалиста искать. А события тем временем стали дальше развиваться…

— Стоит мне уехать, как ты влипаешь в историю, — заметил Степан, протягивая мне коробку конфет. — Клиентка посоветовала тебе купить, сказала, это лучшие в Америке.

Я открыла упаковку и вытащила одну шоколадку.

— Сейчас попробую… Да все жадность человеческая, которая, как известно, до добра не доводит. Ферин мне большие деньги предложил за написание романа, вот я и соблазнилась.

— И в результате прибытка не случилось, — констатировал Дмитриев.

— Александр Евгеньевич вовсе не пытался меня надуть, — начала я защищать бизнесмена. — Он заплатил аванс, а после убийства Елизаветы Михайловны хотел перечислить основную сумму.

— Но ты отказалась, потому что рукопись заказчику не сдала, — договорил за меня Степа.

— Нечестно брать плату за то, что не написала, — пояснила я. — Собралась ему и те деньги, которые ранее получила, вернуть, но Ферин отказался.

— Ты потеряла время и потратила нервы, а это кое-чего стоит, — возразил жених. — И, как правило, аванс — риск заказчика. Предварительная выгода не подлежит возврату, в особенности если сделка сорвалась по не зависящим от исполнителя причинам. Ты не отказывалась писать книгу, не твоя вина, что Шлыков убил мать Ферина. Любой суд на твою сторону встанет.

— Я рассуждаю не с юридической, а с общечеловеческой точки зрения, — остановила я Степу. — Мне совесть не позволяет деньги у Ферина взять. А насчет того, что Андрей Николаевич убил Елизавету Михайловну… Ну да, тут не поспоришь, начальник архива стрелял в ресторане, его видели посетители, свидетелей полно.

— Вот-вот! — остановил меня Степан. — Шлыков поставил под угрозу жизнь многих людей, устроил пальбу в общественном месте. Пуля могла попасть в кого-то из мирно пьющих кофе.

Я закрыла коробку с конфетами.

— Есть статья о доведении до самоубийства. А предусмотрено ли какое-нибудь наказание для того, кто вынудил человека совершить убийство? Маслов считал друга детства шизофреником, но потом у него зародились подозрения. Мы с ним очень долго беседовали и пришли к выводу, что кто-то намеренно подталкивал Андрея Николаевича на преступление. Шлыков рассказал Егору, что после того, как он, стоя у кафе, потерял Злату из вида, та ему вскоре снова позвонила и объяснила: «Мне к тебе велела прийти Елизавета Михайловна Ферина». А еще заведующий архивом сообщил Маслову про ростовые фигуры.

— Ростовые фигуры? — повторил Степа. — Реклама?

— Верно, — кивнула я. — Шлыков педант, человек привычки. Он ходит на обед в одно и то же время и посещает только ресторанчик «Туча грозы». Путь в харчевню пролегает мимо метро. Спустя некоторое время после встречи со Златой около подземки к Андрею стали приставать распространители рекламы в костюмах животных: «крокодил», «заяц», «собака». Сначала они ему просто листовки впихивали — о распродаже женской одежды, и на них на всех платье Златы изображалось, прямо один в один именно оно. Потом «аллигатор» сказал Шлыкову: «Елизавета Михайловна передать просила, что Злата вас простила».

— Интересно… — пробормотал Степа.

— Очень, — согласилась я. — «Зверушки» менялись каждый день, но все они теперь постоянно про Ферину болтали: «Елизавета Михайловна дружит с Газетиной», «Ферина знает все», ну и тому подобное. И в конце концов довели Шлыкова до истерики. У него совершенно нервы сдали, он стал везде ощущать присутствие Фериной. Один раз Ирина Бородулина, сотрудница архива, случайно разбила банку с вареньем, когда начальник из здания вышел, а еще раньше она похвалила его красивую рубашку. Шлыков отреагировал неадекватно — устроил Ире допрос, требовал объяснений. Егор Маслов был уверен: у его друга развивается душевная болезнь. Да, к Шлыкову возле метро привязываются распространители рекламы, но они ко всем пристают. Даст «собака» Андрею Николаевичу бумажку и скажет: «Приходите в магазин, выбор там огромный», — то есть произнесет стандартный текст, а в воспаленном мозгу историка звучат слова про Злату и Ферину. Маслов отлично понимал: даже если вдруг девушка жива, то ей давно не шестнадцать, небось поправилась, лицо оплыло, или наоборот, персик превратился в сухофрукт. Шлыков твердил, что Газетина не изменилась и одежда у нее та же. Но Егор не помнит в деталях наряд девчонки, может его описать лишь в общих чертах. И с Андреем наверняка та же история. А после разговора со мной Маслов уверился, что его друга специально доводили до нервного срыва. Он узнал от меня, что «цыганку» наняли, и здорово испугался.

— А ему-то чего бояться? — удивился Степан.

— Ну как ты не понимаешь? — сказала я. — Если эта «цыганка» Светлана тоже не один раз видела Злату, значит, кто-то девушку нанял. Исполнительницу роли «призрака» загримировали, нужным образом одели. Понятно же, что Шлыков в мельчайших подробностях внешность Газетиной не помнит, ему хватило общего впечатления — платье с декольте и пышной юбкой, туфли на каблуке… Маслов это тоже помнит, а вот, например, цвет обуви Златы — нет. И телеведущий со своим стадом тараканов в голове. Ему кажется, что все окружающие вмиг узнают его, сделают снимки, отправят их в желтую прессу или бросятся просить автограф, селфи.

Степа округлил глаза.

— Я не фанат волшебного ящика с живыми картинками, поэтому впервые слышу фамилию Маслов.

— Егор работает на одном из кабельных каналов, — разъяснила я, — и, возможно, хорошо зарабатывает, у него своя аудитория. Но той славы, о которой твердит сам ведущий, нет и в помине. Появляться в бороде, бейсболке и очках Гоше не обязательно, его лицо мало кто узнает на улицах столицы. Но у каждого человека, а особенно у актера, есть собственные демоны в душе. Сейчас я говорю тебе не о том, как реально обстоят дела, а о том, как их видит Маслов. Он не пойдет в полицию, потому что знает: в бюро пропусков придется показать паспорт, снять парик, отклеить фальшивую бороду с лица, и если телеведущий пойдет по коридорам в своем обычном виде, то вскоре «Болтун-ТВ» расскажет всем историю, как он, будучи подростком, вместе со своими друзьями избавился от тела Златы.

— И кто из них больший псих? — спросил Степан. — Шлыков или Маслов?

— Егор попросил меня найти полицейского, который к нему домой сам приедет, я посоветовала звезде экрана другое — поговорить с тобой. Сегодня Егор прибудет в твой офис. Но есть время рассказать, что я еще узнала…

Мое повествование длилось долго. Когда рассказ в конце концов завершился, Степан встал и начал ходить по кухне.

— Согласен, в этой истории много странностей. Поехали в контору, Маслов вот-вот прибудет.

В прихожей, увидев, что я беру сумку, Степан улыбнулся.

— Новая авоська?

— Обычно мужчины не замечают покупок, которые сделала женщина, — удивилась я.

— Если дама воспользовалась кошельком партнера, то трата денег тут же вызовет приступ депрессии, — развеселился Степа. — Но ты сама хорошо зарабатываешь. А что, симпатичная торбочка. Но вроде у тебя такая уже есть?

— Была, — засмеялась я, — почти один в один, как эта. Увы, она погибла из-за Кукусика.

— Это еще кто? — спросил Дмитриев.

Я пустилась в объяснения.

— Помнишь, я говорила тебе, что Валентина попросила меня помочь некой даме, Эмме Крамовой? Выяснилось, что у той живет мангуст. Я оставила сумку в прихожей, а когда собралась уходить, обнаружила, что Кукусик описал мою сумку. Постарался изо всех сил! Я посмеялась, хозяйка же расстроилась. И прислала мне новую сумку, похожую на мою, подобрав цвет и фурнитуру.

Степан взял ключи от машины.

— Милая женщина. Не каждая хозяйка любимца-хулигана так поступит. Хм, а мангуст не самое обычное домашнее животное в России.

Я положила в сумочку очки от солнца.

— Просила Эмму не беспокоиться, но она все равно приобрела для меня ридикюль. И если честно, я очень рада. Конечно, у меня и другие есть, но они все маленькие, испорченная сумка по размеру очень удобная была, в нее свободно помещались айпад и бутылка с водой, я ее очень любила. А крошечная сумочка на ремне только в театре уместна.

Степан обнял меня.

— Не стану спрашивать, зачем хрупкие женщины таскают в руках тяжести. Мужчины-то сунут в карман кошелек, и вперед.

Во входной двери заворочался ключ, в прихожую вошла Лиля, в руках она держала красную шерстяную шапку.

— Здрассти, Виола Ламбрекеновна. Погода портится, дождь капает, одевайтесь потеплее. Петя замерз, а я ему никак пальтишко не подберу, — зачастила домработница, снимая ботинки. — Трудная задача, у Петюши нестандартная фигура. Приходится сыночку от непогоды в вязаную шапочку прятаться. Вылезай, милый…

Лиля вытащила из красного колпачка булыжник, положила его на полочку и затараторила с удвоенной скоростью:

— Можно мой мальчик тут пока полежит? Он хорошо воспитан, не станет безобразничать.

— Конечно, конечно, пусть лежит, — разрешила я. — Тем более что мы уже уходим.

— Ой, — заморгала Лиля, — вы Степан, да? Жених Вилки Ламборджиновны? А вы красавец! Ой, я так за вас рада! Ой, будет свадьба!

Лиля захлопала в ладоши и улетела в глубь квартиры.

— Это кто? — оторопел Степа.

— Сестра Маргариты, — объяснила я. — Рите вырезали аппендицит, и она пока не может выполнять тяжелую физическую работу. Ее заменяет Лиля. Сначала я предполагала обойтись вообще без помощницы, но…

Я замолчала. Наверное, не стоит рассказывать Степе о том, как я беседовала со стиральной машиной и пыталась договориться с утюгом.

— Почему камень Петя? — продолжал недоумевать Дмитриев. — Ты видела? Она носит его в шапке и хочет купить булыжнику пальто!

— Ну и что тут особенного? Его так зовут, — объяснила я. — Петя. Мальчик.

Брови Степы встали домиком.

— Ага. Ну… ладно. Хорошо, что ребенок тихий, по квартире не станет носиться, ничего не разобьет. Поехали в офис.

Прошло десять дней. В очередную среду в кабинете у Степана нас собралось пятеро: телеведущий Егор Маслов, бизнесмен Александр Евгеньевич Ферин, сам хозяин офиса, следователь Виктор Николаевич и я.

— Думаю, нет необходимости представлять вас друг другу, — обведя нас всех взглядом, сказал Дмитриев, когда мы расселись по местам.

— А ты сильно изменился, — отметил Егор, глядя на Александра, — не узнать совсем.

Ферин похлопал себя по макушке ладонью.

— Да, давненько в последний раз виделись, с тех пор я полысел, красоту потерял, брюхо наел. Хотя вроде особой привлекательностью и раньше не отличался. А ты огурцом выглядишь. По телику, правда, толще кажешься, но в жизни стройняшка.

— Экран визуально прибавляет пять-семь кило, — вздохнул Маслов, — поэтому у ведущих в контракте есть пункт, обязывающий их не полнеть.

— Интересно… — протянул Ферин.

— Да, — кивнул Егор.

— Ага, — буркнул Александр.

— Вот так и живу, — хмыкнул Маслов.

Разговор захлебнулся, повисла тишина. Степан открыл ноутбук.

— Вступительную часть беседы считаю завершенной. Егор Борисович поведал нам историю об исчезновении Златы Газетиной. Александр Евгеньевич, вы, наверное, помните, что случилось давным-давно в квартире Маслова?

Ферин взял чашечку с кофе, сделал глоток и вернул ее на место.

— В общих чертах. Гоша хотел подсунуть Андрею девчонку, меня позвал в качестве группы поддержки. Злата хлебнула лишнего. Вообще-то она выпивала уже не по-детски и с мужиками крутила. Я в школьные годы тусовался с взрослыми парнями, они мне про Газетину много чего интересного поведали, например, что та за подарок, за небольшую сумму денег на все соглашалась. Родители о своих деточках правду в последнюю очередь узнают, и отец Златы не был исключением, он понятия не имел, чем дочь занимается.

— Ваш школьный аттестат сплошь троечный, — неожиданно заметил Степан, — у вас был минимальный шанс поступить в вуз.

Александр махнул рукой.

— Я и не собирался в институт. Понимал, что срежусь сразу. Думал, отслужу срочную службу, потом устроюсь куда-нибудь шофером. Амбиций не было.

— В Интернете сообщается, что господин Ферин меценат, поддерживает детские дома, выдает стипендии мальчикам, которые хорошо учатся, — продолжал Дмитриев.

— Не люблю рассказывать о благотворительности, — поморщился Ферин. — Да, сейчас у меня четырнадцать подопечных. С выпускниками из детдомов ведь как бывает: пока ребенок в приюте живет, он на всем готовом, за ворота вышел — сразу взрослым становится, совсем один остается, воспитатели больше ему не помогают. А парень даже чай заварить не умеет, он же на кухню никогда не заходил, его в столовой уже полный стакан ждал. Поэтому я купил квартиры для четырнадцати ребят. Они живут самостоятельно, зарабатывают, учатся. А я им вроде отца, готов дать любой совет, в качестве материальной помощи оплачиваю за них коммунальные расходы.

— Почему только мальчики стали объектом вашего внимания? — удивился Степан.

— Потому что я понимаю проблемы пацанов, девочки для меня неведомая земля, для них я не могу стать советчиком, — спокойно объяснил Ферин. — Понимаете, мне непонятен ваш жадный интерес к моей жизни. Когда мы беседовали по телефону, вы сказали, что речь пойдет о Шлыкове, поэтому я и прибыл сюда.

— Примите соболезнования в связи с кончиной Елизаветы Михайловны, — произнес Дмитриев. — Вам, наверное, очень тяжело сейчас — друг убил вашу мать.

Александр Евгеньевич опять взял в руки чашку.

— Не могу назвать Андрея другом. Да, в детстве мы вместе учились, но и юность, и молодость давно позади, с тех пор я лысым стал. После получения аттестата мы с одноклассником не встречались, да и в школьные годы в тесном приятельстве не состояли. С Егором тоже после выпускного не пересекались. Неприятно мне сейчас, что балбесом в детстве был, но этого не исправить.

— Вас изменила болезнь? — спросил Степа.

— Варвара Антоновна, народная целительница, мозг мне, дураку, перелопатила, — пояснил бизнесмен. — Я после истории со Златой морально скверно себя чувствовал. Вообще-то с ранних лет хулиганил много, авторитетов для меня не существовало, я плевать тогда хотел на учебу, на учителей, мать не слушал, крутого из себя строил. Но смерть в лицо до случая с Газетиной никогда не видел, и меня, признаюсь, это сильно встряхнуло. Спать не мог, от жратвы отвернуло, призрак зоны перед глазами маячил. Вещи из магазинов воровал и ни разу не подумал, что поймают, ничего и никого не боялся, кураж был, бесстрашие идиота, а когда Злата умерла, меня накрыло. Веня все понял, предложил нервяк занюхать.

Степан взглянул на экран ноутбука.

— Вениамин Иванович Муравьев, кличка Муравей. О нем речь ведете? По непроверенным данным, он состоял в связи с вашей матерью Елизаветой Михайловной.

— Мамуля моя всегда ошибалась в выборе спутников жизни, — признал Ферин, — но я ее никогда не осуждал, ей хотелось счастья, да как-то не очень получалось. В юности я Муравьем восхищался, он был настоящий бандит, как в кино, весь крутой такой.

— Сожитель матери предложил вам после кончины Газетиной наркотик? — уточнил Степан.

Ферин кивнул.

— Да. И я с первого раза подсел. Год, наверное, забавлялся. Потом аппетит вконец потерял, кровью кашлять начал. Врач сказал — неоперабельная опухоль. Отправили меня в больницу, а оттуда умирать выписали. Одна из женщин в медцентре подсказала адрес целительницы Варвары. И вот я давно здоров, только волосы от микстур знахарки потерял. Что-то не понимаю, вы мою биографию в деталях изучать собрались? Зачем позвали?

Вместо ответа я тяжело вздохнула:

— Странные события творились с Андреем Николаевичем Шлыковым начиная с весны этого года. Представляете, его стала преследовать… Злата. Впервые заведующий архивом увидел ее в марте в снежный день. Это произошло около небольшого кафе.

— Шиза, — вынес вердикт Ферин. — Но вроде сейчас психов успешно лечат.

— Андрей узнал Газетину, — возразила я.

— Ему почудилось, — отмахнулся бизнесмен. — Шлыков после той истории, которая дома у Маслова случилась, ни с кем разговаривать не хотел. Хотя он и до того букой жил. А сейчас небось совсем того, ку-ку стал. Его в СИЗО психиатр осмотрит и наверняка психом признает.

— Интересно, что девушку без верхней одежды, одетую и причесанную, как Злата в день ее смерти, наблюдали и другие люди, — продолжала я. — Например, студентка Светлана, которая изображала гадалку в кафе, бармен Владимир, охранник.

— Галлюцинации не бывают массовыми, — вступил в разговор Степан. — Есть научные исследования, из которых явствует: даже когда группа людей одновременно находится под воздействием вещества, вызывающего видения, у каждого человека будет свой мираж. А тут полное совпадение показаний.

— Мы поговорили со всеми, — сказал Виктор Николаевич. — Давайте представим на секунду, что Злата выжила и через много лет решила отомстить Шлыкову.

— Ну… ее понять можно, — пробурчал Ферин. — Девчонке плохо стало, когда она с Андрюхой развлекалась, и если все-таки осталась жива, то могла озлобиться на Шлыкова.

— Хорошая версия, — согласился Дмитриев. — Но есть вопросы: почему Злата столько лет ждала? Это раз. И два: не один год прошел, а Газетина совсем не постарела, носит ту же одежду, ходит под снегом без пальто.

— «Призрак из прошлого» появлялся несколько раз, — вмешалась я, — понятно, что Шлыков занервничал. Но это не все. Евгений Романович Газетин, отец девочки…

— Он жив? — перебил меня Ферин.

— Времени после вашей вечеринки прошло много, но не сто же лет, — усмехнулся Степан. — Злата была ранним ребенком, когда она на свет появилась, отцу ее едва двадцать стукнуло. А примерно год назад Евгений, уже давно живший холостяком, познакомился с Дианой Асатрян. Одинокая женщина мечтала выйти замуж, Газетин тоже был без семьи и на тот момент стал почти бомжом. У Евгения имелась небольшая квартира, которую он продал и купил комнату в коммуналке. Причина ухудшения условий жизни проста: отец Златы с маниакальным упорством пытался стать бизнесменом, брал кредиты, но регулярно прогорал. Все его «гениальные» идеи, вроде торговли кружками, на которые наносится портрет покупателя, никого не интересовали. Ничего оригинального Евгений не придумывал, хватался за чужие наработки, а неэксклюзивные предложения людям не нужны. Вылетев в очередной раз в трубу, Газетин сбывал с рук купленное оборудование, исправно отдавал банку часть долга, нанимался на службу, спустя пару-тройку лет расплачивался с кредитором полностью и… предпринимал новую попытку стать олигархом. Похоже, постоянная нищета ему надоела, и в прошлом году он продает свою двушку, покупает комнату в общей квартире, а разницу вкладывает в очередной проект. Но Газетин, увы, снова терпит бедствие. Хорошо хоть, на сей раз обходится без долгов. На момент знакомства с Дианой Асатрян он успел избавиться от аппарата, который делал мягкое мороженое, с помощью коего горе-бизнесмен рассчитывал разбогатеть, и у него на руках осталась некая сумма. Газетин сдает свою комнату и переезжает к Диане. Евгению не хочется рассказывать о себе правду, что он нищий, безработный, он врет Асатрян, что временно находится в заслуженном отпуске, выдает небылицу о хорошо оплачиваемой работе, о квартире в центре, где живет его пожилая мать с тяжелым характером. Любовница верит Газетину — тот выглядит вполне прилично. Долгий отпуск завершается весной, Евгений снова начинает ходить в офис. Во всяком случае, именно так он сказал Диане и ежемесячно выдавал ей деньги на хозяйство. Асатрян счастлива, мало того что у нее обеспеченный гражданский супруг, так еще он и милосердный человек — в свой обеденный перерыв Женя спешит в клинику, которая находится неподалеку от его офиса, переодевается в карнавальный костюм и веселит смертельно больных детей.

— Ну очень благородно! — усмехнулась я. — У Газетина при себе всегда была большая сумка с разными нарядами. То он представал в образе собаки, то гигантской сосиски, то крокодила… Замечательное впечатление от милосердных поступков отца Златы слегка портит то, что госпиталь, который, по словам Дианы, посещал ее сожитель, на самом деле является центром, где делают разные процедуры женщинам с проблемами зачатия и беременности.

— Дети в стенах заведения есть, но это или эмбрионы в пробирках, или находятся в животе у мам, или только-только появились на свет, веселая гигантская собака им точно не нужна, — усмехнулся Степан.

— А на самом деле Газетин работал у некоего химика, который производил бытовую отраву, средство от домашних насекомых, — уточнила я. — Евгений разливал яд в бутылки, за что получал мизерный оклад. Устроился он туда в конце зимы.

— Байка его про накопившийся отпуск — полная туфта, несколько месяцев отгулов никто сотруднику не даст, — фыркнул Степан. — Но Асатрян верит любовнику, который тратил последние деньги, имеющиеся на руках. Как он собирался выкручиваться, оставшись с пустым карманом? Понятия не имею. Ясно же, что ему никогда не найти место с достойной зарплатой — у Евгения нет образования, да и возраст далеко не юный, а в Москве трудно устроиться даже тем, кому сорок пять стукнуло. Вот таков мужчина, который много лет назад потерял дочь-школьницу. Наверное, он очень любил девочку. Первое время после ее исчезновения Евгений в отделение милиции постоянно ходил.

— Как бы не так! — вдруг взорвался Егор. — Ложь! Знаете, почему он к следователю бегал и без конца требовал, чтобы меня посадили? Сначала-то безутешный папаша к моим родителям заявился и сообщил: «Златочка не вернется, сердцем чую, нет ее в живых. Вы тоже можете единственного ребенка лишиться, Злата ведь пропала на вечеринке, которую ваш сынок устроил. Костьми лягу, но заставлю дело об убийстве моей любимой доченьки открыть. Сядет ваш Егор по малолетке, живым не выйдет. На детской зоне порядки страшней, чем на взрослой. Но я могу не поднимать шума, тогда мальчик дома останется, биография его судимостью не замарается. Давайте мы с вами квартирами махнемся, вы в мою двушку поедете, а я в четырехкомнатную вашу переселюсь. Еще машину на меня перепишите. И дачу. Вот тогда Егор спокойно дальше жить сможет». Понимаете? Газетин решил на смерти дочери обогатиться! Мой отец его конкретно послал. Папаша Златы разозлился, что актеров не обобрал — с Ферина-то со Шлыковым взять было нечего, — и порысил в милицию. Как на работу туда носился, пока нанятый моими родителями адвокат хвост ему не прищемил. Уж не знаю, что именно было сказано, но «скорбящий папочка» перестал ходить в отделение.

— У Златы были проблемы с сердцем, — уточнил Степан, — ее карта из детской поликлиники до сих пор хранится в архиве. Девочка выглядела здоровой и вследствие юного возраста чувствовала себя неплохо. Могла, наверное, жаловаться на одышку, головную боль, но взрослые не обращали внимания на состояние ребенка. В медицинском документе полно пометок врача: «Звонили родителям, напоминали о посещении кардиолога», «Не сданы вовремя анализы», «Не прошла обследование».

— Может, ее за деньги лечили в другом месте, — предположил Маслов, — мои родители сами никогда не ходили в районную поликлинику и меня туда не водили.

— Ну да, — кивнул Степан, — даже в советские времена были те, кто пользовался платными медицинскими услугами, посещал эскулапов-частников. Но, учитывая то, как училась и вела себя девочка, она росла как сорная трава. Родителям было не до Златы, она курила, пила, пробовала наркотики. Даже здоровое сердце от такого образа жизни даст сбой.

Ферин постучал ладонью по столу.

— Мне, конечно, интересно вас слушать, но я тут при чем? Какое отношение убийство Елизаветы Михайловны, моей мамы, имеет к давней неприятной истории?

— Самое прямое, — заверила я. — Кстати! Вы не помните, случайно, в день той печально завершившейся вечеринки не было ли какой-то нервной ситуации с банкой клубничного варенья?

Маслов посмотрел на Ферина и воскликнул:

— Во! Забыл совсем, а сейчас вспомнил! Я банку уронил, и прямо взрыв случился, красные брызги в разные стороны полетели.

— Вообще этого не помню, — развел руками Александр Евгеньевич. — Варенье? Клубничное?

— Ну да! — выпалил Маслов. — Пока Андрюха в спальне со Златой развлекался, мы с тобой выпили, пожрали и чаю захотели. Я достал из буфета банку с вареньем, начал ее открывать. Поставил на кухонный столик, консервным ножом орудую — и тут Шлыков входит, бледный до синевы, объявляет: «Злата того… не дышит». У меня рука сорвалась, банка на пол грохнулась. Разбилась, будто взорвалась. Ба-бах! По всей комнате красные плюхи, на стенах, на занавесках, на мебели. Я совершенно чистый, Сашка тоже, а Андрюха красными пятнами покрыт. Он еще рубашку свою, которой больше всего досталось, начал щупать и пробормотал себе под нос: «Все ароматы Аравии не отмоют этой маленькой руки». Цитата из пьесы Шекспира «Макбет», мы как раз ее в школьном театре ставили.

Ферин потряс головой.

— Никаких воспоминаний у меня нет. А вы, Виола, откуда про варенье знаете?

— Одна из сотрудниц архива случайно уронила банку с вареньем, та разбилась и запачкала брюки и сорочку Шлыкова. А еще Ирина ранее похвалила его рубашку с красным узором, — пояснила я. — Андрей Николаевич тогда уже находился в перманентной истерии — его пару раз посещала «Злата», к нему неоднократно подходил Газетин в разных карнавальных костюмах… На слова сотрудницы, что красные пятна на груди сорочки ее украшают, босс отреагировал нервно, устроил Ире допрос, пытаясь выяснить, что она имеет в виду. А другое ерундовое происшествие — разлитое клубничное варенье — окончательно выбило начальника архива из колеи. Я не думаю, что Ирина Бородулина тоже состояла в сговоре с Александром Фериным, она беременна от богатого любовника, который пристроил девушку на тихую службу. Полагаю, сотрудница после декрета в забытое богом хранилище не вернется. Я понимаю, почему Газетин и девушка, которая изображала Злату, согласились пугать Шлыкова — у Евгения нет денег, у той, что стояла под снегом в легком платье и чью личность мы пока не определили, тоже небось финансовые проблемы. Ирина же в полном порядке. Разбитая ею банка — это просто случайное совпадение. Но Андрей Николаевич после этого инцидента пошел вразнос.

— Эй, эй! — перебив меня, возмутился Александр Евгеньевич. — Виола, глупое вранье хорошо исключительно в книгах! В реальной жизни не советую пургу гнать, потому что можно за клевету ответить. Что за намеки? С чего вдруг вы сказали: «В сговоре с Александром Фериным»?

Я не обиделась на его грубость.

— Кто-то платил Газетину немалые суммы, а Евгений старательно их отрабатывал. Светлана, девушка, которая изображала цыганку в кафе, потом нанялась раздавать рекламные листовки у метро и видела, как после общения с человеком в костюме крокодила Шлыков впал в невменяемое состояние.

— Отлично! — расхохотался Ферин. — Мой адвокат помрет от восторга! Человек в костюме крокодила… Да это мог быть кто угодно, а не Газетин, с которым я никогда не встречался!

— Вообще ни разу? — ехидно уточнил Степан.

— В детстве случалось, — дал задний ход Александр Евгеньевич. — Но я не помню его совсем. Позже контактов с мужиком не имел.

Степан взял со стола пульт.

— Однако интересно, что Газетин начиная с ранней весны регулярно приходил в одно кафе. Он постоянно занимал столик возле окна, заказывал маленькую, самую дешевую чашку кофе и сидел там разное по длительности время. Кирилл Капотов, хозяин заведения, слепой, но прекрасно слышит. Он предположил, что незнакомец поджидает рейсовый автобус, который проезжает мимо кафе. Городской транспорт, как известно, сильно шумит. Так вот, всякий раз, когда раздавался характерный звук, клиент бросал на стол деньги за кофе, присовокуплял к ним рубль чаевых и уходил. У Кирилла говорящие часы. Чтобы сориентироваться, он должен нажать на пульт, и тогда услышит, скажем, слова «ровно полдень». Капотова заинтриговал странный посетитель, он стал гадать, чем тот занимается по жизни, замечал время ухода этого человека. Но так и не понял причину его поведения. А я предположил, что Газетин ждал того, кто давал ему костюмы зверушек и деньги за услуги.

— У Евгения обычно была при себе спортивная сумка, — подхватила я. — В день своей смерти отец Златы на моих глазах с сумкой из кафешки вышел, а Кирилл сказал: «Странный тип! Всегда ходит со здоровенной торбой».

— Слепой так сказал? — усмехнулся Ферин. — И как он про сумищу узнал?

— У Капотова обостренное восприятие запахов, — пояснила я, — а торба Газетина была из дешевой синтетики, которая так воняла какой-то химией, что мне тоже пришлось пересесть за другой столик, подальше. Кирилл лучше собаки запахи вычисляет.

— И вы думаете, что я прикатывал на маршрутке, чтобы встретиться с Газетиным? — уточнил Александр Евгеньевич. — Отлично! Все фантасты мира корчатся от зависти — им такое за три жизни не сочинить!

Степан нажал на пульт, экран, который висел на стене, показал картинку.

— В любом, даже самом тщательно разработанном плане случаются ошибки. Нынче повсюду висит видеоаппаратура, которая постоянно совершенствуются. Недавно в столице появились особым образом оборудованные остановки общественного транспорта — автобус подъезжает к месту, где стоит народ, нажимает всей своей тяжестью на железный лючок, под которым спрятано устройство, активирующее камеру, а когда машина отъезжает, объектив выключается. Просто и эффективно. Данную систему, которая записывает, как входят-выходят пассажиры, наблюдает, не случилось ли чего плохого, собираются ввести по всей Москве, пока она опробовалась лишь на нескольких магистралях. Так вот, вам, Александр Евгеньевич, катастрофически не повезло: улица, по которой вы ездили на встречи с Газетиным, включена в эксперимент. Чтобы вандалы не разбили дорогостоящее оборудование, оно не висит открыто, а спрятано под крышей павильона остановки. Запись автоматически отправляется на центральный пульт и сохраняется в особой базе. Технику закупили у импортных производителей, она хорошо себя зарекомендовала в США и Европе, благодаря ей удалось оперативно раскрыть ряд преступлений. Вот вам интересное кино! Смотрим все…

— Это вы, Александр Евгеньевич, — обрадовалась я, по-детски показывая пальцем на экран, — лицо хорошо видно. Выходите из маршрутки, в руках сумка. Автобус стоит в это время дня две с половиной минуты. Короткий промежуток, но мы успеваем увидеть, как к вам подбегает Газетин и вы обмениваетесь сумками. Деньги, наверное, внутри в конверте? Господин Дмитриев предположил, что вы платили Евгению понедельно. Степан не ошибся? Хотя это неважно, главное другое — вы встречались с Газетиным, сумки друг у друга забирали.

Ферин склонил голову к плечу.

— Ладно. Признаюсь. Да, я нанял людей, велел им пугать Шлыкова. Студентке театрального вуза, которая изображала Злату, сказал, что хочу разыграть приятеля. Хотя она не очень-то интересовалась, по какой причине ей велят в легкой одежде под снегом стоять, девчонку только гонорар волновал. Сначала она в пальто и шапке, надвинутой на лоб, в очках пришла в ресторан, напела бармену, что хочет помириться со своим братом, дала бумажку, попросила ее в печенье запихнуть…

— Как вам только в голову столь хитроумный план пришел? — восхитилась я.

Ферин вдруг улыбнулся.

— Захотел, простите, в туалет на дороге, а с общественными сортирами в городе беда, в них грязи по колено. Притормозил у кафе, справил нужду, сел чаю попить, вижу — цыганка за столом. Вернее, девица, которая пыталась изобразить ромалу. Около «гадалки» парень с девушкой стоят в обнимку. Официантка подошла, заметила мой интерес и пояснила: «Хозяин феньку придумал: бесплатное предсказание для клиентов». И объяснила, как многие женщины просят бармена засунуть в печенье бумажку с нужным им текстом. Вот так возникла идея.

— А Газетин? Почему вы его позвали? — продолжала расспросы я.

— Да, — кивнул Степан, — зачем вам отец погибшей девочки понадобился? Легче было актера безработного нанять.

— С одной стороны, вы правы, — согласился Александр, — но с другой, нет. Лицедею необходим четкий сценарий, он Злату никогда не видел. Газетин же, я полагал, должен, несмотря на пролетевшее время, помнить некоторые подробности. Я встретился с ним, мы потолковали. Евгений сразу суть уловил: «Хорошо, я ему скажу, например: «А зачем вы Злату на перемене водой облили?» Я восхитился: «Ну и память у вас! Столько лет прошло, а малозначительное событие не выкинули из головы». Он рассмеялся: «Ничего в голове не застряло, только сейчас это придумал. Но ведь и Шлыков таких мелочей не помнит. Главное, уверенно это произнести». И я понял, что у него получится отлично. Так и вышло. В Газетине точно актер погиб. Идет, например, Шлыков обедать. А по нему часы проверять можно было, человек-робот, каждый день одно расписание, подкараулить такого просто. Так вот, шагает Андрей по улице, у метро к нему «собака» подбегает: «Возьмите рекламку». Шлыков руку с листком отпихивает, а «собака» ему и говорит: «Не хотите? Ну да вы всегда сердитый. Я вчера со Златой говорил, и она мне рассказала, что вы ей ни разу контрольную по математике списать не дали. Привет вам от девушки. Правда, она жалуется, что в яме, куда ее мертвой сбросили, очень сыро». Андрей каждый раз, когда слова Газетина слышал, каменел, и в этот момент Евгений быстро удирал.

— Странно, что отец покойной девочки согласился на вас работать, — удивилась я. — Он должен был ненавидеть Александра Ферина.

— Мужика волновали только деньги, — скривился бизнесмен, — сомневаюсь, что он дочь любил. Возможно, испытывал к ней некое доброе чувство, но страсть к шуршащим купюрам оказалась в сто крат сильнее. Маслов вам уже рассказывал, как Газетин себя с его родителями после пропажи Златы вел. Он и с моей матери попытался денег срубить. Приехал к нам домой, начал пугать, что добьется возбуждения дела против меня. Мама растерялась, заплакала: «Да что с меня взять? Лишнего куска хлеба в доме нет». И тут пришел Муравей. Увидел, что мать рыдает, но ничего спросить не успел — отец Златы вмиг понял, кто перед ним, и удрал. Газетин за деньги на все готов был. Он понятия не имел, кто его нанял Шлыкова чморить. Я ему позвонил, предложил хорошо оплачиваемую работу, Евгений сразу клюнул, мы пересеклись с ним в торговом центре. И как ему бывшего школьника Сашу опознать? Я лысый теперь, с бородой, в очках. Сказал ему следующее: «Андрей Шлыков вашу дочь убил и моего сына угробил — они с Вадиком поехали на рок-концерт, потом исчез мой парень. Давайте проучим гада, доведем его до психушки». Газетин сначала осторожничал: «Откуда вы про Злату узнали?» У меня простой ответ был в запасе: «Искал про мерзавца сведения в Интернете, наткнулся на вашу фамилию. И не за бесплатно вас зову, за деньги». Он как сумму услышал, сразу согласился. Только тогда я и подумать не мог, что Андрей мою мать убьет, просто хотел вынудить его из Москвы уехать.

— Зачем? — не понял Степан.

Ферин словно не услышал вопроса.

— У Елизаветы Михайловны был непростой характер. Когда я разбогател, она начала награждать себя за годы нищеты, стала заносчивой, любила показать прислуге, кто хозяйка в доме. Я маму баловал как мог. Купил для нее телепрограмму, открыл фирму, чтобы она могла заниматься тем, чем хочет, и ощущать себя бизнесвумен. Ни разу не упрекнул ее в тратах. Газетин понятия не имел, с кем имеет дело, я назвался при встрече с ним Сергеем Кузнецовым. И не понимаю, почему Андрей решил убить мою мать…

— Интересно, — перебил его Егор, — а мне Андрюха рассказывал, что «собака», «крокодил» и другие «звери» ему при встрече всегда имя Елизаветы Михайловны называли. У Шлыкова даже создалось впечатление, что его преследует Ферина. Выходит, Андрея целенаправленно довели до безумия. Виола, вы же видели один раз, в каком состоянии он, несчастный, метался по улице. Когда мне удалось его в чувство привести, Шлыков объяснил, что с ним некоторое время назад беседовала Елизавета Михайловна Ферина, предлагала попить кофейку с ней и Златой. Помните тот случай, Виола?

— Да, — кивнула я. — Вы тогда еще соврали мне, что у Шлыкова жива мать с рассеянным склерозом и самоотверженный сын за ней без устали ухаживает, но он ужасно устал, вот и слетел с катушек. А ведь у Андрея Николаевича нет матери-инвалида, она давно умерла.

— Ну не мог же я вам тогда у машины, где Андрюша рыдал, всю правду выложить, — поморщился Маслов, — придумал эту историю на ходу.

— Понятия не имею, кто звонил Шлыкову от лица моей матери! — воскликнул Ферин. — Повторяю: Газетин не знал, кто я на самом деле. И честно признаюсь: хотел выжить Шлыкова из Москвы. Только и всего.

— Так по какой причине вы задумали заведующего архивом из столицы выжить? — поинтересовалась я снова. — И чем вам не угодили Вера Васильевна Никитина с Еленой Рябцевой?

На лице Ферина появилась на секунду растерянность, которую сменило совершенно искреннее изумление.

— Кто?

— Заведующая библиотекой архива, которым руководил Шлыков, и одна из его сотрудниц, — объяснила я.

Ферин прищурился.

— Впервые об этих бабах слышу.

— Обе женщины погибли незадолго до того дня, когда Андрей Николаевич убил Елизавету Михайловну, — уточнил Степан, — по факту их смерти возбуждено уголовное дело. Экспертиза установила, что погибшие отравились конфетами.

— И при чем тут я, если производитель сделал плохой товар, или магазин его сгноил при неправильном хранении? — разозлился Ферин. — На днях я зашел в аптеку, смотрю, у них там рекламные модули повсюду — типа телевизоры старого образца, в них ролики крутятся. Нужные мне витамины на одном из них были. Я взял банку — она горячая. И понятно почему — многие приборы нагреваются при активной работе. А на упаковке, между прочим, написано: «Хранить при температуре не выше 20 °C». Если так с лекарствами обходятся, то чего ждать от продавцов шоколада?

— Эксперт установил, что в ассорти, которым угостились Никитина и Рябцева, содержалась большая доза препарата «Старкин»[9], — пояснил Степан.

— Что за зверь? — продолжил недоумевать Ферин.

Дмитриев посмотрел на экран ноутбука.

— Запрещенное к применению в России зелье. Допинг имеет множество побочных действий. Спортсмен, принимающий его, сильно рискует. Сначала он вроде ощущает прилив энергии, показывает великолепный результат, затем резко стартуют проблемы со здоровьем. «Старкин» бьет каждого по его слабому месту — одного в сердце, другого по почкам…

Степан взял трубку.

— Игорь, зайди, пожалуйста… Нет, не очень срочно, можно, когда освободишься… Александр Евгеньевич, странно, однако: вы старательно доводите Шлыкова до невменяемого состояния, и, когда тот почти перестает владеть собой, в архиве одна за другой умирают его сотрудницы.

Ферин встал.

— Частные детективы не имеют права никого задерживать. Но я понимаю, что господин следователь, который почти все время молчит, может сцапать любого человека.

— Любого — нет, — парировал Виктор Николаевич. — Не в любой час и не в любом месте. Мне тоже весьма интересно: чем Андрей Николаевич Шлыков так разозлил бизнесмена Ферина? Вы организовали его травлю. Почему?

— Я отвечу на все ваши вопросы, — согласился Александр. — Но сначала расскажу одну историю, о которой вы понятия не имеете. Полагаю, посещение туалета во время затяжной беседы не возбраняется?

— Да, пожалуйста, — кивнул Степан, — вторая дверь от конца коридора. Дорогу покажет охранник.

Ферин криво усмехнулся.

— Не собираюсь удирать, потому что понимаю: вы легко меня поймаете. И я не убийца, виноват лишь в желании испугать Шлыкова. Мое появление в вашем офисе без адвоката — свидетельство того, что я не чувствую за собой вины. Конечно, ваш сотрудник может встать у писсуара и старательно наблюдать за процессом. Ничего не имею против. Но я оставляю в кабинете свой портфель, ключи от машины, кошелек, куртку…

— И все же Николай вас проводит, — не сдался Степан. И опять взял трубку: — Колю в мой кабинет.

— Нет проблем, — пожал плечами сын Елизаветы Михайловны.

Не успел Ферин произнести последнюю фразу, как в офисе появился шкафоподобный парень.

— Звали?

— Будь добр, покажи нашему гостю сортир, — попросил Дмитриев.

Николай моргнул.

— Мужской?

— Нет, я обычно в женский отлить хожу, — серьезно ответил Ферин.

— Твой Николай явно не могучего ума человек, — с улыбкой посмотрев на Дмитриева, заметил Виктор Николаевич, когда мужики вышли.

— Зато бегает быстро и прыгает высоко, — улыбнулся Степан. — Взял недавно его охранником. Соображалка у него и правда хромает, но обязанности-то проще некуда. Его сестра, моя хорошая знакомая, попросила трудоустроить брата после службы в армии. Он у нас два месяца, вроде пока справляется.

Следователь встал.

— Я давно понял — ни с родственниками, ни с приятелями нельзя иметь дела. И на службу к себе их лучше не брать. Ты не против, если я кофемашину включу?

— Давайте поухаживаю за вами, — улыбнулась я и направилась к шкафчику, в котором хранятся чашки. — В тот день, когда в библиотеке случилось несчастье, к Вере Васильевне пришел сын. Потом я узнала, что у Никитиной с ним сложные отношения. Мальчики в пубертатном возрасте все воспринимают обостренно, они часто конфликтуют с родителями. А у Вадима была веская причина чувствовать себя обиженным — его мать не приняла предложение от человека, который захотел выкупить первый этаж дома, где расположена их с сыном однушка. Никитины живут в некомфортных условиях, в тесном помещении, которое отделили когда-то от коммуналки, у них нет ванной, кухни. Вадим мечтает о собственной комнате, куда мог бы пригласить друзей. А Вера Васильевна отказалась от трехкомнатных апартаментов с новой мебелью, мотивируя свое решение просто: нельзя лишаться семейного гнезда, в котором издавна обитали Никитины. Вадик явился к матери на службу, потому что та забыла дать ему деньги на экскурсию, и вспыхнул скандал. До появления Вадима в комнате уже случилась одна словесная баталия — Вера Васильевна вынула конфеты, угостила всех, но во время чаепития вспыхнула перепалка. Появление Вадика притушило выяснение отношений, но мальчик увидел на столе шоколадный набор и возмутился: «Мама, это же я его тебе подарил на день рождения!» Потом подросток запретил всем присутствующим лакомиться конфетами, так как это его подарок. Однако мать и Елена не перестали уничтожать сладкое. Вадик вел себя бестактно, но Вере Васильевне не следовало пренебрежительно относиться к шоколаду от сына. Думаю, не Ферин хотел убить сотрудниц архива, коробку Никитина достала из сумки на моих глазах. Конфеты могли неправильно храниться, в дешевой пародии на шоколад было пальмовое масло, вредное для человека, а в соединении с препаратом «Старкин» способное повести себя непредсказуемо.

— У Никитиной сначала случился отек Квинке, — сказал Виктор Николаевич, — но ее вывели из этого состояния. А потом беднягу свалил инсульт. Рябцева же скончалась от остановки сердца — у нее, как оказалось, был стеноз сонной артерии. Почему Елена его получила в молодом возрасте, не отвечу. Возможно, она и не знала о недуге. Ну кружится иногда голова, ну тошнит изредка, усталость быстро наступает… Когда человеку еще нет сорока, он подобные симптомы объясняет просто: мало спал, понервничал, перетрудился. О том, что со здоровьем нелады, молодые задумываются редко.

— Я тут! — доложил высокий парень, входя в кабинет.

— Игорь, — начал Степан, — есть вопрос…

— Стоп, — скомандовал сотрудник, — грязь.

— Не может быть, — возразил Дмитриев, — на прошлой неделе проверяли.

— За семь дней можно до Китая доползти, — фыркнул Игорь, вынимая из кармана нечто похожее на айфон. — Секундос, сейчас поймаю!

— Что? — удивилась я.

Игорь, не отрывая глаз от «телефона», объяснил:

— В комнате «жучок». Я всегда ношу при себе детектор, с его помощью и замаскированную видеокамеру можно отловить. Как в кармане вибрация начинается, значит, рядом прослушка торчит. Или «гляделка» пристроена. Или то и другое вместе. Чья сумка?

— Цвета корицы? — задал вопрос следователь. — Нам со Степаном она не очень подходит.

— Виола, это твоя? — повернулся ко мне Игорь.

— Да, — подтвердила я. — Но зачем мне записывать беседы в офисе Степана? Он сам все расскажет, если я попрошу его.

— По-всякому бывает, — меланхолично заметил Игорь.

Компьютерщик выудил из другого кармана плоскую коробочку, похожую на пенал, с каким я в детстве ходила в первый класс, достал из него скальпель…

— Что ты собрался делать? — спросила я.

Игорь нацелился лезвием на круглый фирменный знак, сверкающий на боку сумки.

— Изъять «ухо». А возможно, и «глаз».

— Никогда! — возмутилась я. — Сумка дорогая, и она мне очень нравится. Нет моего согласия на смерть ридикюля.

— Фонит точно от твоей кошелки, — сказал парень.

— Это невозможно, — отчеканила я.

— Детектор никогда не врет!

— В данном случае я тоже не лгу! — топнула я ногой. — Не дам уничтожить любимую, дорогую…

— В плане денег это как раз дешевка, — перебил меня Игорь. — Это фейк. У оригинала строчка сделана темно-синими нитками, а здесь голубыми. И еще ручки — фирма их снизу прошивает, а пираты склеивают.

— Восхищена твоими познаниями в области дамских аксессуаров, — прошипела я.

Игорь начал резать несчастную сумочку, продолжая говорить:

— Моя мама заказала в Интернете «Шанель». Наивно поверила, что ничем от настоящей она не будет отличаться. А через неделю у красоты ручки расклеились, кожа пузырями пошла. И я занялся изучением вопроса. Все-таки это мой профиль, «жучки» часто в кожгалантерею запихивают. Есть! Ну-ка, прыгай ко мне, дружок!

Игорь подковырнул скальпелем никелированный кругляш, тот выпал.

— Прощай, моя дорогая сумочка, — всхлипнула я.

— Куплю тебе новую, настоящую, — пообещал Дмитриев.

— Вот он, «жучара», — торжественно объявил Игорь. — Что и требовалось доказать. Ух ты! Такого я еще не встречал. Экий забавный… Похоже, он ведет онлайн-трансляцию.

— Можешь определить, к кому информация льется? — мигом спросил Степан.

— Попробую, — кивнул Игорь и убежал.

Виктор Николаевич отодвинул пустую чашку и, отбросив церемонное «вы», поинтересовался у меня:

— Откуда взялась эта твоя торба?

Я рассказала следователю про Эмму Крамову и ее мангуста Кукусика.

Дмитриев взял изуродованный ридикюль.

— Дамочка решила сэкономить, купила копию. Ничего удивительного — зачем тратить много денег, когда есть возможность исправить положение задешево?

— Фейки не копеечные, — грустно ответила я, — за некоторые десятки тысяч просят.

— Так… — протянул Степан. — Все интереснее и забавнее делается. А где Ферин?

Дмитриев пошел к двери, я поспешила за ним. Мы вышли в коридор, добрались до мужского туалета, у стены скучал секьюрити.

— Александр не выходил? — осведомился Степан.

— Не-а, — ответил охранник.

— Что-то долго он там сидит, — сказала я.

— Может, у мужика понос или запор, — предположил Николай. — Я один раз на унитазе несколько часов кантовался — пельмешек в гостях поел, и упс, дристал потом весь день. А еще…

— Внутрь заглядывал? — остановил поток романтических воспоминаний охранника Степан.

— Не-а. Зачем? Окна там нет, в коридоре охрана, — зачастил Коля, — вход-выход только через дверь.

Дмитриев постучал в створку.

— Александр Евгеньевич, у вас все в порядке?

Ни звука в ответ.

— Господин Ферин, вам плохо? — продолжал мой жених.

Тишина.

— С вашего позволения, я зайду, — громко предупредил Степа. — Хотя, наверное, на шпингалет закрыто. Жаль, конечно, дверь портить…

Дмитриев нажал на ручку.

— Открыто!

— Рулон туалетной бумаги на полу у входа? — удивилась я. — Странное место для пипифакса. Кто его сюда поставил?

— Я, — тут же сообщил Коля.

— Зачем? — недоумевала я. — Только что вы сказали, что не заглядывали внутрь.

— Точно, не заглядывал, — подтвердил парень. — Не смотрел внутрь, просто рулон сунул.

— Подробно все изложи, — потребовал Виктор. Следователь тоже покинул кабинет, подошел к нам.

— Тух я тут у стенки, — завел охранник, — высунулся объект, попросил: «Парень, дай бумагу. Не привык задницу рукавом вытирать».

— Согласен, сие неудобно, — согласился Степан. — Твои действия?

Николай показал пальцем на маленькую дверь в торце коридора.

— Там кладовка. Я взял рулон, приотворил сортир и…

— Ясно, — остановил секьюрити Дмитриев.

— А что? Я никуда не уходил, — забубнил Коля, — коридор не покидал, на лифте не ездил, только в соседнее помещение зашел, покопошился там.

— Долго копошился-то? — ласково поинтересовался Виктор.

— Не глядел на часы, — честно сказал Коля, — ну минут… пять… Бардак там!

Мы переглянулись.

— Ступай, Николай, — приказал Степан, — потом обсудим твой косяк.

— Че не так? — заморгал парень.

— Потом, — повторил Дмитриев.

— Дорогая Виола! — обрадовалась Эмма, когда мы со Степаном вошли в квартиру. — Пришли меня навестить? Рада, очень рада. Так мило с вашей стороны вспомнить о даме со сломанной ногой. Молодой человек, а вы кто?

— Мой жених, Степан Дмитриев, — представила я спутника. — Вот решила заехать, проверить, все ли у вас в порядке. Как вы справляетесь?

— Спасибо, душенька, все нормально, — заверила Эмма.

— Угостите нас чаем? — попросила я. — В горле пересохло.

— Если достанете чашки, мне-то до них из коляски не дотянуться, — ответила хозяйка.

— А где ваша прислуга? — спросила я.

— На рынок поехала, — промурлыкала Эмма, — за свежим творожком.

— Поздновато сейчас молочные продукты покупать, — подал голос Степан, — уже вечер наступил.

— А где ваш милый Кукусик? — улыбнулась я.

— Спит на каком-нибудь диване, — отмахнулась госпожа Крамова. — Посуда вон там, слева.

Я подошла к шкафу, но не открыла его, обернулась и резко спросила:

— Зачем вы засунули в сумку «жучок»?

— Бог с вами, — изумилась хозяйка, — я до одури боюсь насекомых.

— Ответ неверный, — поморщился Степан, — надо реагировать иначе: «В какую сумку? Жучок? О чем вы говорите?» Слова про насекомых были неплохи, но сразу понятно, что госпожа Крамова смекнула, о каком ридикюле идет речь. Давайте перестанем ломать комедию.

— Недавно я разговаривала с Валентиной Федякиной, — заговорила я, — и после непростой нервной беседы выяснила, что моя знакомая год назад отдыхала в Италии. Не одна. С мужчиной, который ей не супруг. В крошечном отеле, где всего четыре номера, никогда не останавливаются россияне. Обслуживающий персонал местный, никто не говорит на языке Пушкина. Валя прекрасно ладит со своим супругом, но иногда ей хочется почувствовать себя молодой, задорной, не обремененной браком дамой. Федякина понимает, что заводить любовника в Москве чревато неприятностями — рано или поздно кто-то стукнет господину Ромину, что он стал похож на архара, славного своими мощными рогами. Развод в планы Валечки не входит, поэтому она летает в Италию, в тот крохотный отельчик. Но перед тем как отправиться туда, останавливается ненадолго в Риме, забегает в агентство и выходит оттуда с молодым парнем, чаще всего американцем. Контора специализируется на сдаче внаем юношей, готовых обслуживать милых дам. Паспорт у Федякиной никто не спрашивает, она представляется немкой Катариной Вульф, оплачивает свою «игрушку» и уматывает с ней. А муж пребывает в уверенности, что Валя лечит в СПА разбушевавшуюся грыжу позвоночника. Николай доверяет жене, ему и в голову не приходит, что та изредка устраивает поход «налево». Учитывая полнейшую конспирацию, в которой все происходит, представляю ужас Федякиной, когда ей некоторое время назад позвонила женщина, представилась Эммой Крамовой и голосом слаще сиропа из инжира пропела: «Душенька, я никому не расскажу, чем вы с очаровательным юношей в Италии занимались». Валентина чуть не умерла на месте, а вы продолжали: «Все останется между нами, если выполните одну махонькую просьбу — пришлите ко мне писательницу Арину Виолову, вы же с ней в близких отношениях. Облегчу вам работу…» И дальше вы изложили, что надо мне сказать, под каким предлогом к вам отправить.

В глазах Эммы зажегся злой огонек. Степан тоже заметил его и моментально отреагировал.

— Госпожа Крамова, вы дама — волшебная палочка. Еще в советские годы, когда наши люди не ездили массово за границу и не слышали слова «консьерж» (не путать с консьержкой!), вы чудесно улаживали любые простые и сложные проблемы. Отыскать опытного гинеколога, чтобы сделать аборт на позднем сроке? Пожалуйста. Достать за один день четыре билета в Большой театр на давно всеми ожидаемую премьеру? Легко. Устроить ребенка-двоечника в МГУ на первый курс? Сию минуточку. Вы находили нянь и домработниц, подбирали фальшивых родителей для жениха-невесты, а то ведь некоторые мамы-папы слишком увлекаются алкоголем, их приличной публике нельзя показать, а девушку в белом платье к алтарю должен вести отец. Где взять благообразного мужчину? А Эмма на что! Вот вам прекрасный папаша-полковник с дорогими часами, в добротном костюме, умеющий хорошо пошутить, сказать красивый тост, он ловко танцует, производит наилучшее впечатление как на гостей, так и на родителей второй половины молодой пары. Такой не нальется водкой, не упадет мордой в салат, не станет горланить песни и сморкаться в скатерть. Вы и сейчас бюро добрых, но платных, причем очень дорогих услуг. И, понятное дело, бизнес Крамовой иногда немного конфликтует с законом.

Эмма дернула плечом и, перестав изображать из себя милую, неприспособленную к жизни бабулю, заявила:

— Я не нарушала Уголовный кодекс.

Степан сел в кресло.

— Наверное, вы хотели сказать, что не занимались убийствами.

— С ума сошли? — побагровела дама в кресле на колесах. — Да, я могу организовать доставку настоящего пармезана или другого санкционного продукта из Европы. Могу вручить заказчику не сертифицированное в России, но свободно продающееся в Америке лекарство. Однако лишить человека жизни не помогу. И кражу ребенка организовывать не стану, хотя мне недавно нереальные деньги сулили за то, чтобы маленький мальчик очутился у отца в Англии. У меня есть принципы. Кое на что я не соглашусь даже за миллион долларов.

— Но в моем случае вы изменили правилам, — не выдержала я, — ловко меня вокруг пальца обвели, я поверила в старушку со сломанной ногой. И уж совсем гадко было портить мою любимую сумку. Вылили на нее мочу мангуста! Кукусика-то где напрокат взяли? Убили мой ридикюль, чтобы прислать мне фейковую сумку, снабженную «жучком»!

— Мочу мангуста? Фу… — передернулась Эмма. — Приходит же некоторым такая гадость в голову! Я кто, по-вашему, чтобы анализы собирать? Есть жидкость, которая воняет прямо как испражнения, но таковыми не является. Химия — великая наука. И Кукусик, мой любимый мальчик, прекрасно воспитан, не занимается пакостями.

— Зато вы их делаете! — взорвалась я. — Говорите, что не нарушаете Уголовный кодекс? Отлично! Зато создаете условия для того, чтобы кто-то совершал преступления. Зачем вы за мной следили? Отвечайте немедленно! Если не расскажете честно, мы с Дмитриевым найдем кучу поводов вас за решетку упечь. Можете в этом не сомневаться!

— Да уж, лучше расскажите правду, — поддержал меня Степан. — А произносить фразы вроде «Я просто оказываю дружеские услуги» глупо. Мы действительно отыщем людей, которые сообщат, что платили вам деньги. Неприятности с налоговой еще никого не радовали.

— Вылезайте из инвалидной коляски, в которую сели, когда увидели мое лицо на экране домофона! — скомандовала я. — Хватит прикидываться! Похоже, вы любите изображать немощную старушку, коляска у вас всегда наготове.

Эмма откинула плед, прикрывавший совершенно здоровые ноги, и легко встала.

— Меня наняли.

— Кто? — подпрыгнула я.

Крамова села на диван.

— Жуткий тип. Заявился ко мне ночью. Я спала, вдруг ощутила, что на лицо что-то капает, проснулась, а около постели мужик стоит, улыбается: «Здрассти! Крепенько дрыхните, пришлось водичкой вам на морду брызнуть». Я испугалась, а он сказал: «Замок в двери дерьмовенький, его и младенец откроет. Чего ж такой поганенький поставили? На приличный деньжонок не хватает? Вроде хорошо зарабатываете». Меня затрясло, а он говорит: «Не надо бояться, ничего плохого я вам не сделаю. На работку вас нанимаю. Прослушечка нужна. Один давний дружок нанял писательницу Арину Виолову, и мне надо знать, чего она уже накопала и какие еще раскопки делает. Так что начинай работать. Чего моргаешь? А-а-а, деньжаток ждешь. А нету! И не будет евриков-долларчиков. И рубликов тоже. Я бедненький. Почему ты на меня за так работать станешь? Вопрос интересненький. А ответ чудесненький. Потому что…»

Эмма поджала губы.

— Незнакомец напомнил вам о кое-каких неблаговидных делах, которыми вы занимались, — договорил за нее Степан, — пообещал в случае отказа сообщить о них полиции.

— Мне пришлось пойти на большие траты, — процедила хозяйка, — приобрести аппаратуру последнего поколения. Простой «жучок» мерзавца не устраивал, он мне точно объяснил, какой нужен. Иногда, правда, умный прибор глючило, но в основном трансляция хорошо шла. Не спрашивайте, как он устроен, я понятия не имею. Знаю лишь, что он накапливал информацию, потом подключался к Интернету и передавал все на мою почту. А уж я перебрасывала это на электронный ящик заказчика.

— Адрес мужчины! — хором сказали мы со Степаном.

— Прямо избушка на курьих ножках, — пробормотала я, шагая по двору, — странно, что в ней Интернет есть.

Степан показал рукой на бесконечный забор из светлого кирпича, тянувшийся в нескольких метрах от дома, около которого мы стояли.

— Там очень дорогая клиника пластической хирургии. Думаю, нужный нам человек имеет бесплатный доступ к чужой сети. Посмотри на свой телефон.

— Вай-фай включился, — кивнула я.

— Очень часто лечебницы для непростых клиентов организуют у себя открытый доступ для всех посетителей, — договорил Степа и постучал в дверь.

— Кого нелегкая принесла? — пробасили из недр избы. — Входи спокойненько. Не заперто.

Мы с Дмитриевым миновали террасу и еле вошли в крохотное помещение, где на грязном протертом диване сидел очень худой дед.

— Здрассти вам, писательница, — кивнул он. — И мужику привет! Молодцы, нашли меня!

— Добрый день, господин Муравьев, — ответила я. — Так и живете в избушке, которая принадлежит матери бизнесмена Ферина Елизавете Михайловне?

— Принадлежала, — поправил хозяин. — Убили бабу. Сашкин план на все сто удался. Хитер бобер! Кстати, где мой пасынок? Знаете? Ага, смылся.

— Вы никогда не были женаты на Елизавете Михайловне, — заметил Степан, — по закону Александр вам никто.

Муравей засмеялся.

— А по сути сын родной. Лизка прям тряслась от страха, как бы кто правду про нас с ней не узнал… Она ж по богатеньким домам убирать ходила. Вдруг хозяева ее биографию проверят? А у поломойки муж судимый неоднократно. Хрен ей тогда в зубы, а не ключи от квартирки. Вломят бабенке в зад пяткой, мыть ей сортиры на вокзале.

— Александр ваш ребенок? — уточнила я.

— Собственноручно сделанный, — ухмыльнулся Муравьев. — Ха-ха. Смешно сказал — собственноручно… Садитесь, гости дорогие. Зачем приперлись?

— Поговорить, — ответил Степан.

— Слухаю! — прищурился дядька.

— Вениамин Иванович, у вас интересная биография… — начала я.

— Ну так тебе это не в удивление, — остановил меня старый уголовник, — батюшка-то у писательницы из одного стада с Муравьем.

Я решила не обращать внимания на его ехидство.

— Александр знал, что вы его отец?

— А як же! Конечно. Но ему мамулька велела язык за зубенками держать крепенько, — журчал Муравей. — Ваш-то писательский папенька щипач, да к тому же неловкий. Срежет лопатник и к мусоркам[10] в лапоньки падает. Смехотень! Неуважуха ему в бараке. А я по-серьезному шел. И на крошках не попадался.

— В последний раз вам дали десять лет, — уточнил Степан, — на свободу вы вышли в прошлом году. Сын стал очень богатым человеком, жена гражданская ходит в золоте-бриллиантах, а вы ютитесь в покосившейся избе. Почему не сообщили Фериным, что вы на свободе?

Муравьев взъерошил пятерней волосы.

— Ну что вам сказать, людишечки дорогие! Я Лизке писал, помощи просил, она не ответила. Выкинули меня за ворота зоны, денег на проезд малец дали, и усе. Вали, Веня, куда хочешь и как хочешь. Где жить? А не печаль то государства.

Я не выдержала.

— С какой стати страна должна заботиться о человеке, который на благо общества не работал, налоги не платил? Наоборот, на него средства тратили, бесплатно Муравьев много лет ел, пил, спал!

— Чтоб ты так жила, — пожелал мне уголовник.

— Я не ворую чужое имущество, никого не убиваю, меня не за что за колючую проволоку прятать, — парировала я.

— Вот ты, девонька, — интересовался я твоей биографией, — папашу своего неуклюжего после отсидки пригрела, — переменил тему Вениамин. — А меня Лизка даже выслушать не пожелала. Хорошо, я про эту домушечку знал. Иначе где жить, а? Вот Степан твой мальчиком по малолетке сел, вышел, когда ему еще двадцати не стукнуло, и смог жизнь наладить. А Муравью много годочков, у него шансов на солнечное завтра нет. Мне бы в черное сегодня хлебушка покушать.

— Дмитриева оговорили! — возмутилась я. — Он ничего плохого не совершал!

— Давайте вернемся к главной теме, — заговорил Степа. — Вениамин Иванович, могу вам кое-что предложить…

— Взятку? — оживился тот. — Чем она жирнее, тем вкуснее.

Дмитриев продолжил:

— Вы откровенно отвечаете на наши вопросы, а я, если удостоверюсь, что господин Муравьев ничего дурного пока еще не совершил, пристрою вас в коммуну Лазарева. У Петра Сергеевича в Подмосковье деревня для бывших зэков есть, они на ферме работают, в курятниках, огородами занимаются. Живут в хороших условиях, питание бесплатное.

— Коммунизм, — щелкнул языком Вениамин.

— Следить за человеком нехорошо, — говорил дальше Степан, — «жучок» ставить незаконно, но на вас пока никто не жаловался. Если разговор получится, то Вилка не станет на вас заявление писать.

— Не стану, — эхом откликнулась я.

— У вас денег нет? — начал Степа.

— В кармане вошь на аркане, — вздохнул уголовник.

Дмитриев сел на колченогую табуретку.

— Откуда тогда компьютер? Украли?

— Не, — возразил Муравьев, — он большой, трудно коробку незаметно стащить. Со мной сидел Леха, хакер. Его повязали за мухлеж с чужими кредитками, он с них деньги тырил. Тихий мальчишечка в очочках, умненький без края в математике, истории. В науках, в общем. А по жизни идиот. Когда я в хазу вошел, он на полу спал. Чего-то жаль мне балбеса стало, ну я и объяснил местным: ша, волки позорные, тронете Леху — со мной дело иметь придется. А у Лешки родственники не куркули жлобные, бараночки ему передавали. Подкармливал он меня. Потом на нашу зону подарок от благодетелей свалился: компьютерный класс. Типа, надо зэков научить, они выйдут и работу найдут. Лехе велели все настроить и педагогом стать. Парень доходчиво объяснял, умненький он, со мной отдельно занимался. Не хочу сказать, что асом стал, но поболе многих умею. Лешка раньше вышел, стал мне грев слать. Благодарненький мальчик. Когда я за воротами оказался, мальчишечка уже уезжать собрался. Далеко, в другую страну, куда его впускали. Он мне комп купил, установил, к Интернету халявному подключил. И улетел.

— А вы начали в Сети плавать, — кивнула я.

Вениамин потер ладонью шею.

— Дорогули мои, ума у вас не хватит все нужные вопросы задать. Расскажу сам интересную историйку. Слушайте и на ус мотайте. Хотите знать, почему за Виолой следил? Все сообщу. С условием: Степан меня в ту коммуну точно пристраивает. Я старенький теперь, один не выживу, а охота еще на солнышке погреться. По рукам? Узнаете все, что хотите. Я-то правду до трусов, до голой задницы знаю. А вы меня потом за рассказ подробненький в хорошее место отправите. Ну как?

— Договорились, — кивнул Дмитриев. — Но если вдруг выяснится, что вы участвовали в отравлении Веры Васильевны Никитиной и Лены Рябцевой, вам нехорошо будет.

В глазах Муравьева зажглось изумление, он быстро сказал:

— По рукам. Слухайте песнь соловьиную, не перебивайте, горланить не мешайте.

Преодолевая чувство брезгливости, я опустилась на грязную софу около Степы и посмотрела на уголовника. А тот начал издалека.

…Когда Саша Ферин в полной панике позвонил домой и сказал отцу: «У нас Злата умерла», Вениамин поспешил в квартиру Масловых. В дорого убранных апартаментах он нашел перепуганных подростков. В спальне на кровати лежала девочка. Веня не раз видел трупы и понял сразу: Газетина покойница. Тут надо заметить, что никто из участников вечеринки понятия не имел, что Муравей — родной отец Ферина. Александр напропалую хвастался перед приятелями, что он свой в криминальном мире, дружит с авторитетами, руководителями преступных группировок… Но Муравей никогда не занимал лидирующих позиций, был простым вором. Он обчищал квартиры, легко открывая любые замки. У него были богатая фантазия, изворотливый ум, Веня врал, как дышал.

В доме Елизаветы Михайловны любовник постоянно не жил. Ферина лгала соседкам, что Вениамин Иванович, который часто приходит к ним с сыном в гости, работает в банке. Муравьев в тот период жизни хорошо одевался, старался правильно разговаривать, понимая, что ему надо выглядеть солидно, вызывать доверие, тогда он легко войдет в любой подъезд, прикинется гостем, не вызовет подозрений у консьержки. Но правду об отце Саша прекрасно знал.

Кроме Елизаветы, которую Муравьев считал женой, у него была любовница Катя, содержательница подпольного публичного дома. Женщины любвеобильного домушника между собой не общались и даже не подозревали о существовании друг друга. Каждая полагала, что она единственная в жизни Вени. А Муравей плавно перемещался от одной дамы сердца к другой и жил припеваючи.

Увидев труп Златы, Вениамин потребовал от ребят денег. Из рассказов сына он знал, что Шлыков беден, как церковный таракан, а вот у Масловых в семье водятся большие бабки. Муравьев давил на Егора изо всех сил, но вскоре ему стало ясно: у подростка пустой карман, а на его предков наезжать опасно, у них большие связи. В любом другом случае, узнав, что у того, кому надо помочь спрятать мертвеца, нет приличных денег, Муравей развернулся бы и ушел. Но здесь-то в историю оказался впутан его сын. Веня призадумался.

И вдруг раздался громкий детский голос. В квартиру, которую перепуганный Егор забыл запереть, ворвался Гена Шлыков, младший брат Андрея. Пацан топал ногами, капризно верещал. Сразу было ясно: мальчик избалован до предела, привык, что исполняются все его прихоти. Муравьеву семилетка совсем не понравился. А еще он сообразил: подростки понимают, что случилось, и будут молчать, маленький же крысеныш начнет направо-налево визжать, что нашел брата ночью у Масловых, опишет Сашу Ферина. Лишнего свидетеля лучше убрать. Вот только Муравьев вор, а не убийца, не отморозок. Даже весьма противного пацана жизни лишать он не хотел. Ну не по понятиям душить мальца. Так лишь отморозки поступают.

Вениамин молча глядел на ребенка, прикидывая, что же делать, и вдруг понял: у Гены белокурые кудряшки, пухлые румяные щечки — этакий раскормленный ангелочек. В памяти Муравьева мигом всплыл образ скульптора, богатого мецената, собирателя антиквариата и живописи Бориса Альфредовича.

Импозантный мужчина являлся лучшим клиентом Кати, вот только его не интересовали женщины, девушки и девочки. Борис Альфредович, придя к Катерине, нежно ворковал:

— Нужен мальчик. Лет семи. Не подумай чего плохого — я леплю фигуру ангела, ищу натурщика.

— Конечно, конечно, — кивала бандерша и демонстрировала ему тех, кто у нее имелся.

— Они старые, — вздыхал Борис, — на вид по двенадцать лет, а на самом деле им шестнадцать-семнадцать. И не блондины. Ладно, возьму что есть.

Скульптор упорно просил подходящего «натурщика», но тот никак не находился. Гена Шлыков оказался именно таким «ангелом», которого так жаждал Альфредович. Муравьев обрадовался удаче — дело-то чудесно устраивалось. Вор упаковал труп Златы и увез его и свою живую добычу. Останки девочки уголовник утопил в подмосковном болоте, местоположение которого сейчас, спустя столько лет, указать уже не может. Он отъехал подальше наобум, остановился где-то наугад. Потом Муравей отдал Гену Борису Альфредовичу, причем заломил за малыша такую цену, что сам не верил, получит ли ее. Но скульптор молча вручил продавцу пачки купюр. Он даже не обратил внимания на то, что у мальчика дефект глаза — на одном половина радужки была молочно-белой…

— Вы продали ребенка? — возмутилась я. — Слов нет, чтобы оценить ваш поступок!

Вениамин изобразил удивление.

— Скульптор натурщика искал, ангела лепить хотел. Он мне пообещал: «Закончу работу, мальчика матери верну». Я получил деньги у скульптора за находку подходящего типажа. А уж как Борис Альфредович далее с хорошеньким мальчишечкой поступил, не с меня спрос, с него.

Я дернула Степана за рукав.

— Он над нами издевается!

— Что вы, и в голову не приходит, — заморгал мерзавец. — Я ребенку зла не причинил. Надо было сына из беды выручать, очень за него переживал. Да только зря все, Сашка-то умер.

— Кто умер? — изумленно спросила я.

— Александр, сын наш с Елизаветой, — уточнил Муравьев. — Ему нехороший диагноз поставили, лечили, да попусту. Сашка заболел неожиданно, а был здоровый лось. Он с приятелями где-то гулял, подрался, по башке получил, и стала у парня голова болеть. День, другой, неделю, месяц. Я к тому моменту с Лизкой расплевался. Характер у бабы уж очень поганый. Главным для нее были деньги, ради них на все соглашалась. Я от нее только и слышал: «Дай, дай, дай… мало принес… У соседки шуба, я в рванине хожу, паршивенькой золотой цепочки нет…» И завистливая была до изумления. У всех полно добра, а у нее ничего нет. Такая вот ее жизненная позиция, радоваться тому, что имеет, она не умела.

— Госпожа Ферина мертва, — уточнила я.

— Намекаешь, что о покойниках только хорошо говорить надо? — оскалился Вениамин.

Я посмотрела прямо в глаза противному старику.

— Вы много лет прожили с Елизаветой Михайловной. Почему сразу не ушли, если у нее был такой характер?

— На себя баба ничего не жалела, — хмыкнул мужчина, — дам ей на домашние нужды, она туфли купит. Почему долго не уходил от нее? Чистая, аккуратная, хозяйка хорошая, готовила прекрасно, очень вкусно. Обстирает меня, все отгладит, в постели обслужит. Не пьет, не курит, на других мужиков не смотрит. Но жадная и зануда. В кино ее было не вытащить.

— Почему не женились на Фериной? — подхватил Дмитриев. — Она, похоже, была ответственная. Такая мужа на зоне не оставит, на свидание придет, продукты привезет. А с жадностью и с желанием вещи покупать примириться можно, большинство женщин любит по магазинам бегать.

— Я ей предлагал, — неожиданно с обидой сказал Муравьев, — а она в ответ: «Ты уголовник, сядешь в очередной раз, у меня квартиру за твои художества конфискуют». Вот Катюха, бандерша, та другая была. Веселая, шебутная, везде бегать со мной была готова, деньги «фантиками» называла. Есть купюры в кошельке? Супер. Нет? И фиг с ними, как-нибудь выживем.

— Но вы и с этой женщиной брак не оформили, — заметила я.

Муравьев дернул себя за ухо.

— Катька пила в темную голову, сколько ей ни дай, через час ничего не останется. Готовить не умела, хозяйка дрянная, да еще на мужиков слабая — поманит ее кто, несется на всех парах. И нормально со мной трахаться ей было скучно, подавай веселушке секс с вывертом. То в парке приспичит, где народу полно, потащит в кусты, то в автобусе. Ее экстрим возбуждал. А мне б такую, как Катюха, но не пьющую, не гулящую, а положительную хозяйку, как Лизка. Но я все-таки сделал выбор…

После того как я тело Златы утопил, Елизавета меня пилить принялась:

— Ступай к Масловым, потребуй плату за свое молчание. У актеров денег полно! Ты меня нормально обеспечить не можешь, используй шанс.

Я ей сначала мирно объяснил:

— У них знакомства высокие, они меня в милицию сдадут. И Сашке плохо придется, он же в квартире, когда девка ласты склеила, находился. Егора-то родители отмажут, менты всех собак на нашего сына повесят, им виноватого найти надо.

Лизка орать начала, называла меня голодранцем, нищетой убогой, вором позорным. Потом заявила:

— Нет тела, нет дела. Сам мне сто раз так говорил. Ничего Сашке не грозит.

Нормально, да? Готова за деньги про безопасность ребенка забыть. Требует от мужика побольше бабок ей притащить и сама же потом меня опускает, замуж за уголовника не хочет. Короче, я обозлился.

— Определись, коза! Или я урод, тогда не бери ничего из моего заработка. Или я нормальный мужик, тогда расписываться в загс маршируем.

Слово, значит, за слово, поругались. Я психанул, к Катьке ушел, загулял с ней. Лизку забыл, с Сашкой не общался. Чем он занимался, понятия не имел. Потом меня посадили. Правда, срок дали смешной, пару лет всего, у судьи хорошее настроение было. Но ходка не первая, я по полной чалился. Вышел, Катюхе позвонил. Незнакомая баба трубку взяла и объяснила: прежняя владелица жилья умерла, теперь она тут обретается, забудьте этот номер.

Я загрустил. Денег нет, работу тому, кто с зоны откинулся, не найти. Была у меня комната в коммуналке, но пока я на зоне садовые скамейки сколачивал, ЖЭК на мои метры кого-то поселил, прописку ему в паспорте поставил. Чтоб доказать свои права, надо адвоката взять, а тот за нежный поцелуй работать не станет. В общем, бомжара я. И чего делать?

Поехал к Лизке, там снова облом — в ее норе тоже другие живут. Но вежливые люди, они объяснили, что Ферина им хату сдала, сама с больным сыном умотала в деревню, и адрес мне дали. Хотя я его и так знал — там мамаша Лизки обреталась когда-то, изба моей гражданской жене в наследство досталась. Поехал туда. Лизка и впрямь в деревне куковала. Жила на те деньги, что от сдачи своего жилья в Москве получала. Меня она гнать стала:

— Явился не запылился! Не звала тебя, вали туда, где пропадал. Или денег давай за постой, еду купи. У меня сын, лежачий больной, на руках. Кучу денег потратила на его лечение. Знахарка меня раздела, да не помогла Сашке.

Еле-еле упросил ее переночевать пустить. Она мне в сарае на топчан тряпку бросила, не покормила, чаю не налила, велела в шесть утра в Москву возвращаться. Я на обратный билет деньжат поклянчил и фигу увидел.

В пять с чем-то встал, вышел во двор, гляжу — Лизавета с крыльца сбегает.

— Венечка, любимый, — кричит, — помоги, Христа ради!

Опаньки… Ведьма сладкой плюшечкой обернулась. Ну я не злопамятный, кивнул.

— Говори, чего надо?

А она:

— Сашку зарыть. Помер наконец-то.

Я всего насмотрелся в жизни, но тут прифигел.

— Зарыть? Он те что, собака? Парня похоронить надо по-человечески.

Лизка на меня набросилась.

— А то я не знаю, каково это — по-человечески. Место на кладбище взять, гроб купить, покойника в Москву перевезти, в морг устроить… Берешься все это сделать? Он тебе сын, между прочим! Где папаша был, пока парень болел? Я его одна лечить пыталась. Не смотри на меня так! Учить он меня решил, как сына хоронить… Не трать время, покажи пример, сам его по-человечески в последний путь отправь. Или денег дай на все.

И чего было делать? В кармане ни рубля, Сашка помер без врача, справку о смерти так просто не дадут, приедет милиция, устроит представление, а я только с зоны… Ну и закопали мы парня.

Я вечером в город уехал. Без билета покатил, Елизавета в деревне осталась. Вышел на площади — жрать охота, жить негде, дождь начался… Ну и вытащил кошелек у прохожего. Не хотел больше воровать, да обстоятельства вынудили…

Муравьев оборвал рассказ, стукнул кулаком по дивану. Но через секунду продолжил:

— А прохожий оказался ментом. Вот непруха! Скрутил он меня, в отделение отволок. Дальше по рельсам покатило: СИЗО, суд, зона. Упекли на большой срок, теперь судья злой попался. И чалился я тьму времени. С начальником не поладил, он на меня бумагу накатал, что я в бунте участвовал, мне еще годов набавили. Наконец вышел. И снова здорово! Жить где? Жрать что? Работу как найти? Кое-как жизнь наладил. Иду один раз по парку, гляжу — скамейка, на ней журнал валяется. Я его взял, решил отдохнуть, а то двое суток до этого на железной дороге вагоны мыл, сил никаких. Устроился на лавке, страницы листаю. Издание скучное, про бизнес. И вдруг заголовок: «Путь наверх Александра Ферина». Слева фото — Лизка и мужик лысый, с бородой. Внизу подпись: «Герой нашего очерка с любимой мамой Елизаветой Михайловной». Ну и ни фига себе!.. Я ж Сашку самолично в лесу упокоил. Почесал я в затылке и позвонил Лехе, хакеру, говорил вам о нем уже…

— Стоп! — перебив его, скомандовал Степан. — Вениамин Иванович, мы же условились, вы говорите только правду.

— Где вранье? — возмутился Муравей.

— Денег у вас не было. А откуда сотовый? — спросила я. — Простите, у вас закурить не найдется, я сигареты в машине оставила.

— Как в последний раз сел, я дымить завязал, — отмахнулся Вениамин. — Трубку мне Леха купил и тайком передал. Он, как освободился, посылки мне таскал, говорил: «Дядя Веня, выйдешь, меня найди». Но я знал: парень с родителями живет, те за сына переживали, об УДО[11] хлопотали, не обрадуются, меня на пороге увидев. Но пришлось все же у Лехи помощи просить, именно он первое время кормил меня, одежонку покупал.

— Ранее вы сказали, что Алексей уехал жить за границу, — напомнила я.

— Да, да, да, — закивал Муравьев, — умотал далеко.

— Но сначала помог вам к Интернету бесплатно подключиться? — уточнила я.

— Чего об одном и том же талдычить? Уже один раз говорено, — недовольно отреагировал хозяин избушки. — Давайте продолжу рассказ.

— Ох, Вениамин Иванович, — вздохнула я, — не получается у вас не лгать. Алексей, выходите!

— Один тут кукую, — рассердился уголовник. — Лешка за океан улетел.

Я показала пальцем на пачку сигарет, которая лежала на полу под подоконником.

— Вы же не курите. Я, кстати, тоже. И в избе у вас табачного запаха нет. Алексей, вы, наверное, во дворе дымите? Да?

Большой шкаф, который занимал треть комнаты, отворился, из него вышел тощий парень в очках.

— Фиг ли выполз? — напал на него Муравьев. — Снова на кичман[12] собрался?

Алексей сел на табуретку.

— Дядя Веня не врал. Он меня оградить хотел. Вы правда можете его в хорошее место пристроить? Где ему нормальное жилье дадут, еду и работу?

— Да, — подтвердил Степан. — Но вы же слышали наше условие получения благ: мы должны услышать правдивый рассказ.

— Вот ты дурачок! — злился на парня Муравей. — Сказано тебе было: «Если кто в дом чужой вперся — занычься!»

— Дядя Веня, они все равно догадались, что я здесь, — улыбнулся Леша, глядя на меня. — Да, это я сигареты уронил и не заметил. Не могу Вениамина Ивановича к себе домой взять, родители не разрешат. Денег, чтобы снять ему квартиру, нет. Я работаю, но не особо много получаю. Привожу ему еду. Зиму он здесь не переживет, изба совсем развалилась, печь еле тянет, электричество есть, но отключают часто. Понимаете, я просто хотел с Ферина денег взять. У него их очень много. Моя идея, не дяди Вени.

— Нет, моя. Леха ни при чем, — заспорил Муравьев.

— Лучше объясните нам, что происходит, — потребовал Степан.

— Сейчас, — пообещал Алексей. И заговорил.

…Я внимательно слушала рассказ парня и не переставала удивляться. Муравьев, который никогда особо не любил ни гражданскую жену, ни любовницу, жил махровым эгоистом и, обладая солидным опытом отсидок, никому не доверял, неожиданно пожалел незнакомого парня, над которым издевались зэки. Жалость переросла в дружбу, и Вениамин Иванович впервые рассказал другому человеку о своих переживаниях, мечтах, надеждах. А Леша, выйдя на волю, стал поддерживать его. Дружба закоренелого уголовника с молодым хакером оказалась настоящей и крепкой.

Именно Леше Муравей позвонил, когда, отсидев срок, вернулся в Москву. Больше ему было не к кому обратиться. Несмотря на регулярно получаемые от парня посылки, Вениамин не очень-то верил, что Алексей приедет на вокзал. Но юноша прибежал сразу. Вот только помочь другу он не мог. Компьютерщик жил с родителями, которые были сильно напуганы тем, что их сын попал под суд, отсидел срок. Профессионального уголовника, пусть даже и спасшего их ребенка, они никогда у себя не поселили бы. А денег у молодого человека было очень мало, даже крохотную комнатушку он для дяди Вени снять не мог.

Друзья посидели в дешевой сетевой харчевне, потом Леша купил бывшему зэку самую дешевую одежду, и Муравьев поехал в деревню, в которой жила Елизавета. Он надеялся, что она еще там (московская ее квартира оказалась заперта). Но дом стоял пустым.

Алексей хотел найти Ферину через Интернет, но у Вениамина в душе взыграла гордость и подняла голову обида.

— Да пошла она! Ни одной сигареты мне на зону не прислала. Без нее выживу.

Муравьев остался жить в пустом доме. Он нанимался на разовые работы, не один год перебивался с воды на квас. Гордость и обидчивость вора давно уже были разбиты нищетой. Он плохо себя чувствовал, больше не мог таскать мешки, понимал, что стареет, теряет силы, и его это все сильнее пугало. Что будет, если он вдруг заболеет? Кому он нужен? Алексею? Тот, наверное, женится и забудет про друга-уголовника.

И тут ему попался в парке журнал со статьей про Ферина. У Муравья вмиг родился план.

Веня встретился с Алексеем и показал ему фото.

— Смотри, Лизка вся в золоте, а мужик около нее точно не Сашка. Я же сына сам похоронил, рассказывал тебе, что да как случилось.

— Ожить он не мог, — резонно заметил Леша. — Но смерть его вы не оформляли, значит, паспорт не аннулирован. Где документы покойного?

— У Лизки, наверное, — пояснил Муравьев, — я ксиву не видел даже.

Алексей полистал журнал.

— Возможно, Елизавета Михайловна вручила паспорт Александра некоему человеку, который не мог жить под собственным именем. Почему? Причин масса. Удрал с зоны, прячется от алиментов, обворовал кого-то, за мужиком водятся другие грешки. И нам это на руку. Елизавета Михайловна предложила мужчине: она объявит его своим сыном, а за это станет жить с ним в его доме на правах матери. И теперь ест на золоте, спит на шелке. Дядя Веня, мы тебя приоденем и отправим побеседовать с бывшей гражданской супругой. Потребуешь для себя квартиру и денег за молчание. Тот, кто прикидывается Фериным, очень богат, ему тебе двушку купить, как чихнуть. Но сначала надо выяснить, почему он решил твоим сыном прикинуться, секреты его раскопать. Тогда беседа с Елизаветой Михайловной получится продуктивной.

Компьютерщик замолчал. Муравьев с восхищением посмотрел на него.

— Лешик, ты гений! Знаете, как он истинную личность «сыночка» Лизки определил? О, вы о таком даже не слыхивали!

Алексей рассмеялся.

— Да нет, методика известная. Повсеместно применяется криминалистами. Берется фото неизвестного, запускается в программу определения лиц. Я так и поступил. Но никого не нашел, нет совпадения по базам. Но в них же не все население России внесено. Я пошел иным путем — нацепил на голову лже-Ферина парик, снял очки, убрал бороду. И теперь это изображение прогнал по базам. И опять никто не выпал. Но я упорный. Начал следить за «Александром», разузнал, какие у него любимые кафе, в одном изловчился и стащил со стола вилку, которой мужик ел. Пошел в наш отдел криминалистики…

— Куда? — перебил пораженный Степан.

Леша потупился.

— Я служу в частном детективном агентстве. Меня туда с радостью взяли. У них заведующая компьютерным отделом девчонка еще совсем, как и я когда-то, на хакерстве попалась, только ее отправили в психиатрической лечебнице полы мыть. Общественно-полезный труд. Мне, по-хорошему, тоже следовало тряпку или веник дать, но судья агрессивная попалась. В общем, отволок я вилку эксперту, попросил: «Найди отпечатки, очень надо. Личное дело». Криминалист кисточкой помахал, я отпечаток в комп воткнул и снова стал везде шарить. Среди тех, кто сидел и вышел, нет… среди тех, кого задержали, но не судили, нет… среди тех, кто в розыске, нет… Приуныл я. Потом вдруг, сам не знаю почему, решил в пропавших без вести потолкаться. Если у кого ребенок или родственник без следа исчез, то полиция должна отпечатки пропавшего с предметов дома снять. Зачем это делают, знаете?

— Чтобы тело опознать, если найдут, — буркнула я. — Сейчас, правда, более распространена проба на ДНК, но и добрые старые методы никто не отменял. Вот только не все сотрудники полиции себя обременяют процедурой поиска «пальчиков» в квартире.

Алексей откинул со лба прядь волос.

— Верно. Но мне повезло. Выпало имя семилетнего Геннадия Шлыкова. Особых подробностей в деле не было. Только рассказ матери о сыне, опрос старшего брата Андрея. Все. И не очень-то малыша искали. Милиционеры на доску у входа в отделение фото ребенка повесили, сверху написали: «Пропал несовершеннолетний», на том поиски заглохли. Этот же снимок был в деле. Я его в комп засунул и с фоткой бизнесмена сравнил. Есть программа, которая точно скажет: малыш и взрослый — это один и тот же человек или нет. И совпало! Александр Ферин, которого Елизавета Михайловна называет своим сыном, в реальности выросший Гена Шлыков. Он толстый, лысый, с бородой, поэтому кажется намного старше своего возраста.

— Ну, парень, ты даешь! — восхитился Степан. — Ловко разобрался!

— Спасибо, — поблагодарил Алексей. — Значит, у самозванца большие деньги, а у дяди Вени квартиры нет. Разве это справедливо?

— Давайте не будем подводить сложную теоретическую базу под элементарное желание шантажировать человека, — поморщился Степан.

Алексей откашлялся.

— Напоминаю вам о договоре. Рассказываю все, а вы Вениамина Ивановича в хорошее место с жильем, едой, работой и медпомощью отправляете.

— Уже дал слово, — ответил Дмитриев. — Говорите дальше, только без кокетства и рассуждений о справедливости и несправедливости жизни.

Алексей оперся локтями о колени.

— Ладно. Я подумал: чем можно подковырнуть самозванца? Тем, что он не Ферин? Не очень-то испугается. Судя по отсутствию его отпечатков в базах, ни в чем паленом его не подозревали. Но ведь неспроста же Гена личность покойника присвоил? Что-то за ним наверняка есть. Чем больше компромата накопаю, тем толще денежный транш отгрызем. Порылся я в документах его фирмы, и интересная инфа выплыла. Не лже-Ферин бизнес по продаже товаров для животных основал, а некий Борис Альфредович, скульптор, меценат, педагог, коллекционер. Деньги у дядьки водились, и он вовремя подсуетился. Сейчас-то консервами и прочими радостями для четвероногих много кто занимается, а он вовремя успел, первым начал, быстро в гору попер и до сих пор на вершине, народ к его фирме привык, доверяет ей.

— Я как раз ему мальчишечку, Гену этого, продал, — уточнил Вениамин.

— Начал я лопатить биографию Бориса Альфредовича, — талантливый скульптор, педагог, известен во многих странах мира. В девяностых покинул Россию, улетел сначала в Голландию, потом в Испанию, везде не более пары месяцев жил, затем перебрался в городок неподалеку от Рима. Там осел надолго и отдал в местную школу своего… племянника. И откуда он у него? Сестер-братьев у скульптора не было. Но итальянские власти этим вопросом не задавались, а мы на него ответ знаем: с педагогом жил маленький Гена Шлыков. Похоже, тот Борис любил ребенка.

— Да уж, любил, — скривился Степан, — но странной любовью.

Алексей почесал кончик носа.

— Думаю, приобретя малыша как секс-игрушку, скульптор к нему привязался, поэтому и уехал за границу. В Москве знакомые могли удивиться, откуда вдруг у него наследник появился. В Италии «дядя» открывает фирму, бизнес дает доход. «Племянник» растет, оканчивает гимназию, поступает в колледж, потом начинает работать в фирме. Он занимается поставками из Европы в Россию. Живут эти двое неподалеку от Рима, но дела у них на родине. У скульптора хороший дом, полные счета денег, он может пополнять свою коллекцию предметов искусства. Все отлично. И — ба-бах! Борису Альфредовичу ставят очень плохой диагноз. Болезнь запущена, в Италии врачи не берутся делать операцию, «дядя» и «племянник» летят в Германию, в Израиль, в США… Но везде слышат отказ. Единственный доктор, который согласился рискнуть, нашелся в России. И они перебираются в Москву. Навряд ли кто-то мог узнать в растолстевшем и успевшем облысеть парне маленького Гену, но он на всякий случай отпускает бороду и надевает очки. По паспорту он Григорий Закин. Под этим именем Гена живет с детства. Борис Альфредович покупает в Москве квартиру, ему успешно делают операцию, назначают лечение, эти двое живут тихо. Проходят годы, и через некоторое время скульптор умирает. Все свое немалое имущество он завещает «племяннику». Закин через положенный законом срок вступает в права наследства. И… Дальше начинаются чудеса. Григорий, который давно и успешно сам занимается делами фирмы, передает управление в руки… Ферина. Тот может сотворить с бизнесом все, что пожелает, у него теперь есть все необходимые документы. Еще «Александр» получает в подарок московскую квартиру Закина. Куда делся Григорий, неясно. Из России он не уезжал. Где живет «племянник», чем занимается, покрыто мраком. Но, как понимаете, судьба Закина никого не волнует. Похоже, он не завел в столице России друзей, не состоит ни в одной социальной сети. А «Ферин» продает квартиру Бориса Альфредовича, покупает новую и въезжает туда вместе с матерью Елизаветой Михайловной. Вопросы есть?

— В принципе все понятно, — ответила я. — Гена из Григория превратился в Александра, стал заботиться о «матушке». Но непонятно, по какой причине он сей благотворительностью занялся. Зачем Геннадию этот маскарад?

Леша встал и распахнул окно.

— Мы с дядей Веней тоже решили это узнать. Рассказать, что я сделал?

— Да, — в один голос ответили мы со Степой.

— Для начала я взял кредит в банке, зная, что предстоят расходы, — завел парень. — Потом познакомился с домработницей Ферина. Та за десять тысяч рублей испортила по моему наущению один приборчик в техкомнате, и в апартаментах умер Интернет. А когда хозяин велел горничной вызвать сервисную службу, приехал я и все быстро починил. Бизнесмен просто пользователь, в остальном не рубит, я ему объяснил, что должен по всем комнатам пройти, чтобы вай-фай настроить, он рукой махнул: «Шагай». Ну я везде «жучат» и понапихал.

— Дорогое удовольствие. Какой же кредит вы взяли? — крякнул Степан.

— Мне хватило, — ушел от прямого ответа хакер. — Агентство, где я работаю, этой аппаратурой пользуется, закупает ее крупными партиями, я свой заказ к основному заказу фирмы присоединил и с большой скидкой взял. В общем, стали мы с дядей Веней слушать. И вскоре все поняли.

— Теперь и мне ясно! — воскликнула я. — Гена Шлыков, он же Григорий Закин, он же Александр Ферин, решил отомстить старшему брату за то, что тот с ним сделал. Мальчик в год пропажи был первоклассником, а в этом возрасте ребенок уже многое понимает. Он же находился в комнате, когда Муравьев договаривался с Андреем и Егором Масловым.

— Верно, — согласился Леша. — Первоклассник скумекал, что его чужаку отдают. Но он не знал причины такого поведения брата, был не в курсе того, что случилось на вечеринке, не подозревал, что он послужил платой за избавление от трупа Златы. Долгое время ребенок считал, что Андрей избавился от него, потому что мама любила и баловала Гену, а на старшего сына мало обращала внимания. Никаких добрых мыслей об Андрее в голове «племянника» Бориса Альфредовича не было. Ну а спустя годы скульптор своему воспитаннику всю правду-то и открыл. Ведь, покупая Гену, он потребовал от продавца подробного рассказа, где тот мальчика взял. И Муравьев ему историю про смерть Златы Газетиной на вечеринке выложил.

— Не мужик был, а прям КГБ, — крякнул Вениамин. — Я наплел ему сначала, что парнишка из детдома, директриса его продать готова. А он мне: «Врешь! Или честно все выкладываешь, или убирайся прочь». Я ему новую историю придумал, дескать, ребенок сирота, никто про него не знает. Скульптор встал: «До свидания». И чего мне делать? Пришлось про Злату сообщить. Вот тогда он бабло принес и сказал: «Отлично. Мы с мальчиком скоро уедем, никто нас не найдет».

— Так… Муравьев рассказал, как шел торг. А как Алексей выяснил, что скульптор Гене-Григорию правду открыл? — протянул Степа. — Если скажет, что много лет назад в Италию слетал и прослушку там в доме скульптора поставил, не поверю.

Леша отреагировал на шутку серьезно.

— Зачем глупость нести? Он сам все поведал. В подробностях рассказал.

— Кто? — удивилась я.

— Фальшивый Ферин, — раздалось в ответ. — Только не мне. Портрету.

— Портрету? — повторила я.

Леша распахнул шкаф и вытащил ноутбук.

— Здесь не один час наблюдений, я ничего не удалял. Ну вот, для примера…

На экране появилось изображение большой картины и кресла. В нем сидел тот, кто заказал Арине Виоловой написание романа. В одной руке Ферин держал фужер с коньяком.

— Добрый вечер, папа, — сказал бизнесмен и поднял бокал. — День сегодня хреново прошел. Ох, прости, ты не любишь, когда нецензурно выражаются. Но цензурно не получается. Лизка опять орала, выгнала очередную домработницу. Знаешь, скоро в этой стране не останется прислуги, которую бы эта баба вон не выставила. Стерва! Еще она разозлилась, что ей из магазина слегка помятую коробку с обувью доставили. Пострадал только картон, с содержимым все нормально, но змея вонючая позвонила в бутик и такой хай устроила, так визжала, что ей пообещали виновного уволить.

Ферин сделал глоток.

— Не могу с ней больше жить. Но как избавиться от суки? Как? Помнишь, я тебе объяснял, каким образом в когти этой твари угодил? Собственно, могу повторить. Когда ты умер, после похорон я вызвал клининг, надо было квартиру помыть. Приехала от фирмы Лизка. Вся тихая, типа пряник, сладкая, как в глазури. Я ей начал объяснять что к чему, а она вдруг меня за руку схватила и затарахтела: «Ты Гена Шлыков, сын Нины Олеговны. Я ее отлично знала, тебя прекрасно помню, видела, когда приходила к Нине и просила, чтобы Андрей, ее старший сын, моего Сашку по урокам бесплатно подтянул. Денег на репетитора у меня не было, а они вместе учились. Твой брат золотым отличником был». Знаешь, папа, не ожидал я этого, от изумления спросил: «Как вы догадались?» Она противно захихикала: «Всегда проверяю хозяев, к которым работать иду, сейчас это просто — влез в Интернет, и биография на ладони. Бедных я не обслуживаю, за две тысячи однушку мыть мне не по чину, я элитная, по Рублевке езжу, по Новой Риге. А те, кто при деньгах, все в Гугле находятся. Квартира эта Бориса Альфредовича Закина, скульптора. Ты помнишь мужика, который тебя ему продал?»

Ферин опустошил фужер и наполнил его из бутылки, которая стояла на столике. Помолчал немного, затем снова заговорил.

— Я не знал, что сказать. А она дальше талдычит: «Конечно, ты забыл урода. Вениамин Муравьев его имя. Мы с ним дружили, он мне правду рассказал не сразу, через какое-то время, когда в милицию идти уже поздно было. С твоей родной мамой я общалась, в гостях у вас бывала. Плохо вы жили, бедно. Хорошо помню, что у Гены был дефект — полрадужки белого цвета. Никогда подобного не видела, а я со многими людьми встречалась. Вошла сейчас в апартаменты, на тебя глянула — ба, у тебя глаз, как у маленького Шлыкова. А жилье-то на Бориса Закина записано… Чпок — сошелся пазл, ты — Гена. Глупо врать, отрицать это бесполезно».

Ферин опять опустошил бокал и снова его наполнил.

— И ведь я всегда, уж сколько лет, в линзах хожу, а в тот день, когда ведьма явилась, забыл про них. Вот, папа, как было, очень я из-за твоей смерти расстроился. С того дня она… ик… ик…

Мужчина на экране захрапел.

Леша закрыл ноутбук.

— Могу вам весь материал перегнать. Геннадий каждый день с портретом говорил. Сначала объяснял, как с Елизаветой Михайловной познакомился, потом жаловался, рыдал и засыпал. Он очень по Борису Альфредовичу тосковал, считал его отцом, любил крепко. Я только диву давался. Как можно обожать развратника, который тебя в качестве секс-игрушки купил? Плакать по нему, называть папой…

— Стокгольмский синдром, — поставил диагноз Степан. — Известно немало случаев, когда жертва насилия или похищения начинает обожать того, кто ее унижает или из дома украл.

— Может, и так, — не стал спорить Алексей. — Елизавета загнала парня в угол, поставила ему условие: она живет в его особняке в роли матери. Паспорт умершего сына баба сохранила, и Гена-Гриша стал Александром.

— Минуточку! — изумился Степан. — Молодой, сильный, здоровый мужик подчинился какой-то тетке? Почему он на это пошел? Чего испугался?

— Посмотрите видео, и вопрос отпадет, — сказал Леша. — Бизнесмен не хотел, чтобы даже малая часть правды выплыла наружу. История мальчика, которого продали любителю малолеток, заинтересует всю желтую прессу. Да и остальную тоже. То-то владельцу фирмы сладко будет, когда всей стране станет известно, что он с мужиком жил. Но не это главное. Вы знаете, что со Златой Газетиной случилось?

— Она умерла, — ответила я.

— От чего? — задал следующий вопрос Леша.

Степан вытянул ноги.

— Трудно ответить. Труп не нашли, вскрытия не делали. У девочки была болезнь сердца, возможно, случился приступ.

Алексей посмотрел на Муравьева.

— Дядя Веня, расскажи.

Уголовник запустил пятерню в волосы.

— Генка маленький был, но сообразительный. Он услышал, что я его забрать хочу, и бросился вон из комнаты, удрать решил, но перепутал коридоры, не ко входной двери помчался, а в глубь квартиры, очень просторной. Мальчишка случайно влетел в комнату, где Злата лежала… Понимаете, когда я узнал, что от меня требуется, пошел в спальню, на девчонку поглядел. Мысль мелькнула: вдруг она еще жива? Но нет, какое там. Причем не сама Газетина на тот свет уехала, по ее лицу немного крови было размазано, голова лежала странно. Я, конечно, не врач, но мертвецов навидался, поэтому сразу понял, что случилось. Ребята девчонку какой-то дрянью опоили, потом Андрей этим воспользовался. А Злата возьми да очнись. Шлыков решил ей рот рукой зажать, чтобы не орала. С перепугу сильно надавил на нос, поранил губу… Крик-то заглушил, но она стала вертеться, вырываться, ну и дернул парень девчонку неудачно, шею ей сломал. Я тело с головой одеялом прикрыл, пошел назад к мальчишкам. А тут в квартиру Гена влетел, заверещал.

— И вы решили забрать ребенка как оплату за сокрытие трупа? — уточнила я.

— Во-во, — подтвердил Муравьев. — Генка скумекал, что дело его плохо, и по коридору подрапал, в спальню влетел. Я за ним. Ну и куда дурачок спрятался? В шкафу его нет, под кроватью тоже. Тогда я одеяло с постели сдернул — лежит, беглец, моргает. Хотел его взять, а он как заорет! Я его скрутил, на Злату показываю: «Видишь ее?» Он и заткнулся. Небось сразу не понял, что в постели еще кто-то, кроме него, есть. Аэродром просто, а не ложе, Гена с одного краю притулился, труп с другого лежал. Я малявку потряс: «Смотри! Девушка вся в крови, это ты ее убил — прыгнул с разбегу на одеяло и шею ей сломал. Если вопить не перестанешь, я тебя в этой комнате запру и милицию вызову. Тебя в тюрьму посадят, а потом расстреляют. Хочешь на свободе живым остаться? Один только выход есть — молча со мной отправляешься. Я тебя спасу от беды».

Я испытала огромное желание взять табурет и опустить его на голову Муравьева.

— Перед вами был маленький ребенок! Он вам поверил!

— Это и хорошо, — кивнул уголовник. — Зато заткнулся и больше рта не раскрывал. Я его к Лизке привез, рассказал ей, что Сашка учудил. Только приврал малость, мол, сын Злату изнасиловал и убил. И про то, куда мальца сдам, тоже сообщил. Баба перепугалась, сидела с Генкой дома и тряслась, как бы он не удрал и всем не растрепал про преступление, совершенное ее сыном. Ведь если правда наружу вылезет, что тогда с его мамулькой сделают? Вдруг ей отвечать за сына-убийцу придется? За себя она перепугалась. Понятненько вам теперь?

— Более чем, — откликнулся Степан. — Вы запугали семилетнего мальчика тем, что он убийца, которого непременно расстреляют. Елизавете солгали, что ее сын насильник, он якобы сломал шею Злате.

— Мне ж надо было паренька где-то передержать. Следовало еще найти Бориса Альфредовича, договориться с ним о встрече, — пожал плечами Муравей. — Дал Сашке денег, велел на неделю в Питер умотать, якобы ради алиби. А Лизке объяснил: малыш считает, что это он Злату жизни лишил, когда на кровать вскочил, шею ей раздавил, и ради спасения Сашки надо эту мысль в голове Гены укоренить, чтобы от нашего сына наказание отвести.

— Вы прямо Макиавелли, — не выдержала я.

— Понятно, почему Елизавете быстро удалось сломать лже-Ферина, то есть Геннадия, — сказал Степан. — Она использовала вашу ложь, напомнила ему про то, как он на кровать прыгнул и шею девчонке сломал. Бизнесмен не хотел, чтобы в прессе появились статьи о его истинных отношениях с Борисом Альфредовичем, но это был не самый большой страх. История про смерть Златы — вот настоящий ужас. Причем Геннадий никак не мог предположить, что кто-то о ней знает. А когда убедился, что Елизавете истина известна, растерялся до потери пульса и согласился сделать все, что она требовала. А что у него с глазом?

— Радужная оболочка наполовину белая, очень редкий дефект, который на остроту зрения не влияет, — объяснил Алексей.

— Общалась я с лже-Фериным, у него обычная внешность, — возразила я.

— Просто он постоянно носит цветные линзы, — пояснил Леша, — даже дома, только на ночь их снимает. А в тот день, когда Елизавета заявилась дом убирать, забыл про них. Ферина далеко не дура и быстро сопоставила то, что давно знала и что открылось сейчас: хозяин дома Григорий Закин, фирма, которую он в наследство получил, Борисом Альфредовичем раскручена, полрадужки у Григория белые…

— Елизавета Михайловна захотела жить в роскошном доме, иметь сочные деньги, тратить их без счета, — продолжал Степа. — Поэтому велела Геннадию назваться ее сыном. Уж не знаю, почему Ферина не выбросила паспорт покойного Саши, но он ей спустя много лет очень пригодился.

— Сберегла, она такая, — заржал Вениамин Иванович, — говорил же — жадюга, драный половик не выкинет.

— Кто же убил Злату? — растерялась я.

— Что тут непонятного? Конечно, Андрей Шлыков, — твердо ответил Муравьев. — Я парней подробно расспросил. Егор вообще в спальню не ходил, ему шлюхи не нравились, брезговал он ими, а Злату для робкого друга позвал, потому что был уверен: Газетина спокойно придет в гости к трем парням. У многих школьниц стоп-сигнал включается, вспоминают, что им мамы внушают, и отказываются от веселья, Злате же все было по барабану, прибежит, выпьет и с Андрюхой в койку ляжет. Сашка мой в спальню тоже не совался, у стола со жрачкой остался, Маслов роскошную поляну накрыл. Шлыков потрусил к девке, потому что приятели спели ему песню, как Злата его любит, прямо сохнет по нему и на все готова.

Алексей показал на ноутбук.

— Когда посмотрите все записи, поймете: лже-Ферин был твердо уверен — Злату лишил жизни он. И боялся, что правда наружу вылезет, напивался, беседовал с портретом…

— Непременно изучим эти материалы, — пообещал Степан. — Теперь более или менее ясно, по какой причине бизнесмен стал изводить Андрея Шлыкова — Геннадий мстил старшему брату.

— Уж извините за такие слова, но Гена в свои семь лет вытащил счастливый билет, — вдруг сказал Леша. — Борис Альфредович его обожал, дал ему образование, сделал богатым человеком. Останься паренек с матерью, уж конечно, не имел бы сейчас фирмы, приносящей тьму денег. Честно говоря, он Андрея благодарить должен.

— Ох и ничего себе заявление! — возмутилась я. — Прямо и не знаю, как на него реагировать!

— А вы записи проштудируйте, — настаивал на своем Алексей, — вам тоже ясно станет: «племянник» обожал «дядю». Сам прямо так и говорил: «Хорошо, что вы меня из Москвы увезли, счастливчик я».

— Мы начинаем ходить по кругу, — остановил нашу перепалку Степан. — Перейдем к другой теме. Кто и почему убил Веру Васильевну Никитину и Елену Рябцеву? Как они связаны с Фериным и Шлыковым?

Леша и Муравьев переглянулись, потом уголовник с искренним удивлением воскликнул:

— А это кто такие? Что за бабы? Никогда про них не слышал!

Спустя две недели Степа, Виктор Николаевич и я сидели у меня дома за шикарно накрытым столом.

— Не знал, что Вилка так вкусно готовит, — восхитился следователь, отрезая большой кусок домашней буженины.

Я заулыбалась. Ну да, ну да, знал бы он… Если я своими лапками сооружу какое-нибудь яство, то его даже голодная дворняжка не слопает. Кулинария вовсе не мое хобби. Замечательное мясо и все остальные блюда приготовила Лиля. Причем в процессе создания шедевров сестра моей домработницы разговаривала с булыжником Петей, спрашивала у него совета, сколько положить чеснока, как посолить, сколько времени держать на огне или в духовке и так далее. Меня общение Лили со странным домашним любимцем уже перестало удивлять. У людей в квартирах обитают кошки, собаки, крыски, хомячки, жабки, рыбки, черепашки, кролики, кроты, хорьки, обезьянки, ручные тараканы, змеи… Продолжать сей список можно долго. А у Лили булыжник Петя. И что? Камень не требователен, с ним не надо три раза в день гулять, он не болеет, не просит еды, не плачет, не шумит, лежит себе тихо. Из него мог бы получиться идеальный муж. И Петя всегда дает Лиле прекрасные советы в отношении готовки и ведения домашнего хозяйства. Никогда у меня в квартире не царила такая чистота, как сейчас, и не было столько вкусного в холодильнике. А кстати! Моя горничная Маргарита беседует со стиральной машиной, утюгом, гладильной доской, пылесосом, и никому ее пристрастие — поболтать с бытовой техникой — не мешает. Мораль: если к вам пришла на работу девушка с булыжником по имени Петя, прежде чем посчитать ее сумасшедшей и выставить вон, попробуйте, как она готовит. Потом будете благодарить камень за рецепты, которые тот своей хозяйке нашептывает.

— Догадываюсь, что замечательный ужин — это взятка, — улыбнулся Виктор, — и теперь я должен рассказать то, чего вы не знаете.

— Кто и почему убил Веру Васильевну и Лену? — спросила я. — Эти убийства никак не монтируются с историей, которая случилась со Златой Газетиной.

Следователь кивнул:

— Случается подчас такое — два не связанных между собой преступления происходят в одно и то же время в одном и том же месте. Лет шесть назад я расследовал убийство женщины, которая задолжала большие деньги ростовщику. Вроде все было ясно: ее застрелили за невозврат долга. Но в соседней комнате обнаружили на кровати труп еще одной жертвы, задушенной колготками. Что за тетка? Мы подумали: какая-то родственница или знакомая, киллер не ожидал ее увидеть в квартире, вот и убрал заодно. Почему не пристрелил, а колготками воспользовался? Ну мало ли что пришло убийце в голову… Но это были первые версии, в конечном итоге мы разобрались, и оказалось вот что. К должнице подруга жить приехала, ее муж из дома выгнал, потому что поймал с любовником. Рогатый супруг горел желанием отомстить мужику, который с его бабой спал, поэтому позвонил его жене и сообщил об адюльтере. Эта женушка выяснила, где поселилась разлучница, пришла по адресу, придушила ее и смылась. Хозяйки квартиры в тот момент дома не было. Она вернулась поздно и, не зная, что подруга лежит в отведенной ей комнате мертвая, а не спит, села чайку попить. А тут вошел киллер…

— Смерть заведующей библиотекой и сотрудницы архива — отдельное преступление, не имеющее отношения к убийству Елизаветы Михайловны? — уточнила я.

Виктор кивнул и потянулся к салатнику с печеной картошкой. Одновременно продолжил:

— Ни Рябцеву, ни Никитину убивать не хотели. Тут получилась такая история.

…Квартира, в которой жила Вера Васильевна, — маленькая нора без ванной и кухни. Собственно, это и не квартира вовсе, а комната и кусок коридора, который родственник Никитиной бог знает когда от коммуналки отделил. Он сделал отдельный вход, благо жилье на первом этаже, и ликовал — у него получился собственный угол, без соседей. Время шло, несколько поколений семьи выросло на этих квадратных сантиметрах. В советские годы им можно было претендовать на бесплатное жилье от государства, но Никитины не встали на учет, понимая, что апартаменты им предоставят на краю географии. А они, коренные москвичи, родившиеся в центре столицы, не хотели жить на выселках. Неудобная однушка являлась их родовым гнездом, поэтому члены семьи решили: в тесноте, да не в обиде, и остались на прежнем месте.

Шанс еще раз улучшить жилищные условия появился недавно — первый этаж здания, где находится скромное обиталище Веры и ее сына Вадика, решил выкупить богатый человек. Соседи из коммуналки на радостях исполнили танец с саблями и были готовы подписать необходимые документы. Но Вера Васильевна категорически заявила:

— Нет! Не сдвинусь с места из семейного гнезда. Здесь я родилась, здесь и умру.

Пятнадцатилетний Вадим разрыдался. Он мечтал о собственной комнате, о том, как станет приглашать приятелей, но мать уперлась ослицей: «Нет, и все!» Одновременно с подростком в траур облачились и жильцы коммуналки. Покупателю требовался весь этаж целиком, если Вера Васильевна не участвует в сделке, разъезд не состоится.

Соседи начали упрашивать Никитину, но та не дрогнула. Иван Николаевич Погодин, старший по коммуналке, притащил строптивой бабе бумагу:

— Вот, гляди! Ты все на аллергию жалуешься, прыщами покрываешься, никак они у тебя не проходят. А знаешь, почему золотухой пару лет назад обзавелась? В нашем доме плесень. Полюбуйся на заключение экспертов: все стены и потолок заражены. Мы в этой конуре помрем, и ты первая сдохнешь. Да я по ста кабинетам прошел, доказывая, что наш этаж не пригоден для жилья, но меня слушать не хотели. А тут такое счастье нам всем привалило. Подписывай давай документы и уезжай в новую квартиру. Собственную! Со всеми удобствами!

— Нет, — отрезала упрямица. — Уходи, Ваня, и более с этим делом ко мне не стучись, не открою. И не ври про плесень, все здесь нормально. Документы тебе тот богатый мужик дал, фальшивка это.

Через пару дней Погодин отловил Вадика у школы и безо всяких предисловий спросил:

— Хочешь жить в большой квартире, иметь свою комнату?

Мальчик молча кивнул.

Иван Николаевич протянул ему коробку конфет.

— Держи. У твоей мамаши-идиотки в воскресенье день рождения. Подари ей «Ассорти». Я в конфеты вколол пищевую добавку, вреда от нее никакого, и если ты съешь, то ничего не будет. А у Верки аллергия на все, она пойдет пятнами, заболеет, врача вызовет, нашего участкового терапевта. Тот твоей матери объяснит: «Немедленно меняйте жилье, иначе ждет вас уютный гроб. В комнате черная плесень».

— А если он этого не скажет? — усомнился Вадик.

Иван Николаевич похлопал себя по карману брюк.

— Я уже заплатил доктору. Давай, Вадька, от тебя наше общее счастье зависит. Все соседи новые квартиры хотят, и тебе будет лучше в отдельной комнате.

Мальчик преподнес маме «Ассорти». Но в тот день Никитина не съела ни одной конфетки, потому что к ней в гости забежала приятельница с точь-в-точь такой же коробкой «Ассорти». Чтобы сделать подруге приятное, Вера открыла ее набор.

Вадик не знал, что мать отнесет его «подарок» на работу, чтобы угостить коллег. Он забежал к ней в архив попросить денег, увидел, что все едят «его» конфеты, испугался и устроил истерику, хотя Погодин предупредил подростка: ничего дурного не случится. Но Никитина и Рябцева продолжали лакомиться конфетами. Остальные по разным причинам их не ели.

— Однако две женщины умерли, — подвел итог Степан. — Почему это произошло?

Виктор взял фужер с минералкой.

— Сосед вколол в конфеты препарат «Старкин». Некоторые спортсмены используют его как допинг. Но медикамент создавался не для нечестных побед на соревнованиях, он отлично работает при некоторых заболеваниях. Однако врач должен тщательно рассчитать дозировку, учесть вес, возраст, общее состояние здоровья человека. Если превысить дозу, возможны мощная аллергическая реакция, скачок давления, другие побочные явления. Грубо говоря, прием 0,2 мг окажет отличное лечебное действие, а 0,3 мг кое у кого могут вызвать гипертонический криз, даже инсульт. И необходимо принимать во внимание, какие другие лекарства прописаны больному, с некоторыми «Старкин» вообще несовместим, может вызвать сердечный приступ. Предвидя вопрос, почему лекарство с серьезными побочными эффектами допустили к продаже, отвечу сразу. Есть несколько болезней, которые отступают только с применением «Старкина». Это не яд, просто нельзя колоть его бездумно. А Иван Николаевич ввел в конфеты лошадиную дозу. Он не собирался лишать Никитину жизни, хотел только, чтобы ее с головы до ног обсыпало прыщами. Просто глупый мужик, не имеющий ни малейшего представления о медицине, мечтал о новой квартире. Когда Погодина задержали, он начал выкручиваться, врал, что сам с конфетами ничего не делал, что их ему дал незнакомый человек. Вроде некий мужчина позвонил старшему по коммуналке и спросил: «Хочешь выжить Веру Васильевну? Если да, возьми на лестнице у двери в квартиру пакет, в нем конфеты, угости ими Никитину, у нее день рождения. Не дрожи, отравы в шоколаде нет, только аллергия будет». Ну и дальше про плесень и терапевта. Понятное дело, Погодину не поверили, и теперь он арестован. Вадик на свободе, его судить не станут, в спецшколу не отправят, но мать-то ему никто не вернет. Что же касается Елены Рябцевой, то у нее был стеноз сонной артерии, и «Старкин» вызвал у девушки резкий скачок давления, случился инсульт. Вот так.

Следователь потянулся за бумажной салфеткой.

— Теперь о кончине Елизаветы Михайловны. Почему Гена Шлыков, живший под именем Александра Ферина, стал травить своего старшего брата?

— Хотел отомстить ему за то, что Андрей отдал его Вениамину, — тут же ответила я.

— Нет, — раздалось в ответ.

— Как «нет»? — удивилась я.

Виктор отодвинул тарелку.

— Уж не знаю, имеем ли мы яркий пример пресловутого стокгольмского синдрома или тут еще какое психическое заболевание, но Гена Шлыков обожал Бориса Альфредовича. Усаживаясь в кресло вечерами в своем кабинете, он разговаривал с портретом Закина, вспоминал счастливые годы, проведенные вместе с ним, благодарил «отца» за образование, которое тот ему дал, за бизнес, за деньги.

— В голове не укладывается, — пробормотала я, — любить человека, который тебя купил в качестве секс-игрушки.

— По-разному бывает, — заметил Виктор.

Я потрясла головой.

— Юридически наследство оформлено на Григория Закина. Под этим именем с момента встречи со скульптором жил Гена Шлыков. Ведь так? — уточнила я.

— Да, — подтвердил следователь. — Есть свидетельство о рождении Гриши Закина, оно выдано в Москве загсом. Скульптор кому-то хорошо заплатил и получил нужную бумагу.

— Но сейчас-то он Ферин, — пробормотала я. — Как Гена может всем пользоваться?

Следователь отодвинулся от стола.

— Как к тебе обращаются читатели во время автограф-сессии?

— Арина, — ответила я. — Или госпожа Виолова.

— И ты отзываешься?

— Конечно.

— И что пишешь на книге?

— «С наилучшими пожеланиями. Арина Виолова».

— Не Виола Тараканова?

Я пустилась в объяснения:

— Это мое имя по паспорту, и многие читатели о нем понятия не имеют. Для тех, кто любит детективы, я Арина.

— А договор с издательством как скрепляешь? — не унимался полицейский.

— Естественно, расписываюсь «Виола Тараканова». Это документ, он требует паспортных данных. Арина Виолова — псевдоним, — терпеливо объяснила я.

Виктор встал и подошел к креслу, в котором лежала его сумка.

— Считай, что Александр Ферин — тоже псевдоним. Документы на наследство оформлены на Григория Закина. И паспорт на это имя давно в руках младшего Шлыкова. По приказу Елизаветы Геннадий передал управление бизнесом Александру Ферину, то есть самому себе, но под другим именем.

Виктор на секунду замолчал, потом продолжил:

— Я изучил записи его разговоров с портретом, которые получил от вас. Бизнесмен там с пьяных глаз абсолютно все выложил. Кстати, может, скажете, что это за анонимный источник, который вам видео передал? Почему он следил за Геннадием?

Степан промолчал.

— Так я и думал, — вздохнул Виктор. — Ладно, продолжу…

Елизавета Михайловна, став матерью богатого сына, начала вести роскошный образ жизни. «Сынуля» мечтал отделаться от «родительницы», но та постоянно напоминала: Гена убийца, а срока давности за такое преступление нет. Да, Шлыков был ребенком, и, возможно, если Елизавета Михайловна расскажет в полиции полную правду о том, что случилось в доме Маслова, наказания не последует. Но оцените скандал, который поднимется, СМИ примутся смаковать подробности.

Мадам Ферина становилась все наглее и наглее. И вот в какой-то момент, когда «мамочка» в очередной раз потратила крупную сумму, Гена решил от нее избавиться навсегда. Но как это сделать, чтобы самому не оказаться в тисках правосудия?

Бизнесмен провел бессонную ночь у портрета «отца», отчаянно жаловался ему: исполнителя нанимать опасно, он может попасться и выдать заказчика; самому отравить мерзкую бабу тоже нельзя, все легко догадаются, кто ей билет на тот свет выписал. Геннадий впал в истерику, напился, заснул в кресле, а когда очнулся, его осенило. И он изложил портрету свой план. Надо сделать так, чтобы «мамашу» лишил жизни Андрей Шлыков. Но при этом тот не должен догадаться, что у него за спиной стоит оставшийся в живых младший брат. Идея показалась бизнесмену гениальной. Ну кто сможет связать Ферина с начальником архива?

С тех пор Геннадий каждый вечер, держа в руке фужер с коньяком, докладывал изображению «папеньки», как разузнал массу всякой информации, как выяснил, что старший брат верен увлечению детства и до сих пор по выходным занимается в тире, хранит дома разрешенное оружие, как нанял Газетина и студентку Светлану, как медленно, но верно подводил Андрея к убийству Елизаветы Михайловны.

Жизнь начальника архива стала просто катастрофой. Рано утром, когда Шлыков собирался на работу, его беспокоил телефонный звонок. Из трубки доносился женский голос:

— Привет, Андрюша! Это Злата. Зачем ты меня убил? Боюсь, теперь замуж никогда не выйду. А Елизавета Михайловна Ферина думает, что ты меня под венец поведешь.

— Текст был разным, но имя «Елизавета Михайловна Ферина» постоянно повторялось, — смеялся бизнесмен, сидя перед портретом.

Изменитель голоса имеет массу вариаций, и его легко купить. Да и старший Шлыков не помнил тембр голоса Златы. В конце концов Андрей начал потихоньку сходить с ума, впадал в истерику от любых звонков по телефону. А Газетин, одетый то собакой, то крокодилом, то еще кем-нибудь, говорил ему, например: «Елизавета Михайловна Ферина передает вам привет. Спрашивает, когда придете ее навестить». Или задавал вопрос: «Хотите в подарок картину о том, как старший брат продал младшего в рабство? Вам ее Елизавета Михайловна Ферина преподнести хочет». Шлыков-старший терял над собой контроль, бросался на ростовую фигуру. Но… все никак не выхватывал из сейфа один из своих пистолетов, не мчался убивать Ферину…

Виктор Николаевич отложил столовые приборы в сторону.

— А у последней появлялись все новые и новые капризы, жизнь Гены тоже становилась невыносимой. «Мамочка» хотела все больше шмоток, бриллиантов, возомнила себя знатоком моды и решила стать звездой телевидения. Геннадий купил ей программу на кабельном канале, раз в неделю дама вещала с экрана глупости. «Что делать? — рыдал перед портретом Закина бизнесмен. — Что? Почему Андрей ее никак не пристрелит?»

Виктор Николаевич пересел в кресло.

— А потом «сын» увидел по телевидению интервью писательницы Виоловой. Переключал каналы и услышал вдруг слова: «Литератор может с помощью книги как убить своего читателя, так и воскресить его. Я предпочитаю писать так, чтобы люди понимали: все будет хорошо». И у лже-Александра мигом созрел план. Об Арине Виоловой он ничего не знал, детективов ее никогда не читал. Но в эпоху разнузданного Интернета все сведения о человеке выясняются мигом. Бизнесмен позвонил Ксении Зеленкиной, сотруднице издательства «Элефант», с которой делал несколько рекламных проектов, и попросил поговорить с Виоловой, предложить ей написать книгу.

Следователь искоса посмотрел на меня.

— Странно, что, когда эта история начала раскручиваться, Виола не вспомнила про имена-фамилии героев своего еще не написанного романа. Ведь среди действующих лиц: Егор Масленкин, Андрей Шлаков, Саша Феранин и Евгений Златов. Последний — это симбиоз Евгения Газетина и Златы. И потом, сюжет, представленный заказчиком, очень похож на историю, которая случилась в доме Маслова. Да, действие перенесено в далекий семнадцатый век и вроде ничего общего с исчезновением Златы и Гены не имеет. Но! Если посмотреть на голую сюжетную линию, что мы имеем? Ровесники убивают девочку, говорят, что она убежала с купцом, в которого влюбилась. А маленького брата одного из участников событий, ставшего случайным свидетелем убийства, они продают цыганам. Знакомо?

— Очень, — согласилась я. — Но ведь за рукопись-то я еще не садилась, торчала пока в архиве. И до поры до времени просто забыла имена-фамилии, которые называл заказчик. Насчет сюжета — да, не сообразила. Но, думаю, если б начала писать, тогда бы и обратила внимание на странное совпадение.

— А вот Андрей Николаевич, заведующий архивом, с которым ты разговаривала о будущей книге, наверняка занервничал, — предположил Степан. — И еще ты сообщила ему про шоу, во время которого Елизавета Михайловна намерена открыть некую тайну. «Сынок» Фериной наехал на своего старшего брата танком, прямо давил его. Понятное дело, что никакого шоу он затевать не собирался, да и роман бы не увидел света. Все задумывалось ради того, чтобы выбить Андрея из колеи окончательно и психологически подвести к решению убить Елизавету Михайловну. Знаете, что мне непонятно? Зачем бизнесмен позвал в гости Вилку и буквально столкнул ее со своей «матушкой»? Зная характер милой дамы, «Александр» мог предположить, что та поведет себя не лучшим образом. Вилка могла обидеться, уйти, отказаться работать над детективом.

Виктор пожал плечами.

— И что? Цель-то уже достигнута — Андрей Шлыков в курсе, что задумала писательница. Беселуя с портретом, лже-Ферин так и сказал: «Если эта дура Виолова взбрыкнет, то и фиг с ней. Родственничек мой уже обосрался. А мне, папа, свидетель нужен. Когда гад-братец Лизку замочит, его схватят. И, конечно, меня для беседы вызовут, станут говорить: «Ваша мать, по словам Шлыкова, преследовала его». Я тогда отвечу: «Понятия ни о чем не имею. Возможно, убийца невменяем. Но и моя мать в последнее время вела себя неадекватно. Я затеял совместный проект с известной писательницей Виоловой. Можете у Арины спросить, как с ней Елизавета Михайловна общалась. У матери начиналось старческое слабоумие. Если она звонила Шлыкову, то на этот поступок ее недуг толкнул».

— Потом он меня еще в ресторан пригласил! — возмутилась я. — Изобразил, что невероятно удивился при виде матери. А та сказала что-то про его идею позвать ее в плебейское место и устроила скандал. Помнится, «Александр» мне шепнул: «Господи, не дай мне самому сойти с ума. Маме чудится то, чего не было. Не приглашал я ее, хотел с вами о проекте наедине поговорить. Она в этот трактир порой заезжает». Вот же мерзавец! Все время мне врал! И Маслов тоже. Наплел, что у Андрея Николаевича мать больна, поэтому Шлыков срывается. А я забыла, что мне рассказывали, как завархивом радовался, когда Нина Олеговна скончалась. Вот просто из головы выпало. И я Егору поверила.

— А куда делись сумка и мобильный Газетина? — сменил тему Степан.

Виктор Николаевич сделал глоток чая.

— Бизнесмен рассказал портрету, что Евгений не пришел на последнюю встречу. Он его прождал и уехал, весьма расстроившись. Следовательно, Газетин скончался сразу, как только вышел из кафе.

— Ясно, — кивнула я. — Стоматолог закричала минут через пять-семь после того, как Евгений покинул ресторан. Улица малолюдная, кто-то по ней шел, увидел лежащего человека, воспользовался тем, что рядом никого нет, снял с пояса кошелек и унес спортивную сумку. Спустя короткое время появилась дантист и завопила.

— Возможный вариант, — согласился Виктор, — сам о нем думал. В конце концов лже-Ферину удалось довести Шлыкова до убийства «матери».

— А куда делось лекарство Никитиной от аллергии? — вспомнила я. — Она очень нервничала, когда его искала.

— Поэтому и не нашла, — вздохнул следователь. — Шприц, когда стол Никитиной мои ребята осматривали, оказался в нижнем ящике. Наверное, она его переложила и забыла.

— Андрей и так уже почти слетел с катушек, а тут еще в библиотеке умерли Никитина и Рябцева… — задумчиво проговорил Степан. — Геннадий в последнем случае ни при чем. Но происшествие сыграло ему на руку. А чем все закончилось, мы знаем — Андрей Шлыков схватил пистолет и убил Елизавету Михайловну.

— Выстрелил Андрей. Но виноват ли он? — спросила я.

— Давай вспомним, кто убил Злату и продал Гену Вениамину! — разозлился следователь.

Лже-Ферина так и не нашли. Сбежав из туалета в офисе Степана, «Александр» словно под землю провалился. Похоже, он заранее подготовился к отступлению. В одной из записей бесед с портретом Бориса Альфредовича выросший Гена Шлыков сказал:

— Не волнуйся за меня. Все схвачено и оплачено. Если я почую опасность, меня нигде не найдут. Вмиг из России смоюсь. Следовало сразу уехать после того, как ты меня покинул, да я задержался что-то. А потом… Захотелось мне и Андрея, и Елизавету наказать. Только не подумай, что я решил отомстить им за встречу с тобой. Нет! Папа, ты мое самое большое счастье. Но я сначала этого не понимал, боялся тебя. Вот за этот мой детский ужас Андрей и расплачивается. А про гадину Елизавету и так все понятно…

Когда я увидела эти кадры, то подумала: если на самом деле соблюдать закон молодильного яблочка, быть умеренной во всем, в первую очередь в своих желаниях, не мечтать получить все деньги и блага мира, просто радоваться тому, что у тебя есть, и не хотеть всего на свете, да побольше, — вот тогда останешься красивой и в сто лет. На лице проступают все наши страсти, жадность очень старит.

Фирма товаров для животных, доставшаяся Геннадию по наследству, не зарегистрирована в России, он просто поставляет сюда товар. Григорий Закин, которому принадлежит дело, является гражданином Италии.

Андрей Николаевич Шлыков находится под наблюдением психиатров, в архиве появился новый заведующий.

С Валей Федякиной, которая обманом отправила меня к Эмме Крамовой и мангусту Кукусику, я отношений не разорвала, но звонить ей просто так, чтобы поболтать о том о сем, перестала.

Егор Маслов по-прежнему ведет телешоу.

Вениамин Иванович Муравьев живет в коммуне, которую для бывших зэков содержит благотворитель.

Компьютерщик Алексей все так же служит в детективном агентстве.

Вадим Никитин, сын умершей Веры Васильевны, переехал в отдельную квартиру на окраине Москвы.

Первый этаж дома на Бронной улице, в котором было открыто кафе с названием «Три Маши и медведь», полностью расселен. Его купил какой-то богатый человек.

Осень пролетела быстро, наступила зима, за ней пришла и весна. В конце марта я поехала красить волосы, застряла в пробке неподалеку от парикмахерской, припарковалась и хотела уже идти пешком, как услышала сзади женский голос:

— Девушка, простите, пожалуйста, не могли бы вы переставить свой автомобиль чуть подальше? Мне мебель привезли, далеко ее таскать придется.

Я обернулась, увидела фургон с надписью «Доставим все» и лишь потом обратила внимание на даму, которая обратилась ко мне с просьбой.

— Виола! — воскликнула та. — Вот неожиданная встреча!

Передо мной стояла Ира Бородулина, на ее большом животе еле-еле застегнулось пальто.

— Здравствуйте! Когда ждете прибавления? — спросила я.

— Со дня на день, — ответила Ирина. — Надоело до ужаса, еле хожу, на слона похожа. Да еще рабочие подвели. Обещали в феврале закончить ремонт, деньги за то, что в три смены вкалывать будут, взяли, и вот вам конец марта, а я только въезжаю. Боюсь, не успею всю мебель получить. Хорошо хоть, кухню привезли.

Я улыбнулась.

— У вас новая квартира, поздравляю. Тихий центр Москвы. Хорошее место.

— Мне сразу тут понравилось, — зачастила Бородулина. — Но столько хлопот было, пока расселила коммуналку. Грязи в ней! И пришлось кафе выгонять. Вон вывеску никак не снимут. Сто раз говорила…

Я повернула голову и увидела небольшую табличку над окнами «Три Маши и медведь». Вмиг все стало ясно.

— Это вы! — воскликнула я.

— Конечно, это я, — засмеялась Ира. — Кто же еще?

— Любовник отправил вас в архив на легкий труд, — забормотала я, прозревая. — Вы услышали, как заведующая рассказывает о своей квартире, и решили получить весь этаж дома. Старший по коммуналке, тот, кто дал Вадику коробку конфет с лекарством, не врал. Ему на самом деле звонили, и незнакомец вручил шоколадный набор. Виновник смерти Веры Васильевны и Лены — не сосед Никитиной, а отец вашего будущего ребенка. Или вы сами.

— Понятия не имею, о чем вы говорите, какую-то чушь несете, — буркнула Ирина. — Не хотите отгонять машину? Не надо. Эй, мужики! Встаньте справа и начинайте. Прощайте, Виола, времени осталось мало, мне надо все успеть до родов. Кстати, я не любовница, а законная жена. Вот уже месяц, как мы отношения оформили. А вот и он явился! Наконец-то!

Ирина бросилась к мужчине лет шестидесяти, который вышел из очень дорогой машины.

— Сколько можно тебя ждать? Безобразие! Я тут одна! Неужели не ясно, что мне тяжело?

— Перестань меня ругать, — оборвал ее тот, кому она адресовала выговор. — Хорош меня до кипения нагревать! Надоело!

— А мне твои кретинские шуточки надоели! — пошла вразнос Бородулина. — Хорош хохмить.

Я быстро пошла по улице. Ох, зря Бородулина считает слова новобрачного про кипение шуткой… Я тоже недавно вышла замуж, но хорошо знаю: муж, который из-за упреков жены постоянно кипит, может однажды испариться.

Биография Ленинида детально изложена в книге Дарьи Донцовой «Черт из табакерки».

История, которую не желает вспоминать Вилка, описана в книге Дарьи Донцовой «Инкогнито с Бродвея».

Читайте книгу Дарьи Донцовой «В когтях у сказки».

Фирс — персонаж пьесы А. П. Чехова «Вишневый сад». Очень пожилой, даже дряхлый мужчина. (Здесь и далее прим. авт.)

Аня — дочь помещицы Раневской. Героиня семнадцати лет — персонаж пьесы А. П. Чехова «Вишневый сад».

Exitus letalis — смертельный исход (лат.).

Мьянма — государство в Юго-Восточной Азии. Прежнее название — Бирма.

«Рикки-Тикки-Тави» — рассказ из произведения «Книга джунглей» английского писателя Джозефа Редьярда Киплинга.

Автор из этических соображений не указывает настоящее название медикамента. Есть лекарство аналогичного действия, название которого автор из этических соображений не указывает.

Щипач — мелкий воришка (сленг уголовников). Лопатник — кошелек. Мусор — ранее полиция называлась милицией, а сотрудников звали мусора.

УДО — условно-досрочное освобождение. Претендовать на него может заключенный с идеальным поведением, без замечаний и по истечении части срока, определенного судом.

Кичман — зона (сленг уголовников).