– Это меркхарские пираты. Ты был прав, человече… – Капитан Зарраг, коренастый и бородатый селистианец, спокойно опустил подзорную трубу. Не похоже было, что появление пиратов его слишком встревожило, однако я заметил, что челюсть капитана слегка подрагивает: так бывает, когда очень напуган и зубы пытаются без спроса пуститься в пляс.

Меркхар, зараза, Меркхар!

Я глубоко вдохнул и сосчитал до десяти.

– Сказочно!

Зарраг помедлил, потом хрюкнул, сложил трубу и сказал:

– Рдяные паруса – это, конечно, знак Меркхара. Ты кругом прав, только мне от этого не легче. Эта галера… Чума ее пожри!.. При таком ветре нам от нее не уйти.

Глупо признавать, но я всегда прав, дорогой капитан. Интуиция в этом мире у меня работает лучше, чем на Земле. И даже многочисленные удары по голове от тренировок с холодным оружием не выбили из меня острого ума.

Я передернул плечами:

– И каковы наши шансы?

Капитан задумчиво потеребил серьгу в мочке левого уха (в этом мире серьги таскали моряки и аристократы, причем последние, обычно, украшали висюльками сразу оба уха). Косматая борода придавала его облику свирепости – ни дать ни взять, мистер Тич, он же Черная Борода, легендарный пират Карибского моря. Вот только нрав у Заррага был не кровожадный. Как и многие в этом мире, он умел проявлять лишь необходимую для выживания жестокость.

– Ну, на веслах у шарку не рабы, значит, они выставят против нас больше сотни. Понимаешь ли, Олег, они набили галеру народом как-то чересчур плотно, как будто знают, что у нас на борту твои гвардейцы… А у меня всего двадцать матросов, да у тебя людей с гулькин нос, даром, что они рубаки. Э-э-эхх!

Да уж, э-э-эхх!

Да что там – не э-э-эхх, а у-у-у-уххх! И даже – а-а-ахх! Или просто – капец. Хана, одним словом.

Впрочем, за пятнадцать лет, проведенных в этом безумном мире, я попадал в переделки такого уровня, что нынешняя могла бы показаться детским лепетом. Привык, прикурился (помните, что курение убивает организм, а лошадь так вообще выносит вперед копытами с первой затяжки!). Но страх мой уже бушевал, однако я не мог выплеснуть его перед капитаном, командой и гвардейцами.

– Хочешь сказать, сжуют они нас?

Зарраг махнул рукой:

– Дурные вопросы!

– У меня целых девять человек! Десять, если считать со мной!

Капитан пренебрежительно хмыкнул. Его физиономия наливалась багрянцем, как спеющий на глазах помидор.

– Девять, десять… Какая, к черту, разница? Шансы наши скверные, если честно. Да куда там скверные, нас просто сметут! – Он прошелся по палубе, завывая, точно мартовский кот, затем выдрал из бороды клок волос и сказал, как выплюнул: – Женщины… Этим паразиткам не место на судне. Я же сомневался! Я не хотел ее везти! Все дерьмо на свете из-за баб!

О, дружок, как же я тебя понимаю! Но без женщин жить нельзя на свете, как сказал не помню кто. Хотя и сложно с ними. Иногда – смертельно сложно. А зачастую – лучше сразу влезть в петлю, или… бежать, что я и сделал. Ну, об этом вы узнаете чуть позже. Покамест просто скажу вам – я оказался на «Выстреле» в том числе и потому, что бегу, бегу от одной дамочки куда глаза глядят. И неизвестно, что лучше – столкнуться с нею или с пиратами нос к носу.

Капитан отвернулся и прожег галеру взглядом.

– Демоны моря! Псы войны! Шарку обжэг дау! Чтоб вас всех через одного… Нет, что вас всех, всех до единого!.. И не моргай так, ты меня раздражаешь!

Я фыркнул и ткнул в галеру большим пальцем:

– Откупиться, насколько знаю, не получится?

Зарраг выбранился.

– Куда там! Они берут все! Матросне перережут глотки, самых здоровых – в рабы. Ты вон бугай, тебя возьмут. Боцмана моего… Ну а меня, коли схватят живым… у-у-ух-х!

О, слышали – у-у-ухх!

– Думаю, жилы тянуть станут… Не любят они капитанов. Ахарр! А леди Нэйту засунут в какой-нибудь гарем. М-мерзавцы! – Он показал галере нехороший жест, выдрал из бороды новый клок и снова завыл.

Я сказал наставительно:

– Волосы такого обращения не любят. Гляди, станешь в один прекрасный день лысым, как коленка. С девушками проблемы начнутся.

– Болтун! Нужны мне твои девушки!

– Мои? Да я бы тебе ни одной не дал! А у меня их в Селистии осталось, ну, по пальцам не перечесть. И все от меня без ума! А знаешь, в чем секрет? Я умею хорошо целоваться.

– Трепло, клянусь Ахарром!

Шкипер захлебнулся ругательствами, стукнул сапогом о борт и повернулся ко мне, яростно раздувая ноздри:

– Знаешь, что это?

– О чем ты?

– Вот это! И это! – Он хватил кулаком о планшир.

Я хорошенько подумал.

– А-а-а, как будто знаю. Эти вот перильца называются планширом. А под ними фальшборт, думается, он сделан для того, чтобы люди не выпадали за борт во время урагана. Еще через него можно перевеситься, ежели тебя скрутит от морской болезни. Мои ребята всю первую неделю этим занимались… Да и госпожу Нэйту подтравливало. Да, вон те дырки в фальшборте на уровне палубы – это шпигаты. Через них с палубы выливается забортная вода. Ну, как? Эдак я скоро освою всю морскую премудрость!

Зарраг выбранился столь заковыристо и грязно, что я ощутил укол ревности: в области применения бранных слов я считал себя виртуозом (и это была чистая правда, после многих лет армейской службы), а тут – на тебе! – меня побили, точно ребенка.

– Ахарр! Тупица! Это кедр! Первейший в мире кедр со склонов гор Абнего! И вот это, – капитан указал на просмоленную палубу, – тоже кедр. И обшивка – кедр. На «Выстреле» даже бочки из кедра! А известно тебе, сколько стоит корабль, сделанный из кедра? Он же почти вечный!

– Ну-у… – меня весьма задел нелестный эпитет. Тупица… Это еще надо поглядеть, кто из нас тупица. Ишь, разорался! А сам, небось, и читать-то не умеет. – Ну-у… э-э-э… – Я изобразил улыбку. – Много стоит, верно?

В глазах капитана взорвался вулкан.

– Ахарр! Много? Это не то слово! И все пропало! Все, все пропало! Эти сволочи проколупают в нем дыру и пустят на дно морское! Буль-буль, и все! Мой корабль погрузится в пучину, как… как… – Зарраг всхлипнул, опустил голову и спрятал лицо в громадных ладонях. – Гу… – донеслось из-под них. – Гы-ы-ы…

Я подумал, что следует проявить участие, и вежливо спросил:

– Небось, своими руками построил?

– А? – Зарраг отнял руки от лица, рассеянно комкая носовой платок. – Да нет. Семь лет назад выиграл в кости у одного хрыча. А этот хрыч, он, знаешь, отказался его отдавать, полез в драку…

– Ну да?

– Ага. Так я его убил. – Взгляд шкипера затуманился. – Рассадил башку о край стола и делов. Форменный скандал получился. Все-таки убийство. Хотели судить, да Морская Коллегия вступилась. Это урод, владелец бывший, первым в драку полез, были свидетели… Замяли дело, короче. А «Выстрел» с тех пор мой! Раньше-то он назывался… Знаешь, как назывался? И вспомнить-то страшно! – Зарраг посмотрел мне в глаза. – Сможешь выговорить, я тебе брюшков семги вяленых дам полфунта!

– Да не…

– Ладно, ладно! Ты же их любишь, я знаю! Клянчил у кока, мне говорили. Ну вот, приготовься. Назывался тогда «Выстрел» – «Эуарендилл»!

Я чуть не вывалился за борт.

– Эу… чего?

Зарраг одобрительно хмыкнул:

– О! И меня тогда проняло! Не видать тебе семги, Олег! Вечером… Шахнар! Какой вечер? Нас же атакуют пираты! Э-э-эх, шарку! У-у-у!

Ну и зачем выть? Расслабился бы, выпил. Я уж точно сейчас выпью – так я успокаиваю мои страхи. Хороших транквилизаторов в этом мире нет, приходится использовать тот, что человечество изобрело еще во времена бронзового века, тот, что выдавали нашим бойцам в Великую Отечественную по приказу самого Сталина. Алкоголь.

Я сплюнул за борт. За время разговора галера приблизилась. Создавалась иллюзия, что драконья голова на ее носу просто пожирает расстояние. Рдяные паруса обеих мачт скатаны, на вантах – крохотные фигурки пиратов. Поблескивает оружие. Длинные весла поднимаются и опускаются – равномерно и часто.

Хм, м-да, а знаете, ребята, похоже, песенка моя спета. Так я и не узнаю, что за чудило пыталось вытащить меня в этот мир, и что за уроды меня перехватили и кинули прямо в руки работорговцев у подножия гор Абнего. Три года тяжкого рабства, два – скитаний, десять лет солдатчины, звание лейтенанта – это все, чем я могу похвастаться, это весь мой социальный капитал. Не очень-то приятно в этом сознаваться на пороге возможной гибели. Империй не завоевал, богом не стал, королеву не пленил. На свой замок не заработал. Да и смешно думать, что ты можешь заработать на замок, оказавшись в мире, в котором социальные лифты работают еще хуже, чем в нашем. В мире, поделенном на кланы и дворянские касты. В общем, я классический представитель Noname soldier, устроился в меру своего небогатого ума и скудного таланта. На хлеб с маслом зарабатываю мечом. Ага, я самокритичен. Как пишут в интернетах: «Критикуете? Ну так «смогите» лучше, а я на вас посмотрю!» Быть военным, конечно, дурная работенка – но, как говорится, чем богаты. Лучше уж воевать, чем гнуть спину на рабских плантациях юга.

Давайте, положа руку на сердце – я никогда не блистал интеллектом, я что-то вроде Шрека в человеческом обличье и силу мышц ценю больше, чем полет ума. Хотя и не дурак, нет, особенно в сравнении с обитателями этого мира.

Ну, все рассказал, легче стало. Да-да, я знаю, что вы смотрите на меня неодобрительно, но я повторю: можете сделать лучше – вперед! Охотно обменяю свою судьбу на вашу – с условием, что меня перебросят обратно на Землю.

Матросы «Выстрела» суетились, распуская на мачтах все, что хоть как-то могло ловить квелые порывы ветра. Корабль имел по пять гребных портов в каждом борту, но какой прок от десяти весел против полусотни у галеры? Матросы их даже не касались. Я ухмыльнулся. Быть может, если вся команда с Заррагом во главе примется дуть в паруса, «Выстрел» уйдет от погони? Ха, лучше бы готовились к драке!

Словно уловив мои мысли, шкипер прекратил завывать и рявкнул пробегавшему боцману:

– Ну, ты, козья морда, хватит заниматься дребеденью! Открывай ящики и вооружай команду! На! – И кинул ему ключи от сундуков, что стояли в капитанской каюте.

На торговых судах оружие всегда хранится в ящиках в каюте капитана – так, на всякий случай. Чтобы у команды не было возможности выяснять отношения меж собой с помощью всяких ковырялок, или, если уж солнце головушку напечет – чтобы не пришла охота прирезать самого капитана.

– Хоть кто-нибудь у тебя умеет драться, морская поганка? – Я снова сплюнул за борт.

– Хр-р! – тут же раздалось в ответ. Это Зарраг озлился; с самого первого дня я подкалывал его этим прозвищем. Впрочем, правда была на моей стороне – Зарраг первым при знакомстве обозвал меня и моих людей сборищем сухопутных хомячков. – Хр-р! Я один стою десятка, и хватит об этом! – Согнув руку, он продемонстрировал громадный, но слегка дряблый бицепс. – А ты дохляк! И гвардейцы твои дохляки! И меч свой ты достал из задницы дохлого верблюда! А шлем слепил из козлиных какашек! Вот так! Съел?

Я окинул капитана заботливым взглядом:

– Какой-то ты красный, словно мухоморов объелся. Часом не солнечный удар?

– Хр-р! – На висках Заррага вздулись жилы. Он был пунцов, как рак, налитые кровью уши загадочно оттопырились.

Я нагло улыбнулся во весь рот: добавить капитану жара перед боем совсем не мешало.

– Интересные у тебя усы, растут прямо из носа! Как ты в нем ковыряешь, ума не приложу! А, подожди! Наверное, ты в нем вообще не ковыряешь! Пальцы у тебя мощные, такими только камни дробить! Ну да, конечно, в ноздрю даже мизинец не пролезет!

– Хр-р! Фхр… Пхрр…

Я встретил безумный взгляд Заррага дружелюбной улыбкой:

– Какие изысканные комплименты! Какой слог! Ты, видимо, практиковался на слонах!

– Хр-р! Ты… Я… Ух-х!.. Ты-ы-ы… солдафон чертов!

– Да уж какой есть! Но так-то я все равно круче, чем ты!

– У-у-у-у!..

– Ну все, все, ухожу! Пойду-ка гляну, как там леди Нэйта… Уреш, какой же ты красный!

Он был хороший человек, капитан, и примерно такой же могучий интеллектуал, как и я, да вдобавок, как и я – грубиян, так что, несмотря на взаимные подколки, мы испытывали друг к другу взаимную же симпатию.

Я нарочно пихнул капитана плечом и скорым шагом двинулся к кормовой надстройке. Сердце молотом бухало в груди, ни черта мне не помогла шутовская пикировка с Заррагом. С каждой секундой мне становилось все страшнее.

Охрана леди Нэйты, дочери селистианского барона Крочо, была поручена мне самим государем Селистии Барнахом Пятым, и, надо сказать, его поручение неплохо оплачивалось.

Теперь отвлечемся, и я поясню еще раз. Я – лейтенант селистианской гвардии. Правит Селистией Барнах (Пятый), сын Барнаха (Четвертого, с ним мы еще столкнемся, и ближе, чем вы могли бы подумать… Ну, не настолько близко, девчата!). У Барнаха есть вассал (он же верный соратник, чья верность обусловлена экономически), барон Крочо. У Крочо есть дочери. Одну из них он выдает замуж за принца Тендала (а у Тендала есть сестра Вандора, но о ней позже), правителя Фалгонара. Фалгонар лежит на другой стороне Срединного моря. Мы плывем в столицу Фалгонара, Талиру, но, увидев пиратов, поняли, что приплыли раньше срока. Теперь самое время сушить подштанники и стращать пиратов голым задом, а может, сразу вывесить белый флаг – который им до того самого зада, нужно признаться.

Ну, как-то вот так, а если что-то вам не ясно – не бойтесь, спрашивайте. Я ведь вижу по вашим лицам, что у вас накопилось много вопросов. Спрашивайте и не бойтесь, я не кусаюсь. Ну, так, могу куснуть пару раз.

В дальнейшем я еще много чего поясню вам – по ходу истории. Но вы, если что-то не понятно, все-таки не стесняйтесь меня спрашивать – я на расстоянии вытянутой руки и все время вас слышу (и вижу, безусловно). Только, бога ради, не бросайте в меня тухлые помидоры, иначе я разозлюсь, а в гневе я страшнее и Шрека, и Халка вместе взятых, а что касается какого-нибудь Супермена, то я подвешу его на рее за левую ногу и правое… м-да… В общем, слонята, я надаю вам тумаков, как говорили в известном мультфильме, если вы будете проявлять чрезмерное любопытство.

Под моим началом – девять отчаянных рубак, лучших бойцов баронской гвардии. Главное в их работе – не слишком мелькать, когда леди Нэйта выходит на палубу подышать свежим морским воздухом и вообще поменьше напоминать о себе. Сейчас они столпились рядом с покоями Нэйты, наперебой тыча пальцами в галеру. Здоровенные парни в шрамах от многочисленных схваток (обычно казарменных схваток друг с другом, на предмет выяснить, у кого длиннее меч), они напоминали мне драчливых петухов. Самый младший, Фродик, пухлощекий юнец с мягким телячьим взглядом и бицепсами величиной с мою голову (черт его знает, от чего у него мышца перла – просто завидно: в этом мире нет гейнеров и анаболиков, так что оставалось признать за Фродиком исключительный талант к бодибилдингу или генную мутацию) переминался в одних исподниках. Я ощутил смущение и замедлил шаг. Это именно я вчера обыграл Фродика в карты. Сначала выиграл наличные, потом – жалованье на месяц вперед, а потом – гири и одежду. Стыдно, право слово.

– Лейтенант? – Ко мне повернулся Энцо – смуглый бородач с крохотными глазками. – Это чего, взаправду пираты Меркхара?

Я кивнул.

«Мы в ловушке, ребята!» – захотелось крикнуть мне.

– Многовато их, нет? – уточнил Энцо.

– Дело будет жарким, – сказал я. – Может статься, что и не выживем.

– Серьезно-о? – протянул Энцо. Кажется, он не поверил.

Видали контингент? Средневековая простота… Да еще эти олухи никогда не пускались в морские странствия и не знают, сколько народа может вместить галера.

Хм, вы тоже не очень-то тритесь рядом с моими солдатами – они ребята простые и могут невзначай заехать по носу – они-то вас не замечают! Отойдите на полшага, вот так! Блин, все равно толпа, даром что невесомая. Ну, что с вами делать? Ну, стойте так, ладно.

– Их больше сотни, – сказал я, и солдаты разом притихли. Нет, они не струсили и были настроены решительно. Беда только, что это самое «решительно» сотня пиратов разнесет впрах и даже не почешется. Эх, будь под моим началом хотя бы двадцать гвардейцев!

А также пара катапульт с сотней пудовых ядер. Я хмыкнул.

Энцо присвистнул:

– Немало.

Я сказал:

– Слушать сюда! Надо готовиться к драке. Влезайте в доспехи, доставайте оружие. Потом вот что… Разбиваетесь на тройки… Так… Каждая тройка берет под начало нескольких матросов. Вояки из них еще те… Будут артачиться… Ну, врежьте им легонько… – Я показал гвардейцам здоровенный кулак (а кулаки у меня похожи на тыквы). – Теперь… Фродик, ты вот что… Дуй ко мне в каюту и забирай свои манатки. Считай их моим презентом. Чего?.. Да насовсем, насовсем! Нужны мне твои вшивые гетры… И гири свои забери; я об них сегодня коленку ушиб! – Я хлопнул в ладони перед физиономиями гвардейцев. – Шустрей, шустрей!

«Бух-хлоп-грюк-скок!» – Гвардейцы разбежались, топоча, как стадо носорогов.

Я ощупал взглядом галеру, повертелся, пытаясь уловить на лице слабые касания ветра, вздохнул и шагнул к апартаментам Нэйты. Поежился. Терпеть не могу сообщать дурные вести, особенно всяким девственницам, которые, может, не увидят завтрашнего рассвета, положив голову на мою волосатую грудь.

Вся свита Нэйты собралась в каюте девушки. Серый грибок-старикашка, мудрец Франног, что-то терпеливо втолковывал потеющему за пятерых евнуху Каруху; толстые щеки Каруха обвисли, глаза выпучились. Мамаша Тэль, вооруженная усами женщина необъятных размеров, нависла над постелью Нэйты как курица-наседка. Она обнимала девушку за плечи и что-то бормотала. Наверное, «Все будет хорошо», что же еще? Рикер, тощий и узкоплечий парень (кстати, лучший метатель ножей в Селистии), стоял, повернувшись к распахнутому окошку. Сводный брат Нэйты, он должен был передать ее принцу Тендалу из рук в руки.

Удостоив всех беглого взгляда и на секунду дольше, чем того требовали приличия, остановившись на тонком лице девушки (обычно я предпочитаю женщин постарше, но Нэйта обладала настолько мощным природным магнетизмом и вот этой вот сексуальной невинностью, когда даже выброшенная новогодняя елка встанет и заколосится, что я просто не мог не смотреть), я кивнул:

– Это меркхарские пираты.

Охнув, сполз по стенке Карух; пожилой евнух, кажется, перепугался до чертиков. Мудрец Франног ухватил себя за куцую бороденку. Мамаша Тэль судорожно сдавила плечи Нэйты и не смогла сдержать всхлипа. Рикер повернулся ко мне, дернул углом рта. Его лицо напоминало гипсовую маску.

– Скверные дела, – проронил он. – Скверные дела…

– Да уж, дела наши на мед не похожи, – сказал я, скроив отвратительную рожу.

– Это правда, то, что говорят о меркхарских пиратах? – просипел Карух с пола.

– Смотря что подразумевать под правдой, – я глазами указал на Нэйту.

– Говори как есть, моя сестра не из тех, кого легко испугать, солдат! – быстро проговорил Рик. – Говори!

Я скрипнул зубами. С некоторых пор, получив чин лейтенанта, я обижался, когда меня именовали обыкновенным солдатом, а Рик это хорошо знал. Меня он терпеть не мог – почему, я догадывался (ах, эти взгляды на восемнадцатилетнюю девственницу!), – и постоянно старался задеть. Дать бы ему в пятак, да так, чтобы зубы повыбило, да нельзя – служба!.. Я сжал кулаки.

Солдат в Селистии – это синоним дикаря и невежды, ибо страна имеет наемную армию. Так что, именуя меня солдатом, Рикер, сводный брат Нэйты, опосредованно называл меня дикарем. С другой стороны, в Селистии я имел немалый успех у женщин как раз благодаря своему дикарскому происхождению. («Ой… ой… ой… ой… О… О… Олег… А правда, ты с северного побережья? А правда, что вы нападаете на селения и не уходите оттуда, пока не изнасилуете всех женщин? Ну почему ты остановился?») С другой стороны, он был прав: я всем брехал, что меня привезли в Селистию с севера. Да и внешность соответствовала: высокий, широкоплечий (недаром я потел в качалке с пятнадцати лет!) бугай. Внешность тоже довольно приметная для чернявого юга: волосы желтые короткие, нос в стиле Бельмондо (перебит трижды и похож на картофелину), глаза синие. Правда, густые почти сросшиеся брови придают взгляду некоторую мрачность, да и тяжелый подбородок агрессивно выдвинут вперед… Ну, и конечно, волосы! Это так забавляет девчонок! На голове-то они желтые (у меня смесь кровей, включая русскую, татарскую и финскую), а вот по всему телу – черные, смоляные. И на лице, и на груди, и ниже, и даже сзади, ну, в общем, девчонкам было с чем позабавиться. Вообще женщины этого мира во многом умнее земных женщин. Хотя бы в том, что не пишут в социальных сетях всякую чушь вроде (орфография оригинала, к сожалению, сохранена):

«Как жаль, что мужчины перестали делать безумные поступки ради женщин, так не хватает романтики, одумайтесь мужчины!!!!!!!»

Они умнее. Они просто берут и отдаются, не думая о романтике и безумных поступках мужчин.

А, да, я совершенно не романтичен, ну ни капельки. Я старая циничная сволочь тридцати пяти лет.

И что до манер – то они у меня за десять лет солдатчины окончательно испортились. Я могу рыгнуть во всеуслышанье, могу поковырять прилюдно в зубах кончиком кинжала или вилкой, мог выругаться при дамах. Но во хмелю я редко бываю буен и никогда не пою матерных песен! А еще знаю несколько языков (мне вложил их в мозг тот самый неведомый старик), умею читать и писать и беру уроки танцев (местные танцы – страшное зрелище, но, как и везде, это лучший способ кадрить девчонок!). Да еще я моюсь почти каждый день, что для местного мира – неслыханный прогресс.

Так что, не дикарь я, нет, совсем не дикарь.

– Времени мало, дражайший метатель ножей, – буркнул я. – Вы все, – я обвел взглядом всех, – наверняка слышали то же, что и я. Что меркхарские пираты безумно жестоки, что они никогда не берут выкупа за пленных, предпочитая делать их своими рабами или продавать в деспотии Южных Земель, что остров Меркхар, эта язва на теле Срединного моря, укреплен похлеще столицы Фалгонара; что государь селистианский Барнах Четвертый, родной отец ныне здравствующего монарха Барнаха Пятого, трижды водил объединенные флотилии Фалгонара и Селистии на его приступ и дважды был отброшен, а на третий полностью разгромлен. Говорят, пираты взяли его в плен, привязали к мачте флагмана объединенного флота и отправили в плавание накануне шторма… С тех пор и пошла легенда, что перед штормом можно увидеть светящийся зеленым корабль, к мачте которого привязан стонущий призрак… Еще известно, что Меркхар привечает головорезов, отбросов общества и просто подлецов, которым не нашлось места в цивилизованных странах.

– Дикарей, – ввернул Рик.

Вот же падло!

– Ну… еще говорят, что пираты Меркхара поклоняются какому-то жуткому богу; приносят ему человеческие жертвы, и тогда он якобы нисходит… Тьфу! Короче, он человеческими жертвами питается! – Сколько бы я ни пробыл вне Земли, но любимое кино помню и могу цитировать обильно. – Об острове ходит чертова уйма баек, впрочем, вы их слышали побольше моего. Я-то в Селистии всего десять лет как обретаюсь, едва дополз до чина лейтенанта королевской гвардии… Еще как следует отметить свое лейтенантство не успел, как на тебе: приходит барон Крочо к Барнаху и слезно просит у монарха лучшего, по его, монарха, мнению, бойца для сопровождения дочери, – я кивнул в сторону Нэйты. – Чуть в ноги не кланяется… А я как раз и есть лучший из лучших. Виртуоз меча и шпаги. Лучше меня, чтобы вы знали – никого нет. Я пилкой для ногтей комара кастрирую, а слона превращу в евнуха одним ударом меча. Я поехал, чего там! Мне чин капитана по возвращении посулили. И герцог сунул торбу денег… Клянусь Драхлом, так обделаться!..

– Но в этой части моря меркхарские пираты попадаются реже, чем цветы в Феродской пустыне! – подал голос мудрец Франног. – Достойно удивления, что…

– Вот именно! – воскликнул я, чувствуя, как неумолимое время отмеряет последние песчинки моей жизни. – Герцог потому и послал этот зачуханный «Выстрел»! Без эскорта, с небольшой охраной, кружным путем! Кто на него польстится, когда даже матросы не знают, что за подарки мы везем в трюме? Зарраг уверял, что при любых ветрах мы не приблизимся к Меркхару ближе чем на пятьсот морских миль! Уверял, что местные пираты нам не встретятся ни за что и никогда, а уж меркхарские – и подавно. Доуверялся!

– Мастер Ков? – вдруг подала голос Нэйта. Она произнесла мое имя настолько спокойно и холодно, что у меня мгновенно пропал весь запал.

– Леди?

Пронзительный взгляд ее карих глаз заставил меня поежиться и даже скукожиться. Я прочитал в ее взгляде укор. Укор и разочарование. Может, она видела во мне до сего момента… героя?

Черт, я не герой, я ненавижу этих самодовольных напыщенных хрычей, которые совершают свои геройские поступки ради высших идеалов и прочей чепухи. Я не люблю подвижников типа Фродо и Сэма, они идут к черту на кулички, они геройствуют, калечатся, погибают, а плодами их труда пользуется тупое, не способное постоять за себя стадо, которое даже благодарности не испытывает – ибо не способно, органически не способно даже понять, даже осознать, что подвижник калечился ради них.

– Вы назначены охранять меня… всех нас, верно? – Она смотрела не моргая, и меня от ее взгляда пробрало до самых пяток (после чего это самое «пробрало» остановилось где-то в районе живота). Всего восемнадцать девчонке, а смотрит, как… Как владелица борделя в Селистии смотрела на меня, когда я задолжал за две недели. Я через силу кивнул. – Вы собираетесь отречься от своей миссии? Что ж, коли так, я не стану вас уговаривать.

Я сглотнул. Она меня здорово осадила. В другое время я, может быть, почувствовал бы стыд или укоры давно атрофированной совести, но не сейчас. Голова стала трезвой. Я должен выполнить свой долг до конца – в конце концов, за этот долг было заплачено звонкой монетой, да и потом.

Впрочем, главный мотив исполнения долга – драпать мне просто некуда, кругом море. Сражайся и победи – или умри. Или сдайся в плен. Но только пираты Меркхара творят с пленными страшные вещи.

– Нет, госпожа Нэйта… Отречься? Нет-нет… Я назначен вас охранять и буду это делать, пока мы не… Мы будем сражаться, но шансы наши невелики. В команде капитана Заррага такие рохли!..

– Идите, лейтенант. – Она пыталась сохранить бесстрастность, но губы ее предательски дрожали (от страха или от тошноты, не знаю – она страдала сильной морской болезнью). – Вы нужны на палубе, а здесь… Обо мне позаботится Рик.

– Клянусь Ахарром! – Я не находил слов (примерно так же, как в той ситуации с владелицей борделя я не мог найти денег в своих карманах, хотя и делал честное лицо и бормотал: «Клянусь, они тут были!»). Услышал, как всхлипнула Мамаша Тэль… Карух лежал на ковре, закрыв лицо руками. Франног теребил свою бороду с потерянным видом, и напоминал Хоттабыча – вот сейчас дернет волосок, скажет свое «Трах-тибидох» и наворотит чудес и див, после которых пиратская галера развеется дымом. Рик был бледен, как смерть. – Драхл побери… Я мог бы поджечь «Выстрел» и под завесой дыма посадить вас в лодку, но эти твари слишком близко. Вас бы заметили… Даже с умелыми гребцами вы бы не ушли далеко…

– Рикер позаботится обо мне, – повторила Нэйта. Внезапно ее глаза затуманили слезы, она резко повернулась и уткнулась в грудь Мамаши Тэль, которая рыдала в открытую и, я был уверен, страдала не за себя.

– Иди, солдат, – услышал я голос Рика. – Сестра верно сказала – захвати на тот свет побольше ублюдков. Иди, и… удачи.

Он склонился над сестрой, высвободил ее из объятий Мамаши, прижал к себе крепко, так, что пальцы побелели. Лицо бледное и сосредоточенное, и объятия, как бы вам сказать – ну, в общем, если бы я не знал, что Рикер и Нэйта – родичи, я бы решил, что они любовники на самом пике своего романа. Это на пике режут вены и совершают прочие глупости, о которых затем, если посчастливится уцелеть, рассказывают со стыдом.

– Спасибо, метатель ножей, – буркнул я. – Береги… сестрицу!

Рикер зыркнул на меня ой как недобро.

– Молчи и делай то, для чего был нанят!

Грозный малый, м-да… Я уже боюсь.

Напоследок обведя всех взглядом, я направился к выходу, но оказалось, что Франног опередил меня. Старый мудрец уже распахивал дверь, бормоча:

– Вот что значит доверить дите непроверенному человеку! Заскорузлый солдатище!.. Ах ты, не могли найти чего получше! Иди уже, иди, – это он мне. – Я за тобой. Охота мне на этих меркхарцев поглазеть. Может, чем и пособлю. Ах ты!.. – Это было сказано уже в спину, когда я беспардонно оттер мудреца в сторонку и шагнул на палубу. Даже на пороге смерти тесное общение с Франногом меня не прельщало.

Моя теория состоит в том, что девяносто процентов людей безотносительно пола, возраста и вероисповедания – мерзавцы и идиоты. Так легче жить, когда видишь перед собой человека, недостойного сочувствия. Вы можете сказать, что жестокая реальность этого мира меня исковеркала, и это будет неправдой. Реальность любого мира жестока. Просто эта жестокость рядится в разные, и порой не настолько явные, как здесь, одежды.

К несчастью, попадаются на пути люди, которые не являются ни мерзавцами, ни идиотами, и тогда я испытываю растерянность, потому что атрофированная совесть начинает шевелиться и проситься наружу, как тухлое вино.

Люди типа Нэйты или мудреца Франнога, малость блаженного, однако при этом очень неглупого старикашки, именно таковы. И какой бы циничной сволочью я ни был, при взгляде на них во мне пробуждается… человек.

Впрочем, я быстро заталкиваю его обратно, в темные глубины своего «я».

С безоблачного неба ухмылялось оранжевое, как спелый апельсин, яркое, жаркое солнце. Я подумал, что обрадовался бы сейчас самому страшному урагану. Тот хоть оставляет надежду уцелеть.

Галера настигала… Истошные вопли пиратов перекрывали надсадное «Дум! Дум! Дум! Дум!» барабана, задававшего ритм гребцам. В руках многих пиратов были дальнобойные луки – опасная игрушка в штиль.

– Быстрей, сучьи морды, живее! – надрывался боцман Зенко, щедро раздавая тумаки матросам. Те ковырялись в груде ржавого лома, вытряхнутого на палубу из сундуков капитана. Окинув глазом эту внушительную коллекцию антиквариата, я присвистнул: чего только Зарраг в нее не сволок, похоже, в каждом порту шастал по барахолкам, а может, купил эту дрянь сразу, оптом. Пробитые кирасы, помятые шлемы, драные кольчуги, ржавые клинки всех форм и размеров – от сирленского прямого меча до зандарийского ятагана. Несколько топоров, которыми только дрова рубить, пара тесаков, старинная секира… Сам боцман, лысый, с внешностью вышибалы портового борделя, уже экипировался, проявив недюжинную сноровку. У пояса короткий тяжелый меч, на теле – кожаная рубаха с железными бляхами. Похоже, по части абордажных боев он был дока.

– Там этих шарку – плюнуть негде! – крикнул он, наматывая на голову ярко-красный тюрбан, который спасал от рубящих ударов не хуже шлема. – Жарко будет!.. – Подумал и добавил: – Жарче, чем в постели одной красотки, которую я подцепил в Тирене!

– А сам ты от нее ничего не подцепил? – поинтересовался я скучным тоном.

Зенко беззлобно оскалился и наградил подзатыльником прыснувшего матроса.

– Подцепил! Мне передалось ее отвращение к солдатне! Она мне шепнула, что в постели они распускают нюни и выкладывают хилого в трех случаях из пяти. Ну а в тех двух случаях их все равно надолго не хватает!

За моей спиной смущенно кашлянул Франног – старый, как говорят в земном мире, моралфаг, ревнитель морали, другими словами.

– Ну, там! – раздался зычный бас капитана Заррага. Он появился из своей каюты на носу, лязгая и дребезжа, – эдакая шестифутовая гора железа. Он был в блестящей, надраенной кирасе, наручах и поножах; юбка из стальных пластин закрывала ноги до самых колен. Ниже колен ноги были голые, волосатые пальцы сердито скребли по палубе. На голове – ржавый шлем, увенчанный плюмажем. В руках капитан Зарраг нес внушительного вида топор.

Разглядывая капитанское облачение, я внезапно обнаружил, что подсчитываю, с какой скоростью Зарраг пойдет ко дну, буде упадет за борт. На протяжении плавания капитан часто разглагольствовал о своей воинской доблести, любил помянуть старые времена, когда служил в наемниках («А тут я его – хрясь! Голова пополам, мозги брызгами!»), и, честно говоря, производил впечатление пустого бахвала. Однако теперешний его грозный вид… В искрящихся доспехах Зарраг казался шагнувшим с небес богом войны. Вот только убрать бы со шлема этот грязно-белый растрепанный плюмаж да чуток обкорнать бороду, лежащую на кирасе пучком пакли. Ну и ноги… Нет, ясней ясного, что босиком на голых досках палубы биться сподручнее, но вот… эстетика… Люблю при случае подколоть разных умников, которые видят во мне необразованного дурака. Помню, как я ввернул это словечко, когда Франног предупредил меня, чтобы я не отрыгивал в присутствии Нэйты. Я тогда заявил с умным видом: да уж, мол, эстет так не сделает. Франног в удивлении распахнул рот.

Люблю выносить мозги, короче говоря. Во всех смыслах.

– Всеблагой Уреш, хватит лаяться! – Зарраг взмахнул топором и грозно встопорщил бороду. – Зенко, мастер Ков, займитесь своими делами! Шарку атакуют нас самое позднее через двадцать минут. Эй, там, загородите кормчего щитами! Вы что, хотите пойти на корм рыбам раньше срока, мелкота? У-у-у! – С лязгом впечатывая в палубу ступни, Зарраг устремился к корме.

Очень хороший и правильный человек.

– Надевай свои железки, – шепнул он, поравнявшись со мной. – На этом корыте мы с тобою – единственные стоящие бойцы!

Мне нравится, когда у людей здоровое, в меру раздутое чувство собственного величия, чего уж там, сам такой.

– С вашего позволения, капитан… – высунулся из-за моей спины Франног. – Я немного колдун и мог бы…

– Драхл! Что тут делает старикашка? – Зарраг скосил глаза на плешивый затылок мудреца и притопнул ногой. – Ветер можешь вызвать? А? Я уже спрашивал…

– Я… – заикнулся Франног. – Видите ли, капитан, я вам пояснял уже час назад: чтобы вызвать ветер, необходим договор с элементалами воздуха, а они в Срединном море совершенно не желают договариваться, так как чародеи Меркхара замкнули все магические потоки на себя…

– У-у-у-у! Ахарр! То есть толку от тебя, как от козла в курятнике! Проваливай, плешивец, обратно в каюту и молись своим богам, чтобы пронесло! Мне только немощного старикашки в бою не хватало!

Я молча ухватил Франнога за пояс халата и повлек – почти поволок – за собой.

– Но я таки умею колдовать! – упирался мудрец. – Умею насылать сонные чары, чары любви… Могу попытаться отводить стрелы от одного, даже от двух воинов!

Я хмыкнул.

– А от вас кто стрелы отведет?

– У меня есть договор с демоном! Я совсем забыл!.. Я могу его вызвать, это потребует не более получаса, и подселить в корпус корабля! И тогда корабль сможет двигаться в нужную нам сторону!

Сказочно! И почему он не сказал этого раньше? Это, конечно, не трах-тибидох, но уже кое-что.

– Насколько быстро?

– Может быть, две или три мили в час… Демон у меня слабенький.

Тьфу ты!

– Крокодилы летают, но низенько-низенько…

– Чего? – опешил мудрец.

– Ничего, две-три мили нас не спасут. Пираты на веслах, и скорость у них намного выше двух-трех миль.

А теперь идемте со мной, ребята и девушки, я покажу вам свою каюту. Да идемте же, я в первый раз принимаю гостей с Земли. В конце концов, вы вряд ли сильно насвинячите – до нападения пиратов осталось немного времени.

Недалеко от борта, рядом с челноком, в котором плескалась дождевая вода, приткнулся люк в мою каморку. Торжествующий аскетизм каюты не очень-то меня заботил – я обживал и худшие места. Не так уж и сложно провести в этой каморке несколько недель. По крайней мере, отдохну от шума и гама казарм, почти ежедневной муштры своих людей и придирок расфранченного капитана. Вернее так: я собирался отдохнуть, а по прибытии в Фалгонар слинять и начать новую жизнь. И надо же было случиться на моей морской дорожке этим пиратам!

– Охо-хо… – Я отвалил тяжелую крышку люка и по узкой деревянной лесенке спустился вниз. Мудрец последовал за мной, бубня что-то о магии и заклятиях.

В каморке было не развернуться – метра полтора на два, тем не менее, сюда каждый день умудрялись набиваться гвардейцы для игры в карты. Потолок низко нависал над головой. Махонькое окно со скрипучей ставенкой воздуха, конечно, пропускало немного, и тяжелые винные пары, с ночи витавшие в каюте, заставили трезвенника Франнога закашляться.

– В питье важна умеренность! – провещал мудрец и чуть не рухнул на ступеньки, наступив на порожнюю бутылку (она перекатывалась из угла в угол, временами сталкиваясь с пятью своими сестренками). – Ох! Разве можно оставлять на полу пустые бутылки?

Он был немного похож на актера Маккелена в роли Гэндальфа, только плюгавей ровно в два раза. Ну и ориентация его у меня не вызывала сомнений. Она была нулевая. Если вы сейчас удивленно спросите, что же такое нулевая ориентация, я охотно отвечу – это воздержание от любых актов с любым живым существом, а проще – аскеза.

– Пустые можно, – сказал я. – А вот полные – преступление. Ты ее раздавишь, и вино выльется; а за такое лично я даю в морду.

– Фу! Ты на корабле, везущем чистую и непорочную деву!

Я рассмеялся:

– При госпоже Нэйте я стараюсь выражаться культурно!

– Не выражался ты сегодня культурно!

– Вы еще скажите, что это от моих слов ее регулярно подташнивает!

– Фу, мастер Ков!

– Сегодня – особый случай! Сегодня все можно! Гусей, правда, нельзя… Но гусей-то как раз на корабле и нет, а кур мы всех съели в первые недели пути.

– И все равно тебя нельзя было допускать на корабль!

– Это почему еще?

– Ты пагубно влияешь на солдат! – Бичующий взгляд мудреца прошелся по пустым бутылкам, разбросанным по лежанке картам и замер на надписи, ножом вырезанной на стенке каюты: «Джулианна – лучшая шлюха в Селистии!» – Вот! Вот! Как это назвать?

Я сделал вид, что смущен. Эту душераздирающую надпись мои руки исполнили сами по себе, в приступе острой тоски по женской ласке. А что вы хотите? Три недели воздержания для мужчины в расцвете сил – это не шутка!

– Сказочно! – хмыкнул я. Потом решительно взглянул на Франнога: – Хотите верьте, хотите нет, но эта, э-э, гадость на стенке уже была, когда я сюда вселился. Матросы баловались. А что с них взять? Месяцами пропадают в море, а какие тут женщины? Разве что русалки…

– Русалки предпочитают пресную воду. В море обитают сирены, – с оттенком высокомерия поправил Франног.

– Ага! Это я запомню, спасибо за науку! Не думаю, правда, что с сиреной можно завести шуры-муры… Ну а что до гвардейцев… Надо же их чем-то занимать по вечерам? Кулачные бои устраивать нельзя, вообще шуметь нельзя, чтобы не тревожить сон леди Нэйты. А у меня в каюте, если сверху опустить люк… так очень даже тихо.

– Вы играете на деньги, вы…

– Да на какие деньги? Они мне все жалованье просадили на месяц вперед. Вчера вот играли на одежду…

– Ай! Ай! Ай-ай-ай!..

– Ого! – Я нагнулся к окну, из которого видна была галера. – Драхл! Парни у них на веслах, похоже, из железа! Ахарр! Они уже начали стрелять!

– Не поминай темного бога всуе! – слезно взмолился Франног.

– Да ну! Почему это? Сегодня его день. При любом раскладе сегодня мы окажемся в его раскаленном брюхе! – Я ухмыльнулся и выволок из-под лежанки тяжелый мешок. Франног лип ко мне с разной болтовней с начала странствия и, признаться, надоел неимоверно. Сейчас мне хотелось выбросить эту помесь Гэндальфа с Хоттабычем в окошко, врезав напоследок сапогом по его тощему заду.

– Присядь на ступеньки, досточтимый, – обронил я. – А то, не ровен час, зацеплю.

Франног, кряхтя и бормоча, усадил себя на ступеньку, выставив острые коленки.

Вслед за мешком я выудил узкий восточный меч, слегка изогнутый, с круглой ажурной гардой и длинной рукояткой. Местная разновидность катаны из хорошо прокованного железа, способная перерубить шею с одного удара. И – да: я умею рубить шеи врагам. И друзьям – при случае. Но, замечу я вам, после того случая друзей в этом мире у меня больше нет.

Бросив меч на лежанку, я достал из мешка пластинчатую кольчугу – не новую, в шрамах, и траченную молью безрукавку из войлока, которую полагалось надевать под кольчугу. Сухая лаванда от моли помогала мало, а нафталин в этом мире еще не изобрели. Чихая и кашляя, я сунул безрукавку за окно и начал вытряхивать. И надо же было такому случиться, чтобы Франног – этот болтливый, выживший из ума старичина – вдруг сказал:

– А правду говорят, что ты решил срочно бежать из Селистии, ибо тебя за дела, связанные с неверностью его супруги, разыскивает герцог Иво Трок?

Внезапно! От этих слов я выпустил безрукавку, и она камнем упала в воду.

– Ой… – ойкнул Франног. Суча ногами и рискуя порвать на заду халат, он попытался взобраться на палубу.

– Ну… – Я круто развернулся к мудрецу, верхняя часть которого уже исчезла в люке. – Ну… Ну как же… Ну шею вам свернуть за это мало! Вы меня слышите, нет?

И почему я упорно называю его на «вы»? Уважение к седым мудинам, что ли? Видимо, так.

– Угу! – донеслось с палубы, и красные, с загнутыми носами туфли мудреца, мелькнув перед моим носом смазанными пятнами, убрались с лесенки. – Виноват, виноват!

– Да будь вам на тридцать годков меньше… – взревел я, но тут Франног с воплями скатился в каюту и так ударил меня головой между ног, что потемнело в глазах.

– Стреляют! – завопил мудрец с пола. – Метко садят! Не жалеют стрел, оборзевшие негодники!.. Ох, сын мой, у тебя что, скрутило живот?

– И-и-и… Ой… Ой… О-о-ой…

– Я мигом принесу лекарство! Заодно прихвачу и кофты для тебя; я же за ними и побежал! У меня их три – красная, зеленая и та, разноцветная, с бисерным узором! Напялишь все три… Нет, боюсь, на тебя они маловаты… При твоем массивном телосложении. Да нет, если на спине распороть, так натянешь!

Франног вскочил, едва не задев затылком мою физиономию:

– Я мигом…

Но я цепко ухватил мудреца за пояс халата.

– С-стойте! Клянусь Урешем! Ахарр! Не суйтесь на палубу! Хфу-уу… все, отпустило. Сядьте на ступеньки, Франног!.. Не знаю, что вам и сказать!

– Сын мой, судя по твоему лицу, у тебя накипело…

– Франног! Просто сидите и молчите, лады?

– Ну да, ну да…

Франног с кряхтеньем опустился на ступеньку.

Я мельком глянул в окошко – ох, близко галера! Близко… – и сорвал с крюка над лежанкой вторую свою рубашку (вообще-то в дорогу я захватил четыре рубашки, но две успел проиграть Энцо) и натянул через голову. Конечно, даже две сорочки не заменят войлочную безрукавку, но это лучше, чем ничего. Принеси мудрец свои кофты, я и их бы надел… если бы налезли. Но не посылать же старика под стрелами в каюту? К тому же дверь уже наверняка заперли, да еще подперли изнутри чем-нибудь тяжелым…

– У тебя развитые плечи, сын мой, – нарушил молчание Франног. – Ты, верно, с детства занимался тяжким физическим трудом? Судя по твоим лопаткам…

Хотя насчет стрел – мысль интересная… Очень соблазнительная мысль, насчет стрел. Цитируя Москву, которая не верит слезам, скажу: по жизни у меня принцип – детей и стариков не обижать, однако иной старик может довести до белого каления.

– Я с детства тягал железо, Франног. Вот и вырос – сбитым.

– Э-э… сбитым? Это как?

– Крепышом!

– А-а-а…

Вот тебе и «а»! Но даже если бы я не качался, я все равно здоровенный тип для этого мира, погрязшего в магическом средневековье. Акселерация не обошла меня стороной. Так что, ударом кулака я спокойно могу спровадить на тот свет человека, и в бою на мечах мне нет равных среди местных виртуозов – я беру мощью, нахрапом и ускоренной реакцией.

Короче, я мелкий такой супермен, король песочницы. Вот только ума, чтобы продвинуться выше, чем офицер армии местного королька, не хватило.

Я влез в кольчугу. Затем из мешка появился шлем, похожий на половинку арбуза.

– Фалгонарская работа, – немедленно определил Франног. – Не удивляйся, сын мой, я хорошо разбираюсь в оружии… Послушай, мы, возможно, больше не свидимся…

– Ахарр! Уреш! Шахнар!

– И все же скажи мне, то, что касается супруги Иво Трока…

– Правда! – Я сердито нахлобучил шлем. Злиться на мудреца просто не оставалось времени. – Я ее испортил, да так качественно и метко, что она от меня понесла. Если бы Трок не был в опале, Барнах выдал бы ему мою голову.

– Ух ты! Как жаль, что я не успею записать твой рассказ… Я собираю всякие правдивые истории…

– Ага, так я вам и рассказал!

– Понимаю, это личное… Но все же… если собеседник вызывает доверие…

Вот блин, ребята! Втерся в доверие и хочет услышать рассказ о том, как я влез в дом герцога и отлюбил его жену?

– Франног, вы – аскет. Такими вещами аскеты не интересуются!

– Я без подробностей, сынок…

– Идите вы в задницу, Франног!

– Говорят, твою голову Барнах сберег не потому, что Трок в опале… Говорят, супруга Трока лично ездила к Барнаху просить за тебя, говорят, она в тебя без памяти влюблена!

– Заткнитесь, Франног!

– Понимаю, это не мое дело…

– Заткнитесь, и больше чтобы я не слышал про Трока и его б… б… бабу!

– Лейтенант! – В люк просунулась голова Энцо. – Они почти…

– Иду! – крикнул я, и голова Энцо убралась.

Я осмотрелся. Так, вроде все… А, черт, кошель! Приподняв матрас, я извлек туго набитый мешочек. Половина его содержимого еще недавно принадлежала гвардейцам. Ну а теперь… Черта с два мои деньги достанутся пиратам!

Я с сожалением выбросил мешочек за борт. В мешочке был и перстень Элины, троковской неверной супружницы. Я получил его перед отплытием вместе с запиской, в которой содержались обычные бабьи глупости: жду, люблю, сбежим, хочу, не забуду. Короче, вся та лабуда, что выводит любую мужскую шовинистическую свинью из равновесия.

Прощай, Элина, надеюсь, мы никогда не свидимся, если родится мальчик, назови Валерой.

– Я вот сижу и думаю, – вдруг глухо произнес Франног. – Правда ли то, о чем толкуют жрецы Шахнара?

– Это о чем вы?

– Будучи истинным богом, Шахнар неусыпно бдит, следит за каждым смертным, за его поступками и словами… Он помогает правым.

– Свистят твои жрецы! – отозвался я, вешая перевязь с мечом за спину. – Коли б было так, не творилось бы вокруг столько дерьма… Нет, без дерьма жизнь была бы скучной, но… но сейчас в мире его слишком много!.. Вот что, Франног… Вы посидите в каюте. Влезьте под лежанку, укройтесь плащом. Может, и не заметят эти… На случай чего – вот вам кинжал.

– Что ты, сын мой! – возмутился Франног. – Я должен быть там, наверху! Спрячусь от стрел за шлюпкой; мои заклятия пригодятся в бою! В общем, чем смогу – помогу! – бросил он через плечо, карабкаясь по лесенке.

– Драхл побери, каков сумасброд! – прорычал я, но не остановил мудреца. Коли тот к седым чреслам не нажил ума, что ж… Я в последний раз окинул свое обиталище взглядом. Так, кажется, ничего не… Погоди, а как же вино?

Я вытащил из-под лежанки пузатый бочонок с фигурным бронзовым краником.

Вино с южных склонов гор Абнего, самое лучшее!

– Нет, уж этого мы им точно не отдадим!

Жаль, выпить все не получится… Даже половина не влезет. В бочонке-то – больше трети. Это вино я вкушал в одиночестве, старался экономить, – когда еще доведется отведать подобное! Присев на лежанку, я поднял бочонок и сдвинул пальцем краник: тонкая рубиновая струя полилась в глотку. М-м-м…

Я выхлебал не менее кружки, затем решительно прикрыл источник всеблагой мудрости и попытался выкинуть бочонок в окно.

Не проходит, паскуда! Окошко-то – махонькое!

Не долго думая, я швырнул бочонок на пол и раздавил сапогом.

По просмоленным доскам растеклась терпко пахнущая, багровая лужа. Я издал звук, похожий на всхлип. Вот оно, преступление, о котором только что говорил Франногу! Дать самому себе в морду, что ли? Хотя, вообще-то, есть извинительные обстоятельства…

«Дум! Дум! Дум!»

Галера была уже метрах в пятидесяти.

Я выругался и бросился к лестнице. Вскарабкался и тут же присел. Рядом с люком валялся матрос; стрела с черным древком вошла пониже кадыка почти до оперения; сизые перья набухли кровью…

Вот вам и обнаженный реализм, о котором так долго говорили разные писатели. Хиханьки кончились.

Матрос был еще жив, но разум уже улетучился из выпученных глаз. Бледные пальцы судорожно скребли по палубе, их движения замедлялись, замедлялись… Я отвернулся, чтобы наткнуться взглядом еще на двух покойников.

Матросы «Выстрела» скорчились за фальшбортом, уберегаясь от стрел. Среди них выделялись мои ребята в вороненых кольчугах. Как и было договорено, гвардейцы разбились по трое. У каждой тройки под началом несколько матросов с ржавым оружием и трухлявыми доспехами. В-вояки!

Зарраг возвышался на месте кормчего (того все же достала стрела); он был одним целым с кораблем и правил со всем – немалым – умением. Ноги прикрыты фальшбортом, а доспехи… доспехи пока держат; по крайней мере, я не разглядел торчащих из кирасы Заррага стрел.

– Сейчас начнется, Ков! – крикнул Энцо, потрясая широченным тесаком. – Ох-х, разъедрить-переедрить! Кстати, здесь у нас один к мамочке просится! – Он указал на Фродика, в огромной лапище которого совершенно терялся скромный ятаган из стали с голубоватым отливом.

– У меня-то мамочка что надо, – спокойно отозвался Фродик, поправив завязки под шлемом. – А вот тебя, говорят, лошадь от осла родила! Ты на себя в зеркало-то смотрел? Морда вытянутая, уши в шерсти, весь в отца!

Гвардейцы расхохотались. Засмеялись и матросы.

– Разъедрить-переедрить! – вскипел Энцо, не поднимаясь, впрочем, из-за борта. – Вот выберемся, я тебе так врежу, что голова провалится в брюхо!

– Ну врежь, врежь, – отозвался Фродик. – Только вначале я тебе животик-то проткну!

Над моим ухом свистнула стрела, и я проворно плюхнулся на четвереньки.

– Пс! Пс! Пс!.. – вдруг услышал странные звуки примерно на одном уровне со своей головой.

– А? – я оглянулся.

– Сюда, мастер Ков! – Это Франног странными звуками пытался привлечь мое внимание. Он укрылся в челноке, намок и сейчас, высунувшись из-за борта, напоминал бесноватого юродивого – волосенки дыбом, козлиная борода слиплась, в глазах пылает безумие.

– Клянусь Ахарром, что вы… – начал я, подползая на четвереньках, но мудрец прервал меня, горячечно прошептав:

– Ирчил! Ирчил! Ирчил арбшаакхрр! Ирчил алака мун! Ирчил алака мун! Коморр! Коморр! Коморр!

– Старый, ты когда рэп читаешь, так не напрягайся, инфаркт заработаешь. Вообще надо быть негром, чтобы вот так кричать «cummon! cummon!» – у других это получается хреново.

– Ирчил! Ирчил! Ирчил арбшаакхрр! Ирчил алака мун! Ирчил алака мун! Коморр! Коморр! Коморр!

Я икнул. Вот и свихнулся старикашка. Мама родная, как выпучил глаза! И покраснел! Уж не приступ ли падучей? Как не вовремя! Я на карачках продолжал ползти к челноку.

– С-старый с-сукин… Франног, вам плохо?

Мудрец нырнул в челнок. Затем – не прошло и мгновения – его голова вновь появилась над бортом. Он бросил на меня вполне осмысленный взгляд и тихим, таинственным шепотом возвестил:

– Ну вот, я прочел самое сильное заклятие из тех, что недавно освоил! Оно укрепит твою ауру, направит спонтанную энергию случая в позитивное для тебя русло и, надеюсь, убережет от ранений!

– Чего-о? – Ну да, верно я предположил – мудрец спятил! Видал я таких укрепителей ауры на Земле, с их гейсами (это не то, что вы подумали), эгрегорами и прочей заумной псевдомистической мутью. Укрепляли они в основном свой карман. В этом мире разнообразные «маги» были примерно такими же прохиндеями. Спору нет, кое-что они умели, и даже больше, но, например, ни один не смог отправить меня обратно на Землю, а ведь я платил золотом! Не хватало сил и знаний, а может, и желания, хотя последнему такому магу я пытался повысить мотивацию, приставил к его горлу кинжал.

Франног испустил тяжкий вздох.

– Ты вряд ли поймешь… Нет, нет, ты обычный необразованный солдат, тебе не дано… – Кровь отлила от его лица, на лбу выступили крупные капли пота; Франног стал выглядеть так, словно только что пережил страшное потрясение. – Это из старой селистианской магии. Если подобрать понятные тебе аналогии…

– Налоги? Сказочно! А при чем тут налоги? Или с заклятий тоже решили брать?

Ну, это я пошутил, как вы поняли. Люблю постебать местный народ, а на пороге возможной смерти мое чувство юмора начинает чудить особенно сильно. Обожаю разыгрывать из себя недалекого дурачка.

Мудрец презрительно фыркнул:

– Дикарь!.. Все мозги в штанах! Это заклятие повысит твою удачливость на короткий срок, так тебе ясно?

«Дум-дум-дум!»

Я привстал, окинул взглядом галеру и плюхнулся на карачки.

– Пираты рядом, это я понимаю!

Сдерживая стон, мудрец посмотрел на мой лоб, на тяжелые дуги надбровий: а ведь такой калган возьмет не всякая дубина!

Уверен, он думал именно это!

– Вот что, мастер Ков!.. Ох, этот наговор меня обессилил!.. Просто: сражайся доблестно! Прошу не за себя, за госпожу Нэйту! И все-таки… это хорошая магия!

Я пожал плечами. Удачливость? Не-а, не ощущаю каких-то подвижек. Вот если бы пиратская галера прямо сейчас затонула или с неба шлепнулась торба денег и две голые красотки… Магия, шмагия… Больше всего это «заклятие» напоминало бред старого идиота. Мудрец, проживший восемьдесят лет в покое и довольстве, очевидно, свихнулся, угодив в передрягу, из которой есть лишь один выход – смерть. Да, определенно – безумец.

– Я посижу тут, в куточке, – промямлил старик и истомленно прислонился к лодочному сиденью.

Я мотнул головой, закусив губу.

– Уреш… Где мой кинжал? Что ж вы его в карман, как… Держите! – Я всунул рукоять в расслабленные пальцы мудреца. – Держите и колите, если кто сунется! И молитесь вашему Шахнару, чтобы все закончилось хорошо! Тьфу, дерьмо! Да он уснул! – Я протянул руку, чтобы растормошить мудреца, но передумал. Может, если его убьют спящим – оно и к лучшему? По крайней мере, не увидит резни, которая сейчас разгорится.

«Дум! Дум! Дум!»

Я вскинул голову, чуть приподнялся: галера была совсем близко. Еще несколько взмахов весел… Я посмотрел в направлении апартаментов Нэйты: дверь заперта, маленькие окошки прикрыты ставнями. Что ж, Рик, метатель ножей, коли все сложится погано – а как еще оно может сложиться? – не подведи…

Где-то слева, перекрывая вопли пиратов, не переставая матерился боцман Зенко. На лица матросов легла печать обреченности. Никто, однако, не бросил оружия и не впал в истерику: капитан Зарраг подобрал себе неплохую команду. Сам он был изваянием на корме; изваянием не с кормилом в руках – крути не крути румпель, а пираты-то – вот они! – а с топором, заточенное лезвие которого отблескивало на солнце.

Шкипер поймал мой взгляд, важно кивнул – мол, сознаешь мрачную торжественность момента или нет, гад? – и, надвинув забрало, повернулся к галере.

«Дум-дум-дум-дум-дум!»

Галера заходила с левого борта. Еще пара мгновений…

Отойдите! Да, я это вам говорю – смотрите со стороны, так безопаснее, даже при том, что вы бесплотные созерцатели. Всякое может быть, и всякое бывало. В общем, лучше отойдите и повисите над водой в сторонке. Да-да, вот так. Заранее спасибо, если не будете вмешиваться в ход драки – все равно не поможете. И подсказывать не стоит – отвлекаете.

Я глянул на небо и покачал головой:

– Ну, дорогие мои бессмертные боги, наслаждайтесь зрелищем…

Барабан смолк.

– Сушить! – крикнули на галере, и весла втянули на палубу.

«Выстрел» тряхануло, раздался скрежет. Драконья башка галеры – пасть красная, зубы серебряные, буркалы как яблоки – поплыла вдоль левого борта. Абордажные крючья и багры начали втыкаться в отдраенную палубу «Выстрела», намертво скрепляя длинную галеру с пузатым «купцом».

– Помилуй нас, Всеблагой Уреш! – взревел Зарраг.

Рядом со мной придушенно всхлипнул какой-то матрос.

Я вскочил на ноги и тут же упал – споткнулся, со мной такое бывает.

У меня есть для вас одна неважная новость, друзья. Я – безумный трус. Это врожденное и не лечится. А если вам скажут, что, мол, смелость приобретается тренировками – дайте такому человеку в глаз, ибо врет. Если ты трус – то им и останешься. Да, с возрастом и опытом можно научиться манипулировать страхом, как-то приглушать и даже использовать в свою пользу. Но убить его невозможно. Он бессмертен, как тот горец (ну, тот самый, что торгует мандаринами на ближайшем к вам рынке), он вреден, он иссушает и может привести к смерти.

Страх коварен, хитер, он, как Ктулху, спит в самом глубоком Р’льехе моего разума. Иногда, в самые опасные моменты жизни, он храпит и в ус не дует, и я совершаю разные поступки, которые некоторые эмоционально нестойкие личности могут отнести к героическим, иногда же – он просыпается по самым незначительным поводам и обеспечивает мне веселую жизнь.

Один из самых простых способов, который я освоил в этом мире, – идти в бой умеренно пьяным. Пьяному, как известно, море по колено (даже в самой его глубокой части). Это лучший способ заглушить страх. Потому что – я открою вам еще одну тайну: я до усеру боюсь своего страха. Он имеет обыкновение мной манипулировать, пробуждая во мне еще того ублюдка, способного и бежать, и предать.

Хотите знать, сбегал ли я от врагов в этом мире?

Да.

Предавал ли я?

Да. А вы думаете, почему я в одиночку сбежал из Селистии?

Ну, вы поняли, почему я еще тот пропаданец?

Если вам неприятно то, что я рассказал – вы вольны уйти, искать героя без страха и упрека… Впрочем, если вы полевитируете над водой еще немного, вы хотя бы немножко поможете мне в драке. А? Чем? Да просто смотрите…

Корсары посыпались на палубу, будто саранча. Одетые во что попало, часто полуголые, разных кровей, они издавали устрашающие вопли. Оскаленные рты и безумные глаза, драные штаны и рваные рубахи, мечи, топоры, секиры…

Первый меркхар, сиганувший на палубу с выбленок, нанизался на ятаган Фродика и сдох, вывалив язык, длинный, как у собаки. Взмахнул своим тесаком Энцо… Где-то сбоку, я не стал оглядываться, яростно заревел боцман Зенко…

Через миг началась свалка. Не бой, именно свалка – на корабельной палубе особо не побегаешь. Безумные вопли смешались с лязгом оружия, палуба затряслась от топота десятков ног.

Я мельком глянул на Заррага. В момент столкновения капитан упал на одно колено (странно, как только палубу не проломил!), но уже поднимался, опираясь на топорище. Он успел вовремя и встретил врагов злобным рыком. Сверкнул топор, Зарраг рубанул какого-то замухрышку поперек груди. Выдернул лезвие, тычком топорища отправил за борт второго пирата. Широко размахнувшись, сбросил в воду еще трех. Какой-то гад кинулся в ноги, но Зарраг был начеку: ударил снизу вверх без замаха, угодил в бок, кажется, разрубил хребет… Да, за корму опасаться не приходилось.

Я посмотрел перед собой. Толпа показалась мне гидрой о сотне голов, израненной, истерзанной гидрой, от тела которой то и дело отрывались и падали на палубу куски окровавленной плоти.

Меня передернуло. Выпитое вино попросилось наружу. Не могу я привыкнуть к виду крови, иногда мутит, хоть ты тресни.

Я попятился к борту, борясь с искушением кинуться в воду. Вообще-то мне полагается командовать обороной, но как, скажите на милость, это делать, когда все смешалось?

О мою кольчугу щелкнула стрела. Я спешно сделал шаг в сторону. Пистолет бы… Меч, конечно, получше хрена с пальцем, но до огнестрела ему далеко. Что до лука – то из него я стрелять так и не научился: тут нужен талант, и годы – именно годы! – тренировок. Кстати, я совершенно не помню секрет пороха. Кажется, уголь смешивают с селитрой и что-то еще добавляют… Оказавшись в этом мире, я, в общем, так ничего заново и не изобрел, поскольку лишен талантов и ленив… Вру: я ввел в обиход в Селистии слово «секс», именно так! До того у них бытовал термин «сплетение чресл», ну елки-моталки! Зато теперь моими стараниями о сексе говорят… как о сексе! И мне есть чем гордиться, нет, правда. Слово «potrahuchki» – тоже моя работа. Так что, коли будете проездом в каком-нибудь из селистианских борделей, не удивляйтесь и добрым словом вспомните меня – Олега Ковалева. Я изобрел секс, во как!

Блин, ну и рожи у этих пиратов! А золота, золота-то сколько! Цепи, браслеты, кольца… Богато живут пираты Меркхара! Сейчас докатятся и до меня… Сейчас… Я поудобней взялся за меч. Ну, ничего! Я в кольчуге, потом – сил у меня в избытке, а еще…

…Против меня оказались сразу трое. Первый – маленький крысенок, смуглый, как черт; второй – приземистый негр (ах ты блин, я не знаю, как их еще называть политкорректно, тут нет Америки и Африки!), кажется, из Зингарии (только там попадаются с таким расплюснутым носом); третий – небритый дядька повыше меня, без рубахи (волосатый – до ужаса), босой, в коротких штанах. Его рот был распахнут настолько широко, что мне открылись на обозрение черные пеньки зубов верхней челюсти. Дядька (белый!) благоразумно держался позади, видать, не слишком хотел драться с закованным в доспехи бойцом. В его руках – какие там руки, грабли! – был здоровенный, любовно отполированный топор.

Не мешкая, я небрежным движением меча отбросил в сторону кривую саблю смуглого черта и проткнул его, точно вогнав клинок в солнечное сплетение.

Негр (ну ладно, зингарочерноафриканец) попытался напасть сбоку. Я поспешно стряхнул смугляка на палубу и подставил клинок под удар зингарийца. Тот бил размашисто, с чувством, но при этом – без малейшего умения. Я сделал скользящее движение мечом, и тесак вылетел из руки негра. Легкий выпад, и вот уже зингариец корчится на клинке, пытаясь извлечь его из вислого брюха (и если вы считаете, что убийство негра-пирата это неполиткорректный акт, идите в задницу: у меня тут полный набор – смугляк, негр и белый великан).

– Ха! Шалопаи! – хохотнул я. Просто не ожидал, что разделаться с парой меркхаров будет так просто.

Зингариец грузно обмяк, закатил глаза, и я ногой столкнул его на палубу. Негр даже не упал, стек на доски, раскидав толстые руки.

Я быстро сделал два шага в сторону и три шага назад. Теперь между ним и босоногим великаном был открытый зев люка и два мертвеца.

– Ых! – сказал дядька, перехватив поудобнее топорище. – Ех! У-у-ох!

Среди завитков черных волос на его груди просматривалась ярко-красная татуировка: «Берегитесь! Меня зовут Йошки!»

– Ну, бестолочь? Ты идешь, или как? – выкрикнул я, не переставая шарить глазами по сторонам: свободного места на палубе «Выстрела» почти не осталось; пираты продолжали лезть через борт. Прав был Зарраг, на веслах галеры были совсем не рабы. Значит – еще полсотни головорезов к основной абордажной команде.

Гвардейцы яростно сражались, вокруг них кипел водоворот тел. Я одобрительно хмыкнул. Да, не так-то просто достать закованного в броню солдата! Но вот повалить, задавить массой… Ахарр! Как же их много, этих пиратов!

А вот в двери каюты Нэйты корсары еще не ломились. Пока у «купца» оставались зубы, меркхары и думать не смели о грабеже.

– Гмы-ы-ыр! – проскрипел Йошки, раскачивая топор. – Йоху-ху! Их! Мах! Ух! Ого-го!

– А, так тебя недавно оторвали от груди! – сообразил я. – Сказочно! Учишься говорить? Нелегкая работенка! А на горшок как, уже ходишь? Или все по-старому, в штаны?

Йошки побагровел. Нет, человеческий язык он, видимо, понимал, но вот произнести что-то внятное, увы, не мог.

– Ирхык! – выдал он и крутанул топор перед собой. – Йох! Ух! Уху-ху! Го!

– А скажи-ка, Йошки, есть ли у тебя дома кот?

– Ирхык!

Озаренный внезапно догадкой, я уставился в рот Йошки. Да, так оно и было: у пирата оказался вырван язык.

Зря его оскорбил. Обидел человека… Гм, но, думается, язык ему все же вырвали за дело!

Меж тем топор дядьки продолжал описывать круги. Йошки держал его одной рукой, за самый конец рукояти.

За его спиной остановились двое пиратов; драться со мной они не спешили. Наслаждались зрелищем. Похоже, этот самый Йошки был докой по части владения топором. Или полудурком, под руку которому они не хотели попасть.

По моему лбу заструился пот: хмель слишком быстро улетучился, и страх начал просовывать свои усики в мой разум.

Поди угадай, что выкинет дядька в следующее мгновение! Рискнет метнуть топор? Или ударит в прыжке? Ножищи-то у него длинные. А может, ничего не сделает: будет стоять, крутить топор и пугать.

Но тут Йошки скроил отвратительную рожу и вскинул топор над головой, явно готовясь к атаке. А дальше в игру вступил всемогущий случай.

Топор головореза взлетел, взлетел и – я не поверил глазам – соскользнул с топорища!

Я проводил его полет изумленным взглядом: а вдруг пришибет какого-нибудь паршивца? Увы, топор, сверкая литым боком, упал возле носовых кают, попрыгал по окровавленным доскам и замер. Сдерживая смех, я перевел взгляд на дядьку. Тот стоял, нелепо растопырив руки; в правой было зажато топорище.

– Ых… а-а-а… – промычал он, беспомощно оглянувшись.

Тут справа на меня кинулся какой-то дурень с абордажным крюком на короткой цепи. Он вращал крюк над головой и издавал вопли, которым бы позавидовал павиан.

Хлесткий с оттяжкой удар моего меча заставил дурня выпустить цепь; крюк просвистел над головой, чуть не задев макушку шлема.

Пират потрясенно уставился на рассеченный бок; из раны толчками брызгала густая черная кровь.

«Задел печенку», – механически отметил я и добил пирата, чиркнув острием меча чуть ниже кадыка.

– Охр-р… – раздалось за спиной. – Хр-р-р…

Я крутанулся на каблуках. Абордажный крюк торчал из левой глазницы Йошки, как ястреб, впившийся в добычу клювом. По грязной физиономии пирата тек кровавый ручей, падал с подбородка спелыми ягодами…

Йошки медленно осел на палубу, головой к челноку, из-за борта которого тотчас высунулась озабоченная физиономия мудреца.

– Так его, так! – с азартом выкрикнул он. – Ой, берегись!

Двое пиратов, что топтались за спиной Йошки, наступали. Это были серьезные противники, по виду – фалгонарцы, хорошо сложенные, молодые. Один носил кирасу – всю во вмятинах, со следами позолоты, явно не с солдата снял. Другой был в кольчуге из узких стальных пластин, стянутых кожаными ремешками. У первого был тяжелый кавалерийский палаш, у второго – шпага с затейливым, плетенным из серебряной проволоки эфесом.

Головорезы надвигались на меня с двух сторон, обходя люк мягким вкрадчивым шагом.

«Зажмут и прикончат!» – подумал я, лихорадочно соображая, что же предпринять. Отступать некуда. За спиной – фальшборт. Не прыгать же в воду… Метнуться вправо? Влево? Но бой уже распространился на всю палубу… Ахарр! От пары умелых мечников отбиться непросто, тем более, когда ты лишен возможности маневрировать. А эта длинная шпага… Ей доспехи не помеха. Найдет щель, ужалит – и кранты! Вот горло открыто… Любимая цель фалгонарских бретеров! Ай-ай-ай, зачем же ты отдал Франногу кинжал? Вот старый хрен… да нападите вы на него, а меня не трогайте!

Видали? Нет, вы видали, как меня сплющило от страха?

Словно прочитав мои мысли, старый философ снова высунулся из лодки. Лицо бледное, сосредоточенное. Демоны преисподней, что он…

– Демоны преисподней, Фра…

Прищурив глаз, Франног коротко взмахнул правой рукой.

Даже сквозь грохот схватки я услышал короткий тупой звук.

Шпажист странно дернул головой, удивленно выпучив глаза. Потом одеревенело шагнул вперед, бессильно опустив руки. Острие клинка царапнуло палубу… Еще шаг, и пират повалился лицом вниз. Из его затылка торчала рукоятка моего кинжала.

– Есть! – восторженно вскрикнул Франног, потрясая костлявым кулаком.

Ого! Старый мудрец, оказывается, натаскан кинжалы бросать! Где научился? Зачем? Я даже присвистнул от удивления.

В это мгновение напарник шпажиста издал горестный вопль и метнулся к Франногу.

– Сумасбродный старик! – Я перепрыгнул через люк, загораживая челнок своим телом.

Глупый поступок, но изредка я на такие способен – это в случае, когда Ктулху моего страха на какое-то время отлучается справить большую и малую нужды. В Р’льехе у него маленький деревенский сортир с окошечком в форме сердца.

Вовремя! Палаш ударил о мою кольчугу и высек сноп искр, со скрежетом уходя вниз…

Я торопливо подсек клинок и, действуя исключительно по наитию, врезал шарку сапогом между ног. Такого развития событий пират не ожидал. Он глупо распахнул рот, тоненько протянул «О-о-ой»…

Я спокойно заколол его в горло и отпихнул сапогом. Меркхар провалился в мою каюту, загремел по ступенькам, затем послышался всплеск – это пират угодил в лужу вина.

– Молодчага, мастер Ков! – проблеял Франног. – Ловко ты его, в натуре, завалил, лося-то этого! Ухайдакал враз!

– Чего-чего? – опешил я. Старый аскет вдруг заговорил, как портовый жулик. Головку ему напекло, или как? Стряхнув с бровей капли пота, я обернулся к Франногу, но тот вдруг истошно завопил и ткнул рукой куда-то за мою спину.

Я развернулся настолько стремительно, что едва не упал. К глазам метнулась узкая полоса стали – страшная, в алой кровище… «Дранг!» – Я удачно парировал удар; в лицо сыпануло мелкими каплями крови. Меня атаковала высокая и недурно сложенная бабенка.

Ох ты ж ех ты ж!

Брюнетка, стриженная под мальчика, в облегающей, выполненной на заказ вороненой кирасе (такой, что облегает грудь строго по размеру). Высокая, стройная, лет тридцати, м-м-м-м, но не кровь с молоком – поскольку личико бледное. Чем-то похожа на звезду стриптиза Диту фон Тиз, ту тоже хотелось… ну, короче, хотелось и все, несмотря на ее готичные прикиды. Бледная кожа – и чувственный рот с полными губами… И шея нежная, созданная для ласк и поцелуев.

Вы уж простите… из всех талантов, данных Небом человечеству, во мне прижился лишь талант к распутству. Когда я встречаю женщину красивую и сексуальную, во мне пробуждаются инстинкты древние, как мир, и им начхать на мои страхи, на опасности, на все им начхать. Они хотят одного – чтобы я закинул эту женщину на плечо и уволок к себе в пещеру.

Она держала меч одной рукой, твердо и вместе с тем… небрежно. Она словно рисовалась передо мной: вот я, дескать, какая! Да мне таких как ты подавай десяток!

Мы обменялись несколькими ударами. Она умела фехтовать, – виртуозно. И в ее тонком запястье силенок было примерно столько же, сколько и у меня. То есть – неестественно много.

«Твою мать… Да она же со мной… развлекается!» – вдруг понял я, приметив азартный блеск в ее карих до черноты глазах. Еще мне почудилось, что взгляд меркхарки обладает гипнотической силой, но на этот счет я не переживал: гипнозу я почти не поддаюсь, подозреваю, потому, что для гипнотезера главное – проникнуть в мой разум, но когда разума особенно и нет, то и проникать, как бы, некуда. Уж такой я молодец.

– Девушка, может, спустимся в каюту? Выпьем вина? В каюте я покажу вам свою радость!

Клинок черновласки вдруг замелькал в воздухе с неимоверной скоростью: раз! раз! раз! – я едва успевал отражать удары. О том, чтобы перейти в контратаку, не могло быть и речи. Меч бойкой мадам оказывался сразу везде, описывая разнообразные кривые, сверкал розовой молнией, каждый раз подбираясь к моему телу почти вплотную.

Не стоило мне, видимо, рассказывать о демонстрации своей радости.

А ведь при дворе Барнаха я считался отличным фехтовальщиком! А вот если она меня проткнет, то-то будет больно! Нет, на мне, конечно, кольчуга, но лицо… И руки, и ноги… И вообще, я боюсь боли, чего там скрывать.

Я устыдился своего малодушия и свирепо уставился на пиратку. И сразу, выпустив из поля зрения вражеский меч, заимел болезненный порез на левом плече.

Я выругался и отскочил на шаг. Черт! Едва не запнулся о труп дохлого Йошки! (Нет, лучше сказать так: об умерший труп дохлого Йошки.) Я переступил через дядьку и уперся каблуком в мачту. Все. Отступать дальше некуда.

А еще этот мудрец, с которым пиратка расправится в два счета, если я дам деру. Правда, путь для бегства только один – в море, к акулам. Уж они полакомятся моей радостью – с радостью, так сказать. Только мне будет от этого не весело.

Девка придвинулась, выгнулась в пируэте стремительного выпада. Я с трудом парировал, но меч меркхарки, описав полукруг, атаковал снизу.

«Дранг!» – я едва отвел удар. Она почти достала меня на этот раз – еще немного, и я превратился бы в кастрата.

Я подступил к мачте, вжался в нее лопатками, с хрипом глотая воздух. Правую руку ломило от бесконечных ударов, пальцы сделались ватными, под мышками можно было плавить железо. А чертова баба, похоже, даже не вспотела!

Ее меч скользнул по моей кольчуге. Ох! Новый порез! На сей раз клинок царапнул кисть левой руки.

Вообще, скользить по ней должен был я, но девка (ладно, я злой: женщина-пират) просто не давала мне шанса ее полюбить. Проклятая феминистка! И садистка – до кучи.

Дважды на помощь к ней бросались пираты, но оба раза она останавливала их небрежной отмашкой.

Ого. Капитанша! Ну что, нормально, если вспомнить Энн Бони, Мэри Рид или Грануаль. На самом деле, чтобы там не трындели феминистки – умная и цепкая женщина могла пробиться на самый верх в любые времена.

Прикончить бы тебя, родная, глядишь, твои люди бы струхнули, а тем временем я с ребятами…

«Вжик!» – острие пиратского меча на волос не достало до горла.

Я грязно выбранился по-русски. Похоже, это конец. А ведь я даже не опробовал на «Грануаль» ни одного финта, ни единой уловки! Я, по сути, только оборонялся, как жалкий недоучка, опрометчиво вступивший в схватку с опытным мастером меча!

Вскоре садистская игра ей наскучит, и она завершит дело одним ловким ударом! Прирежет, как барана. Раз – и все! – подумал я смятенно. Мой Ктулху приоткрыл дверку туалета и с интересом прислушивался к смятенным мыслям в моей черепушке.

Схватка длилась уже несколько минут, и за это время пираты успели практически полностью очистить палубу от гвардейцев и матросов. Да, защитники «Выстрела» дрались яростно, но пиратов-то было в три раза больше.

– Шахнар! – вдруг визгливо крикнул мудрец. – Они ломают дверь в каюту Нэйты! Я! Они уже… Помоги ей, Олег!

Голос мудреца был страшен.

В сортире Р’льеха заволновались.

Все. Ломают двери. Это почти конец. Конец моей жизни! Валите отсюда, зрители! Я не хочу, чтобы вы видели, как меня убивают!

Я взревел. Кровь бросилась в лицо, вены на шее стали как канаты. Страх за себя стал настолько острым, что превратился в гнев и ярость.

Главарь пиратов внезапно попятилась. Я с изумлением обнаружил, что атакую, причем атакую с мастерством, многократно превосходящим мои ранние наработки. Мой клинок порхал как бабочка, проводя замысловатые атакующие комбинации, о которых я не имел никакого понятия.

Мой страх стал проводником в мир чудесных открытий, превратился в острие атаки, наполнил меня энергией.

Сперва приняв порыв за слепую, отчаянную атаку, Грануаль (да, знаю, звучит криво, но не представляю, как еще ее называть…) вскоре поняла, что это не так, и растерялась. Она продолжала пятиться, не отрывая от меня яростного взгляда. Теперь она отражала удары неуклюже, перехватив меч обеими руками. Пот заливал ее лицо, щеки ввалились, а глаза суматошно рыскали; у меня создалось ощущение, что она хочет взглядом содрать с меня кожу.

– Ну, чего теперь запоешь, дура от горшка два вершка? – выкрикнул я. Да, я знаю: я сексист и злобный мужской шовинист, ату меня!

Злобная гримаса на миг перекроила лицо Грануаль, она стремительно атаковала, но была с легкостью отбита. Мой клинок прянул вперед, и глубокий порез рассек фарфоровую кожу на правой щеке дамочки.

Она охнула и потрясенно опустила оружие. Начала пятиться и, споткнувшись о труп смугляка, растянулась на палубе. Я обмер, не веря в свое счастье… Затем метнулся к ней; Грануаль нелепо взмахнула мечом, но я, смеясь, ударил сапогом по тонким пальцам, что сжимали рукоять.

Узкий клинок, звякая, покатился по палубе. Из глоток пиратов вырвался сдавленный вскрик.

– Как просто!.. – Я навис над Грануаль. Острие меча пробежало вверх по нежной шее, затем коснулось нижней губы и уронило на нее капельку крови.

Грануаль хрипло дышала, приоткрыв пухлогубый рот. Зубы у нее были, конечно, жемчужные. Зрелая женская красота, зрелая женская сексуальность… И вот что я вам скажу: по обоим пунктам она смотрелась намного выигрышней Нэйты. Вообще не понимаю мужчин, которые сходят с ума по малолеткам.

Порез на ее щеке обильно сочился кровью. Скарификация прошла на ура, клиентка осталась довольна и просит повторить процедуру на другой щечке. БДСМ-салон имени мастера Кова – всегда к вашим услугам!

В глазах Грануаль плескалась ненависть.

Ха! Еще бы! Я расхохотался. Поводил острием меча перед ее глазами, не удержался и слегка царапнул кончик носа. Затем опустил острие ко рту и провел им сверху вниз, немилосердно царапая пухлый бутон губ.

– Ну что, как насчет спуститься в каюту, чтобы увидеть мою радость? Молчишь? А как насчет отправиться на небеса? По вкусу тебе такой исход?.. – Я с трудом находил слова, мысли разбегались, запах крови вызывал тошноту, а запах Грануаль – женский, терпкий и сильный – пьянил как чертово мартини. – Слушай, а может, ты прикажешь своим ребятам отступить? Пусть катятся к чертовой матери, их я отпускаю! Слышите, – я мельком глянул на толпу пиратов, – я вас отпускаю! А ты, голубка моя, пересидишь недельку в нашем трюме; клянусь, лупцевать тебя не будут и вообще – не тронут даже пальцем. И не пальцем – тоже. Даю слово. Я тут главный. Ну, а приплывем в Фалгонар, я тебя выпущу в порту и катись на все четыре стороны! Даю слово, так и будет! Ну?

Зря я растекся мыслью по древу. После ухарского «Ну?» меня стукнули в висок чем-то тяжелым. Какой-то хитрец подкрался с тыла и от души вмазал молотком или рукояткой меча.

В глазах полыхнули огненные розочки, я повалился на бок, ощущая в теле неожиданную легкость. Эй, а почему я падаю? Ведь должен взлететь…

Меня пинком перевернули на спину, выбили меч и добавили под ребра. Над ухом лязгнуло железо.

– Постой, Транк! – услышал я ее голос. – Он нужен… живым!

Голос низкий и хриплый, чувственный настолько, что я едва не вскочил (но не вскочил, сил все-таки не было, да и оглушили меня хорошо).

– Как пожелает госпожа! – пропищали над ухом. – Но я могу его слегка придушить? Лего-онечко…

Ой-ой, госпожа пожелает. Ах ты блинский сабмиссив!

Она ответила – судя по голосу, уже встав на ноги:

– Ты можешь придушить его, Транк… Но смотри, не до смерти, или я сама тебя…

– Нет-нет, госпожа! Нет-нет… Транк свое дело знает!

Не-на-ви-жу игры с удушением! Вспомните, что случилось с Дэвидом Кэррадайном!

Но меня не спрашивали.

Шею мою стиснули горячие ладони. В мозгу начал стремительно набухать лиловый шар… Набухал, набухал, пока не лопнул, полыхнув нестерпимым сиянием.

А потом я умер.

Ну, то есть мне так показалось.

Грануаль, Грануаль, я хочу тебя!

Даже на пороге смерти я неисправим.

Ау? Вы меня слышите? Тут темно, но звуки, кажется, распространяются неплохо. Погодите, наклонитесь ближе: АУ!!! Я рад, что вы меня не бросили, рад что вы тоже тут болтаетесь. Нет, кажется, я жив, но просто без сознания. Если бы я умер, не сумел бы с вами трепаться. Логично? По-моему, да. А теперь посторонитесь. Посторонитесь, я вам говорю! Вы загораживаете мне… солнце!

Нет, это было немножко другое солнце. В черной пустоте плавала Грануаль. Нагая, как моя ладонь (правая, та, что ближе к телу), с идеальной мраморной кожей. Плоский живот, умеренно полные бедра, очаровательно стройные ноги и плечи, меж которыми нагло и самоуверенно расположились груди с торчащими рубиновыми сосками. Местные женщины не всегда эпилируют волосы на той части тела, о которой вы только что подумали. Поэтому я попытался угнаться за двумя зайцами сразу – смотрел то вниз, то вверх, на соски, жалея, что мои глаза не обладают способностью на жгутиках высовываться из орбит.

Лицо Грануаль было неподвижно, глаза направлены на меня без всякого выражения. Острая грудь вздымается в спокойном дыхании. Пореза на лице – нет.

Красивая, сволочь!

Не просто красивая: ошеломительно сексуальная.

Почти все мужчины – от молодого, до пожилого Ябывду-оглы, вожделеют женщин порочных и скверных. Исключение, конечно, составляют хорошие семьянины, но я к их числу, уж точно, не отношусь (вспомните эту мою фразу, когда будете читать финал истории). Это инстинкты, которые способна перекрыть только чистая и непорочная любовь. Ну а чистая и непорочная любовь бывает только с девственницей после бани. И – да: я тот еще циник. Я не умею любить никого, кроме самого себя. Вожделеть – другое дело.

Так вот я ее вожделел. Бешено и безуспешно. Даже зная, что она – кровавая садистка, самка богомола, способная после акта отчекрыжить голову своему любовнику.

Мне бы ее на необитаемый остров… я бы ее перевоспитал, даю слово!

Внезапно образ Грануаль подернулся туманом и растаял. Черная пустота стала вязкой, как кисель, воздух кончился. Я забарахтался, хрипя и задыхаясь, начал работать руками и поплыл, поплыл куда-то вверх.

Как же трудно тянуться к свету! Кажется, на ногах пудовые гири, так тяжело плыть!

Чпок! Я вынырнул на поверхность, с хрипом втягивая воздух почему-то только носом. Перед глазами пелена, ноет порез на плече, саднит кисть, оцарапанная мечом.

Как ни странно, я помнил все, даже удар, нанесенный с силой, достаточной для того, чтобы отделить голову от тела. Да, здорово меня хрястнули! Если бы не шлем… Я помнил и хриплый голос Грануаль, и мерзкий фальцет Транка, и его горячие ладони, сомкнувшиеся на шее.

Гм, интересно, этот неведомый Транк – он кастрат? Чего так писклявит? Впрочем, не важно. Главное – он не отправил меня на тот свет. За это ему спасибо. А ведь хотел, хотел прикончить! Если бы не приказ пиратки… И эти садистские интонации: «Лего-онечко…» Убил бы не сразу, может, помучил. А может, меня и оставили в живых, чтобы истязать?

Предположение логичное. Грануаль потребовала от Транка придушить меня не до смерти.

Я попытался шевельнуться.

И не смог.

Я дернулся раз, другой… Ага, связали! Опутали веревками, словно порося на базаре. Из одежды – одни штаны. Сапоги тоже сняли. Руки заведены за… что же это? Какой-то столб… или мачта… Ага, значит, привязан к мачте! И голова привязана. Толстый просмоленный канат глубоко врезался в рот, разорвав углы губ; это, значит, чтобы попусту головой не вертел. И не вопил.

Что за скотство!

А если у тебя, скажем, насморк и ты можешь дышать только ртом, тогда как? Ну как: «хр-р!» – и отбросил копыта. А если бы у меня началась рвота? Ох, о таком и подумать страшно!

Петля каната охватывала и шею. Но здесь я ощутил слабину. Ее оставили, чтобы не задохнулся. Ну, и чтобы не прекратился ток крови к мозгу. Чтобы жил, короче. Вот только для чего?

Издевательства, пытки, медленная смерть. Неужели я на пиратской галере?

Сердце вдруг застучало в бешеном ритме, навалилась отупляющая слабость, сознание поплыло куда-то вбок…

Приступ истерии… Сказочно! Я постарался дышать размеренно, представил луг – весь в цветущих нарциссах, с порхающими бабочками и голыми девчонками-чирлидершами, у которых – во-от такие… Нет, вот этакие! В общем, чем больше, тем лучше.

Успокоился не сразу, а только тогда, когда вообразил, как девчонки крутят передо мной сальто, ходят колесом и стучат в барабан.

Ничего, истерике подвержены все – и малодушные, и сильные духом. Вообще, от силы духа здесь мало что зависит. Нет, конечно, зависит, но разуму часто плевать на силу духа, он желает пугаться, биться в истерике и орать. Ну а трусу вроде меня вообще не зазорно пугаться.

Все, все, успокоился. Ты жив – это главное. Может, еще удастся выбраться из этой передряги.

Поскрипывает дерево, где-то плещется вода. В ноздри бьет запах крови. Похоже, я – на «Выстреле».

Сделав глубокий вдох, я начал моргать, разгоняя пелену перед глазами.

И разогнал – на свою беду.

Я был на «Выстреле».

На шканцах «купца», прямо перед мной, вповалку лежало несколько трупов: матросы, гвардейцы, пираты. Из груды, подсвеченной красноватыми лучами заходящего солнца, торчали головы, обрубки конечностей, растопыренные пальцы, чья-то искромсанная шея…

О-о-ох…

Я плотно зажмурился. Старая пиратская забава – привязать капитана побежденного судна к мачте и отправить в свободное плавание. Кругом, конечно, трупы. Вот она, пытка! Вот почему мне сохранили жизнь (и формально повысили до капитана, что радует)! Вот почему привязали так, чтобы не мог вертеть головой. Чтобы не мог отворачиваться от трупов! А-а, з-зараза! Так же поступили с Барнахом Четвертым после его безуспешной попытки завоевать Меркхар: привязали к мачте на корабле, полном трупов, и пустили гулять накануне шторма. Уж не знаю, что он думал, папа нынешнего монарха. Плакал, рыдал, молился… Не знаю. Да мне, если честно, плевать. Зато теперь его призрак является перед штормом и стращает матросов.

Я плотно зажмурился и замычал, силясь выплюнуть целую очередь ругательств, рядом с которыми перлы капитана Заррага показались бы лепетом несмышленого ребенка.

Грануаль, ах ты конченая сука!

Мучения будут длиться долго, дня два-три. Примерно столько я протяну на солнце без воды. К этому времени вонь от разлагающихся трупов станет нестерпимой. К концу пытки, скатываясь к агонии, я обезумею, начну вести в своем мозгу беседы с покойниками, а может, они встанут и будут молча глядеть на меня. Убитые мной меркхары – с укором, убитые пиратами матросы – с жалостью, а гвардейцы – с кривыми улыбками, мол, мы ж солдаты, знали, на что шли.

А еще крысы… Капитан Зарраг клялся (брызжа слюной и завывая), что крыс на его судне отродясь не было: «Да легче найти шлюху без триппера, чем крысу на моем корабле! Да у меня самый чистый корабль в Селистии! Я… Ух-х! Плевал я на фрахт! Плевал я на тысячу динаров золотом! Плевал я на принцесс! Не повезу! Вот вам шиш, видите?.. Крысы… Да за такое оскорбление… Вот фонарь! Сейчас спустимся в трюм и поищем! Если найдем хоть одну, я ее сожру сырой, без перца и соли! Целиком сожру, и даже хвостик! Я каждый месяц обновляю противокрысиное заклятие! Знаете, сколько это стоит, а?» Крыс, и вправду, не оказалось: я сам проверял с капитаном трюмы. Однако эти бестии хитры и коварны. С них станется забиться в такую щель, куда и палец не просунешь (тем более, чего совать туда палец, если там может оказаться крыса?). А если крысы на «Выстреле» все же водятся… Кто даст гарантию, что сначала они примутся за падаль?

Меня передернуло.

Да, бойкая дамочка придумала отличную пытку! Наверное, радуется сейчас, как дитя. Смеется. Ах, нет: ей больно смеяться от моей раны. Оставил я все-таки одной из женщины что-то на добрую-добрую память.

Во мне вдруг проснулось желание поквитаться с Грануаль. Не знаю как, но – поквитаться. Я начал яростно дергаться, пытаясь освободиться от пут, но канаты только глубже врезались в тело, а петля на шее затянулась. Еще чуть-чуть – и прощай, дружище.

Кисти опутали тонкой веревкой, но я, сколько ни силился, не смог ее разорвать. Да, связан мастерски. Спеленат, как младенец. И даже похлеще, ведь младенец способен вертеть головой в своих пеленках, а мне отказано даже в этом. БДСМ в стиле «шибари», японское связывание в художественном стиле. Говорят, люди находят в этом кайф, и в то время, пока их связывают, впадают в трансовое состояние, вроде как наркотика хлебнули. Мое же БДСМ в стиле «поросячье свинство» было тошнотным донельзя.

Я могу только водить глазами, разглядывать мертвяков, да небо, да немного – борта корабля. Ну, еще носовые каюты видно. Уреш! Вот к чему привела погоня за бабами! Разве плохо мне было со старыми любовницами, а? Захотелось придурку поиметь жену герцога! Добро б было на что польстится, а то кожа да кости, да еще влюбилась в меня, похотливого идиота. О-о-о, нет! Клянусь! Клянусь Небу, я смирю свою похоть, свою страсть к разврату! Я стану паинькой! Я стану добрым, честным и смелым! Я прекращу красть, лгать и развратничать. Если только каким-то чудом мне удастся освободиться – я реморализуюсь от и до. И даже снизу! Вообще – снизу в первую очередь! Это же он, он втянул меня во все неприятности!

Я завыл и скосил глаза вниз. До нужного места взглядом не достал, только до верхней губы. На ней, оттопыренной канатом, поверх жесткой черной щетины запеклись капельки крови. М-да, зря я вчера не побрился. Отложил на сегодняшнее утро, а утром на горизонте появилась галера. Стало быть, с Нэйтой я разговаривал… как это называют в учебнике хороших манер?.. в несвежем виде. Что-то она подумала? Впрочем, я старый солдафон, не знающий слов любви, с меня взятки гладки.

Дочурка барона, вероятно, на пиратской галере. И подумать страшно, что уготовит ей Меркхар. Впрочем, мне плевать на ее судьбу. Мне плевать на всех, кроме меня самого. Вот сейчас, в данный момент – вообще на всех кроме себя плевать.

Постой, ведь Рик обещал… Да-да, он обещал! Что ж, как ни кощунственно это звучит, но мысль о том, что Нэйта не досталась Грануаль, греет сердце. Лучше так, чем… Ну, вы поняли. Будем надеяться, что рука у метателя ножей не дрогнула и он всадил в Нэйту пару ножей.

Зарраг… А вот шкипера мне все-таки жалко. Он жив, это точно. Капитанов захваченных судов, традиционно, забирают на пиратский остров и предают долгим пыткам. Такое невинное развлечение для местной голытьбы. А на острове Меркхар пытать умеют, но вот что я вам скажу: я охотно бы сейчас поменялся с капитаном местами.

А что свита Нэйты? Матросы? Гвардейцы? Частично перебили, прочих забрали в рабы.

Франнога тоже жалко – хоть и муторный был старикашка, резонер, любитель почитать мораль. Все-таки я обязан ему жизнью, хотя я предпочитаю забывать о добрых поступках, совершенных для моей пользы другими людьми.

Может, кое-кто из моих знакомы сейчас – в этой груде?

Превозмогая отвращение и ужас, я окинул мертвецов внимательным взглядом. Закоченевшие тела напоминали разломанных кукол с вывернутыми, истерзанными конечностями. Несколько лиц смотрели в мою сторону. Я с содроганием узнал Энцо; глаза гвардейца были открыты, а на губах застыла пугающая сардоническая усмешка. Он умер смеясь, без страха в душе. Я так бы не смог. Завидую смелым людям – завистью черной, как покров безлунной ночи.

Я признал еще двух матросов и заколотого мной смугляка. Прочие лица были залиты кровью либо изуродованы. Кровь уже спеклась, побурела, став почти коричневой. Только теперь я осознал, что с момента схватки прошло несколько часов. Долго же я «спал»!

Я зажмурился и мысленно отпустил пару крепких словечек. Ну и хорошо, что больше никого не узнал. Чтобы сойти с ума за пару дней, мне хватит и физиономии Энцо. Если бы мог, я бы скрипнул зубами. Искрошил бы их. Да уж, дикую пытку придумала Грануаль.

Переведя дух, я взглянул поверх груды тел. С бушприта «Выстрела» свисали коричнево-белые лохмы. Парус. И, верно, не один. Борзая дамочка все предусмотрела. А если мне удастся вывернуться из пут? Вот меркхары и раскромсали паруса по ее приказу окровавленными мечами. И руль, наверное, сломан. Плавай себе без руля и ветрил, авось куда-нибудь приплывешь! Сук-ка! Я ведь и правда кое-что смыслю в кораблях – я в детстве ходил на парусный спорт и уверенно отличаю шканцы от трансов, брашпиль от рашпиля, а боцмана от поца – хотя зачастую это тождественные понятия. Как вы помните, я обожаю прикинуться дурачком – и потроллить общественность. Заррага я так троллил, делая вид, что ничего не смыслю в морском деле. Хотя на самом деле – смыслю. Призов на гонках не брал – призы получают только талантливые люди, а я, как уже говорил, человек бесталанный.

Я снова подергался, как муха в паутине. Да, не выпутаться. Я обречен на пытку… Вот дерьмо!

Конечно, милосердные боги этого мира – Уреш, Шахнар или Ахарр (этот придурок считался тут богом тьмы, только изредка помогающим смертным) могли послать навстречу «Выстрелу» корабль, но вероятность этого события была до неприличия мала, ведь Срединное море огромно. В лотерею и то проще выиграть. Ну, или коммунизм построить. Мог разыграться шторм и потопить ко всем чертям неуправляемое судно. Я предпочел бы именно этот исход. Уж лучше захлебнуться водой, чем страдать от жажды и потихонечку сходить с ума. Хотя… нет, нет, лучше помучиться, как говаривал незабвенный красноармеец Федор Сухов!

Скосив глаза вправо, я разглядел краешек багрово-красного солнца. Оно низко висело над безоблачным горизонтом, готовясь окунуться в Срединное море. Стало быть, уже вечер. Скоро стемнеет, может, тогда опустится прохлада. Что ж, подождем.

К запаху крови я вроде бы привык, и теперь он воспринимался как неотвязная, но не слишком тяжелая часть пытки. Тошнота наплывала лишь изредка. Гораздо хуже было то, что кисти рук затекли, а ноги не ощущались ниже колен. Эдак к завтрашнему утру БДСМ-забавы кончатся некрозом конечностей. И даже если меня впоследствии спасут, какая это будет жизнь без рук и ног?

Сумерки не принесли свежести, напротив, они лишь сгустили жару. Штиль. Полный штиль. Во всех смыслах.

Я обливался потом. В местах, где просмоленные канаты особенно глубоко врезались в тело, я чувствовал нарастающий зуд. Это мой собственный пот разъедал царапины. Когда наступила ночь, стало казаться, что к телу присосалась целая орава пиявок, ненасытных пиявок, решивших выпить всю кровь до капли.

Вдобавок дал знать переполненный мочевой пузырь. Я крепился, сколько мог, а потом… Ну а потом настало потом.

Я бы усмехнулся – криво, презрительно, если бы мог.

Затем я обвис на веревках, впав в забытье. Разбудил меня легкий ветерок. Я начал жадно втягивать посвежевший воздух, и он прибавил мне немного силенок. Я опять начал дергаться и извиваться, но что бы ни делал, все было впустую. Канат, распяливший рот в клоунской гримасе, был слишком толст, чтобы его перегрызть. Вдобавок петля на шее еще туже затянулась.

Итак, что же еще, кроме бесполезного дерганья, я могу предпринять, чтобы спасти свою шкуру?

Ну, разве что помолиться. Боги редко снисходят к просьбам смертных, но все же, все же… Это как лотерея – везет одному из тысячи. Или из десяти тысяч. Сколько там я проиграл, когда Барнах провел среди граждан Селистии лотерею? Кажись, отдал в кубышку императора жалованье за два месяца. А повезло одному хлыщу, у которого и так денег было, хоть жо… Ну, много, много денег. Вот она, слепая удача!

Азарт – еще один мой грех, да-да.

Какого же бога предпочесть? Уреш Светлый или Ахарр Горящее Чрево? Или Шахнар, чей агрессивный, нетерпимый к еретикам культ царит в Селистии? Или Драхл, мелкотравчатый бог, считающийся покровителем пьяниц? А есть еще Шенго, бог воров, тот еще пройдоха, которому Уреш, Ахарр и Шахнар (родные братья, согласно еретическому учению некоего Аримагера, посаженного в Селистии на кол за триста лет до моего появления) выбили глаз, уличив в краже звезд с небосклона.

Мне некстати вспомнился один молодой жрец Шахнара, направленный в казармы, дабы наставлять на путь истинный наемников из других стран, где Шахнара ни в грош не ставили. Так вот, этот жрец, влупив два кувшина вина, которым его оделили наемники, рассказывал интересные вещи. Толковал он о следующем. Уреш, Шахнар или Ахарр – суть культы одного, единого Творца, Абсолюта Вселенной, Истинного Бога. А много абсолютов быть не может. Даже двух не может. Абсолют на то и абсолют, чтобы пребывать в одиночестве. Один абсолют на одну вселенную, больше не поместится, хоть тресни. Соответственно не имеет значения, какому из богов ты молишься – в любом случае, ты возносишь молитву истинному Творцу.

Что касается младших богов, то жрец называл их Отрыжкой Абсолюта, Порождениями Людских Страхов, Спекулянтами-На-Суевериях и прочими нелестными прозвищами.

За такие слова жрецы Шахнара, горячие парни, замуровали вольнодумца в стене храма, куда частенько замуровывали разных еретиков, атеистов и даже агностиков.

«Много абсолютов… – проворчал старый, поднаторевший в религиозных диспутах жрец, назначенный в казармы вместо несчастного еретика. – Тоже мне, умник! Даже не знает, что вселенных бесконечное множество! Соответственно и богов… А что им мешает меняться мирами? Кха-а…»

Этого жреца тоже замуровали в стене храма и больше в казармы долго никого не присылали.

Поразмыслив, я надумал молиться всем богам сразу, авось какой и услышит. Ну а если Творец один… тогда тем более обязан услышать! Что ж, возможно, мне удастся попасть в число счастливчиков, для которых творятся чудеса, дабы вера в высшие силы не иссякла.

Гм, ну и что же сказать богам? «Отвяжите меня от мачты, будьте так добры! Спасите, помогите!» Да нет, боги нытиков не любят. Как же тогда… А вот так! Вот что, ребята: вы спасете меня, а я за это… Я даю обет, что стану хорошим парнем. Возможно даже, перестану блудить и обманывать. Ну, и красть. Что еще я делал? Список моих грехов длинен, и, если вы развернете свиток на небесах – нижний его край стукнет меня по голове. Итак: я постараюсь не… не красть. Не лгать. Не убивать (без особой на то необходимости). Не изменять… одновременно… одной… двум… трем любовницам! То есть три пусть будут, а четвертую я отсекаю, серьезно говорю! Пить – не-не-не! Ну, как не – поменьше буду пить. Красть только по делу! Ну, как по делу – если что-то такое, что мне крайне необходимо, а у того, у кого краду – таких, скажем, две штуки и одна лишняя, тогда да, а так – нет! Ну, там – две монеты например. Зачем ему дубликат? Ну и так далее… Ну же, боги? Ну, если вам этого мало, даю слово, что разнесу по камушкам весь Меркхар!

Я перевел дух и прислушался.

Моя реморализация прошла успешно, я стал немного лучше (уж точно, клянусь вам – во всяком случае, до тех пор, пока меня не отвяжут). Да я никогда еще не был таким классным чуваком, пацаны! Ну, прикиньте: я за несколько минут исправился и стал идеалом!

Я прислушался еще раз.

Ответа, разумеется, не последовало.

Вот…!…!………..!!!

Обозлившись на высшие силы, я поднял взгляд к небу. Созвездия тут похожи на земные, даже Млечный путь протянулся дорожкой… из прохладного молока. И Луна… Как же этот серпик похож на круассан. Так и кажется – протяни руку и срывай с небосвода. И ешь, ешь, ешь!

На моих глазах выступили голодные слезы.

Кажется, я начинаю бредить.

Идите отсюда. Ну, все, валите, я не хочу видеть, как вы видите, что я вижу, как вы видите, как я умираю. Что не ясно? Вылупились и смотрят… Проваливайте, говорю. Не нужны вы мне больше! Не хочу-у-у!

И тут за моей спиной раздался шорох. А вслед за ним – страшный, нечеловеческий хрип, который сменился протяжным пугающим стоном.

– Уо-о-о-охх!

Несомненно, лишь врожденная сила духа помогла мне не замочить штаны повторно. Ну ладно, ладно, какая там сила духа! Просто за сегодняшний день я пережил уже столько, что какой-то там стон, пусть и замогильный, пусть и за спиной, не стал для меня чем-то из ряда вон выходящим. Ну, стонет, ну и пусть. Ну не человек, ну, может, некая морская тварь, выползшая из пучины морской на запах крови…

Погоди! Тварь? Морская тварь? На запах крови? Меня прошиб холодный пот. Я не на Земле. И здешние моря – они такие, знаете, моря, в которых кое-где порой обитает… Даже я пару раз видел с берега…

Вот сейчас ко мне прикоснутся холодные склизкие щупальца! Пробегут по телу, трепеща от прикосновения к живой теплой плоти, а потом то, неведомое, примется за трапезу. Хрум-хрум, хрум-хрум, хрум-хрум-хрум… Больно, наверное, когда твои косточки пережевывают! Вот сейчас оно приползет – огромное, лупатое, пупырчатое, покрытое зеленой мерцающей слизью, а может, еще и говорящее! Как знать, может, эта тварь за спиной – одна из составляющих изощренного плана мести Грануаль? В конце концов, я смотрел «Пиратов Карибского моря» и помню, какой замечательный у Дэйви Джонса был зверек – совсем ручной, симпатичный и главное – ласковый.

Прожив в Селистии порядочное время, я успел наслушаться баек о колдовской мощи Меркхара. Вспомнилась болтовня одного грязнобородого старикашки, промышлявшего на вино рассказами об острове: «Знай же, шынок, што не жестокостью единой внушают они страх, но и темными чарами швоими! Буль-буль! Они наводят мороки, призывают из глубин морских скверных обликом тварей, што способны опутать щупальцами корабль и увлечь его в бездну! Буль-буль! Могут изменять людскую плоть, помещая живого человека в прозрачный стеклянный сосуд, наполненный желтой светящейся субстанцией! Да, я был в Третьем Кольце Меркхара, в самом Храме! Буль-буль! Я все видел! Я даже Его видел! Не веришь? Его облик чудовищен… В огромном бассейне в толще скалы живет Он – живой бог Меркхара! А облик его таков, что даже я, притаившись за скалою, трепетал, ибо страшился, что огненные глаза его узрят ме… Хр-р-р…» Старик заснул на самом интересном месте, уронив голову на столик таверны. Этот рассказ стоил мне три медных динара – ровно на столько выпил водки старик. Признаться, тогда я посчитал его рассказ простой байкой.

И вот сейчас…

– Уо-о-о-охх!

Замогильный стон повторился, теперь уже ближе…

Страхолюдное нечто приближалось!!!

Так… ребята. Ну, хотя бы подскажите – что там? А? Нет, не нужно молча смотреть! Ну, простите… черт, извините за то, что послал вас недавно – я ж хотел как лучше! Ну правда, черт. О’кей, я редиска. Я извиняюсь! В ноги не бухнусь – связан. Но зато мои глаза не лгут – я раскаиваюсь и прошу прощения. Ну-у-у, не молчи– те-е-е!

Я начал икать. Такое со мной случалось обычно после переедания, а еще – когда я испытывал настоящий, животный ужас, во время которого даже мой Ктулху прятался в сортире и осмеливался глядеть в дырочку одним глазом. Ценой неимоверных усилий, еще туже сдавив петлей шею, я смог немного повернуть голову вправо.

И увидел кусок борта, призрачно-зеленого в свете луны.

Или это светится тело монстра?

Я начал икать быстрее. И тут за моей спиной родился новый звук:

– Гы-ы-ыххх!!!

Звук очень напоминал чих. Монстр простудился? На большой глубине, откуда он родом, должно быть, прохладно. Я не удивился бы, начни монстр сморкаться.

– Гы-ы-ыххх!!! Гых-х!!!

Да нет же, чихал человек, несомненно! Но этого не могло быть! С той поры, как я очнулся, прошло уже много часов. Любой раненый подал бы признаки жизни: стон, бормотание, крик. Но чихать? Неужто пираты оплошали и кто-то все-таки спасся? Да быть того не может! От старого пропойцы я слышал, что меркхары обшаривают корабль сверху донизу. («От гальюна до салинга, шынок! Буль-буль! Лезут во всякую щель, не скрыться от них и в самом глубоком трюме! Штобы спрятаться от них, нужно быть колдуном! Ик!.. Налей-ка мне еще из этого кувшина!»)

– Гы-ы-ыххх! Гы-ы-ыххх! – А потом, вслед за чихами, послышался звук, который нельзя было спутать ни с чем. Не будь я так уверен в том, что на корабле нет – ну просто не могло остаться! – ни одной живой души, я бы решил, что неизвестный блюет. А может, это бурчал желудок таинственной твари?

Однако вскоре выяснилось, что за спиной человек: в перерывах между приступами рвоты незнакомец со вкусом матерился.

Я решил, что настало время отозваться.

И что было сил замычал.

Реакция последовала незамедлительно.

– А? Кто здесь? Кто? Кто живой? Или это мне чудится с пьянки? Эй, ты, отзови… буэ-э-эээ… – Ну да, это был человек. И его скрутил очередной приступ рвоты.

Я замычал, как племенной бык – громко и страстно. Затем мне пришло на ум промычать незатейливую мелодию песенки «Морская распутная», которую тихонько – чтобы не слышала госпожа Нэйта – напевали матросы за работой.

– Эй! Эй! – кашляя, позвал незнакомец. – Да никак, «Морская распутная»? Чтоб мне! За недели этого проклятого плавания я выучил ее наизусть, причем сам того не желая! Матросня мне все уши ею прожужжала! А вот Рику хоть бы хны и Каруху нравилось! Эй, где ты? Может, раненый под мертвяками? Сейчас я тебя освобожу, дай только… буэ-э-э-эээ…

Если бы мог, я вырвал бы мачту и запрыгал с нею по палубе. Это был голос Франнога! Старый мудрец выжил! Но как? Каким образом? Почему его пощадили пираты? И что… почему он все время рыгает??? Я замычал уже совершенно непристойно.

– Подавай голос, сын мой, подавай голос, – проскрипел Франног еле слышно. – Я в такой темени ровно крот, вижу не дальше вытянутой руки… Гы-ы-ыххх!!! Погоди, я высморкаюсь! Где же платок? Нет, и здесь нет. Придется в рукав. – Раздался еще один знакомый мне звук. – Вот, уже лучше. Халат придется стирать. Да, раздобуду м-мыла и постираю. Завтра. Завтра утром. Ага. Ой, да что ж это здесь?.. Б-бортик… Чуть не выпал…

Я прогыгыкал еще два куплета:

Голос Франнога стал приближаться. Мудрец все говорил и говорил, то тихо, едва слышно, то громко, словно был туг на ухо. Однажды его голос прервался, послышался грохот – Франног упал, но, к счастью, ничего себе не сломал.

Прислушиваясь к голосу Франнога, я наконец сообразил, что мудрец не совсем трезв.

– Ой, я говорил, говорил, в питье важна уверенность, – пробормотал Франног уже неподалеку. – Ой, что я… Не уверенность, умеренность тут нужна! Пил ли я когда-то? Скажу откровенно – да! Но вот уже тридцать лет… ни единой капельки веселящих зелий… Ибо разум мудреца не должен быть затуманен, а для магии трезвость – наиглавнейшее условие… Ой! – Раздался звучный удар, это Франног стукнулся головой о мачту. Я зарычал, заурчал, загыгыкал что было сил.

Франног прохрипел что-то неразборчиво, но удар словно прочистил ему мозги.

– Эй, так ты здесь? Привязан к мачте веревками? – пробормотал он, и я ощутил прикосновение холодных пальцев. Они тронули мои затекшие кисти, нашли узлы. Мудрец несколько раз дернул за них, видимо надеясь, что от его анемичных рывков узлы развяжутся. Но меркхары не были простаками: если они вязали, то вязали на славу.

– Оу-у-гму! – промычал я. Что это означало, вам лучше не знать.

– О, с-сын мой! – виновато отозвался мудрец. – Мои пальцы не в силах совладать с грубой пенькой! Я пойду, добуду ножик… Побреду и найду… Ох, сегодня такая сильная качка!

Я учуял запах вина. Похоже, Франног проспиртовался на славу.

Старик, между тем, бубнил уже где-то в отдалении. Ему было скверно… Трезвенник, набравшийся вина! Я молил всех богов, чтобы старый мудрец не свалился и не заснул.

Прошла, наверное, вечность, прежде чем за узлы снова дернули. Проклятый мудрец подкрался тихонько, и снова со спины, так что я пережил несколько малоприятных мгновений.

– Запамятовал… – пробормотал Франног. – Вылетело из головы… У меня же был в кармане… Маленький, но острый… Рукоятка с накладками из перламутра… Я его всегда с собой… Очинять гусиные перья… И платок… носовой… рядом.

Он принялся перерезать путы, целеустремленно водя ножом туда-сюда. Он делал это долго, пыхтя и отдуваясь, пока не понял, что в руках у него не кинжал, а нож, с одной режущей кромкой, а перерезал путы он той, другой, которая тупая. Тихо ругнувшись, Франног перевернул нож, и вскоре веревки и канаты, которыми был опутан ваш покорный слуга (кому я брешу, ну кому? Ну какой я слуга, да тем более – покорный? Возьмите меня в слуги – я вотрусь в доверие и обесчещу вашу жену, а затем слиняю, обчистив дом), ослабли, а затем упали к ногам.

– Вот так, – удовлетворенно констатировал Франног. – Я уже не один на этом корабле. На этом проклятом корабле. Ведь это проклятый корабль? Какой здесь отвратительный запах… А достать на нем нож было трудно. Я искал и искал, а надо тебе сказать, неведомый пленник… то есть теперь уже не пленник, что вижу я в такой темноте не дальше вытянутой руки. Разумеется, своей. Правая, я думаю, слегка длинней левой, но все равно – в темноте это не играет роли… Ты знаешь, что такое роль? Не судовая, конечно, ведь я говорю о театре… А, откуда тебе!.. Так вот, нож я отыскал в собственном кармане… Или я это уже говорил?

Когда я нагнулся, чтобы распутать ноги, то понял, что вином мудрец пропитан весь, от куцей бороды до туфель из мягкого сафьяна. А из пол халата можно было прямо сейчас выцеживать вино себе в рот.

Внезапно я понял, где прятался мудрец. Где? Да в моей каюте! Наверное, под лежанкой, в обществе вина, растекшегося по полу из раздавленного бочонка. Престарелому аскету хватило одних винных паров, чтобы захмелеть. Удивительно, как он вообще не сколупнулся!

– Дай-ка я на тебя погляжу, – внезапно встрепенулся Франног и цепко ухватил меня за горло. – Ой, прости… Не вижу. – Руки переместились на плечи, и Франног развернул меня лицом к луне.

– Уеф!.. Фы сто сепе… – Мой язык онемел, нижняя челюсть заклякла. Еще бы! Десять часов простоять с открытым ртом, да еще этот канат…

Мудрец всмотрелся в мое лицо, хлопая глазами, как близорукий филин.

– А! Это ты! – по-моему, он был не слишком рад меня видеть.

– Фолько нафолофину.

– Это как? Но…

– Мне хленофо, я имею ф фиту! – Я рукой помогал своей челюсти открываться.

– Да-да, – закивал мудрец. – Я понимаю… Мне и самому… не очень. Но все же… Я не верю… Ты! Я ожидал кого угодно увидеть, но – ты! Шахнар, ты, мастер Ков!

– Фрахл! А фы кого ожидали уфидеть, гофпофу Нэйфу? – Я высвободился из объятий и принялся растирать предплечья.

Мудрец вдруг наградил себя парой увесистых оплеух, а потом встряхнулся, как пес после купания. Взгляд его от этого несколько просветлел.

– Какое счастье! А я-то полагал тебя мертвым!

Счастье? Ой ли! Не слышу я радости в голосе, не вижу радости в глазах.

– Какое софпадение! Я тофе!

– После того удара…

– Чем фили? Дуфинкой? – Я начал подпрыгивать, разгоняя кровь. Вначале на одной ноге, потом на другой, потом на обеих, как земной малыш, играющий в классики.

Франног поморщился:

– Нет, рукояткой кинжала… Громадный толстяк…

– Ага, знафит, кафтрат!

– Что?

– Не вазно!.. Ой! – Я повалился на палубу и начал корчиться в судорогах.

– Что с тобой? – забеспокоился Франног – по-моему, искренне. – Открылась рана? Где болит? Где?

– Урх! Орх! Ноги, ноги колет! Словно я танцую в зарослях крапивы!

– А-а, так это от веревок! – Франног спокойно кивнул. – Видишь ли, ток крови к твоим конечностям был временно затруднен, а сейчас…

– Уреш! Мне это известно, Франног! Вс-с-с… Ох! Уже проходит! Продолжайте. Меня ударили, и…

– Я решил, что ты умер. Ты упал, я уже ничем не мог тебе помочь…

– Ударили под край шлема. Не такая уж большая шишка…

– Ну да, ну да… Ты упал, бой снова разгорелся, а я… Мне стыдно об этом вспоминать… Я скатился в твою каюту и затаился под лежанкой… Там повсюду вино!.. В каюте еще валялся пират, которого ты заколол… С поломанной шеей, и глаза как стекляшки… Я был слаб, точно хворый болотной лихорадкой, но у меня хватило сил прошептать отводящее заклятье!.. И меркхары меня не нашли… Они перерыли всю каюту, но меня не нашли! Там повсюду этот жуткий запах вина… – Франног на секунду прервался, его снова скрутил рвотный спазм, но пустой желудок не выплюнул из себя даже желчи. Мудрец перевел дух и продолжил, опершись о мачту: – Я лежал и лежал, а они грохотали наверху, кричали и бранились. А потом все медленно начал заволакивать розовый туман, мне стало так хорошо, легко и весело… Фу!.. Это заклятие вошло в резонанс с алкоголем… А это вредно ужасно, я мог умереть. Нельзя смешивать вино и заклятья, пойми… Чародей может умереть при этом!.. Послушай, что они сделали с девочкой, с Нэйти?

Я уселся на палубу и, наклонив голову, посмотрел мимо Франнога. На месте двери в покои Нэйты чернело пятно.

Наверное, нормальный человек переживал бы. А мне было почти все равно. Главное, что я свободен, прочее… Прочее – мелочи.

– Откуда мне знать? Помните, Рик обещал?..

Франног мрачно кивнул. Потер ястребиный нос и сказал:

– Я ведь потому и ушел из каюты… Не хотел видеть…

Я поежился.

– Вы слышали, может, она кричала?

– Кричала? – Мудрец на секунду задумался. – Она – нет. А вот Мамаша Тэль – та орала будь здоров. Я и не представлял, что она знает такие слова… Разные, плохие слова… А потом ее крик оборвался… – Франног искательно взглянул на меня: – Послушай, сын мой… Сходи в каюту. Сходи и посмотри. Если там будет что-то… Ну, что-то не то… Верней, будет то, чему полагается… Ну, ты же понимаешь… Не зови меня, ладно? Я не смогу… Не хочу видеть… Не хочу видеть ее мертвой… – Франног быстро-быстро заморгал.

Я почувствовал нечто отдаленно похожее на жалость. Встал и положил руку на плечо мудреца:

– Ладно. Если что – я сам позабочусь о ней. Зашью в парусину и… Если на «Выстреле», конечно, остались целые паруса.

Франног всхлипнул, а потом зарыдал, тихо, по-стариковски.

– Она же… выросла… у меня… на глазах! – сквозь слезы простонал он. – Я ведь ее м-маленькой нянчил!

Я скрипнул зубами. Начинается! Сейчас пойдут воспоминания о мокрых пеленках, о первом зубе, о том, каким смышленым было дитя в неполный год. Старый нытик! Ведь можно пережить все по-мужски, без рыданий, молча.

– Я помню, как вывешивал постиранные пеленки… Как она плакала, когда у нее начали резаться зубки! Все это было на моих глазах! А какой умной…

– Уреш… Успокойтесь! Нельзя так убиваться!

– На моих… глазах…

– На ваших, на ваших! Нет в мире справедливости, это всем известно.

– П-почему не я… Вместо нее – я…

– Ага! Нужны вы пиратам! Вы что, восемнадцатилетняя девица?

– Н-не ерничай, с-сын мой! – Глаза Франнога блеснули. – Как ты можешь в такую минуту!

– Ладно, виноват, – я притворно вздохнул. – Но и вы больше не ревите белугой. Нету сил вас слушать!

Франног шумно высморкался в рукав.

– Я постараюсь.

– И вот еще что… Прежде чем я войду в ее покои, давайте-ка раздобудем огонь. И сменим одежду.

– Да-да, – согласился Франног. – Мой халат – он совсем мокрый.

Я ухмыльнулся:

– А у меня мокрые штаны.

Камбуз располагался на корме, рядом с каютой Заррага. Там нашлись и трут, и кресало с огнивом, не тронутые пиратами. Нашлись и несколько свечей, и даже один целый свечной фонарь. Я зажег свечи (работать кресалом – нехитрая премудрость) и растопил печурку. Увы, готовить на ней было нечего – меркхары вымели все съестное.

Пол камбуза украшали объедки, огрызки, черепки битой посуды и чья-то отрубленная голова с высунутым языком. К счастью, пираты не покусились на веник, и я быстро смел мусор в угол (я не гордый, черной работой не гнушаюсь), голову выбросил в окно (не узнал парня), затем окинул взглядом сломанные полки и сказал непечатное.

– Даже ножку у табурета отломали! – пожаловался Франног, пристраивая свой халат около печурки на гвоздиках. – Не люди, сволочи!

– Подонки однозначно, – буркнул я. – Садитесь на рундук.

По разделочному столу разлилось что-то липкое и красное; я попробовал на язык – это оказалось малиновое варенье. В луже варенья лежал жеванный рыбий хвост.

Сдерживая дыхание, я посветил в бочку с пресной водой. Ее осталось меньше половины, а на поверхности, как дерьмо в проруби, болтались разнообразные огрызки. Я выловил их ладонью и сокрушенно покачал головой, заметив на дне бочки мусор. Придется завтра соорудить что-то вроде половника и выскрести дно, иначе вода быстро загниет. Видимо, это вся вода, которая у нас есть – бочки, стоящие на палубе, корсары наверняка, расколотили. Есть еще, конечно, трюм, но, судя по всему, там тоже ничего не осталось кроме обломков.

Между шкафом для посуды, разбитым пополам молодецким ударом, и переборкой мне посчастливилось обнаружить маленькую железную кастрюльку, костяную кружку с отбитой ручкой и две серебряные вилки. Это было все, что оставили пираты от кухонной утвари «Выстрела». Я напился, набрал в кастрюльку воды и поставил на плиту. Нужно вскипятить воду, чтобы промыть раны. Если чему меня и научила жизнь, так это тому, что раны в мире без антибиотиков нужно промывать как можно тщательней. Антибиотики я тоже не научился производить. Знаю, что вроде бы делают из плесени – но размазывать по ране местный аналог сыра «Дор-блю» я бы не решился.

– Паразиты! – с чувством сказал Франног, усаживаясь на рундук, в котором хранился уголь для печки. – Вурдалаки! Слов у меня нет! Ну что, совсем ничего не осталось?.. Ой, как же мне дурно!

Я сделал сочувствующий вид и фальшиво поцокал языком.

– Гляну еще в кладовой. А вообще – чего смотреть. Нет там ни черта. Ублюдки как с голодного края, вымели все подчистую. Витаминов им на острове не хватает, что ли…

– Да еще раскурочили все, до чего руки дотянулись! Ох-ох! Я же говорю – паразиты! – Мудрец начал выкручивать полы халата.

– Сдается мне, любезный друг Франног, останемся мы сегодня голодными.

– А также завтра!.. Ох, сын мой! Ты видел себя со стороны?

– В смысле?

– Ты смахиваешь на зебру. Эти красные полосы…

– А, это от веревок. Не слишком опасно. А вот на плече у меня здоровый порез. – Я продемонстрировал рану. – Подлечите?

Мудрец смотрел осоловело:

– Угу. Дай только чуток протрев… хр-р-р…

– Франног, не спать!

– Хр-р-р…

– Пожар! Горим!

– Хр-р-р…

– Я пошел развращать госпожу Нэйту! Скажу: вы разрешили.

– Х… р-р-р…

– Старая алкота. – Я скорчил рожу, прихватил фонарь и вылез на палубу.

Ночное море казалось огромной зверюгой – беспредельной, отчетливо теплой, погруженной в сон. Зверюга беззвучно дышала, и «Выстрел» тихо покачивался на ее маслянистой шкуре, усыпанной отражением звезд. Месяц прочертил на ней серебряную дорожку.

Ветерок заметно посвежел и приятно холодил кожу. Я вдохнул полной грудью, едва сдерживаясь, чтобы не закричать во все горло. Я жив! Жив… Как странно повторять это самому себе… Все мертвы, кое-кто – получил участь, куда худшую, чем смерть, а вот я – жив и, если приложу определенные усилия, смогу выбраться из этой передряги. О судьбе Нэйты и прочих, кто попал в плен к пиратам, я сожалел примерно так же, как о голодающих детях Африки или о редакции Charlie Hebdo, подорванной религиозными психами.

Я поставил фонарь и запрыгал на одной ноге, стягивая поруганные штаны. Исподнее тоже снял, сгреб одежду в охапку и без сожалений выкинул за борт. Тратить остатки воды на стирку глупо. Я нашел обрубок каната, привязал к нему найденную рубаху и забросил в море, хорошенько помотылял, чтобы рубаха набрала воды – после чего отжал ее на свое тело, стер потеки крови и грязь, но не тронул пока рану на плече. Сделав так несколько раз, я пришел к выводу, что условно чист.

Переступая через змеящийся такелаж и сверкая голым задом (он у меня ничего так, девушки из числа тех, что наблюдают мои приключения – могут подтвердить), Олежек двинулся на корму по липкой от крови палубе. Заметил, что пираты разворотили шлюпку и бочки для воды. Румпель они обработали еще круче – я не нашел даже обломка. Итак, «Выстрел» неуправляем. Что ж, я это предполагал. Ничего, разберемся. Я чемпион по разбиранию, особенно если в руках кувалда или молоток и в пределах досягаемости есть чья-то голова.

Покойники валялись повсюду. Меркхары не забрали своих павших (зато захватили все оружие), так что народу на «Выстреле» было порядочно – прямо как в маршрутке в час пик. Вытянув фонарь перед собой, я принялся искать обновки. Парниша я крупный, поэтому дело потребовало времени. Наконец, я отыскал рваную, но почти не обагренную кровью рубаху, подштанники, бриджи с дурацкой бахромой вдоль бедер и несколько рубашек, годных для перевязки. Кое-кто скажет, что надевать чужое исподнее – дурной тон, а я отвечу: бриджи на голое тело рано или поздно натрут пиписку, а я предпочитаю держать ее в рабочем состоянии.

Я переоделся у борта, постоял немного со скрещенными руками, глядя на лунную дорожку. Свеча в фонаре едва тлела, фитиль нещадно дымил.

Тут и случилась любопытная штука.

Мою лодыжку сграбастали ледяные пальцы.

Я катапультировался в сторону (удалось вырваться, опрокинув фонарь), прокатился по палубе и вскочил. Неясная тень ползком двигалась ко мне от борта! Другая тень, издавая натужное сипение, медленно продвигалась от носа. Третья – только что появилась из черного проема каюты Нэйты: она была самой крупной и плечистой.

Я кое-что сообразил. Мое сердце скатилось в пятки. Я кинулся бежать не глядя, врезался лбом в мачту и упал.

И снова здравствуйте. Пока одна часть моего сознания вопит от страха, но все еще оглушена и не может встать, вторая спокойно объяснит вам диспозицию; надеюсь, я не долежу до того момента, как зомби устроят моим косточкам репозицию. А вы хороши – могли бы попытаться предупредить, что зомби подбирается ко мне с тыла. А если бы он ухватил меня за что-то другое, вместо лодыжки, каким бы я глазами на вас потом смотрел?

Магия в этом мире бесит меня больше всего. Это как на Земле с изобретениями: почти все направлены либо на добывание бабок, либо на войну, либо для причинения зла; разве что презервативы изобрели для защиты. Магия – лютая хрень. С ее помощью можно сделать много чего, в том числе – создать зомби из мертвяка.

Черная магия. Запретно повсюду кроме Меркхара. Любого кадра, вне зависимости от магических регалий, вздернут на виселице, или утопят, или загонят осиновый кол в задницу, коли поймают за черным ведовством. Кроме Меркхара, пиратского острова в Срединном море.

Знаем мы эти фишки: покойника можно поднять, приложив некоторые магические силы. Магия – это та же программа. Магическая программа предписывает зомби подняться в таком-то часу. И сделать то-то. Тем не менее, из зомби вечных слуг не выйдет, рано или поздно (обычно очень быстро) это падло распадется на ошметки, которые будут тихонько гнить и вонять. Что? Спрашиваете, почему распадется? А, простите, где вы видели, чтобы машина ездила без бензина? А сами вы много находите без еды? Это только в кино зомби показывают в виде энерджайзера. На самом деле, чтобы двигаться, мертвяк должен где-то взять энергию для этого самого движения. Он не может попирать фундаментальные законы вселенной и брать энергию из ниоткуда – и так вечно. Нет, в кино бывает и не такое, но я рассуждаю о реальной жизни. Как правило, зомби жрет сам себя, питаясь энергией распада собственной же плоти. Или жрет других. Живых или мертвых людишек. В этом случае он может протянуть сутки-двое. А в случае, если он питается сам собой – он распадется за считанные часы. В общем, невыгодная эта штука – поднимать зомби. Ну разве что – сделать это для мести тому, кто очень тебе насолил, кто изуродовал твое лицо и унизил перед собственным экипажем.

Вторая часть пытки, задуманной Грануаль – мертвецы жрут привязанного к мачте Олежку. Он и закуска, и основное блюдо. Гонг! Гром! Молния!

Я вернулся к сознанию рывком, вскочил, выдираясь из липких объятий зомби-матроса, и завопил что есть духу:

– Франног! На помощь!

Страх, который меня объял, сложно с чем-то сравнить. Я ненавижу магию, а живых мертвецов боюсь сильнее всего. Пусть они лучше сожрут Франнога, чем меня. А может, он сумеет с ними управиться – колдун, как-никак.

Зомби светились призрачным гнилостным светом, вроде как фосфором натерлись.

Впереди оказалась грот-мачта с гиком – такой поперечиной, к которой крепится парус… крепился, вернее – теперь от парусов только лохмы: Грануаль все предусмотрела. Я запрыгнул на планшир и ухватился за ванты, по ним перебрался на мачту и оседлал гик, подобрав ноги. Зомби бродили внизу – три тени, медленно наливавшиеся дурным зеленым сиянием и вонью: это внутренняя топка включилась, пережигая плоть зомби в энергию. Ай-ай-ай – теперь с каждой минутой зомби будут становиться сильнее и быстрее, внутренний котел они не контролируют. Он сжигает их плоть, одновременно наделяя невероятной физической мощью. Если я свалюсь и они меня сграбастают – мне хана.

– На помощь! Нэйту убивают!

И тишина. Слышно только одышливое сопение мертвецов.

– На помощь, старый хрен!

Зомби, пыхтя, медленно сползались к грот-мачте. Я с ужасом узрел евнуха Каруха – одутловатое лицо с тремя подбородками мертвенно сияло, как морда собаки Баскервилей. В груди евнуха красовалась порядочных размеров дыра, откуда доносилось самое громкое сопение. Он поднял голову и неестественно широко распялил рот – светящуюся бледно-зеленым дыру в ад. Но не завыл, просто защелкал зубами. Знакомый зомби-матрос присоединился к Каруху. Третьим оказался Энцо, сардоническая ухмылка так и застыла на его пустоглазом лице.

Аура смерти, которую толкали перед собой зомби, была просто физически ощутима и наполняла меня ужасом. Хотелось орать, дергаться, бегать кругами.

Я оглянулся в панике: сколько еще мертвецов закляла Грануаль? И счастливо вздохнул: больше ни одного.

Все нормально, пересижу, прикрыв глаза и прикусив губы, и потея за троих, пока зомби не сожрут сами себя. Или старика – он и так порядочно прожил.

Тем не менее, вновь призывать Франнога я не стал: вспомнил, что Грануаль, скорее всего, закляла зомби именно на меня, как гончих. Они не будут никого больше жрать, им важно расчленить именно мое ладное тело.

Конечно, хороший зомби – мертвый зомби. Я имею в виду – совсем мертвый зомби. Только у меня нет, чтобы их прикончить, никакого оружия. А убить их можно, размозжив голову (не свою, а зомби), тут я не открою вам Америки (Северной или Южной, по вашему выбору). Двигательные и все прочие центры – они в мозгу, хотя некоторыми живыми людьми управляет орган, известный как «шило в жопе».

Я закрыл глаза, слушая шарканье мертвецов, затем, не выдержав, посмотрел. Все трое толклись у грот-мачты, задрав дурные бошки; лица покрыты темными пятнами, стеклянные глаза отражают серп луны и, кажется, одного испуганного кретина, облапившего гик.

Внезапно сквозь трупную вонь я услышал запах жженой ткани. Покрутил головой, выглянул из-за мачты, опасно нагнувшись.

Вот что значит: не везет! Свечка из опрокинутого мною фонаря выкатилась на палубу и подожгла канат!

Еще пять-семь минут, и начнется такой пожар, какой я не смогу потушить.

Я пришел к убеждению, что сегодня мой самый неудачный день: мне нужно как можно быстрее уничтожить зомби, иначе «Выстрел» сгорит ярким пламенем, и я пойду на дно вместе с его обломками.

Оружие? Полцарства даже за самый дохлый меч! Я начал оглядываться, я снова перебрался на ванты, цепляясь за веревочные выбленки. Выбленки, несмотря на пугающее название, не имеют отношения к блевотине и падшим женщинам. Это просто поперечины на вантах, ну а ванты – это такие штуки, которые служат для удержания мачты.

Я не слишком зануден?

Небо меня услышало, но, как всегда, по-своему, насмешливо.

«Выстрел» – судно двухмачтовое, пузатенькое и незатейливое. Я был на вантах грот-мачты. Отрубленная по локоть рука, сжимающая в окостеневших пальцах абордажный топор, запуталась в выбленках фок-мачты, к счастью, на той же стороне борта, где находился я.

Мне нужно было решиться…

И я решился.

Плача от ужаса.

Соскользнув на планшир, я, мелко семеня и проклиная все на свете, пробежал к вантам фок-мачты, влез на них и сграбастал руку мертвеца с топором. Она словно примерзла к рукояти. Матерясь вполголоса на чистом русском, я начал отламывать закосневшие пальцы по одному, будто ломал клешни у лобстера. Мерзкий хруст пронзал меня с головы до пят. Я работал быстро, чуя, как усиливается запах жженой ткани, а мой Ктулху сидел и не пикал, зная, что если он поспособствует моей панике – сгинем мы оба.

Липкая от крови рукоять легла в мою ладонь. Я бросил взгляд на палубу: зомби толклись у фок-мачты, бестолково пихались, протянув ко мне руки со скрюченными пальцами.

Я сиганул за их спины, молясь, чтобы не потерять сознание от страха, и всадил топор в складчатый затылок Каруха. Дернул к себе, удерживая рукоять обеими руками. Зомби упал, топор со скрежетом высвободился. Пока я обрабатывал евнуха, матрос и Энцо успели зайти с боков, протягивая загребущие костлявые руки. Из распахнутых ртов, из стеклянных глаз в меня били потоки мертвенно-зеленого света.

Я отмахнулся топором, ударив Энцо по кисти руки, что норовила вцепиться в мою физиономию. От вони мой организм норовил самопроизвольно вывернуться наизнанку.

Лезвие шаркнуло по кости, рука Энцо сместилась вниз и вцепилась в мое плечо.

Матрос накинулся сбоку. Черты его лица плыли, искажались, плоть шла складками и таяла.

Я двинул его в рыло торцом рукояти, раз, другой, третий! Он отшагнул, бестолково размахивая руками.

Я попытался завопить от безумного страха, но легкие выдавили только хрип.

Взмах топора – и кисть руки Энцо отрублена, но продолжает конвульсивно стискивать мое плечо и рубаху. Бывший гвардеец попытался достать меня уцелевшей рукой и одновременно укусить.

Без обид, дружок!

Я ударил под шею, и зазубренное лезвие абордажного топора легко отделило голову от туловища – она с глухим стуком упала на доски палубы и покатилась, источая мертвенное сияние. Матрос схватил в горсть ворот моей сорочки. Я рыкнул, ухнул и снова ударил его в лоб торцом топора, а когда зомби откачнулся, от души вмазал по черепушке – сначала обухом, а затем и лезвием.

Усе, студентики. Полный конец урока. Я отшвырнул топор и вприпрыжку метнулся к тлеющей бухте каната.

И выкинул ее, слегка измазавшись в саже.

– Франног, старый павиан! Пожар! Пожар, горим!

Спит.

Я сел у борта, руки тряслись, зубы щелкали, сердце металось испуганным зайчиком. Думал, отрублюсь, потеряю сознание – но организм не выдал разрешения на отдых.

Так, а теперь, не откладывая дела в долгий ящик, снимем одежду, чтобы еще больше не измараться, и выбросим за борт мертвецов. Кто знает, может, чертова пиратка зарядила на вставание еще пару зомби. Да и вообще, покойник на корабле – дурная примета.

За полчаса, я, взопрев, как портовый грузчик, измазавшись подсохшей кровью, как вампир, спровадил в морскую пучину всех мертвецов и все, что от них осталось – обрубки конечностей, протухшие ошметки плоти от зомби… Пираты большего и не заслуживали. А матросы и гвардейцы… Что ж, простите, ребята. Да, вас, прежде чем бросать в море, следует зашить в парусину и привязать к ногам груз. Но вас больше двадцати, а я – один, раненый, с головой, которая раскалывается от боли. И горло у меня саднит! И вообще, хватит разводить сопли! Мне пофиг на всех, кроме себя.

Среди мертвецов не было капитана Заррага, боцмана Зенко, Мамаши Тэль и Рика. Может, кого-то я найду в каюте Нэйты. Придется ее осмотреть – только теперь я вооружусь топором.

Я отдохнул минут двадцать, затем, кое-как вымывшись, отправился на камбуз за новой свечой. Франног дрых как сурок.

Я не удержался и угольком написал на его лбу слово «…».

– Франног, не спать!

– А?

– Сон – свинячье дело.

– Сынок, зачем ты так про стари… хр-р-р… Ох, не сплю, не сплю!

Я убрал с огня кастрюльку с выкипевшей водой, прихватив полой рубашки. Ну, кто мог знать, что меня задержат зомби и мертвецы. Мы с вами не в книге, где все происходит по воле автора, в реальной жизни события зачастую хаотичны и случайны и редко идут на пользу сюжету. А если какой-то благообразный умник, оттопырив мизинчик, будет поучать вас, как правильно строить сюжет и мотивации героев – плюньте ему в глаз, а мизинчик положите на край стола и сломайте, я разрешаю.

– Не спать, Франног, я иду в каюту Нэйты. Скоро буду.

Мудрец встряхнулся, мелко закивал.

Я поглядел, как темнеет на его лбу веселое слово, прихватил фонарь и вышел. Меня преследовало дурацкое ощущение, что все дерьмо только начинается. Я разыскал на палубе топор, взял его покрепче и остановился у покоев Нэйты. Черный проем источал боль и смерть.

Тут на камбузе страшно завопил Франног.

Я сразу пустил сопли ниже колен, представив, что неучтенный зомби пробрался на камбуз и рвет старого мудреца на тысячу медвежат.

– Обжегся! Горячо-о-о!

Блин. Старый чудодей всего-навсего взялся за раскаленную кастрюльку. Ну и хорошо, а то мое геройство на сегодня окончательно скисло. А еще каюту осматривать…

Я вернулся на палубу и прошел к каюте. Сделал шаг за порог и посветил фонарем.

У порога валялся какой-то матрос, рассеченный от груди до паха мощным ударом. Глаза-пуговицы блеснули желтыми огоньками.

Я приглушенно выругался.

Перья из вспоротых подушек и перин закачались в воздухе. Я огляделся; мне показалось, что в каюте бесился пьяный демон. Койки Франнога, Каруха и Рика разломаны, матрасы не просто вспороты, а изрублены на куски. Остатки мебели – тумбочек и стульев из красного дерева – валяются по углам. На стенах, некогда прикрытых дорогими бисханскими коврами, следы от ударов мечей и топоров.

Я прошелся по каюте, вороша обломки, но других тел не сыскал. Тогда я – очень, очень неуверенно – приблизился к каюте Нэйты, держа фонарь вровень с головой.

Аромат жасмина перебивал запах крови. Любимые духи баронской дочери…

Надеюсь, она не внутри, изнасилованная и убитая зверским образом. Не хочу видеть ее труп, вот ни капельки.

Впрочем, Рик обещал ее убить.

Я опустил заслонку фонаря, чтобы образовалась узкая щель. Янтарный клин света метнулся по потолку, скользнул по ободранным стенам…

Мамаша Тэль лежала на просторной кровати Нэйты среди лебяжьего пуха. В ее грузном теле торчали три метательных ножа с черными кожаными рукоятками. И все три раны были смертельны. Один нож воткнулся в правый глаз, второй – в горло, третий, пущенный с нечеловеческой силой, на две трети вошел под левую грудь.

Я сглотнул неожиданно вязкую слюну.

Однако.

Перешагнув порог, подступил к кровати. Пересиливая отвращение и ужас, осмотрел труп. Мамаша Тэль при жизни была человеком крайне неприятным, но все же такой участи не заслуживала. При Нэйте она была и поварихой, и служанкой, и курицей-наседкой, не боялась никого и ничего – лишь бы оборонить своего цыпленочка: и меня гоняла, и гвардейцев, и даже Заррага. Видать, в последние моменты жизни заслоняла Нэйту от пиратов своими необъятными титьками.

А где же баронская дочь?

Я повел фонарем по сторонам.

Мне открылась та же неприглядная картина, что и в первой каюте. Пираты сорвали драпировки, перевернули сундуки и выпотрошили их, разломали мебель, вспороли одеяла и перину…

Но тела девушки не было.

За апартаментами Нэйты находилась маленькая, выходящая окнами на корму каюта, где спала Мамаша Тэль. Там же она готовила пищу для Нэйты и ее свиты.

Я ступил туда, прикусив губу.

Разбитая плита… рассыпанная мука… что-то белесое, вязкое на вид среди обломков дубовой кадки…

Тесто.

И все. И никакого тела.

Мои предположения укрепились: дочь барона на пиратской галере.

Ну и черт с ней. Главное, что я не на галере.

Я выбрел на палубу и постоял у борта, вперив пустой взгляд в лунную дорожку. Легкий, терпко пахнущий морем ветерок взбодрил. Я вздрогнул и насупился.

Ну хорошо, меркхары забрали все ценное, оставив после себя труп наседки. А где узкоплечий метатель ножей? Среди тел, что я выкинул за борт, его не было.

И почему, черт возьми, в теле Мамаши Тэль торчат ножи Рика???

Моя память угодливо воскресила события прошлого. Изредка Рикер Крочо выбирался на палубу, раздевался до пояса и метал ножи в подвешенный к мачте круг. Специальный пояс с ножами быстро пустел. Матросы, толпившиеся за спиной Рика, восхищенно переговаривались. Рикер бросал ножи на спор, хвастал, что может, стоя спиной к мачте, поразить три мишени, нарисованные на круге мелом. «Дайте мне только раз на них взглянуть! Ха! Деньги ваши будут наши!» Сводный брат Нэйты не хвастал. Ему хватало мимолетного взгляда. Затем он отворачивался, и – почти одновременно – воздух прочерчивали три серебряные молнии. Ножи неизменно втыкались в крохотные меловые кружки. Этот засранец ни разу не промазал, а я – чего скрывать? – продул ему десять золотых.

Три мишени за спиной… Три мишени… Три…

Интрига обостряется! Да лопни мои глаза: я же сам видел, какой искренней заботой окружал Рик девчонку, видел, с какой теплотой относился метатель ножей к Мамаше Тэль. Порой, когда Нэйту скручивало от морской болезни (она страдала ею даже в штиль), Рик любезно поддерживал ее, чтобы не выпала за борт. Ну и так далее…

– Гром небесный… – пробормотал я. – А если он… вот же болотная жаба! Но если он… То выходит, что она… Хм, как выходит, так и заходит… Да нет, все сходится – эта шавка вступила в сговор! Значит, Нэйта…

Ну, вы поняли, к какому выводу я пришел, угу? А если не поняли, я разжую все в беседе с Франногом чуть позже. Задача на две трубки с веселой травой, как любил сказануть Шерлок Холмс. Ну, или как-то так он говорил, я уже не помню. В общем, случившееся меня заинтриговало – ну бывает, что даже махрового эгоиста и ублюдка вроде меня интересуют загадки.

Да, это стоит обговорить с Франногом! Про зомби я рассказывать не стану, хватит со старика ужасов на сегодня. А вот Рикер и Нэйта заслуживают того, чтобы их обсудить.

Но для начала – спущусь в кладовую. Я хочу есть. Нет, не есть – жрать, как вампир, пролежавший в гробу сотню лет.

Франног сидел на рундуке и пил из костяной кружки воду. Он разделся до подштанников и развесил все свои наряды по камбузу. От одежд валил пар, а точнее – пары. Вином разило неимоверно.

– О, мастер Ков!.. – Франног вяло взмахнул рукой. Его глаза снова были затуманены, на лице резче обозначились морщины, а матное слово на лбу пошло складками. – В-выпей воды! Ик! В-видишь, она за… за… за… закипела! – Дрожащая рука поставила кружку на край стола, рядом с дымящейся кастрюлькой. – Ой, по-моему, меня снова развезло! Н-нет?

Я свалил на стол свою добычу и водрузил рядом фонарь. Обновы повесил на шкафчик; сейчас на мне были только чужие исподники, снятые с какого-то доходяги, они расползлись на могучих ляжках по швам.

Из экономии я притушил пару свечей, потом взглянул на Франнога – может, старик нуждается в помощи? Однако Франног в помощи не нуждался. Он, конечно, опять захмелел, однако был на удивление бодр и даже весел.

Несмотря на годы, мудрец имел плоский и совсем не дряблый живот, а покрытая седыми волосами грудь, казалось, принадлежала бывшему воину, слишком широка она была для простого аскета. Хм, видать, и впрямь воздержание от вина и половых сношений способствует здоровью и долголетию! Только… откуда на теле мудреца эти шрамы? Старые шрамы, конечно. Вот белый шрам, чуть толще волоса – он от кинжала. Вот широкий, красноватый, похожий на скрученную нить рубец от меча. А на левом плече мудреца, под нитевидным шрамом, танцевала залихватскую чечетку нагая девица. Черноволосая, узкобедрая, с маленькой острой грудью (выпуклые соски художник изобразил с особой любовью). Ее левый глаз был скрыт под повязкой. Длинные руки вскинуты над головой; предплечья унизаны браслетами. Под ножками (ровненькие, славненькие, так и хочется… гм!) чернела надпись из незнакомых мне букв, состоящих, кажется, из одних острых углов.

– Хорошая картинка, – я ткнул пальцем в девчонку. – Сделали под мухой в каком-нибудь борделе?

– А? – вскинулся Франног. – Как у тебя только язык повернулся сказать такое старику! Ты просто пошляк и нет у тебя уважения к сединам!

Я уверенно кивнул:

– Ага! Стыдно признаться! Значит, в борделе!

– Сын м-мой! – Франног негодующе воздел руки. – Закрой поддувало, вот что я тебе скажу! Эта татуировка – ошибка моей молодости! Мучительная ошибка!

– То есть вы подхватили в борделе триппер?

Франног покраснел, сжал кулаки и попытался вскочить с рундука, но его ноги все еще были под хмельком. Он бессильно плюхнулся на место и откинулся к стене.

– Охо-хо… Будь я на тридцать лет моложе…

– То не болтались бы сейчас по волнам, а прожигали бы жизнь в каком-нибудь бо…

– Олег!

– Ах да, вы же аскет. – Я передернул плечами. – Ну и молчите про свою татуировку! Если выпутаемся, я в первом же порту сделаю себе такую же! Только придется сбрить волосы с плеча, а то бедная девчонка задохнется!

Франног поперхнулся и закашлялся, потом строго взглянул на меня и сказал:

– Ну и будешь дурак!

– Это почему?

– А потому! Не собираюсь я тебе больше ничего объяснять! Ох, ну почему боги избрали мне в спутники тебя?

– Ну… я силач!

– Шахнар!

– И потом – меня девушки любят.

– О-о-о…

Я постучал по своей голове:

– А еще я умный!

– Ой! Ой, милосердные боги!..

– Правда-правда! Знаю четыре языка, ну, там, еще пяток диалектов. Читать сам научился! А что касается силы… Хотите, прошибу лбом эту стену? – Я набычился и повернулся к стене.

– Не надо! Не делай этого, чертов дурень! Не…

Я хлопнул себя по бедрам и расхохотался.

– Видите, дорогой мудрец? А еще у меня есть чувство юмора!

– От твоего чувства юмора меня скоро хватит карачун!.. Эй, кончай болтовню! Я же вижу, как блестят твои глаза! Все твои шуточки следствие чего-то такого… – Франног пошевелил в воздухе пальцами. – Я полагаю, ты что-то узнал… или увидел нечто. Ну, рассказывай!.. Постой! Дай мне собраться с духом. Что у тебя в узелке?

Я развернул узел и победно улыбнулся Франногу.

– Тормозок на дорожку. Харчи первый сорт! Огрызки колбасы! Капустные листья! Три горсти хлебных крошек!.. Так, а это таракан! – Я сбросил его на пол и прихлопнул ногой. – Потом, обломки сухарей, их больше всего, семь раздавленных яблок, три целых, а вот на этой веревочке – глядите! – осталось немного настоящей ветчины! Так… Ну а что в этой кашице, я не смог определить, тут много намешано, но пахнет едой, значит, съедобно! Ну, с чего будем начинать?

Я не стал рассказывать старику, что лучшие куски уже упаковал в свое брюхо.

Франног с кряхтением встал, подошел к столу. Его передернуло от вида огрызков.

– Кладовая? – спросил он, морща нос.

– Ага! – кивнул я, бросив в рот обломок сухаря. – Сказочно! Вот теперь там и впрямь шаром покати! Здесь жратвы на недельку хватит! Ну, как говорят у меня на родине: берите, что на вас смотрит! Э-э, нет, вот это не надо – это рыбий глаз. Как он сюда затесался? – Я подцепил рыбий глаз и щелчком отправил в окно. – Угощайтесь, короче!

Франног с кислой миной плюхнулся на рундук и подул на обожженную ладонь.

– Мне кажется, сейчас я не голоден, – промямлил он. – И голова кружится. Ты ешь, ешь, сынок. Я… возможно, потом… Ну а пока… Думаю, я готов выслушать твои новости. Так что же ты узнал?

Я доел сухарь и отпил из кружки воды.

– Много чего… И даже такого, чего мне и знать не хотелось. Но главная новость – вот она: ваша обожаемая малышка, сюсю-мусю, которой вы обсиканные пеленки стирали, ну и так далее – определенно не отбросила копыта.

Франног растерянно моргнул:

– То есть…

– То есть она на галере меркхаров! Отправилась с ними за компанию, передавала вам привет!

– Постой! Выходит, ты не нашел ее тела?

– Нет.

– Ик! А… а как же…

– Ее брат?

– Ну да!

Я покачал головой:

– Не знаю. Не знаю, что и сказать.

– То есть как это «не знаю»? – Мудрец даже вскочил. – Он же обещал ее… Он же знал, что меркхары не берут выкупа, что они глумятся над захваченными пленниками или продают их в рабство! Ах он малодушный мелкий косоглазый мерзавец! Он же обещал!

– В том-то и дело, что обещал… – Мне вдруг расхотелось есть, я оперся о дверной косяк и сложил руки на груди. – Тела Нэйты я не нашел. Рика тоже нет. В ее покоях только Мамаша Тэль. Уреш! Я знаю, какая судьба ожидает Нэйту… но… Ахарр! Наверное, это хорошо, что она жива, верно, Франног?

В моей душе шевелилось нечто похожее на сочувствие к похищенной девице. Такое… вялое, подобное испытывает зритель говорящего ящика, когда слышит, что где-то там шмякнулась самоходная воздушная колесница и столько-то пассажиров погибло. Ну, да, им кранты, а мы живы. Наверное, потому мы и смотрим трагические новости – они лишний раз напоминают нам, что мы-то еще вполне активны, что День Сурка – работа-дом-работа, продолжается.

Мудрец взволнованно заходил по камбузу. Его подштанники из горчично-желтого шелка, натянутые до самого пупа, были в румяных винных пятнах. Сам пупок не был виден, его прикрывала густая белая шерсть, местами розовая от вина.

– Проклятие Тайного Бога на весь этот Меркхар! Проклятие Ахарра на всю эту галеру! Это она ее увезла! И Рика она увезла! Он станет рабом, а Нэйти… Ох! Ее продадут какому-нибудь обрюзгшему эмиру! Знаешь, меркхары устраивают торги, когда у них набирается достаточное количество женщин… Туда съезжаются покупатели из деспотий Востока…

– Наслышан. – Я прихлебнул из кружки. – Но у пиратских капитанов тоже есть гаремы. Так что, возможно, никуда она с Меркхара не денется. Будет услаждать какого-то местного борова. Или хряка. Или их обоих… Или даже нашу дамочку с пиратской галеры. Кто ее знает, может, эта чертова капитанша с Меркхара, она по бабам ходок… прямо как я.

Франног дернул себя за бороду.

– Ах ты черт! Ну да, ну да… Может и остаться на острове. И там ее развратят! Ах какой ужас, какой ужас! Что же делать? Что же делать? А еще ее могут принести в жертву местному божеству. Великий Шахнар, ну за что? Такую молодую, красивую…

Опять двадцать пять! Я издал тихий рык.

Мудрец все понял без слов. Горбясь, он отступил к окошку и тоскливо уставился в темноту.

– Здесь нечистое дело, Франног, – проронил я после недолгого раздумья. На свою беду проронил – вот промолчи, не запустилась бы цепочка событий, которая…

В общем, ребята, вы поняли, да? Я ляпнул не подумав и стронул камешек с вершины небесной горушки (Небесная Гора Судьбы, или как там ее). Ну а он, как водится, покатился вниз, увлекая другие камни, пока обвал не погреб под собой и Фалгонар с принцем Тендалом, и Меркхар, и даже меня, и хитрожопого Рика, и несчастного Франнога, и едва не захватил весь мир. Нет, все завершилось не так трагично, но… э-э-э… хм-м… Ладно, смотрите дальше – вижу, вас набилось в камбуз еще больше, чем вчера – и это хорошо. А пословица «много народу – мало кислороду» не про вас, поскольку вы бесплатные созерцатели… Э-э, бесплотные, бесплотные, я имел в виду.

– Нечистое? – Мудрец оглянулся. – К чему ты ведешь? На камбузе не чисто?

Я покачал головой. Что же сказать старику? Верней – как поведать о своих подозрениях? Да и стоит ли? Вот так, прямо в лоб: Рикер участвовал в похищении госпожи Нэйты и вообще навел пиратов на корабль? Но почему он сделал это? Где мотив? Во время плавания Рик опекал девушку, как родную сестру. Даже больше, чем родную сестру! С гвардейцами собачился, когда думал, что те на Нэйту не так смотрят. Матросам тоже доставалось, и даже шкиперу. Ну и мне, разумеется…

Франног начал подозрительно коситься, очевидно, размышляя над тем, насколько пострадал мой разум от нападения пиратов и последующей пытки.

– Нечисто не на камбузе, Франног, – наконец сказал я, в уме нарисовав отчет небесной канцелярии: «Так и так, на подведомственном мне корабле случились жопка, жопенка, жопа и ЖОПА КРУПНАЯ».

– Кха-а! Сын мой, а не болит ли у тебя голова?

– Болит! И все тело болит! И спать я хочу! Но сначала – ответьте мне на пару вопросов!

– Кха! Ну конечно, конечно… Как скажешь, сын мой. – Франног покладисто кивнул.

Я присел на рундук, отпил из кружки пару глотков. Ладно, раны подождут. Все равно вода должна остыть. Итак…

– Скажите, вы давно знаете Рика?

– Э-э… А зачем тебе это?

– Просто… Объясню потом! Ну же, Франног?

Мудрец смерил меня подозрительным взглядом. Пожал плечами.

– Ну… То есть как – давно? Я при дворе барона Крочо тридцать лет… А Рику двадцать шесть. Но пеленки, если это тебя интересует, я ему не стирал.

– Уреш! Я имел в виду, – я в замешательстве покрутил в воздухе ладонью, – как человека! Вы же с ним хорошо знакомы?

– То есть тебя интересует его характер?

– И характер, и привычки. Вообще, какой он человек!

Франног, теребя бороду, начал задумчиво расхаживать из угла в угол. Он, кажется, почти очухался от самой грандиозной в его жизни пьянки.

– Гм, гм… И зачем тебе это знать? Просто нужно?.. Хм… Ну, хорошо. Человек он неплохой, но… трудный, тяжелый. Он нелюдимый, скрытный, помнит старые обиды. Самовлюблен, в меру тщеславен, но при этом не терпит подлости и лжи. Не могу сказать, что он мне когда-либо нравился… Ох! Зачем я так о человеке, которого и в живых-то нет!

– Ха! Нет! Есть, конечно! Он сейчас на пиратской галере!

– Да?

– Да, Ахарр раздери! Что еще о нем?..

Мудрец выдернул из бороды волосок, рассеянно покрутил на пальце.

– Ну, э… он обучался в отдаленном монастыре Шахнара с семи лет до семнадцати. Это наложило отпечаток на его характер. В монастырях Шахнара палочная дисциплина, – Франног потер спину, – уж я-то знаю! Он единственный из детей барона, кого отослали на обучение в монастырь. Затем он вернулся домой, и почти сразу отправился странствовать по свету. Крочо исправно снабжал его деньгами. Правда, суммы были небольшие. Вернулся он четыре года назад; где-то навострился бросать ножи…

– Вот вы сказали, что ему двадцать шесть… Он старший сын Крочо?

Франног смущенно потупился:

– А ты разве не знаешь?

– Чего я не знаю?

– Ну, Рик как бы и не сын…

От удивления челюсть моя сама собой поползла вниз.

– Девушка, что ли? Так это, я же видел его по пояс голым. Нормальный мужик, только худой очень!

– Дурень! – Франног хлопнул себя по лбу. – Формально он сын, а так…

– Что «так»? – Я испуганно уставился на Франнога.

– Шахнар! Он байстрюк, ясно?

– А-а-а… – Я облегченно кивнул. – Так бы сразу и сказали, а то говорите сплошными недомолвками, пугаете. Кто же была его мать? Постойте… Неужели служанкой?

Франног кивнул:

– Увы. Барон уж три года как женился, когда у него появился внебрачный сын. Скандал был страшный… Его жена из знатного рода, та еще стерва. Она-то думала, что Крочо у нее под каблуком…

– Ах ты! – Вот сейчас мне захотелось есть. Я подскочил к столу, набрал жменю огрызков и снова уселся на рундук. Франног выбрал себе скромный сухарик и откусил от него крепкими зубами.

– Ну вот… А детей у баронессы не было. Не хотела она детей, есть такие дурочки, что пекутся лишь о своей фигуре, ну и вообще не хотят морочиться.

– Чайлдфри, ага.

– Что?

– Продолжайте, Франног, продолжайте.

– Кхм… Крочо, опасаясь, как бы баронесса не отравила служанку и его чадо, отослал их в деревню. Да уж, штормило тогда в замке барона изрядно! – Франног на секунду зажмурился. – Баронесса, конечно, не желала слушать оправданий – все-таки полной дурой она не была. Подала на развод. Крочо не стал ей препятствовать. Ты же знаешь, у нас в Селистии развод – привычное дело. Уплати в казну налог и свободен, конечно, если кто-то из супругов не против. Сейчас это основная статья дохода для казны…. В общем, месяца через три барон развелся. Бывшая жена всячески его позорила в свете, но такие вещи барона не особо волновали. Он послал в деревню за служанкой и сыном – не знаю, возможно, он и хотел жениться на своей любовнице, – но оказалось, что за этот месяц в деревне побывала чума…

Я поперхнулся:

– Так это… Все умерли?

Франног насупился:

– В живых осталась десятая часть. Среди них и Рикер. Его мать, все его родичи погибли. Приютила его крестьянка, у которой младенец погиб от чумы. Она стала кормилицей баронского сына. Крочо забрал ее в замок… А через год барон женился на молоденькой аристократке, она-то и родила Крочо остальных… ну, официальных детей, включая и Нэйту. А барон от переживаний облысел. Вот и весь сказ. Ну, что ты еще хочешь узнать?

Я прожевал кусок колбасы, проглотил, запил водой.

– Между прочим, во дворце я его видел с волосами!

– Парик, – пожал плечами Франног. – Кстати, ты бы мог уступить место старику.

Блин. Словно никуда с Земли не исчезал. Как в маршрутке, честное слово.

Я без слов уступил место. Мудрец сел, подтянув правое колено к подбородку. Остатки сухаря он доедал меланхолично и без аппетита; куцая бороденка делала его похожим на старого больного козла, жующего что-то малосъедобное, например, наволочку, которую вывесили для просушки.

Я остановился возле двери, подставив истерзанное канатами тело ветерку.

– А сколько всего у Крочо детей?

– Один байстрюк… И еще пятеро! – Мудрец поскреб заросшее сивым волосом колено. – Два парня, три девицы. Нэйта предпоследний ребенок, барон ее любит, конечно, но самая младшая, Тэри… Вот уж в ком он души не чает. Девчонке всего девять лет, разбалованная, пигалица!

Я насупился. Что бы еще такое спросить? От натужных размышлений снова разболелась голова. Однако тайна не оставляла в покое. Грануаль, эта сука, вряд ли вышла бы на наш корабль, если бы не наводка. Но, черт, я все еще не могу понять: на хрена было Рикеру наводить пиратов на «Выстрел»? В чем смысл этой эскапады? Бабки, разве что…

– Угу… А вот…

– Ну? Что же ты замолчал?

– Угу… Мнэ-э…

– Что такое? Ты прикусил язык?

– Милосердные боги, Франног! Дайте мне подумать!

– Ну думай, думай, сын мой. Я понимаю, ты воин…

– При чем тут моя профессия? Я ищу зацепку. Я ищу мотив!

– А!.. Прости, сынок, мотив чего?

– Позже! Вот что… Жена, дети… У Рика есть жена, дети?

– Он встречался с одной весьма знатной особой, насколько я знаю. Если не ошибаюсь, дело шло к женитьбе.

Я подумал.

– Но не сошлось.

– Нет, не сошлось, он ее бросил.

– Хм!.. Так… Рикер ладил с отцом?

– Ладил! И с отцом, и с сестрами… С братьями, правда, не очень… не любит он своих братьев… Да и они его, если честно… И это тебе о чем-то говорит? Рикер и Крочо – два сапога пара. Правда, Рик пожестче будет. Барон посвятил его в свои торговые дела… Он сейчас как бы его старший помощник.

– А кто унаследует все деньги?

– Деньги Крочо?

– Ну да! И деньги, и собственность!

– То есть тебе интересно, кому достанется его наследство? Кгм! Ты ведь знаешь, что у нас реформированное законодательство?

– Слыхал. А при чем тут это?

– При том. Упрощены разводы, дозволено создание политических партий, при условии, конечно, полной лояльности к правящему дому и вере в Шахнара. Иноверцев мы не приветствуем.

– Угу. А также при условии, что все члены партии будут доносить друг на друга в Тайную Канцелярию Селистии. Слыхал.

– Кгм! Ик!.. Ну вот. Всего каких-нибудь пятьдесят лет назад все деньги Крочо достались бы старшему сыну, средний стал бы жрецом, а младший – ну, младшие, все, сколько бы их ни было – угодили бы в гвардию на руководящие посты. Ну а дочери… Что касается дочерей, то всем им было бы гарантировано замужество, ну, на худой конец они стали бы девственницами-весталками при храмах Шахнара.

– Это те, что пляшут на сатурналиях совсем голенькие… – Я кивнул и прикрыл глаза, кое-что вспомнив. И сразу перестали болеть раны, и усталость вроде бы прошла.

Я прижимаю к себе гибкое тело, поразительное в своем совершенстве… Горячие груди распластываются под моими ладонями, я мну их, сжимаю, стискиваю, ощущая набухшие соски, язык скользит меж грудей к впадине пупка, обжигаясь о раскаленную кожу, опускается ниже…

– Кгм! Кха-а! С тобой все в порядке, Олег?

Я встряхнулся.

Чертовы недели воздержания.

– В порядке. Девственницы-весталки… они очень жаркие. Даже словами не передать.

Франног уставился на меня, распахнув глаза, как кот, которого застигли в углу за грязным делом.

– Постой, ты что… хочешь сказать?.. Но сношение с весталками карается смертью!

– Знаю.

– И девственность самой весталки проверяют каждые три месяца!

– Знаю.

– Так как же ты… Ты что, обрек некую весталку на смерть?

Я почесал кончик носа.

– Ну, во-первых, не некую, а неких. Их было шесть или семь, по очереди, я уж и не помню сколько всего… Была и пара одновременно, они такое вытворяли… У одной соски были как живой рубин, а у второй – как зернышки кофе… И запомните, философ, намотайте на ус премудрость: есть два способа обойти Врата Целомудрия и взять крепость, так что центральные врата останутся нетронуты.

В блеклых глазах старого аскета светилось непонимание:

– Э-э?..

– Крепость, проявив известную смекалку, можно обойти сзади, или спереди хитро забраться на самый верх и нырнуть в окошко.

– О боги, мастер Ков, что ты говоришь! Ты, прости за выражение, вел себя как самец собаки!

– А что такого? Только заскорузлые ханжи, моральные уроды и дурачье будут закатывать к небу глаза и порицать вещи, которые творятся по взаимному согласию взрослыми людьми.

Мои слова, как видно, задели Франнога: он кашлянул и подобрался.

– Я не ханжа, сынок, но взять… телесно взять храмовую весталку, посвятившую себя служению Шахнару, кощунство!

– Чушь, Франног. Они сами этого хотят.

– Ох-ох-ох! Ох-ох-ох!

Угу, сколько нам открытий чудных…

– Хотят так, что не успеваешь отбиваться.

– И все равно это свинство! Бедная девушка отдается тебе, а что получает взамен?

– О, есть способ вознести девушку на небеса.

– Какой же?

– Иностранный язык.

Я мог бы добавить, что в краю мужланов, преступников и дикарей, которые знают только миссионерскую позу и умело кончают после минуты фрикций, человек, знающий иностранный язык, вполне преуспевает среди женщин.

Франног повел глазами по сторонам, пытаясь сообразить, о чем я говорю.

– Ты что, читаешь ей стихи?

– Даю намек, Франног: я – иностранец… Так, все равно тормозим. Все, не будем отвлекаться. Значит, если бы жених для Нэйты не нашелся, дорога ей была бы одна, – в храм?

Я зажмурился, на секунду представив Нэйту в образе нагой весталки. Картина получилась изумительная.

– Нет, Олег. Раньше – да. А теперь девицы могут сами выбирать себе мужа. Хотя от старых обычаев никуда не деться, и зачастую родители либо обстоятельства принуждают… Но в случае Нэйты… там была любовь, как я полагаю. – Старый мудрец осекся, отчего-то зарумянившись. – Принц Тендал прибыл с посольством ко двору Барнаха и очаровал мою… нашу девочку.

М-да… Ты, старик, не знаешь о принце то, что знаю я, поскольку переспал с его сестрой Вандорой. Наш дорогой принц, он, как бы сказать, хороший человек, но совершенно равнодушный к женскому полу. Вот ко мне он проявлял… неравнодушие на приеме у Барнаха, к счастью, Вандора тоже, и я вовремя ретировался в ее обществе, после чего мы вознеслись на небеса не один, не два и не десять раз.

Вандора, Вандора… А ведь я до сих пор помню твою сладость…

– Очаровал, говорите? Хм-м…

– Очаровал, иначе не скажешь… Он весь такой… ты его не видел…

– Да нет, я его видел при дворе Барнаха и все равно бы не влюбился. Он тощенький. Он шмакодявка. А такие мужчины не в моем вкусе: попы нет, грудка впалая. Что с таким делать?

– Кгм! Тебе не кажется… Столько ерничать – для здоровья вредно!

Я искоса глянул на мудреца:

– Ну уж! Это лучше, чем заламывать руки и орать: «Мы в открытом море! Кругом мертвецы! Помогите!»

– Ох, я и забыл! Мы в открытом море… кругом мертвецы… пом… Ик! Ик! Ох! Шахнар! Ох! Ты знаешь, надо что-то с ними…

– Уже не надо.

Мудрец по-совиному захлопал глазами:

– Это как?

– Я их за борт отправил.

– Ты?.. Но… там… Зачем ты…

– Зачем я что?

– Там… наверное… были… знакомые лица…

– Да, были. А нас всего двое, и целых парусов на этом судне не осталось, и ниток с иголками нет.

– Ах да… зашить в парусину…

– Обычно зашивают в парусину или в подвесную койку и пропускают стежок через нос, чтобы мертвец не очухался и не начал разгуливать по дну. Но и с койками у нас не густо.

– Ох… Я не подумал. Ты прости…

– Да ничего… Мамашу Тэль и Каруха я тоже выбросил… в море.

Франног понурился и подозрительно захлюпал носом. Сентиментальная… сопля.

Я окунул палец в воду. Остывает. Так не хочется промывать спекшуюся рану! Это дьявольски больно, но вымыть из раны грязь необходимо. К тому же – кто его знает, может, клинок Грануаль был отравлен. Есть яды, действие которых превращает рану в гнилую, годами не рубцующуюся язву, против которой никакая магия не поможет. Взяв ножик мудреца, я принялся кромсать на полосы одну из рубах.

– Франног…

– А? – Мудрец, кажется, слегка задремал.

– Вернемся к разговору… Вы помните, о чем шла речь?

– Ну… э… весталки, сатурналии… нагота и Врата Целомудрия!

– Чуть раньше, Франног. Законодательство, дети, наследство. О наготе поговорим в другое время. Так что же… байстрюки?

– О! Гм… Ты знаешь, что у нас реформированное законодательство? (Я скрипнул зубами.) Нет? Дырявая башка, я ведь тебе только что про это говорил! Власть короля ограничена, а женщины почти уравнены в правах с мужчинами! (Я скептически хмыкнул.) И даже более – они вправе сами выбирать себе мужа! (Лицо мое перекроила болезненная гримаса.) А деньги теперь можно оставлять кому угодно; все зависит от завещания. И даже байстрюку может достаться львиная доля наследства. Конечно, титул барона он носить не будет, но деньги, имущество… Я полагаю, Рику отойдет немалая часть баронских капиталов. Собственно, это ему Крочо обязан тем, что его состояние за последние два года удвоилось; у Рикера талант к коммерции, к тому же он сведущ в бухгалтерии, чего не скажешь о Крочо. А теперь, сынок, я хочу узнать, к чему ты… Карух и Мамаша Тэль убиты, а госпожа Нэйта и Рик исчезли, верно?

– Не просто убиты, – сказал я. – И не просто исчезли. Тут темное дело, Франног.

Аскет молча смотрел на меня, красавца.

Я принялся ходить по камбузу, катая горячую кружку между ладоней. Мотивы Рикера по-прежнему были не ясны.

– Мамаша Тэль… – Я опустил взгляд, пытаясь подобрать слова. – Вот когда я ее увидел, вот тогда во мне зашевелились сомнения. И подозрения…

Франног кашлянул, облизнул пересохшие губы.

– Подозрения? – эхом откликнулся он.

Я кивнул.

– Мамаша Тэль была убита метательными ножами. Острыми такими ножами, в палец лезвие… Знаете, такие штучки с кожаными рукоятками…

– Постой, подожди! – Мудрец ринулся встать, но я придержал его ладонью. – Ты говоришь: дело нечисто, метательные ножи… Ты что… ты хочешь сказать… ты намекаешь на Рика?

– Дьявольщина! Это не намеки! – Я наставил на Франнога палец и прорычал: – Я обвиняю! Я говорю вот что: это Рикер лен Крочо Валорн, сводный брат Нэйты, навел пиратов на корабль!

В народе и среди ревнителей НЛП бытует «теория розовых очков». Дескать – на мир надо смотреть как на самое обалденное место на земле, доброе, чистое и светлое – и окружающая вас действительность такой и будет. Самое парадоксальное, что до поры все действительно так, теория работает, но затем – в какой-то миг – судьбе надоедает с вами играть и она выносит вас на берег жестокой реальности каким-нибудь особенно изощренным ударом. Ваш нафантазированный самый прекрасный на свете мужчина внезапно оказывается лжецом (для примера, ну вы же на Земле, гляньте клип Генри Роллинза «Layer») и изменщиком. Честные и неподкупные полицейские избивают вас до полусмерти и отбирают все деньги. Дружелюбные собачки стаей окружают и рвут на куски по-живому. Улыбчивые и радостные индийцы в каком-нибудь Гоа похищают и сдают на органы. Но сторонник теории розовых очков будет защищать ее до последнего вздоха. А на последпоследнем вздохе – начнет доказывать, какое все-таки говно окружающий мир, хотя на самом деле – мир-то ни в чем не виноват, он многолик, виноваты лишь такие вот построители всевозможных инфантильных теорий.

Просто помните: в окружающем вас мире с вами может произойти все что угодно и щепотка паранойи – всегда кстати.

Ну а Франног нацепил розовые очки и ринулся в бой.

– Побойся Шахнара! Что ты плетешь, Олег? – Мудрец негодующе затряс распатланной бородой. – Тэль убита ножом Рика? Ну и что? И на основании этого ты сделал вывод – несомненно ошибочный! – что Рикер – кровавый убийца и предатель? Да ты понимаешь… да как ты смеешь! Да он же…

Я не слушал. Старик все схватывает на лету, даром, что недавно был пьян, как портовый грузчик. И не просто схватывает. Сейчас он начнет доказывать… ох!

Так оно и случилось. Франног с места в карьер разразился тирадой о глупости моих подозрений, о том, какой прекрасный парень Рик, как он любил Тэль, жизнь за нее готов положить, и начал терпеливо, как желторотому школяру, объяснять, почему Рикер не мог – понимаешь, дурья твоя башка? – не мог быть причастным к похищению госпожи Нэйты, Нэйти, крошки моей, услады очей, маленькая моя, цветочек мой, они тебя похитили, забрали, увезли…

Глаза мудреца увлажнились, губы задрожали, он захлюпал носом и, наконец, разрыдался в три ручья, громко, аж печка задребезжала.

– Уреш… – Я нахмурился, потер тяжелый подбородок (такие подбородки обожают все женщины без исключений!). Я прагматик и считаю, что для женщин слезы – вещь неизбежная, но мужчине, тем более мужу, умудренному годами (старому пердуну, то есть), рыдать не пристало, а лучше бы заняться делом – например, лечь поспать.

– Гы-ы-ы-ы-ы… Кро-о-ошка! Мале-е-енькая моя-а-а-а!

У меня возникло необоримое желание «случайно» плеснуть на мудреца горячей водички, но в этот миг Франног сдернул с гвоздиков халат и громко высморкался в рукав:

– Бх-у-у-у-у!

Он рыдал и сморкался, утирал нос, глаза и снова рыдал. И я, несмотря на свою подлую сущность и общую черствость, вдруг понял, что рыдает он не столько по госпоже Нэйте, сколько от всего случившегося. И, конечно, в его плаче была и Мамаша Тэль, и Карух – безобидный, в общем, увалень, и Рик, в чью виновность Франног отчаянно отказывался верить, и он сам, седобородый мудрец, чья жизнь до недавнего времени текла тихо, размеренно. Штудии древних фолиантов в королевской библиотеке, споры в Академии с такими же маразма… эх, фанатиками-учеными, уверенность в завтрашнем дне и, конечно, баронские дети, которых Франног обучал различным наукам. Обучение Нэйты перешло в настоящую опеку над девушкой. Мудрец потому и отправился с нею в Фалгонар, что полюбил ее как родную дочь.

– Бху-у-у-у! Гы-гы-гы… Гы-ы-ы-ы-ы… Моя де… девочка… малютка-а-а-а…

Нэйта и правда была сокровищем – редкостный сплав красоты, ума и… гм… непорочности, которая сквозила в каждом жесте, в каждом взгляде. Я даже слегка завидовал фалгонарскому принцу: субтильному типчику, который смог очаровать неглупую девушку каким-то загадочным образом. Брак, конечно, был политическим, нафиг Тендалу женщины, если он любит мужчин? Хм-м… Знали ли об этой его особенности при дворе Барнаха? Я-то вызнал от Вандоры, все спрашивал у нее удивленно – а что это принц оказывает мне какие-то знаки внимания, которые, скажем так, настораживают. Не поймите меня неправильно (а лучше – поймите правильно, да) – мне все равно, каковы сексуальные предпочтения у взрослого человека. Это, скажем так, его личное дело. Но совсем другое дело, если человек оставляет эти предпочтения, цепляет маску и начинает играть чувствами другого человека ради какой-либо выгоды.

А Тендал, похоже, именно это и делал. Общество в этом мире не настолько продвинуто, чтобы дойти до идеи заключения гомосексуальных браков, и наследнику престола, достигшему тридцати лет, нужна супруга – иначе в народе пойдет молва, да и прочие августейшие особы начнут коситься. Ну и потом, у будущего всевластного владыки Фалгонара тоже должны быть наследники.

Смекаете? Вы не в пропаданческом раю, где куча благородных рыцарей во главе с могучим магом-пропаданцем сражается со злобными колдунами. Сейчас вы имеете редкую возможность наблюдать реальный мир пропаданца. Наверняка он неприятен многим из вас: он злой, жестокий, парадоксальный, не очень дружелюбен, да еще эти девиации… И я не буду чесать ваше эго, когда вы наблюдаете мои похождения, не-а, не буду. Все будет так, как будет, а будет оно жестоко. О, я вижу, вижу – ваши ряды поредели, и в камбузе стало просторнее. Что ж, зато, кажется, девушек прибавилось? Подходите ближе, не стесняйтесь. Тут жарко, снимите блузки… Да и лифчики тоже можно снять.

Внезапно перед глазами встала галера… Пиратская галера с рострой в виде головы дракона все дальше уносит баронскую дочь… Может, сейчас с нею забавляются пираты? Не-е-ет! Она – девственница, а это товар, который можно быстро и очень выгодно продать. Неужели его будет продавать… Рикер? И почему я испытываю прилив злобы, когда думаю о нем?

– Чертов сукин сын.

Франног вдруг убрал ладони с лица. Глаза у него опухли и стали как щелки. Он высморкался и отпил из кружки воды.

– Вздор все это, – буркнул старик. – Вздор и разговаривать тут не о чем.

Я не отозвался. Пусть сомнения, посеянные в душе аскета, дадут всходы и заколосятся. А это случится быстро: Франног все же настоящий мудрец, а не выживший из ума старикашка.

Между тем, мудрец подковылял к бочке, черпнул воды и застыл, глядя в свое мутное отражение. Затем взял фонарь и поднес к бочке, всмотрелся как следует…

– Сын мой!

– Ась?

– Я зрю у себя на лбу странные знаки! Три странных знака, неведомых мне… Вот эти косые поперечины… Уж не колдовские ли се письмена?

Я кивнул:

– Колдовские. Заклятие на удачу из моего м… моей страны. Единственное, какое я знаю. В моем мире его наносят на стены домов и даже на заборы. Пока вы спали, я не удержался и написал его у вас на лбу, дабы вас, как и меня, постигла ныне удача, и глядите – так и оказалось: госпожа Нэйта жива.

– Ох-ох-ох! Тц-тц-тц!

– Уже можно смыть. Но начертание запомните – когда вас преследуют неудачи, когда на душе скребут кошки – просто начертайте это заклятие на ближайшей стене и счастье не замедлит явиться.

Франног сказал, что запомнит. Долго всматривался в начертание загадочных рун, затем протер лоб. Эх, страна непуганых идиотов!

Я смял лоскут рубахи и окунул в кастрюльку. Черт, как не хочется… Франног тут же кинулся помогать, хоть его и качало. Молча усадил меня на рундук, сполоснул руки, осторожно и со знанием дела стал промывать рану на предплечье. Я вздрагивал, иногда матерясь сквозь зубы: меч Грануаль вспорол плоть на ширину пальца, рана спеклась и адская боль пронзала тело всякий раз, как мудрец раздвигал ее края.

Наконец Франног промыл рану и туго перевязал предплечье.

– Надо бы зашить, – сказал он. – Обязательно надо смазать целебной мазью и зашить, иначе будет гноиться. Я сведущ во врачевании и должен сказать…

– Вы же чародей, вот рана – промытая, заговорите ее. Иголок для штопки у нас нет.

Франног посмотрел на меня виновато.

– Сын мой, у меня совсем не осталось сил… Сегодняшнее заклятие, кое я на тебя наложил, выпило меня до дна.

– Тьфу ты… Дурацкое заклятие удачливости!

Франног вдруг смутился и притворно закашлялся.

– Ну да, ну да…

– Что «ну да»? Так и говорите: ослаб, врачебное заклятие прочитать не могу!

– Ох-ох, сынок, твоя правда…

Я встал и усадил мудреца на свое место.

– Ладно, спасибо за заботу, Франног.

Вымыв кастрюльку, я поставил ее на плиту с новой порцией воды. Головная боль унялась, однако пробудился зверский аппетит.

Я захрустел сухарем, не глядя на мудреца. Он выбрал верную тактику – молчание. Франног смотрел в пол и прихлебывал из кружки. И думал.

– Ты что-то там увидел, – сказал он наконец. – Что-то увидел в каюте. Что-то такое, что натолкнуло тебя на мысль о виновности сводного брата Нэйты. Что? Его метательные ножи в груди Мамаши Тэль? И на основании этого ты решил, что Рикер – кровавый убийца? Ерунда, чушь, не верю. Ты не столь глуп, хотя иногда и кажешься круглым болваном, особенно когда беседуешь с госпожой Нэйтой… Это только надо видеть твое лицо!.. Естественно, ты понял, что ножи могли воткнуть эти проклятущие меркхары. Тогда что же заставило тебя… Постой, я сказал – ножи?

– Сказочно! – подтвердил я, понимая, что мудрец выбрался из леса на дорогу.

Франног вскинул голову, в его глазах загорелась искра понимания.

– Ножи… – пробормотал он. – Ножи, так… Дело в количестве ножей… Олег, ты хочешь сказать, что увидел три ножа?

Я кивнул.

– Не больше и не меньше.

– Святые небеса! – откликнулся Франног. – Но все равно, это еще ничего не доказывает!

– Зато вызывает подозрения… Уреш, кому я вру: я просто уверен!

– А я – нет! Надо все обдумать, взвесить!

Я издал губами неприличный звук.

– Взвешивать будете на базаре. Три ножа – три смертельные раны. Сердце, горло, глаз.

Франног подумал, оглаживая бороду тонкими пальцами, спросил угрюмо:

– Ну и зачем ему это?

Я дернул здоровым плечом.

– Зачем? Кабы я знал! Между прочим, я пытался это выяснить у вас! Ведь кто-то же должен был нацелить пиратов на «Выстрел»! А после такой улики, как ножи, сложить два и два проще простого… Мы снаряжались тайно, тайно, понимаете?.. Сами знаете: пошли барон «Выстрел» в сопровождении эскадры, Меркхар еще верней атаковал бы нас! Пираты просто с ума посходили за последние годы… Мы надеялись проскользнуть… И на тебе! Но где тут мотивы Рика – я не могу сообразить. Драхл, как мне хочется вина! Хоть того шмурдяка, что пили матросы!

– Ни слова о вине, Олег!..

– Уреш, я и забыл, что вы запойный! Ну, тогда хотя бы пива!

– А я бы испил чаю со смородиновым листом… Ох, как все это странно… Все-таки надо было отправить Нэйту через горы Абнего, хоть там и бушуют горцы Фарама…

– Пока горцев не прижмут к ногтю, через перевалы хода нет, вам это известно, Франног.

Чудодей мелко закивал.

– Ох-ох-ох… Ладно, я признаю, что нас предали. Если выстроить все известные нам факты в логическую цепочку…

– Давайте обойдемся без цепочек, ладно? Да, предали. А почему – это я пытался выяснить у вас.

– Ну да, ну да…

– И не выяснил. Рикер – на пиратской галере. Нэйта с ним. Все. Точка. Подпись. Печать. Ночь расспросов закончена. Пора спать.

Франног взглянул на меня жалобно и растерянно:

– Но как же… Как быть с Нэйти?

Я посмотрел в проем окна – звезды мерцали на гладкой поверхности моря. Как быть? Да никак… Пусть плывет себе… с попутным ветром!

– Советую за нее помолиться. – «И забыть». Но это я вслух не произнес.

– И… и все?

– А что еще мы можем сделать, Франног?

Мудрец даже привстал в негодовании.

– Догнать! Отбить! Захватить!

– Гнаться за пиратами на корабле без руля и ветрил? Вы оригинал.

Франног тяжко осел на рундук.

– Ох… Прости, сынок, но я должен употребить все силы для ее спасения!

– Без меня.

– Как?.. Как так – без тебя? Почему? Ведь Барнах назначил тебя ответственным за ее жизнь!

– Да плевал я на Барнаха.

– Но присяга! Долг!

– Чихал на них обоих. Я, если помните, вообще драпаю из Селистии в Фалгонар, ибо совратил женку герцога.

Франног даже привстал в негодовании.

– Как… как же так… мастер Ков! Олег! Твои люди погибли! Хотя бы ради них ты должен отомстить пиратам с Меркхара!

– Они взрослые ребята. Со своей головой на плечах. – Кое-кто, правда, уже без головы. – Знали, на что шли.

– О боги! О Шахнар! Я знал, знал что с тобою не чисто, я подозревал!

Я облокотился о косяк, меряя чародея взглядом.

– Да я вам больше скажу, Франног. У меня сейчас душа нараспашку. Я трус и подлец, каких поискать. И мне глубоко плевать на всех, кроме самого себя. Я знаю, что на Меркхаре госпожу Нэйту ожидает страшная участь, но мне, Франног… мне абсолютно плевать.

– Лжешь! Лжешь, мелкая сявка!

Картинка, замри! Я вижу, как вытянулись ваши лица. Кое-кто спешно покинул камбуз. Девушки заохали. Субтильный парнишка в футболке с надписью «Меня зовут Климушка» выпрыгнул в окно. Да елки-моталки. Ну вы же с самого начала видели, кто я и что собой представляю! Подумайте крепко: вы хотите следовать за мной дальше? Дальше будет еще хуже, и мне не раз придется проявить свой характер: трусливый, как у зайца. А в финале… ну, в финале вы будете удивлены, даю слово. Впрочем…

Лицо мудреца исказилось в гримасе. Он вскочил и сгоряча хватил кулаком по раскаленной плите, обжег кулак и опрокинул кастрюльку. Вскипевшая вода разлилась по камбузу. Изрыгая проклятия, я на цыпочках запрыгал к выходу, чувствуя кончиками пальцев нестерпимый жар.

Франног с необычайной резвостью забрался на рундук с ногами.

– Я ведь знал, знал, Олег, что с тобой что-то не так! Ах ты тля поганая, сучий ты потрох!

– Разбойный жаргон из ваших уст уместен так же, как бабочки, выпадающие из задницы слона, да и откуда вы его знаете?

– Я понял с самой первой нашей встречи, что ты… ты…

– Да уж, и потому принесли самый дешевый букет.

– Что?

– Ничего. Уже поздно, день был тяжелый, потому давайте спать.

– Нет! Нет, Олег! – Франног привстал на рундуке, макушкой касаясь низкого потолка камбуза. – Нет! Стой, я сказал, мелкая сявка!

Я медленно развернулся в дверях.

– Не заставляйте говорить вам бранные слова, Франног. Не стоит. Я иду спать.

– Я знал, что с тобою что-то не так! И потому сегодня… нет, уже вчера, да-да, да-да, прочел заклятие! Стой! – Голос мудреца сорвался на визгливое рычание. – Ты думал, это простое заклятие на удачу? О, нет! Это кваэр. Он связывает две жизни в одну! Жизнь того, на кого заклятие направлено, и жизнь того, кто заклятие произнес! Теперь, если что-то случится со мной – ты умрешь тоже. И эта опасность будет висеть над тобой до тех пор, пока я не сниму заклятие. Но я не сниму его, пока ты не поможешь мне освободить Нэйту! Ты слышишь, Олег? – Франног вопил, глаза его швыряли молнии, борода распалась на космы. – Ты меня слышишь?

Я его слышал.

Меня взяли за одно место и принудительно хотели сделать героем.

Теперь вы понимаете, почему эта глава так называется? Старый хрыч решил проникнуть на остров и вызволить девицу!

Только с моей, с моей помощью!

Каким-то образом я сразу понял, что мудрец не лжет. Вал ярости, готовый захлестнуть с головой, тут же схлынул. Не люблю бушевать попусту. Презираю истериков, которые публично выясняют отношения с воплями и криком, особенно со своими дамами. Франнога, конечно, даже с закрытыми глазами не примешь за даму, но я учитываю, что мы не одни – кое-кто видит и слышит все, что происходит на камбузе.

Вы.

Мудрец тоже успокоился, да так быстро, что я заподозрил в нем актера классом повыше, чем Харатьян.

– Без ножа меня режете, Франног.

– Это как?

Блин, все время забываю, что местному миру неизвестны наши идиомы. Кое-что я насадил, но большинство саженцев не захотели приживаться. Если я скажу в местном обществе про «блин», все решат, что я хочу есть.

– Вы ставите меня в условия, при которых я становлюсь вашей пешкой.

– Пешкой, сынок?

Забываю, в этом мире не знают шахмат.

– Марионеткой!

– Ма… как?

Блин. (Но есть я не хочу!)

– Я попал к вам в рабство, но клоуном у пи… у паршивого чародея работать не буду!

Мудрец тут же выставил перед собой сухощавые ладони:

– Нет-нет, сынок, что ты! Я глубоко презираю тех, кто использует магию для власти над человеком!

– Бросьте вашу политкорректную чушь.

Когда я волнуюсь, бывает, у меня прорывается слишком много слов из моего прошлого мира.

– Я вам нужен, чтобы выручить Нэйту. И я понимаю, что в вас хватит фанатизма устроить себе бо-бо, если я заартачусь!

Франног мелко закивал.

– Ты все верно понял, Олег… Сынок, если ты попробуешь сбежать… или пропадешь надолго… я убью себя, и ты погибнешь тоже. Жить без моей воспитанницы, зная, что она страдает… я не смогу, пойми! Мы либо выручим ее… либо погибнем, исполнив предначертанный нам героический долг!

О боже мой, как же он омерзительно велеречив!

– Вы старый… старый, обросший мохом пень! Вам и так немного осталось. А если вы скопытитесь от инфаркта по пути на остров?

Франног взглянул на меня – в глазах сама невинность:

– Что такое инфаркт?

– Удар. Сердечко, знаете, прихватывает, может пополам лопнуть от стрес… от страданий.

– У меня отменное для моих лет здоровье!

– А если вас прирежут?

– О… Шахнар… Значит, ты, мастер Ков, должен будешь оберегать мою жизнь до тех пор, пока мы не вернем госпожу Нэйту!

– А халвы на лопате не хотите?

– Как я понимаю, сынок, это очередное твое ерничество, а вовсе не предложение старику подкрепиться…

– Вы чрезвычайно догадливы, мой седовласый друг.

Черт возьми, когда заклятие соединяет тебя узами с прекрасной девственницей, это… ну-у-у, терпимо, и потом, всегда есть шанс отбросить копыта на ложе любви от взаимного протяженного оргазма. Но вот этот мелкий старый пень, оказавшийся вдобавок шантажистом!.. И я соединен с ним узами… И он решил сделать из меня героя!.. Ну сами посудите – какой из меня герой? Если получится каким-то образом снять заклятие – я драпану. Драпану даже с Меркхара, когда до освобождения Нэйты останется один шаг.

Если получится снять заклятие.

– Однако ж, Олег, помогать ты мне не отказываешься.

– Я вынужден, Франног! Я буду вам помогать, буду вас опекать, потому что вы не оставили мне выбора! Кстати, вы не голодны? – Я прошлепал по остывшей луже к столу, склонился над грудой объедков. – Вам нужно хорошенько пропитаться, тьфу, питаться! Халвы, к сожалению, нет, и лопаты нет. Вот, возьмите яблоко! Жуйте хорошо! Жуйте, кому говорят! Сон – не менее восьми часов! В вашем возрасте – лучше десять. Витамины и циннаризин найти, к сожалению, не смогу. Будем исходить из того что есть. Сон. Питание. И никакого секса! Если я увижу, что вы косите глазом на какую-то молодку – дам вам по рукам!

Мудрец дернул себя за бороду – этот жест свидетельствовал о смятении мыслей.

– Ты, сынок, снова ерничаешь…

– О нет, Франног, я серьезен как никогда!

Я сграбастал левую руку старика и начал слушать пульс.

– Сердечко у вас и впрямь боевое.

Дай мне только добраться до твердой земли, старый козел, найти мага и применить контрзаклятие! Я свяжу тебя, положу в безопасном месте, а сам дерну к магу, да, вот что я сделаю, ха-ха-ха!

Старый аскет вырвал запястье, взглянул на меня неожиданно твердо.

– Ты будешь делать все, что я скажу, чтобы выручить Нэйти.

Я отступил на шаг и скрестил руки на груди.

Все? Да как бы не так!

– Я не марионетка, Франног. И если подписался участвовать в спасении вашей девульки, то только на равных условиях!

– Равных? Как же это?

– Мы обсуждаем все. Решения принимаются коллегиально. Либо так, либо – вон окно, топитесь. Даю слово – когда вы будете, захлебываясь, просить меня забрать вас обратно на борт, я даже не почешусь.

– Ну да, ну да… в твоих словах есть резон… Наверное, я должен буду согласиться. Да-да, я согласен, Олег!

– Но предупреждаю, тесное общение со мной может дурно отразиться на вашей репутации!

– Э-э?

– Многие знатные дамы Селистии видели меня без панталон!

– Ох, сынок, снова неуместные шутки… А ведь я могу немного прозревать будущее… и знаю, что этот путь… к освобождению Нэйти пойдет и тебе во благо.

Хм, сдается мне, ты врешь. Если бы прозревал, то понял бы, что я намерен снять заклятие и сбежать.

– Но действовать надо быстро…

– Очень быстро, Франног!

Еще бы не быстро – если с Нэйтой что-то сотворят на Меркхаре, сердце старого козла не выдержит!

– Обратимся к принцу Тендалу! Его всемерная помощь…

Я бесстыдно расхохотался.

– Франног! Вы вроде уже порядочно пожили на этом свете, а иногда такое несете, ну как ребенок! Я вам скажу, какую помощь нам явит принц Тендал! Помощь в быстром отделении голов от тела. Для начала он, конечно, поместит нас в спортивно-оздоровительный лагерь. Там мы побудем перед освежающей процедурой декапитации. Тендал… он, как бы вам сказать… мужик умный, но нравом – типичный король. Король с детства. Король-рецидивист. А типичные короли – это такая дрянь, от которой надо держаться подальше, если ты накосячил. Власть им мозги выносит. Я Тендала видел и даже перемолвился с ним кое-какими словами. Он, конечно, нас выслушает. А потом… чик! – Я провел пальцем по шее. – Очень, очень серьезный тип, наш мелкий скипетроносец.

Мудрец вскинулся, гневно встопорщил бороду, и… бессильно упал на рундук.

– Да… Да, такое может случиться, – промямлил он, пряча глаза.

– Уреш! Меня-то он точно прихлопнет! Ведь кому была доверена охрана его невесты? А? То-то же, мне! Он справедлив, на свой, королевский, манер. Сделал дело – получил конфетку, провалил дело – тебе шейку проветрят. Ну а вы… клянусь шнобелем Драхла, вы тоже не отвертитесь! Нет, не хочу загадывать… Может, он меня казнит, а вас помилует… все же седины… Отправит, что ли, на какую-то особую стариковскую каторгу… Будете там вместо камней таскать тюки с гусиным пухом. Всем известно: в силу объективных причин фунт камней тяжелее, чем фунт пуха. Ну, ну, не смотрите такими глазами – я пошутил. Мне вот что интересно: а что сделал бы папа нашей Нэйты, барон Крочо? Нет, до него, конечно, шестьсот миль, но все же?

На лицо мудреца легла угрюмая тень. Он начал теребить бороду, потом молчком дотянулся до исподней рубахи, сдернул с гвоздей и напялил, хоть та и была еще влажной.

– Что ж, я отвечу… Шахнар, как у меня вдруг загудело в голове!.. Крочо… да… попытается спасти Нэйту – деньги, власть, все при нем. А нас… Ох, он даже не станет слушать оправданий! Кол, смазанный бараньим салом или жаровня с угольками… Быстрая казнь не для барона. Он хочет, чтобы приговоренные мучились на глазах простого народа. И на его глазах.

– Тьфу, пропасть! И такое мурло…

– Он никого не казнит просто так! Он… справедлив. На его землях… ой, кажется, на меня снова накатило… на его землях казнят только… настоящих злодеев. Душегубцев, насильников, предателей. Исподлившихся мэров и судей. Способ казни выбирает барон. С судей, например, сдирают кожу… Ты знаешь, сынок, судьи обычно люди в теле, и кожи от одного хватает, чтобы обить небольшое кресло… Но уже давно не было… все… стали честными… по принуждению… страх…

Он начал было задремывать, но вдруг вскинулся, остро взглянул на меня:

– Тогда… как мы освободим нашу крошку? Как?

– Поправка: крошка она ваша, не моя. Да не такая уж она и крошка – ест хорошо, упитанная, кровь с молоком!.. Для начала – доберемся до побережья Фалгонара. Однако задачка не из легких: рулевое весло разбито, паруса порваны, компас разбит.

– Ох, но тогда нам конец! Одни… на корабле без рулей и ветрил! Брошены на волю волн посреди безбрежия вод!

– Что-то вроде того, да только не совсем. Я могу определяться по солнцу и звездам – раз. Я слегка сведущ в морском деле – два. И три: мы живы и здоровы, и у нас есть цель – спасти госпожу Нэйту. – Пой, птичка, пой! Я даже сам заслушался: никогда бы не подумал, что у меня такое прекрасное сопрано, я бы сказал: сопрано-брехунец. – Мы не погибнем, Франног. До фалгонарского берега не более двухсот миль – так мне Зарраг вчера сказал. А еще сказал, что вскоре задует попутный ветер. Какие-то особые морские приметы… У нас есть рваные паруса – мы починим их. Иголок нет, но имеется ваш нож. Уж как-нибудь сварганим один парус. Такелаж, конечно, здорово пострадал, но я уверен, что смогу поставить парус… ну, хоть бы и на бушприт. Придется смастерить из обломков рулевое весло… Единственное, чего нужно опасаться – это шторм.

– Да-да, сынок, ты прав! Здесь я целиком полагаюсь на твое умение!

– Угу. Мы пойдем в сторону фалгонарского берега, высадимся в какой-нибудь бухте и попробуем толкнуть эту лохань.

– Толкнуть?

– Продать! Ну, за исключением румпеля и парусов – она все еще в хорошем состоянии и стоит денег… А вот тогда уж, имея нормальные деньги, решим, как пробраться на остров… и все такое прочее. – Я подумал, что «все такое прочее», пожалуй, звучит чересчур незатейливо. Нужно было добавить: и все такое прочее, прежде чем нас изловят и выпустят кишки, если я вовремя не сниму заклятие и не смоюсь, конечно. – Соваться туда нахрапом – это глупо. Даже его величество Барнах Четвертый не сумел… А ведь флот у него, говорят, был немалый.

– Да-да, то было величайшее поражение Селистии! Но как… как мы проникнем на Меркхар, сынок? Как освободим Нэйту[13]?

– Инфильтрация и эксфильтрация.

– Что-что, мастер Ков?

– На цыпочках войдем, сделаем грязное дело и так же выйдем, предварительно вымыв руки! Ну, как бы вам объяснить попроще-то… Нам стоит прикинуться такими же гадами-пиратами, зайти, вызнать, где держат Нэйту, вызволить ее и сбежать.

Ну, вы слышали, что я плету старому ослу, сочиняя на ходу? На словах звучит просто. Проще пареной репы. Но я-то ему вру, вы же понимаете, наматываю такие мотки лапши, что он вовек не распутает. Усыпляю бдительность. О, уже нечего усыплять: пожилой шантажист уснул.

Его голова поникла, и он захрапел, сбившись в комок на рундуке.

Я чуть слышно хмыкнул. Старый аскет, конечно, здорово намаялся сегодня. И натрескался как сапожник. Аж завидно! Вот я за три недели плавания так ни разу не пил – чтобы с песнями, да еще ползком, когда в глазах двоится, а выпитое просится наружу. Что поделать – работа!

А верней – поручение, которое я провалил.

Но нужно будет запомнить: магия плюс алкоголь дают неслабый приход.

Я пробрался к печке и подбросил в нее угля – тепло нужно старику, чтобы он не простудился. Потом уложил аскета на бок и прикрыл халатом. Франног был погружен в глубокий сон, храпел с присвистом, и от него все еще разило вином.

Сграбастав одежду, я притушил свечи и взял с собою фонарь.

«Выстрел», поскрипывая шпангоутами, лениво раскачивался на мелких волнах. Спекшаяся кровь навела глянец на палубу.

В такую погоду матросы обычно выбирались из кубрика, дрыхли на свежем воздухе… Да и мои ребята тоже. А теперь тут только кровь.

И скрипы шпангоутов, словно стоны неупокоенных душ.

Настоящий корабль-призрак.

Я поежился. Мерзкое дело… Нет, раз уж боги меня сберегли – в этом есть какая-то цель и смысл какой-то есть. Может, действительно пробраться на Меркхар и навести там шороху?

Хо-хо! Ищите дурака! Я – крыса. Обычная трусливая крыса.

Я поставил фонарь на планшир и облокотился о борт, скаля зубы в кривой усмешке.

Я знаю, что вы видите со стороны. Вам кажется, что мое лицо исказила болезненная, какая-то безумная гримаса. Подсвеченное снизу, оно постепенно превращается в дьявольскую маску, с которой глядят совершенно безумные, льдисто-синие глаза. Запомните: так выглядит лицо человека, который труслив до безумия, прекрасно это сознает и не делает себе поблажек. Он просто трусливая крыса. Довольно крупная, впрочем. Но крыса. Запомните меня таким.

Итак, я отправлюсь на остров и сгину.

Да, проще сразу кинуться на меч, чем соваться на остров. Даже зная, что там меня ждет Грануаль – секс-бомба и затейница.

Бежать, сынок, бежать! Как только найду мага, который снимет заклятие.

– Эрт шэрг да марг! – я брякнул под нос похабнейшее селистианское ругательство.

А затем, с топором в одной руке и фонарем в другой, направился к носовой части корабля, стараясь обходить самые густые кровяные пятна.

Пираты своротили дверь в каюту Заррага, внутри был разор, однако пахло не кровью – вином. Капитан любил выпить – в меру.

Я вытянулся на ободранной койке, положив кулак под голову. Затушил фонарь. И мгновенно уснул, словно в черную яму провалился.

Когда я сойду с ума, я напишу мемуары: «Я и моя принцесса: все сердце за любовь!» Нет, не так. «Принцесса стоит секса!», вот. Уже теплее и не отдает клиническим идиотизмом любовных романов. Нет, лучше так «Как жениться на принцессе: пособие для чайников». В общем, мне снилась Вандора – родная (и младшая) сестрица Тендала, которую я соблазнил.

Ну хорошо, буду откровенен: тут бабушка надвое сказала, кто кого соблазнил. Может, и она меня. Это было странно – видеть эротические сны после всего, что случилось, однако организм, похоже, имел на этот счет свое – авторитетное! – мнение. Я кружился с Вандорой в белом вихре из простыней, перин, покрывал и подушек, видел ее полузакрытые глаза, прикушенную губу, слышал ритмичные, все убыстряющиеся вздохи, ощущал податливую мягкость ее горячего тела, а однажды вполне явственно почувствовал тяжесть ее лодыжек на своих плечах.

При этом сквозь сон я чуял потрескивание шпангоутов и скрип палубы «Выстрела», будто по ней кто-то ходил. Затем в наше с Вандорой ложе вторглись странные напевы, производимые явно стариковской глоткой. Моих ноздрей коснулся смрад жженых волос и еще чего-то настолько же ароматного. Секс с Вандорой не был доведен до кульминации. Сладкая картинка поплыла, растворилась в темноте, и остаток сна я провел в плотном и безбрежном одиночестве.

Проснувшись, какое-то время лежал в полузабытьи, безучастно листая картины вчерашнего дня: бой, плен, чудесное спасение… Затем, ворочаясь, как старый алкаш, кое-как встал и оперся о края разбитого ложа. И тут же занозил палец острой щепой, зазубриной от меча, которая сломалась, едва двинул рукой. Разумеется, острие осталось в пальце. Уреш! Классное начало нового дня!

Я присел на край койки и начал выкусывать занозу. Ныл порез на предплечье, ныло все тело, исполосованное вздутыми красными полосами, во рту стоял рвотный привкус, а в желудок кто-то накидал мерзлой гальки. Хотелось лишь пить, да, пожалуй, приставить себе новую голову взамен старой, которая отзывалась тянущей болью на каждый поворот шеи.

Кое-как выкусив жало, я вздохнул и, осмотревшись, скроил болезненную гримасу: винный шкафчик из красного дерева, в который я однажды заглянул с позволения капитана (Зарраг, бранясь, потом оттаскивал меня за пояс), лежал на боку. Дверцы отломаны, полочки разбиты топором. От чудесного собрания вин одно воспоминание! А ведь, пожалуй, прав был капитан: и женщин не надо, когда у тебя такая коллекция!

И все досталось пиратам. Эх!

Я прошелся по каюте в тайной надежде раскопать целую бутылку вина. Но – раскопал лишь серую проолифенную робу на случай шторма, истинное рубище, смердящее прогорклым маслом, которым побрезговали даже пираты.

Ну, нет так нет. Но очень жаль, что нет.

Я страдальчески сморщился.

– А-а-а-а!.. За… ы-ы-ыл!.. За… ы-ы-ыл! А-а-а-а!!!

Ужасные вопли подбросили меня, будто я присел на раскаленную сковородку.

Ревел, конечно, Франног. Его голос, наполненный модуляциями безумца, похоже, предвещал конец света.

Неужто старый мудрец спятил? Кровь и смерть, да плюс вино – слишком много на его годы.

Я представил себя в компании психопата посреди моря, на разбитом, с мертво хрустящими шпангоутами корабле… и тут же ринулся в дверной проем, залитый полуденным солнцем.

Связать! Спеленать! А потом кормить с ложечки! Авось на твердой земле да придет в себя!

Сгоряча я стукнулся лбом о притолоку и, вскидывая руки к пострадавшему месту, запнулся о комингс.

«Бабах!» – и я растянулся на палубе, пребольно ударившись обоими локтями. Ценные кедровые доски, чтоб их!

Бранясь последними словами, я перевернулся на спину. В ясном лазурном небе застыли облака-овечки, а солнце нависало над «Выстрелом», огромное и нестерпимо жаркое.

Штиль. Как обычно.

Я уселся, со стоном растирая локоть.

– За… ы-ы-ыл!!!

Вопль грянул над самым головой. Я испуганно отдернулся и вновь растянулся на палубе.

Левым ухом о горячие доски!

– Уй! Вашу… Аргх! Да что же это?

Надо мной застыл Франног: скрюченные пальцы и вылупленные глаза, встопорщенная бороденка, подштанники в синюшных винных пятнах.

– Забы-ы-ыл! – грянул мудрец так, что эхо отразилось от стенки каюты и болезненным ударом атаковало мои уши. – Глупец, тупица! Олег, у меня маразм!

Я потер ухо и облегченно кивнул. Раз уже безумец признается в своей болезни, значит, еще не окончательно спятил. Психи обычно мнят себя здоровенькими, даже когда бросаются на людей с топором.

Франног с подъемом продолжил самобичевание:

– У меня маразм, Олег! Ты видишь перед собой старого козла!

– Ну, если вы так настаиваете…

– Именно козла! И знаешь, почему?

– Почему? Да что с вами случилось?

– Случилось! Именно случилось! Я забыл, забыл, дурья моя башка! Ты еще не сломал себе руку?

– Я? Руку? С какой радости?

– Ты сидишь, мне кажется, ты…

– Я сижу, потому что упал. И не успел подняться.

– Да-да, началось! Шахнар! Ты не ушибся?

– Немного. Обе руки, левое ухо. Перед этим я занозил палец – вот тогда было больно.

– А-а-а! Позор на мои седины! Ох! Ох!

Я решил пока не дергать чудодея за бороду: все-таки должен оберегать его бренное тело. Вместо этого встал и оперся на стенку каюты.

– Объясните толком.

– Вспышка озарения! Меня озарило! Ох, ох!

– Так, вас озарило… Солнечный удар?

– Хуже, гораздо хуже! – Голос мудреца дребезжал, как жестяное ведро, которое пинают ногами. – Ох, ох, сынок! Структура отката… Если не замкнуть абрис заклятия ключом… Но я забыл это сделать!

– Не понимаю, Франног…

– Ты только не волнуйся! И не сердись, умоляю! Но…

Я мрачно стиснул зубы. Если кто и сойдет с ума на этой посудине, так это я. Еще пара дней с этим взбалмошным старцем…

– Давайте коротко: что, как, почему!

– Ну да, ну да, я поясню. Заклятие, которое я на тебя наложил…

– Кваэр, ну да, перед боем с пиратами.

Франног виновато потупился.

– Нет-нет, сынок… То было не заклятие, простой набор слов… Я думал, если ты решишь, что на тебя наложено заклятие удачи, то это придаст тебе уверенности в своих силах, и немножко… сыграл роль. Я полагал, что фиктивное заклятие прибавит смелости, которой ты, уж прости, не обладаешь в должной степени. Я соединил нас кваэром сегодня ночью, когда ты ушел спать… А я… остался на камбузе, притворившись спящим…

– АХ ТЫ ПАДЛЮКА!!!

Я знаю: вы сейчас говорите про себя – этот вульгарный мерзкий тип, набитый тестостероном, слишком много ругается. А что мне думать про этого старого недоенного козла? Как его называть?

Я вскочил и занес кулак над плюгавым чудозвоном. Мне хотелось размазать его по палубе, раскатать в совершенно плоский блин, превратить в тортилью, а потом завернуть в эту тортилью пару кило гвоздей и выбросить в море. Но кваэр… Мой кулак бессильно упал. Я был сбит, выпит, уничтожен. Ноги подкосились, пришлось усесться на палубу.

Франног взирал на меня виновато.

– О, сынок, заклятие кваэра очень сложное, творится около двух часов, требует нескольких ингредиентов и того, чтобы человек, на которого оно накладывается, неотступно был рядом! Иначе, в случае, если бы заклятие было так просто навести, кваэр стал бы бичом нашего мира!

Я чувствовал эмоциональное отупение. Не было сил ни ругаться, ни плакать, ни в истерике кататься по палубе. Меня обвели вокруг пальца. И кто? Трухлявый пень в заляпанных панталонах!

– Ну да, понимаю, Франног… Вы хитрозадый лис. Что за ингредиенты, скажите, хотя бы.

– Твои волосы, немного крови… И обязательно твое близкое присутствие.

– Уреш! Ну, волосы вы отчекрыжили, пока я спал. Кровь-то вы где взяли?

– Крови нужно всего чуточку… Вчера, когда я перевязывал твою рану, я оставил на пальцах немного подсохшей… А потом растер ее о халат…

Мудрец показал на коряво вырезанную дыру в халате.

– Затем я вырезал кровяное пятно своим ножом.

– Хитер бобер.

– Бобер, сынок?

– Заткнитесь. То есть – не обращайте внимания, рассказывайте, старый бабай, что вы еще натворили, с чего весь этот гвалт?

– Бабай?

– Заткнитесь и рассказывайте!

Мудрец наставил на меня встопорщенную бороденку, слезы непритворного раскаяния блеснули в глазах.

– Шахнар, ой Шахнар! Я преступник! Я чертов грязный урод, я волк позорный, я тля! Я как пацан облажался!

Угу. Я уже не удивлялся, что в моменты высшего эмоционального подъема Франног переходит на речь криминальных низов.

– Франног, если вы в пылу раскаяния решите повеситься – веревкой я вас обеспечу.

– Злодеяние! Совершил! Я!

– Аргх!

– Так вот, после того, как я провел обряд кваэра, я решил еще немного добавить тебе удачливости… Ох, сынок, я падло!

– Так, не отвлекаемся на сопли и самобичевания. Да, вы падло, и это не обсуждается! Что вы совершили?

– Я провел еще одно заклятие, ведь ты – мое оружие, и должен быть силен и удачлив, чтобы помочь… ты понимаешь… А заклятия удачливости и им подобные подбираются чародеем по формулам не день, не два, не десять лет, иначе мир бы рухнул… ну, ты понимаешь: если бы такие заклятия творились каждый день, поскольку каждый бы стал удачлив, а это нарушило бы баланс Вселенной…

– Да не жуйте вы. Говорите четко. Заклятие составляется долго, годами, десятилетиями?

– О да! И провести его по этой формуле можно только раз, повторно эта же формула заклятия не сработает! Закон равновесия не позволит… Я составлял свое заклятие долго, берег для особого случая… И вот случай настал! Я решил наложить это заклятие на тебя!

– Угу. Судя по всему – не слишком удачно?

– Ох-ох-ох! Понимаешь, некоторые, особенно заемные заклятия, необходимо закрывать ключом. Но я устал после кваэра и… забыл! Эта формула была направлена на то, чтобы повысить твою удачу! И вот…

– И вот – что?

– Как бы тебе объяснить…

– Уж объясните как-нибудь!

– Ай-ай-ай! Принцип мироустройства таков: ничто не возникает ниоткуда и не исчезает в никуда! Такое под силу лишь Единому Творцу, который есьм Альфа и Омега… и неизвестно вообще, существует ли на самом деле, или нам брешут.

– Покороче! – Старый хитрозвон парит мне мозги! Я же знаю, что он фанатично верит в Шахнара!

– Ай-ай-ай, как же тебе пояснить…

– Франног, вы зря думаете, что я не знаю, что такое волк позорный. Так вот, вы сейчас – стопроцентный позорный волк! А если лекция растянется еще на полчаса, я обкорнаю вам бороду и выброшу за борт как ощипанного петуха!

– Ай-ай-ай, как же тебе объяснить, чтобы ты понял… – Мудрец сделал успокоительный жест. – Закон сохранения энергии! Формула удачи такова, что я зачерпываю энергию Вселенной… помаленьку забирая у Творца…

– Дурите Вселенную. Обкрадываете Творца, а у него, в результате, детки голодают.

– Ну да, немножко, чуточку, на пол… полпальчика. Удача – это энергия, которую необходимо притянуть.

– Да понял я, не жуйте. Уместна будет аналогия с деньгами.

В глазах Франнога сверкнула искра уважения: вот, мол, дуб дубом, а все понимает!

– Да-да, с деньгами! Их невозможно взять неоткуда… Разве что – украсть!

– Чародеи – главные воры Вселенной. После украинских олигархов. Я догадывался об этом, любезный мой Франног!

– Ой-ой-ой! Ай-ай-ай! Так вот, заклятие удачи… Его необходимо закрыть ключом, ну, как бы прикрыть крышку, чтобы вселенский казначей не догадался, что из сундука с казной брали… В этом случае все будет хорошо… Но если я забыл ключ…

По моему телу торжественным маршем начали двигаться батальоны мурашек.

– Крышку вы не заперли.

– Ох, нет!

– И запирать уже поздно?

– Ох, да!

– Казначей догадался?

– Ох, нет! Ох, да! Ох, не знаю! Казначей – это метафизическое понятие. Просто как символ… Вселенная начнет тебе мстить на свой манер!

По затылку пробежала струйка пота. Чертово гомеостатическое мироздание!

– Как? Каким образом мстить? А вам что за это будет?

– Мне – ничего. А вот тот, на кого наложено незапертое заклятие удачи… Ай-ай-ай… Тебя начнут преследовать неудачи! Сплошные неудачи! Много, много неудач! Как наказание за попытку обокрасть Вселенную.

Я кое-что понял и впился глазами в мудреца. Заноза… удар о притолоку… падение на палубу… Выдрать Франногу бороду или пожалеть и дать в глаз? Вот вопрос так вопрос!

– Ах вы… плешивый павиан! Как… долго?

Ледышки в желудке заворочались, словно их взялся катать крохотный гном.

– Я не имею представления! – Франног зарыдал в голос, пихнул себя в бок, стукнул по лбу. – На неопределенный срок! Это откат за попытку наведенной удачи! И теперь тебя будут наказывать неудачами большими и малыми, раз за разом… Возможно, неудачи будут нарастать от малых к крупным, что…

– Приведет меня к смерти?

– Увы!.. Возможно, неудачи будут лишь мелкими, а может статься – они будут чередоваться в смертельно опасном вихре, и ты будешь вынужден увертываться от них, как воин в сече увертывается от вихря мечей и копий!

Мне захотелось отрезать чудодею язык. Один из бичей этого мира – пафос в речах. Иногда он вырастает просто до каких-то патологических величин.

– Вы настоящий старый мерзавец, Франног! А контрзаклятие?

– Не поможет! Не может… Я истратил свою формулу! Чтобы составить новую, потребуется около десяти лет! Мы можем обратиться к какому либо из могучих чародеев – возможно, у кого-либо и есть такая формула, но стоить она будет безумных денег… Обычно такие чародеи составляют эти формулы для королей, купцов и прочих людей с деньгами, да и у тех не всегда хватает средств… Поверь, я знаю, что говорю!

– Драхл и Ахарр!

У меня помутилось в голове, я зарычал, пытаясь поймать в воздухе несуществующие паутинки, которые быстро превратились в ярко-красные нити.

– Ой!.. Ой, сынок, твои глаза… они занялись пламенем! Вот так не надо! Ты, главное, успокойся, мы что-нибудь придумаем… амулет… В конце концов, возможно, твои неудачи на сегодня исчерпались. Заклятие будет брать помаленьку каждый день… Я надеюсь… Пока Вселенная не посчитает, что ты достаточно… наказан.

– Франног… Вот что, Франног…

– Да?

– Аргх! Угму-у-у! Просто скройтесь с глаз моих прочь! Идите на камбуз и не вылезайте, пока не позову!

– Ну да, ну да! – Селистианец мелко засеменил к камбузу. У самого входа смятенно обернулся: – Но будь осторожен, молю тебя! Смотри под ноги! Вверх! Оглядывайся! Береги голову от солнца! И, пожалуйста, не выпади за борт!

– Угму-у-у!!! – Мне до жути захотелось метнуть в чудозвона несуществующий топор, а после – скинуть в кипящий прибой со скалы.

Рассыпая проклятия, я прошел в каюту Заррага и, утомленно прикрыв глаза, плюхнулся на край койки. Охнул, получив еще одну занозу в мягкое место.

Но это хорошо, что занозы – есть шанс, что для наказания Вселенная выберет неудачи мелкие. Даже сотня заноз и ушибов предпочтительней сломанной руки.

Я извертелся так и сяк, пытаясь извлечь проклятую колючку. Да уж, тут не обойтись без женских рук… Франнога я кликнуть не решился. Занимаясь этим увлекательным делом, получил возможность осмыслить свое положение. Хотелось выть, а лучше – с разбега в окно. Нет, окно маленькое. Тогда через борт, к Морскому Царю на обед.

Чертовщина… От магии хорошего не жди, это я всегда знал. А также я знал, что нельзя доверять чародеям! Даже таким благостным куцебородым старичкам, как Франног!

Итак, мое невезение предопределено. Но в какие формы, кроме заноз и ушибов, оно выльется? Может, уместно предупредить очередную неудачу… Ну… ну, стукаясь лбом о притолоку каждый час? Конечно, это болезненная процедура, однако куда лучше падения за борт и сломанной руки!

Э, нет, это будет уже осознанная дурость, которую я сделаю по доброй воле. Вселенную не возьмешь на такие фортели.

Есть еще шанс – играть с Франногом в карты. Нет карт… Ну, в любые игры, даже в «камень-ножница-бумага». И проигрывать – а я буду проигрывать! – до тех пор, пока проклятый баланс не восстановится! Но это долго. Сколько раз я должен продуть, чтобы Вселенная решила, что с меня хватит? Пять тысяч? Десять? Работы на пару суток, но ведь сейчас у меня есть другие дела! Да и потом: а почему я думаю, что такая наведенная неудача не будет расценена как те же удары о притолоку?

Я застонал. Как пить дать, сломаю руку сегодня! Или окончательно расшибу голову!

Однако – хоть вой, хоть на стенку залезь на манер человека-паука, а с заклятием придется сживаться. И надеяться, что его действие не продлится долго.

А вообще – ну что тут скажешь? Эрт шерг да марг!

Я – человек совершенно бесстрашный. Я страшусь бесов, демонов, вампиров и обычных людей, а особенно – политиков, что куда хуже вампиров. Но людей, правда, меньше – все-таки понятное тебе зло не так пугает. Мне следовало родиться каким-нибудь Конаном-варваром. О, тогда бы я взорлил.

А также я человек чести. Честь – это такая штука, которую носишь в кармане и время от времени достаешь, когда тебя обвинят в неблаговидном поступке. Тогда ты достаешь свою увесистую честь, трясешь ею перед лицом обвинителя и большими буквами заявляешь: Я – ЧЕЛОВЕК ЧЕСТИ! Прекрасно работает с дураками. Ну как же – человек чести, сам тебе об этом сказал.

Теперь, я думаю, вы многое про меня поняли и уже сами можете продолжить ассоциативный ряд. Олег Ковалев – бесстрашный человек чести, этический, моральный эталон. Нравственный!!! Инициативный!!! Лидер в натуре! Презирающий конформизм и всяческий разврат.

Пожалуй, хватит самовосхвалений, ибо в число моих самых лучших качеств входит безмерная скромность.

(Я – гений, всегда помните об этом!)

В общем, несмотря на свою гениальность, я, конечно, не догадывался, что сегодняшний день принесет встречу и с демонами (демонша была весьма, хм, весьма!), и с морским упырем. А если бы догадался – сиганул бы в воду и уплыл на закат, плюнув на Франнога, Нэйту и все остальное.

От занозы я кое-как избавился, почти вывихнув руки, двигаясь медленно, напялил чужие штаны и рубаху и, согнувшись почти вдвое, выбрался на палубу – тихонько-тихонько, стараясь контролировать каждый шаг.

Жаркий воздух колебался над низким горизонтом огромными волнами. Полыхало солнце. Не ощущалось даже слабого ветерка. Как сказал бы Зарраг: «Заштилели крепко!»

Я взошел на корму и вздрогнул. За «Выстрелом» тянулась дорожка из покойников, которых я выбросил ночью. Зрелище было еще то. Среди трупов мельтешили плавники акул и физитеров, у этих плавник высовывался из воды эдакой загогулиной, похожей на выпуклый завиток ракушки. Иногда физитер (размерами тварь чуть превосходила акул) показывал из воды тупое рыло, украшенное зубастой пастью и выпученными жабьими глазами, хлопал увесистыми плавниками. Здешняя фауна малость отличается от земной, встречается всякая… экзотика, имеющая облик, по обыкновению, скверный. Как в одной экологической нише уживаются акулы и физитеры или, там, лошади и единороги (крайне свирепые и подлые твари) – вы меня не спрашивайте, это вопросы к ученым. Это они до сих пор не могут объяснить, каким образом кентаврам удается оплодотворять девиц человечьего племени (нет, кентавров у нас нет, но где-то же они водятся).

Как и акулы, физитеры отрывали от тел куски и заглатывали; морская вода была в кровавых разводах.

Я отвернулся.

Никакой морской романтики.

Ну да, я вижу, лица у многих из вас вытянулись, побледнели. О черт. Я понимаю, вы надеялись на бескровный квест, а тут реальная жизнь… Девочки, девочки, стойте! Скоро все будет! Что будет? Ну, как минимум, принцесса! О, я вам обещаю… и мальчикам тоже! Она огонь! Она рыжеволосая! Нет, она и близко не Мерида из «Храброй сердцем», она лучше, хотя бы потому, что не мультяшная, а настоящая, из плоти и крови! Э, пацаны! Стоять! Впереди будет секс!

Переступая влипшие в кровяные пятна обрубки такелажа, я начал осматривать «Выстрел», по своему обыкновению печально вздыхая.

Состояние корабля было неважнецким. Румпель разбит, паруса располосованы. Все что можно – отвинчено, покрадено и свистнуто. Корсары вообще подчистили «Выстрел» до тошноты основательно, как нищие, дорвавшиеся до кружки с церковными подношениями. Гик и гафель вроде не пострадали, но какой от них прок без парусов? А из тех обрывков, что валялись на палубе, сшить целый парус мог бы только очень искусный моряк. Окровавленная рвань, которая свисала с бушприта, годилась разве что на тряпки. Пираты карабкались, рубили, надо же… И все ради Олежки; Грануаль после скарификации определенно стала ко мне неравнодушна!

Что касается осадки, то изрядно полегчавший «Выстрел» грозил хлопнуться набок при первом же шторме. Я уже начал жалеть, что выбросил покойников за борт. Без балласта худо будет. Как, впрочем, и без руля – боковая волна легко положит корабль набок.

Вместе с его пассажирами.

– Ахарр!

К концу осмотра по моей спине прополз холодок. Я вспомнил, как вчера хвастал мудрецу, что смогу поставить парус на бушприт. Прежде чем обещать, нужно было осмотреть судно! А лучше, чтобы это сделал Франног! На нем нет проклятия, он бы раскопал целый парус (честно говоря, я сомневался, что старый павиан способен отличить парус от большого носового платка), а так… Искромсанные полотнища, что я отыскал, были впору разве что неграм Зингарии на юбки. Шкаторина вместо пояса, на медные кольца люверсов можно навесить много ярких побрякушек, а прорехи обеспечивают постоянный приток свежего воздуха к чреслам.

Ахарр… Положение отчаянное! На беспарусном, лишенном руля и балласта корабле мы обречены. Во всяком случае, шансы на спасение надо урезать вдвое. Или втрое, если учитывать невезение, на которое я проклят.

Я слазил в трюм и осмотрел дно на предмет течи. Воды было по щиколотки, я слыхал от Заррага, что это считается нормой. Если не грянет шторм, «Выстрел» будет долго держаться на плаву. А, чего рассуждать – если, если. С моей-то порченой удачей!

Весь груз, разумеется, сгинул (интересно, что по этому поводу сказали крысы?). А вот часть рангоута, предназначенного для починки судна, пираты не тронули – запасные гафель и реи, и даже стеньги, видимо, показались им слишком громоздкими. Уцелела и пара запасных весел с длинными бамбуковыми вальками: в безветренную погоду «Выстрел» входил в порт с помощью весел, это куда быстрее, чем плестись на поводу у шлюпки.

У плотника я разжился узким и длинным обломком ржавой пилы, рукояткой молотка и долотом без рукоятки. У матросов отыскал лишь несколько вязаных из канатов гамаков. Пираты позарились даже на скудные пожитки мореходов, было в этой жадности что-то мелочно-подлое. К чему расточаться на пустяки, когда приданое баронской дочери – богатый приз?

Меркхар, Меркхар… Я втихую начинаю тебя ненавидеть.

Грануаль, Грануаль, я все еще хочу тебя… Но, кажется, это желание постепенно трансформируется в жажду твоей смерти.

Выбираясь из трюма, я оскользнулся на крутой лестнице и ушиб коленку.

Так, а теперь за работу. Нужно привязать пилу к молоточной рукояти. Распустить матросские гамаки на канаты. Вытащить койку Заррага и разобрать… Истинный квест: найди яблоко, гайку, пустую пивную бутылку, и собери из них корабль для полета на Марс.

– Уреш!

Через три часа из камбуза вылез Франног. Зевая, он осмотрелся и обнаружил мою милость на шканцах. Рядом со мной валялись разнообразные, большие и малые деревяшки из ценного кедра и груда канатов. Сам я, в подштанниках и накинутой на спину рубахе, сидел, подобрав под себя левую ногу, и сосредоточенно пилил толстую стеньгу импровизированной ножовкой. Лицо, явно красное и сосредоточенное, глаза запавшие и злые, а на голове тюрбан из обрывков паруса, с подверченным по последней селистианской моде язычком.

Подняв взгляд, я показал мудрецу свободную руку и сказал:

– Я порезал ладонь!

– Ох, ох! А больше с тобой ничего не случилось?

– Случилось. Поскольку я на этой посудине единственный, кто сечет в морском деле, я произвел себя в начальники и нарек сей корабль «Титькион обширный». Меня же вы отныне можете звать Несгибаемый Командор. Пока вы рядовой матрос, но посмотрю на вашу расторопность и, быть может, произведу в боцманы. «Титькиону» нужна толковая команда!

– Сынок, у тебя только одно на уме…

– Да где вы видели одно? Вернее, одну? Не-е-ет, Франног, не одна, их много! Всех цветов кожи, с любым оттенком волос, хотя рыжие с маленькой упругой грудью, конечно, рулят!

Вандора… Да почему я все время тебя вспоминаю?

– Ох-ох! Но как же радостно моему сердцу, что с тобою ничего не стряслось!

Я расхохотался.

– Ох, Франног! Я считаю! На сегодня – восьмая неудача! А вы дрыхли будь здоров! Я заходил, ел, пил, ушиб локоть о печку, помянул Ахарра, а вы даже не почесались!

– Ох, ох! У меня так разболелась голова! А сейчас меня мутит, как во время качки. Алкоголь и несколько заклятий… В моем возрасте это так вредно… Нет-нет, не дергайся, со мною уже все хорошо! А что ты мастеришь, сын мой?

– Плот.

– Плот? Но зачем?

– Вы помните, я вчера обещал поставить паруса?

– Э-э… Да!

– Я погорячился. Сперва надо найти целый парус, или такие обрывки, которые можно сметать на живую нитку. Я не нашел. Пройдитесь по кораблю, загляните туда и сюда, авось вам повезет. Но между нами, Франног… корабль никуда не годится. Нет балласта, ни к черту весь такелаж. В шторм нас запросто может перевернуть кверху килем. Так что – я строю плот. Как видите, я мастер на все руки, хотя руки, сказать по правде, у меня всегда росли из другого места.

– Ох-ох-ох!

– Угу. В таких обстоятельствах я предпочту надежно связанный плот. Поставлю там навес, может, сооружу из ошметков маленький парус. Добро, что меркхары не тронули запасные весла – нам есть чем грести.

– Ну да, ну да… Но все же странно… странно мне…

– Что странно, рядовой матрос?

– Твои неудачи слишком мелкие… ой-ой, боюсь, что провидение копит силы для неудачи крупной!

В моей груди поднялась волна злости. Я закрыл глаза и посчитал до десяти. Злости поубавилось, а вот мурашки вновь принялись разгуливать по спине.

Нет уж, буду делать вид, что все нормально, все в порядке.

Большая неудача, ох ты черт!

– Кстати, матрос, вам будет задание отыскать киянку.

– Что-что?

– Это молот такой, деревянный. Как найдете, выбейте клинья из степса и обрушьте за борт фок-мачту. Работы на десять минут, справится с ней и ледащий. Ч-черт, я снова занозил палец!

Франног переменился в лице:

– Ой… Это же работа для нескольких дюжих мужчин! Пожалей мои седины! А если мачта упадет на меня? Кваэр…

Я рассмеялся невесело:

– Ну, ладно, ладно, нет на «Титькионе» киянки, да и мачту обрушивать не нужно, а то бы не отвертеться вам от работы. Вот вам задание: в каюте плотника осталась пара беседок. Пойдут на настил для плотика.

– Но… Моя спина… Мои седины, сынок! – Мудрец затряс рукавами халата, который полинял от вина; все узоры на нем теперь слились в одно большое сюрреалистическое полотно – там были и химеры, и пенные валы, и, кажется, удачно вписанная в общий фон репродукция картины селистианского живописца Семиндара «Амазонки похищают рыбаков вместе с уловом», оригинал которой я видел во дворце Барнаха.

Посмеиваясь, я в двух словах пояснил, что беседка – не более чем доска с проверченными для канатов дырами, сиденье для высотных работ на судне. Охая, Франног в два приема принес доски, прижимая каждую к груди, словно ребенка.

Некоторое время он, прикрывшись от солнца ладонью, наблюдал, как я, матюгаясь, пилю дерево и стравливаю разорванные канаты. Я же раздумывал над очередной вендеттой старому чародею: так, слегка помотылять ему нервишки, чтобы не расслаблялся. К сожалению, кваэр связал мне руки, и я просто не мог сделать чего-то более серьезного – например, подбить мудрецу глаз.

– А как ты спустишь его на воду, сынок? Плот выглядит… обширным.

– Я мастерю остов. Потом привяжу канаты, перекину их через гик грот-мачты, поднатужусь… Я уж его подниму как-нибудь, а вот вы – вы выведете его за борт и обрежете канаты. Сумеете?

– Я… э-э… я думаю, да.

– Придется суметь, дорогой мой рядовой матрос! Веса, думаю, будет всего пудов пятнадцать. Ну, дальше проще – на воде я его доделаю, вы будете спускать мне подручный материал – видите, я его готовлю? Плохо, что гвоздей нет… Будем обходиться канатами.

– Милосердный Шахнар! Погоди, погоди! У меня есть идея!

– Угу.

– Я попытаюсь вызвать демона из Нижних Аспектов нашего мира!

– На кой? – Выпятив щетинистый, похожий на булыжник подбородок, я сосредоточенно пытался срастить два разновеликих каната. Получалось плохо. Все-таки сухопутный я человек, что ни говори! Вернее – давненько не посещал яхт-клуб!

– Если подселить его в корпус «Выстрела», судно будет двигаться по нашей воле! В любую сторону!

– Во-первых, не «Выстрел», а «Титькион обширный». Во-вторых, про демона вы уже говорили, да я решил – что блажите. В-третьих… неужели правда?

– О да! Но только кратковременно. День, может быть, два. Потом заклятие ослабнет. – Я согласно кивнул: угу, день, два… Старый портач! – И демон улизнет, оставив напоследок… Ну, обычно они оставляют кучу навоза и серную вонь. Здесь специфика… Наша реальность подвергает их метаболизм жестоким испытаниям, и экскреция перед возвращением в свой мир демону просто необходима!

Ножовка завязла в древесине:

– Кгм!

– Но пока он в нашей власти, судно будет двигаться с небольшой, но постоянной скоростью непрерывно!

Кончик моего тюрбана колыхнулся. Утопающий хватается за соломинку, верно?

– Матрос Франног – повышаю вас до боцмана!

– Нужна свежая кровь. А лучше – мелкая жертва!

Мы взобрались на ют. Здесь, как уверил меня Франног, было самое удачное место для провидения ритуала. Старый чародей некоторое время созерцал пиршество акул и физитеров, затем, помянув Шахнара, склонился над палубой. Пришептывая на чудном языке, он украсил просмоленные доски волнистой пентаграммой; нож он держал в кулаке и действовал им, как скребком. Затем встал – прямой, осанистый, лицо суровое и властное, как у государя Селистии Барнаха Пятого, когда тот не закладывает за воротник. Глаза – черные озера: зрачок растянут во всю радужку.

Низкий и хриплый чужой голос торжественно изрек:

– Нужна свежая кровь. А лучше – мелкая жертва!

– Таракан сгодится?

– Ты насмешничаешь!

– Я? Ничуть не бывало! Где я вам найду жертву на пустом корабле? И какую жертву, хотелось бы знать?

– Кролика, птичку!

– Птичку? Птичку – жалко. Да и где я вам отыщу птичку на судне? Мы всех кур поели еще до пиратского налета!

Мудрец гневно тряхнул бородой:

– Не смотри на меня так! Магия жестока! Многие, да, многие заклятия требуют энергии витальности!

Я поправил тюрбан, который налез на глаза.

– Кгм! Рыбу разве что… Но ее еще надо поймать.

– Не годится рыба! Холодная кровь!

– Хм. Я могу выловить из воды труп.

– Мертвая кровь не сработает. – Мудрец смерил меня весьма красноречивым взглядом. – Только живая, теплая кровь поможет призвать демона.

Я икнул.

– Так это… Вы что же, хотите, чтобы я себе горло перерезал?

– Не выступай с глупостями! Ты можешь нацедить кровь из пальца. Несколько капель сюда, в центр знака…

– Ага… А зачем? То есть я понимаю – то да се, кровью призывают демона. Но хотелось бы понять суть процесса, дорогой чародей – почему именно кровь, а не, скажем, немного вина?

– Ты простак, тебе не понять!

– Ну да, маглом меня еще обзовите, магорасист!

– Разница сумм энергий нашего и демонского аспектов бытия. Для тебя это немного крови, для него – много обильной энергии.

– Деньги?

– В нашем понимании – да. И чем моложе жертвенная кровь – тем проще призывание. – Франног протянул мне нож. – Так что уж пожалей старика, проколи мизинец!

Хм. И в этом мире, как у нас на «Форексе», умники играют на курсовой разнице валют, да еще соблазняют на это неофитов, которые в азарте могут просадить последние портки.

Я пожал плечами. Ну да, я молодой, сильный, вдобавок – простак. Если выбирать между мной и Франногом… Эй, а что это там, на горизонте? Неужто облака?

За кормой «Выстрела», примерно милях в десяти, я различил над водой белое пятно, которое словно вырастало из моря.

Франног ничего не увидел: низким противным голосом он тянул какой-то речитатив, прохаживаясь вокруг знака и задевая меня рукавами халата. Острый запах вина, который шел от одежды мудреца, вызывал вполне очевидную злость. Я бы сейчас тяпнул, ох, тяпнул бы любого алкоголя!

– А вот… Получается, демонов вызывать настолько просто? Капля крови, два-три заклятия, и все?

Мудрец блеснул лысиной прямо мне в глаза.

– Наивное дитя! Ты решил, что я могу вызвать произвольного демона?.. Омм-па! Омм-па! Все куда сложнее, мой друг… Омм-па! Это под силу лишь Великим Магам. Мой же удел – демон определенный, которого я призывал многократно, вдобавок на него надо настроиться. Уммм-мма! Умм-мма! Умм-мма амтарах-х-ха-а! Первоначальный же ритуал куда сложней и требует много сил и отдачи.

Низкие белые пятна приблизились, обернувшись плотными клубящимися облаками. Я с тревогой увидел, что небо над ними наливается густой синевой.

– А-а-ах! А-а-ах! Еооо… кии-и-и… Мооооо… алкиииии! Уже скоро… Я чувствую…

Старый ты простатник.

Воздух над пентаграммой приобрел серебристый муаровый отлив.

– Франног, я не хочу торопить, но, как будто, собирается…

– А-а-ах! А-а-ах!

– Драхл! Давайте быстрее, Франног!

– А-а-ах!

– А демон не опасен? Что, если он вырвется из пентаграммы и разорвет нас на куски?

– Не неси чепухи!

– Но я думал…

– Воины не могут думать! Их удел – подчиняться мудрецам!

– Хм-м…

– Опасность демонов преувеличена. Это предрассудки невеж!

– Хм-м-м…

– Сейчас… все готово… Режь палец!

Я схватил протянутый нож. Небо очень быстро темнело. Кажется, грядет ураган. Сможет ли корабль, движимый демоном, уйти от него?

– Режь палец, сявка, или я тебя убью!

Я поднес к лицу растопыренную пятерню. Порез от пилы уже запекся, так что увольте снова в нем ковыряться. Какой палец не жалко? И так все исколоты… Верно, придется мизинец!

– Ай!

Первые капли упали вне пентаграммы. Я сунул нож Франногу и начал выдавливать кровь над серединой знака. «Кап-кап-кап…» Не много ли будет?

Пентаграмма осветилась по линиям призрачным золотистым сиянием, над ней сверкнули мириады янтарных жалящих искр. Я отпрыгнул к фальшборту, потряхивая обожженной рукой. В этом чокнутом мире я всякое видел, но в ритуале призывания участвовал впервые.

Где-то сбоку раздался одышливый голос мудреца:

– Его зовут Вомак. Не вздумай смеяться над его именем!

– Имя как имя… Бывает и похуже.

– Этого тоже не смей говорить!

Лужица крови вскипела, выбросив облако густого малинового дыма примерно на рост Франнога. В облаке – словно в мутном окне – возникло краснокожее существо с похотливым скуластым лицом, осиной талией и совсем не мужской грудью.

Картина прояснилась…

Нагая, обряженная в страшную кожаную сбрую демонесса, хохоча, сидела верхом на тщедушном голеньком создании с фиолетовой кожей, обломанными рожками и скошенным подбородком. За спинами пары картина была размыта и неясна.

– О… – только и выдохнул я, уставившись прямо в зовущие очи дьяволицы. Отсутствие волос на голове не портило ее, а маленькие острые ушки хотелось игриво куснуть…

Комолый демон посмотрел на Франнога огромными грустными глазами и отрицательно качнул головой. В его рту виднелся трензель, поводья от которого демонесса сжимала в изящной ручке. В другой руке была зажата плетка-семихвостка из ярко-красной глянцевой кожи. Демонесса стегнула фиолетовое несчастье по заду, несчастье издало сладострастный стон. Вслед за этим, беззвучно хохоча, скуластая наездница тряхнула грудями и произвела в мою сторону приглашающий жест. А затем картина подернулась мутью и растаяла. Со звуком «вз-з-з-зз!» малиновый дым, завернувшись спиралью, всосался в палубу, а пентаграмма задымилась и расползлась, превратившись в паутину обугленных дорожек.

Франног горестно ахнул:

– Сорвалось! Шахнар и высшие иерархи! Ох, судьба-злодейка! Подумать только, такой убогий, и нашел себе пару! Ты видел? У него был акт размножения, похоже.

Я передернулся:

– Больше напоминает акт разврата. Вомак – это тот, что был сверху?

– Сверху был обыкновенный суккуб.

– М-да? Интересная женщина…

– Не женщина, дьяволица! Ты имел счастье лицезреть ее в полной красе и истинном обличье. У нас они обычно принимают облик обнаженной распутницы с грудями налитыми либо плоскими, смотря по интересам мужчины, коего они посланы соблазнить, а что касается зада…

– Гм…

– Ужасное невезение! – В глазах мудреца стояли слезы. – Как же так… Я вызывал Вомака не меньше двадцати раз за тридцать лет, и ни разу… Ох, как же я осрамился, Олег!

– Кровь неудачника. Нельзя было ее применять.

– Ох-ох, я снова забыл!

– Только не пойте больше песен о старом козле. Что, нам повторить ритуал позже? Боюсь, на это просто нет времени.

– О нет, нет, нет! Если демон сыскал себе пару – пиши пропало! Они неутолимые сладострастники. Обряд совокупления у них длится… по нашему времени… несколько лет.

– Гм-м!!! Какие прекрасные обычаи.

– Ой, как же нам не везет! Что же, сын мой… Плот – последняя наша надежда… Шахнар! Глянь-ка за корму! Быстрей!

Далеко обогнав индиговые тучи, белая стена облаков, стелясь над самой водой, надвигалась на «Выстрел» широким, с километр в поперечнике, фронтом, на глазах замедляя свой бег.

Меня охватило необъяснимое предчувствие беды. Я встал у борта рядом с мудрецом, слегка прищурив глаза. Непроглядная стена загадочных облаков колыхалась, будто у нее внутри беззвучно стучало огромное сердце. По краям и сверху от массива отрывались белесые клочья, уносились ввысь и таяли, распадаясь тонкими паутинками. Физитеры и акулы внезапно исчезли, ушли, опасаясь шторма.

– Олег? Меня снедают дурные предчувствия!

– Еще бы, Франног. Думаю, с плотом я опоздал. Шторм приближается.

– Разве так выглядит буря на море?

Я обвел рукой чернеющий горизонт, который виднелся за краями облачного фронта и над ним.

– Буря вон там. А что это за облачная стена, я не знаю.

– Ой, спаси нас Шахнар! Не порушил ли я своим призывом какой-нибудь аспект силы в этом регионе? Не хватало еще всяких флуктуаций!

Стена надвинулась, до нее оставалось не более трех километров, казалось, она вырастает прямо из безмятежных вод Срединного моря.

Надвинулась и остановила свой бег.

Я зябко передернул плечами. Колышущаяся стена источала холод, словно была соткана из морозного воздуха.

Небо за ней сделалось непроглядно черным. Оттуда шла буря, и, судя по цвету небес, буря страшная.

Франног простер руку к преграде и выкрикнул что-то каркающее, отвратное.

Будто в ответ в облачной стене, точно напротив кормы «Выстрела», зажглись зеленые болотные огни, обозначив контуры мачт и реев.

Прорезав бушпритом туман, на свободную воду без плеска выскользнул громадный трехмачтовый корабль…

Весь в тусклом сиянии рассыпанных по рангоуту зеленых огней, он медленно устремился в сторону «Выстрела».

Признаться вам, что я почуял неладное, друзья? Да ну, вы и так видите это по моей вытянувшейся физиономии!

Выражение лица у меня было – как у пьяного водилы, который выехал на пост ДПС и вдруг сообразил, что денег на взятку в карманах – рублей десять.

Франног сказал с трепетом:

– Он не отбрасывает тени.

– Я вижу.

– Он… погляди, он…

– Я вижу!

Ладони мудреца заелозили по планширу.

– Ай-ай-ай, он же идет в нашу сторону!

– Я вижу!!!

Молчаливая громада корабля неторопливо скользила по направлению к «Выстрелу»; форштевень не вспенивал воду, он рассекал ее как нож масло.

Высокие борта, некогда крашенные охрой, а ныне ржавые, в зеленовато-коричневых наплывах; массивные серые мачты в расцветке блеклых зеленых огней, игольчатый бушприт, под которым застыла облезлая кариатида. Истлевшие космы парусов свисают с реев как огромные черные сосульки…

– Небулиумное свечение… Оно свойственно призракам!

Я скрипнул зубами. Меня пробрал суеверный ужас, однако виду я не подал.

– Здравствуйте! Что это призрак, я вижу и без вас! Он не отбрасывает тени, да и потом – гляньте, там же ни одного человека! – Я прищурился. – Может, когда подойдет ближе… Черт, я уверен: там никого нет!

– Ох, ох, сынок!

– Призрак, и вдруг днем. Разве такое бывает?

– Увы и ах! Да-да, бывает, и часто.

– Знавал я одного призрака, давно было дело… Франног, это ваши штучки?

Мудрец вскрикнул непривычно тонким голосом:

– Э?

– Вы пытались призвать демона… Провалилось! Вместо него явилось не пойми что. Демоны, призраки, какая разница?

– Ой же ты невежа! Ой же ты болван! Разница огромная! Мне что, прямо сейчас тебе объяснять?.. А вот твое невезение – оно способно вполне.

Я гневно хватил по планширу кулаком:

– И кто же в нем виноват?

Из глаз мудреца немедленно брызнули слезы:

– Шахнар! Не будь таким импульсивным! Знаешь ведь: я хотел как лучше.

– Конечно, а получилось как всегда.

Парусник медленно шел по направлению к «Выстрелу», он не отражался в волнах и не отбрасывал тени. Мертвая громада с массой зеленых огней, рассыпанных по рангоуту. Мое сердце заметалось в груди.

– А вот я ни в чем не убежден. Уреш, прекратите лить слезы! Он идет к нам… Чего он от нас хочет, этот «Титаник»?

Бородатый аскет сверкнул лысиной, утер глаза рукавом.

– Не знаю. Разное.

– Что «не знаю»? Что «разное»?

– Всякое. Ох! Призрак – это всегда не к добру. Поверь, нам лучше с ним не встречаться, сынок! Ох, да, я подозревал и это случилось, Олег! Твои неудачи – сперва малые, едва заметные, затем обернулись одной огромной неудачей, которая, возможно, будет стоить тебе жизни.

Я сказал, пытаясь не откусить себе язык, ибо зубы стучали:

– Нам, нам будет стоить. Вы про кваэр забыли.

Мудрец со стоном осел на палубу.

– Я предвижу роковое испытание для нас обоих!

Я уже не мог злиться на его пафос.

– То есть… он может причинить нам зло, я так понимаю?

Франног задрал голову, взглянул на меня – борода дрожит, глаз дергается:

– Ну… мнэ-э… Я не специалист. Чтобы дать исчерпывающий ответ, мне нужно больше информации о природе каждого отдельного явления, которое называется «призраком». То есть ты понимаешь… Я не могу однозначно ответить на поставленный тобою вопрос. Скорее нет, чем да. Часто призраки хотят предупредить о чем-то, и… боги, до чего же мне страшно!

Я мельком пожалел старика: за пару дней на него столько свалилось, не всякий молодой вынесет. А затем очень сильно пожалел себя: на меня, между прочим, навалилось куда больше.

Я перегнулся через планшир и приставил ко лбу ладонь:

– Уже могу различить название. Вон, сбоку… Позолота на буквах почти стерлась. Селистианский алфавит… Эл… Эл… Элем… «Элиминат»!

Мудрец придушенно ахнул:

– Так это он! О Шахнар! Так значит… о Барнахе… Это правда!

Мой пульс зачастил еще сильней. «Элиминат» был флагманом Барнаха Четвертого, того самого селистианского короля-горемыки, что попал в плен к пиратам Меркхара и был отпущен «поплавать» перед штормом привязанным к мачте. С тех пор корабль видели только в образе призрака, ну и Барнаха, разумеется, тоже.

Чертова байка для впечатлительных матросов! А ведь правдой оказалась!

Франног привстал, пихнув меня локтем.

– Он является перед штормом и стонет! Ох, ох! Моряки боятся его пуще кракена! Где же он? Где призрак Барнаха? Я не могу его разглядеть!

– Его привязали к грот-мачте, если легенды не брешут. Как меня, прямо. От нас его заслоняют носовая надстройка и фок-мачта. Да вы не беспокойтесь, сейчас корабль подплывет, и вы сможете с ним познакомиться.

– О рок! О злая судьба! Что ты такое плетешь? Я не хочу с ним знакомиться!

– Хм. Резонно. Однако я знаю Барнаха Пятого, так? Поскольку состою в его гвардии, сопровождаю на приемах, разве что сопельки ему не вытираю.

– Так, и что?

– А то, что этот призрак – Барнах Четвертый, его папа.

– Ну и что же из этого, дубоголовый ты олух?

– Кгм! Ну, я и подумал: может, он просто хочет узнать насчет сына. Опять же, последние дворцовые сплетни. Политические новости, плюс виды на урожай бобовых…

Замри, картинка! Да, да, девочки и мальчики, я знаю, что вы подумали – да этот придурок стебется напропалую, а тут такое! Хочу вам заметить следующее: чем мне страшнее, чем сильнее из меня льются шутки. Форма защиты, бегства от страха – у каждого она своя. У меня – это шутки юмора. Ибо мне, черт подери, мне ОЧЕНЬ СТРАШНО!!!

Франног метнул в меня убийственный взгляд и сказал быстро и несколько истерично:

– Не желаю я с ним знакомиться!

Я сумрачно хмыкнул:

– Здесь наши желания совпадают. А резня на «Выстреле»? Может, это она его привлекла? Я выкинул трупы – уж не нашел ли он нас… по этой дорожке?

– Шахнар, к чему гадать впустую? Призраки всегда там, где кровь и смерть! Но все же… Это твоя неудачливость, скорее всего.

– Драхл! А вы можете его… ну, как это называется?.. Вытурить? Изгнать? Экзо… Эзема, что ли? Устроить призраку экзему?

Франног бессильно сгорбился, лицо его посерело.

– Увы! Обряд экзорцизма долог и никогда мне не удавался. Я очень слабый чародей, сколько раз повторять? Да и потом – призрак великоват. Чтобы его изгнать, потребуется отряд экзорцистов.

Тучи вроде поднажали: чернильное пятно нависло над облачным валом, будто торопясь успеть за призраком монаршего корабля. Зарницы сверкали еще вдалеке, осеняя непроглядный горизонт вспышками серебряного света (иногда я умею излагать свои мысли красиво, в основном, чтобы поймать на удочку мнимой красивости девушек, ну, а кроме того – вы же помните: пафос в этом мире присутствует в речах, как глутамат натрия в земной пище); гром отзывался дальним рокотом. Начал задувать ветер, зыбь, которую гнал впереди себя шторм, все ощутимей раскачивала корабль. И это было плохо, очень плохо, поскольку у нас не было ни руля, ни балласта.

– Весело. А какие еще средства есть против призраков?

– Не могу сообразить, прости! Я растерян и испуган… сильно испуган! Может быть, оберег, амулет – но на это нужно много времени!

– Совсем уж весело. – Я сдвинул тюрбан на левое ухо. Интуитивная уверенность в том, что от этого призрака надо держаться подальше, не покидала ни на минуту. – Жаль, нет парусов – мы могли бы удрать… Плывет он достаточно медленно…

– Им движут тайные силы!

– Не знаю насчет сил, но я не представляю, что нам делать с призраком. Грядет шторм. Буря, возможно, повернет Барнаха вспять, но что-то мне сомнительно. А вот нас она точно перевернет. Но на случай бури я кое-что придумал.

– Что? Что ты придумал, сынок?

– Плавучий якорь.

– Что-что?

– Объясню потом. Якорь не панацея, но оставляет маленький шанс уцелеть.

– О небо, смотри – «Элиминат» нас обходит!

– Он намерен зайти с правой стороны. Черт… Вот что: нам придется разворачиваться, чтобы эта сволочь не подвалила к нашей малютке с борта! Пусть уж лучше впишется в корму – у нашей девчонки она большая. Грести-то вы сможете?

– Что ты предлагаешь?

– У нас есть весла – будем рулить ими с борта, черт, нас уже начинает болтать и разворачивать… Точнее вы будете рулить, а я начну мастерить плавучий якорь. Иначе – нам крышка. Шторм нас опрокинет. А призрак – ну, понадеемся, что он попугает и исчезнет. Так вы сможете грести?

– Да, – пересиливая дрожь, отозвался мудрец. – Я постараюсь. Постараюсь грести. Но… ты уверен, что я смогу развернуть корабль?

– Легко. Корабль наш – пустышка. Но, конечно, придется попотеть. – Поглядев на небо (солнце подернулось кисеей и уже не жарило как окаянное), я ухмыльнулся: – От шторма нам все равно не уйти.

– Оно не прозелает! О горькая судьбина! Оно не прозелает! Что ты стоишь как дурак?

Я не сразу понял, что означает это страшное слово.

– Что?

– Оно не прозелает, говорю тебе!

Некоторые вещи, очевидные для меня, были непонятны Франногу: престарелый аскет, пыхтя и раскрасневшись от надсады, пытался затолкнуть тяжеленное весло в шпигат широким концом, и оно, естественно, не пролезало в отверстие, предназначенное для слива забортной воды.

– Цыц! Пролезет, если сунете его в гребной порт, незрячий ишак! Три шага вперед, вон уключина!

– Ай-ай-ай!

– Скорей! С вами ума решишься, старый крот! Молитесь, чтобы не налетел шквал: нас опрокинет, и пикнуть не успеем!

Флагман Барнаха заходил с правого борта «Выстрела», как громадная остроклювая птица (как вам метафора, а?). Метров семьсот. Нет, меньше. Уже меньше.

Наша посудина помаленьку начинала крутиться на месте – слепая игрушка ветра и волн.

Я посмотрел, как Франног вяло ворочает в уключине веслом, и выругался: придется отложить постройку плавучего якоря. Слабосильный мудрец не может самостоятельно развернуть корабль тылом к «Элиминату»!

Я схватил второе весло и сунул в гребной порт.

– Приналяжем! Шире гребок, резче амплитуда, или как там оно!

«Выстрел» заскрипел, разворачиваясь. Нам приходилось работать веслами изо всех сил – легкий корабль норовили развернуть и ветер, и крепнущие волны.

Дымчатый край индиговой тучи захлестнул солнце, и ветер сразу усилился, сбив с моей головы тюрбан. Палуба закачалась. Ругательство (наше простое, русское) застряло у меня в глотке, ибо в этот миг над водами Срединного моря пронесся горький стон, способный ужаснуть богов (а вот вам еще метафора, красивей предыдущей):

– Оооооуууууу!

– Шахнар, милосердный боже, помоги нам! – пискнул Франног, его лицо сморщилось, как печеное яблоко. – Это призрак, это Барнах! Ты ведь помнишь легенду – он всегда стонет, предупреждая о шторме!

Подтверждая его слова, со стороны «Элимината» донесся новый вопль, от которого у меня потемнело в глазах:

– Уууууууааааааа!

Я засомневался, что стон – обычный предвестник шторма. Пульсирующий и высокий, стон звучал как явная угроза, он сам был оружием, сковывая меня болезненной дрожью.

Мудрец закричал гугниво и жалобно:

– Сын мой, мне страшно!

Я свирепо ощерился (хотя мне было куда страшнее):

– Не поджимайте хвост, старая вешалка! Мощней гребки, иначе нас развернет! Черт, ну нельзя так слабосильно! Нас уже разворачивает!

Взвизг призрака прозвучал как издевка:

– Йааааааааа!

– Гребите быстрей! Франног, ей-богу, я вас сейчас веслом огрею!

– Пых… ха-а-а… Я гребу, я гребу, сын мой! Но это огромное… тяжелое весло… Но я стараюсь, я гребу!

– Что? Это разве гребки? Вы спите! Нас снова разворачивает бортом к «Элиминату»!

– Уаааааа!

По моей обнаженной спине пробежали мурашки.

– Вот сукин кот! Что он все орет, как на пожаре? Аргх! Не думаю, что он помнит о том, кто он есть… кем он был. Бывают полоумные призраки?

– Призраки… бывают… всякие… Пых… хаа-аа…

– Уууууааааа! Уууууаааа! Уууууаааа!

– Он утащит наши души на дно?

– Не исключено и такое!.. Я… мне страшно! Я буду кричать! Аа-а-а-а!

– Уууууааааа!

– Не подпевайте призраку, старый дурак!

– Ууууаааааа!

Я обернулся: «Элиминат», немного отстав, поворачивал, намерившись теперь зайти с левого борта «купца».

Хо, неудачи!

Ох, неудачи!!!

Есть ли смысл бороться, если моя судьба предопределена заклятием? Фигушки, сказали заюшки, я буду драться до конца – из вредности буду. Хоть мне и страшно до вопля, хоть руки и ноги отказываются повиноваться, хоть мой Ктулху снова уселся в сортире и ждет, когда Франнога хватит карачун.

Я выругался и начал грести в обратную сторону, на языке матросов – «табанить», чтобы «Выстрел» развернуло кормой к «Элиминату». Поворачиваясь, «Выстрел» угодил под боковую волну, но для его пустой скорлупы это было пока не опасно.

По палубе забарабанили первые капли дождя, и новый вопль призрака, отразившись от низких туч, пронзил меня раскаленными иглами – сотней или двумя, я не считал.

Предупреждает о шторме? Стонами предупреждает о шторме? Черта с два он предупреждает, этот малохольный призрак!

Я бросил взгляд за спину. Да елки… Все старания впустую: флагман, вильнув, снова заходил с правой стороны, только теперь по чуть меньшей дуге. За пеленой дождя казалось, что все три его мачты изгибаются, словно щупальца.

Сотня метров еще…

Призрачный корабль развернулся осклизлым боком, и я увидел…

Я ахнул. Отпустил весло и выругался по-русски.

Никого.

Маслянисто блестящая, испещренная ровными рядами дыр, похожих на дыхальца насекомых, палуба флагмана была пуста.

Я стряхнул с лица теплую влагу.

Где же Барнах? Где эта бестия? Я-то думал, это он вопит у мачты, как Паваротти!

Раздался новый стонущий вопль, от которого чуть не лопнули барабанные перепонки.

И еще вопль, поверх громового раската!

И еще.

И еще. И еще. И еще.

Множество горестных воплей слились в один: он перекрыл рокот грома и звучал не переставая.

Высокая нота, взятая тремя сотнями кастратов…

Звуковая волна пронзила тело, казалось, ее вибрации отделяют мясо от костей, высверливают мозг, выдавливают глаза. (Да, знаю, описание не очень аппетитное, но и ситуация не детская.)

Вопль тысячи кошек, с которых заживо снимают шкуру…

Франног оставил весло и бросился ко мне, что-то крича.

Стон мириада грешников…

Я осел на колени, жадно глотая воздух. Веселенькое дельце! Так и околеть недолго!

Мудрец бухнулся рядом. Его глаза набрякли кровяными жилками и в буквальном смысле вылезали из орбит.

– Фр… Фран…

И вопль прекратился – будто сдернули с шеи тугую петлю.

Я обессиленно встал, помог подняться Франногу. Ветер крепчал с каждой минутой, но «Элиминат» упорно шел к своей цели. Я учуял запашок: флагман вонял, как протухший на солнце кит, будто доски его обшивки, его мачты были когда-то живой плотью, которая давненько начала гнить. Теперь уже совершенно отчетливо, даже сквозь пелену дождя, я различил, как судорожно изгибаются мачты, как по осклизлым, в наплывах коричневато-зеленых ракушек бортам проходит едва заметная перистальтическая дрожь.

Новый стон бросил мудреца на колени; я устоял, вцепившись в планшир.

Кричала, распялив чувственный пухлогубый рот, кариатида. По-волчьи выли шпигаты. Бесновато визжали дыры-дыхальца. Вопили щупальца-мачты. Стонала, открыв гниющую утробу, пасть трюма.

Внезапно вопль перешагнул порог человеческого слуха, и сразу стало как будто легче.

А огни корабля спокойно мерцали. Три сотни зеленых глаз…

Когда бесконечный вопль смолк, точно призрак захлебнулся собственным гневом, я заорал, держась за борт побелевшими пальцами:

– Франног, я просек фишку! Барнаха нет у мачты! Он… Вы можете мне поверить? Он и есть корабль!

Мудрец протянул руку, поднялся с моей помощью и сказал быстро и звонко, без паники и старческого дребезжания:

– Я понял это прежде тебя. Вой и стоны, и никого у мачты… Это вэйрок. Редкая тварь. Она появляется, когда человек… отвергнув все человеческое ради неутоленной жажды мщения, обращается в призрака и сродняется с местом своей насильственной смерти. Вэйрок поглотит «Выстрел» и нас заодно, как поглотил не одну сотню душ и не одно судно. Он одержим голодом и ненавистью к людям. Все время ему нужна наша энергия…

– Энергия? Да пусть поцелует в жопу мою бабушку!

– Говорят также, что истинный вэйрок лишь канал связи между нашей реальностью и тем первородным хаосом, который обычно называют адом.

– Да ну нафиг! Сказочки у вас, на ночь глядя!

Сверкало и громыхало уже над самой головой, дождь усилился, скрыв надвигающийся корабль жемчужно-серой стеной. Она да близкий гром заглушили стоны вэйрока, стало чуточку легче, по крайней мере, очередной вопль не вынимал душу и не бросал на колени.

В промежутке между стонами я пнул весло, которое болталось в уключине. Страха уже не было, он сгорел, осталась злость на себя, свое проклятие и на невозможность хоть как-то противодействовать гнусному вампиру.

– Мы можем сражаться?

– Нет. О нет. Нет!

– Франног, соберитесь! Вы же великий колдун!

– Я великий колдун, да-да… Что ты такое несешь, болван? Какой я колдун? Я великий дилетант, сикось-накось, кое-как! Сколько раз повторять: мне отказано в магическом таланте!

– Эрт шэрг! Старая ве… Как быстро он нас сожрет?

– Быстро… Сильной боли не будет. А потом мы перейдем в другое состояние. Несравненный Абу-Нишрам в своем инферналистском трактате постулирует, что наши души неминуемо растворятся в безбрежии хаоса, однако ему оппонирует мудрейший Кен из Фоле, говоря, что вэйрок жрет только материальную энергию, и растворить душу ему не под силу…

– Как можно ему навредить? Ну же, думайте, думайте, что может его достать!

– Только живой огонь… Нефтяной огнемет, может быть, мог бы с ним справиться…

– Призрак что, имеет плоть?

– Метафизическая плоть, эктоплазма, которую можно повредить огнем либо молнией… А вот еще, сынок, послушай: мы можем прыгнуть в воду и утопиться! То есть вот так прыгнуть, и все! Мы станем самоубийцами, но наших душ он не получит!

– Я тебе сейчас прыгну! Я так тебе прыгну! Молчать! И не вздумай скопытиться от страха, старый дуралей! Драться! Мы будем сопротивляться до конца! Как говорят в одной стране, где все измеряется задницами: наши задницы он не получит. Ни мою – красивую-упругую, ни вашу…

– Ох-ох! Я с тобой, сынок! Но не называй меня, пожалуйста, дуралеем… И насчет задницы…

– Огонь… Огонь-огонь-огонь… Молния? Вы сказали – молния? Молния его повредит, как считаете?

Франног подобрался, задумался. От воды размытые вином узоры его халата окончательно перемешались, скрыв за нагромождением красок блудливую картину про рыбаков и амазонок.

– Д-да… Убежден! Не одна… несколько… много молний!

– Так вы же маг! Шандарахните его молнией, и дело с концом – лучше пониже ватерлинии.

– Ох, нет! Это же придется иметь дело с элементалами стихий! Магия высшего порядка, она мне неподвластна. Вдобавок Срединное море – вотчина чародеев Меркхара, договорится с элементалами невозможно! Помнишь, я уже говорил об этом? Магия Меркхара подавляет… Я могу призвать молнию на некий стальной предмет, зачаровав его на манер громоотвода, тут простая магия, без элементалов, но не факт, что молния в него ударит – чтобы это случилось, предмет должен быть подвешен на определенной высоте. Да что я горожу? Чем выше, тем лучше, а самое лучшее, расположить предмет на самой высокой точке того места, куда должна попасть молния. Ай-ай-ай, все это невыполнимо!

Я выругался. Невыполнимо…

Захлопал по вантам незакрепленный гик. Палуба начала основательно раскачиваться, мелкие деревяшки покатились от борта к борту. Наполовину сделанный остов плота, похожий на виселицу, положенную набок, грузно стронулся с места и зацепился за основание грот-мачты.

Где же «Элиминат»? Вой был почти неразличим, только слабость и дрожь в мускулах говорили, что вэйрок не прекратил попыток нас изловить. Все прахом… Ни дождь, ни ветер, ни волны не помеха этой мрази!

Невыполнимо…

– Стоять, Франног! Стоять-бояться! Ждать!

Бросив весло, я метнулся к грот-мачте. Растянулся на скользкой палубе, вскочил, загребая руками. Скелет плота начал откатываться к борту… Я поймал концы канатов, напрягся и, подтянув недостроенный плот, надежно закрепил у мачты. Затем выдернул из стеньги долото без рукоятки, схватил моток просмоленного троса и бегом вернулся к аскету.

– Ясна мыслишка?

– Э?

– Я привязываю трос… вот так… и забрасываю долото на рею «Элимината»! Шторм вон какой, грохочет – мама не горюй! Долото притянет молнию, если вы его зачаруете! Блин, да оно обязано притянуть молнию, оно же из металла! Веревка – заземление, хватит всему… Барнаху, чтоб его предкам икалось в аду!

Франног вздрогнул, глаза прояснились.

– Я… я, пожалуй, смогу! Погоди, это меньше минуты! – он зашептал, поводя руками над долотом. – Держи эту стальную штуковину за веревку!

– Трос.

– Трос, веревка, невелика разница!

– Моряки вам голову открутят. Это – трос. Это – долото, а не «какая-то там стальная штуковина».

– О Шахнар! Помолчи! Не касайся штуковины, когда появятся искры, иначе все впустую! Держи за веревку, я сказал! Ну вот, я почти…

Из-за полога дождя появился корабль: чудовищная рыжая плоть вэйрока горой вздулась над «Выстрелом»; древний флагман селистианского флота был, скажем так, крупным мальчуганом.

Я резко выдохнул. Несмотря на качку, словно примерз к палубе. Рядом застыл Франног.

Мачты-щупальца смотрели буркалами зеленых огней, черные обрывки парусов, которые уже не были парусами, изгибались. «Выстрел» захлестнул смрад гниющей рыбы и холод. Вэйрок был холоден, как и полагается мертвецу.

Я здесь, тихим шелестом пронеслось в моей голове.

Я здесь.

Чтобы.

Утащить.

Поглотить ваши души.

Я.

И грянул вой, который больше не сдерживала завеса ливня. Я заорал в ответ. Да я вам клянусь – со мной такое случилось впервые. Чтобы я орал в лицо опасности? Да ни в жизнь! Обычно я драпаю, я последний трус. А тут вдруг… Ругаясь, я дернул упавшего Франнога за отворот халата и наотмашь залепил пощечину, от которой голова старика безвольно мотнулась.

– Да… ва-а-ай! – промычал прямо в стариковское ухо. Франног удивленно заморгал, но боль от удара протрезвила. Он снова начал водить ладонями над «громоотводом», что-то шепча. Я удерживал его за отвороты халата. И орал. Как же я орал!

Десяток глобул зеленого огня сбежали с борта «Элимината» и, не касаясь нас, взобрались по грот-мачте «Выстрела», свесившись с ее салинга исполинской гроздью винограда.

Души.

Мои.

Дети.

Пленники.

Рабы.

Выпитые.

Игрушки вечности…

Фигушки, сказали заюшки! Хрен ты выпьешь мою душу! Хрен я буду твоей игрушкой!

Я почувствовал, будто меня давят прессом. И с ужасом увидел, что борт «Выстрела», став абсолютно прозрачным, выгибается в сторону «Элимината». Призрак начал поглощение.

– Есть! – вскинул голову мудрец. Но выражение торжества в его глазах сменилось пустотой, они остекленели, и он рухнул на палубу… Я остался стоять, стало быть, мудрец всего лишь потерял сознание, если бы умер – кваэр отрубил бы мое сердце.

Я заревел, грозя «Элиминату» кулаком. Тварь! Падаль! Погоди… Постой, сейчас ты получишь сполна!

Не стоит.

Зря.

Зря.

Прими мою власть.

На подгибающихся ногах я побежал вдоль фальшборта, раскручивая плюющее голубыми искрами долото. Остановился, когда передо мной оказалась фок-мачта «Элимината». Дождался всплеска молнии, которая высветила реи, и метнул его, вложив в бросок все силы. Долото перелетело нок верхнего рея и несколько раз перекрутилось, надежно запутывая трос в черных обрывках топселя.

– Вот тебе сувенир!

Вэйрок взвыл тысячью голосов, рыжий борт вздулся и опал, как у огромного кашалота. Мачта, на которой теперь болталась «эта стальная штуковина», явственно изогнула мерзкую плоть, будто пытаясь рассмотреть подарок, ее огни заволновались, начали подкатывать к ноку, за который прочно уцепилось долото.

Утащить.

Поглотить.

Вобрать твою душу.

Я упал на колени, пытаясь дышать под чудовищным гнетом. Сделал что мог… Никто не сделал бы больше! Да и я… раньше… я бы просто сбежал или утопился бы в море, как предлагал чародей. Есть чем гордиться мальцу… перед смертью!

Тело начало стремительно неметь, словно один за другим отмирали нервы. Я попытался вцепиться в фальшборт и увидел, как невидимый язык слизывает кожу с рук, обнажая темно-красные мышцы и сизые струйки вен…

Я, – сказала искаженная личность Барнаха.

Гложу.

Твою.

Плоть.

– Ах… арр… Ты не можешь…

– Пффф-ууууршшшш! – Молния блеснула одновременно с разрядом грома. Я поднял голову, которая вдруг стала весить за сотню кило. Яркие ветвящиеся серебряные нити, поднимая облака пара, сбегали по мачте «Элимината». Смрад гниющей плоти сменился вонью горелого мяса.

– Пффф-ууууршшшш! – Новая молния прямо в громоотвод. Нити живого серебра на мачте, облака зловонного пара… Молния пронзала корабль, казалось, до самого днища.

Вэйрок взвыл, но его стон уже не предназначался нам. Тварь терзала бешеная боль, – даже призракам не нравится, когда их поджаривают заживо.

– Барбекю, гадина! Барбекю!

Мне вдруг открылись мысли корабля-человека, я увидел запредельные образы той стороны бытия и лик хаоса – жадную тускло-зеленую воронку, которая поглощает души. Картины, почти невыносимые для разума смертного, картины, которые сводят с ума. Я завопил, но легкие уже не выдыхали воздух, они растворялись, вытягиваясь небрежными мазками розовой краски в сторону вампира.

– Пффф-ууууршшшш! – На последнем усилии я снова приподнял голову: странное серебряное пламя танцевало на мачтах «Элимината», острыми кинжальными языками сбегая на палубу под жалобные, почти детские стоны чудовища. Охваченная пламенем, звонко лопалась кожа бортов, из ран вытекал черный ихор, мгновенно вскипавший грязно-серым туманом. Вэйрок уже не старался удержаться возле добычи, волны и ветер начали сносить его в сторону, а молнии остервенело били и били в чудесный громоотвод, давая новую силу огню. В пламени странно корчились зеленые глобулы, в них проявились вдруг человеческие лица – старые и молодые, больше мужские, чем женские – отражение душ погубленных матросов…

Внезапно над водами Срединного моря пронесся громкий вздох, и борт «Выстрела» с негромким хлопком вернулся в прежнее состояние. Стоя на коленях, я увидел, что плоть снова на моих руках, понял, что тело снова готово меня слушать.

И перед тем, как «Элиминат» поглотила стена ливня, я успел разглядеть, как страшно обугленный остов разламывается на две половины, а зеленые огни, отрываясь от реев и мачт, устремляются в небо.

Собрав остатки сил, я расхохотался, захлебываясь водой, стекающей по лицу.

– Хо! Засмалили… свинюку!

Затем я провалился во тьму.

Все-таки устал маленько.

Я вновь висел в темноте. Нагая Грануаль крутилась передо мной в бесстыдном танце, принимая позы насколько чувственные, настолько и вульгарные. Что-то вроде достопамятного «Танца семи покрывал», только без покрывал. И я вам скажу – без покрывал этот танец смотрелся ярче. Вообще голая женщина куда эффектнее одетой, правда, Капитан Очевидность?

Я смотрел на то, как плавно, текуче, она меняет позы, как подрагивает упругими ягодицами, и вожделел. У нее были тонкие лодыжки, и вполне обозначенные икры, и в меру полные бедра, что придавало ногам идеальную форму. Многие девушки в моем бывшем мире боятся физических упражнений – дескать, ноги будут мускулистыми. В результате они разгуливают с ногами, похожими на два грубо отесанных полена. Про живот, плечи, ягодицы я уж не говорю. Как известно, многие женщины у нас на Земле больше всего пекутся о двух вещах: о хорошем маникюре и отличной прическе. То, что располагается ниже прически и по бокам от маникюра – их мало волнует. В результате, сняв с такой женщины одежду, мы можем без содрогания взирать только на прическу и маникюр.

Однако тут меня снова выдернули из сладкой нереальности.

– Жив или помираешь? Ай-ай-ай! Ай-ай-ай!

Настырные хлопки по щекам.

Гу-гуууууммммм! Дрррррааааааамммм!!!

Теплый дождь в лицо.

Снова хлопки по щекам. Черт, уже не хлопки, самые настоящие оплеухи!

– Ай-ай-ай! Неужели помирает? О горе мне! О несчастье! Не вздумай окочуриться, осел ты эдакий! Я тебе покажу! Я из тебя, сявка, душу выну! Не вздумай, иначе я уйду вслед за тобой! Помни про кваэр!

Угу, угу, как там, в Древнем Риме, говорили: помни, ты смертен! Или, если цитировать Тертуллиана – «Помни, падло – ты всего лишь смертная тля!»

Изредка знания из институтского курса истории лезут в мою дурную голову.

Шмяк! Шмяк!

Туман перед глазами постепенно рассеивался. Я заморгал, навел резкость: у лица болталась козлиная борода, с которой капало. Над нею громоздился орлиный нос, а чуть выше были знакомые очи старого мудреца.

– А… – сказал я. – Э-э… – Я набрал воздуха в грудь и сел на палубе «Выстрела», по которой яростно барабанил теплый ливень. – Франног! Вы… Я…

– Живой! Шахнар услышал мои молитвы! – Мудрец привстал с колен, с трудом балансируя на неустойчивой палубе. Мокрый халат облепил его тело, которое, как я еще вчера заметил, было не таким уж и тщедушным.

– Живой? – Я глотнул воздуха пополам с пресной водяной пылью. – Я… жив… И вы!

– И я! Какая нежданная удача!

Дрррраааааммммм!

– Ах, какой гром! Шторм набирает силу, нас, наверное, скоро опрокинет, сынок.

Я огляделся. Нос и корма «Выстрела» утонули в серой дымке, которая делалась ярко-белой при каждой вспышке молнии. Громко хлопал по вантам гик. «Выстрел» расшатывало со все большей амплитудой. Нужно срочно что-то предпринять, иначе нас опрокинет!

Я заелозил по палубе, пытаясь подняться. Ноги были ватными, но силы быстро возвращались в тело.

Мудрец, не тратя слов, цепко схватил меня за локоть и помог встать, а затем посторонился, чтобы я тоже уцепился за ванты грот-мачты.

Я навалился на планшир. «Выстрел» крутился на одном месте, опасно кренясь бортами к воде. Корабль без руля и балласта был игрушкой в руках расшалившихся волн. Он еще не черпал бортами, но только потому, что буря не набрала достаточной силы.

А может, пронесет? Может, сильных шквалов не будет? Простой ливень, скромные волны и все?

– Франног, вы как?

– Сынок, я очнулся сразу, как ты разделался с вэйроком. Я удачно упал, головой в нужную сторону… Видел, как ты забросил ту штуку, слышал, как молнии разят вампира…

– Ахарр, мне казалось, вы прочно потеряли сознание.

– Чушь. Транс или что-то подобное от воздействий вампира. Ты молодой, ты продержался дольше. Кстати, сынок, – мудрец задумчиво потер распухшую щеку, – за плюху отдельное спасибо. Нет, на самом деле, без плюх было не обойтись.

– Аргх! Вы видели… Видели, как кожа исчезла с моих рук?

– Не только кожа, и не только с рук. Я видел, как бьется твое сердце. У тебя мощное, здоровое сердце, сынок. Ну а потом все вернулось на место. Наше счастье, что процесс поглощения едва начался. Полагаю, то, что мы увидели, не более чем интерпретация поглощения, которую предложил наш разум, ибо мы имели дело с вещами сакральными, а они рациональному истолкованию неподвластны.

– Да плевать, главное – мы целы! – Я согнал влагу с лица, мельком осмотрев свои ладони. – «Элиминат» надвое рассадило. Вэйрок мертв!

– Возможно.

– Что?

– Я говорю: возможно! Тварь вроде вэйрока очень сложно убить. Их жизнь – сразу в двух мирах. «Элиминат» был лишь физической проекцией. Понимаешь ли… Ох! – «Выстрел» накренился особенно сильно, и старый мыслитель, окутавшись облаком соленых брызг, чуть не вымахнул за борт. – Ты, помнится, обещал что-то насчет якоря!

– Драхл… Ну конечно! Нужно привестись носом к ветру, а то нас опрокинет. С помощью якоря и такой-то матери мы сможем дрейфовать против волн! Уцелеем… если волны будут не очень велики. И если не будет сильных шквалов.

– А что, его долго мастерить, этот якорь?

– Да он готов почти. Якорь – это наш плот!

– Наш плот?

– Ах черт… Остов плота! Нужно его немного утяжелить, чтобы он не порхал по волнам, иначе ничего не выйдет.

Под «немного» я разумел чугунную печку камбуза. Я своротил ее могучим рывком, вырвав крепления из досок. Прощай, тепло, прощай, горячая вода! А впрочем, всегда можно задействовать печку, что стоит в каморке Мамаши. Только жаль, у той печки отломана дверца, дымить будет!

Печка оказалась не слишком тяжелой. Я подволок ее к каркасу плота и начал крепить канатами. Франног стоял над душой, не смея помочь советом – в сооружении плавучих якорей он ничего не смыслил. Когда за спиной послышался грохот, я не обернулся: старый мудрец, проклиная все на свете, растянулся на шаткой палубе, по нему с глухим стуком перекатывались деревяшки.

Я не сказал старику, что мастерю якорь «на глазок». Попросту говоря, я не знал, удержится ли остов на плаву с печкой, или сразу, топориком пойдет ко дну. Дело в том, что плавучий якорь обязан находиться в притопленном состоянии, иначе он не сможет испытывать сопротивления воды, которое помогает развернуть корабль носом к волнам.

Придется положиться на удачу. Или на неудачу, что верней. Но второго шанса у меня не будет – крепнущий шторм не позволит вытянуть якорь и оснастить его дополнительными поплавками, волны и сейчас каждую секунду готовы сделать кораблю оверкиль.

Франног с охами завозился за спиной.

– Ну как… ой… Когда будет готово?

– Почти… – Я в лихорадочной спешке связывал разновеликие канаты в один длинный буксирный трос.

– Ик… По-моему, у меня начинается морская болезнь…

– Терпите, уже скоро!

– Ик!

Прочный на вид узел легко распался, когда я на пробу дернул веревку. Неудачи!

– Ик-ик!

Я набросил новую петлю, потянул за концы, затягивая узел.

– Ик! Бэ-э-э!

– Проклятье! Не рыгайте на палубу!

– Я… Ик! Я стара… Буэ-э-э-э…

– Ик! – Меня тоже замутило. Я и раньше знал, что мой желудок слабоват для качки, однако за время пути, казалось, слегка пообвыкся. Но теперь будто весь организм взбунтовался просто из солидарности с мудрецом. Вскоре я и Франног икали на пару, с той только разницей, что мне удавалось подавлять рвотные позывы.

Наконец, сдерживая дурноту, я прочно закрепил печку и привязал буксирный канат к скелету плота. Якорь – загляденье! На связку стеньг и реев уложена раскуроченная шкиперская койка, придавленная серой, почти черной чугунной печью.

– Все готово! Ик-ик!

– Ик! – утвердительно кивнул мудрец, тускло отблескивая лысиной. – Мне кажется… ик!… что такая восприимчивость к качке, это побочный эффект прерванного поглощения! Ик!

– Плевать на это! Ик! Подберите буксирный канат и тащите за мной!

– Ик! Однако у меня уже болит диафрагма! Ик-ик!

– Делайте… ик!.. что велю!

– Ик!

– Ик-ик!

Упираясь босыми ногами в скользкие доски, я поволок плавучий якорь на нос судна. Ох, и страшно же мне снова стало – а ну, как не успею, и нас опрокинет?

То ли я был так слаб, то ли действительно хватил через край с печкой, но якорек показался мне каторжной ношей (о, я знаком с каторгой не понаслышке, как и многие пропаданцы – я успел вкусить каторжного житья, о чем не люблю вспоминать). Удастся ли перевалить его через борт? И не утонет ли он? И не кувыркнется ли «Выстрел» прежде, чем я швырну якорь в «бездну вод»?

Громовые раскаты слились в рокочущий гул. Волны росли на глазах, уже заворачиваясь вспененными языками. Видимость была – метра на четыре от борта, ветер бросал пригоршни капель в лицо.

Только бы выгорела хитрая затея!

Борясь с качкой и надсадной икотой, я подтащил якорь к трапу, что вел на бак. Поднять его по нешироким ступенькам казалось невыполнимой задачей. Я ухватил якорь за поперечину и, закусив губу до крови, поставил «на попа»: в таком положении громоздкий якорь можно было попытаться протащить.

Есть ступенька! И еще одна! Но до чего же они скользкие! Не дай бог упустить: внизу икает Франног, якорь мгновенно убьет старика, раздробив ему кости.

На меня обрушился веер брызг. Лихая пляска корабля чуть не вырвала поперечину из рук. Мудрец, уже подступивший к лестнице, вдруг клюнул носом и упал на колено.

– Не спать, убью! – гаркнул я, преодолев еще одну ступеньку. – На ноги, старая зараза! – Я специально кричал обидное, чтобы взбодрить старика (да кому вру – я, правда, от всей души его костерил).

Мудрец привстал… все понял и кивнул со слабой ухмылкой. «Выстрел» крутанулся, черпнул бортом, и налетевшая волна подхватила старика в зеленую ладонь. Я едва устоял, судорожно стискивая поперечину. Мудрец прокатился до штирборта и неминуемо был бы смыт, если бы не канат, который он намотал на локоть. Якорь в моих руках дернулся, канат натянулся… и мудрец, из-под которого выдернули водяную перину, шлепнулся на палубу, как огромная мокрая лягва.

– Аргх! Вставайте! Вставайте! Ик! Ик! Ик!

Франног приподнялся и, вяло перебирая руками, начал подтягиваться к баку. Я едва удерживал якорь; мало того, что весил он немало, так теперь на него пришлись лишних семьдесят килограммов старого мудреца. В борт «Выстрела» ударила очередная волна, и снова мудрец воспарил на водяной подушке. Однако теперь он прочно держался за буксирный канат. Наконец, панически перебирая руками, он подобрался к подножию трапа, и я смог возобновить восхождение. Франног поспевал следом, из опасений встав на четвереньки.

Площадка на баке была скользкой, словно ее полили маслом. И темно-красной от размытой крови. Я выпрямился и облегченно вздохнул. Прислонив якорь к фальшборту, отобрал у Франнога буксирный канат и торопливо привязал его к стальному кольцу, которое специально для таких целей было ввернуто возле бушприта.

Теперь остается уповать на милость богов. И… на удачу? Улучив миг между приступами икоты, я склонился к мудрецу:

– Франног, дайте мне подзатыльник!

– Ч… ик!.. что?

– Мне нужна неудача! Невезуха! Облом!

– Сыно… ик-ик!

Мудрец все еще стоял окарачь. Он принялся замедленно вставать, но я не утерпел: бранясь, сгреб отвороты халата и вздернул старикана на ноги.

– Прямо сейчас! Каждый миг на вес золота!

Франног кивнул, кое-как размахнулся, и вяло шлепнул меня по затылку.

– Слабосильно! Ахарр! У девки и то сильнее выйдет! Вспомните, как я вам плюху отвесил! Ну же! Месть!.. Нет, снова не годится! Франног!

– Что, сын мой? – кротко воздел очи мудрец.

– Ваша мама жила с павианом!

– Ах ты, сявка!

Чудодей с размаху врезал мне по сопатке, да так, что я чуть не вылетел за борт.

– Ой! – Я схватился за разбитый нос и едва придержал ответный удар.

– Ох… Сын мой! У тебя кровь! Прости…

– Угм!.. Хорошо… но мало! Для верности отвесьте мне пинка!

– Сынок!

– Не чинитесь, не в гостях, старый вы хрен! Бейте смело! – Я повернулся спиной, ощутив на губах вкус крови. – И не забывайте про павиана и мамашу! Ох!.. Да не туда-а-а-а, выше!.. Где вас учили пинки раздавать? Вс-с-с, как больно-о-о!..

«Выстрел» дал значительный крен, окунувшись левым бортом по шпигаты. Якорь начал падать на мои ноги. Я подпер его коленом, чуть не рассадив коленную чашечку.

Итак… Довольно ли невезения, к которому я почти не приложил стараний, для нужной мне удачи?

Море начинало шуметь, и этот звук прорывался сквозь рокот грома. Верный признак, что волны растут. Нельзя терять ни секунды! Я схватил якорь за поперечину, и, поднатужившись, попытался взгромоздить его край на планшир. Нет… Непомерная тяжесть! Одно дело тянуть якорь волоком, совсем другое – поднять его выше пояса и перевалить за борт, особенно после того, как тебя чуть не стрескал сакральный вампир.

– Франног!

– Ась? – Мудрец подался вперед, орлиное лицо бледненькое с прозеленью, как у свежего покойника, под глазами круги.

– Хватайтесь за нижний конец! Поднимайте! Я не осилю один!

– Но…

– За петлю от каната! Быстрей!

– Моя спина!

– Аргх! Выбирайте между спиной и жизнью! Вы… Павиан… Ваша мать… Я вам сейчас такое про нее расскажу!

Франног молча поймал якорь за петлю, ахнул и приподнял, побурев от натуги. Вены взбухли на его высоком лбу и шее. Я вложил в рывок все силы без остатка. Шум волн и громовые раскаты заглушили надрывное пыхтение горе-мореходов, перемежаемое ругательствами, самые непристойные из которых доносились из уст мудреца.

Поперечина улеглась на планшир. Я поднажал: перехватывая за витки каната, вздергивая, рывками продвигал якорь вперед.

А Франног взялся за поясницу и скрючился вдвое:

– Мой позвоночник!

– Стойте! – Теперь я едва удерживал якорь, чтобы тот не плюхнулся в волны. – Эрт шэрг… Мне нужна ваша помощь! Толкайте якорь! Он должен упасть от наших совместных усилий. Неудачи… Ну же? Не мне вам объяснять! Если я столкну якорь один, он может утонуть. Ну и мы тогда… следом.

– Ох-ох, Шахнар! – Мудрец уперся в торец якоря. – Непосильная работа в мои годы!.. Х-хак!

И якорь соскользнул в воду, заставив канат с визгом проехаться по планширу.

Утонет? Нет! Он выпрыгнул из воды, как поплавок (черт, я и думать забыл о том, что в шторм торец якоря запросто может пробить дыру в судне!), и запрыгал по волнам, отдаляясь от «Выстрела».

Франног со стоном осел у борта.

Наполнившись водой, печка перевернула остов, почти полностью утопила его. Но якорь остался на плаву! Я на это и рассчитывал. Я начал вытравливать буксир, который дергался в руках, словно я держал за повод дикого жеребца (боже, как я люблю такие средневековые метафоры!).

Только бы выдержали узлы! Нужно быть готовым ко всему с этими неудачами!

Якорь канул во мгле. Канат натянулся и завибрировал. «Выстрел» дрогнул, разворачиваясь носом против волн.

Сказочно!

Суть плавучего якоря проста: дрейфующий по ветру корабль тянет за собой плавучий якорь, однако тот, испытывая сопротивление воды, поворачивает корабль носом против ветра, выводя его, таким образом, из-под удара опасных бортовых волн, которые играючи могут положить корабль набок. А смастерить якорь можно из чего угодно – из парусов, мешков, бочек.

«Выстрел», скрипя и шатаясь, проваливался в бездну, чтобы через миг вновь взобраться по почти отвесному, завитому в бурун скату. Казалось, корабль, замедлив дрейф, стал держаться на воде куда уверенней. Впрочем, это, возможно, была моя иллюзия. Я наклонился и похлопал мудреца по плечу:

– Эгей, старая швабра! Дельце выгорело! Теперь покамлайте Шахнару, чтобы волны не выросли круче мачт! Да, еще… Вашей маманьке – спасибо!

«Выстрел» зарылся носом, вывернув на нас несколько бочек воды.

Я спустился на шканцы, поддерживая стенающего Франнога за локти. Ежели корабль почти неуправляем и в каждый миг грозит хлопнуться набок, пережидать негоду лучше на открытой палубе, чтобы в случае катастрофы не оказаться в ловушке каюты или трюма. Буруны сыплют брызгами, льет дождь, задувает ветер, однако все это можно перетерпеть в южных морях без особого ущерба для здоровья.

Я поймал обрезок рея, чудом не смытый за борт, и привязал к нему старика обрывком каната. Другой обрывок захлестнул вокруг мачты и соорудил из него скользящую петлю. Затем одну руку просунул в петлю, а другую – под обмотку деревяшки. Теперь мудрец, впавший в состояние, близкое к летаргии, был на привязи. Да и я не скользил по палубе. В общем, мы вчетвером (вместе с кваэром и моим Ктулху) надежно себя привязали.

Я очень редко молюсь богам. Я в них не особенно верю. То есть верю – но без того трусливого фанатизма, что свойствен святошам и кликушам. Несмотря на то, что я отчаянный трус, в глубине души я прекрасно сознаю, что человеку дана свобода воли – и никакие боги, молись им или нет, тебе не помогут. Сам, своими кривыми, растущими из задницы ручками ты должен ковать свое счастье.

Тем не менее, я помолился всем богам сразу. Затем улегся у мачты и стал ждать на море погоды, вспоминая всех женщин, с которыми меня сводила судьба.

Но, черт подери, почему я все время вспоминал Вандору?

Дураки вроде меня всегда обещают начать новую жизнь с понедельника. Я же модернизировал обещание, перед тем, как окончательно отрубиться от усталости, послав вселенной сигнал: мол, если уцелею в шторм, обязательно начну новую жизнь. Ну вот честно-честно-честно.

Врал, конечно. Как и тогда, когда был привязан к мачте.

Громкий треск и содрогание корпуса «Выстрела» вырвали меня из забытья. Я вскочил, словно ожгли крапивой, взмахнул руками и бросился к выходу из каюты.

Точнее – попытался вскочить, взмахнуть и броситься.

Не сложилось. Кисть левой руки рвануло болью, и я растянулся на палубе лицом вниз. В тот же миг с характерным деревянным стуком на мою спину упало бревно. Его конец больно приложился к затылку, затем бревно скатилось на доски, дернув почему-то за собой правую руку.

Ошалевший от потока событий, я попытался вскочить еще раз.

И снова растянулся носом вниз, чувствуя, что обе руки разведены в стороны и к чему-то привязаны!

Это… Это как же… Меня пленили? Но кто?

Лежа на просмоленных досках, я осторожно приоткрыл глаз…

– Да что за нахрен!

Во-первых, я был не в каюте, а на палубе, а во-вторых… Одна моя рука была по-прежнему привязана к мачте, а на второй… болталась тяжелая деревяшка!

О боги! Мудреца таки смыло за борт! Он мертв!

Сейчас кваэр остановит мое сердце…

– Мастер Ко-о-ов!

О боги! Мудрец таки жив!

А теперь скажите, боги, только скажите честно: что лучше?

– Олег! Друг Олег! – завывал где-то на палубе Франног. Завывал испуганно, почти рыдал. Но к его крикам по любому поводу я уже привык. Может, старик увидел крысу? Или защемил бороду в досках палубы?

Я с ворчанием сел на палубе, щурясь на свет. Погано мне было, как с похмелья: раскалывается голова, глаза слипаются, тошнит. Осторожно высвободился из промокших веревок, ногой откатил рей и только потом осмотрелся.

Было раннее утро. Лоскуты серых туч медленно уплывали к западу, сторонясь румяного солнца, которое уже начинало припекать (черт, я действительно умею красиво складывать слова, ну оцените: румяное солнце, лоскуты серых туч!). В воздухе висела редкая сетка тумана.

Стало быть, «Выстрелу» удалось пережить ураган. Мачта на месте, доски палубы – тоже, корабль вроде цел, неизвестно, правда, что делается в трюме. А что за треск меня разбудил? И какая напасть приключилась с Франногом?

– Ай-ай-ай! – заблеял тем временем старикашка. – Нам…! – Он употребил одно слово, которое прежде и я не очень-то старался пускать в ход.

Я хмыкнул, потом расхохотался. Встал, опираясь на мачту. Какое чудесное утро! Легкий, пока еще прохладный ветерок…

– Мы тонем, Олег! «Выстрел» выбросило на рифы!

– Тухлая каракатица!

Вы заметили, что я начал ругаться, как заправский морской волк? Погодите, я изображу еще: чертова барракуда! Семьдесят семь тысяч семьсот семь мертвых кашалотов! Нет, это, по-моему, уже перебор. Пусть будет – пять тысяч. Ох, девочки и мальчики, я вижу по вашим глазам – приключилась беда. Вы же снаружи и можете рассматривать «Титькион обширный» со всех боков, а я внутри – и не могу понять ситуацию… Но мне страшно! Вы уж поверьте, я мастер бояться. Дайте мне время – и я закачу вам истерику. (Вру. А может, и нет. Но все-таки брешу, как сивый мерин. Вообще – лучше не верьте мне, я то еще брехло.)

Что за ирония! Спастись от урагана, чтобы напороться на рифы. Боги, наверное, ухохатываются на небесах… Чтоб их всех пробрала икота!

Внезапно «Выстрел» дал резкий крен на левый борт. Скользкая палуба метнулась из-под ног, меня поволокло к фальшборту. Дорога была короткая и знакомая. Я не успел даже выставить руки, как с треском врезался в преграду. Лбом. От удара глаза сбежались в кучку, и слезы брызнули из них, мешая видеть. Я зарычал и дернулся, порываясь встать, но первая попытка не удалась. Не удалась и вторая: ноги отказывались слушать хозяина. Где-то в стороне что-то невразумительное блеял старый бородатый козел.

Оставив на время попытки подняться, я решил передохнуть, гадая при этом, сколько времени «Выстрел» удержится на плаву. Впрочем, он мог спокойно осесть на рифы и сидеть на них сиднем до первого шторма. В этом случае лихорадочная торопливость была ни к чему. Однако я хорошо помнил о своем проклятии, и потому готовился к худшему.

– Олег! Мой дорогой друг! – взывал Франног непонятно откуда, словно бы из трюма. – Не бросай старика, помоги!

– Ведите себя достойно, мудрец! – рявкнул я. Крепко вцепился в планшир, подтягивая свое тело. (Мимоходом заметил волнистую трещину в досках фальшборта. Уж не от удара лбом ли? Ну вот, а кто позавчера хвастал Франногу, что может пробить головой стену каюты?) Утвердившись на ногах, я огляделся. Кажись, пока я поднимался, корабль накренился еще сильней. Чтобы не выпасть за борт, приходилось держаться за планшир и опираться на него ягодицами.

Очевидно, «Выстрел» здорово пропорол днище о подводные камни. Оставались считанные минуты, потом он уляжется набок, а там… Или утонет, что совсем плохо, или застрянет на рифах, что предпочтительней – надо ведь достроить плот! Черт, куда вчера подевался обрезок пилы? Проклятый вэйрок спутал все карты!

– Олег, друг мой! Помоги, я сейчас упаду!

Крики доносились с бака. Однако никакого мудреца я там не увидел.

– Франног, так вас растак, где вы?

– Здесь! – Голос доносился от борта, где стоял я, но я не поручился бы за это – слишком уж шумело в голове от двух ударов, полученных с минимальным промежутком.

– Где «здесь», проклятый мудрец?

– Тут…

– Где «тут», чтоб вас пеплом развеяло?

– Бу!

– Что?

– Меня мутит!

«Выстрел» кренился все ощутимей. Нет времени расспрашивать старика…

– Франног!

– Да?

– Пойте!

– Что?

– Пойте, проклятый мудрец!

– Не понимаю…

– Пойте, старый сухопутный бабай, я отыщу вас по голосу!

До Франнога дошло, и он затянул гнусаво и абсолютно мимо нот:

Я с трудом подавил желание завыть в такт словам идиотской песни. Я никогда и мысли не допускал, что сухой аскет – лирик в душе. Но песня определила направление: Франног точно был на носу корабля. Если судить по голосу, ничем его не привалило и ничего у него, кроме головы, не повреждено. Однако он не может двинуться, это факт.

Я начал перемещаться по направлению к носу приставными шагами. Старик пел, перемежая строфы страстными призывами о помощи. Где же он, побери его Драхл? В каюте? В трюме? Я почти физически чувствовал, как время, отпущенное на спасение мудреца, просыпается сквозь пальцы последними песчинками. Не успею – мудрецу каюк, и мне тоже. Перед глазами все плыло. Вот и бак корабля, он же нос, если по-простому. Где этот чертов мудрец?

– Где этот чертов мудрец? – заорал я.

Франног на секунду смолк, но почти тут же воодушевлено затянул новую балладу:

Мудрец был где-то у самого бушприта. Я заковылял по трапу. А Франног все пел и пел.

Он болтался над водой, как муха в паутине, запутавшись в тросах такелажа, что свисали с бушприта. Я увидел его спину в полинявшем халате и тусклую лысину, которая стала пунцовой.

– Я здесь! – крикнул я. – Сейчас помогу! Больше петь не нужно!

– Больше петь не нужно!

– Ох, ты уже здесь, сынок! – Мудрец настолько запутался, что не смог поднять головы. – Я любовался рассветным морем, и тут… Толчок, удар! Я выпадаю за борт! И вдруг – я повисаю между небом и землей! Смотри, я вижу камни – это рифы!

Я перегнулся через борт: под водой, метрах, наверное, в двух, на окатанных зеленоватых глыбах колыхались бурые космы морской травы. Между глыбами зияли провалы, из которых поднимались широкие изумрудные, словно тканевые ленты других водорослей. Пульсируя зонтичным телом, проплыла медуза.

– Ахарр… Вот задница!

«Выстрел» содрогнулся, и стало слышно, как вода с плеском вливается в трюмы.

Я дернул за канаты… Нет! Я, конечно, могу вытянуть мудреца на палубу, но прежде чем распутаю тенета, «Выстрел» хлопнется набок и Франног скажет буль-буль карасям и прочей морской живности. Насколько погрузится корабль? Хватит ли длины веревок, чтобы удерживать голову мудреца над поверхностью воды? И сколько я смогу ее удерживать, пока не устану? А мокрые канаты будет очень сложно распутать! А кваэр не спит. Не дремлет кваэр, чтоб ему сделалось пусто!

Меня охватило чувство беспомощности. Я ничем не могу помочь старику! Чтобы освободить его, требуется хороший острый кинжал. И время – хоть немного времени, прежде чем «Выстрел» ляжет набок и утопит несчастного аскета.

А впрочем…

– Куда вы задевали свой ножик, Франног? – быстро спросил я, стараясь, чтобы голос звучал по возможности спокойно.

– Ножик? – Старый мудрец беспомощно дернулся.

– Ваш перочинный нож, с которым вы вчера ходили на Вомака!.. Дурацкое имя, под стать этому недоделку-мазохисту!

– Э… Дай Шахнар памяти… Я вроде сунул его в карман халата сразу после того, как ты мне его отдал. Чисто рефлекторное действие. Полагаю, он и сейчас в кармане. Но зачем тебе ножик?

Не раздумывая больше, я перемахнул через планшир и, уподобившись пауку, медленно ползущему к своей жертве, начал подбираться к мудрецу. Сделал ногой петлю, встал в нее, потом уцепился рукой за канат, а другую сунул в карман к чудодею.

– Только не дергайтесь больше, Франног! – процедил сквозь зубы.

– Я не дергаюсь, – отозвался мудрец. – Не дергаюсь я. Но мне страшно… Я совсем не умею… – Вдруг его голос стал испуганным: – Ты что, хочешь перерезать веревки?

Я выругался. В первом кармане ничего не было, кроме задубевшего носового платка.

– Да, и не кричите мне в ухо!

– Но… Но если ты перережешь веревки, я упаду в воду!

– К этому и стремлюсь.

Пальцы нащупали второй карман. Если этот маразматик ничего не напутал…

Франног заревел благим матом:

– Олег, Олег, я думал, ты развяжешь канаты и затащишь меня на «Выстрел»!

Словно отзываясь на свое имя, судно дернулось и накренилось еще больше. Оставались считанные секунды, а потом… Хвала небесам, пальцы нащупали рукоятку! Извлекая нож, я издал торжествующий рев.

Франног сказал, и голос его был страшен:

– Олег, мастер Ков, я боюсь воды! Я много раз ходил на кораблях, но оказаться в воде боюсь пуще смерти! Оставь все как есть, Олег! Святым именем пророка Зарта прошу – оставь!

– Не блажи в ухо! – цыкнул я. Зубами сдернул костяную насадку-футляр и начал перепиливать канаты. Я бы вгрызся в них, если б имел тигриные клыки.

– Олег, Олег, молю тебя и заклинаю бронзовым троном царя Аль-Кан-Раса, Урешем, Драхлом, Ахарром, Шахнаром, Шенго, а еще бриллиантовыми сосками богини Адари – оставь! Я НЕ УМЕЮ ПЛАВАТЬ!

Он сказал «ПЛАВ…», а «…А-А-АТЬ!» докричал уже у самой воды. Глаза мудреца напоминали два блюдца, а раззявленный рот – вход в пещеру.

Мудрец бултыхнулся в воду, и сразу «Выстрел», скрежеща и постанывая, как раненый великан, начал заваливаться. Не раздумывая, я прыгнул, стиснув нож в зубах. Ухнул с головой, оттолкнувшись от склизлых камней, выскочил из воды и сграбастал хлебающего соленую морскую воду мудреца. Обхватил рукой за шею и начал отгребать, стараясь уйти от падающей громады, чья тень уже накрывала, накрывала…

Я успел!

Громко хлопнули по воде мачты и гик, раздался треск отлетающих от шпангоутов досок, скрежет, хруст и скрип… Поверженный «Выстрел» со стоном лег на камни, и вода с бурлящим звуком стала наполнять его корпус.

Я скроил болезненную гримасу: эх!

Корабль капитана Заррага, сработанный из ценного кедра с гор Абнего, нашел свое последнее пристанище на рифах Срединного моря.

Ну и хрен с ним.

Некоторое время спустя я, устроившись животом на плавучем якоре (плиту я, разумеется, уже спровадил в море), подплывал к останкам «Выстрела». Мудрец сидел позади, смертельно обиженный на мое самоуправство, и, не переставая, гугнил под нос что-то скверное.

Обойдя «Выстрел» по кругу, я покачал головой и громко обозвал себя дураком.

– Это ты к чему? – холодно поинтересовался Франног.

– Да как вам сказать… – откликнулся я, седлая остов плота. – Меня вдруг осенило… Хорошая мысля, знаете, она опосля приходит… Здесь либо вина вашего проклятия, либо моя дурость. Во-первых: зачем мы, надрываясь и рискуя быть смытыми в море, волочили плавучий якорь на бак? Ведь сам якорь, привязанный к бушприту, можно сбросить у любого борта, где угодно! Вон, хотя бы через пролом от мачты! Волны в любом случае вынесут его куда нужно. А чтобы не пробил нам борт, можно было его отпихивать веслом!

– Гм!..

– И второе: зачем я потел, резал пальцы и надрывал пупок, стравливая кучу канатов, если ванты мачт – целехоньки? Это же готовые канаты, только выбленки надо обрезать! Ну, так не дурак ли я, а?

Мудрец задумчиво потеребил козлиную бороденку:

– Я не рискну с тобой спорить, сынок.

Я подумал и сказал:

– А еще у нас нет воды. Мы, пока доплывем до побережья, скукожимся от жажды и станем… похожи на вашу маму, Франног!

– Держите-ка еще одну! – Отфыркиваясь, я забросил на плот серо-зеленую тарелку с волнистыми краями. – Эта последняя. Хфу-у-у… От глубины уши ломит и в голове… бабочки порхают. Такие, с грудями и попами, чирлидершами кличут. Боюсь, еще одно погружение, и наверх поднимется мой хладный труп. – Встав ногами на риф, я оперся о край плота, пытаясь отдышаться. – Эти заразы держатся за свои места, как наши депутаты! Франног, вы уверены, что это устрицы?

Надменно поджав губы, мудрец взял скользкую, обросшую тиной раковину и бросил в торбу из парусины, которая свисала с края плота в воду, крепко привязанная за люверсы канатами.

– Итого пятнадцать. Воды и пищи на трое суток. Жаль. Не думал, что ты такой слабак. На островах Инабиру за устрицами ныряют женщины, они совершают до тридцати погружений за день, при этом – на глубину куда большую, и…

– И живут, припеваючи, до самой смерти, которая наступает в неполные сорок от кровоизлияния в мозг. А нырять принимаются, еще не встав с горшка. Бросьте, Франног! Вы не ответили: это устрицы?

Франног смерил меня презрительным взглядом:

– Послушай, дружок, я живу на этом свете более восьмидесяти лет и повидал такого, что тебе и не снилось. Я преисполнился мудрости уже к сорока, и с тех самых пор редкий человек подвергал сомнению мои слова. Я сказал раз, и этого раза достаточно. Тем более достаточно, что мой собеседник…

– Да-да, неуч и тупая солдатня, я знаю. Мне и десять раз повтори – не пойму, а если пойму, то неправильно, а если правильно, то сделаю не так, а если так – то все равно криво, а если не криво, все равно развалится, потому что плохая карма. Бросьте, Франног! Что за детские обиды? Вот подумайте: я не обрезаю канаты, «Выстрел» падает набок… Вам знакомо морское словечко «амба»? Или вы предпочитаете сухопутное «хана»? Не обрежь я канаты, получилась бы из вас со всех сторон мокрая лепешка! Ну и я благодаря кваэру отправился бы на тот свет.

Бороденка чудодея, от морской соли похожая на серый веник с выдранными прутиками, мгновенно встопорщилась:

– Глупец! Дубина! Да ты, пустоголовый, даже представить не можешь, что есть для нас детские страхи. Наши переживания! Они въедаются в нашу память корнями. И они сидят там, и шевелятся там, и только последний кретин…

– Кгм! Франног, за «кретина» можно и в глаз.

– Да-да, в глаз! Я еще припомню тебе оплеуху! Я еще припомню мою мать, которая жила с павианом, «старую вешалку» и «кошелку»!

– Кошелку? Нет, вот «кошелкой» я вас не обзывал, это точно! «Старой заразой» – было, но когда я обзывал вас «кошелкой»? По-моему, у вас припадок самокритики. Кошелка, нет, ну надо же!

– О-о, Шахнар, не повторяй этого слова! Ты бросил меня в воду… ты заставил меня пережить то, что я испытал много-много лет назад… Ты всколыхнул мои самые глубинные детские страхи, понимаешь или нет, мерзавец такой?

Я плеснул ладонью, подняв веер брызг.

– Драхл! Ну, если вы об этом… Меня примерно так и научили плавать. Дело в том, что до пяти лет я тоже плавал не шибко. Отдали меня в парусную школу. Тонул я там раза три, один раз меня течением несло… ну, неслабо так несло, пока за корягу не уцепился. Но плаваю я с тех пор как рыба и воду, кстати, люблю.

– О, заткнись!

– Эрт шэрг! А кто говорил, что он собирает всяческие правдивые истории?

Мудрец не ответил.

– Ну и насчет детских страхов. Как-то раз я чуть не убил мешком с гайками своего дядю. Понимаете, просто баловался, бросал мешок со старыми тракторными гайками в забор. Вот так: «Баб-бах!» Невинные детские шалости! И вот мешок случайно перелетел забор, мимо которого как раз проходил…

Франног демонстративно отвернулся и перешел на нос плота, под навес, где сел, скрестив ноги и прикрыв руками мохнатый пупок.

– Это устрикус гигантис, эндемик южных морей, – молвил он так, словно делал большое одолжение великовозрастному балбесу.

– Ну смотрите мне! Если получится, что я корячился зря, а паче того, если мясо этих ракушек будет ядовитым и не сгодится даже на суши… Я сам из вас сделаю сяке-маки, а бороденку пущу на хаяши вакаме!

– Ты говоришь много странных слов, Олег, – задумчиво проронил мудрец. – Слов, значения которых я не понимаю…

Я кивнул с умным видом:

– Франног, вы похожи на покемона.

Я знаю, что вы думаете, я вижу это по вашим скучающим глазам: где приключения? Где, крутые опасности, секс, кровожадные пираты, страшные схватки и все такое прочее? Где явное колдовство в виде файерболов (господи, я блюю от этого слова!), где крутой герой в стиле «Всех нагну – один останусь»? Где свой замок? Где гарем из податливых самок с одной извилиной? Ну, могу вам сказать – кое-что будет, кое-что уже происходит, однако ни замка, ни гарема самок, чтобы пропаданец тешил свою глупенькую плоть, я вам не обещаю. Кое-кого я, конечно, нагну по ходу пьесы, но в основном я буду бегать и драться без особого пафоса и успеха. На мне – заклятие неудачи, помните об этом! И еще – я трус. Никогда об этом не забывайте! Если вам нужны удачливые герои без страха и упрека – ищите в другом месте. А здесь… здесь только Олег Ковалев, пропаданец со страхом и упреком, угодивший в переплет, из которого пытается выбраться.

Как-то так.

Я рывком взгромоздился на плот.

– Мне мнится, сынок, ты сейчас обозвал меня не очень-то приличным словом…

– Забудьте, Франног, это обычный мультисарказм. Он, конечно, больше свойствен правильным девушкам, которые общаются с правильными мальчиками… э-м-м… Так, забудьте. Просто сидите и не сквиртите, тьфу, не трындите мне тут, старый вы сверчок.

Я прошелся по плоту.

Эту постройку вернее было назвать «горе-плотом», так как соорудил я его из всего, что удалось отвоевать у погибшего корабля. Доски, отлетевшие от шпангоутов, брусья, койки, двери, шкафчики, разнообразные обломки. В ход пошел даже рундук, который я вызволил из затопленного камбуза (из него, конечно, вывалили сперва мокрую угольную кашу). Плот удался довольно высоким, но хлипким: без утопших пилы и топора, вооруженный лишь перочинным ножом, я не смог нарезать в дереве зарубки для канатов, так что вся конструкция гуляла под настилом, ненадежно связанная между собой. Хорошая волна грозила разметать это сооружение в считанные часы.

Я сделал плот продолговатым, дабы обеспечить ему хотя бы минимальные ходовые качества, и предусмотрительно оставил щель для мачты, под которую намеревался использовать гик (хотя обычно гик не использует щель, поскольку кто ж ему, бородатому очкарику, ее предложит). Маленький парус я хотел смастерить на досуге. Вместо весел, смытых ураганом, предстояло грести обломками досок.

Я выловил из камбуза остатки еды, и, пока нырял за устрицами, Франног рассортировал то, что еще было съедобно. Немного ветчины, пара яблок, огрызки овощей. Покамест голодная смерть нам не грозила. Хуже было с водой. Я первым делом, еще до постройки плота, успел нацедить с обрывков парусов, не окунувшихся в море, дождевой воды. Получилось на две трети кастрюльки, которую накрыли плотной парусиной и поставили в рундук рядом с пищей.

Мы коротали время на рифах до заката, устроившись под навесом. Слишком утомленный постройкой плота, я решил пуститься в путь, когда спадет жара. Мудрец придремывал, я, сидя неподалеку, без конца молол языком. Растянутая над головой штормовая роба капитана Заррага ужасно воняла прогорклым маслом. Сбоку виднелся темно-коричневый скелет корабля – грудная клетка великана с выломанными ребрами. Иногда «Выстрел» скрипел и постанывал, тягостно и жалобно, как вэйрок в последние мгновения жизни.

Я хотел подкрепиться устрицами, но Франног настоял на том, чтобы съесть их, когда не останется ни еды, ни питья, – болтаясь за бортом, устрицы могли оставаться свежими несколько дней.

Пришлось жевать ветчину и грызть капустные листья, горьковатые от морской соли. Воду – себе полкружки, Франногу – четверть (я распределял справедливо, по массе тела, а вы уж решили, что я трус, подлец и последняя сволочь? Я – добрейший, честнейший и смелейший красавец из всех, кого носила земля, то-то она меня выбросила на воду!), я посоветовал пить, надолго задерживая во рту. Если вам когда-нибудь взбредет на ум поприключаться в море, приключайтесь лучше на яхте какого-нибудь Ромы А. Случится вам претерпеть морскую катастрофу, откормленную тушку Ромы всегда можно пустить на гуляш.

И вот кроваво-красный закат разлился на полнеба, потом загустел, почернел, как и полагается крови. Солнце упало в прорезь горизонта, как жетон в игровой автомат. Давненько, ох, давненько я не видывал игровых автоматов… Волной накатил легкий, пьянящий, но, блин, не попутный ветер.

Старик завозился на бухте канатов, потирая належанные бока.

– Темнеет.

– Да, скоро нам пускаться в дорогу. Хотите еще смешную историю?

– НЕТ!

– Я, на самом деле, Франног, знаю тысячи веселых историй…

– Оставь меня в покое! У тебя слоновье чувство юмора, Олег!

– Даже про двухголового минотавра с острова Ренкас? В канун Нового года его жена – у него была жена, только представьте! – послала его за…

– О небо, ад, боль! За что мне это проклятие? Не хочу!

Ну-ну. А то я бы тебе пересказал по-своему мульт «Падал прошлогодний снег». Хорошо иметь в голове огромный культурный базис мира Земли. Просто подбиваю его под местные реалии – и оп-па, я уже – самый модный и остроумный рассказчик во всей Селистии.

– Сдается мне, вы до сих пор на меня злы.

– Это тебе не сдается, это так и есть на самом деле!

– Ну, раз вам не по нутру анекдоты, не спеть ли мне песню? Да на свой лад?

– О небеса! Проклятый солдафон, тупица, невежа… Рассказывай свой анекдот.

Но я промолчал. Выбрался из-под навеса и, потирая булыжный подбородок, некоторое время пристально разглядывал северный горизонт.

Если Зарраг ничего не напутал, до фалгонарского побережья ориентировочно двести миль. Неделя пути. Случится попутный ветер, выйдет меньше. Но задует ли он? И удастся ли соорудить годный парус? И не умрет ли за это время старый елдун?

Густая щетина скрипела под пальцами. Побаливало, будто его кошка шершавым языком лизала, раненое плечо.

И категорически нельзя забывать, что я проклят на невезение! Возможно, до самого берега нам не встретится ни одного корабля, ни одной рыбацкой шаланды, которые выходят на лов и за двадцать, и за пятьдесят миль от берега! Да, и еще вода… Сказочно! Я уже сейчас чувствую зверскую жажду!

Мудрец завозился под навесом:

– Ну что, нам отправляться в путь?

– Пускай жара спадет. Дождемся звезд и луны. Нам грести пока хватит сил, помните об этом, Франног.

Наконец черный купол опрокинулся над морем, стирая грань между небом и водой. (Нет, я никогда не смогу отрешиться от велеречивого стиля, хотя и пытаюсь его контролировать – но это адски сложно, поймите, тут почти все так говорят!) Среди хрустальной мишуры звезд я легко заметил Большую Медведицу, взглядом провел прямую линию от края ковшика вверх и отыскал Полярную звезду. Север. Наша дорога. Созвездия здесь полностью совпадают с земными. А вот очертания континентов – другие, даже на примитивных картах это видно. Странно, создается ощущение, что Вселенная та же – а вот Землю… Землю заменили на эту планету.

Я вручил мудрецу обломок доски, себе взял другой.

– Гребите размеренно. На выдохе. Торопиться нам некуда. – Тут я, конечно, приврал. – Как устанете, скажите мне, я буду подстраиваться под вас. Бодрячком, папаша! Бодрячком!

Мы разошлись к бортам, уселись, подобрав ноги, и взялись за весла.

– Ну, бурлаки… поехали!

Плот дрогнул, рассек темную глянцевую воду, в которой полоскался серп луны, и, оставляя по правую руку мертвый корабль, двинулся на север.

– А что вы делали раньше? Раньше… Ну, до того, как стали мудрецом? В молодости?

– Шахнар! Дурень! И зачем тебе это знать?

– Я почему спрашиваю: я подумал, может, мой путь приведет меня… ну, допустим, к тому же жизненному итогу, что и вас. И вот, если бы вы поделились опытом прожитой молодости, как пример для меня, понимаете…

– О-о-о-ох! – с надрывом всхлипнул мудрец. – Мой жизненный итог – прозябание на утлом плоту без еды и питья рядом с тобой. Я старый голодранец, ох-ох! Жизнь моя не стоит кучки пепла! На мне грязный, задубевший от соли халат и рваные подштанники страшного цвета! А теперь сядь и подумай: стоит тебе проходить мой жизненный путь, чтобы в конце его оказаться с голой задницей на плоту, посреди океана, без еды и питья, в обществе огромного волосатого детины, который за здорово живешь бросает в воду женщин, детей и стариков!

Памятуя о том, что любой человек часами может говорить о себе самом, я решил начать разговор с мудрецом с этой темы. Грести в тишине, наедине со своими мыслями, казалось мне нестерпимым. Сначала, пока разговор крутился вокруг житья Франнога в Селистии, мудрец отвечал хоть и односложно, но довольно охотно, но едва я попытался заговорить с ним о молодых годах, взорвался, припомнив свежую обиду.

Тем не менее, я отдавал себе отчет, что в прошлом Франнога скрыта какая-то тайна.

Козлиная бороденка мудреца резко повернулась в мою сторону:

– А ты? А вот ты, Олег?

– Что я?

– Посмотри на себя: здоровый, сильный, да и не такой уж, признаться, дурень, каким я тебя полагал. Почему ты не пошел к другим высотам?

– К каким еще высотам я должен был идти, Франног? Я не альпинист, я на тренерской работе.

– Я ведь вижу: тебе дано много! От природы твой потенциал огромен! Ты мог бы стать… политиком! Крупным военачальником! Мужем прекрасной дамы и отцом благородного семейства!

– Ох, только про семейство не надо. И крупным военачальником я быть не желаю. Что до прекрасной дамы – то я как раз от такой и сбежал.

– Я наводил о тебе справки: ты попал в Селистию неведомо откуда, сначала прозябал в рабстве…

Боль воспоминаний резанула по сердцу.

– Про рабство не стоит, Франног!

– Ох, прости…Ну да, ну да… Ты себя выкупил, стал свободным солдатом, поднялся до чина лейтенанта в дворцовой гвардии… и на этом бросил… перестал расти! Я ведь знаю, что такое дворцовая гвардия, сынок! Парады, сладкая жизнь при дворце… Но ведь это путь в никуда, разве нет?

А старик совсем не дурак.

– Именно этого я и добивался.

– Как так?

– С ростом возможностей растут потребности. Человек забывает обо всем, кроме достижения цели – превращается в робота… ну, чтобы вам было понятно, в голема цели. Личность его стирается, он как голем преследует цель, но забывает жить! А я нашел золотую середину. Солдат. Потом гвардеец. Популярная личность. Придворные дамы меня любят, а я люблю дам. Чего еще надо? Такая жизнь мне по душе. Политику я ненавижу: не встречал еще ни одного честного политика, признаться. Становиться военачальником я не желаю – война дело опасное, там, чего доброго, убить могут. Мне хватило войн… в самом начале моего… появления в Селистии. Копить деньги, жить ради прибыли, чтобы под конец жизни сидеть на горшках с золотом? Чушь. Я нашел золотую середину. И никогда бы ее не оставил, если бы не эта дурацкая история с женой герцога…

– Ох-ох, сынок – само небо сказало тебе: блуд не доведет до добра! А твоя трусость прошла испытания и была побеждена не далее чем вчера!

Хм… Нет, Франног, сомневаюсь. И я не сказал вам главного, мой бородатый чародеуюшко: я застыл в одном положении, потому что являюсь закоренелым трусом. И трусость определяет мои поступки. Я лев с заячьим сердцем. В гвардии Барнаха – безопасно. Вот и вся моя подноготная. Дерусь я, только когда меня загоняют в угол. В остальном я предпочитаю вести тихую и спокойную жизнь сибарита… не обделенного женским вниманием, конечно. А мой героизм с вэйроком – да полноте, дружище: выручая вас, я выручал себя, ибо скован с вами кваэром!

– Что до прочих черт твоего характера – уж поверь, я зрю их сейчас как на ладони…

– Зрите, зрите, главное, не узритесь.

Однако старый аскет не услышал подколки.

– Но сдается мне, Олег, что этот мир оказался для тебя слишком тяжелым. Он тебя сначала раздавил, частично разрушил твою личность, и ты, вынужденно, поддался, и все твои скверные душевные качества не более чем наносное, защита собственного я от этого мира.

Психоанализ? Игры, в которые играют люди? Сказочно! Оч-чень любопытно. И бесит. Шел бы ты, мудрило, с анализом в… куда подальше.

– В каждом скрыта крупица добра, как говорил мой знакомый по каторге. Он обычно грабил нищих крестьян. Пять крестьян – золотой. Работа, конечно, муторная, но при известной сноровке можно набить руку…

– Сынок, и все же, это наносное. Мир, зрю, изрядно потоптался по твоей душе…

– Цыц, Франног! Не будем об этом. Теперь мой ход. Какая тайна скрыта в вашей молодости? Откуда у вас на плече татуировка с голой девицей? Признавайтесь: вы опытный бордельный заседатель?

– Шахнар! Да чтоб тебя черти разорвали! – И старик замкнулся во враждебном молчании. К этому времени мы гребли уже более часа, и Франног, что было удивительно, ни разу не приостановился, дабы передохнуть.

– Вы не утомились, Франног?

– Нет!

– Скажете, когда почувствуете усталость.

– Да!

Чертов старикашка.

– Франног!

– Ну что тебе еще?

– Я тут вспомнил про Вомака.

– Ну?

– Понимаете, вы говорили, что можете подселить его в корпус корабля…

– Ну?

– Вы сказали, что «Выстрел» будет двигаться по нашей воле в любую сторону…

– Хочешь сказать, я брехал? Ах ты, сявка!

– Да упаси бог! Вы девственно-правдивы и чисты… ну, как попка младенца! Здесь иное… Я хочу понять, почему демон смог бы разогнать наш корабль всего до двух-трех миль в час? Вомак же, как понимаю, представляет собой мистические силы?

Мудрец подумал и ответил преувеличенно спокойно.

– Дело в массе и весе. Ты видел демона – он далеко не атлет. Чем больше масса и вес объекта, который нужно двигать, тем меньше скорость. Пока тебе ясно?

– Пока ясно.

– Груженый корабль слишком тяжел. Вомак разогнал бы его до трех миль в час. А без людей да без груза Вомак смог бы разогнать «Выстрел», миль до десяти в час, я думаю. Я рискнул его призвать… и проиграл.

– Из-за меня.

– Небо! Больше не вспоминай о проклятии! Считаю, твое покушение на мою жизнь сегодня смыло все обвинения!

– «Смыло»? Гм… Я бы так не сказал. Скорее, сделало промоины. А ветер заклинать вы умеете?

– Нет! Ты чем слушаешь, сявка? Собственной задницей? Повторяю: заклинать ветер – это высшая магия, работа с элементалами ветра. А общение с элементалами блокируют пиратские чародеи с Меркхара! Срединное море – их вотчина, хоть ты тресни, но ежа поперек шерсти не родишь, так и с ветром. Шахнар, ты все-таки тупой солдафон!

– Франног, я бы вам кое-что сказал, да вежливость мешает. А ежа, смекаю, даже по шерсти родить сложновато. Но вам – я верю! – вам все по плечу!

– Как и тебе, сынок! – парировал чародей.

На этом разговор окончательно увял. Часам к трем ночи Франног без предупреждения отложил импровизированное весло, растянулся на досках и захрапел. Я с усмешкой перешел на корму. Там в воду выступал обломок мачты, на который можно было усесться и преспокойно грести в одиночку. Я так и сделал. Оседлав бревно (нос плота слегка приподнялся из воды), я принялся за работу, решив не жалеть сил.

Какие-то двести миль. Всего лишь!

Я гнал плот наедине со своими мыслями, под светом луны и мерцающего огоньками небесного свода. Через некоторое время, в глубокой ночной тишине, на меня накатило чувство, за последние лет десять редко меня посещавшее.

Тоска.

Я жив, и это чудесно. Однако товарищи… проклятые дубоголовые гвардейцы… и матросы… И свита баронской дочери. Я-то жив, а они – на дне морском. Как-то жалко и несправедливо… Но еще более несправедливо то, что «Выстрел» сел на рифы и теперь годится только на дрова. А я-то планировал продать его на фалгонарском берегу, заработать деньжат на мага и снять заклятие кваэра. А теперь чего делать – вообще не ясно. Нет, ясно, что нужно оберегать Франнога и пока, во всяком случае, ему кое в чем потакать. Хочет освободить Нэйту? Ну, пожалуйста, ага, бегу-бегу. Но без денег далеко не убежишь, правда? Может быть, добросовестный и честный чародей использует свое магическое мастерство на берегу, чтобы заработать нам толику денег? Потом добросовестный и честный чародей будет связан и оставлен в надежном месте, пока я не сниму заклятие и вновь не почувствую… свободу.

Ненавижу быть рабом, ненавижу! Мне хватило нескольких лет рабства в этом мире. И вот снова – я, по сути, раб этого старикашки. Кваэра ему захотелось, видите ли! Освободить свою воспитанницу, девственницу-сикуху, из пиратского плена. Вот же старый сморчок!

Я фыркнул, тряхнул головой и чуть не свалился с бревна.

Но вот если кваэр не удастся снять… Тогда и впрямь – с визитом на Меркхар не стоит затягивать. Иначе…

Я решительно налег на весло. Размеренный гребок справа. Пауза… Гребок слева. Потом поскрести в шевелюре, которая хрустит от въевшейся соли. И опять за весло. Миля за милей. Пять миль в час или немного больше под звон однообразных тягостных мыслей и бурчание проснувшегося желудка. Западный ветерок почти не сносит плот с курса: ему не за что зацепиться кроме навеса, но все же направление приходится иногда восстанавливать, следя за Полярной звездой. Ритмично, без плеска, обломок весла погружается в воду, в глубине которой плывут фосфорические борозды – тонкие, золотистые. Изгибаются, словно змеи.

Приятный глазу рассеянный свет под плотом…

И справа.

И слева.

И поднимается.

Расширяется!

Вода стала прозрачной, заиграла янтарными бликами. Нечто стремительно поднималось из глубины.

Я испуганно подобрался и, сжав весло, выскочил на плот.

– Франног!

Старик суматошно дернулся:

– А? Это не я! Я не брал этот кошелек, падло буду! Забожусь-обзовусь!

Я придержал его рукой:

– Тихонечко!

– Шахнар! Ты меня точно убить решил! Мне кошмары снились, а тут…

– Тихонечко! Там, там внизу!..

Мудрец, присев, уставился мне под ноги:

– Где?

– Ох на… За бортом!

Франног выглянул за борт:

– Ох на!..

– Вот и я о том же!

– Ох… Сявки потрошенные!

– Оно прямо под нами и поднимается. Что это? Стая морских змей?

Мудрец схватил весло и макнул в воду.

– Греби! Греби что есть силы, щенок! Без плеска, иначе убью!

Я повиновался молча.

Но впереди, не более чем в десяти метрах, лениво разорвав пленку воды, поднялась гигантская змеиная шея. Россыпь фосфорических точек, приглушенных на миг, снова замерцала вдоль волнистого туловища, как рой светляков.

– Вбок! – неистово прохрипел чудодей. – Принимай в сторону!

Я начал табанить, поворачивая плот. Весло захрустело в могучих руках. Поворот, поворот…

Куда там!

Еще одна тень, кажется, в два раза длиннее первой, встала на нашем пути, раскидав по лицам тускло-желтые отблески.

– Назад, щенок! Снова вбок! Снова вбок!

Плот качнуло. Буквально в трех метрах от борта взметнулся третий силуэт – вначале темный, а затем окрасившийся цепочками янтарных огней, которые заиграли на досках плота мириадами солнечных зайчиков. В звенящей тишине щупальце скрутилось спиралью и с отвратительным чавканьем раскрутилось, ткнув в темноту ночи острым, похожим на копейное жало кончиком.

– Только без плеска, щенок, умоляю, только без плеска, иначе всажу перо в бок! Даем задний ход! Хватит! Хватит!

Перед нами тут и там поднимались из воды циклопические змеиные силуэты, свивались плотными жгутами, демонстрируя светлые присоски, и распрямлялись, настырно прокалывая темноту хищными клювами. Раздался плеск воды, которая стекала со щупальцев.

Менее чем за минуту перед нами воздвигся огромный, высотой до тридцати метров, лес – щупальцев было куда больше десятка. Золотисто-янтарный приглушенный свет наполнился мельтешением змеящихся теней. Вонь гниющих водорослей скребла ноздри. Одни щупальца скручивались, другие распрямлялись со слизисто-влажным «шшшлак!», чтобы через мгновение тоже свиться в клубок, и эта непрестанная гипнотическая пульсация разбудила во мне безотчетный, панический ужас.

Ктулху! Мой Ктулху таки выбрался из сортира и сейчас спросит с меня за все насмешки!

Я извлек весло из воды. Плот, подрагивая, как испуганный зверь, был метрах в десяти от первых щупальцев.

Хорошо, промелькнуло в голове, что отростки выстреливают вовне, за пределы светового круга, который сами же и нарисовали, иначе… Не дай бог оказаться на пути могучего удара!

Раздался сиплый голос аскета:

– Тихо! Теперь спокойно! Назад не смотри.

Я, конечно, сразу же оглянулся. Оторопел, зажмурился. Открыл один глаз: наваждение не прошло! Открыл второй…

За кормой плота, на расстоянии примерно двадцати – двадцати-пяти метров, громоздилась вытянутая, похожая на гигантскую сморщенную дыню голова, вся крапчатая от скругленных светящихся пятен. В профиль был виден глаз размером с колесо «БелАЗа»: за прозрачной вздутой роговицей вихрился желтый туман, пронизанный красными струнами, а в самой его середине лениво пульсировал конусовидный черный зрачок. Голову окружал лес щупалец, и их было куда больше, чем у осьминога. Они создали вокруг головы что-то вроде сферической клетки с отверстием наверху, и мы болтались между прутьями и башкой, как дерьмо в проруби.

Пробив беспрерывное многоголосое «шшшлак!», от головы донеслось отвратительное чмоканье, словно тварь была огромным младенцем, жующим пустышку.

– Умоляю, молчи! – просипел мудрец, скорчившись на середине плота; весло он держал перед собой, как защиту. – Он, Предвечный… Ме-е-ерзкая плоть! Мы мошка… в его зенице…

– Да, пожалуй, что и в заднице… – Пытаясь справиться с сердцебиением и одуряющим страхом, я разглядывал великанский калган, вокруг которого едва заметно бурлила вода. Пасти отсюда не видать, однако ясно, что тварь откусит за раз половинку «Выстрела» и не подавится. (Только пусть перед этим выплюнет пустышку.) У осьминогов вместо пасти клюв, но ясно, что это не осьминог и не великанский кальмар, а кое-что другое. – Эй, он же… не видит нас! Он зырит в другую сторону!

– Тихо, тихо, щенок! Он не видит… пока, он не слышит… вообще, но проявляет необыкновенную чувствительность к чужим вибрациям. Экла… маноке! Онтора… – Мудрец начал выводить пассы дрожащей рукой. – Не-ет, не пособит отводящее заклятие… Ой, спаси нас Шахнар!

– Что нам делать… Вот прямо сейчас?

– Не знаю! – Мудрец опять вцепился в весло обеими руками. – Ждать. Логово этого создания там, внизу, в глубинах. Он опустится. Мы подождем. Нам нельзя касаться плотом его тела, нам нельзя мелькать у него на виду! Ох, грешен я, грешен! Сынок, давай помолимся вместе за упокой наших душ!

– Франног, вы, часом, не двинулись? Молиться и ждать? Вы еще скажите: «Есть, молиться и любить», и я на вас лифчик надену; вылитая баба, только с бородой. А вдруг он повернется? А если он надумал встречать тут зарю? А если у него тут свидание с невестой? А ч-черт! – Скользкая доска ушла из-под ног, и я, не сдержав крика, приземлился копчиком на выступ каната.

Щупальца застыли. Сдерживая ругательства, я оглянулся, чуть не вывихнув шею.

Сгусток плоти, который был одновременно и телом, и головой, не шелохнулся. Все так же, повернутый в одном направлении, мерцал чудовищный глаз. Нет, теперь он был обращен к небу; зрачок набух, заполнив всю роговицу.

Мало-помалу полчища отростков возобновили свои однообразные движения. Я перевел дыхание и подцепил из воды весло.

– Ду-у-урень! – просипел чудодей.

– Бросьте, обыкновенная неудача. По вашей вине. – Я огляделся, чувствуя, как кровь бьется в висках. – Вон там, возможно.

– Что возможно? Ох-ох!

– Проскользнуть между щупальцами. Как мошка из задницы.

– Зеницы!

– Один черт. Берите весло, повторяйте за мной.

– Ох, грешен я, грешен! – шепотом, который показался мне громогласным, запричитал старик.

Я едва не пришиб чудодея веслом.

– Встряхнитесь! Мне нужна ваша помощь! Слушайте, мы одолели вэйрока… А теперь, что же, достанемся на обед этой пакости?

Охая, мудрец привстал на колени и, как снулая гусеница, подполз к краю плота. Я отошел к другому борту, присел и окунул весло в воду. Плот двинулся, огибая колоссальную голову со стороны, если так можно выразиться, затылка. Хвала небесам, там не было глаз – лишь необъятные кожистые складки, в которые можно было завернуть наш плот. Благодаря круглым светящимся пятнам они походили на драпировки из великанских леопардовых шкур, драпировки, которые прикрывают… Я не стал задумываться, чем набита черепушка страшилища. Хороших вещей наверняка в ней было немного.

– Туда! Вон просвет!

«Шшшлак!» – огромный ствол щупальца распрямился, выстреливая за пределы светового круга, над темной водой нависли розоватые присоски. Второй отросток был поменьше в обхвате и не столь активен: в неведомых схватках кто-то отгрыз его верхушку. В других местах – не заплывая в поле зрения монстра – между щупальцами было не протолкнуться: это был лес, дьявольские джунгли циклопических извивающихся лиан, которые воняли гниющими водорослями. И мы были в его плену.

– Ох, грешен я, грешен! Многогрешен! Многогрешен!

Стихи еще эти… Рэп какой-то.

Мы выровняли плот так, чтобы его нос смотрел точно в середину просвета щупальцев.

– Ох-ох, да ведь там десяти футов нет!

– Плот в самой широкой части – футов шесть. Мы проскользнем! Я надеюсь… – «Надеюсь» – эхом повторил про себя я.

– Если он случайно заденет нас хваталкой… Учти: он нас заметит!

– А если вы не будете грести, я оторву вам хотелку! Он сейчас повернется, а мы болтаемся у него под хлебальником, как дерьмо в проруби! Гребите, Франног, или плевал я на кваэр, я вас убью! – Я решительно направил плот в проем между щупальцев. – Гребите тихонечко, аккуратненько и быстро…

– Ты либо балда, либо отчаянный сукин сын! – Сипло дыша, Франног подгребал веслом, опуская его в воду на ширину ладони.

– Пожалуй, и то и другое.

– Заметь: я снова пускаюсь на твою авантюру. В который раз ты играешь роль диктатора, а я пляшу под твою дудку!

– Да вы фарисей! Превратили меня в своего раба кваэром, да еще обвиняете в том, что я вами помыкаю! Следите лучше за своей стороной, чтобы не задеть нашего гостя.

– О, Шахнар! Сейчас у меня сердце разорвется!

Я это понимал. Я слишком хорошо это понимал. Еще немного такого стресса, и сердце старика разорвется, а значит, и мне придут кранты. Именно потому, превозмогая дичайший отупляющий страх, я решился на эту авантюру. Страшно мне было? О, спросите о страхе канатоходца, который идет через Ниагарский водопад, надев три комплекта подгузников.

Нос плота скользнул между беснующихся отростков. Небольшие волны раскачивали его. Я молился и одновременно крыл всех богов жутким матом. Прошли треть, две трети… И тут гигантское дитятко с громовым хлопком выплюнуло пустышку: «Чпаааук!» – и щупальца, содрогнувшись, распрямились и замерли вертикально, а потом наша пара щупалец начала сдвигаться.

Настала такая тишина, что я услышал биение своего сердца: стучало оно как пулемет. Перед глазами помимо воли понеслись картины прожитой жизни, причем неведомый демонстратор выбирал не самые удачные моменты вроде моего полуночного бегства от принцессы Вандоры, именно тогда, когда эта дамочка заговорила о том, что подыскивает себе достойного жениха.

А крапчатые щупальца сходились, как лезвия огромных ножниц…

Миг, два, и они коснутся плота!

Франног застыл бледной восковой статуей…

Привстав, я изо всех сил хлопнул веслом по воде.

И получилось!

Щупальца вновь застыли, как борзые, учуявшие след.

Не оборачиваясь, я дал знак чудодею: быстро работая веслами, мы вырвались за пределы светового круга, и принялись грести как бешеные, каждую секунду ожидая, что нас сграбастают в холодные липкие объятия. Но боги, кажется, решили изъявить милость: вскоре громкие сосущие звуки возвестили, что Предвечный снова занялся пустышкой.

– Вперед и молча! – буркнул я.

Франног чуть заметно кивнул.

– Однако, – заговорил я, – теперь, думаю, мы с вами окончательно разочлись, хех, за спасение вашей жизни! Э-э, нет: теперь вы мне должны, если вспомнить о проклятии!

Мудрец не ответил: его била крупная дрожь.

Мы сбавили темп, когда сфера янтарного сияния, в которую был заключен монстр, стала неразличимой точкой на звездном небосклоне. Лишь тогда старый чудодей, задыхаясь, распростерся на палубе. Я устроился рядом и почти мгновенно уснул.

– Нет! Твое проклятие здесь ни при чем!

– Аргх! Что, оно просто вынырнуло полюбоваться на луну и звезды? Ну, знаете! Не поверю ни за какие коврижки! Сперва вэйрок, теперь этот осьминог-переросток…

– Это не осьминог. Или ты не видел, сколько у него щупальцев?

– А, верно… Как вы его назвали?

– Предвечный. Или просто – оно, моряки порой называют его кракеном. Их мало осталось, и жизнь их проходит в глубинах моря. У них лишь зачатки разума, и разума, скажу тебе, темного. Они, эти твари, древней человека и, говорят, состоят в родстве с богами. Другая гипотеза утверждает, что они, как и драконы, плоды первых попыток Творца сотворить живое существо.

– Аргх! Я никогда не видел дракона, но раз эта вот образина существует, значит, драконы тоже есть. Так что, вы уверены: мое проклятие совсем не при делах?

Шел первый день нашего странствия на плоту. На востоке пламенело медно-красное солнце. Ветра по-прежнему не было: я греб, оседлав гафель и накрыв голову и плечи халатом мудреца. Теперь я то и дело всматривался в воду, хотя и понимал, что днем свечение твари не будет заметно. Мудрец лежал под навесом: у него ломило руки после вчерашнего марафона, а еще он жаловался на боль за грудиной. Стенокардия, то бишь. Я успел десять раз перепугаться, что старого прощелыгу хватит инфаркт.

Мы подкрепились объедками, на которых серым шероховатым налетом выступила соль, и, несмотря на то, что выпили почти всю воду, мучились зверской жаждой. Нетронутыми оставались только два яблока. Их я решил приберечь на вечер.

Мудрец смерил меня внимательным взглядом. Он уже утратил вчерашнюю ершистость и говорил куда мягче, но еще не называл меня «сын мой» и, тем паче, «сынок».

– Убежден: твое проклятие невинно, как сны младенца. Нет, Олег, слишком оно мелкое, чтобы намеренно завлечь в свои сети Предвечного, подняв его со дна моря. Да и вэйрок, как я теперь понимаю, явился не по зову проклятия.

– Кгм. Что, просто так там болтался?

Франног заворочался, перевернулся на другой бок, сложив руки на голом животе. Покачал головой, хмуро глядя на меня вполоборота. Щеки его ввалились и обросли сивой щетиной.

– Не нравится мне это, – сказал он словно нехотя. – Все странно. Море как будто взбесилось. Пираты, потом вэйрок и Предвечный, который редко восстает из пучины… В мире что-то затевается… И Предвечный, и вэйрок – служители зла и тянутся к злу…

– Что?

– Ты вряд ли поймешь.

– Ну, снова старая песня!

– Нет-нет, здесь и мне не понять. Ну-у… Гм… Э-э… Покамест… Что-то происходит или произошло, пока мы держали путь в Фалгонар. Либо что-то готовится. Причем готовится здесь, в Срединном море или на его побережье!

– Вы правы: ни черта мне не ясно. А вы способны… гм, сформулировать коротко, без этих ваших «мнэ-э-э», «о-о-о» и «ну-у-у»?

Франног мигнул, оглянулся и посмотрел на меня из-под набрякших век.

– Будь по-твоему. Я скажу тебе так: пробудилась напасть. Зло. Могучее и страшное. Облик его мне неведом, но рискну предположить, что в самое ближайшее время оно даст о себе знать, иначе мы не встретили бы ни вэйрока, ни глубинника. Ну, удовлетворен? Как тебе моя четко сформулированная версия?

После этих слов он замкнулся в хмуром молчании, а вскоре захрапел.

На второй день утром, когда от воды и пищи на дне сундука не осталось даже воспоминаний, Франног достал из мешка дары моря.

– Устрикус гигантис, – важно изрек он, взвесив раковину на ладони. – Около двух фунтов воды и пищи. Мясо нужно нарезать мелко, завернуть в тонкую ткань… гм, халат не подойдет, придется в исподнее, и отжать над кастрюлькой. Сок у них почти пресный. Мы, думаю, продержимся на нем четверо суток, если будем разбавлять его морской водой в пропорции два на десять.

Знаток, блин! Тур Хейердал! Нет, этот, как же его – Ален Бомбар, что переплыл Атлантику на утлой лодчонке и закончил путь, весь покрытый прыщами, без зубов, ногтей и с начисто севшим зрением. Читал я в детстве его книгу и помню, что малый страдал на своей лодчонке. Он тоже давил из рыбы сок, правда, для этих целей использовал специальный пресс.

Ну, ладно. Я взял устрицу и нож: эх, а может, там еще и жемчуг будет! Случаются же чудеса? Сунул лезвие между створок и с легким хлопком открыл раковину над кастрюлькой. Темно-фиолетовый (видимо, так выглядят отбитые почки!) моллюск обдал непередаваемой гаммой ароматов, самым терпимым из которых был запах свиного навоза.

– Тьфу! Это… фу!

Мудрец глянул через локоть, вздрогнул и ахнул с жалостью и каким-то странным восторгом:

– О боги космоса! Фатальная ошибка! Невозможный просчет! Это синюха редкостная! Снаружи она неотличима от устрикуса гигантиса, но встречается столь редко, что идет на вес золота у аптекарей и алхимиков! – Он нагнулся над торбой, дрожащими руками бросая на плот другие раковины.

– Редкостная, говорите? – Я через силу поднес моллюска к лицу и, стараясь не дышать, лизнул этот деликатес: вонь вонью, но, даст бог, хоть вкус окажется сносным?

Во рту разлилась горечь, словно я хватанул каких-нибудь таблеток и закусил стручком красного перца. Издав звериный вопль, я запустил синюхой редкостной в море, и, давясь слезами и чихая, проорал:

– Идите вы в задницу! Я это есть не буду!

Франног стремительно разогнулся и горестно охнул:

– Нельзя есть! Это яд! А где… Зачем ты ее выбросил?

Я набрал в рот забортной воды и сердито уставился на старикашку.

– Ценнейшее и редкостное сырье! Из него готовят семьдесят снадобий, в том числе три магических эликсира! И афродизиаки, настойки для омоложения, притирки, кремы, мази!

Я прополоскал рот и вскричал со слезами:

– Угму-у-у! Да какое мне дело до эликсиров и золота, старый вы хрыч, когда у нас нечего пить? Слышите или нет? Когда ветер прибьет к берегу наши дегидратированные трупики, кто пойдет торговать этой дрянью в аптеку? Вы или я?

Франног сразу сник:

– Ох-ох, это моя вина! Мудрец? Нет, я старый козел! Я должен был предвидеть все вероятности… Мой бог! Да я облажался! Как же я облажался-то, а?

Я отвернулся, взял новую раковину и нож.

– Оставьте. Это снова мое проклятие. Эта синюха, она, часом, не дальняя родня Предвечному? Оба выглядят скверно и воняют. Блин! Я вскрою раковину. Если это опять синюха, дела наши плохи. Нет! Вскройте лучше вы.

– Никак не возьму в толк, почему ты все время поминаешь блины, сынок…

Франног вскрыл раковину, затем, по моему настоянию, еще одну. Ковырялся он долго, порезал палец, и дальше эстафету перехватил я. С маниакальным упорством и педантичностью я вскрыл оставшихся моллюсков в надежде, что среди них затесалась хоть одна устрица. Но уповал зря и лишь загадил весь плот дурно пахнущим соком, который выливался из раковин.

Держа в руках последнего распечатанного моллюска, я с кривой усмешкой взглянул на мудреца:

– Ну, наконец-то вам представился случай закалить ваш аскетизм. Эрт шэрг! А мне, так сказать, остается приобщиться к нему на подневольных началах. Как думаете, сгодится эта дрянь на наживку?

Франног уныло покачал головой:

– Скорее, распугает всю рыбу в округе, сынок.

– О да, Вандора чопорная, как и полагается принцессе. Чопорная на виду, когда нужно соответствовать званию. В постели же от ее чопорности не остается и следа! Она предается страсти самозабвенно… Представьте только: она обучила меня новой любовной позе…

Мудрец с интересом вперил в меня взгляд:

– А что, их много… этих поз?

– Да, старый вы аскет! Их не одна и не две, а примерно за сотню! А еще она говорила, что меня перевоспитает. Понимаете, в чем проблема: она постоянно хочет быть правой. Да, не скрою, у нее достаточно ума, чтобы принимать верные решения, да еще эта дурацкая женская интуиция… чтоб ее в коромысло… Мы были вместе две недели, и уже на второй день у нас начались споры и конфликты. И… говорю вам как человек, скованный с вами кваэром – потом выходило, что она была права. Порой у меня возникало ощущение, что я ем, сплю, моюсь и занимаюсь сексом с инопланетянкой.

– С кем, сынок?

– С существом из другой вселенной. С женщиной. А еще эта ее болтовня… что мое сердце в ее руках, что я, мол, сужден ей в мужья и тоже стану принцем… Она, дескать, немного ведьма и так видит. Тьфу ты. В общем, через две недели, аккурат перед тем, как Тендал вернулся ко двору Барнаха от Крочо, я втихую свалил. Дал взятку придворному медику, и тот послал меня в горы Абнего собирать целебные травы. Мне передавали, что Вандора была в истерике и все такое… Она ведь думала, что я поплыву вместе с ней в Фалгонар. Точнее, нет: она так видела. Дескать, мы плывем в Фалгонар на какой-то лодчонке, с нами ее братец и еще пара человек… Бабьи романтические фантазии…

К полудню жажда стала нестерпимой. Я, оседлав обломок мачты и накрывшись халатом мудреца, продолжал упрямо грести под палящим оранжевым солнцем. Поверхность моря была гладкая и блестящая, как зеркало. Иногда, отдыхая, я наблюдал в ней свое отражение: широкая физиономия моя окончательно обгорела, стала медно-красной и забавным образом контрастировала с песочными волосами и черной жесткой щетиной, особенно густо покрывавшей тяжелый подбородок.

Мы трепались с мудрецом, чтобы скрасить томительные часы плавания. О чем говорят мужчины (даже вышедшие в тираж или никогда не пробовавшие этот самый тираж на вкус) между собой? Разумеется, о бабах. Как-то так вышло, что именно о них зашла речь. И снова разговор коснулся Вандоры.

– И все же… прошло больше семи месяцев… Но ты ее не забыл.

– Не забыл, Франног. Скажу со всей душевной прямотой. Но не знаю, что я в ней нашел. Может, родинку на правой ягодице.

– Хм…

– Я делал ей массаж ног! Она единственная женщина, которой я делал массаж ног! Вы понимаете, мудрец? Не знаю, что я в ней нашел. Она скандальна, как все принцессы. Очень тяжелый человек во всех смыслах. Принцессы привыкли хорошо кушать, и она не исключение… Не полная, но и далеко не тростинка. На чемпионате по переносу жен я спинку сорву.

– И все же ты ее не забыл.

– Да прекратите вы талдычить одно и то же!

– Но ведь не забыл, верно?

– Ну, положим. Вы ее не видели, она ведь не ездила ко двору Крочо с братцем Тендалом, а со мной кувыркалась… Не видели, но я ее опишу. Не шибкая красавица, зубы немножко вперед, похожа на белочку с сердитым взглядом, длинные рыжие волосы, наметившийся животик, маленькая грудь, широкие бедра, ростом мне по грудь. В общем, далека от идеала.

– Красота в глазах смотрящего, сынок.

Я застонал:

– Ох, Франног, ну зачем вы меня грузите?

Старый аскет непонимающе приподнял брови:

– Чем я тебя гружу?

Черт, в какой раз забываю, что местные не понимают земные идиомы.

– Блин… забудьте! Она скандальная сановная особа. Скандалит. Всегда хочет быть правой.

– Есть положительные моменты?

– Попа… большая и такая… ухватистая. В этом есть известная прелесть, когда лишаешь Вандору исподнего.

– Хм-м-м…. Еще?

– У нее ум – как бритва.

– Уже лучше. Еще?

– В постели богиня.

– Хм-м-м. А душевные качества?

– Резкая, как п… палка. Способна на верность, хотя переспала, по ее же словам, с более чем тысячей мужчин. У принцесс такое случается. Но способна… Не спрашивайте, откуда знаю. У нее характер – кремень. Если уж что решила… А решила она меня захомутать. А еще она подарила мне мужские духи.

Франног молчал некоторое время. Затем сказал – осторожно подбирая слова:

– Сынок… Насчет духов – пусть это останется между нами… А если хорошенько подумать над тайными мотивами твоего поведения, то может оказаться, что ты вовсе не сбежал из Селистии, ты просто решил переселиться в Фалгонар, втайне надеясь, что встретишь там Вандору. А все твои действия в Селистии против самого себя – когда ты обрюхатил, прости мне сей вульгаризм, жену герцога, были направлены против самого себя, собственной трусости и эгоизма. Не в силах сломить их сознательно, ты прибег к радикальному средству… Понимаешь? А то, что ты сбежал от Вандоры, это вовсе не опасение потерять вольную жизнь, вступив в брак… Не-е-ет. Ты боялся, что не сможешь ей соответствовать. По многим причинам. Она ведь… ты чувствовал, что она много лучше тебя… Как человек.

Откуда ты, старый хрыч, знаешь о психоанализе? И почему я не хочу тебя слушать?

– Все это чушь, Франног, чушь и ерунда.

Мудрец вздохнул.

– Любовь. Любовь должна заполнять тебя до краев. Но пока, я зрю, она не наполняет тебя и наполовину… Но это ничего, ничего… Ты уже меняешься… тут, на море, ты прошел и еще пройдешь испытания, кои изменят твою духовную сущность.

Я фыркнул:

– Вы говорите, как какой-нибудь… бог.

– Боги всегда говорят простые вещи. Жаль, смертные их не слышат.

– Ладно, согласен, убедили. Пусть меня заполняет любовь… к самому себе.

– Нет, Олег, – мы любим себя априорно. И часть этой любви – большую часть – мы должны направлять вовне, на других, тех, кто связан с нами родственными, братскими и чувственными узами.

– Заткнитесь, Франног.

Раньше я любил читать надписи в лифте. О, там попадались великие перлы! Например – «Господа, не путайте лифт с общественным туалетом!.. Или путайте не так часто», или «Я хочу Катю так и так!» – с изображением, как именно страждущий хочет Катю, с дополнительной подписью: «Я тоже хочу Катю так!» и еще одной подписью: «Да не дам я вам обоим!» И еще помню надпись: «Хочу на море!!!» – ну просто крик души. Так вот, сейчас я бы прикончил этого писуна.

Прошло еще два часа. Жажда палила губы. Разговор, естественно, увял – не очень-то приятно ворочать языком, который напоминает рашпиль.

Замри, картинка! Да, я знаю, что вы видите: утлый плот, а на нем – два изможденных придурка, которые не знают, каким образом выпутаться из обстоятельств. Они-то на море, о, они еще как на море! Курорт, одним словом: кругом чистейшая вода, солнышко пригревает – загорай да купайся. Нет, я все-таки, если случится снова оказаться в моем мире – найду гада, изукрасившего стену лифта, и убью.

Мудрец рвался грести, однако я запретил старику браться за весло. Тогда Франног затеял ловить рыбу: выдернув из подштанников кожаный шнурок-опояску, он привязал к нему найденный среди досок гвоздик.

– Наловим рыбы, надавим из нее сока! Рыба как женщина – клюет на блестящее! – сказал он с видом эксперта, забрасывая «удочку».

Мне вдруг вспомнилась Вандора. Разве эта женщина клевала на блестящее? Разве она вела себя когда-нибудь как глупая пустоголовая дамочка? И разве стоили те девки (глупые или умные, красивые или не очень, добрые или стервозные – все равно!), с которыми я имел дело в Селистии, хотя бы ее ногтя? Она была мудрая женщина – по-настоящему, а не самозвано мудрая. А я… А, что говорить! Бежал, предал… Боги, эй… Бо-о-оги-и-и! Слушайте, боги… Сколько вас там на небе? Если я доберусь до берега живым… Я вам клянусь… Я приношу еще одну клятву (третью, для точности): ежели судьба сведет меня с Вандорой снова – я, так уж и быть, останусь с ней, и сделаюсь… блин, какое противное и мерзкое словосочетание – ее любимым мужем.

Боги, разумеется, не услышали.

Франног ловил рыбу до самого вечера, лежа под навесом боком ко мне. Увы, рыба оказалась совершенно невосприимчива к ярким цацкам. В конце концов, мудрец, задремав, выпустил из рук опояску, и та, влекомая гвоздем, ушла в гости к Предвечному.

– Вот теперь вы настоящий голодранец, – молвил я с нотками триумфа. – Кстати, я подумал: на леску вполне пошли бы нити канатов. Пустая голова. А вы-то, вы-то, мудрец! Вам голова на что?

Франног отмахнулся. Он настолько ослаб и расстроился, что не мог говорить.

Прошла тяжелая ночь…

На третий день утром я внезапно бросил грести. Перейдя на плот, отбросил весло и почесал сквозь прореху в подштанниках отсиженный зад.

– Ерунда, – сказал сипло, с трудом шевеля распухшим языком. – Мы сковырнемся раньше, чем пройдем две трети пути и встретим первые рыбацкие шаланды. Нужно ловить рыбу.

Франног приподнял дрожащую голову и вымолвил едва слышно:

– Ох, сынок, но ведь я вчера пытался!

– Пытались, да не так. Попробую острожить.

– А приманка?

– Будет вам приманка…

Расколов пополам весло, я сделал вдоль держака будущей остроги насечки. Обмотал их канатом и закрепил его конец на палубе. Затем прочно привязал к держаку перочинный нож и пару гнутых гвоздей, которым надлежало застрять в теле жертвы вместо полагающихся остроге зубцов. Готово. Я прилег на раскаленные доски. Вздохнул и царапнул лезвием основание большого пальца левой руки. Слабо… Я надавил: нож с неприятным скребущим звуком пропорол кожу.

– Аргх!

Я опустил руку в воду: вот и приманка! Скорей плывите сюда, морские хищники! Здесь вас поджидает хищник сухопутный, в руке самодельная острога, а рядом весло, чтобы глушить рыбу.

Бомбар, помнится, потерял за время путешествия через Атлантику двадцать пять килограммов. Интересно, сколько я уже потерял? Бомбар-то хоть питался сырой рыбой.

Прошло несколько часов. Временами я окунал левую руку и напряженно вглядывался в теплую воду. Халат прикрывал меня до ягодиц, подштанники – до подколенок, а голые икры яростно жгло солнце.

А жажда… жажда палила горло безумным огнем…

Франног скорчился под навесом, подтянув ноги к животу, и временами негромко охал.

– Странно, – наконец сказал я, тяжело проталкивая слова по сухому, будто забитому раскаленным песком горлу. – Море словно вымерло. Тунцы, дорады, бониты – ладно. Но где акулы и физитеры? Даже медуз нет!

– Я повторю: что-то готовится! – прошелестел со своего места Франног. – Все морские обитатели затаились и ждут. Помяни мое слово: нам недолго осталось ждать урагана!

Жаль, что его слова не оказались пророческими буквально. Солнце палило по-прежнему, и к вечеру мудрец окончательно обессилел. Он сжался под навесом, разинув рот и прикрыв глаза, воздух клокотал в его легких: все-таки сердце у него, хоть и хорошее для старика, начинало сдавать.

Я, кинув острогу, вновь попытался грести, взгромоздившись на обломок мачты, но и мои силы окончательно увяли. Я чувствовал себя как в наркотическом угаре, начинал грезить наяву. Поняв, что скоро потеряю сознание, прокусил нижнюю губу, и некоторое время жадно сглатывал собственную кровь.

Потом я вдруг обнаружил себя в воде, и сквозь жгучую пленку соли разглядел, как торец плота удаляется, мерно покачиваясь на волнах.

– Аргх! – Я догнал плот парой могучих гребков и, взобравшись на нестерпимо горячие доски, увидел, что Франног умирает.

Кваэр, будь ты проклят!

– Франног! Франног, вашу… за ногу! Снимите заклятие! Я клянусь, что закончу ваше дело! Освобожу Нэйту!

В эти секунды я был искренен так же, как и тогда, когда приносил клятву остаться с Вандорой, если судьба сведет нас снова.

Старый хрыч покачал головой. У него не было сил даже открыть глаза.

Проклиная себя, я выпрямился, сжав кулаки. Обвел взглядом равнодушный горизонт, над которым колыхался муар испарений…

– Корабль!

Это было невозможно, но это… было! Корабль плыл с севера на юг милях в двух от плота, быстро рассекая воду острым клювом тарана. Он показался мне гордой птицей с золотым оперением. Три мачты с подвязанными и, слава богам, белыми парусами, два ряда длинных весел, высокий позолоченный борт и гордо вздернутая корма.

– Где корабль, где? – Франног, который только что собирался врезать дуба (или «отдать концы», если уж говорить по-морскому), был уже на ногах. – О милосердный Шахнар! Олег, дурень, не стой – он уходит!

Несколько минут оба страдальца, поправ усталость, отплясывали дикарский танец, бессвязно жестикулируя и раздирая глотки обезьяньими воплями. Я схватил острогу, привязал к ней халат, и начал размахивать им над головой, чуть не угодив Франногу по лысине.

И птица с позолоченными перьями замедлила стремительный полет, а потом, выписывая огромную кривую, развернулась. Над форштевнем, отблескивая, красовался гордый плечистый витязь, чья рука с вытянутым золотым мечом служила ложем для основания бушприта.

– Спасибо тебе, всесильный Шахнар! – проблеял мудрец, подскакивая и гримасничая, как мартышка.

Я тоже взревел во всю мощь своих легких:

– Премного благодарен, дорогие боги! Вот увидите, я исполню все свои клятвы!

Бойко работая веслами, корабль подходил все ближе, и, наконец, я громко и торжественно прочитал название, выведенное золоченой вязью по обе стороны носа:

– «Божья благодать». Хо-хо! Ну и скажите теперь, что это – не длань судьбы! Я молился богам, искренне молился, я приносил им клятвы, и они меня не забыли!

– Как? Как ты сказал? – Лицо мудреца вытянулось.

– Что как я сказал?

– Повтори мне название корабля, тупая сявка!

– «Божья благодать», а что тут такого?

Франног стиснул бороду побелевшими пальцами.

– Ох, Олег! Мы претерпели столько лишений, мы избегли стольких опасностей, и для чего? Да, видно, нам, грешникам, не уйти от расплаты. Шахнар, видно, проклял нас или меня одного на бесславную гибель!

– Что вы плетете, старый…

– Олег, «Божья благодать» – флагман принца Тендала! Пропали наши головы! Ох-ох-ох!

Судьба, как обычно, играла по своим правилам.

Словно не доверяя самому себе, Франног ткнул узловатым перстом в «Божью благодать» и повторил раздельно:

– Это – корабль. Принца Тендала. Он. Там. Наверняка. Выехал встречать. Свою суженую. Я так думаю. Да. Уверен. – А затем прибавил одышливой скороговоркой: – Один из гонцов все же прорвался через горцев Фарама и принес известие Тендалу о том, что Крочо отправил свою дочь морем… Да помогут нам небеса!

И грянул гром!

А точнее, повисла громогласная тишина: каждый, пускай самый тихий звук отдавался в голове рокотом камнепада.

Наверное, нет потребности описывать лица злополучных мореплавателей. Я очумел, а Франног скукожился и приготовился отдать богу душу. Он сел у кромки плота, затем улегся, демонстрируя корабельным дозорным свой тыл, слегка прикрытый линялыми канареечными подштанниками.

Стоп, картинка! Ну, я знаю, что вы скажете мне, ребята. Мол, да кто вы такие, чтобы заморский принц лично встречал вас на борту корабля? А я вам отвечу простую штуку: плавание по морю – очень однообразный процесс. И когда случается какая-то оказия вроде повешения матроса или спасения несчастных с плота, на это стремятся поглазеть все – и команда, и пассажиры, и даже сановные особы. Они идут за свежими эмоциями, разглядывают спасенных (или повешенных) как зверьков из зоопарка.

– Надо же, как все повернулось! – сказал мудрец нараспев. – А я-то чаял, что грехи мои замолены. Но нет! Шторма и пираты – банальная игрушка судьбы. А кару я понесу от рук… – Он не договорил, опустив голову. Потом вскинулся и отыскал меня взглядом. – Сынок, я тебе кое-что расскажу о себе… Покаюсь перед смертью в преступлениях сколь кровавых, столь и ужасных, кои я творил в Талире и окрестностях, прежде чем покаяться… А, впрочем, забудь. Не важно. Страдания – кратчайший путь к духовному совершенству! О-о, Шахнар, да, я заслужил свою кару!

Что он городит, этот старик? Я принял его монолог за панический бред и смолчал.

Корабль приближался, шустро работая веслами. Яркая, белая с золотом картинка, подсвеченная лучами закатного солнца. Неси «Божья благодать» на борту холеру, оспу и моровую язву, взгляд мой отражал бы куда меньше эмоций.

Я изумился цепкости своего проклятия. Первая же посудина, которую мы встретили, – не пузатый «торговец», не рыбацкий бот, даже не капер республики Менд, рыщущий вдоль берегов Фалгонара. Всего только боевой корабль империи, который обернется смертельной ловушкой, когда принц Тендал нас узнает…

И попробуй докажи, что я сражался как лев!.. Ну, почти как лев. Как леопард, скажем. Что пиратов было за сотню, что кто-то – хо, «кто-то»! – навел их на «Выстрел». Что спасся я благодаря невероятной удаче, которая на следующий день обернулась на свою противоположность.

А впрочем, ну докажу, и что? Доблесть в бою – не оправдание. Не оправдание для Тендала. Тебе, Олег, была доверена Нэйта. И ты не справился с заданием. А как и почему не справился – не суть важно. Ты жив – а баронская дочь похищена. Ты жив – и ты виноват.

Во всяком случае, в глазах принца.

Сначала будет разбирательство, подкрепленное пытками: а ну как я сам сдал пиратам Нэйту или, паче того – сплавил ее каким-нибудь торговцам с юга? А потом… Знаем мы вас, сильные мира сего. Все вы… как из одного стручка фасоли. Хотя бы пощадили старика… Нет, о чем я? Старика щадить не надо – меня, меня пощадите! Не-е-ет, снова неверно: если пощадят кого-то одного – второй даст дуба из-за кваэра. Вот засада! Значит, выжить должны оба! Оба!

Интересно, есть ли на борту Тендаловой посудины маг? Может, если покаяться в грехах да слезно попросить, он уничтожит заклятие?

Нет уж, дружок, эти мысли – суть паника. Оставь их. Ты знаешь, что придворные маги королей – сукины дети. И ты знаешь, для чего короли используют магов. Вспомни о подвалах дворца Барнаха, где томится десяток особо ненавистных королю узников, которых тот подвергает пыткам уже лет пятнадцать, искусно продлевая им жизнь заботами чародеюшек. Аргх! Жуткая участь! Куда лучше сковырнуться на плоту от жажды…

Преодолев минутное замешательство, я встряхнулся.

– Франног, не киснуть. Мы еще потрепыхаемся, даю слово! Как рыба на крючке, хе-хе-хе. – Я едва удержался, чтобы не пнуть мудреца под ребра. В ситуациях «или – или» полоумный аскет имел привычку опускать руки и камнем идти ко дну.

На удивление, старик задвигался, бодро привстав на локте.

– Что? У тебя есть план?

– Два мешка отличного плана.

– Ась?

– Только не говорите, что не знаете, что такое план и как его курить.

– Ась?

– Так, забыли. Вставайте! Нет, не поворачивайтесь к «Благодати»!

– А поче…

– Их марсовой не должен видеть вашу ряху! Аргх! – Я пихнул мудреца под навес, который пока служил защитой от взглядов с мачт флагмана. – Драхл! Не поворачивайтесь, кому сказал! Сядьте! У вас якобы приступ нервической слабости: внезапное спасение и все такое прочее. Так и окочуриться недолго. Отлично! – Я взял острогу и обломал через колено. Зубами стянул обмотки каната, освободил нож и присел, сжимая его за рукоять. Франног в ужасе отшатнулся. – Не рыпайся, старая мочалка! Молчать! Не надо дергаться, я могу поранить!

Острие метнулось к лицу старика. Франног округлил глаза.

– Шахнар! Ты что, хочешь меня ослепить?

– Нет, всего лишь оскопить. Да шучу! Верьте мне, я знаю, что делаю. – Франног вряд ли знал эту присказку инспектора Хаммера из сериала, которую он проговаривал, намереваясь сотворить какую-нибудь вселенскую глупость, иначе паника чародея была бы безмерной. Я сграбастал растрепанную стариковскую бороденку и резко, словно серпом подсекая, отчекрыжил половину серой кудели. – Молчать!

– Ой!

– Тихо, или я вас израню! – Вторую половину я срезал еще быстрей, не заботясь о том, что с кровью выдираю корни волос. На подбородке мудреца образовался уродливый едва заметный хохолок, и с ним возиться пришлось дольше всего, отрезая едва не по волоску (боль, вопли, слезы из глаз прилагаются). Клокастые седые брови старика я подравнивал чуть дольше, орудуя ножом как заправский брадобрей. Потом извлек из рундука свернутую парусину, отпорол широкую полосу и подвязал Франногу зубы.

– Готово. Хех. Туго. Можете говорить?

Франног с диким видом ощупал подвязанную жесткой парусиной челюсть, потрогал узел, чьи острые концы выдавались над головой, как пара козлиных рожек. Затем пошевелил челюстью, и в глазах его проступило выражение беспредельного страдания.

– Ох… хо-о… Могу… Олег, я разумею твой замысел – посильно изменить мой облик, дабы принц Тендал, буде выйдет нас встречать, не узнал…

– Драхл! Понятное дело! – Я отступил на шаг, разглядывая дело своих рук. – В первую очередь – эта вшивая бороденка. Самый приметный атрибут вашего, так сказать, облика. Щеки вы брили, а веник, тьфу ты, бороду отращивали на подбородке. Теперь ваши щеки заросли, бороды больше нет, и лицо изменилось. Дальше – тюрбан. Вы же носили на людях тюрбан? Ведь в Селистии все мудрецы носят тюрбаны – мода, скажу вам, та еще.

– Ох-ох!

– Но теперь у вас лысая макушка, и вдобавок зубы подвязаны. Последний штрих, так сказать. Тендал вас не узнает!

– Но…

– И правда «но»! – Я открыл рундук и выгреб оттуда горсть угольной пыли, в которой светлыми кристалликами застыла морская соль. Смешав пыль с водой, я растер кашицу по татуировке мудреца, спрятав одноглазую девчонку за разводами грязи. Затем добавил пару пятен на другую руку и грудь, после чего втер остаток в окровавленную повязку на своем плече. – Нам бы только проскользнуть мимо принца…

– Ай-ай-ай!

Я сполоснул руки.

– Вот вам нож, вот парусина: пока говорим, настрогайте обрезков и запихните между щекой и повязкой. Зубы, зубы, у вас болят зубы, вы греете щечку! А ну-ка, гляньте на меня поскорей!

– Э?

Я скроил жуткую рожу, перекосив половину лица и замычал:

– Ы-ы-ы…

– Ох, сынок… Ты будешь играть роль скорбного душевной хворью…

– Ага. Вот и готово. Вы – Бэтмен на пенсии, а я – Робин. Робин-Бобин. И оба мы вчера выписались из санатория ЛТП.

– ЛТП?

– Нет, вам не стоит знать, что это… А скажу, все равно не поймете: лечебно-трудовой профилакторий, там раньше алкашей лечили.

– Алкашей? Не понимаю твоих словес, сынок…

– Да люди, одержимые бесом зеленого змия. Да не нужно вам знать, что это такое!

– Змия… Ох-ох-ох! Демоны, демоны, я понимаю! В этом са-на-то-ри-и, я разумею, работали могучие экзорцисты!

– Ну-у, около того… Холодные простыни, укольчики в задницу особо буйным… В Беларуси это и сейчас, и, кажись, правильно, поскольку лечить это дело нужно… Черт, придется изображать радость, иначе они что-то заподозрят. – Состроив кислейшую мину, я через силу растянул губы в усмешке и начал метаться, шлепая по горячим доскам и размахивая руками как юродивый, кого я, собственно, и планировал изображать. – Эгей, сюда, сюда-а-а, стадо обалдуев! Сюда, ко мне, давай-давай, ау, придурки конченые, чтоб вас всех скрючило! Вперед-вперед! И не вздумайте свернуть, а то я вам устрою!

Флагман принца и не собирался сворачивать в сторону.

– Ай, я ушиб пятку!.. Эге-ге-ей! – Прыг-скок, пых-хых. – Отводящее заклятие может нам помочь?

– Нет, ибо обширные морские просторы, тысячи глаз с корабля… И я слишком обессилен. А если на борту есть маг, он все равно узрит… Будь я даже величайшим чародеем, воистину Великим…

Прыг-скок, пых-хых.

– Ясно, остыньте. Да и глупо бежать – флагман дает хоть какую-то надежду на выживание. Уверены, что Тендал на борту?

– Э… Бесспорно! Это же его флагман! Именно на нем он приплывал в Селистию последние пять лет.

– Насколько вы с ним знакомы?

– Ну… э-э…

– Что вы мямлите? Отфесайте… Тьфу, отвечайте быстрей!

Чертов распухший язык! Чертово горло, в котором скребется бешеный кот!

– Я был представлен ему в торжественной обстановке приема среди прочих гостей барона. – Лицо Франнога осветилось почти самодовольной улыбкой. – Он знает меня как видного мудреца и воспитателя Нэйты.

– Вы говорили с ним? Долго? – Я отбивал глухую дробь на раскаленных досках.

– Ну… Нет… всего дважды. А после – мельком, несколько незначительных фраз там и тут… Он очень умен, хотя и молод, имеет разносторонние интересы. Все-таки наследник трона и фактический владыка империи. А взгляд у него хваткий и память, уверен, замечательная. Он узнает меня, Тендал из рода Вэлианов.

– Ага, а еще любит мужчин вместо женщин, и плевать, что любит, если бы он не решил жениться на Нэйте.

Франног ахнул.

– О Шахнар! Сынок, что ты городишь? Твои уста исторгают речи страшные, порочащие сего достойного мужа! И не скрою – за них ты заслуживаешь пыток и самой страшной смерти!

– Не убивайтесь так, все еще будет, если нас раскроют.

– Но слова твои ужасны!

– Да-да, порочащие честь и достоинство президента… Что, вы не знаете, чем люди занимаются в приватной обстановке? За стенами своих домов? Бросьте играть в святошу! Да, Тендал именно этим занимается всю взрослую жизнь. И это никак его не характеризует – ни с плохой, ни с хорошей стороны – это просто часть его жизни. Она просто есть. И она никому особо не мешала, пока он не решил захомутать вашу воспитанницу. Для политического брака, черт подери! Так кто из нас заслуживает порицания? Я за свою брехливую и трусливую сущность или Тендал? Он-то не по любви женится, а потому, что политика и должность обязывает. Первое лицо государства с первой леди, мать-мать! Я не знаю, как он окрутил Нэйту, но, поверьте, когда она узнает правду, она ой-ой как будет страдать…

– О боги… почему же ты… почему ты молчал все это время, подлая твоя душа?

– А что, мои слова смогли бы изменить расклад?

– Я бы попытался… Я бы предостерег!

– Да бросьте свистеть. Попытался бы он… Предостерегли бы Крочо? Или саму Нэйту? Ой, не смешите меня. Мы с вами познакомились перед самым отплытием. И если бы я тогда вам такое сморозил – ну-ка, задумайтесь, какими бы глазами вы на меня посмотрели?

Мудрец задумчиво опустил голову.

– Ну вот и хорошо, думайте, думайте!.. Ого-го-го-го-о-о! – Флагман был уже близко, но его экипаж вряд ли пока мог различить смысл шальных выкриков. – Эге-е-ей!.. Сюда-а, сюда-а!.. Я несу околесицу, морские недоноски! Чтоб у вашего ненаглядного принца штаны в задницу запихались! Чтоб у него волосья из ноздрей отросли до пояса! Чтоб вы все утопли-и-и, уроды! – Нога моя подвернулась, я вскинул руки, и плюхнулся в воду.

Неудачи!

Или просто: не желай другим того…

Я взобрался на плот и начал отфыркиваться, встряхивая головой.

«Божья благодать», надвигаясь, замедлила движения весел. Флагман был огромен, высок, но при этом сохранял известное изящество обводов. На верхушках мачт трепетали белоснежные вымпелы, однако имперского штандарта – светло-синего, с четырьмя золотыми полосами, идущими по диагонали, я не разглядел. Ванты облепили матросы. Я помахал им рукой и для убедительности несколько раз подпрыгнул. На площадке грот-мачты блеснуло стеклышко подзорной трубы.

– Хорошо, хорошо…

– Что хорошо-то, сын мой?

– Знаю я этих помазанников: перебросятся с тобой парой ласковых и забудут. У них перед глазами каждый день сотни лиц, попробуй, удержи всех в памяти, особенно когда это лицо – какой-то незначительный философ и скверный чародеюшко.

– Шахнар!

– Никакой не Шахнар, а истая правда. Вряд ли он даже приблизительно запомнил вашу… гм, ряху, а если запомнил – теперь не узнает. Не думаю, что мне стоит ломать вам нос, чтобы еще больше изменить облик – вот это-то и хорошо.

– Ох-ох! Ах ты сквернавец! Ты что же, это всерьез говоришь?

Я передернул плечами:

– Это была бы боль во спасение, так, кажется, говорится в мудрых книгах? Устроил бы все как надо: «уронил» бы вас перед глазами матросов со шлюпки. Расквашенное лицо – мизерная плата за спасение, правда? Не смейте оборачиваться!

– По… почему?

– Нельзя, чтобы с корабля углядели, что ваши губы шевелятся в такт речи. «Благодать» разворачивается боком, нас теперь отовсюду видно как на ладони. Ишь ты, они подают какие-то сигналы!

С верхней площадки фок-мачты, огороженной решетчатой балюстрадой, в небо, завиваясь широкой черной спиралью, потянулась струя дыма. Затем ее обрезали, очевидно, прикрыв отверстие кадила. Спустя полминуты над площадкой вновь взвилась черная спираль.

– Угу, – пробормотал я, привстав. – Тендал, несомненно, растянул флот вдоль побережья для встречи невесты. Значит, его война с республикой Менд окончена… Или наступило временное затишье. Забавный, однако, способ передавать сообщения на большие расстояния. Чтобы получилась спираль, кадило вращают за рукоять, а само оно закреплено на станине… Против этого новшества во флоте Барнаха до сих пор протестуют жрецы Шахнара: им, видите ли, кажется, что черный дым от спор какого-то вонючего гриба – неприкрытый символ Ахарра. Вот так и тормозится прогресс. Ах да, Франног, отныне вы – безгласный Мака, святой анахорет из Перикелы.

– Ох на!

– Ничего не попишешь: голос, бывает, запоминают чаще, чем лицо. А уж ваш каркающий баритон…

– Сын мой!

– Лучше не спорьте. – Я подтянул узлы повязки. – Перикела – на северной границе Селистии, у подножия второго хребта гор Абнего. Ну, не мне вам объяснять. Тамошний анклав влияния Уреша по сию пору не могут искоренить ваши святые жрецы.

– Олег!

В ответ я еще туже затянул повязку.

– Вы направляетесь в Фалгонар поклониться местным религиозным святыням. Ну а я, сопляк-неофит из монастыря Уреша, вас сопровождаю. Корабль наш затонул во время урагана. Слушайтесь во всем меня, авось да проскочим. Говорить нельзя, можете только мычать по-коровьи. За вас буду отдуваться я. Надо сразу отбить у них охоту к расспросам. Нам бы проскользнуть мимо Тендала, сыграв простачков, – я вновь окинул задумчивым взглядом вымпелы «Благодати», увидел мельком странный розовый вымпел, раздвоенный – похожий то ли на женские панталоны, то ли на раздвоенные язык дракона, – а там – он пошатается несколько деньков по морю и повернет домой, «Выстрела», ясное дело, не встретив.

– Ох-ох, я правоверный адепт Шахнара, а ты понуждаешь меня к святотатству!

Я сделал глубокий вдох.

– Ничего, потерпит ваш Шахнар, потерпите и вы. У нас благородная цель: выкрутиться, а потом спасти леди Нэйту.

Вру как дышу. Горжусь собой.

– Ну да, ну да… Однако меня все время гложет мысль: а что, если открыться, рассказать все Тендалу… Возможно, мы расстанемся с жизнями, но принц – а он деятельный человек! – сумеет спасти мою… нашу девочку!

Я недовольно крякнул.

– Угу. И вот картинка: мы корчимся от пыток, а принц думает. Мы корчимся – а он думает. И думает он, и думает… А мы корчимся. Славно, да? Потом он снимет с нас головы или колесует и начнет действовать… Уреш! Что, он возьмет Меркхар приступом? Черта с два, это еще никому не удавалось, к тому же он не станет оголять морские рубежи.

– Но ты говоришь: война с республикой Менд окончена…

– Одна закончена, другая разогревается. Сами знаете: у Республики Торговцев денег на наемников больше, чем капель в море. Кто, по-вашему, все время подзуживает горцев Фарама нападать на северные пределы Селистии? А корень всему – торговые пути на восток, которые Менд надеется узурпировать. К чертям! Поймите: Тендал ни за что не отправится на Меркхар сам. Это глупо, безрассудно, к тому же – опасно: за его спиной младшие братья, которых он пока из милости своей не передушил как котят.

– Говорят, он поддерживает в своем парализованном отце жизнь, с умыслом оттягивает момент смерти: он не хочет гражданской войны… Не хочет и отравить, либо как-то иначе сжить со света своих братьев… Он очень умен и крайне благороден… А еще религиозен без меры…

– Аргх! – Мое лицо перекосила гримаса глубочайшего отвращения. – Да, при дворе Барнаха болтали… В задницу политику! Я рассуждаю так: Тендал снарядит на остров команду охотников, а может, и не одну. Их жажда золота против нашего личного интереса, Франног. И – я более чем уверен, что на побережье Фалгонара, равно как и по берегам Селистии, у Меркхара повсюду глаза и уши. – При этих словах мудрец странно дернулся, но ничего не сказал. – Слыхали ли вы про Организацию, которая опутала своими щупальцами все побережье Фалгонара? Я слыхал. Я – знаю. Прежде чем Тендал соберет команду, на Меркхаре уже будут знать… Можете сложить два и два? То, что знает Тендал и его присные… К этому времени девчонку могут куда-нибудь запроторить. Выкупа-то пираты не берут, сами знаете. К тому же… Хотите личный эгоистичный мотив? Моя голова мне пока дорога. И если совать ее в петлю… В общем, я буду делать это расчетливо: я сам отправлюсь на Меркхар, и, надеюсь, вы тоже.

С борта флагмана спускали шлюпку, выкрашенную в белый цвет. Я приветствовал ее энергичным жестом. Потом, сорвав робу, начал обмахивать Франнога: дескать, старику плохо, вот-вот копыта отбросит!

– Еще пара вопросов. Принцу достоверно известно, что вы будете сопровождать Нэйту?

– Ох, грехи мои тяжкие! Ну конечно. Я ее воспитатель: я тогда прямо сказал, что ее не покину. В случае, если на перевалах будет по-прежнему неспокойно, было решено отправить Нэйту морем, с малой свитой, в числе которой буду и я. Так и поступили.

– Эрт шэрг! Уж лучше бы принц умыкнул ее сразу. Кстати, до сих пор ломаю голову: почему он этого не сделал? Чего было ждать столько месяцев и обставлять дело в такой тайне?

– О, все матримониальные планы вершатся так медленно…

– Не всегда медленно, – вспомнив Вандору, я скрипнул зубами.

– В случае Нэйты, однако, понадобилось много времени, чтобы утрясти все формальности: вместе с браком будет подписан договор о вечном союзе с Селистией. Будь добр, не маши так сильно этой вонючкой, мне уже дурно. Какой враг людской пропитал ее олифой?.. Так вот: Тендал – человек жесткий, однако в сердечных делах… Он оставил ей время на раздумья. Он… ты понимаешь, что интересно: он воистину искал женщину для брака не только по расчету…

– Ур-реш! Да что вы несете… О черт…

– Да-да, не смейся, но в этом деле замешано настоящее романтическое чувство! Я так думал, по крайней мере…

– Аргх! Ошибочка вышла.

– Ох-ох… Теперь и я вижу, как ужасно ошибался… Она сама говорила мне, что он оставил ей время на раздумья… Но барон Крочо ужасно на нее давил, она колебалась, ты знаешь, Олег… Даже плакала… Но затем дала свое согласие…

– Ек… ненавижу мужиков, что перекладывают ответственность на баб! Время на раздумья… Ну конечно… И чтобы потом не возмущалась, что, мол, вышла замуж по принуждению. Сама сунула голову в петлю – сама и виновата. И Тендал, и Крочо – оба не мужики, а парочка уродов!

Мудрец захлюпал носом:

– Это так! Я думал, что сей брак не политический, или не совсем политический, – если только Фалгонар и Селистия не уничтожат совместно республику Менд, чтобы наложить властную длань на торговые пути востока. О, уж тогда Крочо своего не упустит!.. Принцу нужна женщина благородной крови из далекой страны – искренняя, чистая, несвязанная с благородными домами Фалгонара, чтобы не служить рычагом давления на Тендала. Отец его вскоре умрет, и он хочет взойти на престол, уже будучи связанным узами брака с женщиной, коя станет его королевой.

– Сказочно! – Я мысленно выругался.

– Принц не выносит грязи, если ты понимаешь, что я хочу сказать… Только такая женщина может стать матерью его детей, создать теплую гавань, в которую Тендал будет возвращаться после государственных дел, и…

– О боги, оставим, Франног! Я понял. Теплая гавань, м-да… Подозреваю, что у него будет две гавани – одна для жены и деток, а вторая – для любовных утех. А Нэйта решилась плыть, потому что… Конечно, вряд ли найдешь мужа лучше, чем будущий император. К тому же в Фалгонаре запрещено многоженство. Оставим. С кем из его свиты вы еще говорили?

– Э? Советники разные… Несколько приближенных дворян. Совершенно никчемный колдун… как же его звали?.. Ом Бакинчу.

– Никчемный, но имя-то вы запомнили.

Шлюпка легла на воду. Матросы отпихнулись от корпуса флагмана и взялись за весла.

– Бездарный шарлатан! Выходец из страны Йенди, а точнее – я подозреваю! – Франног задрал палец, разойдясь не на шутку, – он оттуда бежал. Его вычеркнули из матрикула тамошнего магического ордена, а может, приговорили к смерти за какие-то грехи. – Край робы несильно задел макушку Франнога. – Шахнар! Ой! Да-да, помню: мне нельзя вертеться!.. Он порицает селистианскую магию за косность, а сам ни черта не смыслит в герметике, бестиарике и антропософии! Не видит разницы между химерой и мантикорой. Повсюду таскает реквизит – жезл с перидотом, хрустальные шары, гримуары. Как будто настоящий чародей не способен без них показать, чего он стоит!

– Аргх, хватит! У вас вышел спор?

– Я… – Мудрец внезапно замялся. – Я был, так сказать, второй скрипкой. Основной спор развернулся между придворным магом Крочо, несравненным Абу-Нишрамом, и Бакинчу.

– Вот как, а я-то полагал, что у Крочо всего один чародей-дармоед…

– Что-что?

Отдуваясь, я указал на фигуру под бушпритом:

– Говорю: этот засранец с позолоченными патлами – наверняка точная копия принца.

Старик вздернул ощипанную бровь, глянул уголком глаза:

– Это фольклорный богатырь Тиберио Вакас. Победитель драконов и спаситель принцесс.

– Гм!

– В юности был схвачен врагами и после пыток потерял способность физически любить женщину. Посему является символом непорочности и светлого платонического чувства.

– Уреш! – История произвела на меня впечатление.

– Ты перебил меня, Олег! Обмен мнениями перешел в диспут, а закончился оплеухами. Крайне неудобно получилось. Бакинчу настаивал на магическом поединке, но Тендал и Крочо уладили стычку между чародеями полюбовно. Но этот Бакинчу, несомненно, заслуживал хорошей магической трепки!

Я опустил робу.

– Стало быть, все внимание Бакинчу было приковано к Абу-Нишраму? Это хорошо.

– А тебя он видел и, прости… ох, Шахнар, прости… вожделел.

– Знаю. Я буду изображать кретина с перекошенной рожей.

– Ох…

– Для меня это не сложно, Франног.

– Хм, сын мой…

– Все, больше ни слова: шлюпка подходит!

Франног извернулся и – о, он, бесспорно, усвоил мои наставления! – радостно замычал.

Я не брал уроков актерского мастерства, но жизнь в этом мире – особенно первые годы, когда я прозябал в рабстве – научила меня прикидываться. Я знал – если перекосить рожу, например, приподнять мышцы одной части лица, тебя вряд ли узнают люди, с которыми ты знаком, скажем так, шапочно. Друзья, конечно, опознают, но на «Божьей благодати» друзей у меня, тьфу-тьфу, не было. А принц, слава всем богам Вселенной, не стал мне близким другом, хе-хе. Вандора стала… больше чем другом, но ее нет на «Благодати» и подавно.

Ну-ка, ребята… ну-ка, посмотрите. Я вижу как вы висите над волнами и ухмыляетесь, разглядывая, как я, повернувшись тылом к кораблю и приближающейся шлюпке, корчу рожи одна страшнее другой. Впечатляет, верно? Я – умею. Я – мастер на все руки. И на всю свою дурную физиономию. Девушки, не бойтесь! Особенно во-он та девушка, в голубой блузке с глубоким вырезом, которая сжимает в пальчиках с изящным вишневым маникюром Kindle, и еще та, худенькая, с конским хвостиком и круглыми очками – по виду ботанша, что держит смарт LG Optimus и шевелит губами в такт чтению. Ну, не стоит морщиться, моя красота ко мне вернется, и вы сможете меня расцеловать, хотя ваши губы бесплотны и пройдут внутрь меня… Ну-ка, скорчим левую часть лица. Не правда ли, красавец?

Палуба флагмана казалась необъятной, грандиозные наборные мачты превращали людей в карликов. Подвязанные паруса в дебрях такелажа выглядели купами грузных облаков; закатное солнце сообщило им легкий, едва заметный золотисто-желтый оттенок. Пахло смолой, свежеструганным деревом, пенькой и какими-то восточными пряностями. И куда бы ни падал мой взгляд, «Божья благодать» сверкала девственной чистотой, словно ее только что, вот прямо только что выстирали со щелоком. Идиллию портило лишь то, что с фок-мачты продолжали уплывать в небо копотные дымовые знаки.

Спасенным поднесли по кружке прохладной воды. Загорелые матросы в форменной одежде (белые рубахи и штаны по колено, на головах тканевые шапочки) черпали ее из медного бака, который затем поставили рядом – мол, пейте, сколько влезет. Вода – не пища, к которой после вынужденной голодовки нужно приучать себя постепенно, так что я напился вдоволь.

После нескольких дней на плоту странно было ощущать под ногами надежную твердь. Запахнув на груди дурнопахнущую робу, которой прикрыл свои шрамы, я оперся о поручень из резного красного дерева; третью кружку воды пил медленно, смакуя каждый глоток.

Безгласный Мака, святой анахорет из Перикелы, скорбный зубной болью, напившись, сел у борта, опустив углы губ; старику не было нужды прикидываться больным.

Я старался держаться как можно естественней перед взорами толпы матросов и солдат в небесно-голубых мундирах. Добавив во взгляд изумления, рассматривал флагман, благо мой рост позволял возвышаться над головами большинства смертных.

Так… Так-так-так… Гребные палубы скрыты под настилом. Трюмные люки распахнуты, однако тяжелого запаха, особой приметы галер, где гребцами выступают прикованные к месту рабы, нет. Значит, на весла принц усадил солдат либо матросов. Чистюля или гуманист? Наверное, чистюля-гуманист, помешанный на порядке. Что там Вандора о нем говорила? Надо бы поднапрячься и вспомнить, порой от мелочей зависит жизнь…

На корме и вдоль фальшборта (корабль недавно участвовал в бою, это видно по пятнам свежей краски и многочисленным заплатам) через равные промежутки располагаются метательные машины, похожие на скелеты сказочных тварей. Конструкции настолько хитрые, что жрецы Шарнаха, держи он власть в Фалгонаре, давно сгноили бы их изобретателя в своих криптах. Вблизи от одной такой машины свалены в кучу инструменты духового оркестра. Ну и ну! Принц собирается встречать свою невесту под звуки музыки!

Я поежился. Где уж теперь…

У этого странного судна, плода скрещивания парусника и триремы, имелось настоящее рулевое колесо, установленное на самой верхотуре многоэтажной кормовой надстройки. Управляли им сразу несколько матросов, а уж какой длины штуртрос ему полагался, этого я даже не мог представить.

Я принялся за третью кружку воды, когда послышался шум, толпа раздалась, и вперед выступил сухой и подтянутый господин, одетый в коричневато-красный мундир, застегнутый на серебряные пуговицы до самого горла. Сгоряча я принял его за принца и чуть не распустил рожу, но спохватился: Тендалу было лет на тридцать меньше, да и лысиной, правда, с аккуратно зачесанными на нее прядями пегих волос, принц вряд ли располагал.

За плечами господина виднелись двое офицеров помоложе, как и он, одетые в более чем скромные, без мишурного блеска мундиры, и тоже без париков, ношение каковых в Фалгонаре отчего-то считалось дурным тоном.

И еще кто-то был позади толпы матросов – приземистая фигура, я не мог ее разглядеть толком, видел только рыжую, как буханка хлеба, макушку. Странно, что обратил внимание именно на эту фигуру – может, потому, что она была без матросской шапочки… Может, потому, что с ее стороны донесся странный терпкий запах – знакомый мне почему-то…

Пару мгновений сухой господин, сощурив глаза, разглядывал найденышей. Затем поправил малиновую перевязь (в другой руке он держал широкополую шляпу), на которой в посеребренных ножнах висел кортик, и с легким поклоном отрекомендовался:

– Вэйнард Стерамон.

Он не прибавил: «капитан» или «адмирал», видимо, это казалось ему само собой разумеющимся.

Не дожидаясь расспросов, я, глядя на Стерамона в упор честными глазами, начал с жаром скармливать ему ту же сказочку, которой успел попотчевать матросов шлюпки.

– Я плехо! Отчэнь плехо гаварить на языка арвест! Моя знать только селистианский диалекта Перикелы! Моя Сундаго, мы паломника по Фалгонара святые места великий бог Уреш! Это Мака, безгрешный отшельник из Перикелы тоже! Он не глухо, немо! Сорок лет немо во славу Уреш в пещере, забыть все слова, забыть семья, жена, дети, искать просветления! Мы плыть корабля! Быть безобразный шторм! – Я изобразил валы размашистыми движениями рук. – Быть караш! Ба-ах! Бу-у-ух! Все погибай кроме нас! Мы делай плот, а вы нас выручай милость Уреш! Ой, благодарю-спасибо, господин!

Подпустив слезу к финальным словам, я едва удержался, чтобы не расплакаться. Кинулся в ноги Стерамону и несколько раз лбом извлек из палубы глухие звуки. Затем поднял голову и посмотрел на Стерамона взглядом преданного пса.

Губы капитана изогнулись: поди разбери, полуулыбка это или сдержанная гримаса презрения. Тонкая рука скользнула в широкий накладной карман мундира: зажав между пальцами вышитый батистовый платок, Стерамон поднес к лицу его край.

Ага, от меня попахивает олифой, да еще, наверное, от нас обоих несет устричной вонью. Тем лучше! Я вскочил. Где же принц? Вся моя маскировка – только ради его прекрасных глаз. Если дело выгорит и он меня не узнает – женюсь на Вандоре, небом клянусь!

Стерамон кашлянул.

– Вы плыли… на купеческом судне?

– Мала денег! – откликнулся я. – Купца, купца! Жмотный купца быть! Мы зашибать места рядом с курятник! Скверный запах, да! Шкипера – упырь жадный! Я лепетать – святой Мака и в таком месте быть добро, но надо понимать, кого везешь! Но он в Уреша – нет, он верить в Шахнар! За это Уреш его карать! – Открыв прихваченный с плота рундук, я поднял волну угольной пыли и выволок кастрюльку, кружку, нож и моток парусины: – Все наследство корабля! Моя честный, чужого не брать! Шкипер тоже плавать мертвый, утоп, я его с собой брать, чтобы закопать земля, за плотом на веревка тянуть. Ой, зря! Зубастый рыба плыть – физитер называться! Ам-ам капитана! Ой, я плакать и убиваться! А святой Мака, – я показал на Франнога, который натурально выпучил глаза от моих речей, – молиться за его душа. Только нога физитер оставил – мы ее в море похоронить! Шкипер иметь на ноге три пальца – еще раньше рыбы отъесть!

Капитан прервал меня скупым жестом:

– Старик болен?

Аргх! Как бы не переиграть: с этого лощеного станется ссадить нас туда же, откуда подобрал, если решит, что мы носители какой-нибудь хвори! Но где же принц?

– Только зуба!

Стерамон двумя пальцами похлопал себя по впалой, чисто выбритой щеке:

– У него болит зуб?

– О да, зуба! Ой, болит! Плохой еда корабля! А вообще не больна, устала: пить, жрать нету… Три дня в море плыть! А моя Сундаго совсем здоровый, только жрать охота! – Я, не раздумывая, снова попытался пробить палубу лбом. – Моя работать за наша проезда! Моя сильный! Благодарю-спасибо, господин!

Я вскочил и сделал вид, что хочу обнять капитана.

Стерамон попятился. Офицеры ухмылялись за его спиной. Со стороны рыжей макушки раздался звук, похожий на сдержанный смешок. Я приподнялся на цыпочки: ну кто же это там? Почему не могу разглядеть? Где принц, едри его коромыслом?

– Моя еще знает песни и танцевать! – Я хлопнул в ладоши. – Фокусы, смешные загадки! Что такое: зеленое, полосатое и квадратное лежит под кроватью… А? Не-ет! Не ночной горшка! Это арбуза! Арбуза! А квадратное – чтобы не выкатилось! Ах-ха-ха-ха-ха!

Капитан осек меня резким жестом:

– Довольно глупостей, Сундаго! Как называлось ваше судно?

– Корабля… – Я наморщил слегка ушибленный лоб, изображая непосильную работу мысли, при этом не забывая удерживать искаженной левую часть лица, – а такие вещи мне легко удавались. – Ы-ы-ы… Иметь звание… Моя не читать, не уметь, но капитан говорить – «Печальный дракона»! Да-да, «Печальный дракона»!

– Парусник?

– Что?

– Вы шли на веслах или под парусами?

– А-а, весла – нет, паруса!

– Сколько мачт?

– Мачта? – Я в великом раздумье растопырил пятерню. – Быть одна, – я показал Стерамону два пальца. – И на носу такой долгий штуковина, шкипера называть… «говенный бушприт»! Это мачта? Нет? Шкипера злой человек, браниться… Уреш его карать!

Со стороны фигуры снова раздался смешок: эдакая смесь презрения и удовольствия, мол – ну-ну, родной, развлеки меня дальше. Не-ет, это не принц – у того светлые, но не рыжие волосы. Впрочем – а вдруг перекрасил?

Стерамон спрятал платок, отступая на шаг.

– Вы не встречали на пути другой селистианский парусник? Две мачты, – он показал мне три пальца, – вот столько вместе с бушпритом. Называется… – он помедлил, – «Выстрел»!

Я не шелохнулся. Краем глаза уловил: кажется, чуть вздрогнул Франног.

– Нет, господина! Вода – пустыня все время! Сперва ветер, потом штиль долго, а потом налетать ураган: бу-ух! Ба-ах! Все погибай кроме нас! А нас выручай милость Уреш! Ой, благодарю-спасибо, господин! Хочу песня в вашу честь!

На лицо Стерамона набежала тень. Его взгляд сместился за мое плечо.

– Боцман! Олуха на бак, выдать мыло, щетку, комплект формы по росту. Затем приставить к работе потяжелей и попроще… Посадить на весла. – Короткий взгляд на меня. – Расплатишься работой. Только учти, мы не скоро попадем в Фалгонар.

– Ой, благодарю-спасибо! Ой, радость-радость! Ой, моя хотеть танец в вашу честь!

– Только без танцев, Сундаго!.. И без песен.

Уреш! Нам удалось проскользнуть! А уж как я опасался длительных расспросов! Да принц и его свита нами даже не заинтересовались! Хо-хо, значит, зряшным оказался Франногов маскарад!

– А старика – немедленно в лазарет! – Нахлобучив шляпу, Стерамон переплел пальцы рук и с хрустом их выгнул. – Я сам его осмотрю. Лейтенант Тиджо, не сочтите за труд передать лекарям мой приказ: пускай прокипятят клещи!

Вопль старого кудесника был слышен, наверное, и на Меркхаре. Несчастного схватили под микитки и куда-то поволокли. Мне оставалось уповать на то, что сердце старого мудреца выдержит, и кваэр меня не прихлопнет. Ох, ребята, и страшно же мне стало!

На этом концерт окончился, и толпа начала расходиться. Я увидел, как дернулась рыжая макушка, и внезапная догадка меня осенила. Затем, когда низкорослая и широкобедрая босоногая фигура начала удаляться, не удостоив меня лицезреть ее лик, я понял.

Вандора на «Божьей благодати»! В форме обычного матроса. Убравшая пышные рыжие волосы в «пирожок» на макушке.

Узнала ли она меня? О Господи, ну, разумеется, да!

– Мы идем к Великому Водовороту, – заявил я, когда отзвонили на обед второй вахте. – Не спрашивайте, зачем, ведать не ведаю, знать не знаю. Уж про него-то вы слыхали наверняка! Великий Водоворот, или Мордоворот, как говорят моряки, но обычно они называют его «крутень». Его хляби низвергаются в подземную полость, где располагается республика Менд. Никогда там не бывал – да и, признаться, не очень стремлюсь побывать.

Старик фыркнул.

«Мне все это известно! – сказали его глаза. – И про крутень, и про Менд, и про то, что ты, сявка, записной сцыкливый трус!»

– Что-то поменялось, Франног, – сказал я. – Откуда-то Стерамон узнал, что «Выстрел» пропал, и плыть ему навстречу больше не нужно. Наверное, это те копотные дымы, что мы видели вчера на горизонте… Хитроумный способ общения. Я бы назвал его дымовой телеграммой. Но откуда о судьбе «Выстрела» проведали в императорском флоте?

Я сходил к раздатчикам еды и получил порции на себя и Франнога. («Ой, благодарю-спасибо! Ой, какая радость! Няма-няма». – И шепотом: «Тьфу, ну и дрянь!»)

– Манная каша. Нет, вы подумайте! – унылое восклицание мое было тихим, чтобы расслышать его мог только Франног, примостившийся рядом у зачехленной катапульты. – Свежее молочко! Не представляю, откуда они берут свежее молоко на корабле посреди моря – разве что доят морских коров. Сказочно!

Жестяная миска с сероватой кашей ткнулась под нос аскета. И тут же исчезла, когда осужденный на молчание старик замахнулся на меня деревянной ложкой.

Я отдернулся. Окунул палец в миску и сунул в рот, брезгливо кривя губы. После перенесенных тягот моей организм требовал много питательной и – желательно – вкусной пищи. Но на флагмане были свои понятия о матросском рационе. Жидкие супчики, всякие каши, много тушеных и отварных овощей, печеный картофель. Мясо давали раз в день, на обед, и только в отварном виде. Запивать еду приходилось чаем, компотом или же кофе. Что до крепких напитков, то на военных кораблях Тендала, к моему невыразимому разочарованию, свирепствовал сухой закон.

Скребнув по краю миски, я отправил кашу в рот и сказал, будто ругательство выплюнул:

– Сладкая молочная. От одного вкуса хочется на рею забраться и на петельке удавиться. Слыхал краем уха, у кашеваров это называется новомодным словечком «диета». Это они нарочно придумали, чтобы пытать матросов. Особая кормежка, от которой мы должны бегать шустрей; дескать, на берегу все равно жрем что попало и надираемся до поросячьего визга. – Я мечтательно зажмурился: выпить я хотел давно, и отнюдь не воды. – У половины команды от такой диеты наверняка животики крутит. А эти зверюги-повара словно насмехаются: разрешают подходить за добавкой. Я всего три дня на корабле, а уже хочу их зарезать! Рубайте быстрей, скоро подадут кофе… Злыдни!

Я энергично ковырнул свою порцию, будто надеялся отыскать на дне миски бифштекс или котлетку. Да, три дня на корабле, совершенно зря прикинувшись полудурком… Во-первых, Вандора меня мгновенно узнала, во-вторых, принца-то на «Божьей благодати» нет пятые сутки! В общем, мое проклятие выступило в полный рост, и неудачи продолжали набирать обороты, вдобавок приходилось спать, надвинув на физиономию матросскую шапочку – чтобы скрыть, что во сне мое лицо совсем не искажено.

Все трое суток на корабле мне снился повторяющийся кошмар. Я падал куда-то сквозь черные рваные облака, летел с такой скоростью, что закладывало уши, пытался прорвать облачный покров. Под ним, я видел это по отблескам, пульсировало багровое сияние. И я летел к нему под странные звуки, похожие на гудение великанского роя пчел, но никак не мог долететь: на моменте, как я прорывал облака – меня выбрасывало из сна, и я подскакивал на койке, задыхаясь.

Старику я пока не рассказывал о снах: он все равно со мной не разговаривал. Мало того, что Стерамон выдрал ему зуб, так еще и матросы беспокоили – то и дело подходили за благословением. Франног, мыча, шлепал матроса по лбу. На корабле за сутки успел распространиться слух, что «шлепок святого Маки» вызывает удачу в делах, так что к Франногу норовила выстроиться очередь из желающих получить удачу на халяву. Мне пришлось выступить продюсером: «Нет-нет, святой Мака благословляет раза в день! На утра не больше десять человек – но толька тех, кто уже сходил облегчиться, умыться и причесаться… Хм… Лысых Мака не благословляет, нет!» Я бы брал за это деньги: любые святые чудеса делаются еще чудесатее, если их коммерциализировать. Но это шло вразрез с образом косноязычного придурка. Пришлось оставить. Хотя деньги нам были, конечно, нужны.

Мимо нас прошла Вандора, слишком близко, чуть не задев мои колени. Я слышал, как она пахнет… по-прежнему свежо и маняще. Она получила порцию матросской шамовки и несла миску в ладони, будто кактус, глядя строго перед собой. Я оценил ее профиль – не слишком выразительный, но все еще манящий, со срезанным подбородком, отметил округлости ее тела впереди и выпуклости сзади и чуть не свистнул ей вслед. За эти трое суток Вандора «случайно» оказывалась рядом со мной раз двадцать, выскакивая, как чертик из табакерки в самых неожиданных местах. Она меня, что называется, «пасла», при этом избегая напрямую встречаться глазами. Однако ж – не перемолвилась со мной и словом! Я мог только строить предположения насчет ее мотивов. Но – она не выдала нас Стерамону, и это было удачей.

Наверное…

Он прошла чуть вперед и села к нам боком, метрах в четырех, не более, скрестив босые ноги в позе лотоса. Я пялился на ее ступни, икры, тонкие запястья и рыжие, по-прежнему собранные в «пирожок» волосы. Смотрел, как она начала орудовать ложкой, отправляя кашу в рот и глядя точнехонько перед собой. Она обзавелась татуировкой на правой лодыжке – сердечко, перевитое лентой с какой-то надписью, я не мог разглядеть отсюда. Ну, еще бы – сколь ни была бы сурова женщина, пусть это даже какая-нибудь совсем уж поехавшая доминантка в стиле садо-мазо, внутри нее живет маленькая девочка, верящая в чистую и непорочную любовь, и стоит лишь чуть-чуть поработать в этом направлении… Но я не буду раскрывать вам эти банальные секреты.

Вандора трескала манную кашу с застывшим выражением лица. Думаю, матросская пища была ей не по нутру, однако она героически ее поглощала. Лицо ее, без всякого следа косметики, от загара приобрело красноватый оттенок с пятнами – рыжие не могут толком загореть.

Стоп, картинка! Да, вы спросите меня: какого черта сеструха принца, повелителя самой могучей империи этой планеты, делает на корабле в матросской форме? Крыша у нее поехала, или как? Отвечу вам: а черт ее знает. Стерамон и высшие офицеры были, конечно, о ней осведомлены. Матросы, видимо, тоже, ибо отвечали ей с определенной почтительностью. По-моему, Вандора занималась тем же, чем занимался наш Петр Первый, когда служил обычным плотником в Дании: постигала науку. В данном случае – матросскую. Начала с низов, так сказать. Ладно, запустим действие дальше. Эта глава скучновата, но мне требуется пояснить вам много чего, так что – потерпите.

Франног ел, отрешившись от мирских забот. Матросский наряд с шапочкой придал облику поддельного святого слегка комичный оттенок.

Сходили сумерки. Под кобальтово-синим небом повисли тяжелые, подсвеченные розовым облака: явный предвестник грядущего сезона дождей. Прохлада, однако, все еще была желанным гостем, который запаздывал.

По палубе тянуло дымком кухни; слышался приглушенный говор да стук ложек о миски.

К счастью, матросы избегали приближаться к нам близко: я предупредил, что подходить к нам можно только за благословением по утрам, в прочие моменты святой Мака отдыхает и медитирует, и тот, кто нарушит его одиночество, подвергнется проклятию. Конечно, едва пройдет отпущенный на ужин час, младшие боцманы погонят матросов на молитву и спать, и меня тоже – правда, сначала я должен буду перемыть уйму посуды. Но корабль никогда не спал: заканчивалась одна вахта, начиналась другая. Под привычное уже дребезжание оркестра матросы возносили гимны Урешу, им тонко подпевали капелланы. Потому на палубе и были свалены духовые инструменты. Вовсе не для бравурной встречи невесты, хотя, наверное, Тендал использовал бы их для этого… если бы отыскал баронскую дочь.

Я прикинул расстояние до Вандоры: она села так, что, при желании, могла слышать нашу речь. Что ж, принцесса: не ты одна умеешь играть, сейчас я кое-что изображу, надеюсь, тебе будет приятно.

Я и заговорил – достаточно громко и отнюдь не придурочным стилем Сундаго:

– Да, я должен сказать вам то, дорогой мой чародей, чего не хотел говорить. Она, эта рыжая баба – абсолютно бесстрашна. То есть полностью лишена страха. В общем, она способна на все, и это меня немного пугает. А я – Леопольд, подлый трус. Почему Леопольд, спросите вы? Это так, к слову пришлось. Да и имя величественное и красивое. У нас им кличут императоров и котов.

Ложка с кашей замерла, не дойдя до рта принцессы. Ее глаза расширились. Но – лишь на мгновение. Затем она сунула кашу в рот и начала жевать – слишком нервно и быстро

Гейм! Сет! Матч!

Съела, прынцесса?

– Ну и я, конечно, провел с ней лучшие дни своей жизни, а потом этот королевский лекарь, будь он неладен, подписал меня собирать целебные травы в горах Абнего. Эх, ну да что вспоминать… Хотя порой я вспоминаю ее с тоской: какая семья у нас бы получилась! А детки? Пять или шесть пострелов, больше, я думаю, не нужно… Да-а-а…

К лицу Вандоры стремительно прилила кровь. Она резко вскочила и прошлепала к баталеру, вихляя бедрами столь резко, что я испугался, как бы она не вывихнула себе обе шейки бедра.

И еще очко в мою пользу. Чем же ответит принцесса?

Принцесса, сдав миску, куда-то пропала. Ну и ладушки. Теперь со стариком можно поговорить свободно.

Я устало привалился к фальшборту здоровым плечом: сегодня изрядно отмотал руки на тяжелых веслах. Вчера кроме гребли я еще драил палубу, позавчера – побывал кухонным работником («Очистки? Не знаешь, куда на корабле девают очистки? Выброси их за борт, дурачина!»), ухитрившись поскользнуться на ровном месте и расшибить лоб. Общаться открыто нам с аскетом удавалось только на палубе после вахты. В матросском кубрике, куда нас определил на проживание боцман, я не мог снимать личину косноязычного сельского дурня.

Впрочем, даже открытое общение было в одни ворота: говорил я, а Франног все еще молчал, баюкая обиду.

Имея репутацию полудурка, который улыбается невпопад и двух слов не может связать на арвесте, я за три дня узнал многое из того, что скрыли бы от обычного чужака. Не вступая в разговоры, лишь слушая, я выяснил политическую обстановку в империи («Дрянь, а будет еще хуже, коли Тендал не прихлопнет Вингира, своего братца!»), возраст принца («Тридцать пять – и только надумал жениться!»), количество кораблей его флота и даже то, что Вэйнард Стерамон, адмирал, побеждавший с помощью божьей Менд и Меркхар в открытом море, имеет докучную хворь пониже спины.

Обстановка на судне удивляла. Да, это флагман, но меня не покидало ощущение, что таковы все корабли Тендала. Чистые. С толковыми офицерами и расторопными матросами. Проклятие, девственные! Нет, пожалуй, бесполые, как ангелы. И смертельно опасные.

Здесь матросы не были бесправными рабами, как на военном флоте Селистии. Они прошли строгий отбор и выучку, им выплачивалось хорошее жалованье, а офицеры и боцманы не имели права пороть их линьками и раздавать зуботычины. Дисциплина, и без того высокая, поддерживалась рядом действенных мер: за проступки высчитывали часть жалованья или карали вахтой вне очереди, могли и вовсе списать с судна, что расценивалось как величайший позор: служить на флоте Тендала Справедливого было почетно. Конечно, должность профоса никто не упразднял, имелся и карцер, но все это казалось пережитком старины. Конфликты между самими матросами дозволялось решать путем честного кулачного поединка, причем с обоих драчунов удерживали определенную сумму. За тайную драку, бранные слова и азартные игры наказывали сурово. Смертной казнью каралось – хо-хо! – мужеложество, трусость в бою и предательство.

Полдюжины цирюльников и трое портных следили, чтобы матросы не ходили обросшими, небритыми и оборванными. Три опытных лекаря пользовали больных и строго наказывали симулянтов (нам повезло, что коренной зуб Франнога, выдранный Стерамоном, имел-таки дырку). Капелланы были готовы в любой день и час поговорить о насущном (и, как показалось мне, делали это искренне, а не с целью наушничества). Еда… Ну, с едой, на мой взгляд, не сложилось. Зато готовили ее из свежих продуктов. Кубрики были чистыми и просторными. То же самое, или почти то же, было и на других кораблях флота, и даже в сухопутной армии: матросы знали это от солдат, расквартированных на флагмане.

Все эти наблюдения поразили меня до глубины души. Поразмыслив, я пришел к выводу, что принц или его неведомые советчики сделали все, чтобы пробудить в простых матросах и солдатах подспудное чувство того, что о них думают, их уважают, о них заботятся. Таким образом, Тендал вместо стаи забитых рабов получил солдат, готовых идти за ним в огонь и воду не из чувства страха, а по велению сердца.

Изложив свои соображения чудодею, я тряхнул пустой миской и изрек:

– Прямо говоря, не худое в этом войске житьишко. Единственное – жратва подкачала. Есть тут, правда, буфет, только там все за деньги. Я вот что скажу: принц либо тронутый, либо отчаянный гений. Либо то и другое разом. А при дворе Барнаха звонили, дескать, он хлыщ. Не, может и хлыщ, да только хлыщ умный. Широких взглядов человек.

Франног демонстративно ощупал языком промежуток на месте вырванного зуба.

Я сделал вид, что ничего не заметил.

– Мотивы? Вы говорите – мотивы, Франног? Я тоже над этим думал. Очень много преимуществ. Ну, к примеру, он может не бояться удара в спину. Даже если какой-то генерал захочет власти или его враги купят, солдаты без лишних слов поднимут его на копья. Очень устойчивая армия получается. Крепкая. И наемники не нужны. Здесь все – фалгонарцы, и все – патриоты.

Чудодей посмотрел сквозь меня и зевнул.

Вот же вздорный старик!

Мне захотелось показать ему фигу. Хе, что-то подумают матросы, когда проводник святого Маки покажет неприличный жест своему патрону?

– В общем, я… я потихоньку начинаю уважать принца. Как бы он ни поступил с Нэйтой, этот малый – он правильный государственный деятель. В нем есть справедливость и понимание, как надо. Конечно, я по-прежнему считаю, да что там – знаю, что он отрубит наши головешки, если проведает о нас и Нэйте, но… моего уважения к нему это не отменит.

Я сгонял к баталеру, сдал ложки и миски и принес от поваров две кружки, в которых колыхалась бурда, известная на «Божьей благодати» как «кофе».

– Завтра обещают рыбный день, – сказал с затаенной надеждой, прихлебывая горячий и сладкий напиток. – Ахарр! Ни за что не поверю, будто это размолотый и прокаленный ячмень! Жареная солома, может быть. Или проваренные опилки… Кстати, меня назначили судомойкой на сегодня. Как вам такая перспектива? По-прежнему – неудачи!

Мудрец, прижав колени к груди и оплетя их руками, изобразил на лице холодное презрение. Впрочем, он уже слегка отошел – еще вчера и позавчера старик вовсе не желал слушать меня: он отворачивался или начинал сердито мычать на любое мое слово, спасибо, хоть роль свою исправно играл.

– Да бросьте! Ну, нескладно получилось… – Я досадливо взъерошил свои короткие желтые волосы. – Зуб, подумать только… Ерундовая мелочь! – произнося эти слова, я покривил душой: зуб мудрости, который азартно выдрал у Франнога Стерамон, мелочью, конечно, не был. – Ну, кто ж мог знать, что этот адмирал – бывший флотский хирург, у которого до сих пор руки зудят, а самого Тендала уже пять дней как нет на борту? Мои неудачи бьют по вам рикошетом, не замечаете? Скажите спасибо, что нас поставили мыться на бак, когда стемнело, и никто не пялился на мои раны и вашу… срамную татуировку с голой бабой. Вы меня слышите, эй? Вас кто просил тыкать пальцем в коренной зуб? Ну, показали бы на передний, от них все равно мало проку, разве что покрасоваться перед девчонками. Но в ваши-то годы думать о девчонках! Нет, вы меня поражаете!

Франног клюнул воздух и яростно затряс головой. Глаза у него были, как бушующие жерла вулканов.

– Тихо, расплещите кофе! Вам, кстати, лучше без бороды – сразу помолодели. Блеск в гла… О, святой Мака, мне тоже быть по вкусу! Горячий вода такой сладкий, а цветом как кизяк в жаркий день! Очень красиво, чудеса!

Я покосился в сторону лейтенанта Тиджо, который фланировал мимо, и, когда тот оказался рядом, громко сербнул из кружки, вскочил и раболепно согнулся. Тиджо был капитаном «Благодати», но командовал судном деятельный адмирал Стерамон.

– Видали? – Я многозначительно хмыкнул. – Тиджо, он, между прочим, из низов. Почти как я, а? Смеяться будете, но Стерамон тоже. Нет благородной крови. Звания – только за талант. Для тех, кто хочет учиться, Тендал построил Военную Академию, выписав несколько отставных офицеров из Рейнарди. Каково? За десять лет он сколотил армию, в которой все – от солдат до офицеров – ему преданы. Свои в спину не ударят, как уже говорил. Что-что? Ладно, сопите. А я расскажу, что удалось выведать.

Франног прикрылся ладонью, как забралом шлема. Но я понимал: старик внимательно слушает.

– Значитца, вот как обстоят дела на сегодня. Драхл… Рассказ мой будет хаотичным, да многое я уже поведал вам за прошлые дни, хоть вы отказывались слушать, так что буду повторяться. – Я пригубил горячей бурды, сдвинул густые выцветшие брови. – Гм, не могу сказать, что каша собирается проситься наружу, но впечатление такое, будто ничего и не ел. Стоило взять еще тарелочку, как думаете, а?.. Ладно. Дела кругом скверные, дела паскудные. Империей управлять, это вам не свиней пасти. Номархи запада и бароны севера так и норовят отпочковаться от империи и зажить своим небогатым умишком. Горцы Фарама опять же шалят… Перекрыли торговые пути из Селистии в Фалгонар и вообще с востока начисто.

Губы старика дрогнули: он что-то безмолвно произнес. Мне показалось – ругательство.

– Так вот, эти номархи и бароны – все они спят и видят, как бы разметать Фалгонар по кусочкам, так их развратило владычество безвольного императора Ато Вэлиана! Рыба гниет с головы, не мне вам говорить. Но самые главные интриганы – Тендаловы сводные братья и сестры. Здесь матросы иначе, как «змеюки подколодные», их и не называют. А главный интриган – принц Вингир – проходит у них как «битый молью ишачонок». Оскорбление царской фамилии, верно? Так вот, Тендал за это не карает. А если кто-то вздумает ляпнуть что-то кривое про самого Тендала – свои же его и разорвут на кусочки, ибо принца сильно уважают! Нет, мудрый он мужик, что ни говори. Из родичей у него в фаворе только принц Чермиз и Вандора, поскольку они из одного лона вышли. Ато пережил трех жен, каково? Обычно наоборот бывает… Говорят, впрочем, что Чермиз головой ушибленный и состоит при принце вроде как собачкой, ну а Вандора – она себе на уме, но на трон не претендует, Тендал же доверяет ей. А всего у Ато восемь детей: три, значит, дочери, и…

Франног приоткрыл рот на полпальца и буркнул, не шевеля губами:

– Я знаю.

Я расплескал на себя кофе:

– Эрт шер да марг! – Я так удивился, что чуть не распустил придурочную гримасу.

– Мне все это известно, – глухо и не очень внятно проговорил старик, глядя в сторону. – Старая империя… Я знаю и про армию, и про братьев, и про вдового короля. Я хорошо осведомлен о том, что творится в стране. Я собирался окончить тут свои дни.

– А что же раньше не рассказывали?

Франног сложил ладони в молитвенном жесте и, чуть-чуть согнув пальцы, так, что получилось что-то вроде приоткрытых створок ракушки, прикрыл рот; со стороны казалось, что он впал в глубокую задумчивость или молится. Голос его прозвучал глухо, но куда более внятно:

– А ты разве спрашивал? С самого начала пути ты просил меня поделиться мудростью хотя бы раз? Вот попытаться меня утопить – это пожалуйста! Сделать так, чтобы старику вырвали последний здоровый зуб – с превеликим удовольствием! Назначить меня немым святым, служащим чуждому мне богу, – это как два пальца… Ох, прости меня Шахнар за то, что оскверняю свои уста постыдной бранью!

– Аргх!

Я оглянулся: матросы заканчивали ужин, их болтовня стала громче. Кто-то наигрывал на флейте, несколько голосов затянули унылую песню. Местами слышался смех, невеселый и натянутый, будто смеющиеся изо всех сил старались веселиться, тогда как им следовало плакать. Идти к крутеню никому не хотелось.

Я сел вполоборота к старику, оперся о борт и вытянул ноги. Рельефные икры оттопыривали короткие штанины, и я в первый же день их слегка распорол, за что получил нагоняй от боцмана и строгий наказ: зашить. Что и сделал портной, поминая «придурка Сундаго» (я с превеликим удовольствием сообщил ему свое имя) через каждый стежок.

– Хм. Я рассказываю все, что выведал. Последние новости, опять же. Не хотите – не слушайте, дело ваше. Рассказываю для вас, заодно и для себя раскладываю по полочкам. Подумать только, когда-то я хотел побывать в Фалгонаре…

– Дурни хотят и на Луне побывать.

– Гм… Нил Армстронг с вами не согласится… Оставим. И вот что еще говорят. Ато Вэлиан правит Фалгонаром не приходя в сознание. Короче, покамест – все беды можно сваливать на него. Но он вот-вот даст дуба… Тендал думал взойти на трон в сентябре, ну, во всем блеске и великолепии – короноваться и жениться одновременно, все как полагается, пустить пыль в глаза простому народу. А невеста пропала… Он злой, принц Тендал, очень злой… Принца, как вам известно, нет на борту пятые сутки. Но не скажу, что наш спектакль был сыгран впустую. Тендал может вернуться в любой момент. Он мечется между кораблями и берегом; говорят, посредством какой-то магической штуковины он способен перемещаться по воде быстрее самого быстрого парусника. Правда, я не выяснил, что это… Спрашивать-то не могу, только слушаю. Да, чтобы вы знали: один из скороходов Крочо добрался-таки в Талиру, фалгонарскую столицу, принес весточку. Было это две недели назад, и Тендал сразу вывел в море часть эскадры… – Я замолк, дожидаясь, пока мимо пройдет компания солдат. – А вернее, еще десять вымпелов вдобавок к тем двадцати, что уже почти месяц посменно патрулируют побережье Фалгонара от границ с Менд до мыса Кентрок на сто пятьдесят миль от берега. Теперь, значит, этой морокой занимаются тридцать линейных кораблей. В ясную погоду они подают друг другу сигналы посредством дымов и в случае опасности могут стянуться в кулак, наверное, за сутки, поскольку идут на веслах. Дальше ста пятидесяти им велено не отходить; на самом деле, Тендал, будь у него такая возможность, прочесал бы все Срединное море в поисках Нэйты. Но сами понимаете, это все равно что иголку искать в стогу, а в бок каждый день может ударить эскадра республики Менд. Ну и для торговых караванов тоже охрана нужна, так что флот принца изрядно распылен.

Мудрец дернул углом рта, лицо его стало непривычно жестким, морщины углубились:

– Война?

– Ага, пробирает? Наземная война с Менд покамест заглохла, стороны копят силы, а Менд вдобавок мутит воду в самом Фалгонаре. – Спохватившись, я сделал лицо еще глупей и широко повел рукой, дескать, прекрасный корабль, святой Мака, да-да, удивительный. Какое все-таки чудо! – А вот на море дела дерьмо уже сейчас. Менд, получив по мордасам два года назад от Стерамона, потихоньку копит силы и в открытую не суется, но его каперы за последние недели совершенно озверели. Они почти парализовали морскую торговлю, во всяком случае, караваны из Сегерано и Рейнарди уже не приходят. Каперы даже на рыбаков нападают. Добро б только грабили, так ведь занимаются душегубством. А месяц назад, аккурат в июле… – Я замолчал, специально, чтобы позлить старика. – Вот вам главнейшая новость, что я сегодня узнал. Месяц назад, аккурат в июле, принц разведал, что Республика Торговцев, черти б ее подрали, тайно объединилась с Меркхаром против империи!

– Шахнар! – Чудодей уставился на меня, опустив руки, у него задергалась щека. – Ох на, сявки потрошенные!

– Вот-вот. Смекаете, какие дела? При всем при том, принц до сих пор не выпер мендовского посла Хафа Тергилека; говорят, он ему чем-то обязан. Не удивляйтесь, матросы «Благодати» еще не о таком судачат. Девчонки и выпивка для них покамест побоку. Вы на их лица гляньте, кстати: все мрачные, словно родного дедушку схоронили. События назревают… Можете представить, каково сейчас принцу. На суше под него роют всякие гиены, причем своих, родных кровей. Гм… Это получается, что я принца гиеной назвал… Ладно. На море пираты и каперы не дают покоя. Примерно числа с двадцатого начнется сезон дождей и штормов, меньше недели осталось. А невесты нет как нет. Вдобавок… – Я понизил голос. – Болтают, будто Предвечный восстал. А было такое последний раз лет сто тому. Наш сосунок утопил уже три рыбацкие шхуны, а кольца его щупальцев наблюдали даже с пирсов Талиры. Когда на «Благодати» заметили наш плот, сгоряча расчехлили катапульты: марсовой крикнул, мол, видит башку Предвечного, и Стерамон решил по ней жахнуть… Вэйрока никто не видел покуда. Все-таки, думаю, мы прикончили эту мерзость. Но… вы точно заметили: в мире назревает что-то скверное.

Франног молча покачивал головой.

– По империи уже ползут слухи… Ну, как обычно: что, мол, Уреш гневается, а все напасти – я вам рассказал, что на южные районы налетела саранча? – за грехи правящего дома. В общем, нелегко сейчас принцу. Прикиньте теперь, как он «отблагодарил» бы нас за свежие известия о своей невесте. Подвесил бы на крюк и самолично выпотрошил, гуманист. Адье, Олежка, адье, любомудр Франног!

Старик не отозвался. Он все покачивал головой, будто ее насадили на палец кукловода.

«Мозгует», – сообразил я.

Стемнело уже настолько, что можно было, не опасаясь чужих глаз, дотронуться до больного плеча, и ощупать сквозь блузу повязку и рану. Рубцы вздулись, отвечая на прикосновения пальцев секущей болью. Рана кровила и гноилась, и я был вынужден туго бинтовать ее каждый день, в сумраке кубрика, накрывшись одеялом. Наматывал несколько слоев украденного у кастеляна ситца, чтобы сквозь блузу не проступила кровь. Порез, конечно, неглубокий, однако без лекарств и штопки грозит серьезными осложнениями. Но показаться местному коновалу – сунуть голову в петлю. Даже самый последний докторишка распознает удар мечом. «Что, говорите, в пути не случилось ничего серьезного, любезный Сундаго?» Сколько времени пройдет, прежде чем я слягу с ознобом и все откроется? А ведь Тендал не вернет флот в Талиру прежде сезона дождей.

Старик внезапно сказал, прикрывшись ладонью:

– Болит?

– Да, воспалилась. Не хотел болтать об этом раньше времени.

– Скверно.

– Заговорить сумеете? На плоту как-то об этом не подумал…

– Не здесь. Тут слишком много глаз. И через одежду, учти, я этого сделать не смогу.

– Ахарр! В таком случае кто-то обязательно углядит, как вы шепчете над моим окровавленным плечом. Да и вообще, безгласный Мака что-то там шепчет…

– Не шепчу. Заговариваю. Если на судне есть чародей, он почует ворожбу. Понимаешь, я ведь обязательно помог бы тебе, если бы…

– Тьфу ты, пропасть. – Я показал мудрецу порез на тыле кисти. – Этот-то почти затянулся. А плечо, я думаю, разбередилось от работы. Ладно, буду крепиться.

– Крепись, сын мой, это все, что мы… Говоря по правде, твой рассказ меня просто убил. Менд и Меркхар вместе… Чует мое сердце – заваривается какая-то скверная интрига. Возможно, будет война.

– Это ясней ясного, что война. Вот только когда? Неделя? Месяц? Больше? А не попробует ли Меркхар использовать в игре леди Нэйту?

Франног кивнул и подозрительно шмыгнул носом.

– Я сразу подумал об этом. Несчастное дитя…

– Зато теперь, по крайней мере, судьба ее немного прояснилась. Жертвоприношение тайному богу отпадает. В южные деспотии тоже не продадут. Пылинки сдувать будут.

– До времени.

– Это да. Она – рычаг давления на принца. Интересно, какие требования выдвинут Тендалу?

– Не имеет значения.

– Что? Думаете, принц не…

Мудрец едва слышно заохал.

– Он умен и расчетлив. Он вряд ли пожертвует хотя бы чем-то в пользу пиратов или Торговой Республики. Он никогда не станет чьей-то марионеткой. Он – правитель, серьезный правитель. Еще объяснять?

Я выругался.

– Ну да, и к тому же равнодушный к бабам… Ладно, нечего прежде времени петь отходную. Мы же не знаем, как оно все повернется.

Франног внезапно ткнул меня локтем и глазами показал куда-то в бок.

О черт, Вандора! Она неслышно примостилась с другой стороны, метрах в трех, сидела, прихлебывая кофе, все так же в профиль, глядя куда-то вдаль.

– Бешеная кобылица, – проронил мудрец тихо-тихо. – Опасайся ее, сын мой. Ноздри ее носа имеют изгиб, свидетельствующий о нраве резком, жестком и властном. О, мне знакома порода этих женщин. Их немного, иначе бы они повелевали миром, объединившись. Сила ее духа стоит десятерых мужчин. Если она что-то решила… то всегда доведет начатое до конца.

Я вздрогнул. Не могу сказать, что слова старика меня испугали, скорее, заставили собраться и задуматься. Я потянулся, глянул искоса на Вандору и сказал.

– Да-да, святой Мака! Я когда жениться, моя себе жена взять хороший и работящий! Купить большой коровник хочу, и там коровок держать много. И моя жена туда ходить будет и убирать навоз, а если убирать не будет – я ее пороть розгами по вашему наущению! По большой красивый попа с родинкой на правом полупопье! Вот так: хлысть-хлысть! Хлысть-хлысть!

Вандора рывком поднялась на ноги и застыла, слушая мои слова.

– И чтобы не рыжая только. Про рыжих говорят так: между ног жарко, а в голове пустенько. Ну зачем такой мне? Не-ет, святой Мака, моя брать чернявку! Как волосы на моей груди!

Принцесса, развернулась, но даже в сумерках я видел, что ее щеки залил плотный вишневый румянец. Она удалилась – резко зашлепав по палубе.

Хе-хе, сколь бы мудрой ни была женщина, всегда можно отключить ее логику и мудрость и включить эмоции – а женщина под эмоциями теряет последние крохи рассудка.

– Сынок, ты играешь с огнем, – сказал мудрец, немного подумав.

– Есть такое дело, Франног.

– И тебе не страшно?

– Хм… почему-то – совсем не страшно.

– Я удивлен, признаться. Ты утверждаешь, что являешься трусом, но сам начал играть с огнем…

– Я не знаю, что на меня нахлынуло, Франног.

– Эта женщина сейчас владеет нашими жизнями, мы стоим у края пропасти с завязанными глазами и ждем ее решения. Ты ведь понимаешь это?

– Хм-м… Я просто хочу кое-что проверить… Скажем так, ее чувства ко мне.

– Я это понимаю, но ты играешь в крайне опасную игру… Женщина эта злопамятна, властна и способна под влиянием эмоций совершить непоправимое…

– Я знаю.

– И ты не боишься?

– Сейчас – нет.

Мудрец покачал головой.

– Ты очень изменился, сынок. До нападения меркхаров и после – это два разных человека. И… мне отрадно это видеть, даже если Вандора прикажет отделить наши головы от тела или утопить.

– Она не прикажет, Франног, – сказал я. – Я в этом уверен.

Мы посидели еще немного в молчании.

– Сундаго! – наконец позвали из сумерек, и я вскочил.

– Ох, посуда! Уже бегу, начальника, уже бегу!

Я залпом допил остывшую бурду, подавился осадком и, кашляя и ругаясь, помчался на шкафут.

Помню, на Земле я частенько натыкался у баб в соцсетях на спич следующего содержания: «С возрастом все меньше хочется ненужных драм, выяснений отношений, хочется общения со спокойными, доброжелательными и позитивными людьми». Добавлю от себя – например, с санитарами сумасшедшего дома, ибо где вы, мать вашу, видали доброжелательных и позитивных людей в принципе? Все, все мы одержимы неврозами и скверным расположением духа! Сейчас мне нужны были санитары: еще немного, и я тупо взорвусь изнутри и натворю бед.

Среди ночи плечо несколько раз дергало резкой болью, я просыпался, сдерживал стон. Под утро вроде успокоилось, но, выходя на молитву, я ощутил слабый озноб и ломоту во всем теле. Рука стала скованней в движениях, впрочем, не настолько, чтобы это бросалось в глаза.

Эрт шэрг! Дерьмо! Ишачий помет!

Сейчас бы промыть рану, наложить мазь да выдуть пару бутылок подогретого красного, глядишь, дела пошли бы на поправку. Но куда там – вахта ждет. А к вечеру нахлынет жар, это как пить дать. И не сегодня, так завтра какой-нибудь ретивый матрос углядит, как меня бьет лихорадка.

И все, попался.

Сказочно!

Я был как тигр, посаженный в клетку – сбежать невозможно, открыться – повесят. Мое бешенство варилось внутри на малом огне.

Но одно я решил твердо: буду держаться до последнего патрона. Пускай судьба выбирает, как со мной обойтись. А я – я буду тянуть до конца. Пока есть силы, буду бороться. Вдруг за это время случится чудо, и «Божью благодать» вернут в Талиру? Или проклятие неудач ослабнет, и мой организм сможет залечить рану без всяких лекарств и чистки? Или – на самый уж край – их высочество принц врежут дуба?

С этими мыслями я и вышел на палубу. «Божья благодать», обдуваемая слабым ветром, направлялась на северо-восток к Великому Мордовороту достаточно неспешно, судя по движениям весел. Над западным горизонтом кучерявились облака, грузные, с темной сердцевиной.

Утро выдалось прохладным, или это мне так показалось от озноба. Набросив поверх блузы куртку из грубого полотна, я зябко переступал голыми ногами по росистой палубе. Мне, конечно, в первый же день выдали ботинки, – самые здоровенные, какие отыскали, но они все равно давили, и я предпочитал расхаживать босиком, благо многие матросы делали так же, даже Вандора шлепала по палубе своими маленькими ступнями.

Я отстоял молитву, возвышаясь над субтильными фалгонарцами, как русская народная гранитная скала. Старался подпевать гимнам, извлекая из широченной груди басовые ноты, похожие на трубный зов слона, одержимого любовным томлением. Франног не выходил на молитву: с самого начала я объяснил Тиджо, что святой Мака и без того непрестанно молится Урешу, только в мыслях. Мне поверили. Все же хорошо, когда тебя держат за недоумка: никто и мысли не допустит, что ты можешь схитрить.

На завтрак давали полчаса. Сполоснувшись на баке, я взял порции для себя и Франнога и спустился в кубрик.

Чудодей, накрыв плечи мышастым одеялом, сидел на подвесной койке, лицом к переборке. Прикрыв глаза, он беззвучно молился Шахнару. Лицо умиротворенное, морщины разглажены. Лысина блестит, словно золотом покрыта. Воистину, святой старец!

Или старый дурак. Подкрасться бы сейчас, дернуть койку и рявкнуть в стариковское ухо: «Горим!» То-то бы слетела с него святость, как сусальное золото с каменного болванчика!

Я поставил миски и кружки на общий с мудрецом рундук, нахохлился и присел на свою койку. Делал я это осторожно, памятуя, как в первую же ночь на судне завязки койки не выдержали моего веса, а вешу я далеко за сто кг… Грохот стоял такой, будто рухнула мачта. Теперь завязки были двойными, однако, едва я начинал вертеться, угрожающе скрипели вбитые в пиллерсы крюки.

Окончив молитву, Франног обернулся. Моргнул, разглядывая меня. В кубрике были матросы, и он выразил свое сочувствие только взглядом.

Я изобразил кривую улыбку. Слишком кривую, чтобы она выглядела натурально. Поправ собственную заповедь, приставил ко рту ладонь и просипел:

– Видал я в Менкудо заморыша, который фиглярничал в местном цирке, так вот он был на вас похожий. Часом не ваш потерянный брат?

Франног даже не дернулся. Покачал головой, не размыкая губ. «Эк ты расхамился, – сказал его взгляд. – Значит, дела и впрямь скверны. Ну?»

– Хожу пока, не падаю, – отозвался я тихо. – Под вечер, думаю, морозить начнет, да так конкретно. Дня два у нас в запасе, пока не свалюсь. Или три. Вы ешьте, это очень вкусно! – Старик окинул миски испуганным взглядом. – Нет, это не мусорная куча. Водоросли отварные с какими-то морскими гадами. Может, конечно, это не гады, а повара просто накрошили в котел собственные подметки, по вкусу-то не отличишь. Моя порция вся ваша, я буду только компот и коржик… Да-да, святой Мака, это морской бурьян, которым привыкли питаться русалки! Ох, моя забыть: сирены! У них от травы расти такой большой красивый волосатый грудь!.. Блин! Если на «Благодати» и случится мятеж, так только из-за пищи. За эдакий рыбный день, за биточки из тертой морковки я бы этих стряпунов перевешал! Кстати, заметили? Вандора куда-то делась – ни слуху от нее, ни духу после вчерашнего. Но и казнить нас не спешат. Парадокс!

Франног со стоическим выражением лица взял в руки миску…

С серией кряхтящих звуков (за каждым из них пряталось забористое слово) я начал откусывать от овсяного коржика, запивая грушевым компотом.

Как в детском саду на Земле, честное слово!

Младший боцман Янфорд Бизли явился за мной только к полудню, когда я мрачно раздумывал, какую же гадость сообразят повара на обед.

«Само собой, она будет шевелиться… Кто-нибудь из родственников Предвечного в крупной нарезке с гарниром… Тьфу, все бы отдал за тарелку жареной свинины!»

– Понадобится. Надень ботинки, – скупо посоветовал Бизли, обликом и статью сходный с покойным Зенко. Костяшки его кулаков были сбиты: любитель подраться, он просаживал все свое жалованье на штрафы. И, кажется, был не прочь помериться со мной силами, но я не давал повода к ссоре: в маске Сундаго я был идиотично вежлив и повиновался старшим беспрекословно.

Натянув чулки, я втиснул ноги в орудия пыток и сказал жалостно:

– Моя пошел вкалывать, святой Мака, если не вернусь, прошу считать ком… кухонным матросом! – и притопнул ботинками. Ковыляя, словно вместо ног – деревяшки, я поплелся за боцманом.

«Пара дней – и свалюсь, – крутилась неотвязная мысль. – Ну, три дня».

А если… Положим, я настроюсь не давать сдачи и дам себя оттузить? Боцман устроит это в два счета! «Жертвуй малым, чтобы выиграть большее», – примерно так говорилось в одной из стратагем, которые я заучивал, готовясь стать лейтенантом армии Селистии. Так? Или: «Маленькая жертва, больший барыши?» Нет, это что-то из заповедей тамошнего клира… Я тряхнул головой. Экзамены я провалил, и вопрос о чине решила взятка.

Хорошо, меня вздуют по первое число… Уреш, а ведь дельная мысль! Тогда не нужно будет прикидываться. Мака, тьфу, Франног будет за мной ухаживать открыто. Синяки, раны, шишки потребуют лекарств и перевязки. Однако… Если Бизли перестарается и я попаду в лазарет? Да меня в любом случае будет осматривать местный Айболит! Вот засада… И все же, если начнется лихорадка, я должен буду рискнуть. Авось да получится утаить рану от глаз коновала! Да, рискну, но не сейчас, не сейчас. Только когда начнет по-настоящему лихорадить.

Я взвешивал эту идею, следуя за боцманом по палубе, и до того задумался, что не заметил трюмного люка и загремел вниз, пересчитав задом все ступеньки трапа. Бизли едва успел отпрыгнуть, иначе я свалил бы его с ног.

Неудачи или собственная глупость? Без сомнения, в маске Сундаго я начинал стремительно тупеть.

– Ушлепок! – с чувством процедил боцман, сжав кулаки.

Великое Небо, совсем не нужно, чтобы меня начали бить прямо сейчас!

– Сундаго, сделай ладушки! – сипло зачастил я. – Все сделай ладушки, да! Моя не знать корабля. Ой, моя виновата! Ой, моя шкодный гад!

Я начал мелко кланяться, цепляя макушкой бимс потолка.

«Сейчас не стерплю, – метнулась мысль. – Тронет – врежу. Убью или нет, не важно. Все и так раскроется. Ахарр!»

Раздув ноздри, боцман со свистом втянул воздух. «Свалился кретин на мою голову!» – читалось в его глазах. Он с силой впечатал кулак в ладонь и отвернулся.

– Пшли.

И я пошел, с плаксивой миной растирая крестец.

– Му-у-у-у!

– Плюх-плюх-плюх!

– Уреш, снова…

– Му-у-у-у-у!

– Заткнись!

– Му-у-у плюх му-у-у-у плюх-плюх-плюх!

Теперь-то я знал, откуда на «Благодати» свежее молоко! Ох-х, как же Вандора мне отомстила! Ох, как же она отомстила-то мне, ребята!

Я был один среди десяти пеструх, которые непрерывно жевали, мычали и гадили. Смачные шлепки по обитому жестью полу означали, что мне вновь пора браться за лопату, нагребать навоз в ведро и выбрасывать в широкий прямоугольный люк, куда мог спокойно пролезть человек. Сквозь него было видно, как мерно ходят весла: флагман продолжал свой путь, и я яростно завидовал гребцам – у парней было настоящее мужское дело. А я, пожалуй, перемудрил с показушной глупостью, иначе меня не поставили бы сюда… Хотя кому я вру? Это было сделано по наущению Вандоры!

– Му-у-у-у!

– Плюх, плюх!

– Ох, заткнись, заткнись, заткнись!

Низкое стойло было поделено на загончики высотой до середины человеческой груди, по пять с каждой стороны прохода. В каждом на широких постромках мордой к стене, так, чтобы едва касаться копытами пола, висела-стояла клейменная знаком королевского флота корова. Натяжение ремней регулировалось лебедками. Несколько раз в сутки (время для каждой буренки определялось по песочным часам) ремни приспускали, чтобы избежать пролежней. Ослабляли их во время дойки и тогда, когда судно не двигалось. Вроде бы я читал в детстве, что подобным образом крестоносцы перевозили через Средиземное море лошадей в Святую землю, кажется, в книге «Люди, корабли, океаны» Хельмута Ханке. Эх, детство, куда ты делось…

Кормить, качать насос, подающий в поилки воду, следить за часами, вращать лебедки и, наконец, выгребать навоз, а потом заново присыпать пол соломой, которая впитывает коровью мочу, все это была моя работа. На вопрос, искушен ли я в дойке, я с натуральным испугом завопил: «Нет!», и это было чистой правдой.

Ох, я вижу – вижу по вашим лицам, вы немного в шоке. Вы-то думали, рассказ пойдет о неисчислимых опасностях, пиратах, прекрасных дворцовых приемах, борьбе с кракеном, ну, или о других вещах – например о том, как я зажал Вандору в темном углу корабля и принудил к сексу. А тут – коровник. Есть от чего вытянуться лицам. Но потерпите – не все так страшно, вернее – страшно будет впереди. В этом коровнике заварятся такие геополитические делишки, о которых еще лет двести или триста будут судачить здешние мудрецы.

В соседнем помещении, забитом тюками с сеном и ларями с зерном и овощами, резались в карты двое скотников и матрос, мой предполагаемый напарник. Да, не все так гладко на кораблях принца, чтоб его холера скрутила! Играли, впрочем, не на деньги, а на удары стопкой карт по носу. Помещение было отделено от хлева длинным узким коридором и двумя дверями, и мне настрого запретили выходить из хлева до конца смены, хотя я временами делал это, подглядывая за скотниками в дверную щель. Просто, чтобы размять ноги и немного отдышаться.

Впрочем, эту дверь почему-то держали запертой, как будто боялись, что я дам из коровника деру.

Да ладно вам, ребята, за пятнадцать лет в этом мире я научился терпеть, но терпилой не сделался.

Я просто выполняю ту работу, на которую меня поставили, чтобы не выделяться из толпы. Работаю хорошо, на совесть, которой у меня давно нет.

Иногда в стойло наведывался кто-нибудь из скотников и, потирая распухший нос, начинал меня шпынять. Я, в мыслях отвернув работничку калган, старался работать с огоньком, как и полагается молодому сельскому придурку. Увы, натяжение ремней не мешало коровам исправно класть кучи по многу раз на дню.

– Плюх! Плюх-плюх! Плюх-плюх-плюх! – Через какое-то время от этих звуков меня начало дергать.

Фантастическое приключение! Будет, что рассказать собственным детям. Для этого я и сбежал из Селистии, чтобы выгребать навоз из-под пеструшек! Я попытался внушить себе, что всякий труд почетен, так всегда говорил любимый палач Барнаха перед тем, как взяться за топор. Почетен? Палач Барнаха – дешевый халявщик! Его бы сюда на сутки! Я пожалел о том, что троллил Вандору коровником, не раз и не десять раз пожалел!

– Плюх… – Чего задумалась, злыдня? Что, заряд кончился? – Плюх-плюх… Плюх-плюх-плюх… Плюх-плюх-плюх!.. – И сразу после этого: – Му-у-у-у!

– Ахарр!

В потолке были две отдушины, снабженные лопастями, похожими на мельничные крыльчатки. Они вращались почти без перерыва: одна отдушина всасывала воздух, другая закачивала. Благодаря этому воздух в стойле не резал глаза. Разумеется, в первую очередь вентиляция была рассчитана на шторм, когда все люки задраивались. Я с кривой усмешкой подумал о бедолагах, которые неустанно крутят ручки вентиляции. Ужо наработают себе мускулы, будет, чем на берегу красоваться.

Обедали вместе, за маленьким столом. Я только притащил из хлева колченогий табурет. Скотников не заботило соседство со мною: к резким запахам они привычны. Старший, Банни, шлепнул «простака Сундаго» по больному плечу:

– Умница, парень! Мускулы, а! Работящий! Скажу Бизли, чтобы определил тебя к нам на все время!

После этого очень пристойный обед, состоявший из грибного супа, печеной рыбы и отварного картофеля, не полез мне в горло.

Броситься перед Вандорой на колени, что ли? Авось да простит? М-да, навсегда зарекаюсь дразнить дамочек, особенно тех, кто имел на меня виды, но остался с носом.

– Му-у-у-у!

Нарубить капусты, смешать с морковью, разложить по кормушкам. Убрать очередное «плюх-плюх», разбросать солому. Перевернуть часы, подкрутить лебедку, качнуть насос… Я до того замотался, что думать забыл про свои немочи. В редкие минуты отдыха я пристраивался у люка на табурете, не решаясь сбросить ботинки. Ноги распухли в этих колодках. И ничего не поделать: не выгребать же навоз босиком!

Я сидел, втягивал свежий воздух и по вымени ближайшей коровы прикидывал, сколько осталось до вечерней дойки. Удивительно, как коровы в таком… положении умудряются давать молоко. Может, имперский маг их слегка причаровал?

К вечеру пал туман, голубовато-серый, неплотный. Скотники, отчего-то сверх меры разволновавшиеся, зажгли в хлеву тусклые лампы и еще раз наказали мне никуда до конца смены не отлучаться. У меня заломило спину, а раненая рука налилась тягучей болью. Ухаживать за корабельными буренками оказалось трудней, чем орудовать тяжелым веслом.

Волоча к люку очередную порцию навоза, я вдруг услышал, как где-то – то ли наверху, то ли вовсе со стороны моря – пропела сигнальная труба. Затем донеслись звуки, похожие на частое пыхтение какого-то большого животного. Думая, что к борту «Благодати» приблизился кит, я вытряхнул навоз в море и посмотрел наружу:

– Terdamo marango! Ishvariz ray! Идиот!

В двадцати футах ниже на узкой палубе странного суденышка, выкрашенного в голубой цвет, подняв к небу крапчатое от навоза лицо, бушевал смуглый горбоносый человек с длинной раздвоенной бородой. Он грозил кулаками и подпрыгивал. Второй, ростом поменьше, в белой с навозными пятнами сорочке, казался спокойней: стряхнув со светлых волос часть «подарка», он перехватил управление (рулевое колесо казалось маленьким, словно игрушечным), быстро взглянул на меня и отвернулся.

Это был Тендал.

Сердце мое ушло в пятки.

А горбоносый, похожий на индийца, продолжал исторгать дифирамбы и плеваться.

Я дернул рукой, обрушив на палубу лодочки остатки навоза.

Проклятый день, снова неудачи! Да еще какие!!! Я спешно скроил физиономию Судаго.

Узнал ли меня Тендал, мельком глянув на лицо? Все-таки сумерки, туман, да и времени прошло, с того момента, как мы видались в последний раз, изрядно.

– Мерзавец!

Я не удержался и высунулся из люка. Надо же что-то ответить людям, так сказать, оправдаться?

– До свидания!..

Горбоносый взвыл:

– Говоновоз! Ты еще издеваешься?

– Ох, извинения! Моя… не видать… Ой, моя дурень! Ой, моя просить прощения за ваша беда!

– Я вытащу твои глаза через рот!

Я испуганно стиснул зубы. Взгляд чернявого обещал многие беды.

Тендал снова мельком глянул на меня (о, я уже был в личине Сундаго) и что-то отрывисто сказал бородачу. Из носовых кают высыпало еще несколько человек, впереди был рыжеволосый паренек с тонкой, будто кукольной шпажкой в правой руке. Тендал отмахнулся, крикнул непонятное. Все подняли головы, провожая меня взглядами. Я смотрел на них, чувствуя, как краснеют уши. Увидел, как вразвалочку из каюты выбрался Борго – личный телохранитель принца, существо, к людской породе имеющее весьма отдаленное отношение: что-то вроде неандертальца-альбиноса или йети. Двухметровый детина, покрытый грязно-белой косматой шерстью, с лохматой же мордой, на которой рубинами сверкали весьма недобрые глазки. В одежде он не нуждался, а его срамные части были скрыты под капитальным мехом: эдакий Чубакка, осветленный пергидролем.

Борго воззрился на меня и рыкнул, затем подпрыгнул, так что весь кораблик сотрясся.

Тендал окриком призвал йети к спокойствию, но Борго, как бойцовский пес, подергивал головой и смотрел на меня, будто хотел вцепиться в глотку.

То есть – почему будто? Хотел, еще как хотел – я ведь обидел, пускай и не нарочно, его обожаемого господина!

Я видел его при дворе Барнаха и помнил, что от парня просто-таки веяло страшной физической мощью. Своими кочерыжками Борго мог дробить камни. На арвесте он знал буквально три десятка слов, и я сильно подозревал, что его народ вообще обходится минимальным набором слов, однако был глубоко предан Тендалу. Сейчас Борго решил, что коровий навоз (напомню не знающим, что под навозом понимается коровье дерьмо, смешанное с соломой), сброшенный мною, каким-то образом задел честь и достоинство наследного принца, – и оттого был близок к неистовству. Тендалу потребовалось еще раз жестко прикрикнуть на своего любимца.

Загадочный остроклювый корабль проплывал мимо, под лесом недвижных весел. Корма лепестком загибалась внутрь, едва не касаясь надстройки, из крыши которой торчала стальная труба. Это она звучно пыхала через равные промежутки странными изумрудными дымами: «чух… чух… чух…»

– Таинственный движитель, о котором болтают матросы, – сообразил я. И изумленно высунулся из люка почти до пояса: суденышко не касалось воды, оно левитировало примерно в полуметре над нею!

Алхимический движитель, преданный анафеме жрецами Шахнара!

Мне стало худо.

Весла «Благодати» втянули внутрь.

Скрытый кормой, продолжал бушевать бородач:

– Ты сожрешь все дерьмо, которое сделают коровы на этой лоханке! Termidas amveno gorto!

Тендал молчал. Мне было худо от страха.

Суденышко поглотил туман, и я убрался из люка, судорожно стискивая черенок вил побелевшими пальцами.

– Если уцелею – женюсь на Вандоре. Теперь уж наверняка, – пробормотал я.

И самое смешное: это было правдой!

– Плюх-плюх-плюх!

– Му-у-у-у!

На палубе грянул оркестр. Принца встречали со всеми полагающимися почестями.

Меня затошнило.

Если принц кинет обидку, как говорят у нас на Земле, и пошлет за мной, ой, я прямо не знаю, чего будет. Казнят? Принц, полагаю, в дурном настроении. Невесты нет, война назревает, с любовниками, опять же, очевидные проблемы. Сорвется на мне, как пить дать…

А может, пронесет, как ту корову после ланча? Кто бы подсказал…

Не знаю, что заставило меня выйти в коридор: видимо, пресловутое шестое чувство.

В помещении скотников раздался приглушенный женский взвизг, и голос скотника так же приглушенно прорычал:

– Крепче держи эту суку!

Я почему-то сразу догадался, что речь идет о Вандоре; ну о ком еще могла идти речь, как не об этой вездесущей занозе?

Оркестр надрывался на палубе словно в насмешку.

Сжимая черенок вил, я, стараясь не топотать тяжеленными башмаками, пробежал по коридору и приник к дверной щели…

Жизнь, конечно, безумно хаотичная штука – только что ты убирал коровник, бац – и ты уже, чуть присев, смотришь в щелочку на… о блин, там было на что посмотреть и от чего вспотеть и даже поседеть.

Интрига сковалась мгновенно.

В поле моего зрения находилось пространство возле широкого люка для сброса отходов, край стола с рассыпанными картами, табурет. И двое людей, стоящих на коленях боком ко мне. Одним из них была Вандора, вторым – какой-то немолодой коротко стриженный тип в матросской форме.

Двое скотников маячили за их спинами (я видел, что руки Вандоры и матроса связаны толстыми веревками, рты заткнуты). Третий же подходил спереди. Это был тот самый матрос, которому полагалось пособлять мне в хлеву. Грубое лицо его было, скажем так, невеселым. Нож с широким лезвием покачивался в руке.

Оркестр на палубе заходился в экстазе, звуковые волны пронизывали корабль до самого киля.

Вандора смотрела неподвижно, резко очерченные крылья (ну-у-у, крылышки, милые такие) носа подрагивают, на шее трепещет жилка. Лицо затопил малиновый румянец, рыжухи легко краснеют (в том числе и от страсти, о, уж вы мне поверьте, и умудряются краснеть от страсти не только лицом, хм, хм, а если легонько кое по чему шлепнуть, то…). Матрос-пленник, напротив, слегка сбледнул, если можно так сказать. Понимает, что его ожидает отнюдь не проработка по партийной линии с занесением в личное дело. Как там в «Афоне»: у меня строгого с предупреждением нет. Угу, нет и уже не будет. Зачем строгое с предупреждением на дне моря?

Я начал дышать учащенно, вдобавок у меня зачесалось сразу в трех местах, пот заливал глаза, проклятые тесные башмаки превратились в пыточные орудия.

Матрос с ножом изрек, глядя на пленников.

– Резник Корнер передает тебе привет, Лаукрин Найл, тайный сыщик Тендала, известный тут на «Благодати…» как «матрос Таренк». Привет передает тебе Организация и Меркхар, привет передают тебе иерархи Первого Круга Меркхара и лично Джоссер. Нечего совать нос в наши дела. Да будешь благ ты с Урешем на небесах!

Я уже неоднократно говорил и повторю: в этом мире народ зачастую выражается велеречиво, пафосно и утомительно высокопарно. В мире Земли все то же самое уместили бы в одну фразу: «Сдохни, падла», и все.

Лаукрин Найл расширил глаза и задергался в последние мгновения своей жизни. Какая-то часть моего рассудка, не занятая паническим анализом ситуации и нарастающим страхом, отметила: ага, у Тендала есть аналог тайной полиции, КГБ, ФСБ и все такое прочее, а Лаукрин Найл был, вероятно, чем-то вроде агента под прикрытием на этом судне.

А каким боком тут замешана Вандора?

Матрос сделал шаг вперед, резко ударил Найла ножом в сердце, вогнал до рукояти с хрустом и отступил, оставив нож в груди – чтобы не замарать пол кровью.

Тайный сыщик Тендала трепыхался в агонии, но скотник крепко держал его за плечи.

Вандора задышала с хрипами, попыталась вырваться, понимая, какая судьба ее ожидает, но крупные ручищи скотника просто вдавили ее в палубу.

Оркестр все играл…

Мое сердце забилось с невозможной скоростью. Дышать стало тяжко. В голове зашумела Ниагара. Ноги, конечно, тут же стали ватными, мне вообще показалось, что я стою на копне сена и ме-е-едленно в нее погружаюсь. Давненько я так не пугался. Даже когда пираты напали на «Выстрел», я не ощущал такого отупляющего страха, и, черт, я не мог понять, за кого переживаю сильнее – за себя, несчастного, которому могут открутить башку, или за принцессу. А ведь ее ожидало, если не ошибаюсь, еще и безумное унижение, коему мужчины с природой скотов подвергают женщин перед тем, как предать их смерти. Даже я, ублюдок из ублюдков, ни разу, ни единого разу не опускался до такого.

Матрос глянул в мою сторону и сказал:

– Банни, дверь заперта? Придурок Сундаго не должен видеть…

Банни опустил на палубу труп и в два шага оказался у моей двери. Я вжался в стену, не смея дышать. Дверь тряхнуло.

– Все б тебе перепроверять, Чандо, – заметил Банни ворчливо, прямо над моим плечом. – Третий раз одно и то же… Обидно, слушай, как сявку гоняешь. Я ведь при тебе дверку запирал. Или ты думаешь, я дурачок, которому ключ повернуть – непосильная задача?

– Выбрось тело, – сказал Чандо. – И не вякай. Быстрей!.. Болван! Камень забыл! Камень ему на шею!

Я различил всплеск далеко внизу. Труп Найла выкинули в море. Хитро. Вся команда на палубе выкатила глаза на принца, оркестр надрывается, никто ничего не услышит. А камень утянет тушку на дно морское.

Черт, я не знаю, что делать! Если принц взаправду кинул обидку и сейчас пошлет за мной – это спасет Вандору. А если он решил отложить расправу или вовсе… забил, скажем так, кое-что кое-куда, чтобы не тратить энергию на мелочи?

Скорее всего – верно второе. И я теперь – один на один с бандитами Организации, то есть, представителями Меркхара, из оружия – вот эти кретинские вилы, заляпанные навозом.

Немного справившись с сердцебиением, я вновь приник к щели.

Люблю, когда босая женщина стоит передо мной на коленях, но меня неимоверно бесит, когда та же, знакомая мне женщина стоит на коленях перед другим мужчиной, да еще по принуждению. Этакий атавизм: я хочу прикончить этого мужчину. Или трех… Или тысячу – мне плевать, сколько их, в такие моменты мой разум охватывает странное чувство, и страх за свою нелепую трусливую жизнь ускользает…

Боги, да что со мной? Кто мне эта Вандора?

Принцессу вздернули на ноги.

Чандо достал откуда-то матросский тесак и с тупой улыбочкой медленно спорол с принцессы матросскую блузу. Хмыкнул, глядя, как подрагивают маленькие груди с крупными выпуклыми ареолами молочно-розовых сосков. Сграбастал одну и сжал, грубо, так, что сосок проступил между пальцами.

Вандора дышала рывками, кусала намокшую обвязку тряпичного кляпа. В отличие от многих женщин, у которых тайные фантазии об изнасиловании являются чем-то вроде фетиша, у принцессы слишком сильно было развито чувство свободы – изнасилование для нее было хуже смерти (и не спрашивайте, как я это узнал).

– Поверни ее, – велел Чандо, и скотник исполнил приказ. Чандо обрезал путы принцессы и велел скотнику взять ее за запястья, развернуть и поднять руки, что и было проделано. Подмышки у принцессы были голые и беззащитные.

Ублюдок вогнал тесак в палубу и содрал с Вандоры матросские брючки и все, что под ними располагалось; Вандора пыталась брыкаться, но Чандо дважды врезал ей под дых, и она обмякла. Должен сказать, что фалгонарский обычай предусматривает для женщин избавление от волос в определенных местах, так что я увидел… то, что уже видел не одну сотню раз (а именно столько мы с Вандорой успели за две недели), то, что накрывал ладонью… и не только ладонью, нежное, розовое и беззащитное, похожее на диковинный цветок.

Скотник, стоящий сзади, сграбастал принцессу за волосы, сорвал обвязку и отогнул голову Вандоры. Рыжие локоны упали ей на глаза, маленькие груди подпрыгнули.

Наверху играл оркестр – громко, слаженно, бравурно. Я смотрел в щель, сжимал черен вил и потел за двадцатерых.

– У нас еще десять минут, пока оркестрик пиликает, – сказал, хмыкнув, Чандо. И тут же перешел на речь, показавшую, что говорить он умеет не только как криминальное быдло: – Пока минует весь церемониал встречи, оркестр не умолкнет, ты же ведаешь об этом, принцесса? Вот молви: во имя всех святых, зачем ты влезла в эту игру вместе с Найлом? Чего ж тебе не хватало в твоей сладкой жизни? Мужчины, деньги, путешествия, балы… Ничего не забыл? Чего ж тебе не хватало? Острых, как этот нож, чувств? Ну, сейчас ты их получишь. – И сразу: – Ты, принцева сучка, можешь скулить. Скули, не услышат.

Он снова сграбастал ее грудь и сжал сильно; от лица Вандоры отхлынула кровь. Затем шлепком ладони рассек ей губу. Ударил по щекам наотмашь еще дважды.

– Вой, родная, скули… Что же молчишь, тварь?

Она молчала, только грудь вздрагивала от быстрых вдохов.

Чандо встал напротив Вандоры и спустил штаны, представив моему взору тощую задницу.

– Сейчас папа сделает тебе сладко. Только не пусти лужу от страха, принцева сучка…

Вандора жалила мой взгляд своей наготой. Как и у всех порядочных женщин около тридцати, целлюлит у нее был.

Банни заслонил происходящее широкой спинищей. По его складчатому затылку струился пот.

Вновь раздались звуки шлепков. Чандо шлепал по какой-то крайне чувствительной части тела, так как Вандора застонала, и отнюдь не сладострастно.

– А я бы ее высек, – отозвался третий скотник, что держал Вандору. – Какой дивный зад с родинкой…

Дивный… Ну надо же – в ублюдке проснулся велеречивый поэт!

– Хе-е, Сеграно, – сказал Банни, – высечь всякий дурак сумеет. Было бы побольше времени, уж я бы ее…

Страх затопил меня до краев. Я сжимал вилы в потных руках и кусал губы. Они поглумятся и убьют единственную женщину, которая мне, и правда, дорога. Когда спишь с сотнями женщин, все они сливаются в одно большое, мягкое, наполненное сладкими ароматами розовое пятно. Ты спишь с пятном, ты не видишь лиц, не говоря уже о личностях. Это бесконечное сладкое пятно, в котором ты утопаешь, и, кажется, что выхода из этого бесконечного круга повторений нет. Но Вандора была другой, и ей все-таки удалось выдернуть меня из этого круга.

Я не мог… не мог допустить… Но страх за свою жизнь будто приморозил меня к полу. Мой Ктулху, вполне себе разумный и трезво мыслящий, скрылся в сортире, прикрыл дверку и высунул наружу любопытный глаз.

– Решила поиграть в сыщика, мелкая пакость? Сейчас папа войдет…

Перед моими глазами вспыхнула сверхновая. За миг до того, как Чандо вошел в Вандору – о, я знал, знал, что успею! – я выбил хлипкий замок ударом башмака и, сиганув за порог, всадил вилы в обширную спину Банни. Ударил хорошо, с хрустом, в область сердца, попробовал вытащить вилы, но они увязли в костях.

Тогда я пихнул Банни на Чандо; оба они повалились на палубу. Сеграно отпустил Вандору и что-то вякнул. Я прыгнул к нему и от души вмазал башмаком по яйцам. Просто-таки ощутил, как бубенцы сплющились от удара – теперь никакая рихтовка не поможет!

Сеграно упал на палубу около люка – я попытался пинками вытолкнуть его наружу, но не преуспел – скотник был слишком тяжел.

Краем глаза увидел, как Чандо выпростался из-под труппа Банни и протянул руку к тесаку, который сам же воткнул в палубу.

Сказочно!

Я ухватил вилы за черенок и неимоверным усилием выдернул их из трупа. Чандо уже был на ногах, пытался пырнуть меня тесаком, другой рукой придерживал штаны. Я отпрыгнул, выставив вилы, принимал удары на их острия.

Помещение наполнилось мерзким скрежетом: Чандо рубил, как заправский мясник.

А оркестр все играл.

Вандора возилась на полу. Кажется… Нет, вы только подумайте – и это, по-моему, все бабы такие: она спешно натягивала матросские брючки! Нет, чтобы помочь – фигли! Она торопилась спрятать от мира свою драгоценную целлюлитную попу!

Чандо нырнул, попробовал ударить сбоку. Я неловко подставил вилы: хряп! Косой удар остро заточенного тесака отсек стальную насадку с зубьями. Я стал счастливым обладателем голого черенка, ну как нудист посреди обыкновенного пляжа – вот примерно так я себя почувствовал.

Чандо взорлил: пошел на меня гордо. Я отпрыгнул в коридор, тыча в негодяя импровизированным копьем.

Экшен первый сорт! Нет-нет, высший! Тесак против черенка от вил. Да еще эти башмаки так жмут ноги, что я кусаю губы от боли.

Я понимал, что сейчас меня изрубят на бифштексы, но организм не имел сил пугаться еще больше.

Меня загнали в коровник. Чандо, по всему, был умелым бойцом. Держа штаны левой рукой, он так отменно управлялся тесаком, что я выставил ему пять баллов.

– Му-у-у-у…

– Плюх-плюх-плюх!

– Сундаго… зря… – проскрипел Чандо на выдохе. Глаза блестели недобро, но без той страсти, которая отличает совсем уж конченых маньяков, которым убить человека – неимоверная радость. Нет-нет, для Чандо это была работа, устранение досадного препятствия, не более.

– Сам ты… Сундаго! – бросил я, отступая. – Нашел еще… дурачка!

Он понял и удивился, так, что приопустил тесак.

В этот прекрасный момент за его спиной кто-то дробно прошлепал, и к промежности Чандо со смаком приложилась маленькая босая ступня.

Чандо удивился еще больше.

Его удивление перешло в изумление, когда я всадил заостренный черенок ему в горло.

Он упал на колени, глаза почти сразу остекленели. Я повалил его на бок и узрел Вандору, похожую на разъяренную кобылицу; волосы как грива, глаза мечут молнии, крылья носа трепещут. Если заржет – сходство будет необыкновенное.

Ее маленькие груди – нагие, с выпяченными сосками – уставились мне в глаза. Я видел, что обе покраснели – Чандо шлепал по ним, глумясь в садистской страсти.

Я всхрапнул.

– В глаза, Олег, – сказала Вандора, тяжело дыша. – Смотри мне в глаза.

Я с трудом оторвал взгляд от сосков. Знаю, что вы подумали, но я из тех мужчин, что и на смертном одре будет тянуться к женским прелестям, что уж говорить о моменте, когда счастливо избег смертельной опасности. Тогда сам бог велел пялиться на женскую грудь, тем более, что она – рядышком, протяни руку…

Шею принцессы украшал лиловый синяк – рука Чандо постаралась… губа набухла и кровила.

– Ну… – сказал я, с трудом подбирая слова, – это, привет.

Брови принцессы взлетели на середину лба. Других слов она от меня ожидала, что ли?

– Вон отсюда, – бросила Вандора, тяжело дыша.

– И это вместо спасибо? – удивился я.

Скажите, и как это назвать?

Она взглянула на меня строго:

– Дождись, пока встретят брата. Затем найдешь боцмана Бизли, скажешь, чтобы ступал сюда. Скажешь еще: мак расцвел небесным цветом. Запомнишь?

Дер пароль? Ну конечно, запомню, моя очаровательная шпионка. Вы вскрыли ячейку Организации на флагмане принца, а ты играла в дурочку, постигающую морскую науку, а заодно смотрела и слушала… Пока не дослушалась. И что случилось бы с тобой, если бы не я?

– Сам свободен… пока свободен. Все понял, Олег?

– Ы-ы… ы, – родил я, без раздумий напялив личину Сундаго.

– Му-у-у-у…

– Плюх-плюх-плюх…

– Пошел вон.

Я не стал дальше испытывать ее терпение и ушел.

Сеграно валялся без памяти: пока я занимался Чандо, Вандора рассадила о башку скотника табуретку. Но, думаю, он останется жив. С пробитой башкой и отбитыми бубенцами говорить на допросе все же можно. Ну а если хочет жить – расскажет все, что знает.

Я дождался, пока смолкнет оркестр, и отыскал Янфорда Бизли и передал ему все, что велела Вандора, приняв все-таки облик Сундаго.

Да уж, сильна малышка!

Туман загустел. Корабль не двигался, окутавшись желтыми огнями масляных фонарей, и был непривычно тих.

Мне было до смерти интересно, как Бизли, явно посвященный в дела тайной полиции Тендала, и Вандора будут обрабатывать уцелевшего члена Организации. По всей видимости, Организация пустила прочные корни во флоте Тендала – не только боевом, но и торговом – так сказать, помогая шпионить и способствовать пиратам острова. А я-то думал, у принца все схвачено несколько прочнее, а оно вон как – не сказать, чтобы очень, коли уж даже его родная сестренка взялась помогать…

На баке поджидали брезентовый бассейн, ведро с веревкой, склянка жидкого мыла и чан пресной воды. Охая, я оттащил бассейн в тень, натаскал забортной воды и вымылся, стараясь держаться раненым плечом к борту. Обтер тело пресной водой, затем выстирал свой наряд, прополоскал, выкрутил как мог и напялил. В кубрике лежит смена, но чтобы дойти до нее, нужно спрятать окровавленную повязку на плече. А чтобы сменить одежду, нужно дождаться ночи.

Руки тряслись как у припадочного, но сердце постепенно выравнивало ритм.

Через полчаса я доковылял до кубрика, бросил на рундук плошки с едой и устало опустился на свою койку.

– Издевательство, – шепотом передал старику, стягивая ботинки. – После такой работы меня заставили отстоять молитву! Десять коров… Вы только представьте: десять жрущих, мычащих коров, и хоть бы у одной запор!

Ни слова про экшен в коровнике и Вандору я не сказал.

Я уснул. Да, я смог уснуть после всего, что случилось и еще могло случиться.

Знаете, почему?

Я сумел. Я сделал.

Я себя переломил.

Среди ночи я проснулся и, плюнув на все и всяческие опасности, увлек Франнога на палубу, в направлении бака, где, как известно, располагается гальюн. Ну, приспичило святому Маке сходить до ветра, а помощник Сундаго сопровождает подслеповатого и слабосильного старика, чтобы не свалился за борт, когда будет оправляться.

Возле гальюна я подверг старика допросу с пристрастием – вызнал все, что он в свое время разведал о королевском доме Вэлианов. Вдобавок я узнал, что чародей вместе со всеми встречал принца на палубе и хорошо рассмотрел всех пассажиров лодки. Их я тоже попросил описать.

Меня снедали дурные предчувствия и, если так можно выразиться, грызла интуиция: скоро, ой, скоро мне предстоит свидеться с принцем. И чем больше я буду знать о нем и правящем доме, тем мне будет лучше.

Франног, ошеломленный моим напором, отвечал охотно, хотя и без меры ворчливо. Я пока не рассказывал ему о том, что случилось в коровнике (между мной и коровами, между мной и Чандо, между мной и Вандорой).

Затем мы вновь спустились в кубрик. Меня здорово развезло. Температурка поднялась, трясло, во рту гулял суховей. Ой, ребята, и худо же мне было. В том числе от дурных предчувствий.

И они оправдались.

Нас подняли на рассвете, незадолго до побудки. Я едва задремал, укутавшись от озноба с головой, хотя рука безостановочно ныла и иногда взрывалась приступами режущей боли.

– Пшли. Обоих – неотложно. – Рядом с Бизли, держа на отлете светильник, стоял флаг-офицер Стерамона, высокий худощавый мужчина. Я не знал его имени.

Я вскочил, оправил блузу, чуя недоброе: просто так, за обычными матросами, флаг-офицер не придет.

Значит, вот он, час истины!

На соседней койке, лупая со сна глазами, привстал Франног:

– Чт… Мнэ-э-ааааа…

– Начальника требовать! – сообщил я. Чертов старикашка едва не спалился, попробовав заговорить. – Только моя башмаки не брать, моя от них горемычный!

– Надевай башмаки и не вякай, Сундаго! – рявкнул Бизли. – Скорей!

Пришлось подчиниться.

Нас повели к трапу, флаг-офицер замыкал шествие, будто конвоируя пленников, да, собственно, так оно и было. Поднялись на палубу, все так же – гуськом, двинулись к юту. Было прохладно, серые клочья тумана недвижно висели в серовато-перламутровом небе. Рассвет, который, как известно, не сулит выхода, если вспомнить известную песню…

По палубе расхаживали солдаты. У левого борта слышались знакомые вздохи алхимического движителя, поднимался изумрудный дым. Принц готовится отплывать в такую рань? Весла «Благодати», что характерно, работали. Корабль куда-то плыл.

Я посмотрел через борт и невольно запнулся.

Темное, чуть подсвеченное рассветным багрянцем зеркало воды не далее чем в паре километров закручивалось громадной воронкой, грязновато-белой, страшной. В темный зев воронки великанская длань могла бы уронить «Божью благодать» – и, заметьте, строго горизонтально.

Великий Крутень. Мордоворот, чьи воды низвергаются в подземную полость республики Менд с немыслимой высоты.

Корабль работал веслами, по-видимому, описывая вокруг Крутня огромную циркуляцию, но, думается, так, чтобы не попасть в течение, которое могло бы увлечь «Благодать» в бездну.

Бизли сказал недовольно:

– Че стал, ушлепок?.. А, Крутень… Что, не видал никогда?.. Кхм… Да и зачем нашему принцу к этому Мордовороту плыть ни свет ни заря на своей лодчонке? Какие дела могут у него там быть, а, ушлепок?.. Ну, насмотрелся? Пшли!

Тендал намерен плыть к водовороту на алхимическом судне. Ого. И правда – зачем?

Я пожалел, что не рассказал чудодею о казусе с левитирующим корабликом Тендала. Во всяком случае, старый аскет знал бы, к кому именно нас ведут, и успел подготовить нервишки.

Впрочем, направляемся ли мы туда, куда я думаю? Не бросят ли нас сразу в летающую лодку, чтобы перевезти в Талиру? Нет, тогда взяли бы только меня – какая вина на старике?

А вдруг мстительный принц решил погрузить нас в лодку, подвезти к краю водоворота и зашвырнуть в бездну вод?

Сердце затрепыхалось, да и сам я едва сдерживался, чтобы панически не трепыхаться.

Одна надежда – заступничество Вандоры, я все же спас ей жизнь.

Крутая лестница у основания кормовой надстройки. Двойные караулы. Первый этаж. Второй. Третий. (Я запнулся, ухватил поручень больной рукой.) Миновали каюты офицеров. Выше. Люди на палубе стали как муравьи. На гакаборте источал приглушенный свет ромбовидный фонарь – мириад стеклышек в стальных переплетах. Крутень отсюда смотрелся особенно величественно. Чудовищная воронка, словно пасть Шай-Хулуда, заглатывала воду и, кажется, засасывала воздух, да, определенно, я ощущал, как ветер дует в ее направлении.

Озноб мой сменился нервной лихорадкой. Сейчас все решится. Сыграет ли наш маскарад? Боги, а если нас и в самом деле – малой скоростью да в водяную пасть?

Я оглянулся, поймал взгляд аскета: да, старик уже все понял… Кваэр, кваэр – остается молиться, чтобы выдержало Франногово сердце!

Мысленно я повторял свою речь. Вновь играть простака, да так, чтобы ни у кого не возникло и мысли… Пусть старик не сфальшивит, а уж я не дам себе сплоховать! Придурок Сундаго: «Моя не знать, что ваша низом проплывать! Ой, бейте меня, ой, моя виновата! Ой, моя шкодный гад!» Ну что мне сделают? Казнят? Но ведь Тендал снискал прозвище Справедливый!

А если Вандора раскрыла мою личину принцу? Не-ет, тогда бы за нами явились солдаты да отконвоировали на лодку! А так – Бизли ведет нас к принцу как Сундаго и святого Маку (заметили, я поставил себя на первое место. Мания величия, ну что ты будешь делать?). Да, да, наши личины не раскрыты, и казнить нас вряд ли будут!

А значит, делай рожу похлеще. Добавь в глаза испуг. Распусти губы. Нечего тебе страшиться, твоя физиономия никому не известна кроме Вандоры и принца, ну а у принца классический «синдром официанта»: ежедневно имеет дело с десятками и сотнями людей и тут же выбрасывает необязательных и ненужных из памяти, иначе свихнется. А Франнога в дурацкой шапочке матроса, без бороды, осунувшегося от тяжких испытаний и клещей Стерамона, вам не узнать!

Двери, коридор, кроваво-красный ковер. На стенах желтые глаза ламп. Еще двери – высокие с позолотой. Стража. Парадные доспехи с серебряной насечкой. Флаг-офицер кивнул, проходя вперед. Бизли отступил к стене, не смея войти. Я неслышно хмыкнул и сразу ойкнул, когда рука флаг-офицера сорвала с меня, а затем и с Франнога матросские шапочки.

Перед сановными особами – с непокрытыми головами, быдло!

Пал один из рубежей обороны.

Человек в шапке и человек без шапки – это два разных человека.

Каюта была не каюта, а дворцовый зал, дремлющий в полумраке. Богатые ковры, изысканная мебель, шелковые кремовые портьеры, пахнущие вербеной; деревянные колонны-пиллерсы с затейливой резьбой. Подиум… Хо, подиум – то ли для танцовщиц, то ли для императорского трона, на который Тендал пока не может воссесть. Вдоль всей кормы широкие окна-витражи: цветные стеклышки складываются в разные картины – на них люди, цветы, пейзажи. Красиво – не отвести глаз.

Часть помещения у кормы ярко освещала тяжелая люстра. Там находился стол. За ним, в креслах с высокими спинками, сидели люди.

«Клак!» – щелкнул дверной замок. Я вздрогнул: опасность? Нет, никакой явной. А может, мои инстинкты окончательно заглушены ознобом и страхом?

Мы с чудодеем подошли, торопимые флаг-офицером. Позади бряцнули доспехами солдаты-караульщики, две штуки. От их взглядов у меня чесалось между лопаток. Я поежился, вступая в круг света. Удивился: стену по правую руку занимает камин из светлого мрамора, над ним висят разнообразные шпаги. Камин на судне! Как это… по-королевски!

Из-за спины раздалось:

– Грм-м-м…

Я с трепетом бросил взгляд через плечо.

Борго стоял у дверей рядом с караульщиками и буравил меня красными глазками, и взгляд у него был вполне агрессивный. Руки, полуопущенные, были готовы схватить, сжать, ломая хребет. У йети не было когтей, как у высших приматов, но пальцы обладали неимоверной силой.

Ой, как говорят товарищи из Израиля, вэй. Ой вэй. Мне даже не надо играть испуг простака Сундаго – меня уже настращали так, что на год хватит!

Ой таки вэй, ребята!

– Ваше высочество! – Флаг-офицер шагнул вперед, отвешивая поклон; люстра на сотню свечей бросила на стол его тень.

Тендал сидел в центре у широкого стола, лицом к гостям. Бежевая сорочка с кружевом, русые кудри, совсем не богатырские стати. («Его мать из северной провинции, потому такой светлый», – вот что нашептал мне этой ночью Франног, когда я почти насильно выволок его на палубу для разговора.) Лицо непримечательное, глаза немного навыкате, нижняя челюсть вяловата, каковой недостаток скрыт окладистой бородкой.

Ну, здравствуй, старый знакомец.

И почему, интересно, при дворе Барнаха его назвали хлыщом? Ведь ни одной драгоценности… Да и на приеме у монарха Селистии он выглядел подчеркнуто скромно?

Наследник престола коротко осмотрел мою перекошенную рожу, поджав тонкие губы («Он человек без чувства юмора. Совсем. Умный человек, не чета тебе, шутнику и раздолбаю!»), перебросил равнодушный взгляд на Франнога… и вернулся к еде, спрыскивая овощной салат маслом из маленького соусника с ситечком.

Не узнал!

Сплясав про себя чечетку, я, однако, успел отметить, что под глазами принца залегли тени. Переживает, видать. Задержалась, понимаете, невестушка. Все глаза принц высмотрел – а ее все нет и нет.

И не будет – добавлю от себя. Совсем не будет. Потому что я, к примеру, не намерен ее выручать. Как только удастся снять кваэр, я улепетну, и плевал я на все клятвы, что ранее приносил.

Отбив серию испуганных поклонов, я окинул стол взглядом бездомной собачонки.

Сразу наткнулся на Вандору. Она сидела по правую руку от Тендала, в строгом мужском костюме со стоячим белоснежным воротником, а рядом с ней умостился какой-то хрыч. Крупноголовый и седовласый, с шеей толстой, как у хряка, и взглядом, таким суровым, словно в глазные орбиты вставили по куску обсидиана. Тем не менее, когда он бросал взгляд на Вандору, глаза его мгновенно маслились, и по движениям и жестам, которые он производил в отношении принцессы, я сообразил, что этот хрыч и она… хм, скажем так, близки.

Ого. А я уж возмечтал в своих юношеских влажных фантазиях, что она по мне убивается, ночей не спит, ну и так далее.

Ошибся, и не слабо.

Хрыч посмотрел на меня равнодушно и подцепил на двузубую вилку кусок омлета.

Я напряг память и вспомнил.

«…Герцог Волман опекает Чермиза Вэлиана. Достославный витязь. Его семья издавна служит Имперскому Дому, снискав немалый почет и огромную власть. Не то что ты, неверный трус».

Волман, да-да, херцог. Что же ты нашла в этом немолодом уже хрене, Вандора? Он что, и тебя опекает?

Ревную, ребята, нет, вы видели? Я – ревную! Я, сбежавший от этой бабенки неполный год назад, умудряюсь ревновать ее к этому хряку!

Принцесса перехватила мой изумленный и рассерженный взгляд, чуть заметно кивнула и улыбнулась презрительно, а затем накрыла лапу Волмана своей ручкой с короткими и по-матросски обкусанными ногтями.

Меня, я вам клянусь, перекосило еще больше!

О Господи, ревности мне только не хватало!

А Вандора и впрямь – крутая девчонка. Другая бы на ее месте с неделю приходила от попытки полакомиться ее телом. А эта – замаскировала синяки на шее стоячим воротником, подмазала распухшую губу, и вперед – к новым высотам!

Борго начал шумно принюхиваться. Блин! У этой твари обоняние, как у спаниеля. Да еще, вероятно, почти абсолютная обонятельная память, как у людей зрительная – на лица. Мою «картинку» запахов этот хрен сложил при дворе Барнаха и сейчас, кажется, пытается вспомнить… И будем надеяться, что не вспомнит… Не сумеет. Борго, сопровождая принца, встречает ежедневно десятки людей, ну не может быть у него абсолютная память на запахи!

Я спешно перевел взгляд на других участников банкета.

Горбоносый певец дифирамбов, отведавший на вкус коровьего дерьма, Ом Бакинчу сидел вполоборота на дальнем от меня конце стола. («Да, это имперский маг, он прибыл с Тендалом на лодке… Помнишь, я говорил тебе о нем? При дворе Крочо он тоже появлялся… Он и несравненный Абу Нишрам затеяли диспут… Но тебе не понять его суть, ты простой солдат!») Неуклюже длинный даже в кресле, фигурой напоминающий указку, лысый, в багровой мантии с серебряным узором. Оливковая кожа лица словно вскрыта матовым лаком, тускло блестит черная напомаженная борода. На столе перед магом лежал коричневый жезл с зеленоватым граненым набалдашником, в котором я узнал перидот, он же оливин, он же – хризолит, не привлекался, не был, не участвовал.

Не переставая жевать (рядом стояло блюдо, заполненное стручками красного перца), имперский маг отлип от спинки кресла, замедленно повернулся. Оперся локтем о стол и молча, с пугающей усмешкой наставил на меня костлявый палец с острым лакированным ногтем.

Я вздрогнул: под правой скулой Бакинчу в кожу врос золотой лепесток размером с монетку. Я даже различил тисненые буквицы, похожие на стайку злых паучат.

Кудесник вновь усмехнулся, глядя недобро из-под складчатых век. Справа завозился Франног. Узнает? Нет. Престарелого аскета Бакинчу изучал всего один миг.

Хо-хо!

Я ощутил внезапный прилив уверенности. Теперь все от Вандоры зависит. Выдаст нас – или нет?

Вон тот рыжий хиляк с безвольным лицом и словно навсегда прилепленной косой полуулыбкой, – Чермиз Вэлиан, младший брат Тендала, недоумок. Это он появился на палубе левитирующей лодки с кукольной шпажкой. («Сплошная несуразность: появляясь на свет, застрял в лоне матери. Доставали акушерскими щипцами, повредив нервы лица и голову. Так он и вырос – недоумком, прямо как ты, Олег».) Пестрые одежды, браслеты, перстни, опаловые бусы на тонкой шее. («Ему все равно – хрусталь или бриллианты. Лишь бы было поярче, прямо как тебе, Олег».)

Чермиз апатично отщипнул виноградину. Блеклые глаза равнодушно мазнули по мне. Однако, как похож на старшего брата! Та же оплывшая челюсть…

Борго хрюкнул.

По левую руку от Тендала устроился брыластый толстяк с волосиками редкими и прилизанными, бледный, как и все уроженцы подземной Республики Торговцев. Обширные его телеса, завернутые в пунцовую тунику, нависали над поручнями кресла. Гости его не интересовали: он подбирал хлебом подливку с большого блюда. Ниро Вулф, блин!

«Хаф Тергилек? Говорят, что он вульгарен и тучен, однако дьявольски умен, не то что ты, Олег. Он посланник республики Менд при дворе Тендала и часто сопровождает принца в его поездках. Я не знаю, зачем принц его держит рядом, прямо как я тебя! Шахнар, я хочу спать! К чему эти расспросы?»

Наконец, за ближним ко мне краем стола расположился Вэйнард Стерамон в парадом синем мундире с большими стеклянными пуговицами. На лице досада: он адмирал флота и командир «Благодати», и вдруг такой случай: позор, принца обляпали коровьим дерьмом!

«Умеет ли кто-то из них читать жесты и мимику? – подумал я, стараясь сохранять вид испуганный и благоговейно-заинтересованный. – Плешивый ведьмак умеет наверняка».

Нас продержали у стола, пока Тендал не окончил завтрак. Еда принца состояла из овощей и фруктов (я помнил со слов Вандоры, что он вегетарианец), жевал он медленно, с какой-то пугающей педантичностью, и, когда закончил, насытиться успел даже Хаф Тергилек (насытиться – это значило, что ему прискучило глодать кости и обсасывать лимонную кожуру). За все время произнесли не более двадцати слов, но от взглядов, которыми одаривали гостей, я чувствовал себя живым экспонатом в музее. Но вот Тендал взял маленький куманец и плеснул в бокал красноватой жидкости, похожей на морковный сок. Отпив, поднял глаза на гостей.

– Четыре дня назад? – Голос, не в пример внешности, был красивым и звучным, хотя и казался усталым.

Стерамон ослабил воротник мундира.

– Точно так. Они из Перикелы. С вашего позволения, они… вот этот дуболом, вернее, может повторить все, что я рассказал…

– Ни к чему. – Новый взгляд на меня. – Довольно ваших слов, адмирал.

– Мы держали их под надзором, как и полагается. Лейтенант Тиджо, гребцы, повара, солдаты, известный вам драчун Бизли…

О боги, все эти люди надзирали за нами! Все, все, все!

– Достаточно. Ом?

Раздался мурлычущий голос Бакинчу:

– Я не вижу в них зла, принц. Вряд ли они посланцы Меркхара или… – короткий взгляд на Тергилека, – республики.

– Магия?

Бакинчу повел острым плечом:

– Немного на старике, но он анахорет, как я слышал. От непрестанных молений на этих людей нисходит. На молодом отголоски.

Отголоски? Вот так-так! Бакинчу не увидел проклятия! Постой, Франног говорил, что использовал старинное селистианское чародейство. Возможно, принцип его работы не знаком Бакинчу, и потому он просто не может его… разглядеть?

– …Он проводник старика, и вполне ясно…

– Достаточно. – Принц взглянул на меня со стариком, словно мы были шахматными фигурами… которые уже отыграли и брошены за край поля.

– По твоему желанию, принц, я могу погрузить этого человека в транс и допросить.

Ох ты ж ех ты ж!

Тендал поморщился:

– Чтобы выведать, как зрел коварный замысел искупать нас в коровьих нечистотах? Это лишнее. Мы отплываем через десять минут. Стерамон!

– Ваше высочество?

– Ты приставил его к работе, и это правильно. Ну а то, что случилось… Твоей вины здесь нет. Но вот этот…

– Сундаго, – подсказал адмирал. Он ерзал, будто что-то мешало ему сидеть.

– Этот молодчик виноват.

Я напружинился. Вандора хмыкнула… и показала мне кончик языка. Всего на миг – как змея, не-ет, как змеюка подколодная!

– Да, ваше высочество.

– Он, разумеется, выполнял свою работу, но он сделал то, что сделал. Впрочем, отчасти виноват и туман, из-за которого мы едва нашли твой корабль. – Тендал приложил к подбородку указательный палец. – Я должен его наказать, к тому же на этом настаивает господин Бакинчу… Ты слышишь меня?.. Ты!

Взгляды сверлили меня спереди и сзади. Я спешно поклонился принцу, поднеся руки к груди, затем, особенно искательно, имперскому магу. Поймал совиный взгляд Тергилека, острый – Волмана, и безразличный – Чермиза. Бакинчу смотрел насмешливо и слегка презрительно, но без всякого торжества. Вандора снова глумливо высунула кончик языка, поводила им по верхней губе и с вызовом уставилась на меня.

Борго принюхался, да так сильно, что всколыхнул воротник моей блузы.

– Моя слышать! Моя стыдно! Моя шкодный гад! Моя просить прощения… Покорно принимать наказания… Благодарю-спасибо, господин! Господа. Дама прекрасная рыжая красавица, ой, красивая! Всем просить прощения Сундаго! Ой, моя шкодный гад!

Вандора расхохоталась: она откровенно наслаждалась зрелищем. Герцог Волман попытался по-свойски ее облапить, но она с очевидной брезгливостью откинула его руку. Герцог не обиделся – видимо, привык к экивокам супруги, чье настроение диктовалось расположением солнца, звезд, луны, телесных соков и еще миллиарда других причин, в общем, как у всех нормальных женщин.

Тендал кивнул: иных слов он и не ожидал. Голос его стал скучающе-равнодушным:

– Стерамон, этот человек – случайный гость, вдобавок, подданный другой страны. Вы сделаете вот что… После нашего отъезда произведете его в матросы фалгонарского флота. Договор, жалованье, подпись, – все как полагается. Сразу после этого отправить его в карцер по обвинению в оскорблении вашей личности. Держать четыре дня на хлебе и воде. Первый день – связанным. Однако связывать не туго, ущерба его здоровью я не хочу.

Уреш! Я расслабился, все еще прижимая руки к груди. Я-то думал, погрузят на лодку да сбросят из-за острова на стрежень, на простор крутой волны, так сказать, а тут…

– Далее ставить на вахты в коровник. По прибытию в Талиру разжаловать, выдать заработанные деньги и отвести этих людей в ближайший храм Уреша, дабы они могли продолжить свой путь. Пожалуй, все.

Все? Это – все? Мудрец! Гуманист!.. Лопух! От наплыва чувств я был готов расцеловать принца!

Э-э, не подумайте дурного – расцеловать в хорошем, да-да, в хорошем смысле!

Я и адмирал заговорили одновременно, и их «Да, ваше высочество!» и «Моя благодарить спасибо!» смешались, но концы фраз оказались обрублены хлесткими словами Тергилека.

Посланец Менд высвободился из кресла, тряхнул чревом и с каким-то мальчишеским азартом произнес:

– Желтоголовый врет! – Палец толщиной в черенок лопаты указал на меня, двинулся вниз и остановился на левой кисти моей руки. Там темнела длинная, уже стянувшаяся отметина от клинка меркхара. Пустяковая рана, на взгляд любого – обычная глубокая царапина.

– Желтоголовый врет! Тыл его руки был рассечен неделю назад ударом меча. Эти люди – лжецы и самозванцы и, возможно, работают на Меркхар! Прикажи арестовать их, добрый принц!

Вандора досадливо цокнула языком: веселое развлечение вышло за рамки.

Вот тебе невезуха…

– Гаденыш! – прорвало немого Маку. – Бурдюк из Менда! Плешивец! Ах ты сявка! Оле-ег!..

И еще один облом. Таки сдали у старичка нервы, ну что ты будешь делать!

Меж бровей принца легла изумленная складка:

– О… лег? – Он произнес мое имя как Олег, с мягким ударением на первую гласную, будто снова пытался оказать знаки внимания, как при дворе Барнаха. Ох, ребята, пробудил я в нем чувственные воспоминания!

Я почему-то утратил душевное равновесие – мгновенно и сразу.

Теперь стоп, картинка! Сейчас я быстро, парой штрихов, нарисую вам диспозицию, хоть вы и так ее видите. Справа от меня святой Мака, безгрешный анахорет из Перикелы. Слева – флаг-офицер. За спиной – два солдата-караульщика и Борго, отступили к самым дверям, почтительно ждут. Впереди, через широкий, уставленный разной жрачкой стол, – Тендал, сидит, как бог в окружении апостолов. На ближнем ко мне торце стола – Бакинчу. На другом торце – адмирал Стерамон, вон, как вылупил зенки. Справа от Тендала Вандора и Волман, а еще принц Чермиз. Слева – Хаф Тергилек, далекопосланник республики Менд, столь огромный, что ему нужно сразу два-три места. И со всеми ними мне нужно справиться, если я хочу выжить! Да, я знаю, вы спросите, если я справлюсь со всеми – есть ли у меня план дальнейших действий? Есть ли у меня план? Есть, черт возьми!

Я снизу засветил в челюсть флаг-офицера, клацнули зубы, тело отбросило на ковер. Я повернулся. Два караульщика в железе изумленно выпучили глаза, Борго вообще застыл, раззявив клыкастую пасть, что явно выдавало в нем мясоеда. Я прыгнул вперед, вытянув руки. Бабах! Я столкнул солдат шлемами и пихнул их на Борго. Сцепившись шлемами, солдаты упали, как марионетки с обрезанными нитями. Ничего, черепа выдержат, у солдат крепкая голова, сужу по себе.

Борго пошатнулся и, не удержавшись на ногах, упал на бок с удивленным и немного обиженным рыком: палуба содрогнулась. Когда тушка весом в двести кило падает не по своей воле, она обычно причиняет себе определенные травмы. Я надеялся, что Борго очухается только после того, как я завладею хорошим оружием, скажем, во-он тем, у камина.

Еще пара солдат за дверью. Они уже пытались ворваться, но туша Борго служила надежной баррикадой: пытаясь открыть дверь, солдаты лупили створкой по спине и почкам йети-альбиноса.

…Сегодня ночью я много думал над тем, что будет, если наш маскарад посыплется. Выход был только один – драться. И попробовать взять в заложники принца.

За столом поднялись лай и истошные взвизги:

– Стража! Стража!

Это вопил принц Чермиз.

– Оле-е-ег! – Это кричал Тендал.

– Оле-е-ег! – Это был вопль старого чудодея.

– Олег! – Это взвизгнула – сердито, словно пытаясь призвать меня к порядку – Вандора.

Какой же я популярный-то мужчина!

Ахарр! На мне ведь еще Франног с проклятым кваэром! Чтобы осуществить задуманное, чтобы уцелеть самому и спасти старика, мне придется быть ого-го каким безжалостным.

Серая тень мудреца мелькнула сбоку. Что?

Я развернулся, ловя аскета взглядом. Тот был уже слева, огибал поверженных караульщиков. Куда? Я метнулся к камину, сорвал ближайшую шпагу в дорогих ножнах. Кто-то запустил в меня тарелкой, она разбилась о голову, брызнули осколки. Вторая пролетела мимо, зато соусник ударил в грудь, окропив ее маслом.

– Мекхо селимор! – Бакинчу был на ногах, острый, похожий на иглу. Перидот на конце жезла сверкнул зеленой вспышкой.

– Хо-о-о-об-ба-а-а! – Заслонив меня, Франног выставил перед собой раскрытые ладони… в которые ударил комок малахитового огня, похожий на плевок сумасшедшего дракона.

Ударил и, отскочив мячиком, полетел к дверям, оставляя видимый крученый след от нагретого воздуха. Он разбился о стену рядом с Борго зеленой светящейся кляксой, которая вязко потекла на ковер; ворс задымил, тонкими малахитовыми язычками вспыхнуло пламя.

Гм. Это еще вопрос, кто кого защищает.

– Мекхо селимор!

Новый сгусток зеленой эктоплазмы вырвался из перидота и срикошетил в потолок с другой стороны от входа. Оттуда крупными вытянутыми каплями на мохнатые лапы йети зарядил огненный дождь.

Дальше события завертелись еще быстрее.

Борго заверещал. Солдаты за дверью заорали. Вандора взвизгнула: «Олег!» Старик покачнулся и упал на колено. Ругаясь, я перепрыгнул мудреца, устремляясь к Бакинчу.

– Оле-е-ег! – вновь выдал принц Тендал.

Надеюсь, он мне не в любви признавался.

– Стража! Стража! – вел свое дискант Чермиза.

Бакинчу открыл варежку, сверкнули лошадиные зубы. Понимая, что он уже проговаривает спусковое заклятие, я сделал в воздухе балетное па-де-труа и, удачно приземлившись на самые пальцы, хлестнул чароплета ножнами шпаги. Удар пришелся в скулу, и хренов ведьмак загремел головой к окнам, а в руках моих остался… обломок гипсового муляжа!

Неудачи! Вся стена над камином увешана бутафорским оружием!

Глухо и страшно верещал Борго. Я услышал треск пламени и запах паленой шерсти. Магический плевок перидота возжег искру, так сказать.

Я вскинул голову, но не успел оглянуться: по столу ко мне бежал Волман с кухонным ножом в правой руке.

За столом да рядом с принцем сидят без оружия. Ну конечно!

– Стража! Стража! – продолжал вопить Чермиз. Он сжался в простенке, скривив лицо и выпучив глаза, точно танцевал босиком на угольях. В руке… Насчет оружия я поторопился: в левой у Чермиза была тонкая шпага, похожая на дирижерскую батуту. Ну да, глупцу королевской крови дозволено нарушать этикет. Пусть только не плачет.

А Чермиз как раз плакал.

От страха.

Вандора, овладев собой, смотрела с насмешкой, демонстративно сложив на груди руки: трепыхаешься? Ну-ну… погляжу, как удастся вывернуться, дорогуша.

Рядом раздутым бурдюком высился Тергилек.

А высочество? Мне нужен принц! Я потерял его из виду…

Волман метнулся, целя ножом в мое лицо. Поскользнулся на скатерти и начал валиться на меня. Я отпрыгнул, ткнув в ощеренные зубы герцога обломок муляжа.

Хрусть-хрусть!

Руку осыпало гипсовой пылью. Волман сковырнулся на пол, усеивая рисунчатый ковер обломками зубов. Я услышал грохот упавшего тела и звонкий хруст: герцог сломал себе шею; она вывернулась под невозможным углом, выпученные глаза мгновенно остекленели.

Чур – я не виноваты-ы-ый! Он сам пришел! Да ну, правда!

У дверей раздался вопль боли. Я и в этот раз не успел оглянуться: меня атаковал Стерамон, забравший у флаг-офицера саблю с массивным клинком.

Нет времени фехтовать! Нет возможности! Где принц? Только бы не удрал!

Стерамон обошел мудреца (тот уже сидел на полу, плечи обвисли), надвинулся и согнул колени, принимая фехтовальную позицию точно по учебнику. Клинок сверкнул отраженным пламенем. Выпад!

Нет, медик, не саблями тебе махаться.

Я уклонился без труда, поймал запястье и вывернул саблю из руки Стерамона. Тяжелый эфес ударился о согнутое колено. Ядрена вошь! Да будет конец этим неудачам сегодня?

Я взвыл. Чувствуя, как екает больное плечо, схватил адмирала за шкирку и бросил лицом на ближайший пиллерс, добавив для скорости пинка. Я мог бы свернуть ему шею, но не хотел убивать.

В ноги подуло горячим. Нахлынул запах гари. У входа захлебнулся чей-то крик. Кажется, людской. А Борго наконец взревел во всю мощь своих легких, и я посочувствовал ему: гореть заживо – чудовищная пытка.

Я зыркнул через плечо. От дверей наползали густые зеленоватые клубы, за ними щерил изумрудные клыки огонь. Дождь с потолка прекратился, и стекшая на пол дрянь горела превосходно.

Ну и наворотил дел перидот Бакинчу.

Ахарр!

Наконец я заметил принца. Тот дергал из ножен одного из солдат-караульщиков парадную шпагу. Франног сидел рядом, склонив голову, и не шевелился: отражение заклятий подорвало его силы.

Пальцы мои сомкнулись вокруг сабельной рукояти. Разоружить принца! А затем…

Борго горящим болидом пронесся мимо, роняя на ковер огненные клочки, и сиганул в окно, расколошматив цветные витражи.

Надеюсь, уцелеет и не очень покалечится. Все-таки жаль животинку. Ни в чем она не виноватая, окромя того, что служит сильному мира сего и иногда попадает под раздачу.

О, Вандора уже неподалеку от принца. Встала, будто не знает, что делать. Смотрит на мертвого Волмана. Блин! Ну убил я твоего любовника, убил! В моем мире это квалифицируют как убийство по неосторожности, черт возьми!

А вот как его квалифицирует бывшая моя любовница?

Если она решит присоединиться к Тендалу, вот что я буду делать? Она прекрасно владеет шпагой. Бабы в этом, казалось бы, патриархальном мире, вообще круче наших эмансипированных дур.

Куманец ударил в больное плечо. Я охнул, на секунду меня захлестнула ярость: Тергилек намерился швырнуть в меня бокал, а Чермиз… собрался метнуть свою шпажку!

Ах вы!..

Могучим рывком я опрокинул стол и начал его двигать с мыслью выдавить кретина и посланца Менд через окна. Шаг, второй… Но почему… не двигается дальше? Драхл, там же кресла, уперлись в стену под окнами! Я еще поднажал, и рука взорвалась болью до самых кончиков пальцев, а спина, казалось, лопнула пополам.

Тщетно.

Ладно, живите.

Я подхватил выпавшую саблю. Как там Тендал? А Вандора?

Принц наконец разжился шпагой и выпрямился. Он был в панталонах чуть ниже колен и легких туфлях из белого сафьяна. Ростом их высочество мне по шею. Несмотря на астеническое сложение, Тендал был лишен изящества и слегка кривоног. Что в нем нашла Нэйта кроме власти и богатства? Наверное, он внимателен с дамами, умеет говорить комплименты и знает самый главный секрет – в их присутствии говорить только о них самих.

А мальчик не робкого десятка. Тьфу, мальчик, да пусть мне язык вырвут, если я его еще хоть раз мальчиком назову!

Мы уставились друг на друга, и я не смог удержаться, чтобы не показать принцу оскорбительный средний палец:

– Фиги, ваше высочество, никакого коровника!

Из дымного облака вырвался второй караульщик, сбивая пламя с лица вместе с кожей. Она сползала со щек, как тонкий мятый пергамент. Лопнувшие веки превратили глаза в круглые багровые виноградины.

Бедняга угодил под магический дождь.

Караульщик с воем пролетел мимо, но я поймал его саблей, понимая, что тот уже не жилец. Удар милосердия в шею, я потянул клинок на себя, и отточенное лезвие скрежетнуло, расчленяя позвонки. Несчастный упал на ковер.

Я смерил взглядом расстояние до огня. Две… три минуты в запасе… Одно хорошо: теперь снаружи в зал просто так не пробиться.

Ахарр! Вся бодяга из-за какой-то девчонки. Хотя… Разве она виновата?

Сверкнула шпага. Я развернулся, подсекая выпад принца. Удар вышел слабым, во многом из-за короткой и неудобной сабельной рукояти, и едва не стоил мне жизни: Тендал, не отдернув клинок, прянул вперед, пытаясь провернуть тяжелую шпагу вокруг сабли. Я отпрыгнул, и принц, учуяв слабину, придвинулся шажком, тыча острием, будто швейной иголкой. Кружевное жабо вздымалось от бурного дыхания.

Вандора смотрела молча, на лице проступила растерянность.

Я еще отступил. Короткий размен ударами, благо в зале простор для длинных клинков, и принц снова в атаке. Умелый боец, не чета Стерамону, он хотел взять напором: наращивал скорость атак, менял стойки, пытался пробиться сразу со всех сторон. Рост и длина моих рук могли бы дать преимущество, если бы не короткая рукоять и массивный клинок сабли. Но я оборонялся уверенно, а пятился только для вида: мое отступление подзуживало принца атаковать еще яростней.

И выдыхаться.

Убить или ранить? Чего он хочет? Показалось, что принц не прочь меня пришпилить в самых важных местах вроде сердца или горла. В конце концов, допросить можно и старика.

Клинки размазались в воздухе, удар сбоку, удар снизу, тяжелое дыхание. Тендал пер напролом, почти забыв о прикрытии. Позади стола было тихо, я надеялся, что Чермиз и Тергилек не скоро придут в себя. Сбоку на ковре копошился Стерамон.

Где-то далеко затрезвонила рында. Значит, скоро нагрянет пожарная команда. Время, время!

Тендал снова ускорился, хотя дальше, казалось, было уже некуда. Я понял: принц, чуя усталость, вложил в атаки последние силы. Его кудри встали дыбом, щеки разрумянились, однако лицо напоминало гипсовую маску: Тендал не позволял себе внешних проявлений эмоций, а бился хоть и быстро, но педантично контролировал каждый шаг.

«Он никогда не опустится до низких уловок и хитростей, – понял я. – Песок в глаза или хватание за вражеский клинок, все это для меня, подлеца!»

Значит… устрою ему подлость, мне – не впервой. Только надо придумать, какую.

Но вот движения принца замедлились, и я сразу набросился на него. Тендал ответил низким выпадом, который едва не достиг цели. Я отскочил, проклиная себя за небрежность.

Принц полоснул клинком, целя в бок. Урод! Я поддел его шпагу, но от острой боли в плече опустил свой клинок. Принц… отступил. Мы смотрели друг на друга, пытаясь отдышаться. Дым уже окутал ступни до щиколоток.

Затем наследник трона двинулся вперед, плетя шпагой узор перед моим лицом. Он атаковал медленней, но все так же педантично. А я ушел в оборону: проклятое плечо и не думало затихать. Вопрос о том, кто кого измотает, внезапно зазвучал по-новому. Убить Тендала я, пожалуй, сумел бы, но обезоружить в теперешнем своем состоянии не мог, более того, отныне каждая атака принца могла стать для меня фатальной: Тендал уже нащупал бреши и готовился нанести удар.

Убив принца, я потеряю заложника. А это совсем нехорошо.

Значит, принц должен жить.

Яростно трезвонил пожарный колокол, топали башмаки над головой. Вдруг краем глаза я заметил, как подле стола поднимается чья-то тень. Эрт шэрг! Настало время той самой подлой уловки!

Подлец я или нет, а?

Я постарался отвести клинок принца как можно дальше, сделал безумные глаза и выкрикнул:

– Нэйта мертва! Мертва!

Гипсовая маска отвалилась, обнажая человеческое лицо. Тендал замер…

Быстрым ударом я рассек ему правое надбровье.

Все!

Нет! Зажав кровоточащую рану, принц устремился в атаку. Ахарр! Я без труда парировал его удары.

– Бросай шпагу! Бросай шпагу, болван! – заревел я. Но принц наступал, скалясь, будто бойцовская собака. Эмоции… Как некстати! Я снова попятился, теперь я делал это, чтобы разглядеть фигуру, которая поднялась у стола.

Бакинчу пошатывало. Вокруг его плеч скользили голубоватые туманные нити, удваиваясь с каждым витком. Неуемный ведьмак снова плел колдовство! На месте драгоценной пластинки в щеке зияла каверна.

В дверь замолотили, потом ударили чем-то тяжелым. Наверное, от огня заклинило замок.

Я не стал мешкать. Ринулся к Бакинчу, вмазал ему в лоб гардой сабли и, подхватив падающее тело, прикрылся им от принца.

– Негодяй! – судорожно всхлипнул Тендал. Он уронил руки, наполовину залитое кровью лицо вновь стянулось в маску. Вот теперь-то принц точно настроился убивать.

Я швырнул в него чародея – тот был легким, словно в мантии помещалась пустая оболочка. Оба повалились на ковер.

План созрел мгновенно. Еще секунду назад я хотел взять принца в заложники…

Я выдернул шпагу из руки принца, кашляя от дыма, откатил Бакинчу. У Тендала был пустой взгляд, как у человека, которого ударили чем-то увесистым. Я стукнул его в висок для надежности и вскочил.

Мощным рывком сдвинул стол, кривясь от пронзающей боли. Чермиз и Тергилек осели у окон, хо, повезло: я здорово приложил их головами к простенкам! Но нельзя, нельзя, чтобы пожарная команда долго искала их в дыму! А прочие… Вандора куда-то исчезла.

Схватив саблю, я кинулся вдоль окон, выбивая остатки витражей. У крайнего окна задержался, кряхтя, поднял кресло Стерамона и забросил в широкий проем. Плавает или нет? От этого зависит жизнь Франнога! Я швырнул еще одно кресло, за ним, уже с трудом, задыхаясь, третье. Не то, так это отыщется в потемках, надеюсь, и Борго прибьет мимоходом.

Теперь люди… Черт!

Я подволок к окнам Бакинчу, затем Стерамона, флаг-офицера и караульщика. Плечо лопалось от боли. Где Вандора? Проклятие! Ее нет! Сейчас выбьют дверь, нет времени ее искать.

– Вандора! – заревел я, в последней попытке докричаться до… хм, кто же она мне? Любимая женщина?

Нет ответа.

– Вандора! К окну!

Я надеялся, что эта любимая женщина не всадит мне в спину пару вершков стали, мстя за убийство Волмана.

– Вандора!

Нет ответа. Я не могу ее разглядеть в дымном полумраке!

– Вандора!!!

В моем голосе был испуг, настоящий, животный. Впервые в жизни я искренне и по велению своей души переживал не за себя.

Что мог, я сделал. Еще немного промедлю – и ага. Но я просто не мог уйти, не найдя принцессы.

Сопля.

И опять я себя поломал. Я медлил. Я не убегал, спасая собственную никчемушную жизнь. Я искал Вандору.

Наконец, я разглядел ее у стенки, видимо, она утратила сознание от дыма.

– Сказочно!

Я схватил Вандору под микитки и отволок к разбитым окнам, к кислороду, к жизни. Девочкой она была упитанной, если вы помните мои рассказы.

– Франног!

Мудрец вяло шевелился в клубах дыма.

– Подъем, мы уходим!

– Ух… Что? – Франног закашлялся.

Я вздернул его на ноги и надавал по щекам:

– Ходу, ходу!

В дверь грохали, кажется, топорами: слышался треск. От дыма слезились глаза, пламя надвигалось по ковру, оно уже там, где лежит убитый мной караульщик…

Набрав воздуха в грудь, я что есть сил завопил:

– Пожар! Сюда! Мы у стола!!! Быстрее: принц Чермиз ранен!

С этими словами я подволок Франнога к окну, противоположному тому, в которое выбрасывал кресла и, без слов, как игрушку, швырнул наружу, в клокастый рассветный полумрак. Принца отволок под мышки, потом сграбастал в охапку, раскрыл окно и взгромоздился на низкий подоконник.

С громким треском дверь рухнула, шипение возвестило о том, что пламя заливают водой. Быстро и четко! Наверняка к залу притянули парусиновую кишку и качают насосом забортную воду.

Я сунул саблю за пояс штанов сзади, понадеявшись, что не пропорю себе ягодицы.

Затем окинул взглядом место побоища и, прижав принца к груди, как дитя, прыгнул, слегка оттолкнувшись от подоконника.

А прыгая, вдруг подумал – не тянется ли за судном караван акул, кормящихся объедками?

Поздно вспомнил.

Я вошел в воду просто идеально, держа принца перед собой, как дитятко. Левая моя рука заткнула их высочеству хлебальник, а пальцы сжали рубильник, чтобы, чего доброго, этот сановный оболтус не наглотался водички.

Бултых!

Я тут же начал работать ногами, устремляясь к поверхности.

Вынырнул, подцепил ближайшее кресло и уложил туда принца, открыв ему пальцами рот. Пускай дышит, мне он нужен в добром здравии!

Быстрее, у меня считанные минуты, иначе корабль уйдет. А потом… нас или увлечет в водоворот, или – заметят с «Благодати» и выловят, как притопленных котят из ведра.

Франног бултыхался неподалеку и издавал вопли, которым мог позавидовать вожак павианьего стада. Отлично! Человек, даже не умеющий плавать, не тонет сразу – так что у меня была уйма времени, чтобы спасти старика.

Я добрался до него парой мощных гребков, схватил, приподнял над водой и отбуксировал ко второму креслу. Франног орал, разорялся почем зря, даже попробовал залепить мне пощечину.

– Второй раз! Второй раз ты сбросил меня в воду! Неслыханное оскорбление!

Я уложил его на кресло, глянул наверх: из кормовых окон вырывался белый пар. Огонь тушат, все спасены, туш, бис, ура! Врежьте музон, маэстро! Только без меня, без меня. Я откочую подальше, мне что-то расхотелось гостить на вашем судне.

– Второй раз!

– Повторение – мать учения. Гребите за мной.

– Как? Ах ты, сявка потрошенная! Ах ты, потрох сучий! Ах ты, гнилой подонок! Как мне грести? Я ведь не умею плавать!

– Ногами! Навалитесь грудью на кресло, ноги в воду – и гребите за мной!

– Я… не… не могу! Ты жестоко надругался надо мной!

– Цыть! Цыть, вы, девственница-весталка! Мне еще захватывать лодку! Молчите и гребите за мной, старый вы дурень!

На «Божьей благодати» звонили пожарную тревогу, орали и суетились. Здесь, внизу, внезапно наступила тишина. И еще – я не слышал больше плеска весел. Наступила небольшая пауза, гребцы растерялись, сбились с ритма. На это я тоже рассчитывал. Я успею добраться до лодки, успею. Иначе все насмарку.

Я подгреб к креслу с принцем и отбуксировал оное к Франногу.

– Плавайте тут, ждите.

– Ты бросаешь меня?

– Да, наша встреча была ошибкой. Ох-х… старый вы дуралей… Я. Скоро. Буду! Караульте принца! И молчите, ради всего святого молчите!

Я примерился обогнуть корму «Благодати» с левого борта, но впереди показалось еще одно кресло: оно покачивалось на легкой волне.

Борго! Сжавшийся в грязно-серый снежный ком, он скулил, как побитый щенок.

Моя рука потянулась за саблей, но Борго ничего не соображал – обожженный, намокший, он, кажется, утратил на время те крохи рассудка, коими наделил его неведомый создатель. Правда, когда я проплыл мимо, он шумно принюхался и что-то слабо рыкнул.

Не опасен.

И не умеет плавать.

Пусть живет, не стану его убивать.

Право же, согласитесь, я стал прекрасным человеком, а? Реморализация, в точности по братьям Стругацким.

Ничего, меня ждет еще одна прекрасная подлость, кою многие назовут военной хитростью.

Я обогнул корму «Благодати» с левого борта. Силуэт левитирующей лодочки виднелся в рассветном полумраке метрах в двадцати чуть в стороне от корабля. Пыхая, она плыла над поверхностью моря, как рыба-прилипала, сопровождая флагман имперского флота. Весла «Благодати» уже пришли в движение, корабль, а соответственно и лодка ускорились, но это ничего – сейчас они меня услышат!

И они меня услышали.

На это, собственно, и был расчет.

А теперь давайте отвлечемся на фокал.

Фокал… Слово звучит мерзко, согласен. Не путайте его с вокалом. Фокал – это мастерство изображения фокального персонажа. Фокальный персонаж – это тот, из чьих глаз описывается действие. Ну, в данной книге фокальными полномочиями распоряжаюсь я. Но что-то мне надоело. Слушайте, побудьте немного вы этими самыми, фокальными… посмотрите на меня со стороны. А я временно устранюсь от рассказа. Но временно, учтите! Да не бойтесь, я вас не бросаю! И вам ничего не придется делать – просто, как обычно, висите над водой и смотрите.

Ну, конечно, я как всегда вру и навожу тень на плетень. Фокал в следующем эпизоде осуществляет ныне покойный мичман Хендри, а после его смерти – мое перо говорит обо мне в третьем лице.

На «Божьей благодати» разорялась пожарная тревога, шумные крики неслись над водой. Здесь, внизу, экипаж «Малки» – все три человека – сходил с ума от неизвестности. Послать кого-то наверх они не могли – по времени, принц и свита вот-вот должны отплыть к Крутеню, чтобы подписать с республикой Менд договор о перемирии, а что будет, когда Тендал явится и не досчитается кого-то из экипажа?

Старшина первой статьи Хендри Истар на всякий случай приказал вооружиться и ожидать любых неприятностей. Он еще раз проверил движитель и подсыпал кристаллов в приемник. Теперь «Малка» могла развить максимальную скорость – и никакая весельная галера, даже такая мощная, как «Божья благодать», не смогла бы за нею угнаться. Но это, разумеется, была предосторожность для особых случаев.

Хендри расхаживал у рулевого колеса, поглаживая рукоять кортика, когда от левого борта, из воды, раздался хриплый зов:

– Эй, эй там! Эй, полудурки! Сонные тетери! Принц уже здесь!

Хендри выглянул за борт. Желтоволосый мужчина в намокшей матросской блузе взывал о помощи.

– Быстрей, недотепы: принц ранен!

– Что?

Мужчина без всякого страха отматерил Хендри, и по его дерзкому тону старшина первой статьи понял, что имеет дело с человеком, наделенным властными полномочиями.

– Предательство! Да скорей же, придурки! Поднимите меня на борт!

Старшина первой статьи засуетился:

– Трап, быстрее! Опустить «Малку»!

Он подвел левитирующую лодку к пловцу, помог забраться по веревочному трапу.

На просмоленные доски спрыгнул огромный матрос с угрюмым лицом и безумным взглядом.

– Предательство, – задыхаясь, сообщил он. – Менд… Проклятые торговцы! Половина команды подкуплена. Бакинчу – их предводитель! Магия… На корме пожар, бой… Спасайте принца, отплывайте – так велел Стерамон! – Видя, что Хендри ошеломленно поводит глазами, он заорал: – Спасайте принца! Всех по реям развешаю, подонки! Адмирал мертв! Руби концы! Руби концы! О блин… блин… блин… как это у вас называется – отплывайте. Да не туда, а поплывете, куда я вам скажу! Все поняли? Тетери вы сонные! Всех, всех я примерно накажу!

«Говорит о блинах, – подумал Хендри смятенно. – Хочет есть? Почему именно блины?» Он, как под гипнозом, кинулся к штурвалу. Когда «Малка» поменяла курс, огромный матрос, сверля Хендри демоническим взглядом, велел:

– Вдоль борта! Смотреть! Там принц и еще один человек! Нам удалось их спасти! Внимательно смотреть, задроты, бакланы и паразиты! Дрищи борщевые, дундуки домодельные! Колдыри подзаборные! Всем пасти поразрываю, если проморгаете принца Тендала Вэлиана! У-у-у-у, поганые вы хипстеры! Анимешники тонкорукие!

Эти страшные и по большей части непонятные матросам ругательства сыпались из человека, как из дырявого мешка, и настолько сковали разум команды, что она повиновалась беспрекословно.

Хендри заметил Борго, но страшный матрос, рыча, принудил мичмана проплыть мимо.

«Еще человек» беспокойно дрейфовал сразу на двух креслах рядом с принцем. Он был стар, а глаза его сверкали безумием еще большим, чем у желтоволосого. При виде «Малки» он завопил, потрясая кулаками, так, что кресла почти погрузились в воду.

– Сумасшедший, но очень ценный ученый, – сообщил желтоволосый. – Исследовал на «Благодати» коровий помет, морские водоросли и очистки. Поднимите его, свяжите и отнесите в каюту. Рот ему пока лучше заткнуть. А после – ставьте самую большую скорость, на которую способна эта лайба!

Старшина очень удивился, заметив, как угрюмое лицо гиганта рассекла довольная белозубая улыбка.

Внезапно оказалось, что на креслах дрейфует и еще один человек, его закрывало тело привставшего старика. Хендри ужаснулся – он увидел бессознательное тело младшей сестры принца Тендала – Вандоры!

Гигант тоже ее увидел и тоже ужаснулся. Да что там – он так разволновался, что забыл материться.

Он сам прыгнул в воду и помог доставить Вандору на борт, при этом руки его – Хендри видел это четко! – руки его тряслись. Он приложил палец к шее Вандоры, без всякого почтения – о ужас, ужас! – и с облегчением обнаружил, что сердце принцессы бьется.

– Жива, жива, жива! – бормотал он как в горячечном бреду. – Все-все, все хорошо, бусинка, малышка… Блин, ну и ну! Это уже просто выходит за рамки!

«Называет принцессу малышкой и какой-то бусинкой… – смятенно подумал Хендри. – А-а-а, небось, один из ее любовников!.. Но что же стряслось на “Божьей благодати”?»

Как только старика и принца подняли на борт, гигант подманил двух матросов команды и велел встать рядышком, плечо к плечу. Затем он без вопросов столкнул их головами и страшно выкрикнул:

– Х-ха!

Хендри почуял неладное и выхватил кортик.

Гигант извлек из-за спины здоровенную саблю.

Клинки жахнулись в десны, а в это время лодка, лишенная управления, двигалась, разумеется, к Крутеню. Солнце бросало косые красные лучи на палубу, где два плечистых молодца пытались зарубить друг друга.

Хендри орал что-то непотребное. Гигант-матрос отвечал матерными плевками. Клинки скрежетали. Хендри напирал, он почуял, что гигант слаб, видимо, устал, да и, кажется, у него нелады с правой рукой. Провел несколько финтов («дзынь-дзынь-бздык!»), чуть не поддев гиганта под ребра. Гигант отступил, кусая губы.

– Дзынь-дзынь-бздык!

«Малка» стремительно неслась к Крутеню. Гул водоворота делался все сильнее. Еще пара минут – и лодка просто соскользнет в черную пропасть. Но Хендри не мог отступить. Он поднажал, надеясь пробить брешь и прикончить гиганта.

Спасенный старик копошился на палубе и бессвязно вопил, Хендри мог только различить отдельные выкрики: сумасшедший, но очень ценный ученый без устали поминал каких-то потрошенных сявок.

Чем ближе подходила к Крутеню лодка, тем шумней и яростней делались воды. Бурлящая масса воды под днищем кипела белой пеной, взрыкивала, напирала, бросала на палубу горсти соленых капель.

То и дело Хендри отвлекался от атаки и поглядывал через борт. То же самое делал гигант. Судя по бледному лицу и прокушенной губе – он был испуган, испуган до самых печенок, до самой задницы, или где там гнездится человеческий страх.

– Блин, да брось ты свой кортик! – орал гигант. – Все ведь помрем! Как цуцики утопнем!

– Сам бросай, – отвечал Хендри. Клок пены повис на его гладко выбритом подбородке, сделав старшину похожим на морского бога.

– Олег… О-ле-ег! – выл старик.

– Я тебе брошу! – орал гигант, подкрепляя слова слабоватой атакой. – Я тебе так брошу, потом догоню и снова брошу, козлина!

– Бросай!

– На фиг!

– Бросай!

– Иди лесом!

«На фиг… Лесом…» Хендри с трудом понимал, что городит захватчик. Но зато понимал главное – еще немного, еще чуть-чуть – и он победит.

Впрочем, хватит ли этого «чуть-чуть», чтобы увести «Малку» от стремнины?

Левитирующее суденышко начало здорово раскачиваться. Волны, свиваясь в пенные кулаки, колотили в днище, ударяли в борта, хряпали по завитку кормы.

Хендри видел, как справа разверзлась черная сосущая бездна. Еще пять десятков локтей, и лодка соскользнет вниз – по гладкой, закрученной и неимоверно упругой массе воды.

– Бросай ковырялку, не то все пропадем! – буквально взвыл гигант, перекрывая рокот Мордоворота.

Но старшина закусил удила:

– Сам бросай!

Гигант ойкнул и упал на бок. Хендри с победной гримасой занес над ним кортик и слишком поздно понял, что это всего лишь уловка. Гигант воткнул саблю ему под ребра, ударил в живот ногой и отбросил к борту.

– Идиот! Я же не хотел тебя убивать!

Еще живой Хендри перевалился через борт, в воды Мордоворота, был увлечен ими и низринулся в подземные глубины республики Менд.

Ну а гигант запрыгнул на корму, ухватился за штурвал и отвел «Малку» от водоворота. Затем он совершил еще один странный поступок – подцепив кресло с Борго, он отвел его подальше от стремнины.

С уст его при этом срывались загадочные ругательства про «волосатого чебурашку».

– Вот и вся история, сосед… – Я с гримасой боли откинулся на кушетку, чуть не задев босой ногой ящик нактоуза. – Она жива… я думаю, что жива, а свою работу, да где там, свой долг я отработал честно. Били меня и колотили, ранили, связали, очухался я у мачты рядом с кучей покойников, среди которых были знакомые все лица… Потом я дрался с вэйроком, потом… Ты уже и так все знаешь, к чему повторяться? Но самое мерзкое, соседушка, – ты никогда не поверишь! – это были твои коровенки. «Му-у-у!» и «Плюх-плюх!» мне теперь долго будут мерещиться во сне. А что потом в коровнике случилось между мной и твоей сеструхой – словами не передать… Сам виноват, соседушка: развел у себя на флагмане мафию! Что глядишь, как сосватанный? Не знаешь, что такое мафия? Секретное общество. Называется оно – Организация, заведует им некто Корнер Резник, и корешки его следует искать на Меркхаре, среди пиратов, блин, Срединного моря. Правда, Воробьев среди них нет, все больше грифы-падальщики…

В глазах принца была ярость, смиренная силой воли. Он сдерживался, как тигр, посаженный в клетку. Понял наконец, что атаковать смысла нет. Терпел.

Я потянулся с новой гримасой боли и сказал:

– В общем, дорогой мой принц, свое я отработал сполна, и посмей мне только сказать, что это не так… Ну, ты соображай, кумекай, а пока скушай вот этой фалгонарской ветчинки. Бекон тоже ничего, но он пойдет своим чередом…

Я установил кушетку возле рулевого колеса «Малки», которое закрепил обрезком каната. Под неумолчное «пых-пых» левитирующий кораблик шустро следовал курсом на юго-запад, к границе Фалгонара и Тарентии, туда, где над зубчатым хребтом Аннордаг раскинул багровые крылья закат. (Опять! Я сделал это опять! Я родил пафосный перл про багровые крылья заката! О, нет мне прощенья, о… Черт, снова этот пафос!)

После вчерашней прохлады снова воцарилась жара; я напялил матросские бриджи, а у сорочки оборвал рукава, превратив ее в безрукавку. На голову же водрузил массивную треуголку, которую отыскал среди имущества принца.

Франног, забыв все обиды, продолжал шарить в каюте имперского чародея; оттуда непрестанно доносились взволнованные охи и ахи. Как и было договорено, он не заговаривал с принцем; делал вид, что его вообще нет.

Принц с перемотанным лбом сидел у изголовья кушетки, скрученный веревками так, что колени оказались притянуты к самому подбородку. Мне пришлось быть грубым, ибо некоронованный властитель империи показал себя весьма неуживчивым пленником – несколько раз он пытался избавиться от веревок, пробовал кусаться и лягаться, да еще громогласно требовал от матросов, чтобы они не смели показывать «врагам», как обходиться с движителем корабля. Теперь матросы, показав все что нужно («Ей-богу, прикончу вашего принца! Я – человек отчаянный!»), отдыхали в трюме, «Малка» шла нужным курсом, а я разлегся на свежем воздухе, подле столика, на котором была навалена груда разнообразной снеди.

В каюте Бакинчу нашлись хирургические инструменты, иголки и разные снадобья, так что рану мою удалось подлечить. Напоследок Франног влил в меня две ложки какой-то вонючей микстуры, и лихорадка быстро улеглась.

– Теперь ешь побольше, и еще больше пей, чтобы очистить кровь, – посоветовал он. – И, поверь, заштопать рану – куда как лучше, чем если бы я ее заговорил. Сам знаешь – маг из меня никудышный.

Кто бы говорил после кваэра.

Кладовая «Малки» разбухла от провианта, фруктов и воды тоже хватало, не было только вина – принц оказался расподлейшим трезвенником и на море не допускал возлияний даже среди ближайшей свиты. Вдобавок он был вегетарианцем – чем я и воспользовался, предав Тендала пытке ветчиной и иными мясными продуктами.

На протяжении всего рассказа он скреб меня нехорошим взглядом. Ни единой искры понимания или сочувствия, ни одной реплики; на лице вновь обозначилась маска. Витийствуя о своих приключениях, я вдруг осознал, что, в сущности, передо мною сидит враг, которого можно приобрести, только очень хорошо постаравшись. Умный, педантичный, наделенный огромной властью. Пурист, незыблемо стоящий на определенных принципах, человек не гибкий: черное, белое, без полутонов. Я хорошо знал такой тип людей. Уж если они вносят кого-то в реестр своих недругов – это навсегда. Искуплением – в глазах принца – могла послужить только смерть. А я наворотил вчера столько, что хватило бы на десяток смертных казней. Одно нападение на августейшую особу обеспечит мне уютное местечко на плахе. И, разумеется, унижение пленом – пудовый грех на чаше весов Тендала.

Но – а был ли у меня другой выход? Явиться с повинной, как овца, что ли? Покорно ждать решения своей участи? Ахарр, да черта с два!

Впрочем, я не испытывал к принцу особой неприязни. Этот человек был мне даже симпатичен. Э-э, в отвлеченном смысле, в отвлеченном! Он, без сомнений, являлся выдающимся, нужным своему народу правителем, в чем-то, наверное, даже гением. Да и Нэйта от него без ума. А сам принц… Ну, бывает. Скелеты в шкафу есть у всех. Главное, чтобы эти скелеты и скелетики не мешали жить другим. Однако Тендал совершил прегрешение, обманув Нэйту. Я понимал, что он оправдывает свой брак с Нэйтой политической необходимостью. Дескать, ну что такого в обмане одной милой девчушки? Я ведь делаю это ради блага империи!

Тендал мотнул головой, и кусок ветчины слетел с серебряной вилки.

Я отвесил принцу легкий подзатыльник.

– Ай-ай-ай, разве так можно? Это же чудесная фалгонарская ветчина! Ешь, или подобью глаз. Подобью, подобью, можешь не сомневаться. Жри, я сказал! Жри, чертов педант!

Вегетарианцев я опасался, считая одновременно пришибленными и себе на уме. Скармливая Тендалу ветчину, я отчасти мстил ему за свои лишения, и в особенности за коровник, но только отчасти. Сейчас я был занят психологической обработкой принца. Я вбивал в его подкорку кое-какие штуковины, делал своей марионеткой, так сказать.

Аморально? Ну, еще бы. А то, что Тендал, будучи совсем по другой части, приехал и сделался женихом Нэйты Крочо Валорн – это как, было нормально? Не было ли это грехом по отношению к невинной девице, а? Не закрутило ли это водоворот событий, в который был увлечен и я? А затем – и принц. Попало по нему рикошетом. Но попало – за дело. Тендал солгал Нэйте, надеясь, видимо, что это сойдет с рук. Ну, как же, – он будущий монарх! Ему все можно, да и грехи, неверное, потом отмолит. Это какому-то там Олегу Ковалеву, подлого сословия человеку, врать нельзя, а принцу – завсегда!

В серых глазах принца застыло изумление. Я кивнул:

– Вот так, да. Представь: я легко поднимаю руку на любых монархов. Я ведь очень плохой человек. Кровожадный. Я – северный дикарь! – Я ткнул в свою светлую шевелюру. – Знаешь, мы нападаем на селения и не уходим оттуда, пока не изнасилуем всех женщин от мала до велика, ага. Вот что… Твои матросы… Нет, я не настолько испорчен. Я их к чертовой матери буду бросать за борт. По очереди, пока не закончатся. Хочешь, чтобы они утопли по твоей вине? – Я подцепил на вилку новый кусок ветчины. – Вот, другой разговор… Жуй хорошо! Сказал бы, что ли, спасибо, что заштопали твою рану и переодели в сухое, сосед.

– Не называй меня соседом!

– Оп-па, он заговорил! – Я снова привстал, чтобы ободряюще похлопать принца по плечу, но с гримасой боли откинулся на подушки. – Аргх! Нет, ты видишь? Неудачи! Я сорвал спину… – Про спину я талдычил принцу уже десятый раз. – Теперь могу либо лежать, либо стоять, а сидеть и нагибаться почти невозможно! Раньше-то я любые тяжести таскал, ты уж поверь… А всему виной – твой окаянный стол! Точно, он. Мореный дуб, а?

Принц не ответил. В отместку я заставил его сжевать здоровенный шмат ветчины.

– Полагаешь, я сделал хоть что-то подлое, пытаясь спасти свою шкуру, сосед? Я так не думаю… Прикончил твоего солдата, ты видел. Из милосердия, да… – Я поймал себя на мысли, что разговор с принцем завел отчасти еще и потому, что хочу оправдаться перед самим собой. – Заметь, пожар не я устроил, твой маг!

– Ты выбил ваджану из его щеки…

– Что? Та золотая пимпочка? А для чего она, кстати?

Принц покачал головой:

– Ты почти убил его, мерзавец. Ты почти его убил.

– А он чуть не убил меня. Мы квиты.

– Подлец! Подлец!

– А ты хрен моржовый. Что, никогда про моржей не слыхал, а? Молчи! А второго матроса твоего я прикончил, потому как иначе и нельзя было. Лодку тянуло к Мордовороту, а этот дурень отказывался бросать кортик. Пришлось действовать быстро. Жалко мне его? Отчасти – да. Но, если честно, он виноват сам.

– Ты кровожадная мразь!

– Да, я такой. Там, в зале, я спасал свою жизнь, если ты не усек. Я мог устроить там кровавую баню, уж поверь мне, я ведь наемник, привык бродить по колено в крови, – я не стал упоминать, что сделал все возможное, чтобы спасти Тендалову свиту.

Принц не ответил. Взгляд из-под белесых ресниц был исполнен отвращения то ли ко мне, то ли к куску ветчины, которым я помахивал перед лицом Тендала.

Я вздохнул, подумал и сжевал ветчину сам.

– Угм… Все время хотел спросить, сосед: тебе борода не жмет?

– Не называй меня соседом!

– Ваше высочество? Съешьте еще ветчины, ваше высочество! Вот, вот так! И помните о несчастных матросах!.. Да, каково оно, всю жизнь травой питаться? Может, потому и к женщинам не тянет, а, сосед? Ну, молчи, молчи. Только не бузи больше, а то я тебя отшлепаю.

Тендал передернулся.

– Брось ерничать, Олег! Я хочу знать, как ты намерен со мной поступить?

– О! Наконец толковый разговор. – Я подхватил с блюда гроздь пурпурного винограда сорта «Амфалик», из коего в Фалгонаре делали на вывоз очень недешевое вино. – С тобой? Дам гирькой по голове и столкну в море. Чудный вкус у этого винограда, правда?

Принц разразился нескладной площадной бранью. Я переждал ураган и сказал, одну за другой бросая в рот виноградины:

– Не внушает. Умение искусно ругаться надо постигать с малолетства, бесценный мой государь. Ну, ну, не буянь, ничего я тебе не сделаю. Будешь и дальше продвигать свои дела. Сейчас вот накормлю, потом тебя скрутит, ты же травоядный, потом слегонца поблюешь у кормы, а завтра, если мои расчеты верны, мы приплывем к границам Тарентии, и я сбегу, а ты дернешь в Талиру на своей лайбе… На память о встрече останется у тебя красивый шрам над бровью, короче, будет чем перед девками выхваляться. Или перед невестой… коли освободить сумеешь. Ах да, ну зачем тебе девки да невеста…

Я мерзко – и только малость фальшиво – заржал.

Не будь Тендал связан, его бы перекрутило от ненависти:

– Будь проклят, проклят, проклят, кровожадный негодяй!

Снова этот пафос!

– Да, я такой. Знаешь, я не спрашиваю, как бы ты распорядился моей жизнью, явись я к тебе с повинной головой. Я, видишь ли, эгоист, и моя жизнь мне всего дороже.

В глазах принца полоскался багровый отблеск заката. Я подумал, уж не перестарался ли, приоткрыв котел Тендаловых эмоций. Таким людям бывает трудненько загнать их обратно после потрясений. Еще, чего доброго, на всю жизнь останется крикливым истериком или вообще сойдет с ума. Нет, императоры сходят с трона, хех-хех.

– Аргх! Тупишь, да, сосед? Молчи уж. Стало быть, свое я отработал, и нужен мне короткий передых в Тарентии, то бишь там, куда до поры не дотянутся твои руки; хо, тебе же выручать невесту нужно… Да и старику отдых не помешает. Ему, сердечному, теперь нет ходу ни в Фалгонар, ни в Селистию. Я-то что, я привычный, бродяга, позже махну домой на север, займусь работорговлей и кровавыми грабежами. А ему на чужбине свой век коротать… Представь, хочет податься в отшельники! Еще не все пещеры разобраны в горах Аннордаг! Ты, буде вдруг его отыщешь… не знаю, шпионы-то у тебя есть в Тарентии, а? – старика не трогай, он немощный дурень, сколько ему там осталось… – Из каюты Бакинчу раздался преувеличенно громкий кашель, но я не подал виду. – Эх, наконец я ступлю на берег! Берег… вино, женщины… женские попки… А, где тебе, травоядному… Месяц буду пить и резвиться с девчонками на твое золото! Вот, если вкратце. Ну, думаю, ты найдешь способ выручить свою ненаглядную, сосед. Девочка она хорошая, светлая. Жаль, конечно, что все так получилось… Да не смотри на меня так, дыру проскребешь. Ну, не получится вызволить, найдешь другую. У императоров их как грязи, невест этих… Да и зачем вообще тебе бабы…

Из каюты Вандоры послышался звук, похожий на хмыканье. Весь спич про баб предназначался ей, но мне не удалось ее обмануть. Теперь – вот теперь – она во мне не сомневалась.

Не сомневалась в том, что именно она мне нужна. В общем, мое НЛП сработало и на принца, и на принцессу.

Принц стиснул зубы так, что я расслышал хруст.

– Что ты намерен сделать с моей сестрой?

Уууу, Фантомас разбушевался!

– С сестрой? О как, а я думал, ты о ней позабыл.

– Ответь!

– Я хочу на ней жениться. А может, изжарю и съем. Я еще не решил.

В каюте Вандоры чуть слышно охнули.

Прихватив еще одну гроздь, я перевернулся на другой бок, спиной к принцу, чтобы он не заметил широченной улыбки, которая помимо воли раздвинула мои губы.

– Смеркает… Не бузи, а то заставлю жрать бекон!

У женщин, вопреки устоявшемуся мнению, все в порядке с логикой. Ее просто нет. Мы, мужчины, полагаем, что женщины в своих поступках советуются со страшным зверем – «женской логикой», хотя это – ерунда и сказки для самых маленьких. Женские поводыри – эмоции и интуиция. Первые побуждают совершать импульсивные поступки, вторая – служит чем-то вроде барометра-предсказателя, который присутствует у мужчин разве что в виде недоразвитого огрызка. Наша интуиция и вполовину не так развита, как у женщин. Именно поэтому мы совершенно не способны просчитать их поступки. С нашей точки зрения – они не дружат с логикой. Но на самом-то деле – именно благодаря интуиции, женщина на каком-то подсознательном уровне умеет просчитывать последствия того или иного своего поступка на сотню шагов вперед. Тот поступок, что кажется нам, мужчинам, верхом абсурда, на самом деле может привести женщину впоследствии к вещам, давно ею задуманным, к осуществлению тайных планов…

Ну, в общем, вы поняли, решая некую задачу – женщины сначала делают, потому думают, а мужчины – наоборот. Но, вот он парадокс, при этом женщинам удается лучше справляться с задачами, оставляя нас с носом.

Короче, черт его знает, от чего и почему Вандора сиганула из окна «Благодати». Интуиция ей подсказала так сделать. Зачем? Смотрите абзац выше. Ее интуиция подсчитала какие-то составляющие, надавила на эмоции, и – оп-па – принцесса уже барахтается в воде, а чуть погодя – полеживает на «Малке» в своей каюте, связанная… как… как… Ну, я не мастер бондажа и японского шибари, связал как мог, старался не слишком сдавливать. Она, на удивление, не сопротивлялась. Затем, переговорив с принцем Тендалом, я спустился к Вандоре еще раз и освободил ее от пут. Она и тут проявила кротость, свойственную, разве что, сытым кошкам. Теперь я спускался к Вандоре в третий раз, неся ей ужин.

Ключ в двери, повернуть, открыть, сделав щель, потом распахнуть во всю ширь: немного осмотрительности, когда вхожу в покои местной кавказской пленницы, чтобы не получить по башке подносом или табуретом, как Шурик – вот и все что требуется для общения с принцессой. Я поставил поднос на столик, и некоторое время смотрел, как Вандора посапывает на кровати в легкой пижамке (я нашел тут, на «Малке», полный гардероб принцессы – богатый, надо сказать, был выбор одежонок!), чуть прикрытая легкой простыней, из-под которой торчали босые ножки. Она была удивительно спокойна и ничуть не протестовала против своего пленения. Только посмеивалась и хмыкала – о, она умела иронично хмыкать, поверьте! Она словно решила для себя некую вещь, после которой в ее душе наступил абсолютный штиль – уютный и не оставляющий возможность для шторма.

Я сел на кровать, морщась от боли в пояснице, и пощекотал ее лодыжку.

Вандора потянулась, глянула на меня через плечо и отбросила простынь. Пижамка была свободная, нежного канареечного цвета, пуговичка на груди расстегнута – так что я мог созерцать весьма заманчивое декольте.

– Отпустил бы ты уже меня, дорогой.

Сердце мое екнуло.

Слово «дорогой» женщины используют в двух вариантах. Дорогой – в ироничном смысле. И дорогой – когда считают, что вас приватизировали и вы уже никуда и никогда от нее не денетесь.

Так вот она, несомненно, использовала второй вариант. При этом, учтите, это она была моей пленницей!

– Завтра мы достигнем берега, и я тебя отпущу. И тебя, и брата.

– Можешь сделать это сейчас, только сначала раздень.

Мое сердце екнуло еще раз. Я поспешно встал, оправил безрукавку. Не люблю и не хочу пользоваться бедственным положением женщины. Каков бы я ни был подлец, у меня есть определенный кодекс, и первый его пункт гласит – никакого секса с пленницами!

Вандора снова потянулась, приняв такую позу, что я чуть не взвыл.

– Олег.

– Ну?

– Я слышала, как ты искал меня там, на «Благодати». Знаешь, дорогой, а ведь ни один мужчина до этого такого не делал…

Вот почему эта чертовка прыгнула следом за мной!

К чертовой матери первый пункт!

Я ее раздел.

Час спустя, когда ночь опустилась на море, я вошел в кормовую каюту, которую занимал алхимический движок. Сам механизм был почти весь скрыт тяжелой переборкой, наружу, на высоте примерно метра, выступала лишь его часть – стальная, размером с большой арбуз сфера на массивной деревянной платформе. Из ее основания, змеясь, под палубу уходил десяток толстых стеклянных трубок; по ним сбегала ярко-голубая, сверкающая субстанция.

«Питание для дефлекторов, которые расположены по всей длине корпуса, – вспомнил я слова одного из матросов. – Сияющий дистиллят. Если его подача прервется, мы шлепнемся в море и будем идти на веслах».

Заодно я вспомнил, как пытался попасть в клеть с движком (проклятое любопытство): обитая железом дверь была заперта на магический пароль, известный только Бакинчу.

«Первый раз не смертельно, – сказал матрос, когда я очнулся на полу, в замешательстве вращая глазами. – Второй тоже. А на третий шуранет заправской молнией и сделает в тебе прореху… Что там, внутри, нам знать ни к чему. Нам надо знать то, что снаружи. И благодари Уреша, что я связан».

Франног сидел на скамеечке дежурного матроса и, как зачарованный, наблюдал за циркуляцией алхимического дистиллята. Шитый золотом халат Бакинчу («Проклятье, Франног, мы не мародерствуем! Это трофеи!») был ему велик, старик подкатал рукава и зашпилил полы. Из-под них выглядывали складчатые малиновые шальвары. Мягкие туфли тоже были велики, словно аскет украл их у паяца.

В руках мудрец держал нити из конского волоса – и плел из них шнур, медленно, уверенно и не глядя на дело своих рук. Подле его ног стояли три сундучка Бакинчу – позолоченный, малахитовый и черный лаковый. Все они были открыты крышками ко мне.

– Устройство такой лодки обсуждалось на Пятой ассамблее магов у нас, в Селистии, – вымолвил Франног, когда я с гримасой боли склонился над ларцом, что стоял на полке у стены. – Как секретарь Абу-Нишрама я был допущен на заседания… В книге, привезенной мастером Око из Йенди, утверждалось, что для постройки такого аппарата…

– Ходовик. Матросы называют его «ходовик».

– Пускай ходовик. Для его постройки нужны драконьи зубы и драконий же череп! А так как драконы у нас редки, а некоторые утверждают даже, что и вовсе не водятся, маги вынуждены доставать дракона из иной вселенной. Заметь, это не Нижний Аспект нашего мира, откуда я пытался призвать Вомака! Открытие врат в иной мир требует колоссальной энергии. Дабы открыть туда врата, нужна энергия, равная по массе своей… э-э-э… не помню… плюс масса вероятностного дракона, которого должно переместить… плюс поддержка портальной связи, плюс следить, чтобы дракон не загрыз мага… Масса на массу, три в уме… э-э-э…

– Бросьте, скучно. Если по правде, все эти теории скучны. Вашу ассамблею разогнали жрецы Шахнара, и разговоры остались разговорами, а дверь в клеть нам не открыть все равно, так что болтовня о том, есть там череп или нет, чистая схоластика.

– Схоластика? Хм-м… этот термин здесь не очень уместен.

– Тем не менее, давайте о насущном. Не дуйтесь, найдем еще время поболтать о чародействе. Ох-х… Я только что сводил на оправку команду «Малки» и принца, и зверски устал по очереди их развязывать, связывать и следить, чтобы кто-нибудь из них, спустив штаны, на меня не бросился. А принц… Слабые желудки у этих кролей. То есть, виноват, королей. Он проблевал у кормы. Потом мне пришлось освободить ему руки, чтобы он смог помолиться Урешу, и он надумал снова испытать удачу, – я показал ободранный кулак. – Настоящая беда с этими монархами. Их с маленького воспитывают во вседозволенности, вот они и борзые, как не знаю кто.

– Я слышал ваш разговор. Ты чересчур суров с ним, сын мой.

– Вздор.

Растирая поясницу, я приблизился к открытой части ходовика с ларчиком в руках. Надо мной, подсвеченные синим, нависли три круглых кованых устройства с крышками, выточенными из цельных голубых сапфиров. Внутри, над красиво выписанными цифрами, подрагивали злые черные стрелки. Одна показывала скорость хода, вторая – перегрев движителя, третья – уровень топлива. Скоростью заведовал рычаг сбоку от сферы. Сейчас он был сдвинут до предела вверх – зная, что за «Малкой» скоро будут охотиться все корабли фалгонарского флота, я хотел как можно быстрей добраться до границы с Тарентией. Что касается цифр на устройствах, то мне, равно как и мудрецу, хватило объяснений матроса: если на первом и третьем стрелки справа – то это хорошо, на втором – плохо. Если стрелка на втором прыгнет за красную черту – ходовик откажет. Сейчас его стрелка отиралась неподалеку от красной черты.

Топливом служил некий бирюзовый порошок, по словам Франнога – растолченный кристалл из пещер Йенди, до того редкий, что унция его стоила куда дороже золота. Подавив зевок, я набрал порошка из растолченного кристалла в мензурку и закрыл ларчик.

– Ерунда. Страдания – кратчайший путь к духовному совершенству. Не это ли вы говорили мне недавно? – Из правой боковины сферы я выдвинул лоток (он был горячий, как и сама сфера, но не настолько, чтобы дуть на руки), всыпал туда содержимое мензурки. – Да, я его унизил. Но я таки докопался до его чувств, будь они не ладны. Потыкал иголочками в душу, сперва ее оголив. Считаю, я достаточно его настращал и внушил ему все, что нам нужно. Он в любом случае записал бы меня в сволочи, поскольку я не укладываюсь в его понятия о людях чести. Не важно. Главное, он уверился – на госпожу Нэйту нам плевать, мы драпаем, спасая свои шкуры. Теперь, полагаю, он обязательно постарается ее выручить, даже в ущерб интересам Фалгонара, хотя бы из чувства противоречия: гнусный образ, который я создал, будет нависать, и зудеть, и подзуживать… Я неплохой лицедей.

– Гм!

– Ничего не попишешь, пришлось его маленько обломать. Зато я махом вдолбил в его голову все, что нам нужно.

– И все же, моральный аспект этого дела…

– Бросьте.

– Однако…

– Бросьте, говорю вам! – Я задвинул лоток и, ковыляя, вернул ларчик и мензурку на место. – Но отныне не мы одни будем соображать, как спасти баронскую дочь. Кому-то да подфартит, а? А вообще принц лопух, и обмануть его не сложно. Он станет нас искать по всей Тарентии, а мы тем временем будем ладить свои дела в Фалгонаре, в самой Талире, у него под носом.

– Ох, да поможет нам Шахнар!

– А также и прочие боги. – Я прогнулся, держась руками за поясницу. – Чертова…

– В ближайшем городе мы отыщем костоправа!

– И он сделает как было, я уже слышал. Но мое проклятие ему не залечить! Мне кажется, Франног… – Я понизил голос. – Мне кажется, оно ничуть не уменьшилось, напротив, оно нарастает! Одно приключение с заколдованной дверью чего стоит! – Я не упомянул, что за это приключение матрос расплатился передними зубами.

– Ох, да! – Подсвеченное сиянием дистиллята, лицо мудреца казалось гротескной плачущей маской. – Неужто аномальное? Раз в двести лет… Или вэйрок подгадил?

– При чем тут вэйрок?

– Э? Извини, я просто размышляю вслух. Я… расскажу тебе позже, на твердой земле. Знаешь, среди вещей Бакинчу я отыскал редкие ингредиенты и вскоре изготовлю обещанное! Вот, видишь, я уже начал!

– Обещанное – что? – Я не помнил, чтобы Франног мне что-то обещал.

– Амулет-абсорбер.

– Аб… Это как?

– Он будет поглощать часть твоих неудач, часть негатива.

– О!

– Нет, ты не радуйся: абсорбер не панацея. Носить его можно недолго, месяц-два, он ведь поглощает, но не стравливает.

Я подумал:

– Хотите сказать, он все копит в себе?

– Да, и в определенный момент наступит разрядка.

– Не понял.

– Я и сам подзабыл; читал я о таком амулете давно, он, вообще, предназначен для других целей, – это такой же модификатор удачи, каким было наложенное на тебя заклятие, только более сильный. А работа против проклятия неудач, это его акциденция, то есть случайное и временное свойство. В нашем случае этот модификатор просто вернет баланс между твоими неудачами и везением. Так вот, что касается разрядки – последствия для носителя амулета могут быть скверные… Да, я в точности помню, в книге так и было сказано: «скверные». Даже – «самые скверные», а над строкой какой-то остряк нацарапал глоссу из одного слова… Матерного слова. Такое… мол, конец, только не конец, а звучит непристойно-ругательно.

Я проговорил это слово. Франног осуждающе покачал головой.

– Значит, есть вероятность, что я помру?

– Или станешь кретином. Амулет также имеет ряд побочных эффектов, о которых я запамятовал, к несчастью…

– Эрт шэрг!

– Увы, увы, память моя с возрастом ослабела. Помню лишь, что из-за редчайших ингредиентов и побочных эффектов подобные амулеты не получили распространения. Их нельзя носить магам, вот, это я помню тоже: маг и без того играет против удачи краплеными картами заклятий, и сопряжение отрицательных полей может привести к взрыву.

– Уреш, да чихать! Я не маг. Делайте свой амулет! Я вернее помру без него, так что – буду носить. Как его изготовить, вы-то хоть помните?

– Ну да, ну да… А? Изготовить? Это помню, технический аспект, да-да… – Мудрец потряс плетенкой из конского волоса. – Я уже делаю его, как видишь. На твердой земле я раздобуду последний элемент. К счастью, он не большая редкость.

– Ладно. – Я подавил отчаянный зевок. – Чихал я на эффекты. Пускай хоть рога отрастут, лишь бы сбросить проклятие.

– Ну да, ну да. Будем надеяться, что проклятие само рассосется через пару недель. – В голосе мудреца звучало сомнение.

– Ахарр… – Я нехотя перевел рычаг скорости в среднее положение и шагнул к двери. – Ходовик греется. Слушайте, я скоро отрублюсь. Не стою на ногах – что-то совсем меня вырубает… Пойду кемарить. Топлива хватит часов на пять. Очень надеюсь, за это время мы не жахнемся о рифы или о бок другого корабля – канат на руле помогли мне закрепить вы, значит, мое проклятие не при делах.

– Погоди… – Франног привстал со скамеечки. – Ты уверен… я могу позаимствовать кое-что из ценного имущества Бакинчу? У него столько магических книг!

– О, небеса! Это не мародерство и не воровство. Мы… трофейничаем, если так можно сказать. Тендал и Бакинчу были нашим врагами, мы их победили и… что с боя взято, то свято.

– Значит…

– Берите что угодно, Франног.

– Хм, что ж… попробую… Сынок?

– Что?

– Я наблюдаю за тобой и размышляю, и делаю выводы. И – знаешь что?

– Что?

– Для таких людей, как ты, обычно есть только путь вниз, но изредка подобные люди, лучшие из них, начинают, сами того не замечая, подниматься к свету. Карабкаться ступенька за ступенькой… медленно, неуклонно. Сами не зная почему – они движутся наверх!

Слова Франнога меня не слишком впечатлили. Не ощущал я в себе движения к свету, хоть убейте!

– Вы говорите так, будто сами прошли этот путь.

Мудрец закашлялся.

– Не будем об этом, сынок!

– О, значит, я прав?

– Давай сейчас не будем об этом!

– Что ж, ладно. Сколько времени может занять мой путь?

– У кого-то, – Франног сделал многозначительную паузу, – десятилетия. А у тебя – считанные недели. Я вижу, как ты растешь над собой. Ты человек особый. Думаю, скрытый гений.

– Угу, история, чую, окончится нимбом святости над моей головой.

Франног смерил меня совершенно серьезным взглядом.

– Не знаю…

Я скептически ухмыльнулся.

– И правда, оставим. Такому трусу, как я, ничто уже не поможет… Я все хотел спросить – Бакинчу чуть не сжег меня своей магической побрякушкой… Ладно, но – пусть бы он даже меня сжег, – как бы он потом боролся с пожаром?

– Заклятие, что мгновенно смиряет пламя. Но ты не дал ему возможности его произнести.

– Это точно. Я чуть его не убил.

Я повернулся уходить, и Франног раздумчиво промолвил в мою спину:

– Ты не трус, сынок. Запомни: трус – это тот, кто боится и не делает. Смелый человек боится, но делает. И это – святая правда.

Я не пошел спать.

Я вернулся в каюту Вандоры.

Она была настолько страстной, что я думать забыл про больную спину.

И она не ударила меня по голове, не укусила и не съела заживо, хотя был момент, когда я начал бояться, как бы она не проглотила отдельные части моего бренного тела.

Потом мы уснули рядом с друг другом, и тело ее было настолько жарким, что на ее пупке можно было жарит яичницу, как в том фильме. В другом месте я мог бы запечь хот-дог.

Засыпая, я подумал вот что: а ведь она добилась своего.

Она меня привязала.

Сон был ужасен.

В серой необъятной пустоте без верха и низа, без стен и каких-то видимых примет горизонта, мелькали, проносились бесконечным роем мириады сущностей, похожих на белесые снежинки.

Я был обнажен и висел, раскинув ноги и руки, не в силах пошевелить даже пальцем. Сущности задевали меня, трепетно, мимолетно, так касается крыльями бабочка. Они обдавали эманациями страха и уносились прочь, стремительно уменьшались, сливаясь с давящей бесконечностью пространства.

То, от чего они бежали, надвигалось из-за моей спины. Пульсирующее басовое гудение, оно нарастало, заполняя собою бесконечность за спиной.

Мой разум оплели сети страха. Я знал, что сплю, и знал, что не могу проснуться.

Сейчас не могу.

И внезапно мне открылось, что нарастающее басовое гудение есть повторяемый клич, многоголосый и злой:

«Я живввв! Живввв… Живввв…»

Страх сменился паникой, как тогда, у мачты. Почему нельзя вертеть головой? Почему нельзя сдвинуться даже на йоту? Незримые цепи прочно удерживают меня на месте. Для чего?

«Я жи-и-иввв! Жи-ивввв! Яживвв!»

Спина, затылок ощутили нарастающий жар, словно я падал на солнце. Сущности начали хаотично кружиться: в пространстве, насколько хватало глаз, были их мельтешащие тела-снежинки, многие миллионы тел. Внезапно они начали стремительно сливаться в тысячи серых вихрей-воронок, с игольчатой основой и широченным раструбом на другом конце. Они заполнили все пространство перед моими глазами, вдали похожие на извивающихся короткотелых кобр с раздутыми воротниками. Одна из таких воронок втянула меня, перед лицом понеслась, размазалась в полете серая стена.

Хотят построить защиту? Разве способны… против такого?

«ЯЖИИИИИИВВВВВВ!»

Водопад янтарного гудящего пламени захлестнул тело, вспорол стену воронки и, как вихрь, разметал снежинки. Я не почувствовал боли – мое тело мгновенно окутал голубоватый сияющий кокон, за пределами которого сущности начали вспыхивать, растворяясь в огне мимолетными искорками.

А потом все разом исчезло, пронеслось, и осталась только бесцветная, выжженная пустота…

Из ее глубин выплыли огромные лица – десяток лиц с гротескно растянутыми и смазанными чертами, будто отраженными в кривом зеркале. Одно было смутно знакомым, я как будто видел его недавно. О черт, ну конечно же – Грануаль! А прочие лица. Да я же помню, помню, где их видел – тогда, в самом начале… когда я висел в пустоте, именно эти лица взирали на меня! И они выдернули меня вовсе не туда, куда планировал меня выдернуть загадочный старик!

Пришли слова, зазвучали прямо в мозгу, каждое – могучим ударом кимвала:

– Он начал поглощать элементалов! Еще немного, и он станет слишком силен! Мы не удержим… Подсекай же, Абнор!

– Я стараюсь, мой дорогой Манзарнан!

– Еще один всплеск!

– Кокон рвется!

– Он почти осознал себя…

– Говорю вам, он уже не спит!

– Всплеск!

– Блок! Нам не удержать…

– Заткните рты. Я подсек! Кладите заплату, шелудивые псы!

– Всплеск! Берегитесь, ментальный удар!

Меня сотряс удар боли, разрывающей мозг.

Затем пришла спасительная темнота.

– Приплыли, вставайте!

– Ась? – Франног подпрыгнул на кровати, столкнув на пол канареечную подушку-валик.

– Приплыли. – Я махнул рукой, словно метнул в стену камень. Каюта имперского мага, облитая пурпурным бархатом, с леопардовыми шкурами на полу, напоминала дамский будуар, впечатление усиливала мебель – ажурная, с гнутыми ножками, пахнущая сандалом. У принца было поскромнее, но тоже богато. Сейчас навязчивая роскошь кают вызывала у меня раздражение, может, потому, что при всей роскоши «Малки» ее потолки не давали выпрямиться, а согнувшись, я испытывал острую боль.

Мудрец уселся на кровати, разминая лицо ладонями.

– Ой, голова трещит!

– Не у вас одного.

– Что? Тоже?.. Вид у тебя невеселый. И эти панталоны с разрезами по краям… Ты не облевал их часом, или это такая расцветка? Гм… Так, говоришь, мы приплыли?

– Угу. Только в другом смысле.

– Э?

– Я говорю: у этого слова два значения. Мы приплыли во втором, которое скверное. И вообще, у меня целый ворох скверных новостей.

– Постой, погоди… Что-то я плохо соображаю с утра… Во рту будто хины насыпали. – Франног потянулся к прикроватному столику, взял кувшинчик в ивовой оплетке, напился. – Свежий… Почти свежий виноградный сок. Будешь?

– Спасибо, лучше дождусь, когда он заиграет.

– Ох-ох! Знаешь, мне снились кошмары!

– Не вам одному. Снились всем. Вы их помните?

– Н-нет. Помню, что было страшно, страшно до жути, а потом… что-то ударило меня… нет, накрыло… разорвалось внутри головы… Ой, как же ломит виски!

– Никто не помнит. – Я и сам не знал, почему решил умолчать о своем сне. – И у всех… кто остался жив, головки бо-бо. Даже наше высочество мается, весь побелел, словно мелом натерли. Вандора совсем никакая – кричит, что болит вся голова. Ну, у дамочек это обычное дело…

– Ох-ох! Что за странные звуки, как будто что-то стучит по корпусу там и тут. Ты не слышишь?

Я кивнул. Промолчал, затем с гримасой опустился на пятки. Нет, так еще больней, уж лучше стоять наполовину согнутым, придерживаясь за дверной косяк.

– И сейчас не утро. Третий час дня. Я к вам заходил раньше, убедился, что живы… Я сам еле прочухался час назад.

– Шахнар! Но почему…

Я передернул плечами, что стоило мне болезненной гримасы:

– Беспамятство. Это тряхануло всех, понимаете? И вас, и меня, и нашего ненаглядного принца, и команду. И… не только их. Всех.

– Не понимаю…

– Сейчас поймете. Выбирайтесь на палубу, это нужно видеть. Просто видеть.

– Мнэ-а-а… – Франног зашарил в поисках халата. – Но мы приплыли? Можно выгружаться?

– Угу, прямо за борт.

– Э-э, ты хочешь сказать…

– Пока мы валялись в беспамятстве, «Малка» перемахнула границу с Тарентией…

– Э-э… Ну? Мы же собирались это сделать, чтобы запутать принца.

– Собирались.

– И что?

– Получилось слишком хорошо.

Франног заморгал.

– Погоди… Я, кажется, начинаю понимать… Сколько?

– Навскидку – мы отпилили от Фалгонара около двухсот миль.

– Великий Шахнар! – Мудрец звонко шлепнул себя по лысине.

Я кивнул, сказал грустно:

– Все наши расчеты… медным тазом. А ведь я чуть не выбил себе глаз секстаном! Короче, – я ткнул пальцем за спину, – горы Аннордаг там, а мы здесь. Придется пешочком в Фалгонар добираться немножко дольше, чем мы рассчитывали.

– Ох на!

– И еще добрая весть: ходовик врезал дуба, и, кажись, без Бакинчу нам с поломкой не управиться. Я-то думал вырубить его утром, матросы говорили, до утра протянет, а когда очнулся, был уже второй час. Перегрев и что-то похуже – трубки для дистиллята занесло копотью, а стрелки на указателях заклинило на правой половинке. Придется подгребать ручками, до берега, благо, недалеко.

– Шахнар!

– Но и это не все хорошие новости. Один из матросов умер. Говорю вам, это тряхануло всех. – Я задумчиво поскреб волосатую грудь, морщась от едкой горечи во рту. – Что вы там болтали насчет приблудившегося, тьфу ты, пробудившегося зла? Так вот, сегодня ночью нас ударило ваше зло, оно самое, то, что приманило вэйрока и Предвечного. Самое черное зло, что только есть в этом мире.

Рыба была всюду, куда доставал взгляд: поглядишь вдаль, море словно вымостили крохотными серебряными изразцами. Макрели, кефаль, мелкая хамса и другие породы, незнакомые ни мне, ни аскету, перемешались, охваченные безумием. Они бестолково носились у самой поверхности моря, шлепали хвостами, выбрасывались, взблескивая боками, сталкивались, гибли, попадали на зуб хищникам. У бортов «Малки» бурлила, вихрилась вода, рыба колотилась о стенки. Порой лодка, кружась на месте без управления, вздрагивала, наваливаясь форштевнем на рыбу покрупнее, вроде тунца. Над водой носились чайки, многие, вволю набив животы, падали на загнутую корму «Малки» и отрыгивали часть пищи, чтобы взлететь. От берега доносился карк, там промышляли стаи ворон. Острые плавники акул бороздили воду, сверкали глянцем черные спины дельфинов, мелькали закрученные ракушкой плавники физитеров. Распустив нитчатые щупальца и надув огромные, размером с бычью голову, прозрачные синеватые пузыри, скользили ядовитые твари, носившие имя физалисов – еще одной местной достопримечательности. Да уж, раздолье для хищников и пожирателей падали! И для людей: вдоль приподнятого скалистого побережья там и здесь – весельные баркасы и шаланды тарентийских рыбаков. Мечут сети, простые неводы и огромные аламаны, вытягивают, валят рыбу под ноги почти без разбора, спешат к берегу. Надо сделать как можно больше ходок, раз улов сам идет в руки.

Солнце волочилось по небу, блестя, точно шар, обтянутый розовым атласом; за ним тянулся караван улиток-облаков, тоже, если приглядеться, чуточку румяных. Да и само небо: нет-нет, да и взглянешь – розовый перламутр просвечивает сквозь синеву, едва заметно, но – просвечивает, не стерся даже там, на востоке, куда не достают уже солнечные лучи, а ведь так не бывает. Есть в этом какая-то странность, равная безумию морских рыб, есть… А еще большая странность в том, что я снова врубил напевный местный стиль. Клянусь, не буду больше – да вот правду говорю, если еще раз оступлюсь – сам же надаю себе по рукам!

На рыбу Франног глазел недолго, зато в небо уставился на несколько минут, потом, глядя перед собой, убрел в каюту, бубня: «Атро!.. Началось. Сявки потрошенные, началось… Но почему на моем веку? Нет, почему обязательно на моем веку?.. Атро!»

Тут я вздохнул и подумал: хорошо, что ментальный удар разошелся только по морю, поразил рыбьи стаи и лишь слегка затронул людей, и, по всей видимости, никак не отразился на акулах и дельфинах. Только по морю – я был в этом уверен, откуда, почему – не понять, но знал – это правда. Бедняга матрос… Верно, на всех кораблях, застигнутых ударом, тоже небольшие утраты. Погибли не самые слабые, а… предрасположенные. Сердце, а скорее – инсульт, вон как трещит башка, надломилось там, где у мужчин от рождения слабые места. Впрочем, удар хреново перенесли и женщины – Вандора лежит в каюте, белая, как накрахмаленная простынь.

Но кто или что привиделось мне сегодня ночью? Что за монстр, что за демон поглощал элементалов, а затем ударил своих… тюремщиков, рикошетом задев людей и рыбьи стаи? Неужто это тот самый… Атро, о котором толковал Франног? Атро – это имя было мне знакомо. Его бормотал старикашка, который пытался вытащить меня в этот мир, в то время как группа неустановленных лиц во главе с вполне установленной капитаншей пиратов выдернула меня совсем в другое место.

И почему никто не помнит своих снов, а мне, красивому, позволили… Позволили? Так ли это? Ахарр! Нужно переговорить с Франногом, но только не сейчас. Сейчас моя задачка – пристать к берегу и смотать удочки. Затем отойти немного от места, где оставим лодку и принца, и нанять в ближайшем поселке шаланду… Черт, придется заплатить впятеро, а то и вшестеро против обычной цены. Кто ж повезет нас в такую даль – до самой Талиры, когда на море рыбы – наклонись и черпай? Дорого это будет стоить, дорого… Впрочем – на моем лице заиграла усмешка – за все платит принц Тендал.

Франног выглянул из каюты Быкинчу и поманил меня пальцем.

– Что?

– Ш-ш-ш! Я решил!

– Что вы решили?

– Пойдем в каюту!

Спятил старик, что ли?

Мы спустились в каюту придворного чародея Тендала.

– Ну?

Мудрец не знал как начать, мялся, щеки вдруг покраснели.

– Сынок, я слышал… Сладострастные стоны пронизывали нынче ночью все наше судно!

Гм?

– Ну… Да. Было дело. Виноват, ваша честь. Не удержался.

– Ты и принцесса Вандора…

Я кивнул:

– Ага. Часов до двух ночи. Мы бы продолжили и дальше, да эта проклятая усталость – понимаю теперь, что непростая, а навеянная, – нас срубила.

– Значит, твои физические кондиции и впрямь столь великолепны, как ты говорил, хвастая, на «Выстреле»!

– Ни черта я не хвастал. Это чистая правда. Я могу распечатать за ночь семь девственниц, и ни одна не уйдет обиженной!

– А вот мои кондиции весьма слабы… И с каждым годом делаются все слабее.

Я не поверил ушам.

– Э-э?

– Понимаешь ли, сынок… Ведьма сильна лишь тогда, когда сохранила природную свою девственность… А сила заклятий мага напрямую зависит от его мужской силы, и с возрастом лишь падает…

– Э-э… Не понимаю, к чему вы клоните, Франног?

– Сынок, поскольку мне достались магические гримуары Бакинчу, а дела наши по освобождению госпожи Нэйты не слишком хороши и надо пользоваться любой возможностью для их улучшения, я, не откладывая этого на потом, решил воспитать из тебя чародея.

Здесь я сделаю еще одно отступление – надеюсь, вы не будете против. Так вот – маги этого мира слишком отличаются от тех, каких обычно описывают в книгах наши авторы. Давайте я поясню на пальцах. Магия дает власть. Власть – развращает. Точка. Теперь вы понимаете, почему маги – все до одного! – ребята крайне неприятные. Спесивые индюки, эгоисты, жлобы и интриганы. Даже такой безобидный чароплет, как Франног, и тот обладал нравом склочным и высокомерным. Ну как же – быдло его окружает, эти, как их… маглы, во. Маглы же не люди, так, пыль под ногами. Вот примерно таким образом все маги этого мира (и, подозреваю, все маги любых других миров) рассуждают. И поэтому я терпеть не могу магов. А уж самому стать в их ряды… Ну это как публично сменить ориентацию, наверное. Я уже говорил раньше – не-на-ви-жу магию.

Не могу сказать что я сильно возмутился – привык уже помаленьку держать внутри свою досаду. Однако Франног все понял по моему лицу, быстро отвернулся и начал мелко и суетно собирать вещи.

Ну а я приготовился все же сказать Франногу пару ласковых, когда… меня осенило… Черт возьми, ведь, став чародеем, я смогу снять заклятие кваэра и сбежать! Главное – побыстрее освоить эту премудрость.

Так что, ребята, придется мне сменить ориентацию. Из магла перековаться в пи… в мага в хорошем смысле, вот примерно так.

– Уверены, что из меня получится маг, Хотта… Франног?

Старик глянул через плечо:

– Да.

– И откуда такая уверенность? Что-то не слыхал я, чтобы потенция служила пропуском во врата магических академий.

– Когда я накладывал на тебя кваэр, я провел кое-какие опыты с твоей кровью… И должен заметить, у тебя наличествуют большие способности к магии, таковые есть у считанных людей.

Вот же! Я же… да я…

– Мидихлории во мне бродят? Джедай я?

– Ась? Не разумею твоих слов…

– Бросьте да, ругательства это, ясно разве нет?

Франног устремил на меня озабоченный взгляд:

– Сынок, с тобой все в порядке?

Пришлось сделать глубокий вдох.

– В порядке все, видите не что ли? Тьфу, да все у меня нормально!

Пришлось сделать глубокий вдох повторно.

И смириться.

– Поговорим об этом на берегу, Франног.

– Обязательно, сынок, обязательно.

Я и принц потели на веслах уже более часа; для высадки я выбирал гавань по возможности безлюдную. Я мог грести только стоя, прогнув больную спину, как цирковой акробат. Плыли в суровом молчании, за милю от берега, на северо-восток, где матово поблескивали пики хребта Аннордаг, что служил естественной границей между Фалгонаром и Тарентией. Иногда я подносил к глазу подзорную трубу принца, покрытую красным лаком и дивными узорами с обнаженными девицами (на черта ему узоры с девицами-то сдались, а?), смотрел, задумчиво сблизив выцветшие брови. Мрачная ирония – мой блеф насчет бегства в Тарентию стал реальностью. Уж не мое ли проклятие тому виной?

Принц, конечно, ворочал веслом не от доброты душевной – я настоятельно попросил об этом. Я привязал руки Тендала к веслу, а само весло – к уключине, вдобавок пропустив веревку через шпигаты. И предупредил, что буду карать жестоко и больно за любую попытку саботажа. Но, кажется, я перехватил с опасениями: Тендал был апатичен, лицо казалось алебастровой маской. Молча глядел на буйство рыбной плоти за бортом, провожал взглядом ненасытных акул и физитеров, следил, как расходятся в воде кровавые облачка, иногда поднимал голову, упираясь взглядом в розовое небо.

Возможно, подумал я, он тоже помнит сон, но не говорит?

И вот показалась безлюдная бухта, неширокая, охваченная острыми утесами, будто крабовой клешней. Боги, земля! Наконец я почувствую под ногами сушу! Сейчас пора сбора винограда, молодое вино уже поспело, а значит… Энергично задвигав веслом, я крикнул Франногу собираться.

– Гугу-бу-бу! – донеслось из каюты Бакинчу. Мудрец ответил что-то вроде «Уже иду!» и загремел дверцами шкафов. В каюте Вандоры царило молчание. Дверь я не закрывал на ключ – принцесса была… ну, почти свободна. Пристанем к берегу – и пусть гуляет. Уцелевший матрос лежал связанным в трюме.

– Принц?

Тендал замедленно повернулся: правый глаз отек, под ним огромный синяк, повязка налезла на рыжеватые брови.

– Чудные дела творятся, а, принц?

Молчание, отчеркнутое криками чаек. Я продолжил, играя вчерашнюю роль уже без вдохновения:

– Это ж все неспроста, а, принц?.. Я думаю, у рыбы день свободной любви, прям как у меня в родном краю. Да-да, мы же дикари. У-у-у! Вот я, например, так и не узнал достоверно, в котором из тридцати дворов нашего поселка живет мой отец!

Лицо-маска не дрогнуло.

– Страна моя называется Киммерия, лежит она далеко на севере. Родили меня на поле боя во время одного грабительского налета, в котором участвовало все мое племя. Да, времена были лихие. Да и сейчас не лучше. Вот почему я с пеленок такой кровожадный. Родили меня – кругом бах, бух, лязг, смертные вопли… Кем я еще мог вырасти, как не головорезом? Еще во младенчестве я, в колыбели лежа, задушил двух змей и пяток крыс. И голубю голову отгрыз. А потом меня уронили. Вот такая невеселая история… Да ты не бойся, маленький принц, я тебя отпущу, я слов на ветер не бросаю. – Я хмыкнул. – Вот спроси, зачем вместо матроса я взял в напарники тебя? А? Ну, положим, спросил. Отвечу. Всегда мечтал помыкать каким-нибудь государем!

Тендал передернул плечами. О как, значит, раскусил, решил не отвечать на подначки!

Берег приближался, обозначились рифы, скрытые тонким слоем воды. Я взял в сторону и с наслаждением прихлопнул веслом гнусного физалиса.

– Вот что, принц, у меня вопрос… Долго он не дает мне покоя… У тебя на «Благодати» десять коров, есть вытяжки, но почему на корабле вообще не пахнет хлевом?

Маска разомкнула губы:

– Угольный фильтр.

– Флирт? Уреш, хитро устроено! – Я разгадал, что принц имеет в виду, но не подал виду. – Нет, на самом деле хитро!.. А вот в моем краю коровники все без флиртов, представляешь, высочество? Нет, я понимаю, на корабле с коровником без флирта никуда!

Губы маски стянулись в тонкую линию. Чувство юмора было неведомо принцу.

В каюте Вандоры по-прежнему царило молчание, но что-то подсказывало мне: принцесса не спит.

Берег надвинулся, на грудах загаженных камней сидели грязно-белые чайки и серые, почти неотличимые от них вороны. Дальше крутые, обточенные ветрами валуны, между ними вьется тропка, поднимается к зарослям желтоствольного самшита. Я увидел остатки деревянных мостков, направил «Малку» туда. Подчалили боком, лодка вздрогнула, послышался скрежет. В каюте Бакинчу что-то загремело, голос мудреца выплюнул ругательство. Тендал удивленно нахмурился. Угу, старик полон сюрпризов. Вот такой воспитатель у госпожи Нэйты!

– Вы скоро, Франног?

– Гугу-бу-бу!

– Поторопитесь, мы причалили!

– Гу-гу!

Я бросил весло под ноги, взял швартов и обмотал вокруг осклизлого деревянного столба.

– Ваше высочество?

Тендал обернулся.

– Нужно решить еще один вопрос, принц. Без него я тебе жизнь не сохраню. И людей твоих прирежу. – Я уселся на планшир. Ахарр! Дело! То самое, ради которого я и вытащил принца на палубу, из-за которого – нет, конечно, отчасти – вчера так старательно изображал ублюдка (особо усердствовать мне, если честно, не пришлось). Но если Тендал откажется… значит, откажется. Не убивать же его на самом деле? Я, конечно, мерзавец и подлец, но небеса не дали мне кровожадности – я сопливый, исключительно сентиментальный сукин сын. Например, я четко ощущал к этому вот принцу симпатию – именно как к неплохому правителю, не подумайте чего дурного. По сравнению, скажем, с Барнахом Пятым Тендал был просто гений государственного управления. А как он все поставил на своих кораблях! Нет, просто жаль убивать такого человека – он для страны может сделать много, ну и потом – если я его убью, в Фалгонаре, чего доброго, начнется гражданская война. А мне это ну совсем не нужно – я планирую там поселиться. Все-таки Фалгонар – наиболее развитая страна на севере этого мира. Блага местной цивилизации, все такое… Я, вообще, люблю блага цивилизации, жить в глуши какой-нибудь Тарентии не для меня.

– Я внимательно слушаю тебя, Олег.

Он сделал упор на моем имени и снова произнес его с ударением на первую букву, хех, надо же! Я расхохотался про себя.

– Прежде чем я тебя отпущу, ты должен поклясться королевским словом, что… не станешь нас искать, преследовать, а буде попадемся тебе в руки, отпустишь живыми и невредимыми на все четыре стороны! Эта клятва – залог твоей жизни. Решай здесь и сейчас. Да – или нет. Да – или нет.

В каюте Вандоры послышался шорох. И что-то похожее на хмыканье. То ли она посмеялась над моим предложением – мол, да Тендал ни за что не пойдет на такое! – то ли о чем-то хотела предупредить, но – передумала.

Принц ответил – сразу и с каким-то оттенком изумления:

– Я могу принести эту клятву.

– Ты клянешься, значит? – безмерно удивился я.

Вандора еще раз насмешливо хмыкнула. Я знал ее достаточно хорошо, чтобы понять – где-то сейчас я свалял дурака. Но вот где? Спрашивать ее при Тендале не выйдет. Вообще спрашивать о таком – значит, себя унизить, я же мужчина, все знаю лучше, чем женщины, а?

Тендал сказал:

– Да, я клянусь. Я даю тебе слово государя.

– Нет, этого мало. Добавь еще: «Или пусть я буду называться до конца своих дней Тендал – бесчестный говнюк!»

Будущий император проговорил это с мимолетной улыбкой.

Я пожал плечами: странно, не ожидал, что Тендал Справедливый запросто свяжет себя такой клятвой. А впрочем, должно же мне когда-то повезти?

На палубе появился Франног, замотанный в багровую мантию Бакинчу. Через плечо перекинуты два узла, связанные веревками, в руках тяжелая сума.

– Сынок, это твоя ноша! Магические книги!

Я покосился на суму, потом на поклажу, которую приготовил для себя. Не много ли добра натырил старик у Бакинчу? Впрочем, сам ведь предложил ему брать что угодно. Я напялил тесные матросские одежонки, втиснулся в ботинки невинно убиенного старшины Хендри. В каюте Вандоры по-прежнему царила тишина.

Я перетаскал всю поклажу на берег, балансируя на трухлявых обломках досок. Распугал вялых от сытости птиц, вернулся, отвязал принца и свел его в его же каюту. Усадил на кровать (какой, однако, принц чистюля – вся каюта в кремовых тонах, простыни и одеяла белоснежные… тьфу, просто). Тендал поднял вихрастую голову, в глазах был вопрос и… спокойное, где-то даже отрешенное ожидание смерти… Проклятие, он был уверен, что я его прикончу! Нет, что ни говори, во мне умер великий лицедей! Э-э, нет, почему умер? Родился, родился во мне прекрасный актер!

Франног набулькал из коричневого пузырька в фарфоровую чашечку густой, почти черной жидкости, которая пахла будто травяная настойка.

– Яд? – Губы принца дрогнули, маска истончилась, вновь проглянуло человеческое лицо. Ага, забоялся!

– Просто зелье. Дурман, белладонна, молочай, так, всего понемножку, что удалось отыскать у твоего чародея, – сладко пояснил этот Хоттабыч. – Не бойся, все минует без особых последствий. Я сведущ в фармакопее.

– Будешь баиньки, – пояснил я. – Очнешься скоро, но до вечера вряд ли сможешь ходить иначе чем на четвереньках, так тебя будет скручивать тошнота и слабость. Ну, матроса из трюма освободишь, это несложно… Впрочем, это раньше еще проделает твоя сестра. Я дарю тебе жизнь. Помни об этом, маленький принц. И помни о своей клятве!

Тендал сдвинул связанными руками.

– Я помню.

В его словах мне почудилась издевка.

– Пей, сявка, – заявил старик, поднося к губам принца чашечку.

Тендал вновь удивился: вряд ли ожидал, что благообразный воспитатель его невесты будет употреблять столь бранные слова, да еще в адрес царственной особы!

– Дудли, величество, – сказал я. – Одним махом – ап! Как стопку. Давай, а то настучу по рогам!

Принц взял чашечку, выпил залпом. Голова упала на грудь почти сразу. Мгновение – и Тендал погрузился в глубокий сон.

Я срезал веревки, выпрямился с гримасой.

– Ну, бывай, маленький принц. Да пребудет с тобой… то, чего ты сам пожелаешь.

Мы поднялись на холм, спугнув мелкого, в красно-коричневых пятнах полоза, остановились на гребне. Воздух был пьянящий, пах травой и деревьями. Даже гудение цикад звучало райской музыкой.

Я вдохнул полной грудью. Синий корпус «Малки» казался отсюда игрушкой.

– Выбрались… Даже не верится. Что ж, Франног, а теперь – в Талиру! Большие дела только начинаются!

Сразу после этих слов на голову мне что-то капнуло. Я не поднес руку к голове.

– Франног, это то, что я думаю?

– Увы, сын мой, – виновато вздохнул старик. – Тебе на голову капнула чайка.

Ну, и чтобы дополнить картину сегодняшнего дня, из прогала самшитовых кустов выбралась раскрасневшаяся Вандора. Она уставилась на меня – во взгляде смесь злости, тепла и еще чего-то… такого, что я видел во взгляде немногих женщин. Например, так смотрела на меня моя жена… до того, как я ей изменил.

Пропал ты, Олежка, сказал внутренний голос. Ох, пропал!

– Олег, ты прикончил Волмана.

Я вынужденно кивнул. Я, и правда, убил престарелого герцога. Акт самозащиты, как написали бы в следственном деле наши менты.

– Он был моим мужем.

Я кивнул – слегка удивленно. Вот как – а я-то полагал его всего лишь любовником принцессы.

– Теперь ты берешь за меня ответственность. И попробуй сказать, что это не так! Ты сам говорил – я особенная!

Вот вам и самый великий секрет управления женщинами – скажи, что она особенная. Они ведь все тайком считают себя таковыми.

Я всегда в ладах со здравым смыслом. И когда здравый смысл приказывает мне бежать, я обычно так и делаю, наплевав на всех, кто меня окружает – будь то спутники, друзья или боевые товарищи. То же самое касается и женщин. Здравый смысл велел мне смазать лыжи из Селистии, подальше от ревнивого супруга и его жены, которой я сделал ребенка. Но вот сейчас мой здравый смысл застыл, замер, смешался. Он заткнулся и предоставил право выбора… мне.

Женщины под влиянием эмоций зачастую странно проявляют свои чувства к мужчине. Например, одна дама, расписываясь в своих чувствах ко мне, пыталась огулять меня плеткой, от каковой радости я сбежал через окно. Но чтобы принцесса могучего государства стремилась идти по жизни рука об руку с голодранцем, который крайне нелюбезно обошелся с родным ее братом, такое у меня случалось впервые.

Вандора вздернула левую бровь.

– Ну, Олег?

А что я? Я прошел к ней, взял ее за руку и сказал:

– Пойдем.

Все сложилось так, как не должно было сложиться. Стохастика, чтоб ее… А если по-нашему, по-простому – то игра случая. Мне следовало прикончить Тендала в каюте. Удушить втайне от Франнога, сразу, как только чародей покинул апартаменты принца. Франног бы считал, что я весь такой распрекрасный – исправился, Вандора, проследовавшая за мной, тоже ничего бы не узнала… Ну, во всяком случае, до поры. Да, все могло сложиться иначе. Иногда милосердие к врагам оборачивается нашей гибелью: судьба не прощает, ловит и бьет разводным ключом по голове.

Небо чистое, но сквозь синеву все так же просвечивает розовый перламутр, особенно густо на северо-востоке, откуда давно ушло солнце. Моря отсюда уже не разглядеть, скрыто за тусклой вечерней дымкой. За ней, конечно, угадывается необъятный простор: кажется, сделай шаг, и с замирающим сердцем полетишь ему навстречу…

Я жалостно охнул и перевел подзорную трубу ниже. Смазанными разноцветными пятнами мелькнули горные кручи, я нашарил отряд, что поднимался по узкой дороге, следуя крутым поворотам. Движутся к селению, к убогим мазанкам, где мы отдыхали пять часов назад. Лица замотаны тряпками – кони пылят. Шесть… семь… девять человек. Хранители, блин! Вернее: восемь человек, а с ними йети: обгоревший, но все еще бодрый альбинос. Лошадь ему не нужна – он бежит рядом с конем принца, загребая длинными ручищами и иногда падая на четвереньки, как горилла. Проводника по-прежнему нет: либо Тендал полагается на свое чутье, либо знает Тарентию как свои пять пальцев. На переднем всаднике, как и у всех, длиннополая накидка, размалеванная по-тарентийски продольными цветными полосами. Шляпу откинул за спину, но повязку не снимает – ветерок все равно бросает пыль навстречу, запорошил рыжеватые вихры, перечеркнутые грязно-белой повязкой.

Его величество прынц, любитель мужчин, талантливый правитель и мой убийца – если я не найду способ…

– Привал, – сказала Вандора, пихнув меня в бок локтем – куда-то в область печени, не сказать, что слишком ласково.

В ответ я шлепнул ее по правой ягодице. В ответ раздалось:

– Мур-р!

О боги, она ненасытна.

Я, впрочем, пока тоже.

Пока. У нас, понимаете, любовь во время холеры. Второй медовый месяц.

Вандора оказалась права – отряд устроил в деревеньке привал. Когда всадники начали расседлывать лошадей, Вандора по-хозяйски попыталась меня оседлать, но я не стал потакать ее желаниям – перевернул на спину и прижал к траве, накрыв телом. Принцесса укусила меня за губу и чуть не вырвала язык с корнем, поскольку это был не поцелуй, а нечто похожее на прикосновение к трубе пылесоса. Некоторое время я не мог говорить, а только издавал звуки, похожие на «фны… фны…».

Но для того, чем мы занимались на травке, вздымая в вечерний воздух золотистые пылинки, слова не требовались.

У нее был мягкий живот и груди, соски которых, казалось, все время находились в возбуждении. Сладостные спазмы охватывали ее тело не раз и не два, а что касается меня, то я изобразил стартующую ракету с тремя последовательно отделяющимися ступенями.

Говорят, приговоренные к смерти в ночь перед казнью без устали занимаются мастурбацией. А если у несчастного есть деньги на проститутку, то под утро она выползает из тюремной каморки едва живой. Опасность и безысходность обостряют нашу чувственность до какого-то безумного состояния. Что-то похожее охватило нас в последние дни, когда стало ясно, что смерти от рук принца Тендала не избежать… всем троим.

Наконец Вандора немного пришла в себя, подползла к краю обрыва и посмотрела вниз.

– Они будут ужинать.

– Фны… – Я все еще ощущал на своих губах ее вкус.

– Я тоже хочу есть.

– Фны-фны, фны.

– Да, ты прав, Олег. Пойдем, старик, наверное, заждался.

– Фны.

– У тебя кровь на губе. Ты, мне кажется, напоролся на колючку.

Она еще и шутит, ишь ты!

Но чувствовал я себя хорошо.

Да вру – прекрасно я себя чувствовал!

Мы сползли с обрыва и через просвет в кустах боярышника сошли с холма на дорогу. Франног задремал в теньке, посвистывал в такт мерному дыханию. Я кашлянул. Старик очнулся мгновенно и вперил в меня взгляд:

– Едут?

– Встали на отдых. – Я швырнул подзорную трубу в сумку, мельком оглядел расцарапанный локоть и другие царапины, оставшиеся после любовных схваток. – Упорный… маленький принц. Гонит нас как… Нет, ну надо же! Сказочно! – Я сорвал с пояса флягу. Молодое вино пополам с водой смочило пересохшую гортань.

– Скажи спасибо, что среди них нет Бакинчу.

Франног устроился под пыльным кипарисом и, сняв тюрбан, начал обмахиваться веткой. Ишак по имени Чичо завистливо косил на эту ветку глазом. На его крупе было выведено зеленой несмываемой краской: «Лейни от Бургеза: прощай, изменщица! Ты недостойна! Вот моя любовь». Зеленая стрелка указывала направление любви – ишаку под хвост. Дарить ишаков по любому поводу в горной части Тарентии было чем-то вроде устоявшейся традиции. Думается, несчастная Лейни попыталась избавиться от ишака при первой возможности, хотя, если учесть, что надпись она не закрасила и не подождала, пока она полиняет, – ишак, устрашившись пойти под нож, сбежал от томной дамы сам. Мой каурый мерин и серая в яблоках кобыла принцессы мирно щипали травку неподалеку.

– Да, неслабо его хрястнул, – я поддернул полы тарентийской накидки и водрузил ногу на каменную кочку, украшенную мокрым следом от змеиного тела. – Я выбил из его щеки вадж… Как бишь назвал ее Тендал?

– Ваджана. Это на языке Йенди.

– А-а-а. Я спрашивал принца, да он не ответил, а я не настаивал. Для чего она, Франног?

Мудрец сделал непонятный жест, порыскал в мешке, что стоял рядом, выудил какой-то флакончик с узким горлом. Лекарства из арсенала Бакинчу пришлись кстати: четыре дня изматывающей гонки сказались на старике больше, чем странствие на плоту – губы его посерели, глаза запали, а лысина больше не отливала глянцем.

– Что, не по зубам мне тайна?

Франног покачал головой, выцедил на корочку черного хлеба несколько капель настойки.

– Не в том дело. Может, после… – Он бросил корочку в рот и спрятал флакончик.

– Вандора, а ты не знаешь, что такое – ваджана?

Принцесса покачала головой.

– Никогда не интересовалась этой хренью. Эта штука была в щеке у Бакинчу с самого начала. Старик сказал – объяснит после, значит, после.

Хренью. Вы слышали? Она ведет себя, как разбитная девица, а не принцесса голубых кровей, и мне… мне это нравится, черт его дери!

– После? Это когда, интересно? Не будет после. Еще два-три, ну пускай четыре перехода, и они нас догонят. Эрт шэрг! Мы петляли как зайцы, мы заложили крюк в двадцать миль, а Тендал… Нет, я однажды его придушу! Дам в морду больно! Ахарр, почему всякий раз он берет наш след? Может, на него так подействовала ветчина?

– Вот-вот, – закивал Франног. – Ты уж слишком его раздраконил.

Я топнул сапогом, подняв волну пыли. Закричал с надрывом, взмахивая перед лицом старика указательным пальцем:

– Это мелкое вертлявое брехло! Вот что я скажу, Франног: принц задом не крепок! – О черт… невинная старорусская пословица из моего мира пришлась Тендалу кстати. – Его слова на воде бы писать! Кто в слове спор, тот в деле не скор! Не сули бычка, а дай чашку молочка! На чужой лошадке – да верть в сторонку! Надул нам в уши баклуши!

Я продолжал бы чихвостить Тендала, сыпля пословицами, если бы осел, стукнув копытом, не присоединил к моему гулкому басу свой громогласный рев, а следом и лошади тревожно заржали.

Все было просто: принц попрал свою клятву. Тендал Справедливый, хех-хех! Он преследовал нас уже четвертые сутки. И сколько бы мы не петляли, пытаясь оторваться, всякий раз он выныривал словно ниоткуда, будто за мной, Вандорой и престарелым аскетом тянулся видный только одному принцу след.

Прошло два часа, как мы оставили «Малку». С плеча возвышенности, отороченной дикими оливами, я бросил взгляд на бухту. Трясущейся рукой довернул подзорную трубу, словно не веря очевидному, хотя картинка была – четче некуда. Принц, здоровый, будто и не принимал никакого зелья, стоял на носу самоходной лодки, сложив руки на груди… Рядом был уцелевший матрос. Он, размахивая красным полотнищем, в котором я немедленно узнал подштанники Бакинчу, из которых Франног намеревался соорудить запасной тюрбан, подавал сигналы… «Божьей благодати»! Огромное судно с обугленной кормой приближалось к заливу, бешено работая веслами. А за ним, в размытой испарениями серебристой морской дали, обозначились силуэты еще трех кораблей!

В горле моем родилась серия звуков, похожих на австрийские йодли: так, наверное, кричит петух, ненароком снесший яйцо.

– Что там? – сунулся под локоть Франног.

Вандора приткнулась с другой стороны, встала на цыпочки, как маленькая девочка, пытливо вглядываясь в туманную даль.

Вместо ответа я сграбастал обоих в охапку, пригибаясь и ойкая от боли в спине, перебежал с ними за гребень холма, шлепнулся под куст и расхохотался смехом, больше похожим на обиженный рев ишака. Затем впечатал кулак в землю и выругался на чистом русском языке.

– Как вам это нравится? Проваландайся мы лишних два часа на «Малке», и… Ахарр! – Я в двух словах объяснил положение вещей. – Хочется плакать и смеяться – и все это одновременно. Стерамон, наверное, загнал своих гребцов. Но принц-то, принц! Он должен сейчас сладко посапывать в люле, но стоит на баке «Малки», живехонький, будто и не пил вашего зелья! Эрт шэрг да марг!

Вандора состроила забавную, с оттенком насмешки рожицу – происходящее, как будто, не пугало ее, а забавляло неимоверно.

– Братец… Он полон сюрпризов.

– Тухлых сюрпризов, твою… – Я не стал ругаться при Вандоре, но принцесса, скроив рожицу еще более насмешливую, докончила ругательство за меня, снабдив его такими анатомическими подробностями, что у меня язык бы отсох их повторять.

Франног сказал пресным голосом:

– Бакинчу, видимо, проследил лодку по эманациям ходовика. Ну а принц… Боек, каналья. Он меня обскакал. Я, старый дурак, подозревал, что он резистентен к некоторым ядам…

– Чего? К чему это он там резистентен? Постойте, Франног. Вы хотите меня уверить, что маленький принц невосприимчив к той бодяге, что вы намешали?

Старик пояснил:

– Короли да бароны – особая статья. Они окружены недругами, посему стараются приучать себя к основным ядам. Кладут по чуть-чуть в пищу. От этого образуется невосприимчивость.

– Аргх! Как же мы упустили…

– Не упустили: я намешал такой дурман, против которого нет защиты. Устойчивость ко всем ядам приобрести невозможно…

– Хм, да, развалится печень, разве что каждодневно укреплять ее боярышником…

– Ась? При чем тут боярышник?

– Ни при чем, продолжайте, Франног. У-у-ух-х-х… Как мне хочется расколоть пополам во-он тот камушек.

– В моем зелье было и то, и другое, и третье; что-то бы да сработало!

– Тогда почему? Мое проклятие, да? – Я опять познакомил кулак с радушной землей Тарентии. Хотел ударить еще раз, чувствуя, как ярость поднимается в груди, но Вандора накрыла мой кулачище своей ладошкой, а вторую ладонь положила на затылок. Я успокоился мгновенно. Иногда женщины выступают в качестве живого антидепрессанта, хотя намного чаще пичкают своих мужчин препаратом, известным как «озверин».

Франног мельком взглянул на манипуляции Вандоры, одобрительно кивнул и взял себя за подбородок, на котором пробилась сивая колючая поросль.

– Проклятие? Разве только отчасти. Нет, тут я сплоховал. Не учел, не додумал! Основная причина… – Старик сбросил мешки на лиственный перегной, сам уселся рядом. – Ты солдат, тебе сложно будет по…

– Аргх!

– Кгм… Как хочешь… Я предполагаю вот что. Непрестанным каждодневным трудом и аскезой принц развил в себе духовную силу. То, что западные мудрецы называют «приматом духа над плотью». Эзотерические знания йендийских жрецов…

– Минутку, он, что же, обучался магии у этого йендийского злыдаря Бакинчу?

Аскет покачал головой:

– Не столько магии, сколько духовным практикам Востока. Познание собственной души, укрощение духа и плоти. Скорее всего, задолго до появления Бакинчу он уже сидел за нужными книгами. Появление йендийского колдуна только ускорило обучение. Но Тендал, как и я, почти лишен магического дара. У него вялая конституция.

Я нахмурился:

– Не маг? Но тогда… ну-ка, объясните, как это он не траванулся?

– Воля. Духовная сила. Он приказал своей плоти не впитывать яд в кровь.

Я был ошеломлен:

– Что? Вот так просто приказал – и исполнилось?

Пальцы Франнога схватили воздух в том месте, где еще недавно росла борода, прыгнули выше, огладили подбородок с островками сероватой щетины.

– Он, кажется, решил, что мы хотим его умертвить. Ты все же перестарался, играя в подонка… От страха или ненависти его духовные силы утроились. Он принял зелье, дождался, пока мы уйдем, и исторг его; вызвать рвотный позыв для такого человека не сложно. Вот, это единственное, что я могу предполагать.

– Ахарр! И все это – силой воли?

– Чары против воли – ничто. Магией вызовешь бурю, волей – расторгнешь плоть океана.

Угу, Моисей, блин. А, нет, вру: Моисей пользовался услугами Бога. Но вот чтоб прокачать силу духа хотя бы до уровня Тендала, это я даже не знаю, сколько усилий необходимо приложить. Мне, пожалуй, не дотянуться до уровня Тендала и за вечность.

Черт, вот именно здесь и сейчас я ощутил свою ущербность наиболее сильно. Трус, себялюбец, да что говорить – просто мелочный подонок. А принц… Ну, трижды блин… Хотя, не такой уж он и духовно подросший – все-таки со мной заигрывал, и все такое. Интересно, как сочетается духовный рост и секс, да еще с представителем своего пола? И почему все мудрецы трындят о том, что этот блинский рост возможен только при воздержании? Нет, было что-то в этом принце… сложно объяснимое. Абсолютная уверенность в себе, в своей незаурядности, в своем предназначении. И они, очевидно, давали ему силы исключительно мощные. Как говорят в мире Земли – принц прокачал свое ЧСВ до небесных высот. Впрочем, чувство собственного величия зачастую сочетается с терминальной стадией ФГМ, а вот что такое ФГМ, я вам объяснять не стану, чай, не маленькие, сами знаете.

– Силен, маленький принц!

Франног кивнул.

– То, что он проделал, это лишь начальная ступень восточных практик. Хочешь услышать короткую лекцию? По глазам вижу, тебе интересно!

Я оглянулся на Вандору – она слушала, навострив ушки.

– Твой брат, что… и правда… – Я покрутил в воздухе ладонью. – Развивал эти… практики?

Принцесса кивнула. По ее глазам я понял, что Тендал развивать-то развивал, да только не особо эти практики ее впечатляли. До сего дня, когда она узнала, что силой воли можно приказать своему организму не впитывать яд в кровь.

– Так что же лекция? – нетерпеливо сказал Франног. Чем-то он напоминал того лектора из «Карнавальной ночи», только очков ему не хватало.

Я уставился на вершину холма, подумал, что на принца насмотреться еще успею, а вернее всего, когда буду смотреть – он уже будет на борту своего флагмана тихонько плыть в Фалгонар, перебросил взгляд на Вандору. Та кивнула еще раз – дескать, я тоже не против услышать. Тогда я сел в тенечке на вещевой мешок, жестом пригласил Вандору усесться мне на колени, но она покачала головой – стоя, видимо, ей слышалось лучше.

Я бросил взгляд на престарелого аскета и криво улыбнулся:

– Валяйте.

Франног приосанился, вышел на солнце и сказал важно:

– Учтите оба, я говорю об оккультных таинствах Востока, кои мудрецы и чародеи Запада признают лишь частично, однако – признают. И не сметь насмешничать, пока я рассказываю! Итак… У простого человека плоть контролирует тело, склоняя его к пагубным страстям и страстишкам. – Он поочередно глянул на меня и Вандору, и от взгляда мудреца на щеках принцессы пробился румянец. – Но укротить ее проще, чем познать и укротить свою душу, в которой горит частичка огня Единого Духа Вселенной. Те, что выбрали укрощение плоти… стали святыми…

– Угу, терпилами.

– Терп… что?

– Продолжайте, не отвлекайтесь.

– Но другие идут дальше. – Для наглядности Франног, как некогда Стерамон, показал мне ладонь с двумя вытянутыми пальцами. – Гляди. Указательный – магос, средний – логос, сиречь душа Вселенной, которую иные называют Творцом. – Франног ткнул в ладонь под пальцами. – До поры путь их вместе, но затем они расходятся. Я внятно объясняю?

Выражение моего лица стало деревянным.

– Средний длиннее будет.

– Кхм-кха-а! – В глазах старика промелькнуло раздражение. – Ну… пускай. Избрав стезю мага, ты закроешь путь к логосу. Ибо познание духа есть отречение от материального мира и взгляд внутрь себя, а магия тесно связана с нашим физическим, вещественным бытием, хоть и черпает силы из астрала.

– Да уж, про потенцию магов вы мне внятно пояснили. И про вялую конституцию принца я теперь понимаю, хм, да, понимаю…

– Кхм-м! Параграф о расхождении пути философы Запада не признают, из-за него была кровавая драка на Пятом соглашательском конклаве в Тетли… – Аскет вздохнул. – Итак, после достижения определенного этапа нужно выбирать, куда двигаться. Туда, – палец Франнога проткнул небосвод, – или… вбок. Туда, в небо, устремляются единицы. Слишком многим надо пожертвовать, слишком долгий путь пройти, и никто до сих пор не доказал, что этот путь верен. Но, как говорят, по окончании второго пути, познав и укротив свою душу, ты познаешь Творца, и воля познавшего станет абсолютной, а силу он обретет почти божественную. Заметь, я не веду тут речь о банальной антропософии.

– Ага.

Серые глаза чудодея уставились на меня не мигая:

– Что-что?

Я пояснил безмятежно:

– Я сказал «ага».

Франног вскочил:

– Я это слышал, осел ты эдакий! Я тут распинаюсь, читаю серьезную лекцию, но вместо разумных встречных вопросов слышу только… «ага»!

– Ого? Бросьте, Франног, я же солдат. Ну, я примерно понял, о чем вы толкуете. Попрать все земное, соединиться с мировым духом… Я уже слышал эти разговоры, когда нас обрабатывали в казармах жрецы Шахнара. Мол, чем больше налегаешь на аскетизм, тем ближе ты к богу. Я знаю, к чему они это болтали: через неделю нам урезали жалованье и паек, так что поневоле пришлось затянуть пояса. А единственного приличного лекаря перевели в гарем к Барнаху – все восемьсот его жен подхватили какую-то сыпь… Кстати, знаете, мужчине не просто получить допуск в гарем. Беднягу кастрировали против его воли, вот такая история.

Вандора охнула.

Франног же воздел к розовым небесам сухонькие кулачки:

– О Шахнар!

Я подпер щеку кулаком, поставив локоть на колено.

– Я даже знаю про реинкарнацию! Ведь вера в Шахнара допускает такой исход?

– Э-э… На Пятом вселенском соборе под давлением йендийской ветви конфессии было принято допущение, что грешникам, возможно, вместо ада суждено бесконечное путешествие по все новым телам, при этом их сознание, конечно, умирает вместе с отжившим телом, а душа, как бессмертный сосуд…

– Аргх! Ну и скажите мне, какой дурень это придумал? Нет, придумал, наверняка, не дурень, а сумасшедший, но какой дурень в это верит, а главное – зачем? Если душа – временное вместилище моего сознания, вроде кувшинчика, в котором до поры плещется вино, какая мне польза верить в это? Какое мне дело, что нальют в кувшинчик после того, как мое вино будет выпито?

Мудрец замялся:

– Ох… Твои слова отдают ересью!

– По-моему, ересью отдают большинство мистических учений. Естественно верить в Творца, и мне все равно, какое у него имя – Уреш или Шахнар, или Иегова, или Яхве, но на эту веру разные умельцы накручивают столько, что хребет бедного простого человечка ломается: «хрусть!», и он уже не человек, а это… которое ползает и пресмыкается…

– Ай-ай-ай! За эти слова в Селистии тебя давно посадили бы на кол!

– В Селистии я держал язык за зубами. Жрецы кое-как терпели, что мы, солдаты, разных вероисповеданий. Нам даже позволялось держать в казармах раскладные алтари своих богов. Однако нас старательно обрабатывали, чтобы мы перешли к Шахнару под крыло. Франног, я уважаю Шахнара, и хватит об этом. Вполне допускаю, что именно он – это истинный облик Творца, как мне талдычили местные жрецы. А ваша лекция была выше всяких похвал! Видите, даже я кое-что понял! Стало быть, принц… Ему закрыт путь в маги, и он выбрал дорожку подлиннее?

– Ох, болван, я еще не закончил! А принц… ты же видишь, он собрался жениться!

– Заранее ему сочувствую. С его проблемами и вялой конституцией – для него это будет нелегкий брак.

– Шахнар! Тупица! Он просто остановился на определенной ступени и не идет выше. Он взял от духовных практик Востока все, что посчитал нужным для роста своей личности и своего правления. Но, мне кажется, хотя большинству не достает на это срока человеческой жизни, он мог бы подняться на самый верх, до самого конца лестницы!

Я сказал, поразмыслив:

– Он остановился вовремя. Это, скорее, говорит о его недюжинном уме… ну и про вялую конституцию не следует забывать. А сколько человек одолело лестницу до конца?

– Достоверны три случая. Три за десять тысяч лет, и все они были в Йенди.

– Ну и что, эти познавшие раздвигали моря-то?

– Э-э, не совсем.

Я подмигнул Вандоре:

– Ага, так и думал – здесь какое-то жульничество!

– Никакого жульничества! – У Франнога был вид, словно его поймали с тузом в рукаве. – Считают, будто познавший себя способен на все, что не противоречит воле Творца, и ему ни к чему мелочные забавы вроде расторжения вод. К слову – на предпоследней ступени, будучи подступившим, он может не есть, не пить, не спать и постоянно левитировать на любую высоту. Правда, ничего другого он не умеет… Известен случай, когда один из подступивших, задумав подняться до солнца, упал с неизмеримой высоты ледышкой и разбился на миллион кусков.

– Ближе к теме, Франног! Ну, что там эти трое?

Мудрец разволновался и начал ходить кругами.

– Что ж, слушай. Переход к последней ступени совершается мгновенно. Вокруг подступившего всегда толчется народ, если только он не улетит медитировать подальше от чужих глаз, скажем, в безлюдные горы, и свидетелей более чем достаточно; там, должен сказать, процветает торговля напитками, едой и лучшими местами. Итак, первый трансформировался в прозрачную антропоморфную сущность с пленчатыми конечностями в виде огромных крыльев бабочки. Окинув людей презрительным взглядом, он улетел в сторону Последнего океана, и больше его не видали. Второй исчез, растворился на глазах, затем возник через секунду – уже с поседевшей головой, изрек загадочные слова «Fignya kakaya-to!» и пропал навсегда. Мыслители утверждают, что в этой фразе заключена правда об устройстве нашей Вселенной, осталось ее только разгадать. Сейчас она выбита на золотых скрижалях в Храме Семи Богов в Йенди, и все мудрецы мира уже семь тысяч лет бьются над ее смыслом.

– А третий? Третий случай?

– Третий? – Франног почему-то смутился и покраснел. – Он… кхм… О нем лучше промолчать.

Я подумал, прикусив губу.

– Это что же… духовные практики принца… Не пить вина, не есть мяса, это оно?

Франног наклонил голову:

– Разумеется. Или ты думаешь, можно укрощать плоть и познавать душу, треская в два горла все что угодно?

– И в эту же копилку… э, так сказать, воздержание?

– Это непреложное правило. Первое правило. Естественное, как наше дыхание.

– Не замечал я, чтобы принц был особенно воздержанным.

Франног в досаде всплеснул руками.

– Ну, значит, есть люди, кому духовный рост дарован и без воздержания.

– Что и требовалось доказать: одним дается все – другим ничего.

Старый мудрец кивнул:

– Мир несправедлив, это его единственная непреложная истина.

Я выставил перед собой ладонь, будто щит:

– Уво-о-ольте! Знаете, что я скажу на это, Франног? Чем так жить, я лучше сдохну! Вандора, а ты? Готова поститься и воздерживаться для духовного роста?

По глазам принцессы было видно – она бы не пошла на это ни за какие коврижки.

Мудрец, улыбаясь, сдвинул плечами:

– У каждого своя дорога.

– Вот-вот. – Я приподнялся, массируя ладонью крестец. – Почему нельзя выбрать золотую середину: умеренно есть, так же – пить, умеренно тра… – Мой взгляд упал на принцессу, которая слушала меня более чем внимательно; мужской костюм из светлой ткани весьма шел ей. Да ну, она выглядела в нем прелестной чертовкой. – Нет, с последним я не согласен. Неумеренно. Пока кипит кровь – глупо прикручивать фитилек. Но при всем при этом – можно же оставаться человеком… ну, нормальным? Не совершать слишком уж дурных поступков, не сеять зло вокруг себя?

Нажмем паузу. Нет, вы слышали, как я запел? Да в жизни не ожидал от себя таких речей. Нет, по-моему, мне нужно лечить головушку. Я – мразь, негодяй и невоздержанный подонок и останусь таким во веки вечные! Верно же, да? Верно?

Франног смерил меня внимательным взглядом.

– У каждого своя дорога.

– Ох!.. Ладно, доберемся до Фалгонара, придумаю учение: «Умеренные люди за умеренные удовольствия без гонореи». Смею надеяться, от побережья Тарентии наши с принцем дорожки расходятся. Он обманул нас с зельем… Ну, что ж, я не брал с него клятвы быть правдивым. Зато взял слово оставить нас в покое, и это слово, я вот настолько уверен… – я провел невидимую линию от пальцев правой руки до ключицы, – он сдержит. Нам не о чем беспокоиться, он же у нас Справедливый! Давайте лучше подкрепимся, а потом я схожу на разведку.

Мы основательно подкрепились, а потом я сходил на разведку. Вернулся быстро, Вандора потом говорила, что выражение глаз у меня было – будто я отхватил по темечку дубиной.

Но это была ложь. Я отхватил по темечку разводным ключом.

– «Малку» берут на буксир, – сообщил я. – На берегу остались восемь человек и общая любимица – собачка Борго, мелкая брехливая шавка. А предводитель отряда – принц Тендал. – Я помолчал, затем продемонстрировал правую руку, задумчиво положив на ее сгиб ладонь. – Франног, Вандора, я обмишурился ровно настолько. Это погоня.

Я сразу решил, что путь по воде для нас закрыт. Даже прибрежные города были отныне опасны: Ассамблея Старейших, что правила Южной Тарентией, благоволила Тендалу, борцу с Менд и Меркхаром. Они с превеликим удовольствием помогут в розыске преступников, несостоявшихся убийц наследного принца империи. Тем более, приметы известны: громадный белобрысый детина, рыжеволосая девчонка и плешивый крючконосый старикашка; глаза у всех троих – безумные, речи – скандальные. Настолько приметную троицу даже в женские платья не оденешь, а как еще укрыться от глаз поимщиков, я не знал.

После краткого совещания с Франногом было решено двигаться в глубину Тарентии, потом взять в сторону и выйти к перевалам в массиве Аннордаг. Перевалы, сообщаю, служили условной границей с Фалгонаром – пересечем их, и вуаля, мы в густонаселенном Фалгонаре. Затеряться в нем намного легче. Ну а кроме того, я ведь заранее вбросил принцу дезу, что уж куда-куда, а в Фалгонар ни ногой.

Так и поступили.

Потянулись оливковые рощи, ничейные придорожные смоквы, уже наполовину обобранные такими же путниками-оглоедами. Склоны холмов кучерявились виноградниками: одни сорта уже поспели, другие еще наливались соком, но молодое вино встречалось в каждом поселке. Только, увы, не радовало, не до того было мне: мы драпали, улепетывал со всех ног, а сумасшедший принц дышал в затылок. Смуглые крестьяне-недомерки были дружелюбны, их радушие утраивалось, когда я показывал им серебряную монету из запасов Тендала. Навязчивое гостеприимство встретилось только раз, но мне удалось отстоять свои деньжата, разбив несколько горячих голов. А после случая, когда пара проводников решила улепетнуть с золотом Тендала, я решил обходиться без наемной помощи.

На второй день, когда стало ясно, что принц наседает нам на пятки, я купил Франногу осла, себе – каурого мерина и Вандоре – серую в яблоках кобылку, подружку, так сказать. От спешной тряской езды еще сильней разболелась сорванная спина, мне казалось, что в крестец при каждом шаге коня вбивают острый железный гвоздь.

Вандора узнала историю нашего плавания на «Выстреле» в подробностях. Но постоянно задавала уточняющие вопросы, вплоть до мелочей – видимо, с целью проверить, не лгу ли я. К счастью, о беременной герцогине, что осталась в Селистии, я не заикался, а у Франнога хватало ума хранить эту тайну, ну а мои поступки начиная с атаки пиратов не были столь уж ужасны, чтобы за них приходилось краснеть. Впрочем, я умолчал о заклятии, коим Франног связал наши жизни. Кваэр был, так сказать, делом интимным. Вандора до сих пор пребывала в сладкой уверенности, что я отправился за море на ее поиски, и это только усиливало ее страсть ко мне… и, черт, ее чувства. При этом она была уверена, что мы с мудрозвоном ночей не спим – планируем освободить Нэйту. И эту ее романтическую убежденность я тоже старался не трогать, как заправский манипулятор. Принцесса пребывала словно в дивном сне: чудесное волнующее приключение с прекрасным (я себя имею в виду) мужчиной, которого она вожделела много месяцев. О-о-о! Да еще эта погоня… Кстати, Вандора подтвердила – если бы мы сдались Тендалу еще на корабле и рассказали историю потери Нэйты, он устроил бы нам сладкую жизнь. А нынче принц, если нас поймает – сотворит с нами вещи совсем уж скверные. Голос принцессы не будет решать ничего. Принц, аки записной диктатор, живет только своим умом.

– Я думаю, он и меня не пощадит. Если узнает, что я пошла с тобой добровольно, – промолвила как-то Вандора и весело мне подмигнула. – Но ты же меня не выдашь под пытками, нет?

Хорошенький вопрос она мне задала!

Дорого бы я дал, чтобы воспринимать жизнь как адреналиновое шоу, без меры прекрасную и опасную игру. А ведь она воспринимала ее именно так!

Небо с каждым днем все больше наливалось розовым цветом, как ягодицы девушки, которую в порыве страсти шлепают все сильней.

– Атро, – несколько раз проговаривал Франног, посматривая ввысь. Голос его звучал встревоженно.

Атро… Это имечко не давало мне покоя. Но времени расспрашивать Франнога пока просто не было.

Принц следовал за нами как приклеенный. Не помог и крюк в двадцать миль через безлюдные места Эдорской провинции: Тендал висел на наших плечах. Как и почему – на эти вопросы не было ответа. Принц, однако, не слишком торопился, словно был уверен, что рано или поздно загонит свою дичь. Так оно и было – мы, двигаясь днем и ночью с редкими передышками (вру я, ну какие передышки, мы с Вандорой и ночью-то не слишком спали), начали потихоньку выматываться. Чичо, который вез Франнога, тоже приустал и все чаще артачился, норовил укусить или лягнуть копытом.

Знаете, наверное, проще идти к логову темного властелина, чем драпать от человека, который, в общем, ничего особенно дурного никому не сделал в этом далеко не самом лучшем из миров. Правда, Нэйту не любил и готов был обречь девушку на прозябание без любви – и это в лучшие ее годы… Это был, пожалуй, его самый главный грех.

На третий день холмы превратились в невысокие, покрытые зазубринами горные цепи, над ними нависли снежные шапки главного хребта Аннордаг. На склонах, впрочем, все еще были пышные луга, изредка попадались пастушьи деревеньки. Мы не смели останавливаться в них надолго. Дома – это ловушки, а я собирался дать бой загонщикам только в том месте, которое выберу сам.

И вот – горы. Мы начали подъем на хребет.

Хух. Теперь я вернусь к тому эпизоду, с которого началась предыдущая глава. И не смотрите на меня такими глазами – я знаю, что становлюсь слишком речист в ущерб экшену и прочим штукам. Не бойтесь, прочие штуки впереди. Можно, я поменяю их на бутылку водки, напьюсь, усну и проснусь в мире Земли, а?

– Принц – подлый говнюк, проклятое брехло, гнида тонкожопая! У-у-у!

– Ты повторяешься, – заметил Франног. – За эти дни я узнал пословиц больше, чем за всю жизнь. И не все они были пристойными. Тендал сделал то, что сделал. Значит, у него были свои резоны попрать клятву. Хотя я и удивлен, признаться… Я-то полагал Тендала человеком непреложной чести!

– Я тоже, Франног. Я тоже. Нет, это ни в какие рамки не укладывается: принц настолько ненавидит меня, что нарушил свое королевское слово… И я теперь до конца дней имею полное право называть его – «Тендал – бесчестный говнюк»!

Вандора, все это время молчавшая, вдруг хмыкнула.

– Олег, ну-ка, дословно повтори клятву, которую ты взял с моего братца? Я слышала ее мельком…

Я повторил.

Она расхохоталась так, что осел поджал уши (поправка: поджали уши сразу три осла – Чичо, Франног и ваш покорный слуга – а почему я возвел нас в ранг почетных ослов и нечетных олухов, вы сейчас узнаете).

Вандора подбежала ко мне и схватила за локоть: судя по искрящимся глазам, происходящее ее неимоверно забавляло.

– Олег, Олег! – Черт, она тоже изредка проговаривала мое имя с ударением на «о». – Ты понимаешь глупость, которую сотворил?

– Глупость? С чего вдруг? Я взял клятву с человека чести, – каковым сам не являюсь, следовало бы добавить, – и ожидал, что она будет исполнена! Что не так?

Вандора заливисто хохотала.

Я сграбастал ее за плечи, потряс, а затем отвесил смачного шлепка по задней части, что, впрочем, ее только раззадорило. Я шлепнул еще пару раз, но это не возымело действия.

Ответила их высочество только тогда, когда приступ хохота сам собою прошел – минут через пять, ответила, все еще прихохатывая – до того ей было весело.

– Олег, Олег, дурень ты мой замечательный. Ты взял клятву с моего братца, обращаясь к нему как к монарху.

– Именно так. И что?

– Ты сказал: «Поклянись своим королевским словом».

Я приблизился к Вандоре на шаг, кулаки сжаты – вот-вот взорвусь снова.

– Именно так. И?.. Что, маленькая плутовка, я сделал не так?

– Олег, Тендал – не король. Он – принц. И пока на его голове нет короны, он не может давать королевское слово! Его клятва была пустышкой.

Я до крови прикусил губу.

Понимаете, Вандора лгала. Она, несомненно, слышала клятву, что я взял с Тендала, во всех подробностях. Слышала – и не предупредила меня, играя в какую-то свою игру. В какую? Это мне предстояло выяснить. Но я подозревал, что принцесса снова пошла на поводу своей интуиции.

– Тц-тц-тц… Сынок… – проблеял Франног, – чем ты думал? Почему не посоветовался со стариком? – Не дожидаясь ответа, он поднял воспаленные глаза к небу, безмолвно молясь Шахнару. Затем полез в переметную суму и вытащил плетенный из конского волоса шнурок, на котором висела плетенная же из конского волоса ладанка размером с кулак младенца, от которой исходил аромат разных трав. Франног протянул эту радость мне:

– Повесь на шею.

– Что это?

– Обещанное.

– Амулет-абсорбер?

– Точно так. Пока вы… разглядывали принца сквозь подзорную трубу, я доделал амулет, найдя последний ингредиент – лист самшита. Амулет будет брать на себя твои неудачи.

Ладанка была тяжелой. Видать, старик напихал туда не только листья, но и разные камешки и еще что-то. Черт его знает, что суют в такие амулеты – может, когти летучих мышей, маринованные жабьи глаза, уши крыс и прочие магические деликатесы. Я надел, заправив ладанку под рубашку.

– Носи его не снимая. Всякий раз, когда амулет будет брать на себя твою неудачу, ты ощутишь тепло. Если неудача будет крупной, тебя обожжет. Не бойся, так должно быть.

– Ладно, – сказал я. – Успокоились. Улыбаемся и пляшем. Поедим и сориентируемся на местности.

Малость перекусили. Затем я расстелил на кочке карту, добытую на «Малке», и начал водить по ней пальцем, временами поглядывая на заснеженные пики. Опыт странствий в горах у меня был.

– Ежли брать по прямой, наш кусок – с хвостиком сто миль. Недурно, вообще-то, как за четверо суток. Больше мы не петляем, значит, осталась мелочь. Три-четыре перехода, и выйдем к седловине между Большеньким и Тенвиром. Там перевал, селение Аб… Абор… Не вижу, затерто. Принц знает, что мы туда идем? Нет, не думаю. Его резоны: мы петляем по Тарентии, чтобы оторваться от погони. В этом «Абор-затерто» мы наймем проводника, и вот он, Фалгонар! Но принц загонит нас раньше. Всегда думал: спрятаться в горах легче легкого! Что, за нами медом намазано? Не понимаю!

Я подошел к Чичо и ласково потрепал животное за холку. Потом взгромоздил на него поклажу.

– Вставайте, Франног. Вандора, подъем! Пора двигать. До ночи еще один переход.

Однако, когда старик с оханьем умостился в седле, Чичо вновь заупрямился. Сколько не понукал его мудрец, серый стоял на месте. Ни мои угрозы, ни ласковые уговоры мудреца вкупе с почесыванием мохнатых ослиных ушей не помогли – кажется, Чичо решил пустить на этой дороге корни.

– Есть два способа укрощения ослов, – задумчиво сказал я, опираясь на самшитовую палку. – Первый гуманный – повесить перед его мордой пучок свежей зелени, или репейников, или что они там любят, и ехать, пока руки не устанут держать удилище. Второй прямой и жестокий, против которого протестуют жены селистианских аристократов, эти, из общества «Понежнее»; нечего им больше делать, кроме как доставать бедных крысобоев и возчиков столицы. В нашем положении «понежнее» равно самоубийству, значит…

Я изо всех сил огрел ишака палкой.

Амулет обжег мою грудь. Я ужаснулся, поняв, что сейчас может произойти.

С отчаянным воплем Чичо рванул вверх по узкой дороге. Мудрец закричал что-то наподобие «И-и-и-я-я-я!», тряпичной куклой мотаясь в седле.

Он исчез за поворотом, и, как писали о Горлуме в каком-то из переводов «Властелина колец», «больше его не видали». Вру, конечно.

Пока мы разыскивали мудреца, я каждую секунду ожидал, что сердце мое остановится. Ну, вы помните, что Франног связал наши жизни одной нитью. Если осел сбросил его на дорогу или, скажем, в пропасть… И старик лежит на ее дне, и жизнь его дотлевает, как фитилек у прогоревшей свечи…

Удивляюсь, как я не покрылся сединой.

Мы отыскали его через десять минут: Франног в весьма растрепанных чувствах умостился на обочине под кустом боярышника и едва слышно охал:

– Ох! Ох… Ох-ох… Ох!

На колючках куста ветерок тормошил размотанную ленту тюрбана. За кустами виднелся крутой обрыв.

– Моя одежда, мой спальник, еда… – перечислил старик, глядя в одну точку. – Падая, я ухватил только суму с манатками Бакинчу. Сынок, сидя здесь, я понял вот что: твоя неудачливость – крайне заразная штука. И еще: в определенных обстоятельствах ты ведешь себя как последний дурак.

– Амулет, – промолвил я, тыча пальцем в собственную грудь. – Благодарите небо. Иначе…

Франног заохал.

Я оглянулся по сторонам:

– Где осел?

Старый аскет молча указал на пролом в кустах.

Так я стал виновником смерти ишака.

Я посадил Франнога позади себя. Таким макаром мы одолели еще с десяток миль, перевалив очередную гору. К ночи погода испортилась, зарядил мелкий дождь. Я срубил в стороне от дороги некое подобие шалаша. Там мы утешились остатками разбавленного вина. Разговор не вязался – нас охватило предчувствие скорой и очень скверной развязки. Франног вынул из подсумка запаянный хрустальный фиал с жидкостью, флюоресцирующей зеленым матовым светом, если ее потрясти. Я развернул карту, долго смотрел, встряхивая колбу, когда свет начинал меркнуть.

– Перед «Абор-затерто» еще три поселка, – в конце концов сказал я. – Сдается мне, если завтра я ничего не надумаю, придется решиться на крайние меры. Деньги-то при мне. – Я хлопнул поясную суму, там звякнуло.

– Собрался подкупить горцев? – прошелестел Франног.

Я выдержал паузу, чувствуя на себе взгляд Вандоры.

– Не хочу, но придется.

– Затея сомнительная: тарентийские горцы не слишком боевиты.

– Сказочно! Но и среди них попадаются рисковые ребята! С Тендалом семь бывалых рубак и ручная собачка породы пекинес. Люди преданные и стойкие, по его слову приколют родную маму и не спросят: «Чего ради?» Для засады мне потребуется человек пятнадцать… Зажму нашего принца в какой-нибудь лощине… Мы будем бросать камни и стрелять из луков, потом возьмемся за кинжалы, начнется свалка… Ахарр! Тендала могут отправить к пращурам на небеса. Только это меня останавливает – я не хочу его смерти. Нет, еще я боюсь, что наемники без всякой работы приберут к рукам гонорар. Я не хочу его смерти, Вандора! Надеюсь, удастся перебить часть людей принца и принудить его сдаться.

Колба мигнула и начала гаснуть. Я не стал ее трясти.

Принцесса молчала. Она лежала позади меня у стены и молчала. Иногда я оглядывался. В темноте поблескивали ее глаза.

В голосе старика прозвучала апатия:

– Увы, сын мой. Сдается мне, ты выбрал единственно верный способ остановить Тендала. Дам совет: ищи случай. Так обычно говорят северные мудрецы. Судьба часто предоставляет спасительный случай, даже в обстоятельствах почти безвыходных, нужно только его разглядеть, но в этом-то и состоит основная проблема: большинство людей слепы.

Я вздрогнул: разговоры о случаях пугали меня все больше.

Спали мы… раздельно. Скажем так: Вандора не удостоила меня даже мимолетных объятий. В шалаше, конечно, присутствовал третий, и никаким сексом мы не могли заняться, но она, по крайней мере, могла бы меня обнять. Мои же руки, тянувшиеся к ней во мраке, получили от ворот поворот, как в том анекдоте про советского и вьетнамского космонавтов: «Ничего, гад, не трогай!»

И еще: даже сквозь сон я ощущал, что принцесса бодрствует. Умею я чувствовать женщин (не только внутри, но и снаружи). Она лежала с открытыми глазами и думала. Кажется, до нее наконец дошло, что великолепное приключение, во время которого кипит кровь и поет душа, грозит обернуться страшнейшей драмой, в которой она будет вынуждена принять либо сторону родного братца, либо – сторону любимого мужчины.

Во сне мне постоянно чудился дробный конский топот загонщиков. Поэтому я не слишком испугался, когда нервозная дрема прервалась тычком кулака в бок.

Франног встряхнул светильником над моей головой:

– Я понял! Ох на, сявки потрошенные, я все понял!

Блеснули глаза принцессы: она слушала лежа, внимательно слушала.

– Отыскали смысл жизни?

– Ду-урень! Олух! Тендал не маг, но у него способности медиума! Ясно?

– Не совсем. – Я поежился: с веток капало.

– Впадая в транс, он шпионит за нами, прослеживая путь твоей души через астральную проекцию! Не слишком мудреный процесс, хотя и требует времени – полчаса, час, все зависит от таланта. Таким образом, он всегда знает примерное направление твоего бегства.

Тревожный холодок коснулся затылка.

– Почему зацепил… мою душу?

– Во-первых, он тебя ненавидит, и ненависть удваивает его силы. Второе и главное: у него твоя вещь, нечто интимное, что ты забыл на «Малке».

– Подштанники?

– О боги, не ерничай хотя бы сейчас! Эта вещь… не могу понять… нечто близкое, может, прядь волос? Но у тебя короткие волосы! Это не одежда – ты был одет с чужого плеча. Перевязки с кровью… Я выбросил их за борт! Я думаю… мне кажется… я уверен: на этой вещи обязательно твоя кровь, иначе он не смог бы нащупать твою душу в Мире Теней. Но что это – мне не ясно. Я что-то выпустил из внимания, память у меня девичья. Если бы мы… каким-то чудом лишили его этого предмета, принц от нас бы отстал. Это все равно, что забрать у него компас!

– Драхл! – Я приподнялся на локте. – Кровь неудачника! Снова!

Лицо Франнога стало плаксивым:

– Увы! Посредством этой вещи Бакинчу мог бы обрезать нити, что соединяют твою душу с телом, но принц решил… я думаю, он хочет взять нас, – а особенно тебя, – живыми.

– Протухший поросенок!.. Что? Вы хотите сказать, даже если мы обманем погоню, Бакинчу через эту вещь может отнять мою жизнь?

Франног медленно кивнул:

– Запросто. Если на ней твоя кровь.

Я вскочил (не слишком удачно, ударившись теменем о свод шалаша):

– Значит, я должен напасть на Тендала и отобрать у него эту штуковину, по возможности, не убивая его драгоценное высочество. Мне просто придется напасть на Тендала, если я хочу выжить. – О, снова мой эгоизм. Я, я, всюду я. – Слушайте…

Теперь я нагло вытурю вас, свидетелей моих похождений, из шалаша под дождь. Помокните там, рядом со стреноженными лошадьми, с целью сохранения интриги, ладно? До вас будут доноситься только обрывки моих фраз.

– Завтра мы… Но для начала… И обязательно наймем горцев… Магия, Франног, магия!

Однако впереди нас поджидали кровожадные твари.

Единороги.

Магия… Она похожа на математику и малость сложнее алгебры, ну, той, которую начинают учить классе в четвертом. Магию нужно зубрить. Причем зубрить как следует. Зубрить так, чтобы отскакивало не только от зубов, но и от чугунной башки нерадивого ученика, каковым я и оказался. Если несколько ранее я решил махом превзойти магическую науку и играючи сбросить с себя цепи кваэра, то теперь, по прошествии пяти часов поверхностного изучения основ, понял, что этот гранит для меня… слишком крепок.

Сразу же после совещания я не стал ложиться на боковую, а потребовал от Франнога обучить меня хотя бы одному атакующему магическому приему.

– Ну, молнии из рук или из нефритового жезла… нет, это из другой оперы, и из этого жезла вылетают отнюдь не молнии, ну, в общем, Франног, вы поняли, что мне нужно: атакующее заклятие. Как думаете, за короткий срок я смогу усвоить хотя бы одно?

– Зависит от твоих способностей, сынок.

Мудрец потряс фиалом, напустив в шалаш немного света, и взглянул на меня испытующе. Затем основательно порылся в суме, служившей ему вместо подушки, и выволок оплетенный в кожу гримуар Бакинчу.

Вандора смотрела на нас, подперев голову рукой.

Старый аскет принялся листать гримуар, уложив его на ноги, скрещенные по-турецки, молча шевеля губами и водя пальцами по строчкам.

– Ну вот…

– Что?

– Нет, это ты не усвоишь. А вот…

– Что?

– Это ты тоже вряд ли успеешь постичь. А если?

– Ну-у?

– Не-е-ет.

Я выматерился по-русски.

– Может быть, разве что, ну… э-э… заклятие изгнаний вшей.

– Чего-о?

Мудрец уставился на меня виновато.

– Сынок, все атакующие заклятия слишком сложны для новичков и отнимают у мага очень много сил, поэтому опытные маги, такие, как Бакинчу, предпочитают вшивать готовое заклятье в какой-либо артефакт вроде того жезла с перидотом… Без него…

– О черт… Говорите прямо: без артефакта я, что, не смогу атаковать принца каким-нибудь серьезным заклятием? А если и смогу – то после атаки стану не сильнее мыши?

– Э-э… думаю, нет… не совсем… то есть да, именно так… надо еще почитать. Может быть, я найду нечто, подходящее тебе…

Вандора хмыкнула с оттенком презрения.

Франног еще почитал, неторопливо листая страницы. Под этот шелест я и уснул, правда, ненадолго. Мудрец растолкал меня нервозными тычками.

– Нашел! Я нашел одну формулу! Видишь? – Он потряс фиалом и ткнул пальцем в страницы, исписанные какими-то неясными мне знаками – словно их оставила своими лапами пьяная ворона.

– Я не понимаю.

– Ох… я забыл… ты не разумеешь по-йендийски!

– Нет, этот язык мне неизвестен.

– Тогда… нам придется отложить заучивание до рассвета. Я буду переводить и записывать формулу заклятия на понятном тебе языке прямо на земле. А пока – послушай основы, базис, который поможет тебе в дальнейшем изучении магических наук…

Базис оказался настолько путаным, нудным и ужасно тяжелым, что по прошествии пяти часов я начал ощущать себя первокурсником исторического факультета, случайно угодившим на лекцию по сопромату для четвертого курса. Вандора не выдержала и уснула, демонстративно повернувшись ко мне выдающимся тылом. Слушая Франнога, я иногда смотрел на этот тыл, чтобы не уснуть. Люблю я женский тыл, очень люблю. Впрочем, спустя некоторое время старый долдон принялся задавать мне вопросы, чтобы узнать, насколько я усвоил материал, и, если не получал внятного ответа, злился, ругался и угрожал воткнуть перо мне в бок. Когда в щели шалаша заглянули робкие лучики рассвета, мы все еще топтались вокруг начальных основ.

– Итак, сила, которую может зачерпнуть маг из Астрала, напрямую зависит от его кондиций и базируется на конституции его тела, а также на энергии его витальности, от которых в совокупности проистекает возможность трансформировать заемную астральную энергию внутри тела и направить ее вовне в измененном заклятием состоянии… Повторяй слово в слово!

Я начал повторять, сбился на пятом слове, на седьмом – окончательно потерял нить, за что получил от Франнога увесистую плюху.

Это было настолько внезапно, что я не успел поставить блок.

– Повторяй!

– Франног, да вы что!

– Еще раз собьешься, пересчитаю зубы! Ты нерадив и не понимаешь, что такое магия и как ее нужно уважать! Ты хочешь достичь цели? Повторяй! Ты хочешь победить? Повторяй! – Мудрец вновь проговорил фразу лекции. На сей раз я сбивчиво, кое-как, но повторил.

Франног смотрел на меня жестко:

– Сынок, как твой ментор, я выбираю методы воздействия. Если ты хочешь учиться магии – ты будешь учиться. Но – ты будешь учиться. Ты меня понял?

– Франног, я буду учиться, но еще одна плюха – и вы получите сдачи.

– Я просто рассчитываюсь за те пощечины, что получил от тебя на «Выстреле», сынок. Уже рассвет, ты можешь час отдохнуть, затем мы пойдем заучивать формулу, которая, возможно, поможет тебе в атаке. Учти – с этого момента и до момента атаки тебе необходимо строгое воздержание. Тем действенней будет магия.

Вандора за моей спиной чуть слышно усмехнулась и ее маленькие горячие ладошки уперлись в мою спину, а затем превратились в две кошачьи лапки, скребущие меня коготками. О-о-ох, как же меня это всегда заводило. Чертовка, кажется, подписала с мудрецом пакт о взаимном издевательстве над Олегом Ковалевым. Я стряхнул ее руки, ляпнув что-то непотребное.

Потом улегся и мгновенно уснул.

Ладно, вру, сперва я прижал к себе принцессу.

Я снова был в вихре сияющих элементалов, которые пытались построить защиту против существа, басово гудящего где-то за моей спиной.

Существо выкликало только одну фразу, торжествующе ревело, а не выкликало:

– ЯЖИИИИИИИИИИВ! ЯЖИИИИИИИИИИВ! ЯЖИИИИИИИИИИВ!

Я снова увидел огромные лица, искаженные страхом. Среди них было и лицо Грануаль, без всякого шрама на скуле.

Возможно, я вижу картины прошлого? Странно, ведь ощущения подсказывают, что каким-то образом мне транслируют события в реальном времени. Пусть даже это всего лишь сон.

– Вырывается!

– Он вырывается!

– Не удержать, Мандзарнан!

– Джоссер, он рвет сети!

– Отсекайте элементалов, скорей!

– Держим все! Все! Все-е-е-е!

Голос Грануаль сказал сухо и холодно:

– Он еще в сетях. Он останется в сетях. Кладите заплату.

Затем последовала слепящая вспышка, и меня выбросило в реальность. К счастью, вместе со вспышкой не последовал ментальный удар.

Сон (ну, ладно, реалити-шоу) вкусил только я. Ни Вандора, ни Франног не увидели ничего похожего.

Я выбрался из шалаша, потянулся и ахнул: небо на юго-востоке, там, где находилось Срединное море, переливалось перламутрово-розовым занавесом, текущим по небу в виде длинной, со змеиными извивами, ленты, составленной как бы из множества заостренных световых игл.

– Полярное сияние… Вандора! Франног!

Старик появился из шалаша практически мгновенно, блеснул лысиной, на которую уже наматывал тюрбан. В небеса он смотрел долго, не моргая, до слез.

– Полярное сияние, – повторил я, очарованный грандиозной красотой. – В моем ми… в моей стране, на севере, оно обычно зеленовато-синее, серебряное или стальное.

Старый аскет покачал головой.

– Сияние, Олег? Нет, это элементалы воздуха… выстроили за ночь защиту против Атро. Началось, началось…

Снова это имя. Мне не потребовалось много времени, чтобы сложить свои ночные видения и слова того старика, призвавшего меня, чтобы я «разобрался с Атро». Вот какие пироги… Атро жрет элементалов, как батарейки, как топливные элементы, и соответственно усиливается, пожирая их. И он уже не спит – это было сказано в предыдущем видении. Сейчас он в сети, но долго ли смогут его удерживать неведомые мне тюремщики?

– Атро? Да скажите мне наконец, что это за хрен!

Франног болезненно передернул тонкими плечами.

– Атро – тайный бог Меркхара. Существо, пробуждения которого боялись все, кто знает.

– Знают – что?

– Что Атро существует и может вырваться. Говорят, это один из самых старых младших богов, сосланный творцом на Меркхар за некие прегрешения. Подземные полости Меркхара были для него тюрьмой. – Франног взглянул на меня остро. – А жители Меркхара с незапамятных времен были тюремщиками Атро. Творец погрузил его в сон, и задачей обитателей Меркхара было постоянно удерживать сферу с Атро в неизменном состоянии, насыщая ее энергией. Атро слишком силен даже для творца – так говорят мудрые, и поэтому творец, не найдя сил его уничтожить, просто усыпил бунтаря. Другие утверждают, что усыпил он его потому, что слишком добр…

– Ага, либераст.

– Ась?

– Продолжайте, Франног…

– Атро спал многие тысячи лет. В какой-то момент связь с творцом была утрачена. Постепенно поколения тюремщиков выродились в отдельную касту, питающуюся божественными эманациями Атро, которые просачиваются сквозь сферу. Эманации эти дают жизнь длинную, насыщенную здоровьем и телесными удовольствиями. Так – постепенно – каста тюремщиков превратилась в чародеев, живущих непростительно долго и извращенно. Чтобы питать свои низменные пристрастия, они создали на Меркхаре гнездо пиратов. И те поставляют ко двору Первого Круга яства, пития, изысканных красавиц, сокровища и все, что нужно для ублажения плоти. Мудрецы полагали, что высшая каста Меркхара, по крайней мере, не будет забывать насыщать сферу энергией, но, похоже, вырождение зашло слишком далеко, контроль был утрачен. Атро проснулся.

Вдоль затылка пополз холодок. Вот так-так. А я-то тут каким боком? Как именно я мог бы справиться с Атро, даже если бы очень захотел? Похоже, Атро – местный аналог Сатаны, Падшего. И он проснулся.

– И что теперь? Атро пробудился и?

– Он пытается поглощать элементалов. Он усиливается. В какой-то миг он вырвется из сферы. Что случится тогда – никто не знает.

– Уверен, что ничего хорошего.

Аскет важно кивнул.

– Именно так. Мудрецы считают – Атро уничтожит наш мир, просто в отместку за долгие тысячелетия плена.

Я заметил, что Вандора высунула из шалаша взлохмаченные рыжие вихры и слушает внимательно. Обожаю взлохмаченных и не накрашенных женщин. Есть в них что-то первозданное, то, что вечно затеняет дурацкая косметика.

– И сколько осталось времени до… его освобождения?

Франног сморгнул слезы и повернулся ко мне.

– Тц-тц-тц… Я не знаю, сынок.

– Как думаете, сможет верхушка пиратов обуздать Атро, вновь… усыпить?

Старик покачал головой.

– Усыпить бога под силу только творцу. Неважно, как его зовут – Шахнар, Уреш или как-то еще. Но он пока молчит. Все, что могут делать пираты-чародеи, – питать сферу и не давать Атро поглощать элементалов, чтобы как можно дольше удерживать божество в плену. Может быть, им удастся держать его в плену десятилетия, быть может – годы, но, судя по элементалам, дела их плохи.

Да уж, видел я, как суетились дорогие чародеи. Значит, Грануаль – одна из них, из высшей касты пиратов-чародеев, вот почему сила у нее была – как у мужчины, а реакция – как у дикой кошки. Что касается пореза, то она, видимо, его залечила. Интересно, почему не использовала магию при атаке на «Выстрел»? Кажется, абордаж и драка со смертоубийством были для нее поводом пощекотать нервы, насладиться телесно, так сказать. Вот же тварь! Извращенная и подлая душонка. Теперь становится понятным, как пиратов навели на «Выстрел» – кто-то на корабле воспользовался магией, чтобы сообщать наш путь злодеям. Странно, что Франног не учуял ворожбы. Однако он маг слабенький, а тот, кто творил чародейство, вероятно, неплохо укрывался за каким-то магическим щитом.

– Значит, мы живем теперь как… – Я чуть не сказал «на пороховой бочке». – В постоянном ожидании конца света?

Старик кивнул.

Сказочно!

Стоп, картинка! Ребята, девушки, это что же получается – я претерпел столько лишений только для того, чтобы пропасть со всем миром? Не-хо-чу-у-у! Да я что угодно сделаю, чтобы мир уцелел! Даже… даже… Я даже принесу в жертву свою жизнь, вот до каких глубин благородства я докатился. Нет, я, конечно, не стремлюсь помирать – но теперь мне нужно хорошенько поразмыслить. Если неведомый старик призвал меня, чтобы я разобрался с Атро, значит, у меня есть для этого возможности, о которых я пока не знаю. И еще – это означает, что я должен… Я должен отправиться на Меркхар. Добровольно. Ох на!

Франног сказал, пожевав бескровными губами:

– Атро может пребывать в сфере годы или месяцы, или вырваться в настоящий момент. Элементалы, однако, построили защиту сами, ибо не хотят умирать. – Узловатый перст показал в сторону змеящейся перламутровой ленты. – Значит, Атро пока не может усилиться. Это хорошо. Но он раз за разом будет пытаться сломать защиту элементалов. – Палец снова указал на ленту. – Когда крепость элементалов исчезнет – счет пойдет на часы. А она исчезнет. Поверь мне.

Я подумал и сказал:

– Франног?

– Ась?

– Ответьте на вопрос. Только честно и откровенно. Это вы призвали меня пятнадцать лет назад?

Старик взглянул на меня с оттенком изумления. Его карие глаза, совсем не выцветшие от возраста, были сама невинность:

– Не понимаю, о чем ты толкуешь, сынок.

Мы позавтракали, я напоил коней и сбегал на рекогносцировку. Отряд принца пока не появился на дороге у подножия гор. Это было хорошо. Это было чудесно. Это было замечательно.

Затем Франног, шуганув Вандору, которая вознамерилась подобраться ко мне с тыла, снова взял меня в оборот. Я заметил, что в его руке появилась розга, и устрашился.

– Повторяй сегодняшний урок. После я ознакомлю тебя с основами твоей магической формулы. Как твой ментор и духовный наставник, я считаю вправе применять к тебе те методики потенцирования учебы, какие посчитаю нужным.

Розгой по заднице? Хороши методики!

Я повторил требуемый урок. Своими словами. Астрал – прослойка между пузырями миров, своего рода амниотическая жидкость, где плавают миры. Перед тем как зачерпнуть энергию Астрала, отдельным заклятием в ткани реальности делается прокол. Тело мага – фабрика по переработке и преобразованию энергии Астрала. Чем крепче маг – тем сильнее его заклятия. Там было еще много всего, что, с вашего позволения, я не стану пересказывать. Могу лишь заметить, что магия даже в теории – куда сложнее сопромата, ну а слабосильным чародеям не помешал бы местный аналог «Виагры».

Франног несколько раз взмахивал розгой, но ударить не решился – все-таки я, пусть и с пятого на десятое, но запомнил основы.

– Хорошо, – испустив глубокий вздох разочарования, сказал старик. – Ты, конечно, не семи пядей во лбу, но будем работать с тем, что есть. А теперь садись и смотри. Это – твоя формула. Ты будешь повторять ее не менее суток, чтобы запомнить. Потом я скажу тебе, что делать. Да-да, ровно одна формула, больше ты просто не осилишь – нет времени, да и таланта к запоминанию у тебя кот наплакал.

Он принялся рисовать на земле закорючки арвеста. Я потратил на зазубривание формулы не менее часа, потратил бы и два, и три, если бы Вандора не крикнула, что Тендал появился у подножия горной тропы.

Ох на! Мы снова двинулись в путь. Только на сей раз я умостил за спиной Вандору. Франног оседлал кобылу с таким видом, словно садился на морского конька.

Я ехал и повторял в уме формулу. Сложность ее соответствовала примерно расчету балки на прочность при изгибе. Перед глазами моими мельтешили знаки, накарябанные Франногом на каменистой горной почве. Знаков было много.

– Итак, в ближайшем селении я найму отряд джигитов… э-э, горцев отряд. Человек десять-пятнадцать, больше, я думаю, не нужно… И сегодня ночью мы, выждав, пока Тендал остановится на привал… О черт, что это?

На ветвях придорожного дерева висел труп волка с оскаленной пастью и остекленевшими глазами. Кто-то проделал в его боках дыру навылет и зашвырнул на высоту пары метров. Крови на дорогу натекло изрядно. И в кровяной корке виднелись отпечатки множества копыт.

Вандора охнула. Я выругался.

– Нихренашечки-чебурашечки… В лесу что-то сдохло. Франног, это что, так развлекаются местные жители?

Старый мудрец взволнованно покачал головой:

– Ох, нет!

– Знак какой-то местной шайки? Но труп совсем свежий.

– Ох, нет! Постой, сынок, принцесса! Да постойте вы, сявки потрошенные!

Мы остановились и подождали, пока старик (пришлось его ссадить) рылся в сумках с имуществом Бакинчу, наконец, он нашел какие-то порошки, снова умостился в седле (пришлось его подсадить).

– Можем трогаться, но очень осторожно, – сказал он.

– Что? Что происходит, Франног?

Мудрец потер ястребиный нос.

– Позже узнаете. Главное – ничего не бойтесь. Ясно?

Нечего сказать, успокоил! Я передвинул захваченную на «Благодати» саблю так, чтобы выхватить ее при малейших признаках опасности.

Мы проехали еще минут десять. Спиной я ощущал, что Тендал весьма сократил разделяющее нас расстояние. Вдруг из-за поворота впереди показалась телега, запряженная парой мулов. Она гружена была скарбом до самого верха, по сторонам шло целое тарентийское семейство – отец, мать и пятеро детей – от лба с меня возрастом, до пацаненка лет семи.

Испуганно зыркнув на нас, семейство прошло мимо. Следом потянулась еще телега, затем арба, затем какой-то бродяга с тачкой, груженной разными вещами. Приостановившись, он зыркнул на нас и нашел в себе силы крикнуть, аки Гэндальф:

– Спасайтесь, безумцы!

Я рискнул уточнить и спросил, от чего и от кого именно спасаться – может, сель сошел, или чума пришла, или грянул пожар.

– Единороги! Они сошли с ума! – отозвался бродяга и, побледнев, как следует налег на тачку. – Да бегите же, дурни! Они сошли с ума и убивают всех подряд!

Затем мимо нас проследовала целая кавалькада джигитов на конях, ишаках, мулах, еще телеги, арбы и тачки, коровы, собаки. Затем пастух с истошными воплями «Хуо! Хуо! Хо!» прогнал стадо овец, размахивая ярлыгой – пастушьим посохом со стальной загогулиной на конце. За овцами последовали коровы. Затем еще несколько человек, включая покойников (нет, покойники не шли сами, как заклятые Грануаль зомби – их везли на телегах, раны, оставленные единорогами, вызвали у меня страх где-то в области пятой точки). И вот дорога опустела, только горьковатая пыль, уже высушенная ранним солнцем, оседала на наших удивленных лицах.

Если помните, я говорил, что в здешних экосистемах уживаются совершенно экзотические зверюги. В море это физитеры и физалисы, а вот на просторах суши – единороги и разные другие твари, о которых я расскажу позднее. Про единорогов я слышал достаточно, даже видел одного в зоосаде царя Барнаха. Паренек (не Барнах) произвел на меня впечатление общим видом и орудием смертоубийства. Особенно он бесился, когда к его клетке подходили девственницы-весталки. Уж не знаю, по какой прихоти судьбы (а может, в результате выбрыков эволюции), но местные единороги безумно ненавидели девственниц и готовы были нанизать их на свой рог.

Франног поровнял свою кобылу с нашим жеребцом, чихнул и сказал.

– Сынок, боюсь, затея с наймом горцев не сработает… все сбежали. Мне следовало сказать тебе раньше, когда мы увидели волка… Единороги одержимы жаждой крови… Существа сии тонко настроены на магический мир, и возмущение в нем вызывает у единорогов нечто сродни безумию. Единороги, как слоны в период гона в Йенди, – нападают на селения и убивают всех, кто попадется им на глаза.

Я чихнул в ответ. Бросил взгляд через плечо. Где-то там, глубоко внизу, в туманной дали, принц фанатично перся в гору, снедаемый одной мыслью – разделаться с Олежкой и мудрецом и отобрать свою сестрицу. Интересно, он до сих пор считает, что Вандора – наша пленница? Наивный дурачок.

А мы… Мы оказались между молотом и наковальней. Вперед идти – погибнем. Назад – погибнем еще вернее от милостей Тендала. Остается разве что взлететь, но путь на небеса меня пока не прельщал. Найти бы местный аналог Мории, забуровиться поглубже и пересидеть и единорогов, и Тендала, и Атро.

Старый аскет прочитал мои мысли и, чихнув, вмешался:

– Вперед, Олег! Я знаю, что делать! Двигаемся вперед, не задавай вопросов.

Я тут же задал вопрос (чихнув):

– Уверены, что знаете?

– Да, я сумею отпугнуть единорогов!

– Франног, хочу уточнить: тут что, нет деревенских колдунов, шаманов и прочего отребья?

– Они не знают средств, которые бы отпугивали единорогов, сынок. Твари сии обычно безопасны и держатся на высокогорных пастбищах… Кто же знал, что Атро пробудится и они обезумеют и спустятся вниз… Такое бывало несколько раз, когда Атро шевелился, каковые записи есть в книгах мудрецов, но было это весьма и весьма давно.

Угу, угу.

– Скажите еще раз, Франног, вы уверены?..

– Да, дети, все будет хорошо.

Дети? Хм-м…

– Вандора, как, едем дальше?

Принцесса молча (чихнув) стиснула мою талию руками.

Я оглянулся через плечо.

– Читал я следующее: единороги особо ненавидят девственниц, хм, хм.

Вандора расхохоталась:

– Значит, среди них я буду в безопасности!

Моя девочка.

Селение лежало в горной долине, как на мозолистой ладони. Одноэтажные домики с плоскими крышами и черными провалами окон напоминали костяшки домино, которые выставили на мозолях неведомые великаны. Двинь пальцем – и костяшки посыплются, опрокидывая друг друга – прямо на опустевшие улицы, нам на головы.

Кое-где из труб еще вьются дымы – жители бежали в великой спешке. Селение большое, должен быть духан – местная забегаловка типа «Макдака», только в отличие от последнего, в духане кормят вкусно да еще и наливают разные веселые напитки. Однако не думаю, что там остался персонал. Но я – пропаданец на все руки. Дайте мне свежее мясо, хлеб и овощи, и я накормлю ими… самого себя. Ну и тех, кто мне дорог.

Постойте, я сказал, что мне дорог еще кто-то кроме самого себя?

Блин, выходит, что так.

Не хочу превращаться в добренького человека, но, кажется, это происходит помимо моей воли.

На перекрестке лежал истоптанный и вспоротый труп лошади. Круглые раны в теле, разорванный живот подсказали – это работа единорогов.

– Фыр-р-р! – раздалось впереди. Лошади заржали и попятились. Франног с трудом удержал кобылу, однако я заметил, что управляет он лошадью с определенной сноровкой. Ясно, что опыт у него есть, забытый, конечно, но есть.

Сначала ветерок донес весьма специфический аромат. Затем, щелкая тяжеленными раздвоенными копытами по камням улицы, на нас вышел единорог.

Вандора чуть слышно вздохнула.

Единорог напоминал лося – крупная рыжая скотина метра в три длиной, с небольшим горбом на шее, такая же губастая, как лось, с выпученными бессмысленными глазищами, в которых застыл розовый отблеск небес. Спутанная грива свисает по обе стороны могучей шеи рыжевато-ватными лохмами. Под шеей висит покрытый сивой бородой горловой мешок – складка кожи, способная раздуваться пузырем. Воздух из него единорог выпускал сквозь небольшие овальные отверстия в своем грязно-желтом, завитом, как коловорот, роге длиной чуть меньше бивня слона. Раздвоенные копыта оканчивались загнутыми когтями. На высокогорных пастбищах в студеную пору единорог роет этими когтями снег, чтобы добраться до травы, а чуть ниже, где начинаются деревья, сдирает когтями кору. И ими же может выпотрошить обычного коня – всего одним ударом.

Самое отвратительное заключалось в том, что рог не был целиком грязно-желтый… Как бы выразиться образно – его по локоть заляпала кровь. Потеки крови были видны и на бессмысленной морде животного.

А еще единорог вонял ядреным козлом.

Пожалуй, нет, единорог вонял козлом ядерным.

– Сынок, – тихо, но с превеликим напряжением в голосе позвал мудрец. Он чуть свесился с седла, быстро глянул и определил: – Самец.

– Хм, – сказал я, нервно щупая рукоять сабли.

– Я полагаю, это вожак стада, и сейчас он… Быстрее, сынок, возьми мою кобылу под уздцы и держи своего жеребца, крепко держи!

– Франног, если вы думаете, что вожак покусится на наших коней…

Скотина фыркнула и, сипя, мгновенно раздула мешок под шеей – получился пузырь, кожа на котором просвечивала розовыми венами и напоминала туго натянутый барабан.

Потом единорог поднял к небу крученный рог и, пропуская воздух сквозь его отверстия, ощерив заостренные изжелта-серые зубы, как ишак, премерзко завыл.

И сразу с разных концов селения ему откликнулось воем все стадо!

Мы услышали цокот копыт с разных сторон. Кони наши заржали и начали вырываться.

Нас окружили за два десятка секунд. И с боков, и сзади, и спереди. Тварей было по меньшей мере пятнадцать. Самки чуть меньше самцов и не такие лохматые, но не менее свирепые. Терпкий козлиный запах поплыл над улицей.

Франног воздел руки к розовому небу.

– Держи моего коня!

Вожак грозно фыркнул, подавая сигнал к всеобщей атаке.

Франног шлепнул сухонькими ладошками, развел их, и…

– Пшшшшшфуууууух!

Слепящий султан белых искр сорвался с ладоней – в небо, в небо, выше, рассыпаясь пышным фонтаном живого огня на высоте пяти метров. Он был до того ярок, что я, сжимая поводья коней, зажмурился, а когда открыл глаза и сморгнул слезы, обнаружил пустые улицы. Только далекий цокот копыт оповестил, что единороги улепетывают со всех ног.

Я смерил старого чародея взглядом:

– А говорили… вам не под силу серьезное колдовство.

Франног потер закопченные ладони одна о другую.

– Дети-дети, это не наука, а алхимия, всего-навсего. Фокус! Два вида порошка, один на правой ладони, второй – на левой. Смешиваясь, они воспламеняются и дают прекрасные искры, почти не обжигающие ладони… Йендийский огонь, работа обычных факиров…

Сказочно, черт подери!

Порох. Конечно, это был не порох, но нечто подобное. А я за все годы в этом мире не додумался изобрести порох. Да ладно порох, даже пароход не изобрел заново. Не говоря уже про велосипед. Глядишь – и стал бы местным королем.

Я посмотрел наверх. Матово сияли пики хребта Аннордаг – Большенький и Тенвир, к седловине меж которыми мы поднимались. Что ж, судьба дала нам еще один шанс – теперь, главное, его не упустить.

– Вандора, Франног, объявляю эту деревню нашей собственностью.

– Что? – задали вопрос оба.

– Начинаем план – «Добрый мародер». Берем только то, что нам нужно, и ничего более!

Я лежу на скальном выступе, уставший и злой. В руках у меня золоченая подзорная труба, украшенная виньетками в форме голых баб. В затылок мой бьет красное закатное солнце, расположившееся на красноватом же небе, на котором муаровой лентой застыло немеркнущее полярное сияние.

Помните начало моей истории? Ну, если кто-то забыл – то я напомню. Вот она…

Ну, добавлю еще – я подстелил под живот дерюжку. А теперь отмотаем картинку чуть-чуть в прошлое. Мы сделали еще два перехода, поднимаясь ввысь, к матово-блестящему хребту Аннордаг, и по дороге распугивая йендийским огнем единорогов. Скоро седловина с перевалом. Самый трудный участок пути – примерно двадцать километров вверх, по петлистой дороге, усыпанной камнем. Однако лошади наши вымотаны, подковы их сбиты, да и сами мы, как бы сказать… Тендал все рассчитал верно – взять нас у самой границы своих владений, где-то на середине пути к перевалу на седловине между Большеньким и Тенвиром.

С высоты ущелье, над которым я устроился, напоминало стрелу – узкое, оно тянулось на десяток миль. Северо-западную стену образовывал достаточно крутой склон, поросший кедровым лесом, юго-восточную – цепочка крутых утесов; оступишься на таком, и лететь тебе до самого подножия шизым соколом. По дну бежит дохленький ручей, вдоль него – глинистая дорога; проезжие запорошили береговые камни пылью цвета охры. Проезжие – мы. Мы были там полтора часа назад, поднимаясь к перевалу – и это был единственный путь. Именно в этом ущелье я мог бы задержать принца, не распугай единороги всех горцев. Дорога, выходя из ущелья, делала петлю и поднималась примерно к тому месту, где находился я, чтобы затем устремиться к селению «Абор-затерто» примерно в километре отсюда, где я оставил Вандору и старика

Я же устроился неподалеку от дороги, на оконечности северо-западной стены ущелья, на верхотуре, выбрав самый матерый утес, похожий на купол огромного санктуария. Подстелив дерюжку, улегся среди россыпи булыг, с подзорной трубой и двумя мешками бранных слов. Я искал случай, о котором говорил Франног. Случай пока не находился, а ведь время поджимало. Говоря по правде, его вовсе не было. У меня остались силы на один бросок, ну а мудрец опять сложил руки в молитвенной позе и приготовился идти ко дну.

Закат… Розовые восковые облака застыли в безветрии. В ожидании случая я в сотый раз осматривал ущелье, красно-коричневые хребты скал и склоны холмов. В густом кедровнике глубоко подо мной я дважды замечал скользящие тени, кажется, то были горные волки, опасные и здоровенные бестии, от которых нет житья местным овцеводам. Примерно в ту же сторону улепетнуло очередное стадо единорогов, которое Франног настращал йендийским огнем.

Наконец появился принц. Их светлость вместе с отрядом въехали в ущелье с юго-восточного отрога неторопливо, как и полагается победителям. На сей раз Тендал пустил перед собой нескольких человек. Всадники не понукали лошадей – напротив, темп движения замедлился; после скачки лошадям устроили проходку, чтобы дать остыть. Значит, на сегодня все. Они встанут в ущелье биваком. Принц, кажется, решил оттянуть волнительный момент мести. Ну а завтра… Я скрежетнул зубами.

«Идут как по подранку», – пролетела мыслишка. А подранок-то слабеет с каждым часом… Ахарр! Ну ладно, у меня тактически выгодная позиция – дно ущелья имеет заметный наклон с юго-востока на северо-запад, и получается, принц едет в гору. Если атаковать его с северо-западной оконечности, налететь внезапно… Только где взять хотя бы десяток бедовых парней-кавалеристов?

– Чтоб этого принца подняло и сплющило!

Я пошевелился, чуть слышно охнул – в спину при каждом движении будто втыкали кол (наверняка осиновый, что против вампиров!). Проклятье! Где же обещанный Франногом случай?

Примерно посередине ущелье образовывало горловину не более двадцати метров в поперечнике и около сорока в длину. Русло ручья сформировало там небольшой пруд, отороченный каменными россыпями, похожими на древние развалины. Теперь в этой узкой перемычке остановился принц со свитой. От них до северо-западного отрога, над которым я парил, был примерно километр. Единороги Тендала не задержали. Более того, они даже не проредили людей принца. Негодяям везет, одним словом. Либо же принц знал какой-то секрет, навроде йендийского огня, позволявший отпугивать тварей.

Борго тоже был на подхвате, ноги и спина перемотаны грязными запыленными тряпками – явно скрывают серьезные ожоги. Бедняга, как он бежит-то рядом с принцем? Струпья от бега непременно разойдутся… Впрочем, йети-альбинос обладал исключительной силой. В том числе, полагаю, к самоисцелению. Да и шерсть частично защитила кожу от магического огня.

Что-то заставило меня перевести подзорную трубу за юго-восточную стену, которая была пониже стены северо-западной. Благодаря этому, я мог видеть панораму гор за ущельем, те места, что мы проходили сегодня. Так вот, ребята, примерно в десяти километрах – если брать по прямой, но в горах никто не ходит прямо, а значит, мне следовало накинуть добавочно километров десять, – за Тендалом двигался еще один отряд. Темная точка на серо-зеленом полотне горного склона. Я почти примерился убрать трубу, но… сверкнула яркая вспышка.

О черт! Да ведь это – йендийский огонь! Кто-то в отряде отпугивает единорогов! Кто-то? Ясное дело – кто. Йендийский колдун Бакинчу. Вот так-так… Но ведь колдун уплыл на «Благодати» – так я думал, по крайней мере. Значит, либо ослушался принца и едет ему помогать, либо… либо везет важные новости. Есть еще варианты? Не знаю… Но мне следует торопиться. Двадцать километров они не проделают засветло, а значит, отряд Бакинчу Тендала сегодня не нагонит. А вот завтра – вполне. И, если я помню слова Франнога верно, Бакинчу может запросто забрать мою жизнь через вещь, что принадлежит Тендалу. В общем, акцию я должен совершить сегодня – если придумаю, как. Завтра у меня не будет времени, а силы Тендала возрастут как минимум вдвое.

Страшно… Страшно? Да не то слово!

Принц расхаживал по лагерю, проверял, как ставят палатки, как моют в пруду коней. Крайне осанистая походка, практически – с запрокинутой головой, как шпагоглотатель, который для тренировки вставил шпагу в пищевод. Повязку с головы уже снял, косой шрам-росчерк, оставленный моей саблей, зашит умелыми руками и уже почти зажил. Гарри Поттер, блин! Так, так, погоди… Их высочество нервическим движением то дело оглаживает грудь. Хм-м… Уж не там ли предмет, некогда принадлежавший вашему непокорному слуге, как вы думаете, ребята? Точно, там! Значит… Вот она, цель! Первый случай найден!

Тут я заметил движение в кедровнике под собой. Быстро перевел подзорную трубу вниз, подкрутил ее. Горные волки улепетывали по склону, поджав уши. Их места в кедровнике заняли…

Единороги!

Слишком напуганные фонтаном искр, чтобы беситься и исходить гневом на волков, они готовились к ночевке. Даже безумию есть пределы – иногда нужно отдыхать и сумасшедшим. Я насчитал больше десятка голов. Собрались в кружок неподалеку от того места, где склон переходит в дно ущелья. До Тендала – примерно с километр. Но никуда они не двинутся – слишком силен шок от созерцания йендийского огня, даже не воют, раздувая свои горловые мешки.

И тут меня осенило. Скажу вам – я нашел второй случай.

Да вот же оно, екалэмэнэ! Вот он, случай!

Тем временем палатки поставили, и принц скрылся в одной из них – как видно, отслеживать мое местонахождение. Пора драпать. Пусть принц проследит меня до селения и уснет спокойным, мол, враг скоро будет в лапах.

Я быстро отполз с края утеса, на карачках переполз на дорогу и там уже, выпрямившись, помчался к селению во все лопатки.

Дерюжку оставил на месте – на память потомкам.

– Франног, Вандора, я нашел случай! – Я показал два пальца. – Два, два случая!

Я оставил своих заклятых друзей в грязноватом духане, в единственном его зале. На засаленных столах свалены наши пожитки – в том числе те, что я намародерил в предыдущих селениях. Три малахая, три ушастые меховые шапки, утепленные штаны и обувь – все, что нужно, чтобы перебраться через снежный перевал. Мешки с едой, бурдюки с вином (кошель с золотишком тоже был). Пастушья ярлыга – посох со стальной загогулиной и стальным же наконечником, которую можно использовать как дубину и копье. Кинжал – похожий на наш кавказский, прямой, острый, в раззолоченных ножнах.

В очаге постреливали поленья, в котелке аппетитно булькала баранья похлебка. Не всех овец и баранов джигиты забрали с собой, а кое-какие бараны – трое – сами явились в селение, чтобы подготовиться к закланию, так сказать. Двое как раз сидят у очага, мирно беседуют о чем-то.

Но у третьего барана внезапно прорезались клыки.

Я схватил бурдюк и основательно приложился. Нервишки, чтоб их!

Затем кратко рассказал, как обстоят дела (про Бакинчу умолчал, почему-то). И закончил так:

– Через час стемнеет. Я буду готов. Франног, сколько у нас мушке… тьфу, йендийских порошков? На один хлопок хватит? Отлично! А теперь дайте мне подзатыльник! Вандора, дай мне подзатыльник тоже.

Франног приподнялся с табурета у очага, ястребиный нос клюнул воздух.

– Зачем, сынок? На тебе амулет!

– Для надежности! – Я еще хлебнул из бурдюка. Красное. Кислое. Я бы предпочел полусладкий мускат.

Франног, мелко семеня, подошел ко мне и отвесил плюху.

– Сынок, нельзя пить, если намерен применять магию!

Вандора отвесила мне подзатыльник с другой стороны.

– Слушай, что дедушка говорит!

И рассмеялась нервическим смехом.

Эх, родные мои, я не могу вам признаться, что пью, чтобы подавить отчаянный страх. Я – трус, я просто не признаюсь вам в этом, любезный Франног и любимая Вандора. А трусость – она не лечится, ее можно превозмочь, но и только. Но превозмогания мало – нужен допинг. Мой допинг – алкоголь. Он, как ни парадоксально, загонит моего Ктулху в сортир, где ему и место. В бой надо идти, полностью отключив мысли. Если перестать думать – что-то получится. Мой мозг-производитель умеет производить страхи – это главное, в чем он преуспел. Магия и вино не сочетаются, да, но я не мог придумать больше никакого лекарства против страха.

Я должен напасть на принца. Один. При этой мысли у меня поджималось то, что обычно поджимается только у мужчин в силу их анатомических особенностей

Однако я ощущал еще кое-что. Азарт. Мне хотелось победить человека, духовно сильнее меня. Принца Тендала.

Азарт. Доселе это чувство охватывало меня только при игре в карты.

Оставив Вандору следить за похлебкой, мы с Франногом вышли во двор, где путем сложных манипуляций навели готовую магическую формулу на мою левую ладонь. О том, как это делается в подробностях, расскажу я вам уже в Талире, когда мы будем просиживать задницы в подземелье у… Но не стану забегать вперед.

Ладонь служила временным прибежищем взведенного заклятия. Как перидот Бакинчу. Правда, держать заклятие в живой плоти можно очень небольшое время – час-полтора, в противном случае заклятие, разогревшись, обуглит ладонь. Сейчас я ощущал только легкое тепло. Постепенно оно начнет усиливаться, ладонь станет наливаться жаром и, если заклятие не сбросить, обуглится.

Когда мы закончили, во двор вышла принцесса. Взгляд серьезный донельзя.

– Олег, мне нужно с тобой поговорить. Наедине.

О боги, что она еще придумала?

Франног ушел, изобразив деликатность, но в корявых дверях духана оставил щелку – так что я понял: подслушивает.

Крылья носа принцессы трепетали, хватали воздух, как у кобылицы, что пробежала километров десять.

– Олег, поклянись, что не убьешь моего брата!

– Что?

– Если ты убьешь брата, то потеряешь меня.

Вот он, извечный женский козырь – делай как я скажу, или я уйду к маме. Кстати, есть ли у нее мама? Кажется, нет, принцесса имеет только отца – лежащего в коме императора Ато Вэлиана. Малый любил женский пол и прижил от нескольких супружниц довольно-таки много детей. А сейчас он лежит в коме, которая наступила после обширного инсульта – во всяком случае, именно инсульт я предполагаю. – Здешняя медицина совершенно не развита, и слова «императора хватил удар» могут означать что угодно.

– Хорошо.

– Что? Ну-ка, повтори?

– Хорошо. Я даю тебе клятву.

– Покажи руки!

– Что?

– Твои пальцы не должны быть скрещены!

Я показал руки.

– Хорошо. Я клянусь, что не убью Тендала.

– Даже если он будет пытаться убить тебя!

– Нет, это ты хватила через край.

Вам не кажется, что она взнуздала меня, уселась в комфортабельное для себя, но трущее мне спину седло и уже примерилась вонзить шпоры в мои бока? Вот вам и женское доминирование, которого я счастливо избегал все немалые годы своей жизни (за исключением тех моментов, когда в яслях нянечка доминировала надо мной, пытаясь усадить на горшок). Чем больше мы любим женщину, тем больше ей позволяем.

– Я подумаю.

– Нет!

– Да!

Она отвернулась с намерением гордо удалиться – очевидно, к маме. Я схватил ее за плечи, резко повернул к себе.

– Вандора. Я не могу обещать того, что, возможно, не исполню. Но я обещаю… что подумаю.

Тут она поняла, что дальше в уступках я не продвинусь и… покорно кивнула.

– Подумай. Я люблю своего брата. Он дурак, но человек хороший.

– К счастью, я не люблю твоего брата. Но человек он хороший, это я уже понял. И именно поэтому, Вандора, я не хочу его убивать. Он… никогда не думал, что скажу такое – он будет хорошим имп… мать его… ператором.

Она кивнула совершенно серьезно.

– Да, он будет лучшим. И о его правлении сложат легенды.

– А что случится с тобой? Он ведь прикончит тебя, если узнает, что ты отправилась с нами добровольно.

Она покачала головой. Потом кивнула утвердительно.

– Да. Нет. Наверное…

Хрен их поймет, этих женщин – да, нет, наверное, может быть, после дождичка в четверг.

– Он остынет, а когда он остынет, то станет более взвешенным. Откровенно говоря, я еще никогда не видела его таким взбешенным.

– Моя работа.

– Да, ты перестарался, играя в подонка.

Да если б я играл! Ты не поверишь, но, чтобы изобразить подонка, я почти не прикладывал сил! А как поступить с твоим братом – я даже думать не буду. Я не хочу его убивать, но, испытывая рвотные приступы жалости, убью, если возникнет необходимость.

– А если он возьмет меня живым, Вандора?

Принцесса задумалась.

– Он тебя казнит. Потом казнит снова. Потом еще раз. А может быть, покалечит – выколет глаза, отрежет гениталии, оставит в подвалах дворца, чтобы утолять жажду мести. Но постарайся уцелеть, Олег. Я еще никогда не чувствовала себя так замечательно… возле мужчины.

И тут я понял кое-что.

Я не хочу, чтобы она собрала вещи и ушла к маме. Как моя бывшая, что я оставил в мире Земли. Наверное, сейчас она родила двух детей и немилосердно располнела. А может быть, и нет. Не родила, в смысле, и по-прежнему щеголяет подтянутой попкой. Эх, что за мысли при живой принцессе? С другой стороны, я не должен лицемерить хотя бы перед кем-то – и пусть это будете вы, те, кто сейчас наблюдает мои похождения.

– Слушай, а зачем ты вышла замуж за Волмана?

Гордо взметнулась рыжеватая челка:

– Чтобы тебе отомстить!

Прекрасный пример женской логики. Отомстить тому, кто, возможно, об этом никогда не узнает.

С другой стороны, я-то узнал. И тут мы снова возвращаемся к разговору о пресловутой женской интуиции, которая граничит с предвидением.

Моя девочка.

Я подошел к принцессе сзади, нежно обнял, поцеловал в шейку, потом заткнул ей рот ладонью, отнес в духан и связал по рукам и ногам.

Женщины – существа эмоциональные и нестабильные, а еще обладают скверным качеством – проявлять жалость под влиянием эмоций. Мне не нужно, чтобы принцесса внезапно появилась там, где я учиню резню.

Я бежал в полумраке, то и дело прикладываясь к бурдюку с живительной влагой. В сумерках, разреженных блистанием крепости элементалов, дорога была видна хорошо. Вот и спуск к началу отрога. Сбоку мелькнула массивная тень. Я остановился, присел, тяжело дыша. Волки! Обошли единорогов по дну ущелья и бегут – цепочкой – подальше от сбрендивших тварей. На меня – ноль внимания. А вот я спускаюсь, и уже скоро…

За спиной у меня сабля, на поясе кинжал горцев и скатанное самодельное боло, похожее на мошонку мутанта, в которой вместо двух – три тестикулы, два замазанных глиной горшка с тлеющими угольями, за обшлагами сапог – по ножу. В руках – ярлыга. Морду я вымазал смесью сажи и оливкового масла. Одежда – черные, вымазанные сажей рейтузы и рубаха. Не для того, чтобы скрываться во тьме, скорее – чтобы произвести определенный психологический эффект. Экипировка и облик – практически как у Арнольда в фильме «Коммандо». Армия одного человека – в действии!

Я начал спуск, утирая взмокшую шею теплой ладонью. В сумраке озадаченно закрякала какая-то сова. Вероятно, наблюдала мое передвижение и насмехалась.

Я оказался у кромки кедровника. Перевел дух. Ну, за встречу, принц! Я еще тяпнул, ощущая в голове весьма приятный полет шмеля, и отбросил опустевший бурдюк. Надеюсь, алкоголь не войдет в резонанс с заклятием – вернее, ясно, что войдет, но, уповаю, что не сильно. Зато он почти отключил мой страх, да и боль в спине уже не так ощущается.

Теперь – подъем по склону, поросшему кедрами, к месту стоянки единорогов. Они меня учуют раньше, но это не страшно. Так как у меня…

Я помчался, чувствуя в голове приятную и легкую пустоту. Там кружил хмельной усатый шмель, старательно отгонявший все мысли.

Они учуяли и ждали на полянке – вожак раздул горловой мешок и вознамерился продудеть атакующую трель через рог. Стадо воняло раз в пять сильнее, чем самые старые и самые потные козлы, которых я встречал в своей жизни, включая козлов на двух ногах.

Я кинул ярлыгу и сунул руки в карманы рейтуз. Сграбастал по жмене порошка и, убедившись, что на меня смотрит все стадо, вытянул руки вперед и с силой шлепнул ладонью о ладонь.

Султан белых искр рассыпался среди ветвей, жаля мой взгляд даже сквозь закрытые веки.

Сработало безотказно!

Когда я открыл глаза, на поляне не было ни одного единорога.

Эх, погнали наших городских!

Я подхватил ярлыгу и вприпрыжку бросился за тварями.

Бегут они быстро, трещат ветки под напором могучих тел. Я тоже поднажал.

Впереди высилось гранитное плечо утеса, который делил кедровник надвое. Перепрыгнуть через утес единороги не могут – им придется сбежать вниз и хорошенько протоптаться по биваку его высочества.

Я прикрикнул по пастушьи:

– Хуо! Хуо! Хо!

Мчаться они могли только в направлении бивака принца, то есть туда, куда я их гнал. Свернуть в сторону, откуда пришли ужасные и пугающие их искры, единороги не могли.

Стучали копыта и когти, развевались хвосты – стадо неслось, сбившись в испуганный монолит и источая козлиную вонь.

Прямо на бивак принца.

Когда я увидел в сумерках белесые тела палаток, то понял, что пора включать третью скорость.

А заодно…

– Чудовища! Чудовища! – заорал я благим матом. Чтобы нагнать паники, всегда нужно орать что-нибудь страшное.

Х-хо, сейчас единороги протопчутся по палаткам, никого не убьют, но многих покалечат и, тьфу-тьфу, слегка помнут его высочество. Так что мне останется только добить уцелевших, подобрать предмет и сбежать.

Среди палаток вдруг выросла белая тень. Взметнулись лохматые лапы.

Тревожный холод проник мне под кожу.

Борго!

Йети-альбинос, этот чертов караульщик, взревел во всю мощь своих легких:

– Уооорррроооооо!

И единороги сбились с галопа, перешли на рысь, на шаг… замерли, начали пятиться, разворачиваться…

О черт, так вот что за оружие у принца! Единороги боятся, оказывается, не только йендийского огня.

Я уронил ярлыгу и начал судорожно шарить по карманам рейтуз. Остатки порошка там, тут…

Я сгреб крупицы порошка и шлепнул в ладони, прямо перед мордами тварей. Шлейф искр получился намного слабее, но даже его хватило, чтобы единороги вновь развернулись и ударились в паническое бегство. Ошеломленный Борго пытался зареветь, но его стоптали, стоптали и палатки, не так основательно, как могли бы с галопа, с разгона, но – стоптали. И, промчавшись по биваку, исчезли в разреженных сумерках.

По лагерю метались лошади, слышалось дикое ржание и людские крики.

Я подхватил ярлыгу горячими от заклятия пальцами, отцепил от пояса горшок с углями и ногтем сковырнул глиняную заглушку с дырочками для вентиляции.

Хоп!

Горшок, рассыпая веер искр, упал на ближайшую палатку, под которой копошились люди. Второй горшок – на другую палатку: хоп! Создаем управляемый хаос, разделяем и властвуем!

Сказочно. Нет, охренительно!

Третья палатка – принцева. Я подметил ее еще сверху. Частично обрушилась, зияет черным вход.

Но сначала – Борго. Вон копошится, пытается встать, глухо воет. Все таки встал… Я подцепил его загогулиной ярлыги и уронил, изящно поведя ярлыгу в сторону. Потом, не мешкая, выдернул саблю из веревочных петель и, примерившись, вогнал клинок в горло страшного альбиноса. Шмель в голове удивленно ойкнул: жестоко. Мой Ктулху выглянул из сортира и кивнул: бессердечно. Я добавил брутала, провернув клинок, чтобы добить наверняка. Борго – самый опасный противник, с ним я не стану миндальничать.

Да и с другими, собственно, тоже…

Стоп, картинка. Тут вот какое дело, девушки и ребята. Я и правда – сквернавец. Но скажу вам – мне не доставляет удовольствия убийство. Однако, если я хочу сохранить жизнь Тендалу, я обязан – вы слышите? – обязан убить как можно больше его людишек, прежде чем принц очухается и вступит в схватку. Жестокая математика. И его людишек мне не жалко – они ехали за моей головой.

Пока я занимался йети, ночь озарилась всполохами огня: занялась одна палатка. Вторая не пострадала – люди, успев выскочить, спешно потушили пламя. Было их четверо. Трое передвигались нормально, четвертый сидел на земле и вопил – кажется, единороги нанесли ему серьезную травму. Из горящей палатки доносились крики. Уцелевшие пытались помочь – тянули горящую ткань на себя.

Я подбежал и ударил одного в спину, между лопатками. Вонзил, провернул, извлек саблю. Мимоходом смазал стальной загогулиной того, что скулил и жаловался на травмы. Двое обернулись на крики и разбежались, один тащил за собой горящее полотно. В палатке оказалось трое, одежда на них дымилась. Пока они соображали, что к чему, я успел приколоть одного, а другому вмазал сапогом по морде. Третий промчался мимо меня и прыгнул в озерко, чтобы погасить одежду.

Какой же я подлец!

Вырублены пятеро. На ногах еще четыре человека, включая принца, что дрыхнет в палатке в гордом одиночестве.

Ну, он дрых, вернее. Шестое чувство заставило меня повернуться. Принц уже наступал, тыча в меня шпагой.

Я отвел удар ярлыгой (ладанка раскалилась), нацелил саблю, атаковал и, пока принц отбивал удар, шандарахнул ржавой загогулиной по его головушке. Тендал упал на задницу, выпустив шпагу. Я мог бы его заколоть, но пойти на это значило предать Вандору. Выход: берем принца в заложники, как тогда, на корабле с Грануаль.

Сбоку метнулась тень, я развернулся и отпрыгнул, едва не получив чмоки-чмоки от матросского тесака в грудину.

Громадный детина в дымящейся одежде пер на меня, бранясь, как целый наемничий отряд.

Янфорд Бизли, боцман с «Благодати»! Занявшаяся палатка высветила яростные глаза и прожилки на его сплющенном носу.

– Вырву горло! – сообщил он на выдохе.

Я отбил несколько яростных атак, затем по-нашему, по-простому, шлепнул концом ярлыги между ног. Бизли охнул. Я воткнул саблю в солнечное сплетение до самой гарды, отпихнулся сапогом.

Минус шесть. Осталось трое.

Пока я возился с Бизли, принц успел очухаться и завладеть шпагой. Рядом с ним возникло еще две тени – те, кого я вырубил недостаточно жестко. И четвертый солдат с бранью выползал из озерка.

Минус шесть – плюс один – итого пять. И у троих – оружие.

Мало того, я с ужасом увидел, что Борго встал на колени, заткнув рукой страшную рану на горле.

Трое с оружием – это слишком. Я начал пятится, без толку размахивая посохом. Вскоре к троим присоединился четвертый.

Мою левую ладонь нестерпимо жгло.

Я не нашел ничего лучшего, чем крикнуть:

– Вот и свиделись, ваше грозное высочество!

– Олег? – глаза принца стали безумными.

Меня начали зажимать в тиски. Двое с флангов, двое – с фронта. Борго хрипел, возвышаясь за спиной Тендала, пытался пробиться вперед.

– Это он, он! – кричал принц.

Что ж, настало время охренительных… заклятий. Я отбросил ярлыгу, простер ладонь к принцу и выкрикнул:

– Мекхо селимор!

От моей ладони колыхнулась видимая глазу воздушная волна. Окутала Тендала, Борго и солдата. Трое в ловушке!

Заклятие сгущенного времени. Все трое замедлились, вернее – почти перестали двигаться, лица (и морда Борго) – облеклись в странные гримасы, как на неудачных фото.

Я слышал далекое ржание коней.

Сейчас разберусь с теми, кто зажал меня с флангов, и примусь за его высочество.

Тут на меня накатило.

Понимаете, когда я напал на лагерь, во мне булькало не менее литра вина. Заклятие, как и предупреждал Франног, вошло в резонанс с алкоголем, потенцировало его действие. В общем, количество вина в моем организме теперь можно было смело умножить на шесть.

Три литра. Неплохо, верно? В мире Земли, да и в этом мире, думаю, также, есть люди, больные страшной дисбухи́ей. Их всего процентов восемь. Их ферментная система генетически не приспособлена разлагать алкоголь так, как делает это организм здорового человека. В результате – больного дисбухией рвет и мечет даже от умеренного количества выпивки. К чему я веду… Я же не просто отношусь к счастливым девяноста двум процентам, я в плане потребления алкоголя мировой чемпион. Я могу выпить и литр, и два, как в том анекдоте. Но не шесть литров вина.

Шесть – это было чересчур.

В глазах начало двоиться, одинокий шмель в голове позвал на свадьбу еще десяток друзей и шумную невесту. Вдобавок вдруг накатила дикая, ни с чем не сравнимая тошнота.

О черт!

Меня атаковали с правого фланга.

Я уклонился от удара матросского тесака (ладанка обожгла грудь), изображая пьяного мастера, и, не сумев удержать равновесия, упал на одно колено и снова подставил саблю под удар матроса. С левого фланга приближалась смерть – я это знал, я это чувствовал, но просто не мог ничего сделать.

Самым лучшим вариантом для меня было бы отшвырнуть саблю и покаяться, но, думаю, меня поняли бы неправильно.

Поэтому я упал на бок и проткнул брюхо матроса с тесаком.

Тошнило меня все более страшно.

Я не успел выдернуть саблю – матрос рухнул сверху, придавив телом; от его одежды шел смрад горелой ткани.

Над головой нависла тень противника, что наступал с левого фланга.

Я извернулся, подставил под удар тело матроса.

Безжалостный пьяный мастер!

Длинная шпага пронзила спину несчастного, и солдат, один из тех, что плыл на «Благодати», с руганью попытался извлечь застрявший меж ребер клинок.

Я сбросил матроса с себя и покатился куда-то вбок, молясь только об одном – чтобы мой желудок продержался еще несколько мгновений.

Он продержался.

Я привстал, руки мои были пусты – сабля осталась в теле матроса. Солдат, высвободив шпагу, уже наступал.

Я выхватил кинжал и метнул ему в грудь.

Попал в живот, но и этого хватило.

Минус семь. Все-таки я кровожадный малый.

Затем желудок начали выкручивать чьи-то ледяные руки. Меня рвало так, как никогда в жизни не рвало. Я выблевывал остатки вина, смешанного с желчью, в перерывах пытаясь втянуть воздух. Эта скромная телесная услада продолжалась бесконечно долго. Наконец я опомнился настолько, что смог подползти к озерку и начал жадно пить воду. Пил – и не мог напиться.

Затем меня еще раз вывернуло – на сей раз чистой водой. Но я упорный – я снова напился холодной живительной влаги.

Теперь желудок, наконец, слегка успокоился, я смог осмотреться.

Принц, Борго и оставшийся солдат почти вышли из области заклятия сгущенного времени. Еще шаг – и вот она, свобода.

Я поднялся (слишком простое описание процесса поднятия собственного вусмерть пьяного тела), отыскал матросский тесак и, ковыляя и пошатываясь, зашел со стороны вражеских спин. Примерился и попробовал вогнать тесак в шерстистый затылок альбиноса. Клинок вошел в сгущенное время и застыл, не доходя до затылка йети каких-нибудь трех сантиметров.

Черт, забыл наставления Франнога. Все, что попадает в поле сгущенного времени, замедляется!

Я оставил клинок висеть в воздухе (на самом деле, лишенный опоры в виде моей руки, он начал медленно, с неуловимой глазом скоростью падать – строго параллельно земле) и отправился на поиски ярлыги и сабли. Нашел то и другое, вернулся и обнаружил, что Борго уже высунул из голубоватой пелены мохнатую лапу. Отлично. На лапу уже не действует заклятие, лапа – вершок, за который я выдерну корешок. Я подцепил лапу стальной загогулиной пастушьего посоха и, как следует потянув (боль в спине была адской), извлек Борго из области сгущенного времени – как выдернул репку из грядки. Он выскочил прямо на мою саблю, и бил я на сей раз прямо в сердце. С солдатом я поступил гуманнее – выдернул, хряпнул по лбу, добавил по затылку и оставил валяться без сознания.

Затем я принялся освобождать Тендала. Но вовсе не для того, чтобы вступить с ним в противоборство. Принц выпростал из области заклятия и руку со шпагой, и ногу, и даже часть носа. Выражение его лица было… словно он нацепил маску какого-то монстра. Пальцы вокруг шпаги я разжал, отобрав у неразумного дитятки игрушку, подцепил Тендала за ногу и проделал ту же работу, что и с Борго: извлек из области заклятия и ударил острием сабли в левое плечо. Маленький сувенир на память. После чего стукнул Тендала в лоб и, когда он впал в забытье, нашарил на его груди небольшую коробочку.

Ну, и что же это за интимная вещь, что я забыл на «Малке»?

Коробочка открылась с едва слышным щелчком.

Там лежала хирургическая игла. Обычная хирургическая игла в виде полумесяца, покрытая черной спекшейся кровью.

Черной, как моя душа.

Я забрал иглу с собой.

А, да, все-таки напоследок перевязал принца.

Вандора, Вандора, я сдержал обещание – Тендал остался жив!

По дороге в селение меня вывернуло еще дважды.

Разговор с принцессой, которую я посмел связать, окончился поцелуями.