Эта книга — не путеводитель. Мы писали роман о Праге, о ее дворцах и храмах, ее истории и преданиях, ее трагедиях, победах и таинственной мистической атмосфере, ее искусствах и великих людях, без которых не было бы Праги и ее чудес. Люди создают город, а город, расширившись и обустроившись, создает людей, и существуют они затем в веках в неразрывном единстве. Город взращивает своих сыновей и дочерей, направляет их, гордится ими и, в конце их жизненного пути, милосердно принимает в свою землю; они же, эти люди, создают ту уникальную атмосферу мыслей и чувств, картин и звуков, что неотделима от города. Великое счастье стать участником такого симбиоза или рассказать о нем, и мы искренне надеемся, что это нам удалось.

Наше отношение к Праге — глубоко личное, и потому, повествуя о городе, мы, попеременно беря слово, будем рассказывать вам и о себе, о том, что помнится пражанину Владо Рише или петербуржцу Михаилу Ахманову. Срок наших жизней ничтожно мал по сравнению с тысячелетним городом, однако мы были современниками и участниками важных событий: мы видели, как жила Прага в свои невеселые годы, и то, что случилось затем. Происходившего в Праге тысячу, пятьсот, сто лет назад, мы, разумеется, не лицезрели своими глазами, но расскажем и об этом, ибо город хранит многие свидетельства старины: едва ли не каждое здание в Старом и Новом Городе и на Малой Стране имеет свою историю, едва ли не каждый камень тут овеян легендами и помнит поступь великого Карла IV, тяжесть сапог немецких, шведских, австрийских солдат или неверный шаг хмельного Ярослава Гашека.

Современная Чехия образована слиянием трех исторических регионов: Богемии (на западе), Моравии (на востоке) и части Силезии — Судет, пограничного с Германией района, долгое время заселенного немцами (или, если угодно, немецкоязычными богемцами). В каждой области есть древние города и памятные места, ибо на каждой пяди чешской земли что-нибудь когда-нибудь да случалось. Это понятно: страна, с ее поселениями и речными долинами среди холмов и гор, не слишком велика, а столетий над нею пролетело много. Однако вся история Чехии в значительной мере связана с Прагой; Прага всегда была в центре любых событий, и ее можно уподобить столу, за которым собираются на праздник или для того, чтобы держать военный совет. К тому же Прага всегда являлась точкой притяжения для людей науки и искусства, для музыкантов, литераторов, художников, причем рожденных не только в чешской земле — многие приезжали в этот город из Италии и России, Франции, Австрии, Германии, гостили в нем, а бывало, и оставались до конца своих дней. Эти пришельцы — тоже пражане, и были среди них люди поистине великие, достойные рассказа о свершенных ими деяниях.

Тем не менее, собирая материал для этой книги, мы столкнулись со странным фактом: хотя в СССР и постсоветской России переведены сочинения практически всех известных чешских литераторов, у нас до сих пор нет доступных широкой публике изданий по истории Чехии и Праги. В последние двадцать, если не пятьдесят лет в основном издавались путеводители, а также исследования, посвященные различным областям искусства, в которых не обойтись без упоминания Праги, ее архитектурных шедевров, ее композиторов, писателей, скульпторов, живописцев. Среди этих изданий есть весьма интересные и познавательные, но ни одно из них не являет целостной картины пражской истории, не описывает все аспекты культурной жизни города, не повествует о судьбах тех, кто играл заметные роли в огромном театре, именуемом Прагой. А ведь на протяжении очень долгого времени на этих подмостках разыгрывались поразительные драмы и комедии, звучали такие оперы!.. Все это достойно описания, и мы рассчитываем, что наша книга отчасти восполнит существующий пробел.

Мы сочли необходимым включить в это издание старинные пражские легенды, собранные и опубликованные еще в конце XIX века классиком чешской литературы Алоисом Ирасеком. Его сборник «Старинные чешские сказания» не раз выходил на русском за последние сто десять лет, и мы полагали, что проблем тут не будет. Однако выяснилось, что перевод М. А. Лялиной, выполненный в 1899 году, не отвечает нормам современного литературного языка, а перевод Ф. Боголюбовой, вполне приемлемый с литературной точки зрения, неполон и почти недоступен нашему читателю (книга вышла в 1952 году и уже стала библиографической редкостью). Поэтому ряд сказаний перевела для нас заново С. И. Ласая, и мы искренне благодарим ее за содействие в подготовке этой книги.

Михаил Ахманов, Владо Риша

Прага — Петербург, осень 2010 года

Начиная рассказ о Праге и наших личных с нею отношениях, мы должны поведать о самой Чехии, о том, как появилась эта страна, как она получила свое имя, о тех, кто в ней правил, кто объединил и возвысил чешские земли. Без этого нам не прочитать Прагу, не понять ее душу, ибо в городских улицах, площадях и зданиях сокрыта история древних языческих и христианских времен. Прага, как ни один город мира, полна символов, и за каждым из них стоят чье-то имя, какая-то легенда или реальные события.

Итак, обратимся к преданиям.

Так говорится о возникновении Богемии и Моравии в «Старинных чешских сказаниях» Алоиса Ирасека, чудесной книге, о которой мы вспомним еще не раз. Мы полагаем, что каждый, кто любит Чехию и хочет понять ее душу, должен обязательно прочитать эту книгу; в нее, кстати, входит и цикл сказаний о старой Праге.

А теперь обратимся к историческим свидетельствам. Оказывается, предание о воеводе Чехе во многом соответствует истине. Прародиной славян действительно являются территории к востоку от Татр и Карпат, которые охватывали лесостепь и леса Среднего Поднепровья. Отсюда в III–IV веках нашей эры славянские племена двинулись на запад, осели на землях между Вислой и Эльбой и стали со временем именоваться поляками; в V веке были заселены Богемия и Моравия (то есть территория будущей Чехии); в VI–VII веках началось движение на юг, за Дунай, на Балканский полуостров, где со временем появились государства сербов, хорватов и болгар. Впрочем, некоторые историки считают, что задолго до начала новой эры праславяне уже обитали к западу от Карпат, на берегах Вислы и Одера. В Центральной Европе их соседями были кельты и германцы, на севере — балтские (предки нынешних латышей и литовцев) и финские племена, на юге — кочевники, обитавшие в Великой Степи, затем греки, даки, фракийцы и, наконец, народы, населявшие Римскую империю. Во всяком случае, Плинию, Тациту и Геродоту славяне были известны и упоминались в их трудах под именем то антов, то венедов или скифов.

Данные археологии свидетельствуют, что к VI–VII векам территория современной Чехии была населена славянами, так что к этому времени мы можем отнести предание о воеводе Чехе. Что же касается названия этих племен, то осознавший свою самобытность народ, как правило, обращается к мифам и легендам — вспомните, например, Ромула, основавшего Рим, или князя Кия, построившего Киев, будущий центр Киевской Руси. Так что не будем искать неведомый курган, под которым лежит воевода Чех, тревожить его кости и проверять их подлинность. Лучше снова обратимся к чешским сказаниям и посмотрим, кто наследовал этому патриарху.

Здесь мы хотели бы сделать паузу в изложении легендарных событий и обратить ваше внимание на два обстоятельства. Во-первых, предания о Чехе и Лехе ясно говорят: чехи произошли от старшего брата, а поляки — от младшего, что устанавливает определенную субординацию между этими двумя народами. Вполне вероятно, что у поляков имеется на сей счет свое мнение, но в чешских легендах дело обстоит именно так. Во-вторых, Чеха, Леха и Крока не называют князьями — они еще не князья, а судьи, воеводы и предводители народа, а Крок, к тому же, был волхвом и любимцем богов. Впрочем, князья скоро появятся.

Итак, Крок правил из Будеча, но, как гласит предание, боги послали ему видение о том, что столицу нужно перенести в другое место, к реке Влтаве. Отправил Крок туда опытных людей, и нашли они скалистый мыс у реки, окруженный лесами. Здесь, на правом берегу, Крок поставил бревенчатую крепость и назвал ее Вышеградом, ибо высоко возносились ее стены над речными водами. Можно сказать, это первая пражская легенда — ведь от Вышеграда и пошла Прага.

Либуша для чехов — поистине Мать Отечества древних времен, все равно как княгиня Ольга на Руси. Правда, она не стала христианкой, не жгла, как Ольга, жилища непокорных древлян, и вообще отличалась мирным нравом. С ее именем связано множество языческих легенд: о богатыре Бивое, убившем свирепого кабана (не отзвук ли это мифов о Геракле?) и женившемся на Кази, сестре Либуши; о том, как она судила свой народ по чести и справедливости; о том, как возмутились мужи против ее власти, пожелав в правители князя-мужчину; о том, как Либуша выбрала себе супруга, мудрого и сильного Пршемысла.

В это самое мгновение, когда на страницах нашей книги впервые появилось имя Пршемысла, мы делаем шаг из прошлого, окутанного туманом преданий и мифов, к прошлому реальному, ибо династия Пршемысловичей правила в Чехии вплоть до 1306 года. Сколько же это времени?.. Если считать, что воевода Чех привел свое племя к горе Ржип в VII столетии, а Либуша и Пршемысл княжили лет через пятьдесят, то получается, что их потомки по прямой линии были чешскими князьями и королями целых шесть веков. Согласны, многовато! Но если даже сократить этот срок вдвое, все равно получим изрядный период времени, и чешские Пршемысловичи тут не уступят русским царям Романовым. Вероятно, это самый продолжительный срок правления властительной династии славянской крови (а сколько русской крови было у Романовых, о том лучше не вспоминать).

В «Старинных чешских сказаниях» Ирасек перечисляет преемников Пршемысла: Незамысл, Мната, Воен, Внислав, Кршесомысл, Неклан, Гостивит… Все имена славянские, так как эти князья были язычниками и личностями полумифическими; кто знает, существовали ли они на самом деле?.. Но они словно мост, переброшенный к другим князьям и королям Пршемысловичам, фигурам уже вполне реальным, историческим: к Борживою, первым принявшему вместе со своей женой Людмилой христианство, к его внуку Вацлаву, впоследствии провозглашенному святым, к великим королям XIII века — Пршемыслу Отакару I, Вацлаву I, Пршемыслу Отакару II, Вацлаву II. Сын Вацлава II, юный Вацлав III, погиб в 1306 году, после чего чешский трон перешел к Люксембургской династии. Эти последние чешские короли были современниками Александра Невского и Даниила Галицкого и жили в страшную эпоху, когда Русь, а за нею и Европа, содрогнулись под ударами монгольских орд.

Что же до Либуши и Пршемысла, то их можно увидеть на прекрасных витражах собора Святого Вита, выполненных художником Альфонсом Мухой в 1928–1931 годах. В виде огромных изваяний работы Йозефа Мысльбека они стоят в Вышеграде, неподалеку от костела святых Петра и Павла; там же высятся скульптуры других героев языческих времен.

Стобашенная Злата Прага, этот восточный Париж, раскинулась на невысоких холмах по обоим берегам Влтавы. Все в ней есть: мосты и прекрасные парки, древние храмы, старинные лавки и аптеки; музеи и кладбища, дворцы королей и вельмож; кабачки, где издавна собирались и собираются до сих пор музыканты, живописцы и литераторы; Карлов университет, где трудился сам Альберт Эйнштейн; дом, где жил Кафка; вилла, в стенах которой Моцарт написал «Дон Жуана»; башня, откуда следили за ходом небесных светил Кеплер и Тихо Браге. Этим городом восхищались Гёте и Чайковский, Бетховен и Шопен, Гийом Апполинер, Ле Корбюзье и Владимир Набоков. Его украшали Матиас Браун, Петр Парлерж, Йозеф Плечник, Якоб Брокоф, Йозеф Мысльбек, Ладислав Шалоун, Йозеф Манес, Альфонс Муха, Франтишек Билек, Йозеф Гочар. Тут жили мученики и подвижники, императоры и полководцы, великие ученые и гении искусства. Мало того, кроме этих реальных людей, обитают в Праге и такие персонажи, как неунывающий Йозеф Швейк, старый доктор Фауст, рыцарь Брунцвик, глиняный истукан Голем и множество других созданий, коих сотворили людская молва или фантазия художников. Поистине, Прага — город чудес, пристанище романтиков, где каждый камень радует взор и возвышает душу!

И, разумеется, в этом городе есть река, и о ней нужно сказать особо. Влтава весьма широка и временами разливается еще шире, так что ее долина подвержена наводнениям. Иногда они носят разрушительный характер, причем такое случается даже в наши времена: все мы помним о трагедии, разыгравшейся в чешской столице из-за сильного наводнения 2002 года. Влтава течет вдоль меридиана с юга на север. Там, на севере, километрах в сорока от Праги, возле города Мельник, она впадает в Лабу, ибо является ее левым притоком, а Лаба несет свои воды дальше, через города Усти-над-Лабем, Дрезден, Магдебург и Гамбург в Северное море. Правда, в Германии эту реку называют уже иначе — Эльба. А вот Влтава — исключительно чешская река, и, хотя немцы переделали ее имя на свой лад и именуют Молдау, по территории других стран она не протекает.

Как мы уже сказали выше, Влтава течет вдоль меридиана, но в Праге, в северной части города, есть у нее изгибы: почти под прямым углом река поворачивает на восток, затем на север, на запад и снова на север. Все это свершается в городских пределах, так что излучина Влтавы охватывает нечто вроде полуострова, окруженного ее водами с трех сторон: с юга, востока и севера. Если не считать этой особенности, Влтава делит город на две половины: западную (левобережную) и восточную (правобережную).

Первый изгиб реки — там, где Влтава поворачивает с севера на восток — для нас с вами очень важен, ибо это знаковая точка. «Угол земли» на правом берегу, защищенный с двух сторон водой, — это Старый Город (Старе Место), а напротив него, на левом берегу, высится на холме за Карловым и Манесовым мостами Пражский Град с кафедральным собором Святого Вита. Вацлавская площадь на правобережье, самая большая в Праге и имеющая форму сильно вытянутого прямоугольника, ориентирована почти точно на речной изгиб, на северо-запад. Двигаясь в этом направлении, мы попадем на еще одну знаменитую площадь, Староместскую, с ее ратушей и чудо-часами, а затем — в старое Еврейское гетто, уникальный мемориальный комплекс с музеями, синагогами и кладбищем.

А теперь, когда мы ознакомились в первом приближении с пражской топонимикой, давайте вернемся в мир легенд и снова вспомним о Либуше, дочери Крока и супруге Пршемысла. Если помните, она была не только властительной княгиней, но еще и пророчицей, и вот как Ирасек описывает в «Старинных чешских сказаниях» ее видения:

Этот отрывок рисует нам поэтическую картину девственных лесов, на месте которых ныне раскинулась Прага. Но если обратиться к прозе обыденной жизни, то выяснится, что Прага встала как раз там, где имелись подходящие для укреплений холмы и, главное, был удобный брод через реку. По нему издревле переправляли товары: с севера на юг везли соль и янтарь, а с запада на восток проходил путь, связывающий империю франков с Византией. Как известно, торговля — двигатель прогресса, а уж на перекрестье торговых дорог прогресс прямо-таки бьет ключом.

Предсказание о будущем величии города не было единственным; Либуша еще много о чем поведала своему народу: в каких горах искать золото, а в каких — серебро, где сокрыты в земле залежи свинца и олова, что за бедствия ждут чехов и с каким знамением явится к ним избавитель, младенец в золотой колыбели. Но нас все-таки больше интересует ее пророчество, связанное с Прагой, — тем более, что оно исполнилось еще при жизни княгини. Получается, что начало городу положила именно Либуша, и она же дала ему достойное имя. Так гласит легенда, но если опять вернуться к реальности, к археологическим раскопкам, то эти изыскания подтверждают, что около излучины Влтавы и места удобного брода люди жили еще в каменном веке. Укрепленные поселения возникли на правом и левом берегах реки в IX веке, и первыми были крепости Градчаны и Вышеград, резиденция чешских князей. Поскольку статус города Прага получила в 1232–1235 годах, то получается, что ей около восьмисот лет; однако, с другой стороны, если считать от основания первых поселений, возраст чешской столицы составляет уже более тысячи лет. По сравнению с такими гигантами, как Нью-Йорк, Пекин, Мехико и Москва, Прага не столь уж и огромна — в чешской столице сейчас обитают 1 300 000 жителей.

Прага знала времена величия, годы, когда город был столицей империи, резиденцией могущественных королей из династии Пршемысловичей и их преемников — германских императоров, вершивших судьбы мира, таких, как Карл IV. В эти эпохи город расширялся, строились новые храмы и дворцы, прокладывались новые улицы, в Прагу стекалась знать со всей Европы и, что гораздо важнее, люди науки и искусства. Прага знала страшные времена, когда город и его окрестности делались ареной кровавых мятежей и битв, погромов и религиозных распрей, причем бывало это не только в те дни, когда приходил неприятель — случалось, что одни пражане восставали на других, вышвыривали неугодных из окон, громили дома и лавки тех, кого считали чужаками. Прага знала времена забвения, превратившись на века из славной столицы в один из провинциальных городов Австро-Венгерской империи, где главенствовал немецкий язык, а чешский был едва ли не забыт, где все улицы и площади назывались по-немецки, где католическая церковь истребляла под корень протестантский дух. Но это забвение было политическим, а не интеллектуальным: даже в самые черные свои дни Прага привлекала художников и музыкантов, поэтов и архитекторов, и во все времена дивные таланты рождались и расцветали в ней — Божена Немцова, Бедржих Сметана, Франц Кафка, Антонин Дворжак, Карел Чапек, Альфонс Муха, Ярослав Гашек и многие, многие другие.

Мы должны непременно отметить, что не все пражане являлись чехами, так как на протяжении веков Прага была городом интернациональным. В Прагу приезжали и трудились во славу ее датчане и французы, итальянцы, британцы, немцы и сыны других народов. Но кроме этих паломников, очарованных Прагой и оставшихся в ней навсегда или на долгие годы, было здесь, конечно, и постоянное население, те, кого мы называем пражанами-богемцами. Они делились на три группы: большинство составляли чехи, а кроме того имелись многочисленная еврейская и, несколько меньшая, немецкая, общины. Ясно, что пражские немцы говорили на немецком языке, и он же, начиная с XIX века, стал родным для почти всех евреев, носивших, в основном, немецкие фамилии. Согласно указу австрийского императора Иосифа II, изданному в конце XVIII века, всем евреям предписывалось взять немецкие фамилии и говорить на немецком языке, а не на идише. Что до чехов, то знать, духовенство и просто образованные пражане в Средние века говорили и писали скорее на латинском и немецком, чем на чешском. Так, великий чешский просветитель, мыслитель-гуманист, писатель и педагог Ян Амос Коменский (1592–1670) в основном творил на латыни, а на чешском написал только одну книгу — «Лабиринт мира и рай сердца», но зато какую: эта книга заложила основы чешской литературы.

В более позднее время немецкий был родным для многих чешских интеллектуалов и деятелей искусства: например, для композитора Бедржиха Сметаны и скульптора Якоба Брокофа. Франц Кафка носил чешскую фамилию (редкий случай среди пражских евреев), но его родным языком был немецкий. Чешским он владел не хуже, однако свои знаменитые романы писал все-таки на немецком.

Кто из пражан на каком языке говорит и к какой принадлежит национальности — эти проблемы стали актуальными лишь в XIX столетии, а затем, уже в XX веке, завершились трагедиями: вспомним массовое уничтожение евреев в период фашистской оккупации и высылку судетских немцев после окончания Второй мировой войны. В эпоху же более раннюю, во времена Яна Гуса и Яна Жижки, гораздо важнее была принадлежность к религиозной конфессии: иными словами, протестанты и католики, невзирая на то, на каком языке они говорили, жестоко расправлялись друг с другом, и, разумеется, те и другие били иудеев.

Итак, в двух первых главах мы коснулись момента, с которого начинается любая биография — волшебного мига рождения. Когда речь идет о человеке, можно без труда назвать конкретный год и день; однако с городом все не так просто, ибо города не появляются на свет в одночасье. Их возводят веками, и долгое, долгое время будущий город можно уподобить эмбриону, который последовательно проходит все стадии развития: сначала — обитающие в пещере дикари-охотники, потом — несколько хижин и крохотные поля при них, а через пару сотен лет — бревенчатая крепость на холме и огромное (по древним понятиям) поселение на пятьдесят дворов, с тысячей жителей. Это уже город или еще нет?.. Вопрос, как говорится, на засыпку. Лучше не будем спешить, а дождемся момента, когда князь или король тех далеких времен, какой-нибудь Отакар или Вацлав, сам об этом не объявит, рассудив, что его резиденция не хуже Константинополя и Рима. С Прагой это случилось в XIII веке, в правление славных королей, последних Пршемысловичей.

Но об этом и других событиях исторического масштаба мы уже говорили. Пожалуй, пора перейти к воспоминаниям личного характера.

В январе того памятного года я женился, а в декабре закончил физический факультет Ленинградского госуниверситета, так что поездка в Чехословакию в июле пришлась аккурат между этими двумя великими событиями. Нынешней молодежи, отдыхающей на курортах Египта, Греции и Испании, побывавшей в Париже, Лондоне и Таиланде, трудно представить, что означала поездка за рубеж для советского человека, какие допросы в парткомах и райкомах ей предшествовали. Но нам повезло: мы, группа дипломников физфака ЛГУ, ехали в Прагу в порядке студенческого обмена с Карловым университетом. Сначала мы к ним на две недели, а потом — они к нам, тоже на две недели. Ввиду политической важности мероприятия, нас не очень песочили в парткоме и скоро отпустили, велев не поддаваться за кордоном на возможные провокации и высоко нести звание советского человека. Счастливые, мы сели в поезд и доехали до пограничного городка Чоп, где кончалась наша широкая колея и начиналась узкая чехословацкая. Это было первым потрясением. В свои двадцать два года я уже изрядно поколесил по Союзу, бывал на севере и юге, в Сибири и Казахстане и полагал, что расстояние между рельсами во всех странах мира одинаково. Оказалось, что это не так: в Чехословакии (а может, и во всей Европе) колея уже, и потому мы пересели в местный поезд. Помню, что он вез нас до Праги долго, часов восемнадцать, и мы поняли: Чехословакия хоть небольшая страна, но весьма длинная.

Было нас человек десять или двенадцать, и мы, разумеется, считались лучшими на курсе, ибо иным просто нельзя было доверить ответственную миссию дружества с чешскими студентами. Руководил нашей делегацией Виталий Рейнгольдович Саулит, доцент лет пятидесяти, и тут нам тоже повезло: он был превосходным человеком, умным и тактичным. Итак, мы приехали, встретились с «принимающей стороной», то бишь с чешскими ребятами, бросили первый взгляд на город — и обомлели.

Жителю Ленинграда, привыкшему к прямым проспектам, строгому обличью зданий, серому небу и серой Неве, Прага мнится сказочным городом. Эти чарующие переплетения улочек, готические соборы и дворцы, холмы, утопающие в садах и зелени, ясное синее небо, древние камни и повсюду статуи, статуи… Что ни статуя, что ни церковь, что ни камень — целый ворох легенд… А эти чудесные имена улиц, старинных городских районов, башен, кабачков! На Пршикопе, Старе Место, Нове Место, Мала Страна, Лорета, Каролинум, пивные «У супа», «У калиха», «У Флеку», «У двоу кочек»! В знакомых ленинградских названиях поэзии было гораздо меньше: я жил тогда на углу Дегтярного переулка и улицы Моисеенко, ходил в кинотеатр «Искра» и частенько завтракал в столовой под скромной вывеской «Молочная сосисочная».

Нас разместили в студенческом общежитии. Контраст с нашей физфаковской берлогой на проспекте Добролюбова был разительный: идеальные чистота и порядок, новая удобная мебель, номер на двоих и вместо одеял — перины. Летом — перины! Но почему-то спать под ними было совсем не жарко. Я поселился вместе со Стасом Меркурьевым, будущим академиком и ректором Петербургского университета. Утром мы ходили в ближний магазинчик, покупали молоко и свежие рогалики, завтракали в своей комнате, беседовали, делились впечатлениями. Вот вспоминаю сейчас об этом и вижу Стаса: невысокого, худощавого, подвижного… Как бы мне хотелось снова поговорить с ним, расспросить, что он помнит о тех временах! Но, увы, Стаса уже нет, он умер, не дожив до пятидесятилетия… Нет многих моих друзей, по которым девяностые годы прокатились тяжелым катком и раздавили… Но тогда, больше сорока лет назад, в залитой солнцем Праге, могли ли мы это предвидеть? Мы были молоды, полны сил, и мир казался нам устойчивым и ясным: здесь — дружественная Чехословакия, за нашей спиной — могучая Советская держава, а на западе — тлетворный капитализм, который мы непременно похороним где-нибудь к XXI веку. Мы и представить не могли, что похоронят к тому времени нас, всю нашу страну.

Но вернусь в Прагу тех давних лет. Чешские ребята и девушки, те, что потом отправились по обмену в Ленинград, оказались моложе нас: мы-то — матерые дипломники, а они еще только закончили первый или второй курс. Исключение составляли двое: Антонин Врба и Зденек (кажется, того парня звали Зденек, фамилии его не помню), аспиранты. Зденеку, руководителю чешской делегации, было примерно лет двадцать шесть — двадцать семь, он заканчивал аспирантуру и являлся уже солидным женатым человеком. Антонин, то есть Тонда, был немногим старше меня и только что поступил в аспирантуру математического факультета; с ним мы крепко подружились. Из молодых ребят помнится мне Иржи — Ирко, как он просил себя называть. Тонда — высокий блондин, белолицый, неторопливый, основательный — словом, типичный чех. Ирко — тощий, черноволосый, энергичный, больше похожий на украинца, чем на чеха; мать его была родом с Украины, и он прекрасно говорил по-русски. Помню также очень симпатичную девушку Дануту и еще одну, рыженькую и совсем юную — кажется, Милену? Ей, вероятно, было лет восемнадцать, но выглядела она как девятиклассница.

Но поскольку в Ленинграде ждала меня супруга, на девушек я тогда не заглядывался, а любовался Прагой. Поразительно, сколько можно увидеть за две недели! Музеи, театральные представления, знаменитые кабачки! Мы ездили по городским окрестностям и катались на теплоходе по Влтаве, а еще совершали долгие, долгие прогулки: от Вацлавской площади — к Староместской, потом к Карлову мосту, на Малостранскую площадь, оттуда — на холм к Пражскому Граду, к собору Святого Вита, затем — вниз, к Валленштейнскому дворцу и по Летенской улице к Манесову мосту, за которым — чудо из чудес! — старый Еврейский город с кладбищем и могилой волшебника бен Бецалеля. А за еврейским городом — Парижская улица, и такие тут здания, будто и правда попал в Париж, а среди них — магазин богемского стекла, дорогой, не по студенческому карману, но хотя бы можно поглядеть. Парижская улица опять приводит на Староместскую площадь, к ратуше со знаменитыми часами и памятником Яну Гусу. Уже время обедать, и Тонда ведет меня в пивную «У супа», что на Целетной улице. Едим свинину с кнедликами, пьем пиво, беседуем. Меня удивляет, что в старых районах Праги в стены домов на уровне второго-третьего этажа вмонтированы стальные штыри, а между ними растянута прочная металлическая сетка. Тонда поясняет: здания крыты черепицей, давно не ремонтировались, и бывает, что черепица с них осыпается — сетка защищает головы прохожих.

Мы, избалованные Эрмитажем, в картинные галереи не ходили, посчитав, что будет вполне достаточно четырех музеев: Национального, Военно-исторического, Технического и Еврейского гетто. О последнем будет отдельный разговор: мы посвятили ему целую главу, ибо подобных музеев нигде в мире больше нет. Повторю еще раз: совсем нигде нет! Есть огромные музеи, полные сокровищ, и первые среди них — Прадо, Эрмитаж, Лувр и Британский музей. Есть музеи уникальные, например, единственный в мире средневековый парусник «Ваза» в Стокгольме или скальный город Петра в Аравии. Есть святые места, скажем, Киево-Печерская лавра или Стена Плача в Иерусалиме. Однако старинного еврейского города нет нигде, кроме Праги.

Национальный музей любопытен, но не более того. В величественном здании в торце Вацлавской площади собраны коллекции геологических, зоологических, исторических экспонатов, и удивляет не столько богатство этого собрания, сколько порядок и продуманность экспозиции. То же самое могу сказать о Военно-историческом музее, расположенном в старинном дворце на Градчанской площади: рыцарские доспехи, мечи, мушкеты, пушки и прочее оружие, — все блестит и сверкает, нигде ни пылинки. А вот Технический музей меня удивил. Он находится на окраине Праги в огромном здании современной постройки, и экспонатов там больше, чем в Политехническом музее в Москве. Превосходные коллекции образцов наземного, водного и воздушного транспорта (представьте, в огромном зале висит дирижабль!), а кроме того, отдельные собрания фото-и кинотехники, часов, пишущих машинок, телефонов и бог знает чего еще! Не удивлюсь, если нынче в этом музее хранятся компьютеры, начиная с первых ламповых машин и кончая современными ноутбуками и «наладонниками». К сожалению, во время последующих визитов в Прагу мне не удалось еще раз заглянуть в этот замечательный музей — он уже несколько лет закрыт на капитальный ремонт.

Театральную программу чешские ребята продумали очень тщательно — так как языка мы не знали, развлечения были визуальные и музыкальные: «Латерна магика» (что в переводе обозначает «Волшебный фонарь»), а также концерт средневековой музыки, где я, грешен, чуть не уснул, и рыцарские ристалища. Ну, тут уж было не до сна — звенели мечи и алебарды, стучали дубинки, а воздух оглашался боевыми воплями. Мы смотрели представление одной из первых групп, возобновивших искусство боя холодным оружием Средневековья. Нам повезло, ибо зрелище сие оказалось столь популярным, что бойцы разъезжали с представлениями по всей Европе, а в Прагу наведывались нечасто. Действо происходило во дворе Военно-исторического музея, на фоне его пестрых черно-серых стен. Сначала бились в парном варианте на мечах, секирах, палицах, алебардах; во втором отделении была представлена драка в кабаке между шайкой разбойников и благородными рыцарями — тут уже дубасили друг друга скамейками и переворачивали столы. Зрители были в полном восторге.

В наши дни мне не раз приходилось слышать и читать об ущемлении коммунистическим режимом демократических норм и свобод в Чехословакии. Наверное, так оно и было, но тогда, в 1967 году, в преддверии «Пражской весны», я видел, что «железный занавес» здесь гораздо менее прочный, нежели тот, что отделяет от мира наш советский заповедник. Помню, как-то раз Зденек решил проверить, все ли в его группе в порядке с загранпаспортами и визами. Ребята принесли паспорта, Зденек начал при нас их листать, и тут выяснилось, что буквально каждый юный чех в свои восемнадцать-девятнадцать лет уже побывал в двух-трех европейских странах: как минимум, в ГДР и ФРГ (Польшу они вообще не считали заграницей). У рыженькой девчушки Милены в паспорте просто свободного места не было — визы, визы: от Англии и Швеции до Югославии и Греции. Правда, Ирко потом мне шепнул, что Милене повезло, отец у нее дипломат. А я подумал, что мне, сыну полковника медицинской службы, никогда не попасть в те страны, где побывала юная Милена, да и детям моим это тоже не светит. К счастью, я ошибался.

Прага в то лето была обклеена афишами — ожидался показ фильма «Клеопатра» с Элизабет Тейлор. Ну до чего же мне хотелось его посмотреть! Как увижу очередную афишу с римскими воинами, галерами и Клеопатрой в роскошных одеждах, так сразу сердце начинает биться чаще и появляется какая-то горечь во рту: я ведь понимал, что в наши Палестины тлетворной продукции Голливуда никак не просочиться. Посмотреть здесь, пусть даже на чешском?.. Увы! Демонстрация фильма начиналась через неделю или две после нашего отъезда. Я поделился своей бедой с Тондой, тот подумал и спросил: не заменит ли мне «Клеопатру» западногерманский вестерн? И мы пошли на фильм о благородном Виннету (как же он назывался: «Твердая Рука — друг индейцев» или «Виннету — сын Инчу-Чуна»?), и Тонда, добрая душа, весь сеанс шептал мне на ухо перевод с чешского.

Что осталось у меня с тех времен? Пара фотографий, три письма, присланных Тондой, и черная кошка из пластика, которую он мне подарил… Летом 1968 года мой отец достал нам с женой путевки на воинскую турбазу в Карпатах. И вот однажды ночью, когда стояли мы лагерем на какой-то полонине, вдруг заревело в небесах, загудело над горами, и подумали мы в ужасе, что началась война, та самая Третья мировая, которой нас пугали. Утром, едва рассвело, мы, офицеры действительной службы и офицеры запаса, помчались в ближайший поселок, чтобы узнать, кто напал на нашу советскую родину и куда нам явиться, чтобы защитить ее с оружием в руках, а если понадобится, то и жизнь за нее отдать. Старшим по званию среди нас был подполковник: позвонил он куда следует и сказал: «Продолжаем отдых, ребята. Что было нужно захватить, уже захватили без нас».

Через месяц, уже в Ленинграде, получил я от Тонды последнее, третье письмо. Писал он о том, что мы, конечно, захватчики, что горько ему так думать о братском народе, что он прекрасно все понимает: «Ты, Михаил, ни в чем не виноват и остаешься мне другом». Добавлю — потерянным другом, ибо не знаю я, как сложилась жизнь Антонина Врбы, где он теперь и помнит ли нас, Михаила из Питера и жену мою Асю.

Я уже немолод и в жизни своей был только ученым и писателем. Я обычный человек; в диссидентах не числился, в партии не состоял, не лгал, не подличал, не лизал начальственных задниц. Но, думая об этом проклятом шестьдесят восьмом годе, я понимаю, что был тогда на грани бунта. А если бы мне выпала судьба отправиться в Чехословакию?.. Помню, как призвали и отправили в ЧССР таких же офицеров запаса, как я — и они покорились. А если бы послали меня?..

Нет, не пошел бы, ни за что и никогда. В Прагу с оружием?.. Что за бред! Какая дикая идея! Лучше уж отсидеть положенное, покинуть с «черной меткой» родину и куда-нибудь переселиться… Ну, хотя бы в Израиль, на землю предков.

У каждой земли, у каждого большого города есть свои святые покровители. Городам молодым, таким, как Петербург, которому всего-то триста лет, покровительствуют христианские святые, но если корни города уходят в языческую древность, непременно найдется какой-нибудь князь или пророк, вполне подходящий на роль небесного патрона. Для Праги такой знаковой фигурой стала Либуша, Мать Отечества.

Но языческие времена с неизбежностью кончаются, на смену им приходит эпоха христианства, которая начинается с крещения страны. Это великое событие не обходится без слез и драм — вспомните, как князь Владимир крестил киевлян, насильно загоняя их в Днепр, свергая языческих идолов, а народ рыдал, не желая расстаться с прежней верой и страшась нового бога. Начало христианских времен в Чехии тоже было окрашено в трагические тона, и надо заметить, что в дальнейшем ситуация не слишком изменилась. Но гуситских войн и кровавой борьбы католиков и протестантов мы коснемся в другой главе, а сейчас поговорим о временах более ранних и о святом князе Вацлаве.

Предположительно, он родился в 908 году и стал четвертым владыкой в династии Пршемысловичей, о котором сохранились документальные сведения. Подчеркнем: именно документальные, ибо после гибели Вацлава, по мере становления его культа, были созданы многочисленные жития святого, в которых правда перемешана с фантазиями. И сведений этих, увы, немного: хронист X века Видукинд, монах Корвейского монастыря, оставил нам весьма скудные упоминания о князе Вацлаве. Поскольку Видукинд трудился над летописью «Деяния саксов» («Res gestae Saxonicarum»), в которой описаны подвиги германского короля Генриха I, то о славянах он сообщает немного. Генрих I Птицелов, бывший правителем незаурядным, сначала воевал, а потом дружил с Вацлавом; вот причины, по которым чешский князь попал в хронику саксонского монаха. Мы знаем, что Вацлав был внуком князя Борживоя (в ином написании Буревоя) и его жены Людмилы; эта супружеская чета первой среди чехов приняла христианство. После смерти Борживоя чешский престол перешел к его старшему сыну Спитигневу, правителю сильному и удачливому. Он перенес свою резиденцию в Пражский Град на левом берегу Влтавы, продолжил христианизацию страны, заставил чешских князей и жупанов признать главенство рода Пршемысловичей — словом, превратил Чехию в единое государство, способное отразить натиск внешних врагов.

Младший брат Спитигнева князь Вратислав взял в супруги Драгомиру, девицу знатного рода из племени полабских славян, обитавших некогда на землях от Эльбы до Одера. Тут возникают некоторые неясности: семья Пршемысловичей в конце IX — начале X веков уже была христианской, и не совсем понятно, как Вратислав мог жениться на язычнице. Возможно, Драгомира накануне свадьбы приняла христианство. Однако в душе она осталась язычницей и, как показали дальнейшие события, была женщиной весьма решительной и жестокой. Так или иначе, но от этого союза в 908 году родился Вацлав, а затем его младший брат Болеслав; кроме того, Драгомира подарила супругу еще четырех дочерей.

С юных лет Вацлава воспитывали как будущего князя. Мальчику исполнилось семь, когда отец отправил его в Будеч к своей матери, вдовствующей княгине Людмиле, истовой христианке, и в дальнейшем именно она занималась воспитанием внука и укреплением его в христианской вере. Вацлав был способным мальчиком, одаренным физической сноровкой и светлым разумом, а вдобавок к этому он получил прекрасное образование. Его обучили читать и писать на латыни (вероятно, Вацлав говорил на немецком, а также знал славянское письмо — глаголицу), благодаря пению псалмов он освоил устный латинский язык, он знал жития святых и Библию. Таким образом, Вацлав был отлично подготовлен к роли христианского князя, верховного правителя страны.

Когда Вратислав, правивший чешскими землями после Спитигнева, погиб в 921 году, Чехия оказалась в сложной ситуации: две вдовые княгини и князь-мальчик, а настоящего правителя вроде бы и нет. Посовещавшись, знатные чешские вельможи принимают мудрое решение: Драгомиру просят стать регентшей при тринадцатилетнем князе, а воспитание Вацлава и Болеслава поручается княгине Людмиле. Это, казалось бы, должно было способствовать установлению стабильности в стране, где власть сосредоточилась в руках двух женщин, придерживавшихся различных политических и религиозных убеждений. Но мира не получилось: уже не знаем, то ли княгини начали открыто бороться за власть, то ли противостояние это было скрытым, но только Драгомира подослала к Людмиле убийц, и те задушили старую княгиню ее собственным шарфом.

Вацлав стал править страной с 922 (по некоторым данным — с 924) года, то есть совсем еще в юном возрасте. Он всячески старался укреплять власть Пршемысловичей и всемерно распространял христианство. Его попечением в Пражском Граде воздвигли в 929 году первую церковь (ее также называют ротондой), во имя святого Вита. Конечно, то был не нынешний готический собор, замысел которого принадлежит Матиасу из Арраса; кстати, к XIV веку (а именно тогда жил и творил этот французский архитектор) от ротонды и следов не осталось, так как в 1060 году на ее месте возвели трехнефную базилику в романском стиле, но опять же посвященную святому Виту. Заметим, что строительство собора завершилось лишь в 1929 году; таким образом, храм Святого Вита строился тысячу лет!

Интересно, что Вит — далеко не самая известная персона среди христианских святых. Почему же в его честь возвели самый величественный храм в чешских землях?

История такова. Генрих I, герцог Саксонии с 912 года, а с 919 года — король Восточно-Франкского королевства, успешно воевал с венграми, поляками и прибалтийскими славянами, а в 929 году отправился в поход на Чехию. Князь Вацлав признал его своим сюзереном и обязался ежегодно платить дань: пятьсот гривен серебра и сто двадцать волов. Взамен Генрих одарил князя мощами, десницей святого Вита — в знак их дружбы и признания того факта, что Чехия теперь страна не языческая, а христианская. Но язычество в Чехии не иссякало еще долгие годы, и порой случалось так, что ревнители старых богов изгоняли из страны христианского князя.

Итак, жизнь юного князя Вацлава была добродетельной: он был милостив и справедлив, чтил Господа, строил церкви, почитал свою мать, призревал нищих, сирот и недужных, оказывал гостеприимство путникам.

Как он выглядел? Мощи его сохранились, и специалисты провели исследование скелета. В результате вырисовывается такой облик: крепкий и мускулистый молодой человек, довольно высокий для своего времени (рост его составлял 175 см), светловолосый и, предположительно, голубоглазый. У него были безупречные зубы — не хватало лишь одного коренного (великая редкость в ту эпоху!). Словом, Вацлав был привлекательным мужчиной, отличным наездником и мужественным воином. Предположительно, он был женат и даже имел сына Збраслава, но о его супруге и сыне никаких документальных свидетельств не сохранилось.

Отметим важное обстоятельство: Чехия, самая западная славянская земля, издревле тяготела к германскому миру, а не противостояла ему, как Польша и Русь. Мир же этот, формально объединенный сначала в Восточно-Франкское королевство, а затем в Священную Римскую империю германской нации, был раздроблен на феодальные владения, иные из которых являлись вполне солидными королевствами и герцогствами, а иные — графствами, какие за день объедешь на добром коне. Противоречий в этой лоскутной империи хватало, и император, выбираемый германскими князьями, не всегда являлся самым сильным и богатым среди них. Так что чешским владыкам приходилось хорошенько думать, решая, чью сторону держать и с кем заключать союзы.

Два сильных немецких герцогства лежали сразу за порогом Чехии: Саксония на севере, Бавария на западе. Вацлав ориентировался на Саксонию, герцог которой Генрих был германским королем, его другом и сюзереном. Но имелись в Чехии и другие силы, не одобрявшие такой союз: часть знати хранила верность древним богам, а вскоре у этой внутренней оппозиции нашелся и вождь — Болеслав, младший брат Вацлава. Между братьями возникло противостояние: в более поздних источниках это представлено как конфликт скорее личного, нежели политического характера. Дальнейшие события разворачивались так: Вацлав, гостивший у брата, отправился на освящение новой церкви в болеславовом граде, и по дороге Болеслав напал на него со своими дружинниками. Вацлав вырвал меч из руки брата и мог бы его убить, но не пожелал брать грех на душу и вернул обидчику клинок. Через мгновение его зарубили четверо воинов Болеслава. (По другой версии, злодейское убийство произошло во время пира.) Так или иначе, это случилось 28 сентября 935 года — дата, которая стала в Чехии памятным скорбным днем.

Братоубийца тут же захватил со своими воинами Пражский Град и объявил себя верховным князем. Это, на наш взгляд, весьма показательно: уже в первой трети X века Прага определенно считалась столицей чешских земель, местом пребывания владыки (все равно как Киев на Руси: кто Киев захватил, тот и главный князь). Через три года Болеслав велел перевезти останки Вацлава в Пражский Град и захоронить в костеле Святого Вита. Это был своего рода акт покаяния за свершенное злодейство, однако в историю братоубийца вошел под именем Болеслава I Жестокого.

Гибель Вацлава от руки родного брата, равно как и коварное убийство княгини Людмилы, его бабки, сохранились в народной памяти и имели значительные последствия. Существуют многочисленные письменные источники, в которых упоминается об этих злодействах, в том числе жития великомучеников Вацлава и Людмилы, возникли легенды о чудесах, творимых их святыми мощами. Рассказывали также, что убийца якобы отсек мертвому Вацлаву ухо (по другой версии — палец) и послал это ухо его сестре; однако едва лишь она приложила ухо к телу убиенного, как оно моментально приросло обратно. Подобные легенды о святости Вацлава все шире распространялись как среди чешских христиан, так и в соседних странах. Наконец в 972–975 годах решением папы римского Бенедикта VI князь Вацлав был канонизирован; его бабушка, княгиня Людмила, тоже получила статус святой. В XI веке культ святого Вацлава окончательно утвердился, и его стали считать небесным покровителем и защитником Чешской земли. Так Чехия обрела своих первых святых-великомучеников.

В русской православной церкви тоже почитаются святые Людмила Чешская и Вацлав (Венцеслав или Вячеслав) Чешский. Это имя носили русские князья: например, сын Ярослава Мудрого Вацлав (родился в 1034 году), внук святого Владимира Вацлав Смоленский (родился в 1036 году) и другие потомки киевских князей. Так что можно сказать, что имя «Вацлав» прижилось в России, и до сих пор у нас, хоть и нечасто, так называют малышей. Ну а имя «Людмила» в нашей стране очень популярно.

Первые чешские святые были не один раз увековечены в реалиях Праги. Их часто изображают вместе — Вацлав-ребенок у колен своей бабушки Людмилы, но самые грандиозные и величественные памятники — те, на которых Вацлав представлен в виде князя-воителя. В 1848 году главная площадь Праги стала называться Вацлавской (Вацлавске намнести), а в 1912 году здесь, возле здания Национального музея, был установлен конный памятник святому Вацлаву работы скульптора Йозефа Мысльбека. Эта статуя замечательна еще и тем, что, несмотря на огромный вес, имеет всего две точки опоры: переднюю левую и правую заднюю ноги лошади. Надпись на постаменте воспроизводит строки из средневекового хорала: «Святой Вацлав, владыка Чешской земли, князь наш, не дай сгинуть нам и нашим потомкам». Разумеется, Вацлав и Людмила также изображены на витражах собора Святого Вита, создание которых заняло целых сто лет, с 1866-го по 1966-й год.

Кроме останков Вацлава, также сохранились его княжий венец, меч и доспехи, шлем, кольчуга и наплечник. Доспехи старинные, украшенные золотом, их стоимость в X веке была баснословной: такую роскошь мог позволить себе только князь. Правда, есть некоторые сомнения в их подлинности: шлем не соответствует форме черепа Вацлава, а меч был, возможно, перекован по распоряжению императора Карла IV.

Заканчивая разговор о святом Вацлаве, обратим взор в прошлое и перечислим князей, которые правили чешскими землями в самом конце IX и в X–XI веках, а также укажем степени их родства:

Я не коренной пражанин (или, как говорят чехи, «пражак»), а родился в Восточной Словакии, в живописном городке Рожнява. Можно сказать, на другом конце страны, что существовала еще недавно и называлась Чехословакией. Мой отец был офицером, а судьба военного человека всюду одинакова — служить там, где прикажут. Так что нашей семье часто приходилось перебираться с места на место. Иной раз во время очередного переселения мы проезжали через Прагу, а еще в те детские годы бывал я в столице, когда мы отправлялись к бабушке — она жила в городке Кралупы, в тридцати километрах от Праги.

В Праге мы оказались после того, как отец вернулся с годичной стажировки в одной из военных академий Ленинграда, и его перевели в столицу. Мне было тогда девять лет, и к этому времени, концу пятидесятых — началу шестидесятых годов, относятся мои первые отчетливые «пражские» воспоминания. Мы жили неподалеку от Вышеграда, и, когда бабушка приезжала к нам, я ходил с ней гулять в вышеградский парк. Бабушка всегда брала с собой много мелочи, так как непременной целью наших прогулок был костел святых Петра и Павла, что венчает вышеградский холм. Никто в нашей семье не был религиозен, но в костеле имелась диковина, безмерно притягательная для ребятишек: фигурка-копилка для сбора пожертвований. Она изображала сидящего негритенка, и стоило бросить в нее монетку, как негритенок начинал довольно кивать головой. Я любовался этим чудом до тех пор, пока у бабушки не кончалась мелочь.

Военное ведомство, в котором работал мой отец, находилось на Малостранской площади, в Лихтенштейнском дворце. С ним я познакомился в тот день, когда маме пришлось куда-то отлучиться, и заботы о сыне были доверены отцу. На воинской службе не положен выходной по своему желанию, так что отец взял меня, девятилетнего малыша, с собой. Помню, что кабинет у него был просторный, на втором этаже здания, с большим балконом, с которого открывался вид на парадные врата храма святого Микулаша (Николая). Этот храм, построенный иезуитами в XVIII веке на месте старинного готического костела, считается самым красивым барочным сооружением как в Праге, так и вообще на севере от Альп. Стоит он посреди Малостранской площади, и накрывает его огромный медный купол семидесятиметровой высоты, расписанный внутри фресками. Рядом воздвигнута столь же высокая колокольня, но она, строго говоря, не относится к храму и никогда не являлась собственностью Ордена иезуитов. Ее использовали как городскую сторожевую башню, откуда караульный следил за появлением огня — а надо сказать, что пожары на Малой Стране были особенно частыми. В эпоху же социализма на башне располагался пост тайной полиции. Дело в том, что район Малостранской площади имеет две особенности: здесь полно кабачков и много бывших дворцов знати, в которых нынче находятся иностранные посольства — румынское в Морзинском дворце, итальянское в Туновском, французское в Буквойском и так далее. С башни было удобно наблюдать за югославским и американским посольствами, и, разумеется, секретная служба не могла упустить такую возможность.

Но вернемся в кабинет отца. Он работал, а я, позаимствовав с его стола цветные карандаши, принялся что-то рисовать. Вообще говоря, занятие это для меня чуждое — даже сейчас я рисую примерно на уровне первоклассника. Затем отца вызвали на совещание, а мне было велено сидеть в кабинете, пока он за мной не вернется. Вот уж повезло, так повезло! Ну, прямо вода на мою мельницу! Мне ведь давно уже хотелось вылезти на балкон! Что я тут же и сделал, бросив надоевшие карандаши. Долго-долго простоял я на балконе, глазея на толпы туристов, бродивших по площади, на тех, кто заглядывал в храм или в кабачки, — а их, как уже упоминалось выше, здесь немало. Наконец солнце стало садиться, похолодало, меня начал бить озноб, я вернулся в отцовский кабинет и закрыл поплотнее дверь на балкон. В кабинете был огромный кожаный диван, на котором я устроился и вскоре заснул.

Около девяти вечера в кабинет ворвался отец и разбудил меня. Совещание, на которое его вызвали, хоть и было долгим, но все-таки закончилось к концу рабочего дня, и он спокойно уехал домой, забыв про сына. Но вечером вернулась мама: смотрит, а ребенка нет, хотя положено ему давно быть дома. Мама страшно разволновалась, и тут отец вспомнил, где забыл сына. Вспомнил и помчался как шаровая молния через всю Прагу за своим потерянным ребенком.

В те давние годы особенно завораживал меня свет пражских фонарей. Мы жили в Нуслях, это приблизительно в двух километрах к востоку от Вышеграда, где на улицах не было электрического освещения, а стояли газовые фонари, впервые появившиеся в городе в 1847 году (спустя двадцать лет их насчитывалось уже больше двух с половиной тысяч). Каждый вечер на нашей улице показывался старик-фонарщик с длинной тростью, к концу которой был приделан металлический крючок размером с мужскую руку. Остановившись у фонаря, он тщательно осматривал керамический колпачок внутри стеклянного баллона — небольшую горелку, в которой всегда пылал огонь. Затем фонарщик Осторожно засовывал крючок в особое отверстие, тянул на себя, открывал вентиль пошире, и через несколько мгновений фитиль разгорался. Горел фонарь приятным золотистым пламенем, теплым и волшебным. Каждый вечер, едва лишь начинало темнеть, я садился у окна и ждал, когда пан фонарщик пройдет по нашей улице и подарит нам свет. Он был старым, двигался неторопливо, но уверенно и мурлыкал себе под нос какую-то песенку. Три года, пока мы жили в Нуслях, он зажигал фонари, не пропустив ни единого дня. Незадолго до того, как мы оттуда уехали, всю нашу улицу изрыли и поставили новые фонари. В них были люминесцентные лампы, горевшие резким синеватым светом, и они мне не понравились. Их свет уже не казался таким волшебным, таким чарующе таинственным, как у газовых фонарей, которые я так любил. Тогда их в Праге было еще много, но в 1985 году демонтировали последние газовые фонари на Градчанской и Лоретанской площадях. Затем в ряде исторических мест воздвигли имитации прежних газовых светильников с газоразрядными электрическими лампами, чтобы дополнить атмосферу старины. Однако не так давно — приблизительно лет восемь назад — было принято решение вернуть Праге настоящие газовые фонари. Теперь ими можно полюбоваться на улицах Михалской, Мелантриховой, Вейводовой и на Угольном рынке.

Затем мой отец опять получил новое назначение, и мы снова переехали к очередному месту службы, поэтому в двенадцать лет я покинул Прагу. Вернулся я сюда, на этот раз окончательно, когда мне исполнилось пятнадцать. В то время я был страстным читателем приключенческих книг Ярослава Фоглара, кумира тогдашних подростков. Героями его историй были мальчишки из содружества «Быстрые стрелы», юные авантюристы, искавшие приключений в разных таинственных закоулках древней Праги. Я шел по их следам, желая найти описанные Фогларом Стинадла, Ржасновку и другие загадочные места и районы. Правда, во время своих скитаний по городу я чаще натыкался на нечто такое, что хоть и не имело отношения к этим книгам, но очаровывало меня безмерно: Пражский Град, Лорета, Еврейский город, скульптуры и чудесные маленькие садики во дворах, и сами эти дворы домов на Градчанах, полные волшебства, воскрешающие давно минувшие и забытые времена. Есть между пражских домов и улиц такие проходы, что, сделав буквально несколько шагов, вдруг оказываешься в совершенно незнакомом мире: ты себе даже и представить не мог, что он еще существует. Здесь погружаешься в прошлое, здесь, и еще в храмах, когда зазвучит орган. Звуки музыки плывут под величественными сводами, и, внимая мелодиям Баха и Бетховена, через минуту-другую ощущаешь себя частицей древней великолепной Праги, матери чешских городов. Слушая эту музыку в костеле святого Якуба, я начал писать стихи — такую чудесную силу имеют подобные места.

Долго, бесконечно долго можно бродить по Праге, но не исчерпать ее никогда: всякий раз обязательно натыкаешься на что-то новое. Новое для тебя, такое, чего ты сам еще не видел, но в сущности древнее, пережившее века. И я брожу по любимому городу: брожу усердно, неутомимо и с удовольствием. Я делаю это вот уже больше сорока лет…

Пришло время бросить взгляд на Прагу с высоты. Отчасти мы уже занимались чем-то подобным во второй главе: помните, мы еще тогда обнаружили любопытную особенность — благодаря изгибу Влтавы, часть города превратилась в вытянутый с запада на восток полуостров. А теперь давайте ознакомимся подробнее с географией чешской столицы, взяв за отправную точку Карлов мост. Почему именно его? Да потому, что это одно из пражских чудес! Михаил Ахманов, который провел на Карловом мосту не один час с раскрытым от изумления ртом, вообще считает его самым главным чудом — caput mundi, как говорили латиняне, то есть центром пражской вселенной. С моста можно разглядеть оба берега Влтавы, холмы, на которых стоит город, и украшающие их достопримечательности.

На правом берегу, сразу за мостом, лежит площадь Крестоносцев, или Кржижовницке намнести (от чешского слова «кржиж» — крест), с отлитым из железа памятником императору Карлу IV и его сподвижникам. Если встать лицом к памятнику, то по левую руку окажется грандиозный ансамбль Клементинума, бывшей иезуитской коллегии. При ее строительстве в XVII–XVIII веках был снесен целый квартал: тридцать два дома, три костела и несколько садов; после Пражского Града Клементинум является самым крупным архитектурным комплексом Праги. Ныне там размещена Национальная библиотека, в которой собраны настоящие раритеты.

За площадью Крестоносцев начинается Карлова улица, ведущая прямо в центр Старого Города (по-чешски он называется Старе Место), размеры которого примерно километр на километр, что очень удобно для туристов: прогулки здесь будут не слишком утомительными. Сердце этого древнего района — Староместская площадь, с ратушей и знаменитыми часами, с Тынским собором (храмом Девы Марии перед Тыном) и монументальным памятником Яну Гусу. Рядом с собором расположен дворец Голц-Кинских, а напротив — костел святого Микулаша, один из трех в Праге, которые носят имя этого святого (самый большой и великолепный из этих храмов находится на Малой Стране). С запада и севера Старый Город омывают воды Влтавы, а с востока и юга он ограничен полукольцом улиц, которые вливаются друг в друга и пролегают от моста Штефаника на севере до моста Легии (моста Легионеров) на западе. Самая знаменитая из этих улиц, На Пршикопе, ведет от площади Республики к северной оконечности Вацлавской площади. Здесь она переходит в другую центральную магистраль, Национальный проспект (по-чешски — Народни тршида), которая тянется к Влтаве и мосту Легионеров. Между прочим, улица На Пршикопе и Национальный проспект проложены на месте засыпанного крепостного рва («пршикопа») и соответствуют границе Старого Города. Кроме двух упомянутых выше мостов, Старый Город соединен с левым берегом еще тремя: Чеховым, Манесовым и Карловым.

Староместская площадь окружена переплетением улиц и улочек, где можно найти массу интересного: дом Франца Кафки, старинные церкви и аптеки, лавочки, винные погребки и знаменитые пивные: «У Флеку», «У Вейводу», «У двоу кочек» («У двух кошек»), «У супа» («У грифа»). Из этих улиц мы выделим три: Целетна ведет к Пороховой башне, или Пороховым воротам (по-чешски они называются Прашна брана), мощной оборонительной башне XV века, в которой еще лет двести назад хранили порох. По улице Железне можно добраться до Каролинума — это главное здание Пражского (Карлова) университета, учрежденного Карлом IV в 1348 году (оно было перестроено в стиле барокко в XVIII веке) и до Сословного театра, самого первого в Праге: театр этот был основан еще в XVIII веке и первоначально назывался Ностицким. Парижская улица (и параллельная ей Майзелова) ведут в старый Еврейский город, в уникальный район Йозефов, где находятся древнее кладбище, Еврейская ратуша и целый комплекс музеев-синагог.

За Старым Городом, охватывая его углом с востока и юга, расположен Новый Город (Нове Место), который на самом деле тоже весьма стар — эта территория начала застраиваться еще в XIV веке трудами императора Карла IV. Новый Город тянется за Старым изогнутой полосой от мостов Штефаника и Главки на севере до Вышеграда на юге. Северная часть Нового Города выходит к излучине Влтавы; река также омывает его и на юге, за мостом Легионеров, и на левый берег можно попасть через мосты Ирасека и Палацкого.

Если вы думаете, что мы перечислили все пражские мосты, то ошибаетесь. Вот их полный список с указанием времени постройки (начиная от Карлова моста и далее вниз по течению): Манесов (1914), Чехов (построен в 1908 году и вплоть до 1940 года назывался мостом Сватоплука Чеха), Штефаника (1951; прежде носил имена Леоша Яначека и Яна Швермы), Главки (возведен в 1911, перестроен в 1962 году), железнодорожный виадук Негрелли (1849), который прежде именовался Карлинский виадук, Либенский (1928), Голешовицкий железнодорожный мост (1976), мост Баррикадников (1980) и еще один мост, ведущий в Трою, строительство которого пока еще не завершено (мосты от Чехова до Баррикадников переброшены через излучину Влтавы в северной части города). Выше по течению от Карлова моста идут мост Легионеров (построен в 1901 году и неоднократно переименовывался — в разные периоды чешской истории он носил названия мост Сметаны и мост Первого мая); мост Ирасека (1928); мост Палацкого (1878); Вышеградский железнодорожный мост (1871); Баррандовский мост (был построен в 1983 году и до 1990 года носил имя Антонина Запотоцкого), Браницкий железнодорожный виадук (1955) и Лаговицкая эстакада (2010 год). Всего шестнадцать крупных мостов, считая с железнодорожными, но есть еще мосты помельче, ведущие на острова. Следует также упомянуть Нусельский мост (он был построен в 1973 году и до 1990 года носил имя Клемента Готвальда), соединяющий центр Праги с равнинным районом Панкрац. И, хотя он перекинут не через Влтаву, а через речушку Ботич, однако является самым высоким в Праге и заслужил в народе мрачную славу «моста самоубийц».

Нетрудно заметить, что ряд пражских мостов назван в честь выдающихся деятелей национальной культуры — Ирасека, Манеса, Чеха, Палацкого; тогда как другие получили свои названия в память о тех или иных исторических событиях: так, мост Легионеров хранит память о солдатах Первой мировой, о тысячах чешских легионеров, сражавшихся за свободу своей страны против Австро-Венгерской империи. Или взять, например, мост Баррикадников: в его названии увековечены героические события конца Второй мировой войны — Пражское восстание 1945 года; кстати, именно здесь и был снят фильм «Немая баррикада».

Но вернемся в Новый Город. Его доминантой является Вацлавская площадь с конным памятником святому Вацлаву и величественным зданием Национального музея. В противоположном конце этой площади расходятся двумя крыльями Национальный проспект и улица На Пршикопе. Если мы свернем налево и двинемся по проспекту, то вскоре окажемся на берегу Влтавы и увидим Национальный театр, крупнейший в Праге; его здание было воздвигнуто в XIX веке. А если мы пойдем направо, то придем к площади Республики, Пороховой башне и так называемому Общественному дому, чудесному зданию в стиле модерн, построенному в начале XX столетия. Это своего рода культурный и общественный центр города, где расположены концертные залы, кафе, рестораны, залы для балов и выставок. Вообще Вацлавскую площадь и две упомянутые выше улицы можно считать торгово-развлекательным центром Праги; здесь сосредоточены кафе, рестораны и кабачки, гостиницы и модные магазины, кинотеатры и театры, включая «Латерну магику». Неподалеку пролегает еще одна знаменитая улица — На Поржичи, где находится универмаг «Белый Лебедь», предмет мечтаний советских туристов, посещавших Прагу в шестидесятые-восьмидесятые годы. Тоже своего рода достопримечательность былых времен.

Кроме уже перечисленного, в Новом Городе заслуживают внимания Карлова площадь с ее прекрасным парком и Новоместской ратушей, легендарный «Дом Фауста» и ряд церквей — костел Девы Марии Снежной, костел святого Игнатия, костел святых Кирилла и Мефодия, Вифлеемская (Бетлемская) часовня, в которой когда-то проповедовал Ян Гус (правда, нынешнее здание представляет собой лишь точную копию ТОЙ САМОЙ часовни). Если же мы прогуляемся от Национального музея вдоль по Вашингтоновой улице, то попадем на главный пражский вокзал, возле которого раскинулся парк, названный в честь выдающегося чешского поэта Врхлицкого. Разумеется, в Новом Городе тоже есть свои знаменитые пивные: «У калиха» («У чаши»), «У Пинкасов», «Злата гуса» («Золотой гусь»).

К востоку от Нового Города лежит еще одна историческая часть Праги с поэтичным названием Винограды. Как не раз убедятся читатели этой книги, созвучные русским чешские слова сплошь и рядом могут иметь абсолютно иное значение, однако в данном случае никакого подвоха нет: в XIV веке здесь, тогда еще не в городе, а в сельской местности, император Карл IV повелел разбить виноградники (лозы доставили из Франции), тем самым заложив основы чешского виноделия. Сразу за Виноградами расположен Жижков, в прошлом рабочая окраина, а ныне благоустроенный район со своими достопримечательностями. Ряд длинных улиц, протянувшихся на восток, соединяет эти районы с Новым и Старым Городом: на юге улица Виноградска, на севере — Соколовска, а между ними — Гуситска, Сейфертова, Польска и другие. Виноградска ведет к парку Сватоплука Чеха и площади Иржи Подебрадского; севернее, между улицами Польской и Возовой, находится весьма обширный парк, носящий имя Риегра (выдающегося деятеля национального Возрождения), а немного дальше — пражская телебашня высотой двести шестнадцать метров, с рестораном и обзорной площадкой. Названия «Жижков» и «Гуситска улица» говорят сами за себя, да и Иржи из Подебрад (1420–1471), национальный герой Чехии, тоже имел к гуситам самое непосредственное отношение. В 1458 году чешские дворяне избрали пана Иржи, владевшего городом Подебрады и его окрестностями, королем, и он правил страной целых тринадцать лет, до самой смерти. Это был единственный в Чехии государь, не происходивший из какой-либо королевской или великокняжеской династии. Иржи Подебрадского называли «гуситским королем», так как он сам был предводителем чашников, стремился укрепить чешское государство и ограничить интриги папства, а в 1466 году даже был осужден папой как еретик. По Гуситской улице мы доберемся до конной статуи полководца Яна Жижки, созданной скульптором Б. Кафкой, и здания Военно-исторического музея. На Жижку стоит посмотреть: это третья по величине бронзовая конная статуя в мире, высота ее составляет девять метров. Севернее, вблизи улицы Соколовской, в неоренессансном здании конца XIX века с богато украшенным фасадом, расположен Пражский городской музей. Здесь имеются великолепные коллекции экспонатов, рассказывающих об истории города, в частности, уникальный экспонат: точный макет Праги начала XIX века площадью 24 м².

Дальше на восток от исторического центра мы не пойдем, а спустимся к югу от Нового Города, где на берегу реки Влтавы раскинулся Вышеград. Он находится не так уж далеко от Карлова моста (примерно в трех километрах), и пешая прогулка по набережным Влтавы займет всего сорок минут. В старину здесь находилась резиденция первых чешских князей, а сейчас стоит на невысоком холме средневековая крепость с костелом святых Петра и Павла. Этот весьма древний храм еще со времен Карла IV и вплоть до начала XX века не раз перестраивался. Менялись архитектурные стили: романский на готический, готический на барокко, затем на неоготический. Рядом с костелом расположена ротонда святого Мартина, которую возвели еще в XI столетии; к счастью, она сохранила свой старинный облик. При костеле также имеется кладбище, захоронения на котором производились уже в Средние века. Полтора века назад кладбище было расширено, здесь был построен мавзолей Славин и возведен целый архитектурный комплекс. Огромные статуи работы Йозефа Мысльбека изображают Либушу, Пршемысла и некоторых других героев чешской мифологии. Вышеградское кладбище стало местом погребения выдающихся деятелей чешской культуры: здесь похоронены композиторы Бедржих Сметана и Антонин Дворжак, художники Йозеф Мысльбек и Альфонс Муха, писатели Карел Гинек Маха, Карел Чапек, Ян Неруда, Божена Немцова, певцы Эмма Дестинова, Пршемысл Кочи, Вальдемар Матушка, другие литераторы, актеры и деятели культуры, имена которых вошли в национальную историю.

Обратим теперь взгляд на левый, западный берег Влтавы. Прямо с Карлова моста мы попадем на Мостецкую улицу и, миновав костел святого Микулаша, поднимемся на холм к старинной крепости. Это Пражский Град, а сам район называется Градчаны, к югу от него лежит Мала Страна (то есть Малая Сторона, или Малый Город). Крепость с тремя дворами — это центр Града, и в ней находятся Королевский дворец (ныне — резиденция президента Чешской Республики), кафедральный собор Святого Вита и базилика святого Иржи (Георгия). Как и полагается по чину, цитадель с королевским дворцом окружена садами и дворцами знати. У северных стен крепости в XVI веке был разбит Королевский сад. Он окружает Королевский летний дворец (Летоградек), который иногда называют Бельведером, ибо это прекрасный образец итальянского Ренессанса. У речной излучины чудесный дворцовый сад переходит в Летенский парк с его спортивными сооружениями, ресторанами и выставочными павильонами. Парк этот называется так потому, что располагается на холме Летна; напротив него, за рекой и Чеховым мостом, лежит квартал под названием Йозефов, где находится старый Еврейский город. На востоке, там, где холм Пражского Града спускается к Влтаве, на склоне тоже разбиты сады, в зелени которых буквально утопает дворец Альбрехта Валленштейна, вельможи и полководца, изменившего чехам и перешедшего на службу к Фердинанду Габсбургу. Своеобразным преддверием крепости возле ее западных стен стала Градчанская площадь, тоже окруженная дворцами: Архиепископским, Штернбергским, Мартиницким, Тосканским, Шварценбергским (здание последнего ныне отдано Военно-историческому музею, во дворе которого Михаил Ахманов сорок три года назад присутствовал на импровизированном рыцарском турнире). Неподалеку множество других дворцов и храмов: знаменитая часовня Лорета, костел святого Томаша (Фомы), дворец Великого магистра Мальтийского ордена, дворцы Морзинский, Вртбовский, Буквойский, Ностицкий, Тун-Гогенштейнский. Словом, древняя королевская обитель и собор Святого Вита находятся в почетном окружении святых мест и резиденций самой родовитой знати, причем среди этих сановников немецкие имена встречаются столь же часто, как и чешские.

Михаилу Ахманову невольно вспоминается родной Петербург, где поблизости от Зимнего дворца воздвигли великое множество не только храмов и церквей, но и «родовых гнезд» российской аристократии: Аничков дворец, Строгановский, Меншиковский, Воронцовский, Белосельских-Белозерских и так далее. Наглядное доказательство тому, что в любой стране большие паны знали, где кучковаться… Но есть и отличие: в Петербурге Петропавловская крепость лежит на отшибе, отдельно от царской обители, а Зимний дворец, возведенный на низком берегу Невы, никак не укреплен, ибо не является средневековой постройкой. Если уж говорить о возрасте и фортификационных укреплениях, комплекс Пражского Града скорее подобен московскому Кремлю, хотя и тут имеются отличия (причем не столько архитектурного, сколько политического свойства). Существует такой стилистический прием, называемый синекдохой, когда целое выражается через свою часть: так, какая-либо страна и ее власть имущая элита часто обозначаются пунктом пребывания правителя или других значимых лиц. Когда мы время от времени слышим: «В Кремле решили…», «Белый дом постановил…», «У Лондона есть возражения…», то понимаем, что речь идет о России, США и Англии. Но часто ли вам доводилось слышать что-нибудь вроде «Прага решила…» или «Пражский Град отправил ноту протеста…»? Нам кажется, это весьма показательно, ибо Чехия, в отличие от великих держав, не любит лезть в чужие дела.

Но вернемся от проблем политики к географии. Если Градчаны и Пражский Град имеют широтную ориентацию, то есть вытянуты с востока, от берега Влтавы, на запад до Лоретанской площади и Кеплеровой улицы, то кварталы другого городского района, Малой Страны, ориентированы уже совершенно иначе, по меридиану вдоль берега реки, так как с запада этот район «подпирает» еще один из пражских холмов — Петршин. Сейчас там находится парк со смотровой вышкой, построенной по образцу Эйфелевой башни, костелом святого Лаврентия, часовней «Голгофа», обсерваторией и знаменитым Лабиринтом (так называется запутанный зеркальный коридор павильона, построенного в виде готических вышеградских ворот). А вот в минувшие времена холм был основательно укреплен для защиты Левобережья с юга, и эти стены сохранились до сих пор. К западу от Петршина лежит Страгов, еще один пражский район. В число его достопримечательностей входят бывший Страговский монастырь (ныне он превращен в музей под названием Памятник национальной письменности) и Страговский стадион, рядом с которым находится большой гостиничный комплекс. Собственно, эти здания комплекса становятся гостиницами только летом, а остальную часть года служат студенческими общежитиями. Что до монастыря, то он очень древний, его заложили в 1140 году, и до наших дней сохранились лишь фрагменты старинной каменной кладки. Разумеется, монастырь не раз перестраивали и реставрировали — в XVII, XVIII и XX веках. К югу от Малой Страны тянется вдоль реки Смихов, этот район вроде как ничем не знаменит, кроме дома-музея Моцарта (да и тот, можно считать, находится почти на Петршине).

Центром Малой Страны является Малостранская площадь. В предыдущей главе мы уже упоминали о храме святого Микулаша, великолепном барочном соборе, который был воздвигнут в 1704–1755 годах и долгое время служил в Праге оплотом и штаб-квартирой ордена иезуитов. Затем его судьба разительно переменилась: в 1871 году собор был передан русской православной церкви, а еще полвека спустя, в 1920 году, храм святого Микулаша стал принадлежать протестантской (гуситской) церкви Чехословакии.

Вокруг Малостранской площади — изрядное число дворцов и костелов; к ней ведет от Карлова моста Мостецка улица, и от нее же отходит поднимающаяся к Граду Нерудова улица, где можно заглянуть в старинную аптеку и полюбоваться домами двухсот-и трехсотлетней давности, на фасадах которых красуются декоративные домовые знаки. Домовые знаки, характеризовавшие положение и профессию владельца дома, служили в Праге средством ориентации вплоть до 1770 года, когда в городе была введена всеобщая нумерация. Именно на этой улице, впоследствии названной в его честь, жил в домах «У трех черных орлов» и «У двух золотых солнц» выдающийся чешский писатель Ян Неруда. Обилие церквей и богатых домов в этой части Праги неудивительно: как мы уже отметили, большие паны всегда селятся поближе к государю. Кроме того, Малая Страна — старинный район, основанный королем Пршемыслом Отакаром II в 1257 году, первоначально заселенный немецкими колонистами и превратившийся со временем в излюбленное место жительства пражской элиты. Нам остается добавить, что именно здесь находятся весьма известные рестораны и пивные с забавными названиями: «У трши гоусличек» («У трех скрипок»), «У коцоура» («У кота»), «Злата студна» («Золотой колодец»), «У меценаше» («У мецената»), «У малиржу» («У художников»).

Осмотрим теперь с высоты северную часть города. На востоке полуострова, образованного излучиной Влтавы, лежит жилой район Голешовице, а на западе — парки Летна и Бубенец. На обширной территории последнего есть озера и небольшая речка, там же разместились выставочный комплекс, стадионы и другие спортивные сооружения. Еще севернее, за двумя рукавами Влтавы и Императорским островом, расположена Троя, которую можно считать зеленым пригородом Праги. Здесь находятся зоологический сад с богатыми коллекциями птиц и животных и оригинальным оформлением экспозиции, а также Тройский замок, великолепный загородный дворец в стиле французского барокко. Этот маленький «чешский Версаль» был построен в конце XVII века архитектором Матеи; сейчас в нем находится Музей вина, а также экспонируются картины чешских художников XIX века. Любопытная деталь: если провести прямую линию от площади Крестоносцев (восточный конец Карлова моста) строго на север, то до Тройского замка будет всего ничего, три с небольшим километра, но при этом наша воображаемая линия дважды пересечет Влтаву. Из-за речной излучины получается, что Троя находится как бы «за двумя реками» от Старого Города.

Наверняка читатели пребывают в недоумении: а как же Карлов мост, этот центр пражской вселенной, почему про него в нашем обзоре ничего не сказано?! Однако о нем мы поговорим позже. Карлов мост — это настоящее чудо: музей и одновременно храм между речными водами и Божьими небесами; чтобы понять смысл украшающих его изваяний, нужно опять погрузиться в историю Чехии. Что мы и сделаем в следующей главе.

Бесспорно, история города — это не только камни и башни, дома, соборы и мосты; это, в первую очередь, люди, которые в нем обитали. Мысль банальная, но верная, как большинство банальных мыслей. Однако — увы! — как часто люди власти, наши современники, забывают эту истину! Пройдут десятилетия, и скажут наши потомки: вот мост, воздвигнутый императором Карлом, вот великолепные дворцы, свидетельство гения Растрелли, вот картинная галерея, созданная братьями Третьяковыми. А вот место, где был старинный дом, церковь или иное чудное строение, но снесли их по воле мэра либо другого «слуги народа», и теперь тут мозолит глаза торговый центр или, хуже того, парковка. Как известно, любой город украшают творцы, а уродуют разрушители; к счастью, в истории чешской столицы первых было много больше, чем вторых. Сменяли друг друга князья, короли и императоры, рождались в Праге или приезжали туда гении наук и искусств, и каждый что-то привносил в плоть и ауру города, что-то добавлял к его блеску: сколько выдающихся людей создавали здесь книги и симфонии, читали лекции, строили дома и костелы, пролагали улицы и разбивали сады и, наконец, даровали Праге вольности и привилегии. Случалось, конечно, что и здесь что-то разрушали, но — удивительный факт! — на руинах возводилось нечто еще более прекрасное. Хотя куда им было деваться, этим королям и архитекторам прошлого? В медиевальную эпоху еще и понятия не имели о парковках, торговых центрах и связанных с ними выгодах; на месте дома строили дом, на месте церкви возводили церковь. Так давайте же вернемся в те благословенные времена.

Ну, скажем прямо, не такие уж они были и благословенные — владыки из рода Пршемысловичей попортили друг другу крови ничуть не меньше, чем русские князья, потомки Владимира Красно Солнышко и Ярослава Мудрого. Сын злоумышлял на отца, брат убивал брата, а если и не убивал, то ослеплял его, ввергал в узилище, изгонял из страны. На Руси до того доигрались, что, когда пришли монгольские орды, легла Русь под них, как рожь под серпом. В Чехии тоже не обошлось без иноземной указки: князья спорили и враждовали, а судьей был немец-император; русские князья платили дань монгольским ханам, а чешские — германским королям и императорам. И правильно заметил Игорь Можейко (более известный широкой публике как Кир Булычев), что судьбы западных и восточных славян в те далекие времена были во многом сходны, с той только разницей, что первым приходилось ограждать славянский мир от давления со стороны западноевропейских государств.

Иноземцы не просто взимали с чехов скот и серебро, но брали в плен их души. В IX веке пришли в славянские земли Кирилл и Мефодий (этих выдающихся братьев, впоследствии провозглашенных святыми, сейчас почитают и в России, и в Чехии), пришли они туда из Византии по зову чешских князей. Мефодий крестил в 870 году Борживоя и супругу его Людмилу (Кирилл к тому времени уже умер), вел богослужения на славянском языке и оставил после себя немало учеников, достойных пастырей. Но, тем не менее, росло в Чехии германское влияние, а вместе с ним усиливалась и власть католической церкви, полагавшей, что служить Господу нужно на латинском или, в крайнем случае, на немецком языке. Изгонялись отовсюду ученики Мефодия, и к началу XI века стала чешско-моравская церковь католической, подчиненной римскому духовенству. Не сложилась здесь православная традиция, как на Руси и у южных славян, сербов и болгар, и стали братья-славяне, некогда вместе поклонявшиеся Перуну, людьми разной веры.

В XI–XII веках Чехия все более приобретает черты феодального государства, подобного герцогствам и королевствам немецких земель. Военнослужилые люди становятся рыцарями-земанами, а самые богатые из них — высшей знатью, панами-землевладельцами со своими дружинами; растет могущество духовенства, подчиненного папе римскому. Все громче слышен голос горожан, и все эти люди, паны и рыцари, священники и простые жители Праги, далеко не всегда и во всем готовы поддерживать князя. Народ бунтует против неугодных владык и свергают их, часто с иноземной помощью. Вот типичная история тех лет, случившаяся с Болеславом III Рыжим и его братьями, Яромиром и Ольдржихом, о которых мы уже упоминали в четвертой главе. Болеслав выгнал братьев из страны, но и его чешская знать дважды лишила княжения (в первый раз при содействии немцев, а во второй — поляков). Наконец император Генрих II, недовольный тем, что в богемских землях творилось такое безобразие, посадил на престол Яромира. Однако ничего не изменилось: то Ольдржих свергал Яромира, то наоборот, причем Яромир в этой сваре опирался на германского императора, а Ольдржих — на могущественный род панов Вршовичей и их союзников. Дело кончилось тем, что Ольдржих ослепил Яромира, и тот умер в 1012 году. Невольно вспомнишь роман братьев Стругацких «Трудно быть богом»: нормальный уровень средневекового зверства… На Руси, между прочим, наблюдалось то же самое, только не рыцари были у нас, а витязи-дружинники, и наших панов называли боярами.

Но постепенно ситуация улучшалась. Богемия, то есть западные земли, объединились с Моравией, что лежала на востоке, чешские государи стали князьями Священной Римской империи, получив право избирать императора: возникло местное самоуправление — съезды (сеймы) панов, появились чиновные лица: судьи, сборщики налогов, лесничие, — все из местных дворян. Конечно, это ущемляло власть верховного правителя, зато укрепляло державу, и двигалась она полным ходом к славным временам, от княжества к королевству. Надо сказать, что в Священной Римской империи достичь согласия тоже удавалось нечасто, и всякий немецкий король или герцог тянул одеяло в свою сторону и прикидывал, как бы взобраться на имперский трон. Случалось, что помощь чешского князя была для императора не лишней, особенно когда бунтовали итальянские города. Ведь империя-то, напомним, была не только Священная, но еще и Римская! А это значит, что Северная Италия тоже входила в ее состав, и выпускать из рук эти земли, эти непокорные, но такие богатые города было бы полной глупостью. Так что время от времени императоры посещали итальянцев с многочисленным войском, напоминая им старую истину: Богу — Богово, а Цезарю — Цезарево.

Для императора Фридриха I Барбароссы Италия стала настоящей головной болью — два с лишним десятилетия он то ссорился, то мирился с римскими папами и воевал с лигой итальянских городов, возглавляемых Миланом. Сражения и осады шли с переменным успехом; Фридриху даже удалось захватить и едва ли не разрушить Милан, но весной 1176 года ломбардцы все же разбили его войско. В начале этой затяжной войны в имперскую армию входил отряд чешского князя Владислава II, снаряженный на личные княжеские средства, так как сейм отказался выделить Владиславу деньги на этот поход. Труды князя не были забыты: в 1158 году император высочайше пожаловал Владислава, сделав его королем, причем этот титул мог передаваться по наследству. Так в середине XII века Прага сделалась столицей уже не княжества, а Чешского (Богемского) королевства.

Тут мы должны заметить, что вообще-то чехи совсем не воинственный народ, но это относится лишь к современным чехам. В минувшие времена они славились как умелые и неистовые воины; осажденные жители Милана буквально тряслись от ужаса, глядя на бойцов Владислава и внимая слухам об их свирепости. В эпоху гуситских войн от страха перед Жижкой и его таборитами трепетала уже вся Центральная Европа, однако разговор об этом еще впереди. В те давние годы с кем только чехи не воевали! С немцами и поляками, с итальянцами и австрийцами, с венграми и даже с монголами, когда те вторглись в Польшу и Чехию. Однако столкновение с Русью — точнее, с войсками Даниила Галицкого — случилось лишь единожды, в XIII веке, когда Даниил поддержал венгерского короля Белу IV в его борьбе с Пршемыслом Отакаром II. Разумеется, друг с другом чехи дрались с особой яростью, сначала в период княжеских усобиц, а затем во время религиозных войн.

Но до этих войн, как мы уже говорили, еще далеко, а усобицы к началу XIII века, самой славной эпохи из всего правления Пршемысловичей, постепенно стихли. В 1197 году королем стал Владислав III, младший сын Владислава II, но почти сразу же права на трон были заявлены его старшим братом Пршемыслом Отакаром. И что вы думаете? Владислав уступил ему королевскую власть, согласившись на титул моравского князя, и дело обошлось без крови и побоищ.

Да, XIII столетие оказалось для Чехии воистину славной эпохой! Четыре государя правили тогда державой — Пршемысл Отакар I, Вацлав I, Пршемысл Отакар II (которого называли Золотым и Серебряным королем) и Вацлав II: сын сменял на престоле отца, и каждый носил корону примерно четверть века. То были великие владыки!

Чехия — небольшая страна, ее территория невелика, материальные и людские ресурсы ограничены. Но и для таких стран бывает миг величия, когда маленькое княжество или королевство вдруг начинает расширяться, превращаясь в державу «от моря до моря», в могучую силу, перед которой трепещут враги. Были и у Чехии такие славные времена. Обычно их связывают с императором Карлом, что, на наш взгляд, не совсем справедливо: Карл IV правил Священной Римской империей, в которую Чехия входила всего лишь как одна из составляющих ее земель. В какой-то степени мощная фигура Карла заслоняет последних Пршемысловичей, а ведь их деяния были столь поразительны, что могли изменить судьбы западных славянских государств.

Хотя Чешская держава по-прежнему оставалась частью Священной империи, но Отакар I и Вацлав I сумели сделать многое: укрепили страну, добились наследственного права на королевский титул, сделав Чехию наследственной монархией, увеличили доходы казны, привлекли колонистов из немецких земель, купцов и мастеров, составивших значительную часть городского населения. В Чехию переселялись и немецкие дворяне, так что германский modus vivendi[4] (рыцарские обычаи и вооружение, связь между сеньором и вассалом, права людей благородных и горожан) постепенно становился общепринятым среди знати и верхушки городского населения. Вместе с обычаями чешские дворяне перенимали и немецкий язык; они роднились с немцами, и случалось так, что знатные паны изменяли свои славянские прозвания на немецкий лад. Двор короля Вацлава I в Праге был великолепен, поражал роскошью и привлекал рыцарство со всех земель Священной империи. Что же до самого короля, то немецкая речь была для него более привычна, чем чешская; известно, что Вацлав I слагал стихи на немецком языке и даже прославился как миннезингер. Словом, процесс сближения с империей германцев шел полным ходом.

А что же Прага? Что происходило с нею? Здесь следует напомнить, что в X веке той Праги, что описана в предыдущей главе, еще не существовало: были две крепости (Вышеград и Пражский Град на разных берегах Влтавы) и поселения вокруг них. Князь держал двор в Граде (очень скромный по сравнению с будущим королевским), а при нем находились княжьи слуги, дружина и кое-кто из знатных людей. Простые горожане селились общинами, чешскими и немецкими, а с конца X столетия появились в этом зародыше Праги еще и евреи. Но в те далекие времена они еще не жили компактным поселением к северу от Староместской площади (район Йозефов), так как не было тогда ни площади, ни самого Старого Города.

Чешские князья, а затем — короли, привлекали в свой стольный град переселенцев из германских земель, даруя им всевозможные льготы, и в XII веке здесь появилась самоуправляющаяся немецкая община. При Вацлаве I, который правил в 1230–1253 годах, на правом берегу Влтавы, напротив Града, возник уже настоящий город — Старе Место, как назовут потом этот район. Но тогда именовать его «Старым» было бы нелепостью: во-первых, появился он недавно, а во-вторых, никакого «Нового» города не существовало. Зато через несколько лет, уже при Отакаре II, стал активно заселяться левый берег Влтавы под Пражским Градом: так возникла Малая Страна (в отличие от более крупного и раньше образовавшегося города на правом берегу реки). Евреи вскоре начали селиться отдельно от иноверцев, чтобы иметь от них защиту за стенами собственного городка; так появился еще один район древней Праги, расположенный под самой речной излучиной.

Что же являла собой столица Чехии в середине XIII века? Собственно город состоял из трех частей: поселение на правом берегу и отделенные от него Влтавой Пражский Град и Малая Страна. Кроме того, к северу, рядом с правобережным городом находился еврейский городок, а на юге, в трех километрах выше по течению, красовалась Вышеградская крепость, которую также окружали слободки. Словом, кусочек здесь, кусочек там… Какой же из них считать Прагой? Все вместе?.. Но они пока что разъединены землей и водой, хотя лесов, на которые взирали некогда Либуша с Пршемыслом, к тому времени поубавилось. В сущности, это была еще не Прага, а пражские города, каждый со своим названием и своей ратушей. Впрочем, пройдет какая-то сотня лет, наступит время великого Карла-Вацлава, и все соединится, сольется в единое целое: свяжет берега реки каменный мост, встанут дома и храмы вдоль новых улиц и площадей, и название Старе Место уже не будет казаться нелепым, ибо возникнет Новый Город. Но все это будет век спустя, а пока мы еще в XIII столетии, в эпохе королей из династии Пршемысловичей. Славянских королей, хотя носят они рыцарские доспехи и по-немецки говорят не хуже природных немцев.

В 1253 году на чешский престол взошел Пршемысл Отакар II, сын Вацлава I. Он оказался монархом воинственным и очень деятельным: именно при нем, как говорилось выше, начала застраиваться и заселяться Малая Страна. Чешские короли привлекали немецких колонистов с целью повысить доходы казны: крестьянам жаловались земли, торговцы и ремесленники оседали в Праге, Брно, Оломоуце и других городах: все усердно трудились и платили налоги. Вместе с немцами появляются привычные для них городские суды и возглавляемые бургомистрами городские советы, а пейзаж городов украшают первые ратуши. Возможно, ратуша на Староместской площади была построена еще в XIII столетии (или под нее приспособили какой-то уже существовавший дом), но так или иначе от этого здания сейчас не осталось ничего. Нынешнюю ратушу возвели позже, уже во времена короля Карла.

Еще будучи наследником престола, Пршемысл Отакар проявил свой воинственный нрав, захватив Австрийское герцогство и Вену. Случилось это после смерти бездетного герцога Австрии и Штирии, вслед за которым в 1250 году скончался император Фридрих II, и в Германии начались смутные времена, как всегда случается, пока не выберут нового владыку. Рассудив, что время для расширения своих владений самое подходящее, молодой Пршемысл вступил с войском в Австрию, а дабы его притязания обрели законность, женился на сестре покойного герцога, которая была вдвое его старше. Австрийцы признали Пршемысла Отакара своим владыкой, но вот за Штирию ему пришлось повоевать с венгерским королем Белой IV и его союзниками, среди которых был и Даниил Галицкий. Штирию Пршемысл занял в 1262 году, выиграв сражение с венграми, а спустя семь лет ему достались также задунайские земли: Хорватия, Истрия и так далее. Их он получил в наследство после смерти герцога Ульриха, своего кузена. К тому времени Пршемысл Отакар уже расстался с первой супругой, дамой почтенного возраста, и взял в жены юную внучку венгерского короля. Это доказывает, что он был не только хорошим полководцем, но и искушенным дипломатом, расширявшим свою державу при помощи как военной силы, так и брачных уз и политических союзов.

Подвластные Пршемыслу земли простирались от Моравии до Адриатики. Как уже упоминалось, двор его был великолепен, там говорили на немецком и латинском, и многие западные рыцари стремились служить богемскому королю. В Священной империи Пршемысл, безусловно, был самым могущественным государем, а потому, когда в 1272 году умер император, он вполне мог претендовать на высочайший престол. Однако не получилось: похоже, немецкие князья не желали императора-славянина, а может, они просто завидовали Пршемыслу, боялись его могущества и крутого нрава. Его даже не допустили к выборам, и императором стал Рудольф Габсбург, далеко не самый знатный и могущественный среди немецких курфюрстов. Мало того, Пршемысла вызвали в имперский суд, где ему следовало доказать законные права на все свои земли, включая Чехию. В суд он не явился и нового императора не признал. Тогда Рудольф вторгся в Австрию, осадил Вену, и началась война. Решающее сражение, случившееся 26 августа 1278 года, Пршемысл Отакар проиграл, и сам, израненный, погиб в бою.

Как же так получилось, что столь могущественный государь лишился жизни и трона? Конечно, Рудольфу и немецким князьям оказали помощь венгры, но ведь и у Пршемысла армия была не меньшей, и он вполне бы мог победить, если бы в войске его царило полное единодушие. Но, увы, чего не было, того не было. Чешский король был не угоден знатному панству, чью власть усекал железной рукой, как не угоден был и знати помельче, ибо предпочитал ей горожан. Этого Пршемыслу не простили, и проиграл он свою последнюю битву из-за предательства дворян.

Как известно, история не знает сослагательного наклонения, однако, пока течет она из прошлого в будущее, великим людям выпадают шансы для свершения великих деяний. И очень редко бывает так, что какой-то стране либо властительному роду шанс дается дважды на протяжении немногих лет. Держава Пршемысла Отакара не состоялась, но Чешским королевством стал править его сын Вацлав II, оказавшийся, несмотря на молодые годы, мудрым государем. Он помирился с императором Рудольфом, поддержал его притязания на Венгрию и получил за это награду: в 1290 году к Чехии был присоединен Силезский край. Дальше — больше: начались смута и междоусобица в польских землях, и княжество за княжеством стали переходить под крепкую руку Вацлава. Наконец в 1300 году он прибыл в Польшу, был провозглашен польским королем и отстоял этот титул в борьбе с конкурентами. Казалось бы, вот он, второй шанс! Два народа, произошедших от легендарных братьев Чеха и Леха, родственные по языку, обычаям и религии, могли сплотиться в мощную славянскую державу, и вся история Европы, как Западной, так и Восточной, пошла бы другим путем. Не стала бы Чехия на века пасынком Австро-Венгерской империи, не случилось бы раздела Польши, да и, вероятно, экспансия немцев и шведов получила бы достойный отпор… Но, увы, в 1305 году, еще молодым, умер Вацлав II, а затем и его сын, юный Вацлав III, погиб, едва успев войти во власть. Так пресеклась в 1306 году династия Пршемысловичей, словно бы Рок, Господь или иные Высшие Силы решили: у тех, кто не использовал свой шанс, нет будущего.

Близились другие времена — эпоха императора Карла.

Думаем, пора развлечь читателя сказками, чтобы не наскучила ему суровая реальность: довольно рассказов о княжеских и королевских трудах по устроению державы и ее стольного града. Сказок в Праге великое множество, ведь недаром написано во всех путеводителях: Прага — город таинственный и мистический. С другой стороны, в российских городах и весях свои сказки тоже имеются, и мы их при случае упомянем. Что же до пражского фольклора, то, к счастью для нас, Алоис Ирасек еще в конце XIX столетия собрал и записал все эти истории, и сейчас мы последуем за ним в глубину веков, в романтический мир Средневековья.

Многие пражские легенды связаны с древними зданиями, костелами, соборами и их замечательным убранством. Вот перед нами ратуша на Староместской площади, а на ее высокой башне — знаменитые куранты, одна из главных пражских диковин. Три искусника трудились над ними: первым, в 1410 году, Микулаш из Кадани, потом, через восемь десятилетий, их переделал и усовершенствовал мастер Гануш, а во второй половине XVI столетия мастер Ян Таборский превратил часы в настоящее чудо. Такова действительность, однако легенда из «Старинных чешских сказаний» Ирасека приписывает сотворение часов исключительно мастеру Ганушу:

Надо заметить, что и в наши дни народ валом валит к ратуше и стоит там «не на воле и просторе», а в плотной толпе, где жителей Праги не так уж много, зато гостей с разных континентов и из всех стран мира не перечесть.

Как мы уже сказали, в первоначальном виде часы создал мастер Микулаш, а магистр Гануш их усовершенствовал в 1490 году. Именно тогда были добавлены фигурки двенадцати апостолов, а под ними — еще четыре, изображающие Мирскую Суету, Скупость, Смерть и Турка. Мирскую Суету символизирует щеголь, который смотрится в зеркало, Смерть представлена в виде скелета с песочными часами в руке. Скупость первоначально изображал еврей, служивший вместе с Турком напоминанием о врагах христианской веры. Но после Второй мировой войны восторжествовала европейская политкорректность, и фигурку Скупости переделали, лишив ее характерных иудейских черт. Зато Турок остался в натуральном виде.

Согласно легенде, мастер Гануш, творец этого чуда, был заподозрен в том, что принял заказ на создание таких же или еще лучших часов в другом городе — то ли в Германии, то ли в Испании. Разбираться с этим члены пражского магистрата не стали, а просто подослали к мастеру лихих людей, и те выжгли ему глаза раскаленной кочергой.

Тема жертвенности и кары за содеянное чудо вообще характерна для Праги. У Ирасека есть и другое сказание, в котором зодчий, возводивший собор в эпоху Карла IV, поклялся отдать душу дьяволу, если необыкновенный свод (строительная, как мы бы теперь выразились, новация этого зодчего) не обрушится, когда снимут леса. Рабочие наотрез отказались это делать, поскольку боялись, что свод и впрямь может рухнуть, и тогда зодчий поджег леса: деревянные балки упали, похоронив его под обломками, а чудесный свод устоял. Увы, строителям часто выпадает совсем не та награда, на которую они надеялись!

Истинна ли эта история или нет, неизвестно, а вот то, что случилось с чешским земаном Далибором из Козоед — правда. Этот молодой рыцарь приютил сбежавших от помещика крестьян и поддержал их мятеж, за что заключили Далибора в тюремную башню в Граде, а затем казнили. Было это около 1498 года, и башня, которая до сих пор сохранилась, называется Далиборкой, а сам Далибор стал героем легенды, а впоследствии и одноименной оперы Бедржиха Сметаны. Рассказывают, будто бы рыцарь, сидя в темнице, научился играть на скрипке так искусно, что пражский люд, собравшись у башни и слушая те жалобные мелодии, лил слезы и упрашивал судей помиловать музыканта. Какое там, не помиловали — ни в легенде, ни в реальности. И, боимся, реальность много страшнее: надо думать, не чудесная музыка неслась из башни, а крики и стоны пытаемого Далибора. И тут на ум невольно приходит пример из российской истории: вспоминается башня в кремле древнего города Смоленска. Башня, эта, граненый столб из красного кирпича с зубчатой вершиной, сохранилась неплохо и возвышается возле городского парка. В старину заключали в нее узников и пытали их так, что вопли несчастных были слышны далеко окрест, хоть стены у башни и очень толстые. На жаргоне палачей это называлось «петь», а смоленские жители в ужасе слушали те устрашающие «песни» страдальцев. И прозвали в народе ту башню Веселухой.

Свои палачи были в Праге, свои — в Смоленске… Но эти жестокости творились людьми, а вот Прагу, оказывается, еще и дьявол посещал, оставив свой след в Доме Фауста, что на Карловой площади. Вот как описывает его Ирасек:

Дальше легенда повествует о нищем пражском студенте, который рискнул поселиться в Доме Фауста и даже там прижился. А что ему не прижиться, если кроме крыши над головой, волшебной мебели и чародейных манускриптов досталась юноше чаша из черного мрамора, и каждое утро он находил в ней серебряный талер! Большие деньги по тем временам! Студент обленился, начал пить и гулять, потом стал почитывать Фаустовы колдовские книги и кончил плохо — дьявол и его унес, через ту же самую дыру.

Но если вы сегодня приблизитесь к дому Фауста, то увидите светлый чистенький особняк о трех этажах с мансардами и угловыми башенками — дворец семейства Младотов. Здесь в середине XVIII века жил известный химик граф Фердинанд Антонин Младота, и никакие черти его не тревожили. В здании теперь находится аптека, и вы можете в нее заглянуть. Что же касается нехорошей славы, то ею дом обязан англичанину Эдварду Келли, придворному алхимику императора Рудольфа II, известному авантюристу и проходимцу. Он владел этим домом за двести лет до графа Младота, и дьявол над ним как следует покуражился: еще в Англии лишился Келли ушей за подделку документов, а в Чехии со временем и ноги потерял.

Рядом с Карловой площадью — Вышеградский холм, с ним связаны свои легенды, — например, о знатном владыке Горимире Неуметельском и его верном коне Шемике. Эта история случилась еще в языческие времена, в правление полулегендарного князя Кршесомысла, потомка Пршемысла и Либуши. В те дни увлекся народ чешский добычей серебра, многие землепашцы превратились в рудокопов, и страна оскудела хлебом и скотом. Горимир и другие владыки стали жаловаться князю, советовать, чтобы требовал он от своих подданных больше зерна и меньше металла. Но князю это не понравилось — ослепил его блеск серебра. Не понравилось и рудокопам, а они были парни лихие, безбашенные, истинный древний пролетариат. Собрались они компанией и сожгли поселение Горимира, еле-еле тот успел ускакать на своем могучем жеребце. Затем собрал Горимир своих уцелевших людей и добрых соседей и начал мстить: сжег поселение рудокопов, побил их самих, а шахты порушил. Отправились рудокопы искать управу на Горимира у князя, и призвал Кршесомысл их обидчика на княжий суд, и осудил его на смерть — так жаль было князю серебряных копей. Видит Горимир, что дело плохо, и попросил выполнить его последнее желание — а пожелал он проехаться на любимом коне по двору, окруженному тыном. Князь согласился, а Горимир, сев на Шемика, шепнул что-то ему в ухо, и перескочил жеребец через бревенчатую стену княжьей крепости. По одной версии, прыгнул конь с Вышеградской скалы прямо в реку, по другой — на сухую землю, но, так или иначе, сумел он унести хозяина от погони, а сам после того прыжка погиб. Горимира же князь простил.

Но вернемся на Староместскую площадь, ибо она воистину средоточие городских легенд, порой еще более мрачных, чем сказание о мастере Гануше. Трудно представить, сколько крови впитала здесь земля, сколько страданий видела площадь, ведь издревле была она местом казней, как и в любом средневековом городе. Здесь повсюду витают призрачные тени топора, меча, виселицы и дыбы; здесь, после разгрома гуситов в 1437 году, был казнен гетман таборитов Ян Рогач, а с ним и пятьдесят шесть его соратников. Здесь расстались с жизнью двадцать семь дворян и горожан, предводителей восстания против Габсбургов. Случилось это после битвы у Белой горы: чехи тогда проиграли решающее сражение, и страна на целых три столетия оказалась под властью австрийцев. Но память о героях тех лет не исчезла, а тоже стала легендой:

Переберемся теперь к Карлову мосту, с которым также связано великое множество легенд. В одной из них рассказывается, что когда его строили, то в раствор для крепости будто бы добавляли сырые яйца. В Праге нужного количества яиц не нашлось, и, по приказу короля Карла, яйца свозили со всей страны — на телегах, в корзинах и ящиках, устланных соломой. Однако жители городка Велвары, толком не разобравшись, отправили в столицу целый воз вареных яиц. Над велварцами потешалась вся Прага, и эти вареные яйца им поминают до сих пор. Еще один казус случился в городе Унгоште, откуда и вовсе вместо яиц отправили в Прагу творог и сыр. Так что Карлов мост — единственный в мире, возведенный не только из камня, но еще из яиц и унгоштского творога. Может быть, благодаря этому он и стоит уже шесть с половиной веков. Правда, когда в 2009 году во время ремонта моста провели специальные исследования, то выяснилось, что яйца в раствор не подмешивали. Это всего лишь легенда.

Среди преданий, связанных с Карловым мостом, есть очень трогательное — о святом Яне Непомуцком, а есть забавное и даже фривольное — о пленении короля Вацлава IV. Но прежде чем рассказывать читателям легенды об этих людях, сообщим им реальные факты. Ян из Непомук, викарий пражского архиепископа, в свое время пал жертвой склоки между светской и церковной властью, утвердив, против королевской воли, в должности некоего аббата. За это его пытали и замучили до смерти, а труп сунули в мешок и сбросили в реку с Карлова моста. Через три с половиной века иезуитам, искоренявшим в Чехии всякий след протестантской ереси, понадобился местный святой-католик, своего рода «противовес» Яну Гусу. Тут и вспомнили про викария Яна, сочинив подходящую легенду в духе Дюма: будто бы исповедовал он королеву, и ревнивый Вацлав пожелал узнать, в каких грехах признавалась викарию супруга, но тот тайну исповеди не нарушил, за что и был утоплен. Эта история, шитая белыми нитками, все же прижилась; Яна Непомуцкого канонизировали в 1729 году, он стал одним из святых покровителей Праги, и его изваяний в городе множество, в том числе и на Карловом мосту.

Другая история — о короле Вацлаве и прелестной банщице Сусанне. Этот самый Вацлав, непутевый сын великого отца, императора Карла, правивший Чехией в 1378–1419 годах, был капризен, расточителен и так винолюбив, что пьянство в конце концов свело его в могилу. С другой стороны, время ему выпало нелегкое: эпоха Яна Гуса, раскол церкви, междоусобицы и кровопролитные войны. Так или иначе, выражаясь современным языком, Вацлав запросам времени не соответствовал, был склонен то к припадкам ярости, то к полному бездействию и лени.

Если верить легенде, гуляка-король так надоел знатным панам и простым горожанам, что они, улучив момент, захватили монарха в плен и сунули в темницу в подвале Староместской ратуши. Там его величество просидел больше трех месяцев, томясь, отчаянно скучая и потея, так как лето стояло жаркое. Наконец испросил он у пленителей разрешения попариться в бане у Карлова моста, куда его и проводили под строгим караулом. Моется король, а стражи бдительность ослабили, решив, что голое величество от них не убежит. Дальше возникают разночтения: то ли мыла короля банщица Сусанна, оделяя его при том радостями любви, то ли Вацлав познакомился с красавицей уже позднее, когда, сбежав через окошко, случайно наткнулся на нее. Так ли, иначе, но Сусанна раздобыла лодку и сумела отвезти голого короля к его сторонникам. За это Вацлав одарил ее серебром (по другой версии — золотом) и дозволил банщикам и брадобреям, людям непочтенных, как тогда считалось, занятий, создать свой цех. Таким образом, король приравнял их ко всем прочим ремесленникам и даже даровал им свой герб — на золотом поле синее скрученное полотенце с зеленым попугаем посередине.

Если перейти мост и подняться к Лоретанской площади, мы снова окажемся в ауре темных легенд. Здесь с западной стороны стоит Чернинский дворец, а с восточной — знаменитая Лорета, монастырский комплекс, в который входит несколько строений, в том числе часовня с сокровищницей, заложенная еще в XVII веке. Перед дворцом в былые времена свершались казни, и в земле тут до сих пор сохранились кости и безголовые скелеты. Сам же дворец — место еще более ужасное. Помните Драгомиру, мать святого Вацлава, злодейку, сгубившую его бабушку Людмилу? Не думайте, что она осталась безнаказанной — даже земля отказалась упокоить такую грешницу! Перед дворцом с левой стороны много веков находилась яма, в которой якобы исчезла Драгомира вместе с каретой и лошадьми, когда пыталась покинуть Прагу, и все многочисленные попытки эту яму засыпать оказались тщетными. Это удалось лишь в конце XVIII столетия, когда, ввиду наступающего прогресса, дьявольские чары ослабели. Но, быть может, прогресс тут ни при чем, а главную роль сыграла истекающая из Лореты святость, подкрепленная чудесными предметами из лоретанской сокровищницы. Ведь в ней находятся дарохранительницы, усыпанные алмазами и жемчугами, и на самой ценной из них — шесть тысяч двести двадцать два бриллианта: ну как тут дьяволу устоять?..

С холмом Пражского Града связана легенда о Святом Вацлаве и его винограднике. Случалось, что князь Вацлав, правитель набожный и добросердечный, сам доставлял бедным и недужным хлеб и дрова, причем делал это тайно, по ночам, не ради похвалы, а из христианского милосердия. В этих ночных вылазках сопровождал князя единственный слуга, верный Подивен. Под своим замком в Граде Вацлав насадил на склоне холма виноградник, чтобы делать из него церковное вино для причастия. Склон, где рос виноградник, назывался Опыш, и до сих пор есть в Праге переулок На Опыше, который соединяет Град со старой замковой лестницей.

Однажды ранним утром спешил князь с бурдюком вина в костел святых Козьмы и Дамиана, что был возведен его заботами. Место для костела Вацлав выбрал не очень веселое — возле поля смерти, где язычники когда-то поклонялись Моране, богине Зимы и Смерти. Была зима, стояла лютая стужа, и князь в сопровождении слуги пробирался по колено в снегу, а пронзительный ледяной ветер продувал путников до костей. Не выдержал Подивен и взмолился: «Господин мой, не дойти нам сегодня до костела! Ноги мои окоченели и отказываются мне служить… Не вернуться ли нам?..» Но сказал ему святой князь: «Разве ты не готов принести Богу такую малую жертву? Наберись отваги, Подивен, и вспомни, сколько раз шагал Христос, пастырь наш, босым по острым камням и колючкам. Ступай в мои следы, и, может быть, дорога покажется тебе легче». Слуга так и сделал, пошел по следам князя Вацлава, которые блестели в снегу точно серебро. И случилось чудо: ноги Подивена вдруг согрелись, и стало ему так тепло, будто земля была не снегом укрыта, а усеяна весенними цветами.

А вот вам еще одна любопытная история про Карлов мост. Есть поблизости от него особое место, где в былые времена горожане топили неверных жен. Никакие памятники там не стоят, но это место друзья-студенты показали Михаилу Ахманову еще во время его первого визита в Прагу. И посетовали, что, хотя утопленниц было преизрядно, но на женскую верность это, увы, никак не повлияло — в смысле, в положительную сторону.

Если двигаться по Карлову мосту из Старого Города, то слева, возле Малой Страны, можно увидеть особую статую — рыцаря с мечом, к ногам которого прижался лев. Перед нами Роландов столп, который считается изображением славного Брунцвика, князя Чешской земли, личности абсолютно мифической, как и его отец, князь Жибржид, и в то же время очень известной и почитаемой. Сказание о Брунцвике, издавна очень популярное в Чехии, также приводится у Ирасека. Эту очаровательную историю, смесь восточных сказок, рыцарских романов и приключений в духе Одиссея, в которой, кстати, и объясняется, почему на гербе Чехии изображен лев, вы сможете полностью прочитать в Приложении.

Вернемся к нашим экскурсам в историю и напомним, что с гибелью юного короля Вацлава III прервался род Пршемысловичей по мужской линии. Впервые за четыре или пять столетий не нашлось ни брата, ни племянника, которые могли бы с полным основанием претендовать на чешскую корону, а главное, были бы любезны чешской знати. Правда, имелись у покойного Вацлава две сестры: старшая уже замужняя дама, а младшая, Элишка, еще гуляла в девицах. Впопыхах посадили паны на трон мужа старшей сестрицы, но быстро в нем разочаровались и решили, что осталась теперь у них одна последняя надежда — Элишка. Найти бы ей подходящего супруга, и будет в Чехии достойный король… А кто достойнее, кто лучше подходит, чем императорский сынок?

Императором в то время был Генрих VII из рода графов Люксембургских. Может показаться удивительным, что именно его, небогатого и не очень знатного, немецкие курфюрсты избрали владыкой империи, но так случалось не раз при выборах правителя. Сильные претенденты соперничали друг с другом, и потому трон и державу вручали персоне нейтральной и часто слабейшей. Такая традиция характерна для выборов римских пап и генеральных секретарей Политбюро — власть нередко доставалась самому дряхлому.

Так вот, у Генриха был сын, четырнадцатилетний Иоанн (по-чешски — Ян), вполне подходивший чехам в короли, а Элишке — в супруги (ей исполнилось восемнадцать, и она была прелестной девушкой). Их обвенчали, и Иоанн сел на трон Богемии. С возрастом он вошел в силу и поприжал чешских панов. Он оказался настоящим владыкой и великим рыцарем, сильным, отважным, щедрым и куртуазным, ибо воспитан был при французском дворе, но при всех своих достоинствах не терпел, когда ему противоречили, и в припадке ярости не отличал правого от виноватого. К счастью, страсть к рыцарским подвигам постоянно гнала его прочь из Чешского королевства, служившего Иоанну кубышкой с золотом, столь необходимым для его военных авантюр. Он часто покидал свою королеву ради славных деяний в иных странах и землях, но супружеский долг исполнял с превеликой охотой, как и положено рыцарю.

Будущий император Карл (при крещении он получил чешское имя Вацлав), старший сын королевской четы, родился 14 мая 1316 года в Праге. Очевидно, это случилось в доме «У каменного колокола» на Староместской площади, так как кремль в Пражском Граде после пожаров обветшал и был неподходящим местом для королевской резиденции.

Прошло три года, Иоанн охладел к Элишке и начал подозревать, что она стакнулась со строптивой чешской знатью, чтобы супруга изгнать, на трон усадить малолетнего Вацлава-Карла и сделаться при нем регентшей. Скорее всего, то были пустые домыслы, но Иоанн действовал решительно: разлучил трехлетнего сына с матерью, отправил его в замок Локет, а затем — в замок Кршивоклат, где мальчик фактически находился в заключении. Элишке и младшим детям был определен для жительства замок Мнелник.

В 1323 году Иоанн вызвал сына в Париж (где в то время и сам обретался), ко двору французского короля Карла IV Красивого. Здесь мальчик из Вацлава стал Карлом, а затем его сочетали браком с принцессой Бланкой Валуа и в ближайшие восемь лет воспитывали в духе французского рыцарства. Он получил прекрасное образование, знал латынь, французский, немецкий, итальянский языки, но и чешский не забыл. Ему исполнилось пятнадцать, когда Иоанн, решивший, что сын уже достаточно взрослый, послал его в качестве своего представителя в Северную Италию, где у Люксембургского дома имелись как владения, так и политические интересы. Разумеется, Карл еще не был тем искушенным дипломатом, каким сделался в грядущие годы, так что дела с коварными итальянцами пошли не очень хорошо. Случился весьма неприятный эпизод, когда в Павии отравили его воинов, а сам юный принц чудом избежал смерти, задержавшись на богослужении. Вскоре был обнаружен подозрительный незнакомец: его схватили, жестоко пытали, и он сознался, что подсыпал яд по наущению семьи миланских патрициев. Первый бой, в котором подтвердилась рыцарская выучка Карла, тоже произошел в Италии, в ноябре 1332 года, во время осады замка Сан-Феличе. Так что хотя юному принцу так и не удалось привести итальянцев к покорности, однако опыта он набрался предостаточно.

Иоанн, убедившись в лояльности сына, наконец решил доверить своему отпрыску управление Чехией, одновременно пожаловав ему титул маркграфа моравского. Осенью 1333 года Вацлав-Карл возвращается в Прагу, в свой родной город, который через два с небольшим десятилетия сделает столицей империи. Многое, очень многое он унаследовал от отца, искусного военачальника и политика, однако два качества были характерны лишь для самого Карла: мудрость в государственных делах и неизменная любовь к родной Чехии. Хотя по крови он был наполовину — чех, наполовину — немец, однако по своим деяниям — больше чех, и потому его помнят и почитают в этой стране вот уже шесть с половиной столетий. Нельзя говорить о Праге, не рассказав о Карле; так прочно впечатано его имя в каменную плоть города, что отделить их друг от друга уже невозможно. Вот он в возрасте семнадцати лет снова оказывается в Праге, в родной Чехии, которую покинул ребенком; он пока еще не король, но уже правитель королевства…

И с чего же Карл начал?.. Он первым делом поприжал своевольную знать и постарался укрепить, как мы бы сейчас сказали, экономику и финансы изрядно обнищавшего королевства. А обнищало оно по той причине, что Иоанн выкачивал из страны немало золота и серебра. Ему не нравились заботы Карла о чешской «дойной корове», и в результате между отцом и сыном начались трения, однако до открытой конфронтации дело не дошло. Иоанн старел и в последние годы жизни лишился зрения, так что приходилось ему все больше полагаться на сына. А тот тратил немалые средства, чтобы возвеличить Чехию и ее столицу: начал строительство королевской резиденции в Граде, велел изготовить новую корону чешских владык, заложил множество церквей и храмов, поручив работы как местным, так и чужеземным мастерам. Пьер Роже де Бофор, парижский учитель и наставник юного Вацлава-Карла, стал со временем папой Климентом VI и очень благоволил будущему чешскому королю и императору Священной Римской империи. Пользуясь этим, Карл добился, чтобы епископом, главой чешской церкви, избрали Арношта из Пардубиц, его преданного сторонника, а затем Карлу удалось и вовсе сделать пражское епископство архиепископством. В связи с таким повышением статуса было решено возвести кафедральный собор святого Вита. Был принят проект, созданный французским архитектором Матиасом из Арраса, и в 1344 году началось строительство.

Прага росла и хорошела, богатство чешских земель постепенно восстанавливалось, а вот на западе, во Франции, дела шли плохо — там бушевала война. Самая крупная катастрофа пришлась на 1346 год: в битве при Креси англичане разгромили французскую армию. Можно сказать, что войско благородных рыцарей пало, побежденное простолюдинами; броня, меч и копье склонились перед английским луком. В том сражении участвовал и великий рыцарь Иоанн, пятидесятилетний король Чехии, получивший к тому времени прозвище Слепой. Согласно преданию, он, направляемый двумя оруженосцами, ринулся в бой и погиб от смертельной раны. Вацлав-Карл тоже бился на стороне французов и тоже был ранен, но, к счастью для Чехии, легко.

Итак, после гибели отца, Карл становится в 1347 году полноправным чешским монархом, а восемь лет спустя его избирают императором Священной Римской империи. Был у него еще один титул, приобретенный даже раньше чешского, еще в 1346 году, — король Германии — титул пышный, но сомнительный, ибо на такую честь имелись и другие претенденты. Не столь уж это важно; для нас Карл навсегда останется императором и чешским королем.

Начало его царствования пришлось на времена поистине гибельные: в 1349–1351 годах разразилась пандемия чумы. «Черная смерть» вовсю гуляла по Европе и унесла в сотни раз больше жизней, чем все кровопролитные битвы между англичанами и французами. Тем удивительнее свершения Карла — ведь именно в этот период в Праге разворачивается такое строительство, какого город прежде не ведал. У Ирасека описано, как однажды Карл призвал в свой дворец в Граде высших сановников королевства, и после ужина они вышли на балкон, чтобы полюбоваться спящим городом:

Так, если верить преданию, начинался Новый Город. Согласно же историческим источникам, это произошло в 1348 году, и в тот же год, 7 апреля, был основан Каролинум, первый в Центральной Европе университет с четырьмя факультетами: юридическим, теологическим, медицинским и свободных искусств. Но это еще не все — летом король заложил первый камень замка Карлштейн, мощной крепости в двадцати восьми километрах от Праги. Замок предназначался для хранения драгоценной чешской короны и других сокровищ: по легенде, ни одна женщина, кроме королевы, не могла в него войти (в действительности запрет касался лишь часовни, в которой были спрятаны предназначенные для коронации регалии).

Много лет велись работы по сооружению кафедрального собора святого Вита, главного святилища страны; после смерти Матиаса из Арраса в 1356 году их продолжил другой гениальный архитектор — Петр Парлерж. Под его же главенством в 1357 году было начато строительство нового каменного моста, который в те годы так и назывался — Каменный, а со временем стал Карловым. В 1365 году в Старом Городе, на месте небольшой романской церкви, был заложен костел в готическом стиле — храм девы Марии перед Тыном. Впоследствии он сделается главным городским собором, а спустя половину века — одним из центров гуситского движения. Активно застраивается Новый Город с его огромной площадью, которая в будущем получит имя святого Вацлава, а сейчас, в XIV веке, это конный рынок. В промежутках между всеми этими делами король успел основать несколько городов, включая и Карлсбад (или Карловы Вары) — знаменитый курорт с целебными источниками. Карл сделал для Праги стократ больше, чем его отец Иоанн, у которого, собственно, имелась одна-единственная заслуга: он разрешил жителям Старого Города обзавестись ратушей, но только за счет доходов за выпитое вино и пиво (именно на эти деньги ратуша и была построена в 1338 году).

Подобная активность Карла в строительстве и развитии искусств еще более восхищает, если вспомнить, сколь тяжкая потеря его постигла: 1 августа 1348 года скончалась королева Бланка. Причина ее смерти долгое время была неизвестна, и только в XX веке выяснили, что Бланка умерла от туберкулеза. Для Карла она навсегда осталась первой и самой любимой супругой, король вспоминал Бланку до конца жизни, хотя она подарила ему только двух дочерей. Три последующих брака императора больше походили на сделки, заключенные по холодному расчету. В 1349 году Карл женился на Анне Пфальцкой, родившей ему долгожданного сына, но мать и ребенок вскоре скончались (сын в 1351, а жена в 1353 году). Следующий брак, с юной красавицей Анной Швайдницкой из польской королевской династии Пястов, тоже был недолгим — Анна принесла дочь и сына и в 1362 году умерла при третьих родах (будучи моложе супруга на двадцать три года). В четвертый раз Карл женился в 1363 году на Елизавете (Элишке, или Альжбете Померанской), шестнадцатилетней дочери герцога Померанско-Старгородского. С ней император и прожил до самой смерти. Елизавета оказалась женщиной крепкой, родила двух дочерей и четырех сыновей, нрав имела решительный и, если верить легендам, обладала такой физической силой, что гнула руками подковы. Вацлав, старший сын Карла от Анны Швайдницкой, и стал впоследствии тем самым беспутным монархом Вацлавом IV, разбазарившим отцовское наследие, о котором мы уже упоминали. Что касается остальных сыновей Карла, то они женились на дочерях властительных особ, расселись по королевским и герцогским тронам, и каждый такой брак укреплял политическое влияние их родителя.

Нужно заметить, что хотя в делах государственных Карл отдавал предпочтение не войнам, а дипломатии, замышляя хитроумные интриги и заключая брачные союзы, однако его страстью, по крайней мере в молодости, были рыцарские искусства. Крепкий, рослый (согласно антропометрическим исследованиям скелета, рост Карла составлял 173 см, так что в XIV веке он мог считаться высоким мужчиной), прекрасно обученный боец, он обожал турниры, участвуя в них временами инкогнито. Такие его привычки очень порицались папой Климентом как несовместимые с королевским достоинством, однако вплоть до 1350 года император продолжал свои эскапады. В тот год его постигла тяжелая болезнь: руки и ноги были парализованы, и ходил слух, что короля отравили. На самом деле очередные рыцарские игрища закончились для Карла неудачей — его сбили с коня, и в результате падения он сломал челюсть, повредил позвоночник и, вероятно, горло, пережатое ремнем шлема. Со временем переломы зажили, способность двигаться вернулась, но король лишился прежней осанки и уже не мог участвовать в турнирах из-за полученных травм. Есть косвенные свидетельства того, что справиться с недугом было непросто: так, внезапное увлечение Карла резьбой по дереву и плетением корзин объясняется, скорее всего, тем, что врачи рекомендовали ему для восстановления подвижности рук и пальцев именно эти занятия. Другой страстью Карла было коллекционирование священных реликвий, которые он привозил в Прагу из всех своих странствий и походов. Среди этого собрания костей, волос, засушенных пальцев и прочих раритетов имеются явные подделки, но нет сомнений, что Карл, человек искренне верующий, полагал, что мощи святых защитят Прагу и всю страну от ужасов морового поветрия.

Карл IV скончался 29 ноября 1378 года, в возрасте шестидесяти двух лет, от воспаления легких, и был упокоен в королевской усыпальнице храма святого Вита. Памятник императору Священной Римской империи и чешскому королю Карлу IV украшает с 1848 года площадь Крестоносцев; этот монумент из железа был заказан Карловым университетом к памятной дате — пятисотлетию со дня его основания. У ног короля запечатлены его верные сановники: Арношт из Пардубиц, Матиас из Арраса, Ян Очек из Влашима и Бенеш из Коловрат. Правда, похоже на памятник Екатерине II в Петербурге? Там русская государыня тоже стоит в окружении Потемкина, Суворова и других своих вельмож.

Разумеется, в действительности король и император Карл не был тем идеальным монархом, неизменно мудрым, добрым и миролюбивым, каким его рисуют возникшие вскоре после его смерти предания. Ловкий политик, искушенный дипломат, он добивался своих целей любыми способами, и многие из них показались бы нам бесчестными, коварными и весьма жестокими. Но он бесспорно сделал Прагу жемчужиной Европы, он покровительствовал искусствам и наукам, и еще он был благочестив — в страшные годы, когда в Европе бушевала «Черная смерть», Карл IV защищал свой народ как мог: возводил храмы, собирал святые мощи и сам искренне, от всей души молился.

И за это ему можно простить многое.

Девятнадцать лет — огромный срок; время, за которое юноша становится мужчиной. Эти годы вместили многие радости и печали. Я и моя жена закончили аспирантуру, защитили диссертации, нашли работу, у нас родился сын, умерла моя мать… Сын был уже подростком, жена — доцентом вуза, а я трудился в Институте научного приборостроения НПО «Буревестник», заведовал лабораторией, создававшей программное обеспечение рентгеновских спектрометров и дифрактометров. Прага оставалась одним из самых ярких, самых светлых моих воспоминаний, но о поездках за рубеж мы даже не думали: с рождением сына нам удалось купить кооперативную квартиру, и заботы о ребенке, жилище, пропитании и прочие бытовые мелочи поглощали все наши средства. Но вот случилось так, что жене предложили путевку в ГДР и Чехословакию, по четыре дня в каждой стране; мы поднатужились с финансами, оплатили свой вояж, прошли унизительные допросы в парткомах и райкомах и начали собирать чемоданы.

Но не тут-то было! Недели за три до отъезда я получил повестку из военкомата — меня призывали на двухмесячные сборы, насколько помнится, в Североморск. Поясню, что интеллигенция в Советском Союзе, малоуважаемая «прослойка» общества, несла различные трудовые повинности: время от времени ее представителей посылали в колхозы, на стройки, на овощные базы, где тогда вполне можно было встретить почтенных профессоров, перебирающих гнилую картошку. Кроме этого, на мужчин призывного возраста падала еще одна нагрузка: воинские сборы, «с отрывом» и «без отрыва» от работы. В первом случае нас обряжали в солдатскую форму и отправляли в какую-нибудь часть, где офицерам запаса предстояло жить в казарме, маршировать строем и знакомиться с новой боевой техникой. Занятия не очень увлекательные, и потому народ слушал инструкторов вполуха, бегал в самоволку, травил байки и нередко пил до посинения. Сборы «без отрыва» были еще хуже: это означало, что после работы нужно ехать в военную академию на лекции. С учетом дороги рабочий день составлял шестнадцать часов — бремя практически непосильное, и на лекциях большинство из нас спали. Я много раз проходил сборы в обоих вариантах и могу сказать, что толку от них не было никакого. Офицер лишь тогда является офицером, когда его уважают, когда он не только знает технику, но и умеет командовать, когда он стоит перед подчиненными в офицерской форме, а не в жалких обносках. А нас в армии не уважали и презрительно именовали «партизанами».

Я обратился в военкомат с просьбой перенести мне сборы на два месяца: как-никак, путевка оплачена, парткомы-райкомы пройдены, отпуск оформлен; кроме того, я уже не мальчишка, а солидный мужчина, завлабораторией, и я никогда не манкировал сборами — последние, «без отрыва», прошел всего полгода назад. Но такие мелочи военкоматских служак не интересовали, им нужно было выполнить разнарядку. Долг перед Родиной прежде всего, и никаких переносов!

Отец, узнав о нашем бедственном положении, сказал: «Я тебя выручу». Затем он облачился в свою парадную форму, со всеми медалями и орденами, и отправился к райвоенкому просить об отсрочке для сына. Похоже, он искренне считал, что ему, ветерану войны, полковнику, прослужившему в армии сорок лет, в таком пустяке не откажут. Результат оказался печальным — военком выгнал его из кабинета, и у отца чуть не случился сердечный приступ.

Мы с женой сидели на чемоданах в полном унынии, но все же я решил оформить последний документ, необходимый для поездки — справку из поликлиники. Сдал анализы, обошел врачей, и через день-другой отправился к участковому терапевту за справкой. Это была очень милая женщина, давно знакомая с моей семьей: наши дети учились в одном классе. Я застал ее с моими анализами в руках, чуть ли не плачущей. «У вас сахарный диабет, неизлечимая болезнь», — промолвила она и отправила меня к эндокринологу. Диагноз подтвердился. Не могу сказать, что я был сильно напуган — тогда, четверть века назад, я ничего не знал о диабете. Первая мысль была такой: даешь Берлин и Прагу!

В очередной раз я посетил военкомат, доложил о своей болезни и предъявил справку. Ее разглядывали с подозрением, даже намекнули, что я эту справку, видимо, купил, а потому меня направят на воинскую медкомиссию. И ведь направили. Доставили мою медицинскую карту из поликлиники — специальным курьером, в опечатанном виде, — и провели обследование заново. Убедившись, что я не симулянт, освободили от сборов окончательно и навсегда. И стал я хоть и диабетиком, но зато свободным человеком. Отчасти свободным — на овощебазу ездить пришлось все равно. Ну, овощебаза — это святое.

К чему я об этом рассказал? Да к тому, чтобы вы понимали, в каком состоянии я вторично свиделся с Прагой. Пиво пить нельзя, кнедлики есть нельзя, черный хлеб — строго по норме, и только капусту — без ограничений… Но это беда небольшая, гораздо хуже было эмоциональное потрясение, которое я тогда испытал. И потрясла меня не внезапная болезнь, а осознание факта: я, ученый-физик, в своей стране — никто. И мой отец, ветеран и военный врач, лечивший больных половину века, — тоже никто. Конечно, я и прежде об этом догадывался: перешагнув порог сорокалетия и поднабравшись опыта, я давно избавился от наивности. Но в зрелости еще тяжелее понимать справедливость нашей пословицы: без бумажки ты букашка.

Мы прилетели в Берлин, провели там три дня, а затем, тоже по воздуху, перебрались в Прагу, поселились в гостинице и, устав с дороги, заснули. Утром 16 июля я пробудился в отеле «Флора», что на Виноградах, и в некотором ошеломлении оглядел наши апартаменты. То была огромная комната, совсем непохожая на стандартный номер в немецкой гостинице: потолок выше трех метров; мебель отнюдь не новая, зато причудливая, с резьбой и всякими завитушками; в углу, за ширмой — чугунная ванна, в которой мог искупаться бегемот. Все выглядело основательным, капитальным, рассчитанным на увесистых мужчин с пивными животами и дам такой же комплекции.

Я подошел к окну. За ним возвышались леса и перекликались рабочие — гостиницу ремонтировали. Говор работников был явно не чешский и показался мне больше похожим на украинскую и русскую речь. Тут один из мастеров подошел поближе, и мы разговорились — не могу сказать, на каком языке, но понимали друг друга отлично. Это оказались югославы, возможно, сербы; мастер жаловался, что дома работы нет, а значит, нет и денег: приходится ездить в Германию и Чехословакию.

— Почему не в СССР? — поинтересовался я.

— Кто нас туда пустит?.. — ответил рабочий и добавил, что с советскими рублями в Югославии не проживешь.

Наверное, так оно и было, но, поменяв свои рубли на кроны, мы ощутили себя богачами. За рубль давали десять крон, а в те времена проезд на городском транспорте стоил крону, за триста крон можно было купить отличные кроссовки, а за двадцать-тридцать — дефицитную книгу на русском языке. Обувь в Чехии сейчас по-прежнему хорошая и довольно дешевая, чего не скажешь о книгах: в 2010 году я увидел в Карловых Варах одно из своих пособий для диабетиков, и цена ему была восемьсот крон.

В тот день, когда я познакомился с мастером-югославом, нас повели в Пражский Град, потом к ратуше на Староместскую площадь, к Пороховой башне и по другим местам обычного туристского маршрута. Не могу сказать: «Мы пошли» — нас именно «вели», так как советских туристов водили непременно группами, и в каждой обязательно имелся куратор, следивший, чтобы никто не отставал, не общался с местной публикой и спрашивал у гида не о ценах на колбасу, а о нетленном: например, где находится Музей Ленина и с какого балкона выступал Клемент Готвальд. У нас тоже имелась дама-куратор, так что впечатления этого дня были изрядно подпорчены. Сравнивая нынешнюю поездку с первой, я чувствовал себя стреноженной лошадью, косился на всякие чудеса, мимо которых мы проходили скорым шагом, вздыхал и вспоминал друга Тонду. Гиды что-то говорили, но Прага молчала, не желая возобновить нашу прежнюю любовь. И невольно подумалось мне: та ли это Прага?.. Хочет ли видеть меня этот город?.. Или разделили нас навек проклятые годы оккупации?..

В тот момент я почувствовал себя без вины виноватым. Сам угнетенный в своей родной стране, здесь я был как бы угнетателем…

На другой день нам предстояла экскурсия в Карловы Вары, но я отказался от поездки. Прежде я в Карловых Варах не бывал, и ничего меня с этим городом не связывало, а Прага с ее летними ароматами манила куда больше, напоминая о молодости. Так что я дождался, когда наша группа сядет в автобус, помахал рукой жене и, свободный как птица, направился вниз по Виноградской улице. До центра было три остановки на метро или двадцать минут на своих двоих.

Я шел, глазея по сторонам: тут, на Виноградах, находилась масса мелких магазинчиков, где продавали ткани, шторы, обувь, косметику, хозяйственные и электротовары. В их витринах отражалось солнце, заставляя сверкать полированные чайники и кастрюли, добавляя яркости к расцветкам шелков и пестроте упаковок. День выдался погожий, как раз для прогулок, и вскоре я добрался до Вацлавской площади и встал у памятника, чтобы полюбоваться Национальным музеем. Своим куполом и расходящимися крыльями он напоминал Казанский собор в Петербурге, и так же, как шумел Невский за сквериком у собора, здесь шумела и бурлила главная площадь чешской столицы. Собственно, это даже не площадь, а широкий бульвар длиною в три четверти километра, похожий, как утверждают путеводители, на парижские. Не знаю, в Париже я не был, но с Невским определенно имелось нечто общее: здания конца XIX — начала XX веков, украшенные колоннами и балконами, лепниной и венецианскими окнами, арками, портиками и башенками. Зелени, правда, больше, а транспорта меньше, зато, увеличивая сходство, тут и там универмаги и отели, кафе, кинотеатры, рестораны, — все самое шикарное и дорогое, чем только может соблазнить столичный город. Иногда сходство прослеживалось даже в названиях: здесь — отель «Европа», у нас — гостиница «Европейская», а к ним, как зеркальное отражение питерского в пражском — центральный гастроном, «Дом моды», сувенирные лавочки и остальное в том же роде.

То был фасад, скрывавший прошлое, те бурные и трагические события, что некогда случались здесь: столкновение чешских патриотов с австрийскими войсками в 1848 году, манифестация 1939 года против захвата Чехословакии фашистами, самосожжение Яна Палаха… Палах, пражский студент, был почти моим одногодком. Он добровольно поджег себя на этой площади, перед статуей святого Вацлава, 16 января 1969 года, а три дня спустя скончался в больнице от несовместимых с жизнью ожогов: советские танки вошли в его страну, его Прагу, и он выразил свой протест в самой страшной, самой мученической форме. Царившие здесь мир и красота были декорацией, за которой таились боль и кровь, горечь и пепел…

Я покинул памятник и площадь. Я шел к той Праге, которая не знала танков и самолетов, и хоть случались в ней кровавые драмы и побоища, но, за давностью лет, они уже стали историей. Возможно, историей, имевшей отношение ко мне, но весьма и весьма отдаленное: не исключено, что в свое время мои предки жили в Праге и, после очередного еврейского погрома, перебрались в Белоруссию, а уж оттуда — в Петербург. Но если такое и могло случиться, то лет триста или четыреста назад, и мне об этом ничего не ведомо.

Я шел к Карлову мосту, центру пражской ойкумены. Я двигался в лабиринте улочек, их названия скользили предо мной: На Мустку, Гавелска, Мелантрихова, Главсова, Карлова… Помню, что шел уверенно, и, как мне тогда казалось, кратчайшим путем.

Открылась маленькая площадь Крестоносцев с памятником Карлу IV, и за ней — мощная Староместская мостовая башня, ворота, что ведут на мост с правого берега. Я миновал их, остановился у бронзового Распятия и почувствовал: что-то изменилось. Вроде бы все выглядело как вчера: текла река, сияло солнце, и с моста можно было рассмотреть городские холмы и набережные, зелень садов на склонах Града, шпили кафедрального собора Святого Вита, красные крыши домов Малой Страны и другие мосты, выше и ниже по течению. Но что-то явно изменилось. Я опять был в Праге моей юности, и она меня узнала, простила и приняла. Я был свободен, и ничей бдительный взор не буравил мне спину; в многолюдной толпе я остался с Прагой один на один, как с любимой женщиной, когда она ждет поцелуя и нежного слова. Мне чудилось, что я прежний студент, что время повернуло вспять, и что сейчас из-под остроконечной арки Староместской башни появится Тонда, подойдет ко мне и скажет: «Мишка, ты стоишь тут уже три часа. День жаркий, пора бы и пива выпить».

Мой совет тем, кто держит в руках эту книгу, тем, кто когда-нибудь окажется в Праге, на Карловом мосту: заткните уши, не слушайте вашего гида! Он сообщит, что ширина моста десять метров, а длина — пятьсот шестнадцать, что начали строить мост при императоре Карле, а закончили при его сыне Вацлаве. Еще поведает, что украшать мост статуями принялись с семнадцатого века, и теперь этих изваяний ровно тридцать: одни подлинные, другие — копии, и самым первым, примерно в 1650 году, воздвигли Распятие. Гид назовет архитектора Петра Парлержа, руководившего строительством моста, и скульпторов разных школ, трудившихся над статуями без малого три века: Якоба Брокофа и его сыновей Михала Йозефа и Фердинанда Максимилиана, Матиаса Брауна, Матиаса Якела и последнего из мастеров Карела Дворжака, творца скульптурной группы Кирилла и Мефодия (изваяние установили в 1938 году, вместо статуи не очень популярного в Чехии иезуита Игнатия Лойолы). Вам также перечислят изображенных скульпторами святых: святого Августина и святого Норберта, святого Христофора и святого Антония Падуанского, чешских святых — князя Вацлава и княгиню Людмилу, а также сомнительного святого Яна Непомуцкого (но Яна Гуса, этого истинного святого, среди них не будет).

Гид расскажет вам все это, и я спрошу: ну и что? Подобную информацию легко извлечь из книг и видеофильмов, но главное — не это, главное — впечатление. Отойдите в сторонку, взгляните на мост, прогуляйтесь по нему и ощутите ту сказочную атмосферу, что создают река, ароматный воздух, виды города и три десятка статуй. Так ли важно, кто и когда их установил, кого они изображают? Целостная картина впечатляет гораздо сильнее, и ни к чему мелкие подробности; здесь, на мосту, вы можете реально погрузиться в прошлое, почувствовать то, что стоит за каждым из нас: ощутить генетическую память многих поколений предков, чья жизнь была суровой, часто голодной и очень короткой. Однако они продолжали род человеческий, трудились и создавали красоту, пришедшую к нам словно послание из минувшего, как знак того, в чем заключается предназначение людское. Не в этом ли смысл Карлова моста и других подобных мест?

Возможны ли иные трактовки? Да, разумеется. Сам мост — символ имперского статуса чешской столицы, а изваяния — символ ее унижения. Большей частью они создавались по заказу и на средства иезуитов, доминиканцев, августинцев и прочих радетелей из католических орденов, искоренявших в Чехии протестантско-гуситскую ересь. Чехия в те времена была не свободной страной, а славянским придатком Австрийской империи, и статуи святых, в основном, не чешских, символизировали ее подчиненность католикам Габсбургам. Так что изваяния, установленные на мосту, который старше их на триста лет и создан в эпоху величия Праги, можно трактовать в определенном идеологическом смысле. Но и его нельзя втиснуть в бинарные рамки «победа — поражение», ибо галерея святых многозначна; если проследить, при каких обстоятельствах появлялись те или иные памятники, становится ясной их связь с политикой, будь то мрачное время реакции и гонений или сравнительно либеральная эпоха, когда Габсбурги предпринимали попытки умиротворить своих славянских подданных.

Разумеется, тогда, оказавшись в этом святилище над водами Влтавы, я не думал обо всех этих сложных символах и знаках. Я старался увидеть нечто новое в памятном мне пейзаже: не потому, что изменились Карлов мост и Прага, а по той причине, что я сам стал другим. Юность, увы, не воротишь, и девятнадцать лет — изрядный срок…

Я родился в послеблокадном Ленинграде в семье военного врача, и мы, как и Владо со своими родителями, буквально «жили на чемоданах», нигде не задерживаясь надолго. Кольский полуостров, Киев, Феодосия, Ялта и другие крымские городки, Калуга, Смоленск… Отец служил в военных госпиталях, в каждом по три-четыре года; если умножить этот срок на семь-восемь мест службы, как раз и получится вся жизнь офицера. Мать болела туберкулезом, обычным в те послевоенные годы недугом, и, когда ей становилось особенно плохо, меня отправляли к бабушке в Ленинград. Так я и мотался между Ленинградом и местом очередной службы отца, что наделило меня привычкой к странствиям. Повзрослев, я ей не изменил и охотно ездил всюду, куда требовала работа. А поводы для этого возникали нередко — наш институт снабжал рентгеновской аппаратурой науку и промышленность огромной страны. Я видел Норильск и Владивосток, Алма-Ату и Ташкент, Львов и Таллин, города Сибири и Урала, Поволжья, Украины и Юга России. Ни один из них не был похож на Прагу, даже Таллин и Львов, где сохранились старинные кварталы с узкими улочками, средневековая готика, башни, замки и соборы. И дело не в том, что в чешской столице таких диковин много больше — в Праге старина жива и настолько сильна, что диктует стиль всему городу. В Таллине и Львове крохотные аналоги Старого Города окружены и подавлены индустриальными пейзажами, они подобны мавзолеям, в которых хранятся кости и черепа былых владык. И к тому же там в любой день этот прах могли выбросить — ведь мне доводилось бывать в советском Таллине и советском Львове, а в те времена любую церковь, любую древность запросто сносили по воле партийных чиновников. Собственно, та же картина и сейчас наблюдается в Москве, Петербурге и других российских городах; партия уже другая, а чиновники — прежние.

Я стоял на Карловом мосту, зная, что завтра распрощаюсь с Прагой, и утешался мыслью о том, что редкие свидания лишь подогревают любовь. Вояж за пределы Союза являлся для нас с женой редкостью, настоящей экзотикой; в зарубежные командировки меня не посылали, и я был совершенно уверен, что в ближайшие двадцать лет увижу Прагу только в сладких снах. И думалось мне, что снова я встречусь с чешской столицей разве что на пенсии.

К счастью, я ошибался.

Люди — листья на древе истории, что опадают с приходом осени, а города — ветви, ибо живут они дольше людей. Но происходящее с людьми и городами нельзя понять вне контекста мировых событий, определяющих их судьбы, так что мы, повествуя о Праге, должны коснуться и более широких тем — таких, например, как христианство и история его расколов. Самый грандиозный раскол, на римско-католическую и православную конфессии, случился в 1054 году, однако он был не последним, особенно для западной церкви, подчинявшейся папе римскому. Следующий совпал по времени со смертью императора Карла IV в 1378 году и воцарением на чешском престоле его сына Вацлава IV. На западе Европы тогда шла Столетняя война, люди умирали от чумы, по дорогам бродили шайки разбойников, бунтовали крестьяне, и теперь к этим бедствиям добавилось еще одно: святых понтификов, возглавлявших единую прежде католическую церковь, стало двое, а потом и трое. Один папа сидел в Риме, другой — в Авиньоне, третий — в Пизе, и у каждого были свои сторонники, каждый предавал анафеме конкурентов и тянул одеяло в свою сторону. Мы не станем вдаваться в объяснение причин такой ситуации, ибо это выходит за рамки нашей книги, но нетрудно понять, каковы оказались последствия: авторитет папы как непогрешимого судьи и религиозного лидера пошатнулся, устои Церкви дрогнули, а ее служители, начиная с самих пап, предались мирским порокам — прежде всего, стяжанию власти, земель и богатств. Наступила эпоха великого брожения умов, и длилась она с 1378 по 1414 год, до созыва Вселенского собора в Констанце.

В такую вот непростую эпоху пришлось править потомкам Карла IV, королям Люксембургского дома. Их было двое: старший Вацлав и младший Сигизмунд (матери их были соответственно третьей и четвертой супругами императора Карла); имелись и другие сыновья, однако не вышедшие в короли. Вацлав, взошедший на трон совсем еще юным в том же 1378 году, отцовской мудрости, увы, не унаследовал. Он царствовал четыре десятилетия, был дважды женат и умер бездетным в 1419 году. Сигизмунду же, королю венгерскому, от отца досталось больше: хитрый изворотливый ум и склонность к политическим интригам. Он прожил почти семьдесят лет, скончавшись в 1437 году; правил Венгрией больше полувека, стал императором Священной Римской империи и после смерти брата сделался, вдобавок к прочим титулам, чешским королем.

За эти десятилетия между братьями сплошь и рядом возникали конфликты, причем Сигизмунд, как правило, предавал Вацлава, а тот хоть гневался, однако всегда его прощал. Помните легенду о святом Яне Непомуцком, который не выдал ревнивому Вацлаву тайну исповеди королевы? И другое предание — о том, как король был пленен и его спасла прекрасная банщица Сусанна? Эти пражские мифы связаны друг с другом, причем связывают их реальные события. Вацлав не ладил с духовенством, особенно с архиепископом Збинеком, который, как считал чешский государь, слишком уж вмешивался в светские дела. Разумеется, королю не понравилось, когда некий Ян, которого Збинек сделал генеральным викарием пражского архиепископства, осмелился назначить на должность нового аббата, не испросив высочайшего разрешения! Вацлав разгневался, викария Яна казнили, и в результате знатные паны подняли мятеж, причем страсти подогревал не кто иной, как Сигизмунд. Восставшие тогда действительно захватили короля, и он оказался в заключении, но вовсе не прекрасная Сусанна ему помогла, а младший брат Ян, герцог Згоржелецкий. Подобные эпизоды повторялись и в дальнейшем. Так, в 1401 году взбунтовалась венгерская знать, и теперь уже король Сигизмунд был пленен и попал в темницу. Вацлав с войском направился в Венгрию, освободил родича, а мятежников наказал. Увы, брат отплатил ему черной неблагодарностью: через год Сигизмунд захватил Вацлава, отослал в Вену (хорошо еще, что не убил и глаза не выколол!) и взял управление Чехией в свои руки. Вацлаву удалось сбежать из Вены, он вернулся в свое королевство, где его приняли с великой радостью — слишком уж усердно Сигизмунд обирал Чехию и чешских панов. Братья помирились лишь в 1411 году, когда Сигизмунду при избрании его императором понадобился голос Вацлава.

Но хватит о братьях-королях; поговорим теперь о Праге и человеке воистину великом — Яне Гусе. На Карловом мосту нет его изваяния, и там, пожалуй, было бы оно лишним среди католических святых, зато на Староместской площади воздвигли Яну Гусу памятник, который был открыт в 1915 году, в пятисотлетнюю годовщину его мученической смерти. Бронзовый Ян Гус и его соратники стоят перед Тынским храмом девы Марии, бывшем в Средние века главным собором Праги. Место самое подходящее для Гуса — ведь он проповедовал urbi et orbi, городу и миру, как говорили римляне.

Памятник работы чешского скульптора Ладислава Шалоуна — произведение монументальное, многофигурное. Гус, в колпаке и длинной накидке, в какие обряжали еретиков перед сожжением, стоит впереди, и у ног его скульптор изобразил скорбящего. Сзади, за фигурой проповедника, — женщина с детьми; тесной группой стоят сторонники великого реформатора; один из них держит чашу, символ гуситов. На постаменте высечены знаменитые слова Гуса: «Правда победит».

Прежде мы уже не раз вскользь упоминали о гуситских войнах. Теперь пришло время подробно рассказать нашим читателям о жизни Яна Гуса, этого выдающегося чешского проповедника и реформатора.

Ян Гус родился в 1369 (по другим сведениям — в 1371) году в Гусинце, в семье зажиточных крестьян. Начальное образование получил в Праге, потом окончил Парижский университет и в 1398 году, став профессором, приступил к чтению лекций в Карловом университете. Совсем скоро Гус удостоился постов декана философского факультета и даже ректора (последнюю должность он исполнял вплоть до 1410 года), а в 1402 году принял сан священника и начал служить в Вифлеемской часовне, где читал проповеди почти до конца своих дней. В период учебы во Франции Гус познакомился с идеями Джона Уиклифа, (1320–1384), английского богослова и профессора Оксфордского университета, критиковавшего католическую церковь, многие из которых он разделял. Перенесенные на чешскую почву таким пламенным проповедником, как Гус, эти идеи приняли социальную и национальную окраску. Гус обличал растление духовенства, его гордыню и жадность, критиковал излишнюю роскошь храмов и пышность церковных служб, выступал против торговли индульгенциями (то есть отпущением грехов за деньги); все это, по его мнению, было полным извращением учения Христа. Но обличение — это только одна сторона медали; другой же являлось то, что его проповеди звучали не на латыни и немецком, а на чешском. В стремлении донести до народа слово Божие на родном языке Гус не был одинок, у него имелись предшественники — Конрад Вальдгаузер, Матвей из Янова, Ян Милич из Кромержижа и другие. В XIII–XIV веках Библию полностью перевели на чешский, а император Карл основал в Новом Городе Эмаузский монастырь, или, как его еще называют, монастырь «На слованех». Все монахи здесь были по происхождению славянами, а службы проходили на чешском языке; так что во времена Гуса Эмаузский монастырь стал уже важным центром образования и искусства. В 1391 году на средства частных лиц была возведена Вифлеемская часовня, построенная таким образом, чтобы проповедник мог обращаться к большому числу прихожан. Там, как сказано выше, вел службы Ян Гус, и послушать его обличительные проповеди собиралось до трех тысяч верующих. Отметим, что Карлов университет в начале XV века также являлся крупнейшим центром просвещения и религиозных новаций; в нем трудились две сотни докторов и магистров, пятьсот бакалавров, а количество студентов из Чехии и других стран приближалось к тридцати тысячам.

В Праге во множестве мест — на стенах зданий, на памятниках, картинах, вывесках — можно увидеть чашу, обычно позолоченную. Это символ гуситского движения, а происхождение его таково. Одним из церковных обрядов является причащение кровью и телом Христовым, которые символически представлены освященными вином и хлебом. Проводивший обряд священник причащался тем и другим, но мирян причащал только хлебом, то есть они принимали причастие под одним видом. Гус и его последователи считали это кощунством — ведь Иисус принес в жертву свои кровь и плоть ради спасения всех людей, и значит, миряне тоже должны получать причащение «sub utraque specie», то есть «под обоими видами». Это требование стало своего рода квинтэссенцией гуситской Реформации. Среди гуситов образовалось два лагеря, сторонников умеренного крыла называли утраквистами, чашниками или калишниками; символическое изображение чаши украшало их боевые знамена и щиты. (Заметим в скобках, что «чаша» по-чешски будет «калих». Если помните, любимая пивная бравого солдата Швейка называлась «У калиха». Она, кстати, существует на самом деле и сейчас является в Праге такой же достопримечательностью, как и квартира Шерлока Холмса в доме 221-б на Бейкер-стрит в Лондоне.)

Но вернемся к Яну Гусу, начавшему обличать прелатов и их присных в Вифлеемской часовне. На первых порах архиепископ Збинек благоволил новому проповеднику, но постоянные жалобы духовенства привели к тому, что в 1408 году он запретил Гусу отправление обязанностей священника. Гус ответил тем, что принялся обличать самого архиепископа. Его позиция была твердой; за него стояли не только горожане-чехи, но даже король Вацлав, конфликтовавший с пражским духовенством. Последовали жалобы папе римскому Александру V (хотя был еще папа и в Авиньоне), который принял сторону архиепископа; Збинек велел сжечь книги еретика Уиклифа, предал Гуса проклятию, а папа и вовсе отлучил его от церкви. Но справиться с Гусом не удавалось. Сильного духом проповедника поддерживали многие дворяне и простые жители Праги, и конфликт из религиозного начал перерастать в национальный, в противостояние чехов и немцев. Последних было немало среди духовенства и верхушки пражских горожан, особенно в числе заседавших в ратуше Старого Города. Ситуация накалилась, Прага оказалась на грани кровавого бунта, и самому архиепископу пришлось спасаться бегством от разъяренной толпы. Что до папы Иоанна XXIII (Александр V к тому времени уже умер), то он нуждался в деньгах, и при нем торговля индульгенциями расцвела пышным цветом. Теперь Ян Гус принялся обличать самого папу.

Собственно, что же именно утверждал и чего требовал этот бескомпромиссный борец за правду? Согласно католическим догматам, папа, преемник апостола Петра и наместник Господа в царствах земных, непогрешим. Но могло ли это быть правдой, если пап оказалось целых трое — в Риме, Авиньоне и Пизе? Волей-неволей засомневаешься! Ян Гус отстаивал ценности раннего христианства и примат Священного Писания над властью папы, что делало его злейшим врагом любого из трех понтификов и всего католического духовенства. Напомним, что в те времена других конфессий в Западной Европе не существовало; еще больше столетия пройдет, прежде чем возникнут учения Кальвина и Лютера и появится англиканская церковь. Ян Гус был первым.

Опасаясь возникновения междоусобиц среди дворян и горожан, король Вацлав предложил Гусу покинуть на время Прагу. Гус согласился, удалившись в маленький городок Табор, который в недалеком будущем превратится в оплот таборитов — так называлось революционное антифеодальное крыло гуситов. Там он пишет на чешском и латыни большую часть своих сочинений и проповедует местному люду.

А между тем ситуация, при которой возник явный излишек пап, не устраивала ни духовенство, ни светских владык и прежде всего — императора Сигизмунда. По его настоянию в 1414 году в Констанце был созван Вселенский собор, собрание самых авторитетных отцов церкви, которые трудились целых четыре года. Собор низложил всех трех пап и избрал новым понтификом Мартина V, достигнув тем самым главной цели — восстановления единства католической церкви. Но имелись и другие задачи, не менее важные, и в первую очередь — борьба с ересью. А главным еретиком был, разумеется, Ян Гус.

От имени Сигизмунда ему отправили приглашение на собор, причем император пообещал, что Гус не только будет в безопасности, но и сможет изложить свои взгляды отцам церкви. Однако дискуссии не получилось: едва Гус появился в Констанце, как был взят под стражу, несмотря на охранные грамоты императора. (Между прочим, по одной из версий, Сигизмунд обещал Гусу неприкосновенность и безопасность только на пути из Праги в Констанцу. Вообще этот император был очень хитер — недаром в Чехии его прозвали «Рыжим лисом»). Чешскому проповеднику предложили отречься от своего учения. Друзья и сторонники, сопровождавшие Гуса, умоляли его сделать это ради спасения жизни, но он был несгибаем. 6 июля 1415 года собор, в присутствии Сигизмунда, вынес следующий приговор: сочинения Гуса сжечь, а его самого лишить сана и передать для осуществления казни в руки светской власти. Это означало костер.

Академик М. К. Любавский в своей «Истории западных славян» так описывает последние минуты жизни великого подвижника:

Так умер один из самых могучих духом людей, когда-либо живших на Земле. Но искры от его костра разожгли огонь гуситских войн, а затем и пламя Реформации.

Весть о казни Гуса привела Чехию в ярость. Говоря об этом, мы имеем в виду все сословия: высшую знать, которая фактически правила страной при слабом короле; рыцарей, то есть мелкопоместное дворянство; последователей Гуса среди священников; профессоров и студентов Пражского университета; крестьян и значительную часть горожан. Последовали гневные петиции Вселенскому собору, а в ответ на них все сторонники Гуса были объявлены еретиками.

Однако нельзя сказать, что среди чехов царило полное единомыслие, его-то как раз тогда и не было. Знать, опасавшаяся крестьянских мятежей, составила умеренное крыло гуситов, готовое пойти на переговоры с католиками: паны требовали только свободы вероисповедания и причастия под обоими видами, «sub utraque specie», именно поэтому, как уже говорилось выше, их и называли утраквистами (или чашниками). Тогда как табориты, более радикальное крыло гуситов, объединявшее крестьян, бедных горожан и часть рыцарства, желало социальных перемен и предельной чистоты веры. Кроме того, в Праге и других городах имелось немецкое население, преданное католической церкви: бургомистры, городские судьи и другие члены магистратов были, как правило, немцами. Таковы истоки розни, что привела вскоре к кровавым побоищам, зачинщиками которых часто являлись студенты. В 1419 году разъяренная толпа ворвалась в ратушу Нового Города, находившуюся в руках немцев, и выбросила из окон членов магистрата. Осуществленная таким способом расправа положила начало своеобразному пражскому обычаю — дефенестрации, когда неугодных народу чиновников вышвыривали из кресел прямо на камни мостовой. В самый разгар этого мятежа умер король Вацлав. Как всегда бывает, междуцарствие оказалось чревато потрясениями: народ стал рушить католические церкви и монастыри, духовенство из которых в ужасе бежало.

У таборитов нашелся грозный предводитель — великий полководец Ян Жижка (1360–1424). Глядя на его огромный монумент в Жижкове, невольно вспоминаешь такого воителя, как Ганнибал, но Жижка, в отличие от него, умер непобежденным. Он был человеком мрачным и суровым по характеру, опытнейшим боевым вождем, всей своей жизнью подготовленным к выпавшей ему роли лидера. Происходивший из семьи обедневших дворян, Жижка провел молодость при дворе короля Вацлава, а в зрелые годы много сражался, участвуя во всех знаменитых битвах той воинственной эпохи: при Грюнвальде (где лишился левого глаза), при Азенкуре, в войнах венгров с турками и в иных схватках, — словом, повсюду, где рыцарь может показать свое умение и удостоиться славы. Очевидно, славы и денег он так и не нажил, зато боевой опыт приобрел богатейший. Примкнув к радикальному крылу гуситов, Жижка быстро сделался его лидером, создал из разрозненных отрядов грозное войско и выстроил укрепленный лагерь на горе Табор.

Сигизмунд, объявивший себя наследником чешского престола, но чехами не признанный, выступил против еретиков и мятежников в крестовый поход. Трудно сказать, сколько всего бойцов насчитывала его армия (некоторые источники называют огромные цифры, до ста тысяч), но войско, подошедшее к Праге, тоже было изрядным и составляло тридцать тысяч солдат. Жижка разбил крестоносцев, имея всего четыре тысячи, и случилось это на холме Витков на подступах к Праге в 1420 году. Теперь это место называется Жижков, и памятник гуситскому полководцу стоит примерно там, где он выиграл сражение. В одной из последующих схваток Жижка лишился и второго глаза, что не помешало ему успешно командовать армией: в 1422 году, во время второго крестового похода, он нанес Сигизмунду сокрушительное поражение при Немецком Броде. Потом войско Жижки заняло Прагу, но вскоре сам он умер от чумы. Таборитов возглавили другие вожди, но среди них уже не было столь талантливых и грозных, как Ян Жижка.

Кажется просто невероятным, что этот человек умудрялся побеждать армии врагов, имевших огромное численное превосходство. Разумеется, много значили правильный выбор позиции, внезапность нападения, энтузиазм и стойкость воинов, их железная дисциплина и непоколебимая вера в своего вождя. Но имелась у Жижки и особая, как мы бы сейчас выразились, новация — тяжелые боевые возы, экипажи которых были вооружены арбалетами, копьями и палицами, — своеобразный прообраз танков. Их использовали разными способами: например, при атаке возы могли проломить и рассеять вражеский строй, а в случае обороны их соединяли цепями, превращая в укрепление. Да уж, в военном деле Жижка несомненно был новатором.

Следующие десять лет после его смерти прошли в борьбе двух гуситских партий друг с другом, с католиками и с крестоносными полчищами императора. При этом совершались страшные жестокости; страна истощилась и обезлюдела. Наконец утраквисты заключили мир с Сигизмундом, составив и утвердив у него так называемые Пражские компактаты — соглашение, гарантирующее свободу вероисповедания. Недовольные этим табориты взялись за оружие, но потерпели поражение в битве под Липанами в 1434 году. Сигизмунд был признан чешским королем и торжественно въехал в Прагу, но вскоре умер в весьма почтенном возрасте, ибо ему к тому времени уже исполнилось шестьдесят девять лет. Чехия опять осталась без правителя, погрязнув в смуте и междоусобицах.

Они длились почти целый век, вместивший в себя недолгое владычество Альбрехта Австрийского и его сына Ладислава, разгром таборитов, правление «гуситского короля» Иржи из Подебрад, войны с венграми и борьбу за чешский трон между венгерским властителем Матвеем Корвином и польским принцем Владиславом. Последнего избрали паны, и он все же стал чешским королем после Иржи Подебрадского, был коронован в Праге и правил довольно долго, с 1471 по 1516 год. Но большого счастья это Чехии не принесло; король был слаб, а высшее дворянство — сильно, так что знатные паны фактически сами управляли страной, собираясь время от времени на сеймы. До гуситских войн основная часть земель принадлежала королю и духовенству, но теперь ситуация изменилась — земельные угодья были сосредоточены в руках высшей аристократии, владевшей огромными поместьями. Это было завоеванием и победой панства, народу же достались только свобода веры и причастие «под обоими видами». В наши дни Чехия — католическая страна, но в том далеком прошлом подавляющая часть населения исповедовала протестантизм гуситского толка.

После Владислава на престол взошел его сын Людовик, но и с ним чехам не повезло: он процарствовал только десять лет и погиб в битве с турками. Новым королем избрали Фердинанда I Австрийского, и с 1526 года Чехия прочно вошла в состав монархии Габсбургов. В этом пестром конгломерате народов и стран она проделала скорбный путь от независимой державы до провинции, не слишком любезной сердцам верховных властителей.

Но Прагу еще ждал краткий миг величия.

Почему грош «пражский», понятно, а вот что значит в данном случае эпитет «славный»?

Когда в далеком 1967 году чешские студенты знакомили гостей из Ленинграда с окрестностями Праги, то одна из экскурсий была в городок под названием Кутна-Гора, где находятся старинные серебряные рудники и монетный двор, ныне превращенный в музей. Михаилу Ахманову запомнилось, как молоденькая девушка-гид, рассказывая историю городка, рудников и монетного двора, с большим уважением отзывалась о монете, именуя ее «славный пражский грош». Вот почему мы именно так и назвали эту главу.

Хотя понятие «славный» имеет в русском языке два значения — «обладающий славой» и «добрый, хороший», экскурсовод несомненно имела в виду «прославленный». Это и в самом деле так, ведь в былые времена пражский грош славился по всей Европе. Но прежде чем говорить о нем, потолкуем о серебре, а точнее — о серебряных залежах, которыми Чехия весьма богата. Как гласит легенда, однажды пришли к Пршемыслу жители Чешской земли и стали просить, чтобы вещая Либуша поведала им, где в недрах земли спрятаны металлы. А дальше дело было так:

Город Кутна-Гора находится на востоке, в шестидесяти километрах от Праги. Основан он в первой половине XIII столетия при серебряных копях, столь богатых, что давали они в тот век третью часть всего серебра, которое добывали тогда в Европе. Так что не зря Пршемысла Отакара II называли Серебряным королем! При его сыне Вацлаве II начали чеканить монету, и стала Кутна-Гора вторым по богатству и значению городом в Чешском королевстве после Праги. В середине XVI века серебряные залежи истощились, город сильно пострадал во время гуситских войн и постепенно пришел в упадок. Но от эпохи величия остались в нем прекрасный готический собор святой Барбары (Варвары), несколько других костелов и Влашский монетный двор.

В переводе с чешского «влашский» значит «итальянский». Когда Вацлав II решил в 1300 году начать чеканить собственную монету, в Кутну-Гору были приглашены итальянские банкиры и мастера, потому и сделался монетный двор «влашским». Славный пражский грош короля Вацлава II весил примерно 4 грамма, и серебра в нем было много. На одной стороне монеты изображались корона, титул и имя государя, на другой — лев, герб Чехии. Гроши чеканили вплоть до 1547 года, но весить они стали меньше: сначала 3,5–3,7 грамма, а в XV веке, при Вацлаве IV, — 2,4 грамма, причем серебра в этой монете было уже чуть больше половины. Тем не менее пражский грош на протяжении нескольких веков не только являлся главным платежным средством в Австрии, Венгрии, Германии, Польше, но и был хорошо известен в других странах, в том числе и на Руси. Торговцы нуждались в звонкой монете, а пражских грошей изготовили много, так как Вацлав II обязал владельцев рудников сдавать все добытое на монетный двор. Обращение серебра в торговле и его вывоз в другие страны разрешались только в виде монет.

Теперь разберемся со словом «грош», прочно вошедшим в русский язык как синоним дешевизны. Мы говорим «грошовое дело», «цена — медный грош», потому что в России во второй половине XIX века медный грош составлял всего-навсего половину копейки. Слово «грош» не русское и не чешское, оно происходит от латинского «grossus» и итальянского «grosso» — «большой». Впервые гроссо, то есть «большой грош», начали чеканить в торговых городах Северной Италии: Генуе, Флоренции, Венеции и других примерно в 1170–1200 годах. Монета весила всего 1,5 грамма, но по сравнению с находившимся уже в обращении генуэзским денарием была в четыре раза тяжелее, потому и стала считаться «большой». В Средние века монету с таким названием чеканили не только в Италии и Чехии, но также в Германии, Франции, Англии, Польше и других странах: кое-где грош дожил до нашего времени как мелкая разменная монетка. Но самый знаменитый грош — несомненно пражский.

Возникает вопрос: какая монета стала ходить в Чехии, когда в 1547 году иссякли кутногорские залежи? Тут стоить вспомнить, что к этому времени чешскими землями управлял Фердинанд I Австрийский, и Чехия вот уже лет двадцать входила в состав монархии Габсбургов. В Австрии же имелась своя национальная монета, серебряные талеры весом в 29 граммов, которые начал чеканить в 1484 году эрцгерцог Тироля Сигизмунд. Талер был равен по стоимости золотому гульдену или флорину (2,5 грамма золота), и поначалу его называли гульденгрош, а потом — просто серебряный гульден. Потребность в такой крупной монете была вызвана расширением торговли, и талер быстро распространился по Европе. В несколько измененном виде слово «талер» фигурирует в названиях денежных единиц многих стран; самый известный наследник талера — доллар. Иногда названия менялись до неузнаваемости: например, испанский талер был известен как песо или пиастр, а австрийский — как гульден. Талер — гульден чеканили из тирольского и чешского серебра, причем не только в Тироле, но и в Чехии начиная с 1518 года. Талер состоял из более мелких разменных монет: в Австрии и Южной Германии это были крейцеры, а в Северной Германии — гроши.

Хотя история чешских монет интересна и сама по себе, но сейчас, на наш взгляд, самое время вспомнить легенду, упомянутую нами в восьмой главе. Помните бедного пражского студента, который вселился в «Дом Фауста»? Скорее всего, это случилось уже после окончания правления императора Рудольфа II (1584–1612), при котором чудотворец Келли, прообраз доктора Фауста, появился в Праге. Поэтому наш студент ежедневно находил в мраморной чаше не пражский грош, а талер, который весил раз в десять больше. Много это было или мало? Покупательную способность талера наглядно иллюстрирует такой пример. Управлявшая Флоренцией Синьория наняла мастера Ринальдо ди Вилламагна для отливки пушек и производства пороха. Жалование этому, как мы бы сейчас выразились, дефицитному специалисту было положено тридцать золотых дукатов год, что в пересчете на серебро дает четыре талера или сорок пражских грошей в месяц. У нашего студента денег было в семь раз больше.

К XX веку никаких грошей, талеров или гульденов в Чехии уже не осталось, и денежной единицей стала крона. Эта монета не менее почтенное изделие, чем талер; вероятно, впервые крона появилась во Франции в 1340 году в правление короля Филиппа VI. Это была золотая монета весом примерно 5,44 грамма. Ее название происходит от латинского «corona», французского «courone» или английского «crown» — корона. Королевская корона являлась излюбленным сюжетом для изображения на монетах, так что золотые и серебряные кроны выпускались многими странами и до сих пор сохранились как денежная единица в Чехии, Дании, Исландии, Швеции, Норвегии и на Фарерских островах. Свою крону (по-чешски она называется «коруна») Чехословакия унаследовала от Австро-Венгерской империи, где в 1892 году была проведена реформа: в основу денежной системы положили крону, в которой содержалось 0,3 грамма золота. Чеканились золотые монеты достоинством в двадцать и десять крон, а также серебряная в одну крону, а прежний гульден приравнивался к двум кронам. Чеканку монет из драгоценных металлов вскоре свернули, вместо них ввели банкноты, которые просуществовали до 1924 года, а затем были заменены шиллингами. Но в Чехословакии, получившей независимость после Первой мировой войны, крона осталась и отлично себя чувствует в Чехии до сих пор. Бывало, конечно, что старые банкноты и монеты заменяли на новые, но на памяти авторов этой книги крона неизменно сохраняла стабильность, и ее курс по отношению к доллару менялся незначительно.

Вообще нам очень нравятся кроны, хорватские куны, английские фунты и другие национальные европейские валюты, устоявшие под напором безликих евро. И мы искренне сожалеем о почивших в бозе французских франках, немецких марках и прочих лирах с песетами. Ведь с ними от нас и наших потомков ушла частица истории.

Алоис Ирасек поведал миру старинные чешские сказания, но есть в нашем фольклоре и новые, столь же занимательные. Вернусь снова во времена своего детства и расскажу вам одну историю, которая лет через двести наверняка превратится в легенду. А на самом деле — это чистая правда!

Моя матушка была актрисой, и случилось ей в пятидесятые годы играть в театре городка Колин, что в шестидесяти километрах от Праги. Артистическую уборную она делила с Кветой Фиаловой, в будущем знаменитой актрисой театра и кино, ставшей в СССР очень популярной после выхода на экраны фильма «Лимонадный Джо». В этой остроумной пародии на американские вестерны Фиалова сыграла Торнадо Лу, певицу из салуна. Помню, мама говорила мне, что роль эта подошла пани Квете как платье, сшитое точно по ее мерке. Без сомнения, пани Фиалова — женщина незаурядная, и недаром ее загадочная улыбка и мечтательный, немного отсутствующий взгляд еще долго помнились моей матери.

Да и вообще, Квета Фиалова безусловно является одной из живых пражских легенд. 1 сентября 2010 года ей исполнился восемьдесят один год. Она живет в чешской столице и до сих пор продолжает активно работать — в последнем фильме пани Фиалова снялась в 2009 году, а всего за время своей артистической карьеры сыграла в шестидесяти пяти фильмах. Три картины с ее участием: «Лимонадный Джо» (1964), «Призрак замка Моррисвиль» (1966) и «Адела еще не ужинала» (1978) (причем в первых двух Фиалова снималась вместе с известным чешским певцом и актером Вальдемаром Матушкой) — стали у советского зрителя культовыми.

Так вот, тогда, в далекие пятидесятые, в Колине пани Квете негде было жить. Но она не стала снимать квартиру, а с присущим ей небрежно-легким отношением к жизни поселилась на местном кладбище, обосновавшись в одной из роскошных гробниц. Тут, в склепе, рядом с покойником, она поставила раскладушку и газовую плитку. Было лето, и при таком образе жизни никаких бытовых сложностей не возникало.

Проблемы возникли тогда, когда пани Фиалова решила воспользоваться теплыми летними днями для обретения здорового красивого загара. Загорала она топлесс, непринужденно устроившись на пригорке, доступном взглядам посетителей и посетительниц кладбища. Некоторых дам это раздражало (хотя вообще их мало чем можно было удивить), и они пожаловались в городской Народный совет.

Через некоторое время пани Фиалову повесткой вызвали к председателю местного совета.

— Товарищ Фиалова, вы не можете жить на кладбище! — сказал ей председатель.

Пани Квета нежно ему улыбнулась и спросила, могут ли ей предложить взамен хоть какое-то жилье. Увы, ничего подходящего для молодой артистки не нашлось. Поэтому председатель без обиняков перешел к следующему пункту:

— Товарищ Фиалова, раз уж вы сейчас временно живете на кладбище, то должны понимать: вы не имеете права загорать там в полуголом виде!

Пани Квета опять улыбнулась, устремила на председателя свой мечтательный взгляд и расстегнула блузку. А грудь у нее, надо сказать, была роскошная.

— Неужели вам не нравится?.. — поинтересовалась она.

Председатель смешался, потерял дар речи и только глядел на нарушительницу порядка как зачарованный: зрелище и впрямь было восхитительное. Наконец он все же очнулся и, тяжело вздохнув, выдавил:

— Наверное, будет лучше, если мы предоставим вам жилье.

На следующий день пани Квета получила ключ от однокомнатной квартиры.

Но давайте вернемся из Колина в Прагу. Наша семья переехала туда во второй раз, когда отец начал работать в Министерстве обороны, а я уже ходил в среднюю школу. Наша школа считалась в Дейвице (это район, расположенный на левом берегу Влтавы, неподалеку от Градчан) одной из лучших, поскольку давала хорошее образование, и большинство выпускников успешно поступали затем в вузы. Можно сказать, школа наша даже была элитной, поскольку в Дейвице в то время жили семьи министров и других высокопоставленных чиновников. Впрочем, и сейчас ничего не изменилось: здесь, кстати, находится вилла экс-президента Чешской республики Вацлава Гавела.

Здание моей бывшей школы построили в 1937 году, и ее до сих пор называют Французской гимназией: ведь перед Второй мировой войной занятия в ней велись на французском языке. После войны начались разнообразные пертурбации: сначала в здании разместилась средняя школа, затем медицинское и, наконец, педагогическое училище. Школа наша была знаменитой, и среди ее выпускников встречались весьма известные личности: например, Владимир Тесаржик, сын героя Советского Союза Рихарда Тесаржика. Владимир, в будущем популярный певец и музыкант, тогда уже начал заниматься музыкой, однако в школьные годы у него иной раз возникали проблемы с поведением: до образцового пай-мальчика Тесаржику было далеко.

Но самые яркие мои воспоминания о школьных годах относятся не к одноклассникам, а скорее к моим учителям. Вот, например, наш преподаватель биологии и химии, имевший кличку Пижи. Как сейчас вижу этого невысокого, широкоплечего и на редкость злобного типа, который круглый год ходил в одном и том же пиджаке, порванном под мышками, и считался непримиримым, я бы сказал, даже воинствующим трезвенником, ибо Пижи был свято убежден: необходимо срочно принимать меры по искоренению пьянства. В день получки он всякий раз направлялся в ближайший винный магазин и на половину своей зарплаты закупал спиртное. Потом начиналось самое интересное: покинув магазин, Пижи одну за другой раскупоривал бутылки и выливал их содержимое в канаву. Прохожие с недоумением наблюдали за этим кощунством, а мы, мальчишки, ходившие в такой день за Пижи по пятам, от души развлекались. Хотя, признаться, вылитых зря напитков нам было очень жаль.

Другая история связана с русским языком. Надо заметить, что я всегда был заядлым читателем, а к писательству меня подвигла нехватка книг любимого жанра, которым, само собой, является научная фантастика. Раз читать было нечего, я стал писать сам, и со временем обнаружил, что издатели готовы напечатать мои истории, а поклонники фантастики с интересом их читают. Но в то время, о котором я сейчас веду речь, до этого было еще далеко. Увлекшись фантастикой, я вскоре выяснил, что в Чехословакии ее издают в очень скромном количестве, но зато в Праге есть магазин русской книги, где можно кое-что приобрести. Помните слова поэта: «Я русский бы выучил только за то, что им разговаривал Ленин»? Однако нормальные люди Ленина не читали, они читали Ивана Ефремова и братьев Стругацких. Вот почему я стал усердно заниматься русским языком, а отнюдь не благодаря школе и нашей преподавательнице! Со временем я знал русский лучше нее и в глубине души испытывал настоящее торжество. Много позже, когда мне самому пришлось учительствовать, я на собственной шкуре прочувствовал, как противны и несносны ученики, полагающие, что они знают больше преподавателя. Такой вот бумеранг!

Когда дело дошло до выпускных экзаменов, я был спокоен, так как считался одним из лучших учеников в классе. В то время в обязательном порядке сдавали три предмета (чешский язык, русский язык, математику) и еще один по выбору. Я выбрал химию, поскольку собирался дальше учиться по этому профилю.

И все бы ничего, да вот только подвел меня длинный язык — не русский и не чешский, а мой собственный. В нашей школе на верхнем этаже был оборудован специальный лингафонный кабинет, где при помощи наушников, магнитофонов и других технических новинок, которыми ни учителя, ни ученики пользоваться не умели, можно было изучать иностранные языки. К тому же крыша в этом помещении протекала, и в дождь там набиралось на полу несколько сантиметров воды. На экзамене по русскому мне пришлось несладко: «русистка», как мы ее называли, всячески терзала меня, желая наказать за былую самонадеянность. Под конец она придумала такое задание — я должен был выступить в роли экскурсовода: провести по школе советского гостя-комсомольца и все ему показать. Я принялся старательно описывать нашу школу, один этаж за другим, давая подробные пояснения. Члены комиссии, слушавшие меня, одобрительно кивали, и только у «русистки» был кислый вид, словно она жует лимон. Так мы добрались до гордости школы — суперсовременного лингафонного кабинета, оснащенного магнитофонами и наушниками. И здесь черт дернул меня за язык: я назвал его «бассейном для изучения иностранных языков». «Русистка» рассвирепела, и дело кончилось плохо — по русскому я схлопотал тройку (кстати, единственную в аттестате). Меня примерно наказали за то, что я пытался сделать посмешищем экзамен и наше учебное заведение.

Распрощавшись с родимой школой, я перебрался на сотню метров севернее: поступил в институт, в Высшую химико-технологическую школу. Начались студенческие годы.

Как известно, Чехия — страна пива, и здесь на каждого жителя, включая стариков и младенцев, приходится в год сто шестьдесят литров этого напитка. Но я к пиву равнодушен — возможно, потому, что родился в Словакии, где популярны более крепкие напитки. Впрочем, с ними я тоже не особенно усердствую.

Я люблю спорт и до сих пор играю в баскетбол. И вот случилось так, что мои неприязнь к пиву и страсть к спорту соединились самым причудливым образом: мне, как спортсмену и человеку непьющему, доверили проводить состязания, где пиво было одной из главных составляющих. Наш институт находится в Дейвице, рядом с Градчанами, да и до Малой Страны и Старого Города оттуда тоже недалеко. Здесь, как выяснил Михаил Ахманов еще в первый свой визит, настоящее изобилие пивных и пивнушек. С учетом этого я проложил маршрут длиною примерно шесть километров, который начинался у здания института, затем вел по Кларову в Старый Город, а оттуда по Нерудовой улице к Граду и обратно в институт. Это состязание я назвал бегом по пивной кривой (на чешском — по «пивокршивке»). Команде из трех человек (два парня и девушка) полагалось пробежать вдоль всего маршрута и по дороге выпить пива в каждой пивной, что подтверждалось свидетельством официанта. Девушка не пила, ей нужно было довести парней до цели (на тот случай, если ноги им изменят). Непростая задача, если вспомнить, что только на Нерудовой улице семнадцать пивных! Многие участники финишировали очень утомленными, а некоторые и вовсе падали на маршруте. Но «пивокршивка» прижилась, и впоследствии студенты-химики проводили это состязание дважды в год не меньше десяти лет подряд. Конечно, химики в основном занимаются наукой, однако не отказывают себе и в скромных развлечениях.

Но как часто, как тесно комическое переплетается в жизни с трагическим! Наступил 1968 год, и 21 августа в Прагу вошли советские танки.

До этого дня нам казалось, что социализм может превратиться во что-то иное, в то, что стали называть «социализмом с человеческим лицом». «Пражская весна»… Я, далекий от политики девятнадцатилетний мальчишка, поначалу вроде бы и не заметил особых изменений, ведь химия одинакова при любом политическом режиме. Правда, появились более интересные книги и фильмы, в театрах шли спектакли, каких прежде не было, и люди говорили, что грядет новое время…

А потом все мы испытали шок. Оккупация!

На одной стороне той небольшой улички в Дейвицах, где мы тогда жили, размещался Генеральный штаб, тогда еще не чешской, а чехословацкой армии, а на другой — воинские казармы. Везде стояли советские танки, и их орудия были нацелены прямо в эти здания. Зрелище, прямо скажем, страшное, но чувствовалось, что сами русские солдаты пребывали в смятении, иной раз толком не понимая, что же такое происходит. Жители Праги, разумеется, не испытывали к ним дружеских чувств: либо игнорировали их, либо обзывали оккупантами. Так длилось два или три дня, потом все как-то поутихло, словно по бурной воде разлилось масло.

Как выяснилось, многие советские солдаты тогда и правда не знали, где они находятся. Я говорил с ними, и одни не верили, что оказались в Чехословакии, думали, что попали в Австрию, а другие, понимавшие, что очутились в Праге, горели воодушевлением исполнить свой интернациональный долг. Им сказали, что здесь якобы расстреливают коммунистов, вешают их на фонарных столбах, и нужно прекратить бойню и восстановить социалистическую законность. Разумеется, все это было ложью.

Даже на нашей тихой улице иной раз случалось страшное. Во дворе у нас стояло несколько советских танков, они расположились прямо на лужайке, где всегда играли дети. Мощные бронированные машины, наглухо закрытые со всех сторон и огромные: как мне казалось, высотой с дерево. И вот как-то ночью — было около двух часов — я заглянул на кухню попить воды. Кухонное окно выходило во двор. Едва я включил свет, как тут же загрохотало: ра-та-та! По счастью, очередь, которую выпустил бдительный солдат, не попала в наши окна, а ушла куда-то в неизвестность. С тех пор, все то время, пока танки стояли в нашем дворе, я не отваживался включать свет ночью.

Иногда я разговаривал с солдатами, пытался объяснить, как выглядит их присутствие в городе для нас, пражан. Верили мне не всегда, но постепенно все больше становилось тех, кто задумывался: а ведь дело обстоит совсем иначе, чем им говорят. Вокруг был мирный город, и никто не болтался на фонарных столбах. Солдаты начинали понимать, что им лгут.

Однажды, это было 25 или 26 августа, я отправился утром за продуктами. На ступеньках перед маленьким магазинчиком сидел русский солдат, совсем молоденький — должно быть, мой ровесник. Сидел он на этих ступеньках и плакал. Я остановился и спросил, что случилось. Парень вытянул руку — на ладони у него лежала пятикроновая монетка.

— Я ее нашел, — произнес он. — Я постоянно голодаю, голодаю с того самого времени, как нас сюда отправили. Кормят здесь очень плохо, а еды у нас с собой нет. Я нашел монету и решил купить хлеба. Но мне ничего не хотят продать, потому что я — оккупант!

Я глядел на этого солдатика, который казался таким беспомощным и несчастным. Сытые партийные вельможи, никогда не знавшие голода, послали беднягу невесть куда, и он, похоже, даже не понимает зачем. «Чтоб им самим голодать до скончания дней!» — подумал я. Потом взял у парня монетку и купил ему две булочки.

А оккупация продолжалась, и мирные манифестации в знак протеста шли непрерывно. Бастовали студенты нашей Высшей школы и других институтов, но тщетно — никакого толку от этого не было. Чужие войска оставались у нас, страну охватывала апатия, и «Пражскую весну» постепенно сменяла очередная суровая «зима», растянувшаяся на двадцать долгих лет. Однако не все могли смириться с подобным положением вещей.

В числе этих последних был Ян Палах, студент Карлова университета. 16 января 1969 года он в знак протеста устроил самосожжение на Вацлавской площади, и его похороны 25 января стали всенародной манифестацией против оккупантов. В ней участвовали студенты всех пражских вузов, и я был организатором шествия от нашего Химико-технологического института. Провожали Палаха не только студенты, людей было великое множество, десятки тысяч, и нам тогда казалось, что принесенная Палахом жертва не напрасна. Но реакция властей оказалась совсем не такой, как ожидал народ, и 25 февраля другой студент, Ян Зайиц, устроил самосожжение на том же самом месте, что и Палах. В апреле, в городе Иглава, примеру этих мучеников последовал еще один юноша, Эвжен Плоцек.

Чем были эти страшные акты самосожжения? Крайней формой протеста, которая хоть и не изменила политическую ситуацию в Чехословакии, но глубоко потрясла общественное сознание. Люди, за несколько месяцев уже привыкшие к оккупации страны, постепенно впали в ступор, оцепенели и в такой летаргии чувств и разума ничего не могли предпринять. Разбудить народ, поднять его на борьбу, вдохнуть в сердца соотечественников мужество — вот чего хотели Ян Палах и его последователи, эти великие подвижники и мученики.

Теперь мы знаем, что эти юноши погибли не зря. Через двадцать лет, в «Палахову неделю», с 16 по 22 января 1989 года, прокатились по Праге акции протеста, показавшие, что народ не желает больше мириться с коммунистическим режимом. То были предвестники ноябрьских событий, той самой «бархатной революции», что принесла Чехии свободу. И началось все в далеком 1969 году на Вацлавской площади, где сейчас установлен памятник Яну Палаху и Яну Зайицу, этим подвижникам.

Ян Палах похоронен на Ольшанском кладбище в Праге, и память о нем увековечена многократно. Его именем названы астероид, открытый чешским астрономом Когоутеком, площади в Праге и Брно, Кракове, Варне, Люксембурге и еще в одном голландском и двух французских городах. Я, как и многие другие люди, глубоко преклоняюсь перед этим человеком. За долгие века Чехия пережила много бед, и не всегда рождались в нашей земле воины, готовые помериться силой с врагами, а вот в мучениках недостатка не было.

Вероятно, такова уж чешская традиция.

На свете немало городов, где сохранилась старина: дворцы и замки былых времен, древние соборы, ратуши и башни; там, пусть и не в таком изобилии, как в Праге, но все же можно увидеть готику и барокко, ренессанс и романский стиль. Нельзя сказать, что кафедральный собор Святого Вита абсолютно уникален — ведь Матиас из Арраса, проектируя его, ориентировался на кафедральные соборы в Тулузе и Нарбонне, на французскую готику. Правда, впоследствии Парлерж, Тирол, Вольмут и прочие мастера добавили элементы иных архитектурных стилей, однако все-таки существуют определенные аналогии, и нечто подобное можно увидеть и в других местах. В пышном Париже, царственном Лондоне, веселой Вене, строгом Петербурге вы обнаружите частицы Праги: похожее здание, старинную аптеку, королевский дворец, музей с картинами, статуями и рыцарскими доспехами. Но есть два чуда, которых больше не найти нигде в мире: Карлов мост и Еврейский город. Мы можем только радоваться, что волшебный мост и загадочный «город в городе» сохранились до наших дней, являя людям красоту и тайны прошлого.

Еврейский город, как и мост, многозначен, а потому поговорим о его семантической символике. С одной стороны, это древнее поселение евреев с синагогами и внушительным кладбищем, особый мир, похожий и непохожий на остальную Прагу. С другой стороны, это музей, какого больше в мире нет; его здания полны сокровищ, утерянных в иных местах, ибо такова судьба еврейского народа — чаще терять, чем находить. А тут все заботливо собрано, свезено из многих синагог Богемии, Моравии, Европы: священные рукописи и книги, драгоценные ткани, подсвечники, мебель, серебро. Однако не всюду здесь царят роскошь, блеск и сияние, есть тут, увы, и такое место, что выглядит пустым, и только стены его молчаливо свидетельствуют о былой трагедии: на них — имена тысяч и тысяч евреев, погибших во время гитлеровской оккупации. Это еще один, третий смысл — напоминание о холокосте. В заключение можно также добавить, что Еврейский город — источник старинных легенд, здесь царит атмосфера магии и чародейства, а камни кладбища хранят имена многих достойных людей, евреев, но одновременно и пражан. Есть тут и такие личности, что в первую очередь были пражанами, а уж потом — евреями, и в этом другие смыслы, другие знаки, что подает нам старинный город.

Но начнем сначала, с седой старины, со времен святого Вацлава. Именно тогда, в X веке, в Праге (точнее, в пражских городах) появились евреи. Первоначально жили они где придется, но через пару столетий начали селиться к северу от Старого Города, в особом районе, который теперь именуется Йозефов. Поводом к этому явились гонения на евреев, объявленные римской церковью; в такой ситуации лучше было держаться вместе, дабы проще было защищаться от погромов.

Отношения между властью и евреями четко регламентировал Пршемысл Отакар II, определивший их статус в 1254 году особым документом. В нем указывалось, где евреи должны жить, какие носить отличительные знаки и чем заниматься для прокорма. Все ремесла для них находились под запретом, торговать разрешалось лишь кожами и разным хламом, а главным их занятием считалось ростовщичество — греховный промысел, не подходящий христианам. Еврейская община напрямую подчинялась королю, и ее члены были «слугами казны», которую им приходилось пополнять, если государь нуждался в займах. Король, в свою очередь, обещал евреям покровительство и защиту от нападений христиан, что выполнялось далеко не всегда — история Праги знает погромы и выселение евреев из города. Впрочем, в других местах было не лучше, и даже император Карл, правитель миролюбивый и мудрый, сам не упускал случая поживиться за счет евреев и не чинил препятствий в этом деле своим христианским подданным. Так, в Нюрнберге в 1349 году он разрешил горожанам снести еврейские кварталы, что сопровождалось погромами и массовыми убийствами (погибло пятьсот шестьдесят человек). Времена Вацлава IV стали для пражских евреев настоящим бедствием: в 1389 году, на Пасху, случился страшный погром, во время которого были убиты три тысячи человек. Тем не менее, еврейская община росла, вбирая в себя переселенцев из Венгрии, Польши, Германии и даже Испании. Со временем запрет на профессии ослабел, христиане, особенно ломбардские банкиры, начали активно вторгаться в сферу ростовщичества и финансов, а евреи получили возможность заниматься ремеслами, прежде всего ювелирным делом. В XV–XVI веках появились крупные банкирские дома (например, семейства Майзель), обладавшие широкими связями и влиянием на имперскую власть, что позволяло защитить единоверцев. Еврейское население Праги было многочисленнее немецкого (в некоторые периоды истории — вдвое и даже втрое) и с течением лет смогло добиться предоставления определенных прав, разрешения жить в любом городском районе, экономических свобод и так далее. Все это отразилось в указе императора Иосифа II от 1781 года, в котором евреям предписывалось говорить только на немецком языке и брать немецкие фамилии.

Заметим, что последнее сыграло с евреями дурную шутку. В XIX веке, который стал эпохой национального Возрождения (то есть пробуждения чешского самосознания), пражане делились не столько по национальному признаку, сколько по языковому. Говорящее по-чешски население не видело особых различий между немцами и евреями, носящими немецкие фамилии: во время антинемецких погромов били тех и других и громили лавки, принадлежавшие евреям. А вот отец Франца Кафки, владевший галантереей на Целетной улице, избежал подобных неприятностей, так как его фамилия, по счастью, была чешской (она созвучна слову «кавка», что означает «галка»). Однако не будем забегать вперед, вернемся во время значительно более давнее. Вот как Ирасек описывает средневековое поселение евреев:

В 1848 году стены вокруг Еврейского города были снесены, и он прекратил свое существование — в том смысле, что уже не являлся гетто, то есть местом обязательного поселения евреев. Теперь они могли жить в любой части Праги, и их бывший город, покинутый богатыми и среднего достатка людьми, начал быстро превращаться в трущобы, заселенные бедным людом и подозрительными бродягами, промышлявшими нищенством и воровством. Этот рассадник греха был для Праги словно бельмо на глазу, и в 1890 году весь район сровняли с землей, сохранив только кладбище и имеющие историческую ценность постройки — Еврейскую ратушу и несколько синагог. В 1906 году, заботами Соломона Либена и Августина Штейна, эти здания отвели для хранения религиозных книг, рукописей и ритуальных предметов, положив тем самым начало Еврейскому музею. Музей пережил две мировые войны, гитлеровскую оккупацию и суровую эпоху строительства социализма; ныне в нем собраны сто тысяч книг и сорок тысяч других экспонатов, имеющих отношение к религии, обычаям и повседневной жизни евреев. Заметим, что многие экспонаты были свезены в Прагу фашистами, собиравшимися учредить музей «народа, которого уже нет». Но евреи пережили нацистов — так же, как египтян, римлян и испанскую инквизицию.

Готическая Староновая синагога стоит вблизи Парижской улицы, в том ее конце, что выходит к набережной и мосту Чеха. Перед ней, ближе к Староместской площади, находятся Еврейская ратуша и еще две синагоги — Высокая и Майзелова. Правее, на углу улиц Душни и Везенской, расположена Испанская синагога, а слева, у Майзеловой улицы — Старое еврейское кладбище и синагоги Пинкасова и Клаусова. Хотя все шесть синагог почтенного возраста, но самая древняя из них — Староновая, построенная еще в XIII веке. Тогда она называлась просто Новой, поскольку имелся еще и старинный молитвенный дом, от которого к нашему времени, к сожалению, ничего не сохранилось. Этот дом исчез (сгорел или был разрушен), и, когда в XVI веке появились другие синагоги (Пинкасова, Клаусова, Майзелова и Высокая), Новая синагога и превратилась в Староновую, поскольку была старше четырех других лет на триста. Последней, в 1868 году, возвели Испанскую синагогу, построенную в мавританском стиле, как напоминание о евреях, которые в свое время, спасаясь от преследований инквизиции, переселились в Прагу из Испании. Синагоги строили крупные еврейские финансисты: Клаусову и Майзелову воздвиг Мордехай Майзель, староста еврейской общины, а Пинкасову — другой богач, Арон Горовиц. Средств у этих людей хватало: так, состояние Майзеля оценивалось в пятьсот тысяч талеров (примерно четырнадцать тонн серебра) и было по тем временам огромным. Для сравнения сообщим такой факт: знаменитый пират Генри Морган, ограбивший в 1668–1669 годах два богатейших испанских города в Южной Америке, Пуэрто-Белло и Маракайбо, захватил в них золота, серебра и алмазов на полмиллиона песо, то есть на сумму, эквивалентную богатству Майзеля.

Все старинные синагоги неоднократно перестраивались, особенно Майзелова и Клаусова, сильно пострадавшие во время пожара в Еврейском гетто в 1689 году, поэтому трудно судить об их первоначальном облике и убранстве. В Староновой до сих ведутся богослужения, к числу действующих синагог принадлежат также Высокая и Иерусалимская (они не относятся к Еврейскому музею).

Музейная экспозиция начинается в Майзеловой синагоге, где представлена история еврейских общин Богемии и Моравии с X по XVIII век; там же выставлена прекрасная коллекция культовых предметов из серебра. Продолжение исторической экспозиции, охватывающей период вплоть до второй половины XX века, — в Испанской синагоге, где, в частности, представлены материалы о трагической судьбе евреев во время фашистской оккупации Чехословакии. В Клаусовой синагоге собраны древнееврейские рукописи и книги; там же действует постоянная выставка, посвященная традициям, праздникам и повседневному быту еврейского народа. Среди книг есть старинные рукописи и редчайшие печатные издания, выпущенные первой еврейской типографией в Праге.

Михаилу Ахманову, побывавшему в музее в 1967 и 1986 годах, особенно запомнились храмовые завесы, или покрывала на Тору, сотни и сотни полотнищ изумительной красоты: сверкая богатой вышивкой, они висели рядами на специальных стеллажах, и казалось, что им нет конца. Для тех, кто не знает, поясним, что Торой называется свиток с первыми пятью книгами Библии, то есть Пятикнижие Моисея, равно чтимое в иудейской и христианской религиях. У евреев Тору положено хранить за завесой из бархата или другой красивой дорогой ткани. В Еврейском музее Праги таких завес около трех тысяч, тогда как в любом другом едва ли наберется больше десятка. Не менее интересны и всевозможные ритуальные предметы: например, семисвечники, в которых зажигались свечи в день праздника Ханука.

Но особенно впечатляет Пинкасова синагога. Когда входишь в нее, она поражает пустотой: здесь нет серебра и драгоценных тканей, старинных книг и других экспонатов; только пол, потолок и гладкие желтоватые стены. В первый момент кажется, что на стенах по желтому фону выложена серая мозаика, и лишь приглядевшись, понимаешь, что это буквы. На этих стенах увековечены имена евреев, погибших в Чехословакии от рук нацистов, 77 297 имен. Это еще один памятник страдальцам, которых в Праге немало: вспомните о Яне Гусе и замученных таборитах, о двадцати семи горожанах и дворянах, казненных после битвы у Белой горы. Прага помнит их всех, в том числе и убитых гитлеровцами евреев.

Есть неподалеку и другой памятник трагедии еврейского народа — Терезин. Так называется крепость (и город, в котором она находится) километрах в шестидесяти от Праги, построенная в конце XVIII века императором Иосифом II и названная в честь его матери Марии Терезии. Во время Второй мировой войны там размещался пересыльный лагерь Терезиенштадт для интернированных евреев, включая женщин и детей. Через него в 1941–1945 годах прошли около ста сорока тысяч человек. Это было так называемое «образцовое гетто»: с приличными жилищами, кафе, парком и даже театром; его демонстрировали представителям Красного Креста как пример неусыпной заботы гитлеровского режима о евреях, что-то вроде счастливого еврейского заповедника. Попавшие сюда заключенные тайно уничтожались, а большей частью вывозились в такие концлагеря, как Аушвиц (Освенцим), где их ждали газовые камеры и печи крематориев. Из ста сорока тысяч узников всего лишь семнадцать тысяч пережили Терезин и были освобождены Советской армией.

Трагедия Терезина заключалась не только в том, что лагерь являлся преддверием нацистским «фабрик смерти». Среди огромного числа евреев, интернированных сюда с территории Чехословакии, Польши и других стран, было множество интеллектуалов: ученых, писателей, музыкантов, артистов, художников. В условиях относительной полусвободы эти люди продолжали трудиться — ставили спектакли, снимали фильмы, писали книги, картины и музыку, даже сочиняли оперы, исполнявшиеся в Терезине, где оказалось немало талантливых певцов. Все это должно было стать наследием обреченного на уничтожение народа, но сделалось символом его мужества. Композиторы и певцы, художники и писатели, женщины и дети, — все эти мученики, сыграв свою роль, шли на смерть. И что осталось после них?.. Неужели только имена на стенах Пинкасовой синагоги?.. Нет, память о них сохранилась и в шедеврах, созданных в Терезине. И это тоже — неотъемлемая часть чешского искусства.

Но давайте отвлечемся от ужасов Второй мировой войны, и лучшим способом для этого будет сказка. Во времена императора Рудольфа II (речь о нем еще впереди) жил в Праге мудрый раввин Иегуда Лев бен Бецалель. Вообще-то людей, носивших это имя, было двое: вполне реальная личность и герой местного фольклора, о котором в Праге слагали легенды и предания, поскольку считали этого человека великим магом и чудотворцем, создателем глиняного великана Голема. Вот его история, которую поведал нам Алоис Ирасек:

Кем же на самом деле был рабби бен Бецалель? Он родился в 1520 (по другим сведениям, в 1525) году в польском городе Познани, где и стал раввином. Прожил он долго, до 1609 года: в любом случае, в момент смерти ему было много больше восьмидесяти лет. Неизвестно, из какой семьи этот человек происходил; легенда гласит, будто бы он являлся потомком библейского царя Давида, что весьма сомнительно. Но, бесспорно, он был очень образованным: в те времена Польша стала очагом еврейской культуры, и бен Бецалель прекрасно ориентировался в вопросах религии и права.

Спустя некоторое время он становится раввином в Моравии, а затем, получив известность как большой ученый, переселяется в Прагу. Рабби бен Бецалель был человеком властным и амбициозным и претендовал на руководство пражской еврейской общиной, причем не только в вопросах религии. Это пугало возглавлявших общину богатых финансистов: во-первых, до того момента пражские раввины в политику никогда не вмешивались, а во-вторых, в делах веры рабби бен Бецалель был очень строг. Он сделался главным раввином Праги в 1594 году, но задолго до этого получил известность благодаря своим трудам в области образования, философии и мистики. Его наследие — пятнадцать книг, не имеющих никакого отношения к волшебству и магии, и в них нет рецептов, как оживить глиняного истукана или сделать золото из свинца.

В те годы Прага, превратившись в столицу Австрийской империи, переживала второй после эпохи Карла IV «золотой век». Это произошло благодаря императору Рудольфу II, который был личностью неординарной: покровительствовал наукам и искусствам, но при этом был склонен к мистике. В его царствование Прага стала центром европейской культуры, привлекавшим ученых, художников, музыкантов, а также изрядное число шарлатанов, астрологов и алхимиков. Учитывая склонности и пристрастия Рудольфа II и его окружения, общение императора с бен Бецалелем выглядело бы вполне естественным, будь этот мудрый еврейский раввин на самом деле магом и каббалистом. Но такая слава пришла к нему много, много позже и является совершеннейшим мифом. Так или иначе, имеется только одно исторически достоверное свидетельство о встрече бен Бецалеля с императором: в 1592 году Рудольф удостоил рабби аудиенции, но о чем они говорили, неизвестно. Визит же императора в жилище бен Бецалеля (при этом Рудольфа будто бы сопровождал астроном Тихо Браге), равно как и чудеса, якобы явленные владыке, и его повеление в память об этих событиях высечь на доме изображение льва, относятся к области легенд.

Бен Бецалель был похоронен на кладбище Еврейского города, где также обрели вечный покой его сын и другие потомки мудрого раввина. Старое еврейское кладбище, кстати, ничуть не менее интересно, чем синагоги и экспонаты музея. На первый взгляд, оно похоже на хаос камней; двенадцать тысяч остроконечных древних обелисков торчат на небольшой площади, одни покосились, другие еще стоят ровно, и в этом лабиринте можно бродить часами. Между могилами, дополняя таинственную атмосферу этого места, шелестят на ветру кроны деревьев. Здесь хоронили людей на протяжении трех с лишним столетий: с середины XV до конца XVIII века, когда кладбище было закрыто. Самый древний памятник принадлежит поэту Авигдору Кара (умер в 1439 году), здесь покоятся пражский печатник Мордехай Кац (1592), астроном Давид Ганс (1613), финансист Мордехай Майзель (1601), ученый и собиратель книг Давид Оппенгейм (1736) и многие другие. Но могила бен Бецалеля под кладбищенской стеной самая известная. На камне надпись, которую можно перевести с иврита примерно так: «Превосходил мудростью всех учителей и, поучая, не упускал ни малого, ни большого».

В усыпальнице рабби есть щель: туда бросают свернутые в трубочку бумажки, на которых посетители старинного кладбища пишут свои просьбы. Причем неважно, на каком языке, — чародей поймет любого паломника и исполнит желание, если оно благочестиво. В далеком шестьдесят седьмом году Михаил Ахманов тоже оставил рабби свое прошение — чтобы прожить ему в счастливом браке до старости, не ведая измен и обмана. Все исполнилось в точности: супруги вместе вот уже сорок четыре года и от всей души рекомендуют читателям этой книги обращаться к рабби Льву.

У Владо Риши на сей счет тоже есть история. Случилось ему как-то посетить старинное кладбище, когда двое рабочих реставрировали надгробье бен Бецалеля и, развлечения ради, знакомились с желаниями паломников, разворачивая записки и читая их вслух. Большей частью люди просили здоровья, продвижения по службе, мира в семье и тому подобного. Но одна из записок гласила: «Рабби Лев, помоги мне сдать экзамен по марксизму-ленинизму!» Тут возникает сомнение, счел ли рабби эту просьбу благочестивой. Ведь коммунисты как-никак утверждали, что религия — опиум для народа, на что рабби вполне мог и обидеться.

Что же касается легенды о Големе, то она проникла в общественное сознание и закрепилась там тем же путем, что и Дракула с чудовищем Франкенштейна. Популярностью оба этих персонажа обязаны в первую очередь написанным в XIX веке знаменитым романам Брэма Стокера и Мэри Шелли, а затем и многочисленным фильмам, в которых данные сюжеты эксплуатируются до сих пор. То же самое произошло и с Големом. В начале XX века Густав Майринк написал роман «Голем», и уже в 1914 году был снят первый фильм на эту тему. Таким образом, Чехия обогатила мировую фантастику как минимум двумя знаковыми понятиями: создала Голема и роботов (о них речь впереди). А возможно, вклад Чехии еще больше, поскольку сам рабби бен Бецалель фигурирует во множестве сочинений этого жанра, включая и роман братьев Стругацких «Понедельник начинается в субботу».

Есть такое понятие — носитель языка, то есть индивидуум, для которого данный язык является родным, понятным во всех нюансах и диалектах. Носитель верно воспринимает идиомы и выражения, относящиеся к различным жаргонам и сленгам, он даже способен сопоставить, основываясь на созвучии, неизвестные ранее слова с чем-то уже знакомым и в какой-то степени догадаться об их значении (за исключением специальных и научных терминов). Разумеется, далеко не все носители языка — люди начитанные и обладающие большим словарным запасом. Тут главное другое: поскольку человек вырос в ауре родного языка, то воспринимает не только его звуки, но и сопровождающие речь жесты, мимику, тональность. Лишь носитель того или иного языка (возьмем для примера наш родной русский) хорошо знает бытующие в речи пословицы и «крылатые выражения», способен понимать национальный юмор: так, он легко сообразит, что фраза «Бороться и искать, найти и перепрятать» была произведена от известного девиза «Бороться и искать, найти и не сдаваться». Лишь носителю русского языка ясно без комментариев, кто такие Петька и Анка-пулеметчица, что такое «армянское радио» и каким местом едят «березовую кашу». И, разумеется, лишь такому носителю понятны эвфемизмы типа «блин» и «ёж твою мать».

Очень редки случаи, когда некая персона является носителем двух языков: это, как правило, свидетельствует о врожденном лингвистическом даре или особых жизненных обстоятельствах, позволивших узнать оба языка как родные. Психологи считают, что родным становится тот язык, на котором ребенок активно общается с окружающими с самого раннего детства — можно сказать, язык игр со сверстниками. Тогда же закладываются и особенности произношения, которые в дальнейшем очень трудно изменить (вспомним, как мучался со своей ученицей главный герой произведения Бернарда Шоу «Пигмалион»).

К чему этот экскурс в лингвистику? Да просто мы хотим плавно подвести читателя к другому понятию — «родственный язык». Как известно, все славянские языки, несмотря на то, что они подразделяются на три ветви (восточные, западные и южные) восходят к единому древнему праславянскому языку, и потому в них немало одинаковых или почти одинаковых слов. Но вот беда: иной раз похожие внешне слова имеют совершенно разный смысл! Недаром лингвисты называют их «ложными друзьями переводчика». Ни один славянский язык не воспринимается русским человеком как абсолютно чуждый — мы акцентируем внимание на знакомых словах и в результате часто обманываемся. Причем смысловые отличия могут быть как на уровне нюансов, так и весьма существенными: иной раз какое-либо слово родственного языка воспринимается русским человеком как оскорбление, почти нецензурщина. Обратимся к примерам. Так, принятое в Чехии, Словакии и Польше вежливое обращение «пан» в русском языке носит насмешливый оттенок; в нашем понимании пан — это непомерно важный господин, любитель «надувать щеки». А теперь возьмем слово «позор», которое означает в русском языке негативное отношение к деянию гнусному, мерзкому, нечестивому. Однако на чешском «позор» — это «внимание», и такую надпись, да еще с восклицательным знаком, можно сплошь и рядом увидеть в чешских городах. «Внимание! По газону не ходить!», «Внимание! Ведутся строительные работы!», «Внимание! Крутой поворот!» Словом, всюду сплошной позор (конечно, для нарушителей правил).

Как уже упоминалось, один из авторов этой книги, Владо Риша — заядлый баскетболист. И вот какая с ним произошла любопытная история. Случилось ему в 1970 году играть в Ленинграде против советской команды, и чешские спортсмены, дабы привлечь внимание партнера, передавая мяч, постоянно кричали друг другу: «Позор! Позор!». Наконец это расслышали зрители и русские баскетболисты, а расслышав, стали озираться в недоумении: кому позор?.. за что позор?.. Впечатление было такое, будто чехи сознательно деморализуют советскую команду, комментируя всякий неудачный бросок по кольцу и прочие огрехи ее игроков. Заметим, что чешско-словацкое слово «позор» (с ударением на первое «о») звучит очень энергично и прекрасно подходит для всевозможных выкриков: ведь в нем только два слога, в отличие от неуклюжих русского и английского вариантов — «внимание» и «attention».

Однако увлекательная история про слово «позор» на этом еще не закончена. Будучи как-то в Хорватии, Михаил Ахманов пришел к заключению, что хорватский язык ближе к русскому, нежели чешский. Он поделился этим открытием с гидом Еленой, бывшей москвичкой, которая давно живет в Хорватии. Та захихикала: «Да уж, ближе некуда! Один позор за нашу кучу чего стоит!» Выяснилось, что это выражение переводится как «гордость за нашу родину», так что русское слово «позор» имеет в сербохорватском языке прямо противоположное значение — «гордость». Ну а «куча», как вы уже поняли, это «родина». Забавную надпись Ахманов также обнаружил у бассейна: «Не скакати в воду», то есть запрещается прыгать, чтобы не поднялись брызги.

Казус с сербским языком приключился и у Владо Риши, когда в юности он со своей девушкой загорал на пляже, еще в бывшей Югославии. К девушке подошел местный паренек с предложением ее «сликать». Ей это очень не понравилось, и в ответ она сказала нахалу, как говорится на русском, «пару ласковых». Как выяснилось впоследствии, только зря обидела человека! Девушка просто-напросто спутала два похожих слова: чешское «свликати» («раздевать») и сербское «скликати», что на молодежном жаргоне того времени обозначало «сфотографировать».

Вернемся, однако, к чешскому языку. Со словами, обозначающими формулы этикета, особых проблем нет: «извините» — «проминьте», или более понятное «пардон», «пожалуйста» — «просим», «спасибо» — «декую». Однако заметим, что заимствованное из французского извинение «пардон» чехи произносят на полном серьезе, тогда как в русском языке в подобном случае явно присутствует иронический оттенок: это говорится либо в шутку, либо в ситуации, когда от человека требуют извинений, а ему извиняться совсем не хочется. Вот тогда и прозвучит сквозь зубы «пардон», а не вежливое «извините» или «простите».

Оценочные слова «хорошо» и «плохо» — «добрже» («добре») и «шпатне» («зле») тоже вполне соответствуют русским словам, равно как и «вступ» — «вход» и «выступ» — «выход». Будут понятны нашим соотечественникам и названия чешских трапез: завтрак — «снидане», ужин — «вечерже» (то есть «вечеря»), а обед он и есть «обед» (правда, произносится слово чуть иначе: «объед»). «Вечеря» в русском — слово хоть и устаревшее, но знакомое («Тайная вечеря» — известный в живописи сюжет), а «снидать» в смысле «есть» — явный украинизм. Отметим еще одну любопытную особенность: и в чешском, и в русском понятия «язык» (чехи произносят это слово с ударением на первый слог) как часть тела и язык как средство общения обозначаются одним и тем же словом (в отличие, например, от английского, где для передачи первого значения используется «tongue», а второго — «language»).

Но существуют и очень забавные вариации смысла, приводящие к курьезам. В связи с этим приходит на память анекдот советских времен: чешский парень танцевал с русской девушкой и хотел сказать, что в Советском Союзе «красивая жизнь», а сказал, что у девушки «красный живот». Чешские слова «красный» и «живот» обозначают «красивый» и «жизнь» (вспомним Красную площадь и русских богатырей, что сражались «не щадя живота своего»), и если в русском языке они являются устаревшими, то в чешском сохранились в своем первоначальном значении. Красный цвет обозначается также понятным нам словом «червоный», а «живот» на чешском будет «бржихо» (похоже на русское просторечие «брюхо»). Встречаются также и слова-перевертыши, смысл которых прямо противоположен смыслу русских: например, «вонявка» — «духи», «заказать» — «запретить», «черствый хлеб» — «свежий хлеб». Некоторые слова звучат для русского уха очень забавно: «нафукнуть» — «надуть» (например, газом шарик), «падло» — «весло», а слово «шукать» («искать», пришло в русский из украинского) в приличном обществе вообще не произносят. Но на устаревшем чешском «шукать» тоже значит «искать», так что иногда с ним можно встретиться в старых книгах.

Поразительно, что чешский язык, веками находившийся под сильнейшим прессингом немецкого, выработал свои славянские термины для некоторых артефактов, профессий и так далее, которые в русском обозначаются заимствованными словами. По-чешски «компьютер» — «почитач», «стюардесса» — «летушка», «госпиталь» — «немоцнице». Это заслуга деятелей чешского национального Возрождения, так называемых «пуристов», боровшихся за чистоту родного языка.

Благодаря этому в чешском языке значительно проще, чем в русском проследить этимологию того или иного слова: «летадло» — «самолет», «йизденка» — «проездной билет», «покрок» — «прогресс» (от слова «крок» — шаг; то есть постепенное продвижение вперед, шаг за шагом).

А теперь еще одна забавная история. В мае 1989 года, во время третьего визита в Прагу, о котором речь еще впереди, Михаил Ахманов как-то гулял по Вацлавской площади с Виктором Богдановым, представителем НПО «Буревестник». Виктор тогда жил в Праге, заключал с чехословацкими фирмами контракты на поставку рентгеновского оборудования из СССР и худо-бедно владел чешским языком. Когда курильщик Ахманов обнаружил, что у него закончились спички, он ненадолго покинул Богданова и направился к табачной лавочке. И вдруг видит, что Виктор бежит за ним следом:

— Только ни в коем случае не просите спички! Запомните: вам нужны поджиганки или запалки! Не говорите слово «спички»!

— А что со спичками не так? — изумился Ахманов.

— «Спички», — пояснил Виктор, — это на местном сленге прозвище проституток.

Какой именно сленг он имел в виду, — сугубо пражский, или молодежный, или криминальный, — осталось неизвестным. Ахманов, дабы не смущать понапрасну в лавке девицу-продавщицу, показал ей пустой коробок, и ему тут же выдали полный.

В этой истории масса нестыковок, поскольку в голове у бедного Виктора перемешались несколько славянских языков. Во-первых, для обозначения спичек чехи действительно используют два слова: «запалки» и «сирки», а вот откуда взялись «поджиганки», этого мы не знаем — возможно, из какого-нибудь другого славянского языка или его диалекта. Во-вторых, «проститутка» на чешском (держитесь крепче за стул!) — «невестка» (русское слово «невестка» переводится как «сноха»). В-третьих, попросив по-русски спички, Ахманов мог-таки нарваться на неприятности из-за созвучия словам «пичка», «пича» (это чешский вульгаризм для обозначения женского полового органа). Так что будьте осторожны, когда окажетесь в Чехии! Попросите у чеха гвоздь, а он будет недоумевать, зачем вам понадобился дремучий лес (ведь «гвоздь» по-чешски — «гржебик»). Выразите свое восхищение заходом солнца, а вас поймут не так, потому что «заход» на чешском — это «уборная», а тот «заход», который вы имели в виду, будет «запад».

Но не будем говорить о «заходе» и, тем более, о «невестках». Для порядочных представительниц слабого пола в чешском разговорном языке имеется целая стратиграфия обозначений — в зависимости от возраста, а также телесных и умственных достоинств. Юную неопытную девчушку называют «зайчиком», симпатичных молодых девушек — «жабками» или «роштенками» (последнее слово в литературном языке обозначает «ростбиф»), а интеллектуальных элегантных дам — «кочками» и «кочичками» («кошками» и «кошечками»). Тех, кто попроще, зовут «слепице» («курица»), а если женщина еще в теле и не следит за собой, ее именуют «шкатулей» (слово это очень обидное, поскольку обозначает кикимору).

Очень колоритно звучат по-чешски названия некоторых кулинарных блюд (но об этом речь у нас еще впереди) и животных: «кыкркавец» — ворона, «гад» — змея, «велрыба» (то есть огромная, великая рыба) — кит и наконец «жралок» — акула.

Однако, пожалуй, самые важные слова в любом языке — это те, которые выражают согласие и отрицание. И если чешское «нэ» созвучно русскому «нет» и в какой-то мере похоже на английское «ноу» и немецкое «найн», то вот чешское «да» — «ано» — аналога не имеет. Как известно, греческая приставка «а» традиционно используется для придания некоторым словам противоположного смысла (например, алогичный — это нелогичный), так что значение слова «ано», на наш взгляд, можно трактовать как «не нет», то есть «да». Есть у чехов и еще один вариант согласия: он звучит как «йо» и похож на английское «йес».

Если сравнивать славянские языки с романскими и германскими, то первые, по нашему мнению, гораздо выразительнее благодаря богатейшей системе суффиксов. С их помощью можно произвести от исходного слова ряд вариаций, создать однокоренные слова, выражающие ласку, иронию, пренебрежение, изменение размера в сторону как уменьшения, так и увеличения и так далее. Возьмем, например, слово «рука», от которого происходят уменьшительно-ласкательные формы «ручка», «рученька», «ручечка», пренебрежительное «ручонка» или же «ручища» (так мы выразимся об огромной руке). На английском же языке со словом «рука» («hand») таких метаморфоз не совершишь, тут для создания тех или иных коннотаций необходимы прилагательные — маленькая рука и большая, жалкая и тощая, мощная и огромная. А вот в чешском, как и в русском, полно вспомогательных суффиксов: можно сказать «рука», «ручка», «ручинька», «ручичка» (у маленьких детей; интересно, что это слово обозначает также часовую стрелку), а большая рука будет «ручиско».

Эти тонкости особенно важны при передаче личных имен, так как с их помощью определяется отношение к конкретной персоне. Сначала вспомним, как обстоит дело в русском языке. Ну вот, например, полное имя — Михаил; «домашнее», или имя для близких, — Миша; уменьшительное — Мишка; ласкательное — Мишенька. Есть и другие формы, как славянского корня, так и заимствованные из иных языков: Мишаня, Михась, Михал, Майкл, Майк. Но в любом случае, если в конце имени добавляется — ка (Мишка, Вовка, Ленка, Танька и так далее) это означает не просто уменьшение, но зачастую также пренебрежение и даже грубость; называть так человека не всегда вежливо. В чешском же сложилась иная традиция — солидная дама может носить полное имя Ленка или Агнешка. Даже любимую в Чехии королеву, мать императора Карла IV, называют не иначе, как Элишкой. В восприятии чехов Элишка, Ленка, Агнешка — вовсе не уменьшительная форма имени, как в русском, а имя как таковое.

Отметим, что поскольку языки наши родственные, чешские переводчики тоже сталкиваются с определенными проблемами. Случается, что например, русское предложение: «Мы приехали к вам накануне» переводят как «Мы приехали к вам на пушке» (сбивает с толку созвучное чешское слово «канон» — «пушка»). Русская фраза: «Куда же вы идете?» может быть воспринята как «Куда же вы, идиот?» (для чешского уха слова «идете» и «идиот» звучат очень похоже).

Ну и напоследок еще одна история, о том, как одна-единственная буква может повлиять на карьеру военного человека. Если помните, отец Владо Риши был офицером и году так примерно в пятьдесят седьмом учился в Ленинграде, в военной академии. Его сокурсником оказался чешский подполковник, который позже стал министром обороны Чехословакии. Русский язык у него был не самый лучший, и как-то раз он попросил Ришу-старшего перевести некую фразу. Надо сказать, что подполковнику очень нравилась буфетчица в столовой академии, и, с целью развития дальнейших отношений, он хотел сделать ей комплимент, сообщив, что она продает замечательные сосиски. Отец Владо перевел это так: «У вас очень хорошие сосики». С тем подполковник и отправился к своей буфетчице, но получил не улыбку, а солидную оплеуху. А отец Владо Риши никак не мог дослужиться до генерала, пока бывший его сокурсник занимал пост министра обороны.

Завершая эту главу, отметим, что язык живет и развивается, питаясь из двух источников: один из них — люди, чешский народ, другой — писатели, литераторы. В глазах мирового сообщества тот язык является великим и могучим, который породил великие произведения, то, что вошло в сокровищницу общечеловеческой культуры и возвеличило нацию. И потому напомним, что чешский язык — это язык вдохновенных проповедников, подвижников и просветителей Средневековья и эпохи национального Возрождения, язык Яна Амоса Коменского и Божены Немцовой, Алоиса Ирасека и Карела Чапека, Ярослава Гашека и Витезслава Незвала, Милана Кундеры и Ярослава Сейферта.

Поистине велик и могуч чешский язык!

В нашем историческом экскурсе мы остановились на том, что в 1526 году на чешский трон взошел Фердинанд I Австрийский из дома Габсбургов. Его супруга Анна являлась сестрой погибшего в сражении с турками короля Людовика, и, казалось бы, Анна и ее муж должны наследовать престол Чехии. Но в этом им было отказано: чешские паны, рыцари и горожане были против. Так что Фердинанд стал чешским королем не по праву наследования, а лишь после процедуры избрания его сеймом — вот свидетельство того, сколь велики были в ту эпоху привилегии панства и вольности, дарованные чешским городам. Разумеется, подобное ущемление королевской власти новому государю не понравилось. К тому же Фердинанд и его наследники относились к числу ревностных католиков, а в Чехии дворяне и горожане (как чехи, так и немцы) в подавляющем большинстве были протестантами. В период гуситских войн и после них в стране возникли секты различного толка, члены которых придерживались крайне радикальных воззрений, но основная часть населения считала себя утраквистами, а по сути же эти люди являлись лютеранами. Это означало, что чешские протестанты всегда могут рассчитывать на помощь немецких единоверцев, например, саксонского курфюрста.

В результате следующие сто лет прошли в непрерывных склоках между представителями чешских сословий и государями из дома Габсбургов. Чаша судеб колебалась: иногда верх одерживал король (точнее, император, ведь Габсбурги правили империей), иногда сейм диктовал монарху свою волю. Чехия боролась за свободу вероисповедания, за право выбирать короля и за сохранение других привилегий, дарованных еще императором Карлом IV. Габсбурги же, за редким исключением, стремились к абсолютной власти и искоренению протестантской ереси. В этом противостоянии были яркие моменты, одним из которых стал так называемый «Кровавый сейм» 1547 года. Фердинанд I, воевавший с саксонским курфюрстом Иоганном, не смог собрать войска в Чехии, так как представители военного сословия и простой народ скорее сочувствовали протестантам-саксонцам, чем своему королю-католику. Все же Фердинанд разбил саксонцев, а затем направился со всей своей армией в непокорную Прагу, где как раз собрался сейм. Город капитулировал, и император принялся чинить расправу: два дворянина и два горожанина были казнены, Прага и другие чешские города, а также сейм лишились многих привилегий. Эта утрата политических свобод стала поражением сословий Чехии, а за ним последовала атака на протестантскую церковь. До костров дело не дошло, но, дабы вселить в еретиков страх Божий, Фердинанд призвал иезуитов — известных специалистов в этой области. Их орден появился в Праге в 1556 году, и император пожаловал им несколько костелов. Справедливости ради отметим, что Прага обязана первому Габсбургу не только пришествием иезуитов, но и прекрасным Королевским садом и зданием Летоградка (Королевского летнего дворца), который возвели в 1538–1563 годах.

После смерти Фердинанда в 1564 году империя Габсбургов, включавшая Австрию, Венгрию и Чехию, а также иные, более мелкие владения, отошла к его сыну Максимилиану II. Он славился как человек веротерпимый, но надеждам, которые возлагали на нового правителя, было не суждено осуществиться: католическая реакция в Чехии продолжала наступать.

Максимилиан правил недолго и умер в 1576 году, оставив трон старшему сыну Рудольфу II (1552–1612). Этот молодой властитель оказался личностью неординарной и настолько странной, что мнения о нем современников и историков весьма противоречивы. Трудно сказать, было ли его тридцатипятилетнее правление благом для Чехии, но вот Праге оно, безусловно, пошло на пользу: Рудольф покинул Вену и сделал Прагу своей резиденцией и столицей империи. На время к городу словно бы вернулся блеск прежнего величия, настал пусть не новый «золотой век», но что-то весьма на него похожее: королевский дворец в Граде перестраивали, расширяли и украшали, в садах рядом с ним появился зверинец, возводились новые костелы, сокровища искусства стекались в императорскую кунсткамеру, а главное, Прага стала желанным прибежищем для ученых, художников и искусных мастеров со всей Европы. Для мошенников и авантюристов, кстати, тоже, но тут уж ничего не поделаешь — ибо странный император их вовсю привечал.

Рудольф вырос при испанском дворе, у своих родичей Габсбургов, правивших не только Испанией, но также многими владениями в Европе и огромными заморскими территориями. Возможно, мрачная торжественность Эскориала оставила столь сильный след в его юной душе, что он навсегда стал меланхоликом, бегущим от людей и грубой реальности бытия; а может, он был таким от природы, и жизнь в Испании лишь усилила эти черты его нрава. Так или иначе, Рудольф не озаботился тем, чтобы найти себе королеву и оставить законного наследника (хотя фавориток имел); он вообще избегал общества, предпочитая созерцание картин, чтение книг и занятия оккультизмом. При таком складе характера Прага с ее загадочной атмосферой подходила Рудольфу больше Вены; в Праге он и обосновался. Он приближал к себе людей искусства, а также антикваров и выдающихся ученых, таких, как астрономы Тихо Браге и Иоганн Кеплер. Но в то же время король, интересовавшийся магией, астрологией и алхимией, не отказывался и от услуг персон сомнительной репутации, вроде Джона Ди и Эдварда Келли. Рудольф пытался вникнуть в тайны гороскопов, искал философский камень и способы превращения неблагородных металлов в золото, он был страстным коллекционером, собирателем картин, икон, медалей, драгоценных камней и прочих редкостей. (К сожалению, большая часть этих сокровищ была расхищена шведами во время Тридцатилетней войны.) Император Рудольф, несомненно, был умным человеком, но тяга к созерцанию и мистицизму явно перевешивала решительность и рассудительность, коих ожидают от правителя. Словом, император был с большими причудами.

Причуды эти иногда вели к настоящим трагедиям. Так, датский дворянин Тихо Браге (1546–1601) в зените своей славы служил у императора Рудольфа придворным астрологом. Нам этот ученый муж известен своими отличавшимися наивысшей для того времени точностью наблюдениями за небесными телами (в частности, за Марсом), что впоследствии позволило Иоганну Кеплеру вывести законы движения планет. Однако Браге был не только ученым, но и благородным дворянином, и не раз приходилось ему драться на дуэли, в результате чего он потерял кончик носа (чтобы скрыть потерю, он использовал нашлепку из воска, а иногда — особый серебряный наконечник). Кроме драчливости, имелся у Тихо Браге еще один недостаток — тяга к спиртному. Как-то раз император собрал во дворце своих ученых, алхимиков и астрологов, стал их поить, но запретил отлучаться в кабинет задумчивости. Скажете, что за странная причуда? Ну, на то Рудольф и был странным императором… Так вот, бедняга Тихо Браге переусердствовал с выпивкой и умер на месте от разрыва мочевого пузыря. Похоронили его с почетом, в храме Девы Марии перед Тыном; надгробие украшают его портрет и девиз: «Лучше быть, чем казаться».

Одним из самых страстных увлечений Рудольфа была алхимия, что делало его двор очень притягательным для шарлатанов. Алхимики стекались к нему со всей Европы, увеличивая славу Праги как города таинственного и колдовского. Весьма известным был англичанин Джон Ди (1527–1608), утверждавший, что ему якобы ведомы язык птиц и прочие оккультные таинства, однако есть подозрение, что на самом деле Ди являлся вовсе не алхимиком, а английским шпионом. Вслед за ним в Праге появился другой авантюрист из туманного Альбиона, уже упоминавшийся нами Эдвард Келли (1555–1595), прототип доктора Фауста. Для начала он продемонстрировал императору эксперимент, в ходе которого, если верить сохранившемуся описанию, фунт ртути с помощью капельки некоей красной жидкости превратился в чистое золото. Рудольф был очарован и осыпал Келли милостями и деньгами. Ловкач нашел себе супругу с богатым приданым, купил пивоваренный заводик, мельницу, несколько поместий и два дома в Праге (один из них и стал известен впоследствии как «Дом Фауста»). Говоря современным языком, у Келли были явные задатки бизнесмена: развлекая короля опытами, он не забывал регулярно пополнять собственный карман, собирая немалые доходы с поместий, пивоваренного завода и мельницы. Так продолжалось какое-то время, а затем Рудольф смекнул, что его водят за нос: Келли упорно не желал открыть его императорскому величеству тайну философского камня. И тут, к радости Рудольфа, задиристый мудрец-алхимик имел несчастье прикончить на дуэли приближенного короля; его схватили, упрятали в темницу в замке Кршивоклат и принялись выпытывать алхимические секреты. Поначалу Келли держался стойко, но потом все же дал согласие на «великое делание» (так в алхимии называлось изготовление философского камня из некоего «первовещества») и в ходе подготовки опыта бежал. Однако веревка, по которой он спускался в крепостной ров, оборвалась, алхимик упал и сломал ногу. Ее пришлось ампутировать, и Келли остаток жизни вынужден был ковылять на протезе. Император его простил, но, вероятно, состояние Келли пошло прахом: он влез в долги и, в конце концов, опять оказался в тюрьме, в городе Мост на северо-западе Чехии. Оттуда мошенник снова попытался сбежать, веревка и на этот раз не выдержала, и наш алхимик сломал вторую ногу. Его перевезли в Прагу, и там Келли отравился, сведя счеты с жизнью; ему тогда исполнилось всего сорок лет. Хоть этот человек был шарлатаном и авантюристом, но, несомненно, обладал редким мужеством и дерзкой отвагой, достойными того, чтобы их описали в приключенческом романе в духе Дюма.

Кроме Ди и Келли, жили в Праге и другие алхимики, и следы их пребывания можно сегодня обнаружить во многих городских районах. Причем следы как реальные (вроде «Дома Фауста» и Пороховой башни, в которой одно время находились алхимические лаборатории), так и мифические. Вот, например, никому не известно, как и почему родилась легенда о том, что раньше на Златой уличке жили алхимики. На самом деле их там никогда не было, а история улочки, что идет вдоль крепостного вала у стены Града, такова: после пожара 1541 года здесь поселились в ветхих хибарках несколько златокузнецов (так назывались чеканщики по золоту), в честь которых улица и получила свое название. Король Рудольф позволил стражникам, охранявшим Град, ставить домишки в изгибах стены, и постепенно на смену ювелирам пришли солдаты и дворцовые слуги, а потом тут стал селиться и просто нищий люд. В свое время Злата уличка представляла собой настоящие трущобы рядом с королевским дворцом, но за четыреста лет место это обрело респектабельность и сделалось весьма притягательным для туристов. Правда, для этого есть и другие причины: гид обязательно расскажет вам, что здесь жили и творили Франц Кафка, лауреат Нобелевской премии поэт Ярослав Сейферт и другие известные люди (хотя, возможно, это тоже всего лишь миф). Нынче Злата уличка со всеми своими крохотными домишками является музеем, и здесь располагается множество сувенирных лавок.

Но вернемся к императору Рудольфу и его причудам. Кончились они плохо: за несколько лет до смерти рассудок государя помутился. Бедняга ничего не решался предпринять, не составив предварительно гороскоп, боялся призраков, яда, наемных убийц, взывал о помощи к сатане и творил прочие безумства. Управлять империей в таком душевном расстройстве было трудновато, и клан Габсбургов это отлично понимал. Поэтому в 1608 году в Праге появился венский наместник Матиас (в ином написании — Матвей), младший брат Рудольфа, чтобы склонить императора к передаче ему если не всей полноты власти, то хотя бы к предоставлению права временно управлять державой. Рудольф не согласился, назревал вооруженный конфликт, но братья все же помирились, и Рудольф признал Матиаса своим наследником.

Чешская знать решила воспользоваться этим конфликтом и затруднительным положением императора, чтобы вернуть былые вольности. С этой целью в Праге в 1609 году собрался сейм, направивший послание Рудольфу. Но император не пожелал идти на политические уступки, хотя его все-таки вынудили подписать грамоту о свободе вероисповедания. Тем временем в пределах чешского королевства появились отряды наемников, возвращавшихся с войн, которые Австрийская империя вела с турками. Солдаты эти были хуже разбойников: они грабили и убивали жителей, предавая все вокруг огню и мечу, и двигались к Праге при полном бездействии императора. Устрашенные горожане вызвали на помощь Матиаса, тот явился с конным войском и утихомирил разгулявшихся наемников, а заодно добился отречения Рудольфа и занял трон. Через год, в 1612 году, бывший император умер и был погребен в соборе святого Вита, где уже покоились его дед Фердинанд I и отец Максимилиан II. Три властителя из династии Габсбургов похоронены не в Вене, а в Праге — это ли не знак того, какой именно город и какой храм считались величайшими в Австрийской империи!

Но вскоре звезда Праги склонилась к закату. Австрийский трон достался императору Матиасу II, избравшему своей столицей Вену, где он прежде был наместником Рудольфа. Прага лишилась статуса главного города империи, но это еще половина беды; другая состояла в том, что усилились гонения на протестантов. Покорность была не в характере богемцев; им не оставалось ничего другого, как сопротивляться. Говоря именно о богемцах, мы хотим подчеркнуть, что протестанты чешского и немецкого происхождения объединились, а в стане их врагов, приверженцев императора и католической церкви, тоже были как немцы, так и чехи. Так что не нужно удивляться тому, что среди восставших встречаются люди с чешскими и немецкими именами, и то же самое — в лагере их противников; кроме того, многие знатные чехи носили фамилии, переделанные на немецкий лад.

Матиас II, престарелый и бездетный, объявил наследником своего кузена, также из дома Габсбургов. В 1617 году тот под именем Фердинанда II стал чешским королем, а два года спустя — и императором. Чехии это не сулило ничего хорошего — Фердинанд был энергичным правителем, и за ним тянулась слава истового католика. Уверившись, что послаблений ждать не приходится, протестанты в марте 1618 года собрались в Праге на съезд, выбрали своим предводителем графа Матиаса Турна (кстати, его родным языком был немецкий) и направили королю жалобу, требуя, как и прежде, свободы вероисповедания и равных прав с католиками. Ответ был отрицательный. И тогда, 23 мая 1618 года, группа разгневанных протестантов под водительством графа Турна поднялась в Пражский Град, где размещалась королевская канцелярия. Разговор получился на повышенных тонах и кончился тем, что визитеры выбросили из окон трех сторонников короля — Ярослава Мартиница, Вилема Славата и Филиппа Фабрициуса. Этот эпизод известен как вторая пражская дефенестрация, закрепившая на практике столь полезный способ расправы с неугодными чиновниками. Но в данном случае обошлось без смертоубийства: троица, которую пустили полетать, свалилась в ров на кучу навоза, все чиновники остались живы и сумели ускользнуть из Праги.

Мятежники, захватив Град, объявили Фердинанда II низложенным и выбрали королем протестанта Фридриха Пфальцкого. Но царствовал он недолго, всего лишь два года. На страну стремительно надвигались печальные события, ставшие для Чехии национальной трагедией: мы имеем в виду поражение в Белогорской битве в 1620 году и кровавую Тридцатилетнюю войну.

Как сладко пахла сирень в садах на склоне Пражского Града! Память об этом аромате я храню уже больше двух десятилетий. Мой загородный дом под Петербургом тоже окружен кустами сирени, и в мае, если закрыть глаза и вдохнуть ее запах, кажется, что я опять в Праге, стою на речном берегу, и напротив, за Влтавой, поднимается холм, весь в цветах и зелени, и веет оттуда теплый ветер. В такие моменты я думаю, что жизнь все же изменилась к лучшему — ведь спустя совсем недолгое время я могу и в самом деле очутиться в Праге. Всего-то только и надо: купить путевку, получить визу и сесть в самолет. Никакие парткомы и райкомы теперь не нужны, они лишь тени прошлого, воспоминание о прежней мерзости и глупости. Я свободен! И Чехия свободна тоже, и нет над нею господина ни в Вене, ни в Берлине, ни в Москве.

Итак, тысяча девятьсот восемьдесят девятый год, весна. Случилось чудо — меня посылают в командировку в Чехословакию! Почти двадцать лет я работаю в своем институте, и никогда меня прежде никуда не посылали — в смысле, за рубеж. В Норильск — пожалуйста, в Иркутск — без проблем, в Москву — раз плюнуть… А вот в Польшу, Румынию, ГДР или, тем более, ФРГ — никогда и ни за что! В своей области я известный ученый, я получаю приглашения на конференции в другие страны, я пишу доклады, перевожу их на английский, и с ними кто-то едет — не я. Этот «не я» объясняет зарубежным коллегам, почему доктор N. не прибыл, чтобы лично поделиться с ними умными мыслями: ну, скажем, доктор N. внезапно заболел или творит очередную теорию, и этот процесс нарушать никак нельзя. А доклад — вот он, доклад, и мы его сейчас зачитаем. Только прошу вопросов не задавать, не ответить на ваши вопросы без доктора N.

Это «не я» там объясняется, где-то в Будапеште или Мюнхене, а я — в кабинете директора института. Директор прячет глаза и бормочет, что отправил бы меня со всей охотой в Будапешт или Мюнхен, однако у чиновников из министерства свое мнение. Нельзя посылать беспартийных, нельзя посылать слишком умных, нельзя то, нельзя это… Директор наш был неплохой человек, толковый. Он говорит, я киваю, и мы оба знаем, в чем проблема: у доктора N. нос не той формы. (Это эвфемизм советских времен. Вообще-то нос у меня совершенно обычный.)

Нельзя, нельзя, и вдруг стало можно. Отправляйтесь, доктор N., на конференцию, коль вас туда зовут. Вот командировочные, вот билеты, вот служебный паспорт с визой… Чудеса! Перестройка, мать ее ёж! Жаль, запоздала лет на тридцать…

Сажусь в самолет, лечу в Прагу. Там меня встречает Виктор Богданов, представитель нашей компании «Буревестник». В Праге полдень, и, устроившись в гостинице, я иду с Виктором гулять. Суббота, почти все магазины закрыты, и, к сожалению, закрыт магазин с нашими русскими книгами около Вацлавской площади. Место, прямо скажем, легендарное, там можно было найти дефицит, и я этот магазин усердно посещал — больше ста книг в моей библиотеке привезены из Чехословакии. Но что поделаешь, суббота! День в Праге не торговый.

Гуляем в садах под Пражским Градом, потом идем к Карлову мосту, и я стою там с полчаса, любуясь Брунцвиком. Он пленил мое воображение еще в детстве, когда лет в девять или десять попались мне «Старинные чешские сказания» Ирасека; помню, как мальчишкой искал другие книги о Чехии, о ее героях и князьях, о гуситских войнах, но, увы, ничего найти не мог.

Переходим мост и направляемся к Вацлавской площади. Там Виктор меня покидает, а я, благополучно купив спички (помните эту курьезную историю?), решил отправиться в Национальный музей. Я уже вскользь упоминал о нем, когда рассказывал о своем первом визите в Прагу. Этот дворец в стиле неоренессанса был возведен в конце XIX века, в эпоху чешского национального Возрождения, и с самого начала предназначался для здания музея. Брожу по залам, разглядываю зоологические и минералогические коллекции, поднимаюсь под купол, туда, где находится Пантеон, — здесь стоят изваяния великих чехов, потом снова возвращаюсь вниз, в нумизматическую галерею, где выставлены редкие монеты и медали. В музее тихо, прохладно и безлюдно; после шумного Эрмитажа кажется, будто перебрался из центра города в дачный поселок. Я заметил, что Чехословакия вообще спокойная страна, шум и беспорядок здесь проистекают в основном от туристов.

Покидаю музей и чувствую, что пора перекусить. Конечно, не в роскошном ресторане и даже не в кабачке — жалко времени, не хочется уходить с улиц. Но нужды в этом нет — на Вацлавской площади есть киоски, где можно получить шпикачку с кисловатой горчицей и кусок хлеба. Стоит это удовольствие восемь крон, а пиво — пять. Поедая шпикачку, я думаю о том, что Чехословакия не только спокойная страна, но и на диво стабильная. Двадцать два года назад, когда я впервые был в Праге, шпикачка тоже стоила восемь крон, проезд в городском транспорте — одну крону, а коробок спичек — двадцать геллеров. Как было, так и осталось. В век перемен, не всегда ведущих к лучшему, такое постоянство радует. Особенно когда вопрос касается шпикачек.

Перекусив, отправляюсь бродить по Старому Городу. Ищу пивную, куда водили нас чешские ребята в шестьдесят седьмом. Ее название мне не запомнилось, но, очевидно, то был один из знаменитых кабачков — там подавали один определенный сорт пива в литровых кружках, наливая его прямо из бочек. Вход туда вроде был с улицы, а потом мы уселись во внутреннем дворике за большими деревянными столами. Рядом гуляла компания солидных немцев лет сорока с лишним; из-за них мне и запомнился этот кабачок — пива мы тогда выпили в скромной дозе, а вот на немцев смотрели во все глаза. Они затеяли соревнование: каждый выпивал кружку, потом на пустую ставилась полная и тоже выпивалась, на вторую пустую опять ставилась полная и так далее. Всю эту стеклянную башню полагалось держать за ручку самой нижней кружки, а пить — из верхней. Кульминацией оказалась шестая кружка, и тут возникла сложная проблема: нижнюю кружку пришлось держать у пояса, а наклонить всю стопку немцам мешали животы. Животы у них были основательные, настоящие «пивные», емкостью не меньше пятнадцати литров. Это я точно могу утверждать: седьмую кружку, установленную на самой верхотуре, не смог осилить никто, тогда ее выпили отдельно и начали соревнование по второму кругу.

Вот этот кабачок я и искал, надеясь, что снова увижу пивных немецких спортсменов. Но не нашел и, пробродив до темноты, отправился к себе в отель.

Конференция, на которую я прибыл, собиралась в Высоких Татрах, в арендованной по такому случаю гостинице. Так что на следующий день мы с Виктором сели в самолет местной авиалинии и добрались до Попрада, а оттуда — автобусом до местечка Стара Лесна. Я прочитал свои доклады на русском; народ собрался из Чехословакии, Польши и ГДР, так что меня понимали все, за исключением одного британца. Ну и ладно. Что такое Британия с точки зрения Чехии? «Окраина цивилизованного мира, о которой мы знаем так мало, почти ничего!» Если помните, именно так: «А far away country of which we know little», — пренебрежительно отозвался о Чехословакии Чемберлен, подписывая вместе с союзниками предательское Мюнхенское соглашение, предопределившее захват страны Гитлером. Чехи (и я вместе с ними!) никогда этих слов не забудут и не простят английского премьер-министра.

Виктор тоже трудился в поту и мыле, заключал новые контракты. В одной только Чехословакии имелись сотни приборов, рентгеновских спектрометров и дифрактометров, созданных нашим институтом. Виктор их обслуживал, ремонтировал, а в случае необходимости вызывал специалистов из Ленинграда. Другие зарубежные страны, от Болгарии до Финляндии, тоже с охотой приобретали нашу аппаратуру — она была надежной и более дешевой, чем продукция западных фирм. Сейчас бывший мой институт, увы, пребывает в полном забвении и таких приборов не выпускает.

Обратная дорога получилась у нас интересной. Из Попрада мы с Виктором вылетели в Братиславу, столицу Словакии, чудесный город, где, к сожалению, я провел только пять часов, затем самолетом добрались до Праги. Был вечер пятницы, и на следующий день, в субботу, магазин русской книги опять оказался закрыт, но это меня не расстроило: я уже отоварился в Братиславе, где книжная лавка ничем не хуже. Тогда мне казалось, что наши книги продаются лишь в Братиславе и Праге, столичных городах, которым положена такая роскошь. Позже, побывав в других городах, я выяснил, что и там есть магазины русской книги, и пасутся в них не только наши туристы, о чем уже рассказывал Владо. Многие чехи и словаки отлично знали русский язык, покупали и читали нашу литературу, но все же что-то и нам, приезжим, оставалось. Если вспомнить, какой книжный голод царил тогда в СССР, неудивительно, что у человека, попавшего в такую лавку, глаза разбегались и не знал он, бедняга, что хватать, фантастику, детективы или романы Пикуля, Ладлема, Хейли, Фейхтвангера. Признаюсь честно: я хватал всё. Но из последней своей поездки в Чехию, случившейся в 2010 году, я не привез ни одной книги. Теперь книги у нас не дефицит, дефицит — порядочные люди.

А в том далеком восемьдесят девятом году мне вновь улыбнулась удача: я еще раз посетил Чехословакию, и случилось это в ноябре. Можно сказать, это была целая полоса удач: все складывалось один к одному — и то, что меня послали в командировку, и то, что пришлась она на ноябрь, и то, что в Прагу мы с моим коллегой Юрием вылетели 11 ноября. Еще бы четыре-пять дней, и отменили бы нашу поездку, несмотря на контракт с комбинатом в Усти-над-Лабем, — в его научных лабораториях мы должны были поставить новый комплекс программного обеспечения. Однако судьба была на нашей стороне! И вот 11 ноября, в субботу, мы приземлились на пражском аэродроме, а в воскресенье Виктор Богданов повез нас на своей машине в Пльзень.

Это большой крюк, если ехать в Усти-над-Лабем, но в Пльзене у нас тоже были дела. Там, в НИИ концерна «Шкода», работал и работает по сию пору Ярослав Фиала, один из крупнейших чешских физиков, специалист в области рентгендифракционного анализа. Я познакомился с ним примерно в 1987 году, когда он приезжал в Ленинград на наше предприятие; с тех пор мы переписываемся и иногда встречаемся, но обсуждаем уже не научные вопросы: нас с Ярославом связывает дружба. В каком-то смысле этот прекрасный душевный человек стал для меня символом Чехии.

В Пльзене мы пробыли пару дней, затем перебрались к месту назначения, в Усти-над-Лабем. Это уютный городок у реки, окруженный лесистыми холмами; лежит он на северо-западе Чехии у границы с Германией, всего в каких-нибудь двадцати километрах. Главное предприятие в городе — химический комбинат, а при нем — лаборатории, целый научный институт, в котором ведутся разработки новых видов продукции. К нам прикрепили Милана Петрака, тогда еще молодого специалиста, очень серьезного юношу; от Фиалы я узнал, что со временем Милана избрали директором всего института. В Усти-над-Лабем мы провели десять дней: днем работали, а по вечерам гуляли по городу и окрестностям, иногда нас сопровождали Милан и его жена. Помню, что в выходные дни в городе было много немцев из ГДР и ФРГ, приезжавших за продуктами, которые в Чехословакии стоили тогда дешевле, чем в Германии. Усти-над-Лабем снабжался очень хорошо, даже лучше, чем Прага, и, конечно, был там превосходный книжный магазин.

А еще — универсам, с таким изобилием продуктов, о каком нам в Ленинграде не приходилось и мечтать. В те годы даже лучшие наши гастрономы предлагали максимум четыре-пять сортов колбасы и сыра, причем это считалось великим счастьем, ведь в других городах и того не имелось. Здесь же колбас в универсаме было как на показательной выставке: вареные, полукопченые и сырокопченые, да еще вдобавок ветчина, буженина и сосиски всяких видов. Мы с Юрием буквально объедались этими колбасами, такими свежими, будто их час назад привезли из колбасного цеха. Однажды я сказал Милану, что мы в полном восторге от чешской колбасы и от того, что на прилавках здесь ее лежит сортов сорок. Милан вздохнул и показал в сторону границы: «У нас сорок сортов колбасы, а у них — сорок сортов моркови». Думаю, он имел в виду все же не ГДР, а ФРГ; кстати, через пару лет я лично убедился, что с морковкой там действительно все в порядке, даже такая есть, что по вкусу от ананаса не отличишь. Теперь у нас в Петербурге изобилие колбас, а вот с морковкой по-прежнему напряженно, сортов всего два: мытая и немытая. Так что в продовольственной сфере нам еще есть к чему стремиться.

Пока мы трудились в Усти-над-Лабем, внедряя свои программы и восхищаясь колбасой, прошел слух о каких-то беспорядках в Праге. Об этом нам сообщил Милан, а затем и другие чешские коллеги — но тихо, даже не вполголоса, а совсем шепотом. В столице творилось что-то непонятное: на русский бунт с топорами и «красным петухом» не похоже, однако народ возмутился и стал раскачивать партийную вертикаль. Топоров и «петухов» я не ждал, это не пражская традиция, однако допускал, что сгоряча могли кого-нибудь выкинуть из окна, поддержав славу предков. Помню, как весь городок замер: люди не понимали, что происходит в стране.

Мы вернулись в Прагу 25 ноября и поселились в ведомственной гостинице, где жили советские специалисты. Виктор, приехавший за нами на машине в Усти-над-Лабем, ничего определенного не знал и мог только сообщить, что в Праге идут студенческие демонстрации: беспорядков вроде бы нет, но на улицы выходить нельзя. Так распорядился наш посол: все советские граждане обязаны сидеть в гостиницах и, по возможности побыстрее, убраться из Праги. Перебоев с авиасообщением не ожидалось, и уже на следующий день, в воскресенье 26 ноября, нам предстояло улететь домой. С тем Виктор нас и оставил, пообещав, что завтра посадит в самолет.

Был уже вечер, и мы с Юрием, утомившись после поездки, перекусили и легли спать. Проснулись рано и стали размышлять: начальник нам посол или нет. Решили, что не начальник; в любом случае, мы свободные люди, и не дело всяких послов указывать, где нам сидеть и чем заниматься. Самолет ожидался ближе к вечеру, почти весь день был свободным, и хотя ситуация в Праге по-прежнему оставалась для нас неясной, мы понимали, что здесь происходит нечто историческое. Мы не были любопытствующими юнцами, обоим уже порядком за сорок, и жизненный опыт подсказывал: что бы здесь ни случилось, дома нам правды не скажут, соврут. Правду могли поведать только собственные глаза и уши.

Мы покинули гостиницу и отправились, словно по какому-то наитию, на Вацлавскую площадь. Если в Праге что-то происходило, это «что-то» могло твориться лишь на Вацлавской площади, в эпицентре множества других событий, более ранних, но столь же важных и решающих для Чехии и Праги.

Не помню, как мы туда попали, ехали на метро или шли пешком. Но зато сохранилось ясное воспоминание о безбрежном человеческом море, затопившем площадь: там собрались десятки тысяч людей, молодые и зрелого возраста, юноши и девушки, мужчины, женщины, дети. Владо впоследствии рассказал мне, что он тоже там был в этот день и, возможно, находился рядом со мной или где-то неподалеку, но тогда мы еще не знали друг друга. Впрочем, при таком скоплении народа и знакомым встретиться нелегко.

Эта огромная толпа стояла спокойно: никто не бил стекла в роскошных ресторанах, не переворачивал автомобили, не орал, не грозил кулаками — наоборот, люди улыбались. Потом я узнал, что ту революцию назвали «бархатной», но для меня она навсегда останется «революцией с улыбкой», ибо улыбка, а не звериный оскал был ее лицом. Выступали какие-то люди, их голоса гремели над площадью, и я, не понимавший чешской речи, думал: если бы все революции были такими! Без пены у рта и выкаченных глаз, без пулеметов и трупов на улицах… В тысячелетней Праге, где недовольных в былые времена чуть ли не повсюду пытали и казнили, где люди отчаянно дрались и выбрасывали друг друга из окон, свершалось чудо: народ миром свергал неугодную власть. Это было очень не по-нашему, не по-русски, но до чего же это было хорошо и правильно!

Впоследствии я, разумеется, узнал, как разворачивались события «бархатной» революции 1989 года. Вот ее краткая летопись:

Разумеется, мы не в силах обозреть всю чешскую кулинарию; только в книге И. Михайловой «Чешская кухня. Под чешское пиво» приводится около шестисот рецептов всевозможных блюд, и это далеко не полный их перечень. Мы коснемся лишь самых интересных и оригинальных моментов, связанных с этой неисчерпаемой темой, и поговорим о том, что упустили или не заметили другие авторы.

В России традиционно главным продуктом питания считается хлеб. Можно многое сказать о пользе мяса и рыбы, овощей и фруктов, о том, что организм наш нуждается в белках и витаминах, и все это будет правильно. Но для россиянина голова всему — хлеб: белый пшеничный, черный ржаной и различные его сорта, выпеченные из смешанной муки, которые обычно называют серым хлебом. Ни один завтрак, ужин и особенно обед в России без хлеба не обходится, с хлебом у нас едят суп и второе, хотя мясо всегда подается с гарниром. В европейских странах и США ситуация другая. Конечно, там тоже есть хлебобулочные изделия (в виде рогаликов, белого хлеба, булок и булочек), но их употребляют на завтрак и иногда на ужин: скажем, с яичницей, колбасой или ветчиной. Обед часто обходится без супа, первым блюдом идут салаты, а мясное второе положено есть с гарниром, рисом или картофелем. Рис и картофель богаты углеводами и вполне заменяют хлеб. Черный хлеб, как правило, употребляется лишь в качестве лечебного продукта для диабетиков — им картофель и рис не подходят. Когда Михаил Ахманов спрашивал черный хлеб в немецком или, скажем, испанском ресторане, на него глядели с изумлением и в ответ лишь разводили руками.

Чехия же в кулинарном отношении больше похожа на Россию: там тоже едят суп (он называется по-чешски «полевка»; только не вздумайте попросить «суп», ибо этим словом у чехов обозначается гриф или сип) и употребляют великое множество всевозможных сортов хлеба. Есть там и ржаной — во всяком случае, в ресторане санатория в Карловых Варах с черным хлебом проблем не возникало. Однако второе в Чехии подают на европейский манер, с большим количеством гарнира: риса, вареного картофеля, пюре или картофеля фри.

Раз уж разговор у нас зашел о национальной кухне, то в первую очередь следует поведать читателям об уникальном чешском изобретении — кнедликах, заменяющих хлеб и гарнир. Вообще-то придумали их в Вене лет двести назад (название происходит от немецкого «Knödel» — «клецки», фрикадельки), но в начале XIX века кнедлики попали в Чехию, и начался, как говорится, расцвет жанра. Нынче мир уверен, что кнедлики — исконно чешское блюдо, тогда как австрийская столица, если говорить о кулинарии, ассоциируется только со шницелем по-венски.

Обычно кнедлики готовят из теста, но не выпекают их, как пирог, а делают слегка сыроватыми. Внешне кнедлик похож на кусок белой булки, однако, по консистенции он более плотный и тяжелый. Кнедлики также можно готовить из черствого хлеба и картофеля, есть помимо этого еще фруктовые и творожные кнедлики; всего насчитывается более шестидесяти различных рецептов, да и способов потребления этого блюда тоже немало. Чаще всего кнедлики подают как гарнир к мясу: в центре большой тарелки красуется кусок свинины, по краю выложено шесть или семь кнедликов, и все это залито соусом. Но кнедлики можно есть и отдельно: например, с тушеной капустой и опять же с соусом. И если мясо необязательно, то соус необходим: без него кнедлик — просто безвкусная булка.

Разнообразие соусов — еще одна особенность чешской кухни. Соусы бывают мясные, сметанные, томатные, винные, пивные, сладкие; и, обмакнув в соус кусочек кнедлика, мы можем превратить его в гарнир к мясу или в сладкое блюдо (скажем, кнедлики можно есть с вареньем). Макать следует обязательно, не зря же соус на чешском называется «омачка»! Одним словом, кнедлик и соус неразделимы. Соус подается в изобилии, тарелка всегда полна до краев, и это понятно: чтобы оприходовать шесть кнедликов, омачки нужно с избытком.

Нам приходилось слышать разные мнения о кнедликах. Кое-кто из россиян их на дух не переносит, считая странной чешской прихотью: дескать, недопеченное тесто никакой соус не спасет. Мы их понимаем: чтобы одолеть тарелку кнедликов, необходимы мужество, искусное владение ножом и вилкой, осторожность (дабы не закапать одежду соусом) и крепкий желудок. И если многие из вкусивших прелестей чешской кухни с придыханием говорят о печеном вепршовем колене и фазане в вине, то о кнедликах они даже и не вспоминают. Есть, однако, и ценители, к числу которых принадлежит Михаил Ахманов. С 1967 года, на который пришлось его знакомство с кнедликами, он относится к этому блюду с большим уважением. Кнедлики стоят недорого и очень питательны: как раз то, что нужно для студентов, у которых не водится лишних денег.

Чешскую кухню в целом считают похожей на немецкую и австрийскую, с преобладанием мясных блюд (особенно из свинины) и разнообразных гарниров из картофеля. С этим в общем-то можно согласиться, однако вы наверняка будете приятно удивлены, побывав после Австрии или Германии в чешском ресторане. Одно легендарное вепршове колено чего стоит! В Чехии вам подадут великолепно приготовленную свиную рульку, и порция будет такой, что одному ее не одолеть, и это при весьма скромной цене. Ножка подается без кнедликов и часто вообще без гарнира (хотя могут добавить печеный помидор). Тут уж не до гарнира, ибо вам предстоит справиться с мясным оковалком весом в семьсот-восемьсот граммов, а то и в целый килограмм. Едят рульку с хлебом, приправляя горчицей, хреном или кетчупом. Это же самое блюдо Михаилу Ахманову довелось дважды попробовать в Германии: в Мюнхене и Берлине. Мюнхенскую рульку подали с печеным картофелем, она была хоть и отлично приготовлена, но размером вдвое уступала чешской: ну а что касается берлинской, то это, как говорится, и вовсе ни в какие ворота: огромная кость с жалкими ошметками мяса. Выводы делайте сами.

Авторы, описывающие в путеводителях и в Интернете чешскую кухню, непременно отмечают ее особенности, которые мы уже перечислили выше: близость к немецкой кухне, изобилие мяса, разнообразие соусов и, в качестве особого изыска, кнедлики. Но, похоже, никто не заметил, что в кухне Чехии отражена поэтическая душа ее народа, путь к которой лежит, разумеется, через желудок. Мы имеем в виду названия блюд, столь необычные и романтические, что неискушенный россиянин, пролистав меню, начинает сомневаться: а можно ли это есть?..

Заметим, что названия ряда блюд в чешском языке, если не совпадают с русскими, то звучат похоже. У вас не возникнет проблем, если вы захотите заказать стейк, бифштекс, гуляш или отбивную котлету; нетрудно также догадаться, что «змырзлина» — это мороженое, «йегнечи масо» — баранина, а «вепршове масо» — свинина (явно прослеживается аналогия с русскими словами «ягненок» и «вепрь»). Та же ситуация и с морепродуктами: рыба, треска, лосось, сельдь, угорь, устрица, карп (капр), тунец (туняк) на чешском языке звучат и пишутся похоже. Но вот мы встречаем в меню блюдо «влтавски утопенец» или, скажем, «пучалка», и под сердцем холодеет — это что еще за прибамбас? Не пугайтесь, «утопенец» — это всего лишь маринованная сосиска, а «пучалка» — жаренный в масле горох с солью; то и другое употребляется как закуска к пиву. «Крути стейк» — не стейк из крота и не крутой стейк, а индюшачья отбивная. Если попадется «паненка с гоубовой омачкой», опять же не пугайтесь, это не юная панна с подливкой, а свиной рулет под грибным соусом. «Печены цандат» (пишется «candat») — не жареный кандидат наук, а всего лишь судак; «чертовы роштенки» — особым образом приготовленный ростбиф, довольно острое блюдо; «мечта бюргера» — шницель из коровьего вымени; «простоволосая невеста» — запеканка из картофеля и яблок; «босаки» — не босяки, а картофельные клецки; «меч короля Артура» (или «королевский меч») — свиной шашлык. «Моравский воробей» и «моравский петух» на самом деле никакого отношения к птицам не имеют: «воробей» представляет собой запеченные кусочки свинины, а «петух» — крепкий коктейль из бехеровки, вермута и сливовицы, так что можно выпить «петуха» и закусить «воробьем». Еще одно колоритное название — «брамборачка», суп из картофеля и грибов, который едят из хлебных мисок: то есть, срезав часть буханки с корочкой, выбирают мякиш и наливают в эту «миску» суп. Если же в названии бифштекса присутствует эпитет «татарский», то вы получите сырой фарш — своего рода память об «ужасных диких татарах», совершавших набеги на Европу и, по мнению кулинаров, питавшихся сырым мясом.

Среди десертов тоже попадаются всякие чудеса — скажем, «мокрая бухта» — кекс с ромом, изюмом и фруктами, или «секрет графини» — торт с безе, яблоками и орехами. А чего стоит «змырзлиновы погар с черствым овоцем»! Ясно, что это мороженое, но вот только чего туда намешали?.. Объясняем: это мороженое со свежими фруктами (туда также могут добавить ягоды, печенье, шоколад и взбитые сливки), которое подается в виде башни в особой посудине, «погаре» (это слово переводится как «бокал») — угощение, достойное принцесс и королев!

Это ли не истинная поэзия? И мы далеко не исчерпали список чарующих слух названий: так, Михаил Ахманов смутно вспоминает, что Ярослав Фиала угощал его в Пльзене блюдом под названием «три мушкетера» или, быть может, «кардинал Ришелье» (по-нашему — это цыпленок табака). Далеко не в каждом славянском языке можно найти столь изысканную кулинарно-аллегорическую стилистику! Вот, например, в Хорватии свинина тоже называется свининой, но в меню можно узреть нечто совсем не вдохновляющее: «свинская котлета». А блюдо, похожее на люля-кебаб, зовется «циварцици», и произнести это совсем непросто. Что уж говорить про американцев, изобретателей «хот дога»! «Меч Артура» или «вепршови ржизек» звучит гораздо лучше, и мы с гордостью отмечаем, что чешская кухня может похвастаться не только вкусными блюдами, но и, бесспорно, имеет определение литературные достоинства.

Не меньшего восхищения, чем свиная, заслуживает также и баранья (то есть «йегнечи», ягнячья) ножка, которую вполне способен съесть один человек. Эти блюда стоят приблизительно одинаково, но поскольку баранина дороже свинины, то и порция получается меньше. После бараньей ножки можно уйти из ресторана на своих двоих, а вот если вы осилили свиную, лучше вызвать такси. Не менее великолепны и другие блюда из баранины — лопатка и филе, но главный козырь чешской кухни, несомненно, старочешская башта (буквально слово «башта» означает «объедение»). Это горячее мясное ассорти, включающее свининой стейк, утку, копченую шейку и колбаски с гарниром из кнедликов, капусты и картофельных оладий. В одиночку с ним не справиться, тут нужна компания из трех-четырех крепких мужчин. Упомянем также гуся с яблоками, праздничное блюдо, которое в Чехии называется «сватомартинска гуса». Его подают с двумя видами капусты (белокочанной и краснокочанной) и двумя или тремя видами кнедликов: обычными, картофельными, карловарскими и так далее. Заслуживают внимания и такие блюда, как «курица под периной», «цыпленок бабушки Францины» и «прабабушкин кролик». Курицу в обоих случаях режут на части, покрывают свиным фаршем или нашинкованным беконом и грибами, а затем запекают в духовке с луком, картошкой и пряностями. «Прабабушкин кролик» — это нашпигованные беконом окорочка, которые тушат с лимоном, сливками, зеленью, луком и морковью, при этом добавляют бульон, из которого получается восхитительный соус.

Разумеется, в чешской кухне есть множество супов (грибной, луковый, картофельный, овощной и даже суп из свиных ушей), в изобилии имеются сладкие десерты: блинчики со сливками, мороженым, шоколадом, торты, пирожные и знаменитый яблочный штрудель. Немало у чехов и превосходных блюд из рыбы. Карп, например, может быть приготовлен двадцатью разными способами, чьи названия тоже полны поэзии: «карп а-ля Белая дама», «карп а-ля Петр Вок», «карп а-ля Якуб Крчин», «карп с чесноком по-тржебоньски», «карп, тушенный с творожным соусом». Чешская кухня включает также разнообразные блюда из дичи, оленины и зайчатины, фазанов и куропаток, но это удовольствие не из дешевых, и гурману, который пожелает отведать, скажем, запеканку из зайца «а-ля Виола Тешинская», придется раскошелиться.

Ко всем вышеупомянутым кулинарным чудесам в Праге можно приобщиться в кабачках, кафе, пивных и ресторанах, но есть еще одно блюдо, которому нужны не стол под крышей, не фарфор с вилкой и ножиком, а только ваша ладонь и картонная тарелка. Это шпикачки, еда поистине пражская: простая, дешевая и очень вкусная. Посетить Прагу и не съесть шпикачку — ну это все равно как уехать из Карловых Вар, не отведав местных вафель. Шпикачки — это сардельки, нашпигованные салом, благодаря чему они приобретают восхитительную сочность; ими торгуют прямо в ларьках на улицах: жарят и вручают оголодавшему народу надетыми на палочки. К шпикачке прилагаются кусок хлеба и горчица, но можно добавить и пива. Конечно, в пивной вам тоже подадут шпикачки, но лучше есть их после хорошей прогулки на Вацлавской площади или в другом историческом месте, попутно любуясь архитектурными шедеврами. Шпикачки — это вам не расхожий чизбургер или хот дог, это пражский деликатес, диковина, неповторимая, как сам этот город.

Перейдем теперь к жидкому горячительному. Истинно чешским напитком, прославленным на весь мир, является, конечно, пиво. Путеводители сообщают, что в Чехии производится столько его сортов, что и не перечесть, но это, разумеется, неверно, ибо все сотворенное людьми поддается счету. Так что различных сортов пива в этой стране насчитывается от четырехсот пятидесяти до пятисот; подобное многообразие связано с тем, что в каждой местности варят свое пиво, и рецепты, а также хмель, произрастающий в том или ином регионе, могут, пусть и совсем незначительно, отличаться. Пивоварение — одна из самых древних чешских традиций, которая насчитывает вот уже около тысячи лет: так, хмель и пиво упомянуты еще в 1088 году в указе первого чешского короля Братислава II. Хотя наверняка и в более ранние времена в Чехии тоже сажали хмель и варили пиво.

В самых знаменитых пражских пивных (например, «У Флеку»), подают один какой-то сорт пива, темного или светлого, и такой фирменный напиток можно попробовать лишь в одном конкретном заведении. Кстати, пивоварня, снабжающая вышеупомянутую пивную, существует уже более пяти столетий; поверьте, за этот срок там научились делать просто уникальное пиво. В обычных же ресторанах вам скорее всего предложат наиболее известные и распространенные сорта — «Пльзенское» («Пилзнер»), «Старопрамен», «Будвайзер», «Великопоповицкий козел». Поскольку сведения о них можно почерпнуть в любом путеводителе, мы повторяться не будем, а лучше остановимся на удивительном феномене, присущем только Чехии — на пивной кулинарии.

Пиво у чехов настолько любимый напиток, что его используют в качестве основы или добавки во множестве блюд, прежде всего мясных. Существует пятнадцать-двадцать видов пивных супов: просто пивной, пивной суп со сметаной, с имбирем, с гренками, суп из пива и молока, суп с творогом, со сливками, пивная окрошка и так далее. Из мясных блюд самое известное — богемский гуляш с пивной подливкой. Но только не подумайте, что в тарелку просто наливают пиво, тут технология более сложная: обжаривают свинину и говядину с луком, заливают все это пивом, добавляют специи, капусту и тертые сухари и тушат в течение часа. Вообще же с пивом чехи могут приготовить любое мясо: телячьи отбивные, говяжью печень, свиную рульку, курицу или утку; одно из самых изысканных блюд — заяц, маринованный в пиве. Рыбу здесь тоже тушат, добавив пива, и даже при приготовлении мучных блюд этот напиток используется — так, есть, например, пивные оладьи. Чешские кулинары ухитряются даже плов готовить с пивом, хотя Михаил Ахманов, любитель кавказской и узбекской кухни, считает, что тут они погорячились. Восток, как известно, дело тонкое, и с пивом лучше туда не соваться.

К счастью, до чебуреков и сациви чехи еще не добрались, но есть в пивной кулинарии вещи просто потрясающие: например, так называемый «богемский» кофе с пивом. Напиток просто удивительный, и с его рецептом вы можете ознакомиться в кулинарной книге, упомянутой в самом начале этой главы.

В Чехии также производятся виноградные вина и более крепкие напитки, самый знаменитый из которых — ликер «бехеровка». Внедрение алкоголя в массы здесь осуществляется также с помощью коктейлей из смеси пива, водки, коньяка, бехеровки, иногда с добавлением томатного и других соков. Названия коктейлей бывают столь причудливыми, что мы просто не можем не упомянуть хотя бы некоторые из них: «Красный глаз», «Красная луна», «Нервный срыв» и уже знакомый нам «Моравский петух».

А теперь поговорим про Иосифа Бехера и бехеровку, которую называют «тринадцатым источником» Карловых Вар. Тем, кто там не бывал, объясним, что в Карловых Варах бьют двенадцать целебных ключей, и каждый «сорт» воды лечит определенные болезни: своя вода от гастрита, своя — от болезней почек, суставов и так далее. Бехеровка же, изобретенная в Карловых Варах, лечит разом от всего и известна в мире гораздо больше, чем остальные двенадцать источников.

Кстати, именно доктор Давид Бехер (1725–1792), отец Иосифа (Йозефа), выполнил первые научные анализы карловарских вод и разработал методы лечения, которые используются до сих пор: например, сочетание курса приема минеральной воды с расслабляющими ваннами и пешими прогулками. Прославленный врач заложил прочный фундамент благосостояния своих потомков, хотя наверняка Давид Бехер и представить себе не мог, что к водам, ваннам и всему остальному они добавят еще и горячительный напиток. Причем изрядной крепости!

Давидов сын Иосиф в доктора не вышел, он был аптекарем, но непростым: готовил экстракты из различных трав, настаивая их на спирте. Случилось так, что в 1805 году приехал в Карловы Вары на лечение некий граф, коего сопровождал личный доктор, англичанин мистер Фробриг. Граф поселился в доме Бехера, и вскоре выяснилось, что Фробриг тоже интересуется настойками на травах. В результате немецкий аптекарь и английский терапевт все свободное время проводили в лаборатории, колдуя над гербариями, химической посудой и своими записями. Важной частью их исследований также являлась дегустация напитков.

Когда гости уехали, Бехер обнаружил на одной из фробриговских рецептур приписку: «Вот это мне показалось весьма недурственным». Испытав напиток на себе, Бехер заключил: да, весьма и весьма недурственно!

Но это еще не была бехеровка. Иосиф трудился целых два года, пробуя самые различные комбинации трав, и только в 1807 году начал наконец торговать ликером, названным в честь английского доктора Фробрига «Карлсбадер энглиш биттер». На первых порах его принимали внутрь по каплям, но болящим такая медицина пришлась по вкусу, и они стали спрашивать в аптеках большие упаковки. С 1810 года мелкие аптекарские флакончики сменились, к радости покупателей, пол-литровыми бутылями.

Незадолго до смерти Иосиф Бехер открыл тайну состава своему сыну Иоганну (Яну), после чего процесс пошел быстрыми темпами. Иоганн, толковый бизнесмен, принялся изготовлять ликер промышленным способом, а кроме того усовершенствовал дизайн — с 1876 года бехеровку стали разливать в фирменные бутыли различной емкости, которые в неизменном первоначальном виде существуют до сих пор. В конце XIX века Густав Бехер, сын и наследник Иоганна, зарегистрировал торговую марку «Бехер биттер», дабы оградить карловарский ликер от подделок. Когда фирму возглавил сын Густава Рудольф, как раз началась Первая мировая война, но это лишь усилило интерес к целебному напитку — слава бехеровки разнеслась по далеким землям, от Египта до Скандинавии.

Рецепт напитка до сих пор хранится в тайне. Его знают только два человека, которые каждую неделю смешивают в особом, тщательно изолированном помещении травы и пряности. Из них затем создается экстракт на спирту, в него добавляется карловарская вода, и напиток несколько месяцев «зреет» в дубовых бочках.

Владо Риша не раз посещал фабрику и Музей Бехера в Карловых Варах, дегустировал бальзам «тринадцатого источника» и сохранил об этих визитах самые романтические воспоминания. Раньше здания фабрики стояли по обе стороны широкой улицы, и, чтобы не перевозить бочки из одного цеха в другой, их соединили подземным ходом. У потолка были проложены стеклянные трубы примерно пятисантиметрового диаметра, по которым бехеровку перекачивали прямо под улицей в другое фабричное помещение. Это зрелище было таким чарующим — ликер, текущий над головой!

Но, к сожалению, этой красоты теперь уже больше не существует: построили новую фабрику, без всяких подземных ходов. Увы! Как говорили латиняне, nil permanet sub sole — ничто не вечно под солнцем!

Мы добрались в своих исторических экскурсах до самого, пожалуй, печального в истории Праги и всей Чехии события — битвы у Белой горы. В масштабах Европы это было всего лишь одно из сражений начала Тридцатилетней войны, в масштабе же Чехии — национальная трагедия. И сейчас нам придется вернуться в те мрачные годы, принесшие Праге и всей стране голод, болезни и разорение.

Считается, что Тридцатилетняя война, первое общеевропейское побоище, тянувшееся с 1618 по 1648 год, началась с того пражского бунта, когда граф Матиас Турн и его сторонники заявились в Пражский Град и выкинули из окна трех королевских чиновников. На первый взгляд, война эта была борьбой между католиками и протестантами, но имелись у нее и более глубокие корни, связанные с расстановкой сил в Европе и, как сказал бы современный политик, переделом сфер влияния. Самой мощной силой в этой части света были тогда две ветви Габсбургов: испанский королевский дом, владевший также Португалией, Нидерландами и богатейшими колониями в Новом Свете, и австрийский, под властью которого находились Чехия, Венгрия и Хорватия (к тому же австрийские монархи прочно оседлали трон императоров Священной Римской империи). Подобная концентрация богатства и власти у престолов двух родственных домов внушала большие опасения. Очень большие, если вспомнить, что не в столь уж давние времена испанский король Филипп II отправил Непобедимую армаду для завоевания Англии.

Но, кроме опасений, были еще и интересы. Англия зарилась на испанские колонии в Новом Свете и оспаривала владычество Испании на море; Швеция желала захватить южное побережье Балтики, превратив этот регион в «шведское озеро»; Нидерланды мечтали избавиться от испанского господства, свободно торговать и богатеть; Саксония, одно из сильнейших немецких княжеств, собиралась подмять близлежащие земли, включая Чехию. Вот главные игроки Протестантской унии, к которым присоединилась католическая Франция; вера верой, а с Испанией у французов были серьезные трения: например, из-за власти над торговыми итальянскими городами. Этому союзу противостояла Католическая лига: Испания, Австрия со своими сателлитами, Польша, Бавария.

Чтобы читатель яснее представил, какая на дворе стояла эпоха, скажем, что то было время «трех мушкетеров», столь красочно описанное Дюма. Вспомните, что д’Артаньян появляется в Менге в первый понедельник апреля 1625 года, а это значит, что Тридцатилетняя война идет уже семь лет. На французском престоле сидит капризный и недалекий Людовик XIII, его супруга Анна — принцесса испанского дома, а страной правит первый министр кардинал Ришелье. Правда, войска Франции еще не участвуют в сражениях, но мудрый Ришелье подкармливает золотом протестантов — в первую очередь, Швецию, чей король Густав Адольф обладает сильной, прекрасно обученной армией. Говоря иначе, на первом этапе Франция воюет чужими руками, финансируя врагов Габсбургов, но придет час, и ее клинок тоже взметнется над полями сражений. Д’Артаньян к тому времени уже будет маршалом.

Тридцатилетняя война распадается на ряд более мелких, локальных войн, в которых сражались то поляки со шведами, то саксонцы с баварцами, то французы с испанцами, и у каждой из этих сторон имелись как свои собственные, так и наемные войска, в которых служили чехи и венгры, голландцы, итальянцы, немцы и представители других народов. Война породила своих героев, таких, как шведский король Густав II Адольф, полководцы Мансфельд, Валленштейн и другие, сражавшиеся за лигу или унию. Император Фердинанд II войну не пережил (умер в 1637 году), как не дожили до ее завершения и французские властители кардинал Ришелье (умер в 1642 году) и Людовик XIII (умер в 1643 году), а также король Густав Адольф (погиб в 1632 году) и некоторые наиболее видные военачальники. На завершающем этапе военных действий разбирались друг с другом уже наследники прежних владык, и среди них — император и новый чешский король Фердинанд III, а со стороны Франции — кардинал Мазарини, также известный нам по романам Дюма. Мир заключили в 1648 году, и он получил название Вестфальского.

Вернемся, однако, в Прагу, где мятежные дворяне и горожане вместо Фердинанда II избрали королем Фридриха Пфальцкого. Вслед за этим австрийские войска вторглись в Чехию, и в обеих ее частях, в Богемии и Моравии, произошел ряд сражений, в которых верх попеременно одерживала то одна, то другая сторона. К осени 1620 года преимущество оказалось на стороне католиков; их войска шли к Праге, и новоизбранный король запаниковал. К оружию было призвано все мужское население столицы, и, кроме того, Фридрих обратился за помощью к другим государям-протестантам. Помощь пришла, но скудная: немного венгерской конницы, немного голландской пехоты и отряд, присланный английским королем. В основном чехам приходилось рассчитывать на собственные силы.

8 ноября 1620 года две армии встретились у Белой горы, примерно в километре от Праги. На этой невысокой горе сейчас установлен обелиск; рядом тянется болотистая низина, которую пересекает ручей. Битва длилась немногим более двух часов и закончилась полным поражением чешского войска (как считается, это произошло из-за плохой координации между отдельными его подразделениями). Король Фридрих бежал, а для Чехии, как пишет академик М. К. Любавский, «наступили дни печали и угнетения».

Имперские войска, захватив пленных, вошли в Прагу, а вскоре прибыл из Вены наместник Чехии Карл Лихтенштейн, представлявший особу императора. Началась расправа над мятежниками, частью которой стала казнь на Староместской площади, описанная у Ирасека. Мы уже говорили об этом трагическом эпизоде, случившемся 21 июня 1621 года, но он, повторим, был лишь частью жестоких гонений на протестантов. Многие сотни дворян лишились имущества; их поместья были реквизированы, а бывшие владельцы высланы из страны или бежали сами, опасаясь за свою жизнь. Горожане и даже крестьяне тоже оказались тогда не в лучшем положении; с мятежной Чехии были взысканы огромные суммы, дворянство и купечество разорено; людей силой принуждали переходить в католическую веру. Награбленные средства пошли на оплату наемных войск, а реквизированными имениями завладели сторонники императора. В ближайшие годы из страны были высланы протестантские проповедники всех конфессий: лютеране, кальвинисты и прочие, а вместо них пришли иезуиты и другие монашеские ордена — бенедектинцы, доминиканцы, францисканцы, завладевшие соборами, церквями и монастырями. Чехия была объявлена наследственным леном Габсбургов, все привилегии отменены, и сейм панов теперь уже больше не выбирал короля, да и самих панов почти не осталось: хребет чешской аристократии был сломан. Десятки тысяч людей бежали в Германию, Голландию, Польшу, пополнив ряды наемников, сражавшихся в Тридцатилетней войне.

Напомним, что хоть Чехия к тому времени вот уже целых сто лет находилась под властью Габсбургов, но сохраняла многие вольности. Теперь она их лишилась; богатства страны были разграблены, лучшие люди погибли или бежали, их имущество захватили пришельцы. На целых три столетия страна оказалась под австрийским игом и обрела свободу только после Первой мировой войны. Но этот долгожданный миг свободы был таким коротким — всего двадцать лет! Затем последовала фашистская оккупация и, наконец, заключение страны в «социалистическом лагере».

Пожалуй, в «Старинных чешских сказаниях» Алоиса Ирасека самой последней, с точки зрения хронологии, является легенда о двадцати семи горожанах и дворянах, отданных в руки палача после битвы у Белой горы. Более поздних сказаний нет, и это понятно: Средневековье закончилось, и с Тридцатилетней войны в Чехии начинается отсчет Нового времени. От Вестфальского мира уже рукой подать до Петра I и Людовика XIV, по прозвищу Король-Солнце, до Северной войны и Войны за испанское наследство. Новая эпоха стучится в двери; ко времени Белогорской битвы уже прошло больше ста лет после открытия Колумбом Америки и первого кругосветного плавания Магеллана, уже написан Сервантесом «Дон Кихот» и явлены миру трагедии Шекспира. Ну а ко времени окончания Тридцатилетней войны уже родились Гюйгенс, Ньютон и Лейбниц — творцы новой науки. Эпоха мифов и легенд уходит в прошлое.

Что ж, нет старинных сказаний, зато есть замечательные стихи Марины Цветаевой:

Итак, Белогорская битва проиграна. Иноземные армии грабят Чехию: грабят единоверцы-протестанты, грабят католики. В страну вторгается армия саксонского курфюрста Иоганна, его солдаты хватают все, до чего только дотянется рука. Валленштейн, предводитель войск католической лиги, очищает страну от саксонцев, и тут же начинаются реквизиции и расправы с чехами-протестантами. Валленштейн кормит и снабжает свое воинство за счет покоренных земель, неважно чьих: чешских, немецких, австрийских, польских. Приходят шведы. Многотысячные армии Густава Адольфа, Мансфельда, Валленштейна вытаптывают Центральную Европу, горят селения и города, а люди разбегаются и во множестве умирают во время страшных эпидемий тифа и чумы. К концу военных действий население Чехии сократилось до восьмисот тысяч человек: земли опустошены, города лежат в руинах. Понадобится целое столетие, чтобы возместить эти потери и ликвидировать последствия тотального разорения.

А массовое побоище все продолжается. Гибнет в сражении шведский король, предательски убит собственными солдатами Валленштейн, умирает император Фердинанд. Престол достается его сыну Фердинанду III, но война продолжается и будет терзать народы Европы еще долгих одиннадцать лет. В самом ее конце, когда уже станет ясно, что Габсбурги проиграли, утратив гегемонию в Европе, Чехия падет под нашествием шведов. 25 июля 1648 года шведская армия захватила левобережную Прагу — Малую Страну, Градчаны и Пражский Град. Шведские пушки громят город. Дворцы короля и знати разграблены. На север, в Стокгольм, тянутся повозки с серебром и золотом, с уникальными раритетами из коллекций Рудольфа II. Именно в эти дни Прага лишилась огромных ценностей, собранных чудаковатым императором, поклонником алхимии, живописи и ювелирного искусства. Сколько всего было похищено, не сосчитать; споры между Чехией и Швецией из-за этих богатств не утихают до нашего времени.

После заключения Вестфальского мира положение Праги было настолько бедственным, что Фердинанд III счел необходимым помочь городу: выделил деньги, восстановил разрушенный королевский дворец, приобрел для него коллекцию картин. Но, будучи, как и его предки-Габсбурги, истовым католиком, протестантов Фердинанд не жаловал. Его сын Леопольд I (1657–1705) издал указ, предписывающий всем дворянам, что отошли от католичества, вернуться в лоно святой римской церкви. Хотя до костров и виселиц дело теперь уже не доходило, но гонения на протестантов не ослабли, и к ним добавилось уничтожение чешских книг: так, Библий на чешском языке уцелело в ту эпоху всего два десятка. Именно в эти годы был навсегда выслан из страны великий чешский педагог и просветитель Ян Амос Коменский.

Императору Леопольду наследовали Иосиф I (1705–1711) и Карл VI (1711–1740), продолжавшие политику искоренения «чешской ереси», а заодного чешских обычаев и языка. В последнем Габсбурги столь преуспели, что в XIX веке «будителям» пришлось восстанавливать чешский язык едва ли не с нуля. Но об этом — в свое время, а сейчас завершим рассказ о бедственной эпохе войн и разорения историей жизни Альбрехта фон Валленштейна. Вообще-то в немецкой традиции полное имя этого человека звучит так: Альбрехт Венцель Эвзебий фон Валленштейн (Вальдштейн), но в Чехии его чаще называют просто Вальдштейном. Хоть он был личностью весьма и весьма неоднозначной, но несомненно яркой и выдающейся, и вдобавок оставил в Праге столь заметный след, что просто нельзя не рассказать о нем в нашей книге. Ибо до сих пор стоит на склоне Пражского Града его роскошный дворец, окруженный великолепным садом, живая память о герцоге Валленштейне, великом кондотьере и полководце Тридцатилетней войны.

Он родился в 1583 году, во времена императора Рудольфа, и был потомком исповедовавшего протестантскую религию рода моравских дворян, столь же древнего, как, например, Рожмберки или Штернберки, генеалогию которых можно проследить на протяжении почти тысячелетия. Род ветвился, семейное состояние постоянно делилось, так что отец будущего полководца, владевший замком в Германицах, был человеком небогатым. В этом замке прошло детство Альбрехта, рано потерявшего родителей: в двенадцать лет он остался сиротой, и заботы о нем и двух его сестрах легли на дядю Карла Валленштейна. Начала образования Альбрехт получил в лютеранской школе, затем, в 1599 году, отправился в университет в Альтдорфе, где пробыл недолго: имея дикий необузданный нрав, он что-то там натворил и, опасаясь кары, счел за лучшее удалиться из города. Следующие два года прошли в странствиях по Европе: Альбрехт посетил Германию, Францию, а также Италию, которая так его очаровала, что в дальнейшем он предпочитал итальянских мастеров, артистов и солдат всем прочим. Он даже будто бы успел поучиться в Падуанском университете, но достоверных сведений об этом нет. Образование Валленштейна отнюдь не было блестящим, но для будущей военной карьеры оказалось вполне достаточным. Кроме чешского и немецкого языков он знал латынь, итальянский и немного французский и испанский.

В 1602 году, в возрасте девятнадцати лет, Альбрехт возвратился в Чехию. Будучи юношей честолюбивым, он даже не помышлял о жизни в скромном родовом имении. Для молодого дворянина существовала более привлекательная возможность — завербоваться в армию и отправиться в Венгрию воевать с турками. Что и сделал юный Валленштейн. Сражался он весьма успешно, снискав в баталиях славу и раны, а в постели какой-то красотки — дурную болезнь, предположительно сифилис. Кроме того, он перешел в католичество, дабы в христолюбивом имперском воинстве не чинилось помех его дальнейшей карьере.

В 1606 году Валленштейн снова вернулся на родину, имея уже воинский чин то ли капитана, то ли полковника. Он нуждается в лечении, его мучает боль в раненой руке, но эту рану исцелят, а вот дурная болезнь останется с ним до конца жизни. Валленштейн обретается при дворе императора Рудольфа, и королевский астролог Иоганн Кеплер, составив гороскоп Альбрехта, делает следующее предсказание: «Крайне честолюбив, жаждет богатства и славы, что принесет ему множество сильных и тайных врагов, которых он большей частью одолеет». Можно как угодно относится к астрологии, но этот вычитанный среди звезд прогноз в точности исполнился.

Валленштейн женится на богатой молодой вдове Лукреции Некшовой. Супруга вскоре умерла, не одарив его потомством, зато оставив крупное наследство; теперь финансовое положение Валленштейна ничуть не хуже, чем у других знатных моравских дворян. Но эти средства, вкупе с фамильным наследием, станут лишь малой частью его будущих богатств.

Тем временем эпоха Рудольфа II закончилась, быстро промелькнуло недолгое правление Матиаса, и трон Габсбургов перешел к Фердинанду. Валленштейн не сидит без дела: в 1617 году, снарядив за свой счет пару сотен всадников, он успешно воюет под имперскими знаменами в Италии. Молодой полководец в фаворе у австрийских императоров, он женится на дочери графа Гарраха, любимца Матиаса II, и вскоре сам становится графом. Его авторитет в войсках растет, о нем идет молва как о неустрашимом, щедром и внимательном к солдатским нуждам командире. Все это верно, но Валленштейн к тому же дьявольски горд, честолюбив и высокомерен. Неудивительно, что он вскоре наживает себе множество врагов при дворе нового императора Фердинанда II.

В период чешского восстания 1618–1620 годов Валленштейн держит сторону Католической лиги, за что протестанты Моравии отбирают у него все поместья и имущество. Но это не огорчает Валленштейна, ведь он — с победителями, и после сражения у Белой горы его богатства возрастают многократно. Валленштейн задешево скупает конфискованные имения чешских дворян, расправляется с моравскими протестантами, становится генералом и губернатором Моравии. Мало того, в 1623 году император Рудольф жалует ему Фридландское герцогство и сан имперского князя и герцога. Альбрехт фон Валленштейн становится богатейшим магнатом в Австрийской империи.

Еще в 1621 году он начинает возводить великолепный дворец в Праге, неподалеку от берега Влтавы. Это строительство было полностью доверено итальянцам (проект составили архитекторы Спецца, Себрегонди и Пьеррони, а работами руководил Марини). Интересно, что строительство сопровождалось беззакониями, очень похожими на те, что творятся сейчас в российских городах: чтобы завладеть земельными участками, Валленштейн одних хозяев прогонял силой, дома других его солдаты ломали, третьим он обещал заплатить, но денег они так и не увидели, за исключением одного-единственного случая: Магдалене Трчковой, дальней родственнице Валленштейна, было уплачено тридцать тысяч золотых.

На строительстве трудилось множество народа: немецкие, итальянские и чешские мастера, но все же работников не хватало, так что пришлось привлечь солдат. Не хватало и строительных материалов, и когда кончилась известь, Валленштейн отправил за ней двести мушкетеров в Еврейский город, где тоже велось строительство. Солдаты начали грабить евреев, и поднялась такая буря возмущения, что даже всесильный герцог не смог ее игнорировать. Он выслал отряд для защиты жителей, а взамен благодарные евреи уступили ему известь «добровольно».

Дворец строился и украшался как резиденция князя, почти равного королям, как обитель великого полководца, любимца Марса (в одном из залов Валленштейн изображен и в этом божественном качестве, в виде Марса на триумфальной колеснице). Герцог торопился: болезнь не оставляла его, и он, вероятно, понимал, что жизнь его будет недолгой. Забегая вперед, скажем, что так и случилось, а после гибели бездетного Валленштейна дворец с окружающим здание садом унаследовал его племянник Максимилиан.

К 1625 году дела австрийского дома были плохи: казна опустела, сил сражаться больше нет, а на горизонте маячат сильные армии протестантов: одной командует знаменитый Мансфельд, а другую привел датский король, союзник шведов. В этот критический момент Валленштейн, фактически хозяин Чехии, предложил императору выставить за собственный счет армию в пятьдесят тысяч человек. Фердинанд согласился, и империя была спасена: Валленштейн в качестве главнокомандующего имперских войск реорганизовал армию, набрал солдат, назначил на командные посты своих людей и вскоре нанес поражения датчанам и Мансфельду. Несомненно, он был отличным стратегом, но полагал, что войско должно кормиться за счет горожан и поселян и имеет полное право пользоваться их имуществом. В те времена армия была в основном наемной, и грабежи являлись обычным делом, но у Валленштейна грабеж стал пунктом военной доктрины.

Однако высокомерие и надменность герцога, не говоря уж про его успехи, вызвали ненависть завистников, и в результате дворцовых интриг он был смещен. Сильные подозрения внушала его независимость, то, что свои интересы он явно ставил выше интересов короны; наушники шептали императору, что Валленштейн намерен сам сесть на чешский престол и возродить в стране старую религию. Так или иначе, отставку герцог воспринял как жестокое оскорбление. Вскоре выяснилось, что для Католической лиги она была не ко времени: саксонцы заняли Прагу, шведы вошли в Швабию и Баварию и потеснили имперские войска. Фердинанд снова призвал Валленштейна, который согласился возглавить армию после долгих уговоров и ряда уступок со стороны императора.

Затем было сражение при Лютцене в 1632 году, в котором погиб шведский король, но поле битвы осталось за шведами, и Валленштейну все-таки пришлось отступить. Чтобы боевой дух армии не упал, он принялся казнить «за трусость» солдат и офицеров; для этой цели у него имелся личный палач, так что казнь свершалась без промедления. Убедившись, что шведов трудно вытеснить из немецких земель, герцог их покинул и направился в Чехию, где расположился со своей армией на зимние квартиры. Этим, а также тайными переговорами с саксонским курфюрстом Валленштейн навлек на себя подозрение в измене, и император опять его сместил. Это случилось в конце января 1634 году, а через месяц, 25 февраля, Валленштейн был убит в городке Хеб офицерами своей охраны.

В последние месяцы жизни здоровье герцога резко ухудшилось, и этим, вероятно, объясняется его странное поведение, когда лихорадочная и бессмысленная активность внезапно сменялась периодами апатии и бездействия. Нельзя исключить, что к тому времени дни его уже были сочтены, что в пятьдесят лет он погибал от сифилиса. Однако, так или иначе, Валленштейна все еще считали очень опасным. Отстранив его от командования, Фердинанд II велел доставить герцога, находившегося тогда в Хебе, в Вену либо уничтожить вместе с верными ему людьми. Похоже, второй вариант оказался предпочтительнее: глухой ночью подкупленные офицеры расправились со сторонниками Валленштейна, а его самого убили в спальне и бросили обнаженный труп во дворе замка Эгер. Лучшего полководца империи похоронили без всяких почестей в маленьком чешском городке, и лишь спустя много лет, в 1785 году, останки его перевезли в Прагу и перезахоронили. Теперь герцог Валленштейн покоится в капелле святой Анны в кафедральном соборе Святого Вита, рядом с королями и императорами.

После «бархатной революции» у нас многое изменилось. Теперь человек мог запросто совершить такое, о чем прежде и не мечтал: в мгновение ока разбогатеть, играя на бирже, купить живого крокодила или отправиться в Австралию. Но Австралия меня не манила, я хотел летать. Такая мечта была у меня с детства, но в летчики я не гожусь: ношу очки, имею рост метр девяносто и вес около центнера. Я понимал, что летчик все-таки должен быть поизящнее и с хорошим зрением.

Однако летать мне очень хотелось.

И вот году этак в девяностом услышал я на радио, где вел программу о научной фантастике, что появилась возможность полетать на суперлегких самолетах. Эти летательные аппараты с двигателем рассчитаны на одного или двух пилотов и при полной заправке бака весят не больше четырехсот пятидесяти килограммов. Одна из школ, где обучали летать на таких аппаратах, располагалась в пражском аэропорту Точна на правом берегу Влтавы, напротив места, где в нее впадает речка Бероунка. Там было поле с травяным покрытием, ранее принадлежавшее СВАЗАРМу — организации вроде советского ДОСААФа. Мы поехали туда с моим другом писателем Ондржеем Неффом и добрались до ангара, возле которого какой-то мужчина мыл свой автомобиль. Выглядел незнакомец дружелюбно, и мы принялись его расспрашивать, можно ли поучиться летному мастерству и что для этого надо: какие документы, медицинские справки и так далее.

А он в ответ лишь усмехнулся и говорит:

— Пошли! Поможете мне выкатить самолет из ангара, а затем полетаем.

Мы с Ондржеем вздрогнули как ошпаренные: на такое мы не рассчитывали. Впрочем, отступать было поздно: мы выкатили самолетик, я уселся в него вместе с хозяином-пилотом, тот включил двигатель, и мы взлетели. Когда машина набрала высоту — наверное, метров сто — пилот предложил мне взять управление (оно дублировалось для каждого человека в кабине). Потом он заложил руки за голову и принялся с интересом наблюдать за моими мучениями. Я пытался справиться с непокорной машиной, заставив ее лететь туда, куда мне хотелось, но самолет двигался вверх, вниз, вправо, влево, — всюду, только не по прямой. Так прошло добрых двадцать минут, а потом я почувствовал, что машина вроде бы начала меня слушаться. К тому времени я от напряжения уже был мокрый как мышь, вылезшая из воды.

— Ну, теперь летим домой, — с добродушным видом заявил пилот.

«Домой! Легко сказать! А где он, этот дом? Где аэродром, большое поле длиною два километра, с которого мы поднялись?.. — Я бросил взгляд вниз. — Безнадежно! Ничего подходящего!»

— Не можете найти аэродром? — поинтересовался пилот.

— Не могу, — с несчастным видом покачал я головой.

— А Прагу разглядели?

Прагу я видел, она была на месте. На душе у меня полегчало, и я направил самолетик к городу.

— Теперь видите взлетно-посадочную полосу? — спросил пилот спустя некоторое время.

Я послушно посмотрел вниз, начав вертеть во все стороны головой. Какие-то поля под нами действительно были, но, как мне казалось, все абсолютно одинаковые.

— Мы над аэродромом, — заметил пилот. — Садитесь.

Не буду рассказывать, чего мне это стоило. Наконец я все-таки вылез из самолета, вытер испарину со лба и с ядовитой усмешкой принялся наблюдать, как мой приятель забирается в кабину. Я хорошо представлял, что с ним будет.

Прошло время, я сдал экзамены, получил свидетельство пилота, а затем мы с двумя друзьями в складчину приобрели самолет. Однако летали с другого аэродрома. Он находился неподалеку от Праги в деревушке Бубовице, что в паре километров от замка Карлштейн. Место известное — там находятся великолепные меловые карьеры Большая и Малая Америка и долина реки Бероунки, где снимали множество фильмов и, в частности, «Лимонадного Джо». Местность характерная, легко распознаваемая для взгляда с высоты, и я ездил туда минимум раз в неделю, чтобы насладиться полетом. Это был отличный отдых.

Наш самолетик развивал скорость восемьдесят километров в час. Однажды ранним утром, когда я поднялся всего-то метров на десять, задул встречный ветер, пригнавший на аэродром густой туман. Приземлиться я не решился и полетел ввысь, надеясь, что, когда бензин у меня кончится, ветер разгонит мглу. Бензина должно было хватить на полтора часа, и я направился к Праге, а затем к передатчику на вышке Цукрак в Брдских лесах. Но туман всюду был плотным, я не видел почти ничего, и даже пражские башни едва проглядывали сквозь белесое марево.

Когда бензина осталось минут на тридцать, я почувствовал, как по спине ползут мурашки. Взял пеленг по радиокомпасу от Цукрака на свой аэродром и вдруг увидел замковую башню Карлштейна. Это меня обрадовало — здесь я летал часто и, сориентировавшись, направился к аэродрому вслепую. Пошел на посадку прямо в молочно-белое марево, надеясь, что у самого поля мгла уже рассеялась и я смогу благополучно приземлиться. Я вынырнул из тумана в тридцати метрах над землей и чуть левее посадочной полосы, сел и обнаружил, что руки у меня трясутся. А в тот момент, когда остановился мой самолетик, ветер внезапно подул сильнее и разогнал туман. Злость смешалась во мне с облегчением; с одной стороны, я мог бы еще продержаться в воздухе и не идти на огромный риск, но, с другой, какое счастье, что я уже стою на земле в целости и сохранности. Видно, выручил меня Карл IV, один из покровителей Чехии! Не воздвигни он Карлштейн шесть с лишним столетий назад, пришлось бы мне сейчас худо! А так замковые башни меня спасли, я смог приземлиться, и это была замечательная посадка. Не подумайте, что я хвастаюсь. Просто летчики делят посадки на замечательные (когда машина цела и может снова подняться в воздух), успешные (когда пилот способен уйти с поля на своих двоих) и все остальные (про которые лучше не вспоминать). Так что я приземлился в тот день замечательно.

Полеты дают возможность взглянуть на Прагу и ее окрестности с высоты, насладиться пленительной красотой города, его холмов и парков. Но для этого вовсе не обязательно покупать самолет, есть и другие способы: можно подняться в воздух на аэростате или арендовать машину на трех пассажиров в одном из небольших пражских аэропортов. Только не стоит вести себя так, как немецкие туристы, которых я встретил в Бубовице. Увесистый глава семейства и его сын были людьми спокойными, а вот супруга оказалась сущей ведьмой: визгливой, вечно всех поучающей и всем недовольной; когда выяснилось, что самолет нужно заправить топливом, она устроила скандал. Должно быть, это очень не понравилось пилоту, наблюдавшему за пассажирами через окно служебного здания, и он решился на хитрость.

Самолет заправили, немецкое семейство стояло рядом в ожидании пилота. Тот появился на поле в черных очках, с белой тростью, которой пользуются слепые, и начал приближаться к самолету мелкими неуверенными шажками. Потрясенная фрау раскрыла рот, но не смогла выдавить ни звука, а только с ужасом глядела на ковыляющего по аэродрому летчика. Его коллега, тоже находившийся у самолета, небрежно промолвил:

— Не бойтесь. В нашем районе он все отлично знает.

Глава семейства и его сынок сообразили, что над ними подшучивают, но с дамой случился истерический припадок. Она умчалась в их семейный «мерседес», забилась на сиденье и закрыла изнутри все дверцы. Трое мужчин в спокойствии и мире поднялись в воздух, и летчик потом сказал, что полет его пассажирам очень понравился.

Еще одна возможность увидеть Прагу с высоты — привязной аэростат, в который можно сесть на набережной Влтавы, прямо в центре города. Он поднимается на высоту восьмидесяти метров, и в его корзине есть места для двух пассажиров — сиденья с ремнями безопасности, так как корзина без дна, и ноги болтаются в воздухе. Однажды меня уговорили «полетать» на этом воздушном шаре, и хотя сначала я немного побаивался, но потом пришел в полный восторг. Сидишь в корзине, а аэростат, медленно покачиваясь, поворачивается вокруг своей оси, открывая вид на все стороны света. В тот день, когда я поднялся, стояла ясная погода, и через минуту страх был полностью забыт, и я уже не вспоминал о том, что подо мною восемьдесят метров пустоты. Я любовался Прагой и очень огорчился, когда аэростат потянули вниз. Как-нибудь надо повторить этот приятный полет в пражское небо.

Есть Прага небесная, но есть и подземная. Однажды в моей квартире раздался телефонный звонок — меня приглашали в Экотехнический музей, на встречу с читателями. Об этом музее, не очень известной пражской диковинке, я почти ничего не знал, хотя находится он на берегу Влтавы, всего в двадцати минутах пешего хода от моего дома.

Оказалось, что это старинный очиститель сточных вод, поистине гениальное сооружение. Его возвели в 1906 году, и очистные механизмы должны были служить тридцать лет, но на самом деле трудились все шестьдесят да и до сих пор еще находятся в работоспособном состоянии. Тем, кто любит старинную технику, советую посетить не только пражские Технический и Авиационный музеи, но и этот очиститель вод: ручаюсь, ничего подобного вы еще не видели. Зрелище огромных старинных паровых машин, которые и сейчас готовы к действию, буквально зачаровывает. Меня посадили между двух чудовищных маховиков, вдвое выше моего роста, а читатели, моя аудитория, расположились в таинственном сумраке зала. После встречи им предложили осмотреть подземные тоннели, и я отправился вместе со всеми, так как никогда не был в пражском подземелье. Оно простирается более чем на тысячу километров и, конечно, не доступно полностью, но по тоннелям в районе очистителя можно пройти пешком или проплыть на надувных резиновых лодках. Знакомство с этим местом дает представление о подземном лабиринте, что лежит под Прагой.

О каких еще чудесах вам поведать? Мы с Михаилом уже не раз упоминали о пражских кабачках. Их в городе почти столько же, сколько и башен, но сразу хочу уточнить: тот, кто называет Прагу стобашенной, сильно преуменьшает истинную картину. Двести лет тому назад, примерно в 1810 году, пражские башни пересчитал математик и философ Бернардо Бользано. Так вот, он выяснил, что их сто три, причем это без башенок частных домов и водонапорных сооружений. В первой трети прошлого века насчитали уже четыреста башен, а согласно современной оценке, их количество близко к тысяче.

Но вернемся к кабачкам и пивным. Как я уже говорил, я небольшой любитель пива, а вот молока могу выпить действительно много. Писатели-фантасты, художники, издатели и фанаты этого жанра уже несколько лет собираются по четвергам, во второй половине дня, в кабачке «У Кругу», что вблизи Вацлавской площади. Это очень приятное место, и здесь я обычно пью чай, а иногда вино или кока-колу. И вот однажды я, с самым серьезным видом, как и положено уважаемому клиенту, заказал официантке пол-литра молока. Это была шутка, но девушка в первый момент обомлела, вытаращила глаза, а потом сообщила, что молоко в ассортименте имеется. Через несколько минут появился хозяин заведения — с молоком в пол-литровой пивной кружке. Он очень развеселился и сказал, что владеет кабачком уже пятнадцать лет, но молоко здесь попросили в первый раз. С тех пор мне не нужно в этом кабачке ничего заказывать: едва я там появляюсь, как официанты сами несут мне молоко.

Последнее маленькое чудо, о котором я хотел бы рассказать, — небольшой медный крест на перилах Карлова моста (если идти из Старого Города на Малую Страну, он будет справа). Это то самое место, откуда слуги короля Вацлава IV, выполняя его приказ, бросили в реку тело Яна Непомуцкого, о чьей трагической судьбе мы уже говорили. Если верить легенде, он погиб, поскольку отказался выдать ревнивому Вацлаву тайну исповеди королевы, а на самом деле пал жертвой склок короля с архиепископом. Но существует и другая легенда: если положить левую руку, ту, что ближе к сердцу, на крест и загадать желание, глядя при этом на Пражский Град, то оно непременно сбудется. Очевидно, эту легенду знают многие, и случается так, что у медного крестика стоит целая очередь. Признаюсь, что и я сам иногда задерживаюсь здесь и, прикоснувшись к кресту, смотрю на Пражский Град.

Под «пражскими художествами» мы имеем в виду все искусства, которые прославили Прагу и Чехию: живопись и ваяние, литературу и музыку, изготовление изделий из хрусталя и самоцветных камней и, наконец, искусство театра во всех его проявлениях. Мы расскажем о великих творцах, которые жили в Праге и добавили блеск своего таланта к славе чешской столицы. Среди них встречаются как настоящие гении, так и личности более скромного дарования, но удивляет не столько масштаб их деяний, сколько многообразие. Кажется, везде и всем успела Прага прославиться: своими писателями и поэтами, архитекторами, скульпторами и художниками, музыкантами, композиторами и артистами. Поэтому, говоря о Праге как о древнем центре искусств, уместно сравнить ее с Парижем, вот только во Франции нет богемского стекла, знаменитых чешских гранатов и, разумеется, бехеровки и четырехсот с лишним сортов пива. Справедливости ради нужно сказать, что не все пражские таланты были чехами — есть среди них немцы, австрийцы, евреи, французы, итальянцы. Но, приезжая в Прагу, все они неизменно были очарованы этим городом и становились пражанами: кто на время, а кто навсегда. Русские здесь тоже побывали, и какие русские! Чайковский, Набоков, Марина Цветаева… Каждый из них оставил свой след — дом, в котором жил, письма и путевые заметки, посвященные Праге стихи…

Однако начнем мы не с литераторов, не с музыкантов и художников, а с театра. Да, мы начнем именно с него, хотя театр в Праге в его современном понимании возник лишь в конце XVIII века, много позже, чем, например, искусство ваяния и живописи. Зато на протяжении двух последующих столетий театр в истории Праги стал явлением особым, центром свободомыслия, центром возрождения и сплочения нации. Вспомним, как полтора столетия назад «всем миром» строился в Праге Национальный театр; вспомним, что во время «бархатной революции» вслед за студентами вышли на городские улицы артисты и другие труженики пражских театров; вспомним, наконец, что Вацлав Гавел, первый президент новой Чехии, некогда писал пьесы для театра «На Забрадли». Весь цвет пражской интеллигенции, не только деятели искусства, но и философы, политики, историки тесно связаны с театром. Можно сказать, что в ноосфере Праги театр играет роль Карлова моста — тоже своего рода caput mundi, центр интеллектуальной пражской вселенной.

Ныне в Праге около тридцати театров, не считая концертных залов. Половина из них — драматические, две сцены — оперные и балетные, два театра оперетты, три кукольных, есть театры комедии и водевиля, театры молодежные, экспериментальные, малых форм и пантомимы. Если можно вообразить какие-то иные формы сценического искусства, то в Праге их непременно изобретут и воплотят в реальность: так появилась в свое время «Латерна магика», в чьих спектаклях органически сочетаются балет, драматическое представление, кино и всевозможные спецэффекты. Прага безусловно может претендовать на роль театральной столицы Европы, как по количеству и разнообразию сцен, так и по уровню мастерства трудившихся в ее театрах режиссеров. Среди них Ярослав Квапил, Карел Гилар, Альфред Радок, Оттомар Крейча, Индржих Гонзль, Ян Гроссман и другие. При этом не только крупные театры, такие, как Национальный и Сословный определяли modus operandi[5]театральной жизни, но и сцены малые, периферийные, а порой — в недавнем социалистическом прошлом — и полуподпольные. Кто бы ни стоял у власти, какую бы ни проповедовал идеологию, пражский театр не сдавался никогда, отвечая на все угнетения и притеснения лишь насмешкой.

Но вернемся к началу начал театральной Праги, в 1783 год, когда на улице Железне, неподалеку от старинного здания университета, появился Театр графа Ностица, переименованный через четырнадцать лет в Сословный театр. Его основателем был граф Франтишек Антонин Ностиц, дворянин и меценат, желавший всячески содействовать развитию театрального искусства, которое хоть и не являлось новостью для пражан, но постоянной прописки в городе не имело. Попечением графа и стараниями архитектора Хаффенекера было возведено здание в стиле неоклассицизма, первая из пражских сцен, чей возраст уже перевалил за двести лет. Звездный час Сословного театра пришелся на 1787 год, когда в нем состоялась премьера «Дон Жуана», причем дирижировал оркестром сам Моцарт. В дальнейшем в театре ставили спектакли на немецком и итальянском языках, а на чешском — крайне редко. Правда, на рубеже XVIII–XIX веков появились в Праге и другие театры, где чешский язык был в большем почете, — «Будка» на Вацлавской площади и «Театр у Гиберну» На Пршикопе. Но они, к сожалению, не имели подходящих зданий и величию Праги не соответствовали.

Театр, как и литература, тесно связан с языком, и эта связь была особенно важна в XVIII и XIX веках, когда еще не существовало киноискусства, радио и телевидения. Творчество писателей обогащает язык, и есть лишь два способа, чтобы донести это богатство до народа или хотя бы до интеллектуальной элиты: книга и сцена. Но первый театр в Праге был немецким: многие литераторы тогда писали на немецком, ибо это был их родной язык, да и читатели, и зрители (возможно, чехи, но носившие немецкие фамилии) тоже говорили на немецком; так стоит ли удивляться, что в Чехии, веками пребывавшей под австрийским господством, чешский язык находился в забвении. Разумеется, на нем общались крестьяне и прочие «низкие слои» общества, но мы имеем в виду литературный язык, тот, на котором пишут стихи, романы и пьесы. Он, как уже упоминалось выше, находился в столь бедственном положении, что восстанавливать его пришлось едва ли не с нуля.

Во второй половине XIX века началась эпоха, которую по праву можно назвать чешским национальным Возрождением. Важность театрального действа была очевидной, и в 1850 году в Праге был организован Учредительный комитет по созданию Чешского национального театра, что, в определенном смысле, стало ответом на усиление реакции и насильственной германизации страны. Лидерами комитета являлись такие крупные деятели национальной культуры, как Франтишек Палацкий, Франтишек Ригер и Карел Гавличек-Боровский, причем последний предложил исключить участие в проекте властей и финансировать строительство за счет народных пожертвований. Народ откликнулся (в том числе — пражские богачи), удалось собрать внушительную сумму и приобрести земельный участок, на котором в 1862 году открылся Временный театр. Но средств на возведение основного здания все же не хватало, так что в 1865 году пришлось опять обратиться к народу. Люди, и прежде всего пражане, вновь поддержали это начинание с удивительным единодушием. Таким образом, спустя тринадцать лет на берегу Влтавы по проекту архитектора Йозефа Зитека было построено монументальное здание. Первый сезон открылся патриотической оперой Бедржиха Сметаны «Либуша», и поначалу все шло замечательно, но вскоре, в одну из августовских ночей, разыгралась буря, от удара молнии загорелись остатки строительных материалов, а потом вспыхнул сам театр и сгорел практически дотла. Были в третий раз собраны деньги (огромная сумма — пятьсот тысяч золотых!), здание восстановили, и в 1883 году театр вновь открылся, и вновь исполнялась опера «Либуша». В таких вот трудах и муках создавалось чешское театральное искусство. Национальный театр стал подлинно народным, и на церемонии его открытия не присутствовало никаких сановных лиц. Но справедливости ради отметим, что Франц Иосиф все-таки пожертвовал на строительство восемнадцать тысяч золотых, и еще двадцать шесть тысяч внесли члены императорской семьи. Также велик вклад наиболее знатных семейств чешских дворян: Шварценбергов, Хотковичей, Коловратов и других; в этой святой театральной складчине поучаствовал даже русский царь.

Главный театр Праги стоит неподалеку от набережной Влтавы, в начале Национального проспекта. Здание богато украшено аллегорическими скульптурами, его внутреннее убранство великолепно, особенно роспись потолка в зрительном зале и триптих «Золотой век, упадок и воскресение искусства» в главном фойе. Что же касается его старшего собрата, Сословного театра, то в эпоху социализма он получил название Театр имени Йозефа Каетана Тыла, в честь чешского драматурга XIX века, снискавшего известность не только своими пьесами, но и тем, что он написал слова государственного гимна Чехии «Где родина моя?». Интересно, что поначалу это была просто песня, и впервые прозвучала она в 1834 году, когда на сцене Сословного театра была представлена комедия Тыла «Фидловачка». После «бархатной революции» театру было возвращено его историческое название.

Одной из самых знаменитых пражских сцен является Освобожденный театр, основателем которого был Иржи Фрейка, а главным режиссером Индржих Гонзль. Репертуар его скорее близок к мюзик-холлу, чем к драматическому театру: тут ставились скетчи и нечто подобное бродвейским мюзиклам, и именно здесь в период между двумя мировыми войнами блистал комический дуэт «V + W»: Иржи Восковец (1905–1981) и Ян Верих (1905–1980). После нескольких переездов театр обосновался в прекрасном здании по адресу Водичкова улица, 28, где и пребывает до сих пор под названием Театр АБС. Накануне Второй мировой войны в Освобожденном театре царили столь явные антифашистские настроения (пьесы «Цезарь», «Осел и тень», «Кулаком в глаз» и другие), что власти закрыли его в 1938 году, опасаясь конфликта с гитлеровской Германией. Увы! Конфликт все равно произошел, и «двадцать лет свободы» вскоре закончились.

Еще в довоенные времена в Праге был создан брехтовский Театр под названием «Д-34», который ныне носит имя своего основателя Эмиля Франтишека Буриана (1904–1959) и расположен по адресу: На Поржичи, 26. В послевоенные годы Буриан также являлся режиссером Театра чехословацкой армии, но самые интересные, самые «острые» его работы связаны именно с «Д-34».

В конце пятидесятых — начале шестидесятых годов возник целый ряд небольших экспериментальных театров, малых сцен, ставших, однако, культурным явлением, которое чаще других ассоциировалось с «Пражской весной». К их числу относятся существующие и поныне «Семафор», «Рококо», «Альгамбра» и знаменитый театр «На Забрадли», и если сейчас их называют комедийными, сатирическими, литературно-музыкальными, то для прежних социалистических времен более всего подходит эпитет «альтернативные». В этом качестве они критиковали существующий режим несвободы, но делали это не прямо, а намеками, шутовством, скрывая истинную мысль за флером недосказанности, объявляя свои постановки «творческим режиссерским экспериментом». Главным же экспериментом была игра с властями: закроют или не закроют после очередного спектакля.

В середине шестидесятых годов в Праге появился уникальный авторский театр, какого в мире больше нет нигде — театр Яры Циммермана. Этот Яра, или Ярда — фигура легендарная: гениальный чешский изобретатель, путешественник, композитор и драматург, якобы живший на рубеже XIX–XX веков. По слухам, он изобрел и открыл абсолютно все, от пластмассы до электричества, отметился во многих видах искусств и побывал во всех странах мира, даже поднимался на безымянную гору на Алтае. Как вы уже поняли, это чешский Козьма Прутков. Этот легендарный персонаж придумали Иржи Шебанек и известный сценарист и актер Зденек Сверак, который вместе с Ладиславом Смоляком написал за Циммермана шестнадцать сатирических пьес, высмеивающих коммунистический режим. Хотя непризнанный гений Яра Циммерман — мифическая личность, он чрезвычайно популярен в Чехии; так, в опросе «Величайший чех всех времен» он занял первое место, оставив позади даже императора Карла IV. В 2007 году по его следам на Алтай отправилась экспедиция чешских театральных деятелей, которые поднялись на некую возвышенность вблизи горы Белухи, назвав ее пиком Циммермана.

Еще одним бесспорно чешским изобретением является так называемый «черный театр». Его сценическая сущность заключается в том, что актеры, одетые исключительно в черное, разыгрывают пантомиму на фоне черных и зеркальных декораций. В одни моменты можно увидеть только руки и лицо актера, в другие — его фигуру — тень, которая многократно отражена в зеркалах; в результате зритель как бы погружен в иллюзорный мир, где теряется ощущение реальности. Такой необычный спектакль под названием «Латерна магика», сотворенный А. Радеком и Й. Свободой, был впервые показан в 1958 году на Всемирной выставке в Брюсселе. Со временем к изобразительным средствам «черного театра» добавились полиэкран и другие технические чудеса, так что былая выразительная строгость сменилась феерическим шоу. Что, однако, не исключает появления других версий «черного театра» — ведь современная Прага не оскудела еще талантливыми режиссерами и актерами.

Но вот чего в Праге и Чехии нет, и никогда не было, так это великого драматурга, равного Бернарду Шоу, Брехту, Мольеру или Лопе де Вега. Такой пока что не родился на чешской земле, и блистательный чешский театр, где много выдающихся актеров и режиссеров, еще не обрел гениального соплеменника, способного потягаться с Шиллером и Шекспиром. Хотя, кто знает: возможно, такой юный гений уже учится в школе где-нибудь в Праге, Брно, Пльзене или Оломоуце…

Наш рассказ о пражских театрах был бы неполон, если бы мы не коснулись так называемых «кукольных сцен». Ибо представления с участием кукол, как и выступление уличных акробатов, жонглеров и шутов, являются в Европе древним и самым демократичным видом театрального действа, распространенным от России до Британии. В Чехию куклы добрались еще в XVI веке, вместе с итальянскими и немецкими бродячими труппами. Добрались и прижились так прочно, что вскоре были явлены народу пьесы на пражские сюжеты: например, о докторе Фаусте или «банных приключениях» короля Вацлава. Возникли уже не бродячие, а имеющие постоянное место кукольные театры и династии потомственных кукольников, самой знаменитой из которых были Копецкие: отец-основатель Ян Копецкий, его сын, великий кукольник Матей (1775–1847), четверо сыновей Матея и их потомки. Поскольку пьесы, разыгрываемые куклами, были подчас фривольными и всегда не слишком почтительными по отношению к власти, показывать их в Праге запрещалось, так что кукольники обосновались в пригородах: Смихове и Нуслях.

В середине XIX века запрет был отменен, кукольники переехали в Прагу и активно включились в дело национального Возрождения, показывая спектакли о чешских национальных героях Яне Жижке и короле Иржи из Подебрад, а также ставили пьесы по мотивам старочешских преданий. В этом благом начинании им содействовали таланты самого крупного масштаба: Сметана сочинял увертюры к кукольным спектаклям, декорации создавали художники Ладислав Шалоун и Франтишек Кисела, а пьесы писались весьма известными литераторами. Между двумя мировыми войнами, в недолгий период чешской свободы, искусство кукольников расцвело необычайно, в Праге появилось несколько театров, в которых шли трагедии Шекспира, Софокла и неизменный «Дон Жуан», а в тридцатые годы — пьесы политического характера, высмеивающие Гитлера. Это направление стало основным в творчестве выдающегося артиста-кукловода Йозефа Скупы (1892–1957), который еще раньше, в двадцатые годы, придумал замечательную кукольную парочку — большеухого папашу Шпейбла и озорного мальчишку Гурвинека. Вот уже без малого столетие прошло с тех пор, как эти двое сделались достойными компаньонами Буратино, Полишинеля и Петрушки; они стали популярными героями комиксов, и в Праге у них есть свой театр, который так и называется — Театр Шпейбла и Гурвинека в Дейвице. Центральный кукольный театр в Праге тоже имеется; в основном, он рассчитан на детскую аудиторию, там ставят сказки.

Хотя в этой главе рассказ идет о театральном искусстве Праги, мы просто не можем не упомянуть киностудию «Баррандов». Своим возникновением она обязана деду и дяде (брату отца) первого президента новой Чехии Вацлава Гавела. Гавел-самый-старший, известный архитектор и предприниматель, возвел неподалеку от холма Баррандов на юге Праги престижный жилой район с ресторанами, клубами, спортивным комплексом и всем прочим, что скрашивает жизнь состоятельных людей. Его сын Гавел-просто-старший (дядюшка президента) устроил там во времена Первой республики киностудию, которая стала одной из крупнейших в Европе. Киностудия работала исключительно активно даже в военные годы и при коммунистическом режиме, породив плеяду всемирно известных актеров и режиссеров. Доказательство тому — ряд поистине блестящих фильмов; «Мир принадлежит нам» (1937 год, режиссер Мартин Фрич), «Далекий путь» (1950 год, режиссер Альфред Радок), «Любовные похождения блондинки» и «Бал пожарных» (режиссер Милош Форман, 1965 и 1967 годы), «Поезда особого назначения» (1966 год, режиссер Иржи Менцель) и другие киноленты, получившие престижные награды, в том числе и премию «Оскар». Одним из последних достижений чешского кинематографа стал кинофильм «Коля», (1996 год), удостоенный «Оскара», «Золотого глобуса» и других наград. Эта лента была снята режиссером Яном Свераком по сценарию его отца Зденека Сверака, о котором мы уже упоминали выше; Сверак-старший также сыграл в фильме одну из ролей.

В заключение сообщим читателям, что центром театральной жизни Праги является Вацлавская площадь — на ней находятся сразу три театра: «Рококо», «Семафор» и кабаре «Альгамбра», неподалеку также располагаются Национальный театр, «Латерна магика», Сословный театр и Театр Буриана, а в Старом Городе, в двадцати минутах ходьбы, — театр «На Забрадли», Театр Иржи Волькера и «Диск» — театральная студия Академии музыкальных искусств.

Повествуя о том, как жила Прага под властью Габсбургов, мы остановились на Иосифе и Карле, сыновьях императора Леопольда. Иосиф I правил недолго, с 1705 по 1711 год, зато Карл VI просидел на троне около тридцати лет (1711–1740), и это были далеко не лучшие годы для Чехии. Но время неумолимо двигалось вперед, а с ним и Европа, которую ожидали в будущем изрядные потрясения — наполеоновские войны. Однако и до появления Бонапарта свершилось немало интересного.

При Карле VI у чешского сейма было отнято множество привилегий, главной из которых являлось право избрания короля. Карл умер в 1740 году, и тут свершилось событие не столь уж невероятное, но довольно редкое: за отсутствием сыновей трон наследовала его дочь Мария Терезия. Несмотря на молодость (ей исполнилось двадцать три года), она была женщиной мудрой и обладала опытом в государственных делах. Хотя Мария Терезия и объявила своим соправителем супруга, лотарингского герцога Франца Стефана, однако правила самостоятельно и крепко держала в руках поводья власти.

Но при всех своих достоинствах Мария Терезия все-таки была представительницей слабого пола, и кое у кого из ее соседей-государей возникла мысль поживиться за счет слабой женщины. Они организовали коалицию, чтобы расчленить земли австрийской короны, расширив за их счет свои собственные владения. Главными претендентами стали Пруссия, Бавария, Саксония, Франция и Испания, в которой к тому времени правили уже не родичи Габсбургов, а французские Бурбоны. Началась очередная европейская потасовка, война за австрийское наследство, завершившаяся только в 1748 году. В той войне Чехии досталось немало — топтали ее войска баварские, саксонские и французские, учинив в стране полное разорение.

Мария Терезия свои права отстояла. Вытеснив недругов из Чехии, она в 1743 году короновалась в Праге короной святого Вацлава, а затем увезла реликвию в Вену, дабы стало ясно, где пребывает верховная власть. Чехия тут же подверглась нашествию Пруссии, но с ней императрица замирилась, уступив силезские земли. Впрочем, мир был недолгим — в 1756 году вспыхнула новая война с Фридрихом Прусским, в которой союзниками Австрии были Франция и Россия. Воевали семь лет, однако вернуть Силезию не удалось.

Но у всех случаются досадные неудачи, а в остальном Мария Терезия была поистине великой государыней, превосходившей свою младшую современницу, императрицу российскую Екатерину II. Она правила дольше, целых сорок лет, взошла на престол законно, без крови и переворотов, свято хранила верность мужу и за период с 1737 по 1756 год родила шестнадцать детей, то есть едва ли не каждый год была в тягости, управляя при том своей державой. Шестеро ее потомков умерли (кто в младенчестве, а кто от оспы), десять выжили, и среди них — два будущих императора и будущая королева Франции Мария Антуанетта. Смерть детей — самое страшное, что может случиться с женщиной, неважно, императрица она или крестьянка, а Мария Терезия пережила это несколько раз; стойкая в горе, сильная духом, в чем-то она напоминает великого императора Карла. Разумеется, умыкнуть корону святого Вацлава — не самый лучший поступок, но простим ей это, тем более, что со временем корона была возвращена. А вот сокровища, похищенные шведами, в Прагу так и не вернулись!

В XVIII веке Европа вступила в эпоху просвещенного абсолютизма, средневековых зверств стало поменьше, монархи начали заигрывать с философами и даже заботиться о благе подданных. Мария Терезия тоже была просвещенным монархом, и ее труды на ниве сельского хозяйства и общественном поприще достойны всяческих похвал. Она упразднила орден иезуитов, а их имущество и поместья реквизировала, обратив средства на нужды народного просвещения. Покончить с крепостничеством в планы ее не входило, но все же появились указы, защищающие крестьян от помещичьего произвола. Ее попечением в Чехии возникли торговые и ремесленные школы и даже Горная академия, в Карловом университете порядком поубавилось иезуитов-богословов, зато там начали преподавать физику, историю, юриспруденцию. Что касается сельскохозяйственных новаций, то и тут императрица действовала мудро: она не пыталась в приказном порядке засеять поля кукурузой или сахарным тростником, но внедрила в Чехии много более практичную культуру — картофель.

Все это, как сказано выше, достойно похвалы, но нельзя забывать о сущности абсолютизма, пусть даже и просвещенного. Это самодержавие, централизация власти в руках монарха и его доверенных лиц; в основе абсолютизма лежит стремление сделать все области имперского пространства однородными, дабы население подчинялось единым законам, говорило на одном языке, платило повсюду одни и те же налоги; разумеется, при этом неизбежно уничтожение местных привилегий и традиций. В таком вот направлении и действовала Мария Терезия. Во всех частях империи был введен постоянный налог на содержание армии, которая формировалась уже не из наемников, а за счет рекрутского набора и добровольцев из числа дворян и горожан; при этом в армии говорили исключительно на немецком языке. Были реорганизованы судебная и финансовая системы, управление империей стало более эффективным; монархия стремилась властвовать над всеми сферами жизни, превратить чехов и венгров, австрийцев, словаков и хорватов просто в подданных. Разумеется, это укрепляло державу, привязывало ее народы к единому центру, но, увы, держава та была не чешской. И Чехия теряла остатки своей самобытности.

После смерти супруга Мария Терезия сделала в 1765 году соправителем старшего сына, который через пятнадцать лет наследовал трон, став императором Иосифом II (1780–1790). О нем мы уже упоминали — это тот самый Иосиф, по чьему повелению евреям пришлось озаботиться тем, чтобы носить немецкие фамилии и говорить исключительно по-немецки. Он был еще более радикальным реформатором, чем его матушка-императрица: 1 ноября 1781 года покончил с крепостным правом и объявил свободу вероисповедания, уравняв в гражданских правах католиков, православных и протестантов всех конфессий. Мало того, он издал закон о подчинении церкви государству, что, конечно, нарушало прерогативы римского первосвященника. Но папам пришлось смириться: время их могущества, когда они держали в руках своих светскую власть, безвозвратно миновало. Иосиф II счел нецелесообразным содержать за счет населения огромное число монастырей, и многие из них были закрыты: более шестисот по всей империи и около шестидесяти — в Чехии.

Великий реформатор Иосиф II скончался от смертельной болезни, не дожив до пятидесяти. Поскольку детей у него не было, то корона досталась его родному брату Леопольду II, который тоже до пятидесятилетнего юбилея не дотянул и правил очень недолго, с 1790 по 1792 год. Но и при нем продолжалась прежняя политика: усиление централизованной власти и приведение всех частей империи, прежде столь разнородных, к единому австрийскому стандарту. Роль чешских сеймов все уменьшалась, у них отбирали последние права; в Праге, теперь не столичном городе, правил бал немецкий язык, названия всех улиц и площадей были немецкими. Изменился даже облик Пражского Града: трудами архитектора-итальянца Николо Пакасси замок облицевали полированным камнем, превратив древнюю обитель королей в образчик модного неоклассицизма.

Правление сына Леопольда Франца I (или Франца II, в зависимости от титула этого владыки, последнего императора Священной Римской империи и первого императора Австрии) было весьма долгим (1792–1835), причем времена ему выпали бурные и бедственные. Этому императору пришлось иметь дело с Наполеоном, что привело к многочисленным поражениям, аннексии французами части имперских земель и упразднению в 1804 году европейского мастодонта — Священной Римской империи германской нации. Франц и после этого печального события остался императором, но уже австрийским.

В 1805 году французские войска занимают Вену, император бежит, его армия разгромлена при Аустерлице; Франц принужден выпрашивать у Наполеона мир, откупаться землями своей державы. Затем война вспыхнула снова: поражение при Ваграме в 1809 году, опять мольбы о мире и уступки победителю части земель, но теперь Наполеон желает еще и получить в супруги Марию-Луизу, дочь Франца I. И что вы думаете, пришлось отдать! Но хотя Наполеон сделался теперь родичем Габсбургов, император люто его ненавидел.

Поход 1812 года в Россию и позорное отступление французов проходили через Польшу и, к счастью, Чехию не затронули. Чешскими землями Франц откупаться не пробовал: видимо, они не вызывали у Наполеона интереса. После разгрома Франции и реставрации Бурбонов, большую часть захваченного врагом австрийский император получил обратно и мог спокойно царствовать еще лет двадцать. Он не разделял тяги к реформам, обуревавшей Иосифа и Леопольда, был скорее реакционером и отличался мелочностью и жестокостью. Особой страстью Франца I являлись тюрьмы и вообще тюремная система, усовершенствованию которой он уделял большое внимание. Другой его заботой была борьба с инакомыслием, свободой печати и любыми проявлениями общественного мнения, для чего, кроме полиции, содержался целый штат шпионов и доносчиков. При нем Чехия окончательно стала провинциальным придатком Австрийской империи.

Фердинанд V, старший сын Франца, был человеком болезненным, страдал припадками эпилепсии, и в период своего правления (1835–1848) не слишком интересовался государственными делами, передоверив их министрам, самым значительным из которых был видный дипломат и убежденный консерватор фон Меттерних. В 1848 году, после вдохновленных Великой Французской революцией восстаний и беспорядков в Австрии, Венгрии и Чехии, Фердинанд отрекся от престола в пользу своего племянника Франца Иосифа (1830–1916). Этот последний австрийский государь оказался долгожителем и правил очень долго, целых шестьдесят восемь лет (1848–1916). После его кончины и завершения Первой мировой войны Австро-Венгерская империя развалилась, и чехи и словаки обрели независимость, объединились и создали свое государство — Чехословакию.

Вообще просвещенный абсолютизм — это палка о двух концах. С одной стороны, все нивелируется, все становится подвластным государству; полицейский аппарат (а если надо, то и армия) безжалостно давит любые проявления инакомыслия, уничтожает свободу, самобытность; правят один государь, один язык, повсюду возникает единый уклад жизни. Но, с другой стороны, не обойтись и без свежего притока людей неординарных: ученых, опытных работников, умелых торговцев и украшающих жизнь творцов всякого художества. Именно их трудами создаются знания, богатство и красота, они рисуют и сочиняют, строят машины и дворцы, всячески увеличивают капитал; без них держава обречена на нищету и прозябание, хуже того, такую страну наверняка победят и разделят сильные соседи. Потому необходимо просвещение — нет, вовсе не для блага народа, но чтобы сделать дальнобойное орудие и найти рекрутов, которые смогут из него стрелять. И вот создаются школы и училища, плодятся учителя и просто грамотеи, появляются изобретатели и художники, и все эти люди — настоящие диссиденты. В том смысле, что душа каждого из них привержена свободе и не желает мириться с властью монарха, с его «божественным» правом распоряжаться их умами и телами. Так абсолютизм (монархический, коммунистический и любой другой) копает себе могилу. Иногда похороны занимают целый век или еще больше, но колеса истории, как бы медленно они ни вращались, неумолимо несут народ, страну и весь мир в грядущее. Не исключено, что и там поджидают беды, но это беды новые, другие, сейчас же (напомним, мы ведем речь о временах Австрийской империи) хватает нынешних. И невольно задаешься вопросами. Например, такими: кто в Чехии еще говорит на чешском? И много ли здесь издается чешских книг? И почему в столице Чехии нет чешского театра?

Дайте время, все будет. А пока…

Пока в Пражском университете, освобожденном от владычества иезуитов, возникли новые кафедры — истории и физики, агротехники, медицины и юриспруденции. Пусть преподавание в школах и университете ведется на немецком, пусть не слышна там чешская речь, но все же там есть студенты — порох всех революций, и есть профессора — ученые, новые люди. Не богословы в рясах, а истинные искатели знания, желающие выяснить, какой была Чехия сто, двести, триста лет назад, и кто есть чехи — вконец онемеченные славяне или нечто большее?.. Вопрос вполне уместный, тем более после наполеоновских войн, вызвавших в странах Европы подъем национального самосознания.

Однако еще раньше люди знаний и искусств решают, что пора объединиться, и в 1784 году появляется в Праге Королевское ученое общество, а спустя еще пять лет — Академия художеств. Театр тоже имеется — Сословный, о котором мы рассказали в предыдущей главе; спектакли в нем, правда, играют на немецком языке, но театр этот, несомненно, пражский. И, наконец, в 1789 году начинают издавать первый журнал на чешском языке, который выходил почти двадцать лет.

Здесь нужно пояснить, что в XIX веке, в эпоху чешского Возрождения, вопрос о языке был одним из ключевых. Какую бы петицию тогда ни отсылали в Вену из Праги, каких бы ни требовали перемен, в пункте первом обязательно было прописано: равные права для чешского и немецкого языков. Этот феномен может показаться удивительным российскому читателю: не «хлеба и зрелищ» желали чехи, не отмены налогов, не полной свободы, а предоставления прав родному языку! Русскому человеку это трудно понять. Ведь в Российской империи, как затем и в Советском Союзе, русский язык всегда был главенствующим и никогда не подвергался дискриминации. Национальная литература и наука создавались на русском языке, великие поэты, писатели и ученые всячески его обогащали, и любой иноземец, попав в Россию, учил русский, даже Екатерина II Великая. Русскоязычная среда поглощала людей иных племен: возможно, они помнили о своих немецких или, скажем, татарских корнях, но, приняв православие и говоря на русском, становились русскими.

В Чехии же во времена Австрийской и Австро-Венгерской империи ситуация была совершенно другой. Государственный язык — немецкий, на немецком ведется обучение, он превалирует в литературе и науке, и для множества лучших людей общества — ученых, писателей, музыкантов, художников, этот язык — родной. И кто же эти люди? Онемеченные чехи, словаки и евреи, а также немцы, итальянцы, французы и представители иных народов, для которых Чехия — любимая отчизна вот уже лет двести или триста. Большинство из них знает чешский, но изъясняется и пишет все же на немецком. Чешский — язык простонародья и небольшого числа интеллигентов, предпочитающих говорить на нем, хотя немецкий они тоже превосходно знают. Возникает вопрос: так кого же тогда можно считать истинным чехом? Того, кто общается исключительно на чешском? Но при подобном подходе окажется за бортом цвет нации, его интеллектуальная элита! Тогда получается, что выдающийся композитор Сметана — не чех! И великий историк Палацкий — тоже не чех, а уж про Юнгманна и говорить не приходится, у него даже фамилия немецкая! Нелепость, а потому возникла и другая точка зрения: признать чехом всякого, кто живет на чешской земле, считает ее родиной и готов влиться в чешский народ.

С таким вот клубком проблем столкнулись в XIX веке чешские патриоты и чешские националисты. Напомним, в чем заключается разница между первыми и вторыми: патриоты преданы своей отчизне, однако других стран при этом не унижают, тогда как националисты всячески возвеличивают собственный народ и ведут себя враждебно по отношению к иным нациям. Так вот, в те времена, о которых мы ведем речь, и те и другие понимали, что язык для чехов не просто средство коммуникации, но краеугольный камень, punctum quaestionis[6] национального самоопределения. С возрождения языка и началось возрождение чешской нации.

И тут очень важная роль (возможно, даже определяющая) принадлежала немецкоговорящей элите, среди которой были как чехи, так и немцы, обычно пражане. Прага была естественным центром этого движения, точнее, ряда движений, так как между их лидерами во многом не было согласия. Но вдаваться в политику мы не будем, а перечислим тех ученых и деятелей культуры, которые внесли наибольший вклад в чешское Возрождение. Российскому читателю эти имена по большей части неизвестны, и, не ликвидировав этот пробел, знакомиться с Прагой нам будет затруднительно. Ведь в Праге множество мемориальных досок и различных памятников, фамилии этих людей отражены в городской топонимике, и постоянно возникают вопросы: почему этот мост носит имя Палацкого, а тот — Манеса?.. Почему эта улица называется Колларова, а вон тот сквер — сад Челаковского?.. Кто такой Вацлав Ганка, и почему его похоронили с почетом на Вышеградском кладбище?.. Так что стоит сказать несколько слов о тех, кого чехи называют «будителями», то есть о людях, возродивших чешский язык, чешскую историю и саму чешскую нацию.

Йозеф Добровский (1753–1829) был выдающимся филологом, литературоведом и историком, основоположником славянского языкознания. Он изучал древние памятники славянской письменности как в Чехии, так и в других странах, включая Россию. Пользовался покровительством и дружбой графа Ностица, известного пражского мецената, выручавшего его в трудные моменты жизни. Заслуги Добровского огромны: он опубликовал очерки по истории чешского языка и литературы, составил грамматику и другие учебники, и на его трудах выросло целое поколение просветителей, включая Юнгманна. Свои работы Добровский писал на немецком и латыни; существует лишь несколько его статей, написанных на чешском.

Йозеф Юнгманн (1773–1847) — еще один крупный филолог-славист, ученик Добровского. Он также прославился как литератор, составитель весьма объемного чешско-немецкого словаря и автор других впечатляющих трудов — например, по истории чешской литературы. Со временем он стал деканом, а потом и ректором Пражского университета и пользовался огромным уважением коллег.

Вацлав Ганка (1791–1861) — чешский филолог и поэт, близкий к окружению Юнгманна. С ним связана интересная история, и мы ее непременно расскажем чуть позже, в главе о пражских писателях.

Франтишек Палацкий (1798–1876) — «отец чешской историографии», создатель первых научных трудов по истории чешского народа и Чешского королевства, специалист по эпохе гуситского движения. В его честь в Праге названы мост и площадь неподалеку, где стоит памятник Палацкому. Он был также активным политиком, что доставляло ему изрядные неприятности со стороны властей, Палацкий даже был вынужден на время покинуть Чехию. Палацкий — очень крупная фигура среди ученых-славистов, он бывал в Москве, и его творческое наследие изучается практически повсюду, в том числе и в современной России. В 1831 году он создал при Чешском национальном музее в Праге знаменитое культурно-просветительское общество, которое вошло в историю под названием «Матица чешская». Любопытно, что каждая часть труда всей его жизни, пятитомной «Истории народа чешского в Чехии и Моравии», над которым ученый работал целых сорок лет, вначале выходила на немецком языке и лишь затем переводилась на чешский. Увы, это была обычная ситуация для тех времен: так, большая часть либретто опер Сметаны тоже писалась на немецком, и на этом же языке артисты изначально пели свои арии.

Йозеф Шафарик (1795–1861) также занимался историей славянских языков и литератур и был близок к Юнгманну. В 1839 году Шафарик был удостоен почетного звания иностранного члена-корреспондента Петербургской Академии наук.

Ян Коллар (1793–1852) и Франтишек Ладислав Челаковский (1799–1852) — выдающиеся чешские поэты, одни из первых, творивших на родном языке.

Нетрудно заметить, что практически все эти деятели культуры родились в конце XVIII века, активно трудились в первой половине XIX столетия и дожили до чешской революции 1848–1849 годов (все, за исключением Юнгманна, игравшего в их среде роль патриарха). Их идеи были восприняты следующим поколением, среди представителей которого встречались такие яркие фигуры, как Франтишек Ладислав Ригер (1818–1903) и прожившие, к сожалению, очень недолго Карел Гавличек-Боровский (1821–1856) и выдающийся поэт Карел Гинек Маха (1810–1836). Ригер, ближайший соратник и родственник Палацкого, известен своей политической деятельностью, а также тем, что издавал в 1858–1874 годах первую чешскую энциклопедию. Гавличек-Боровский, политик и публицист, был одним из основателей чешской журналистики, редактором газеты «Пражски новины» и других изданий. Он два года прожил в Москве, хорошо знал русский язык, переводил Гоголя.

К этим лидерам чешского Возрождения примыкала все возрастающая когорта писателей, художников, скульпторов, музыкантов и артистов. Бесспорно, девятнадцатый век был щедр на таланты для Праги и Чехии! Один за другим появляются литераторы, истинные творцы чешского языка: драматург Йозеф Каетан Тыл, романисты Божена Немцова и Алоис Ирасек, поэты Ян Неруда и Сватоплук Чех, а также выдающиеся художники и скульпторы: Йозеф Манес, Йозеф Мысльбек, Микулаш Алеш, Альфонс Муха; их замечательные творения и, в первую очередь, кафедральный собор святого Вита, украсили улицы и площади Праги. Возникла блестящая плеяда чешских композиторов: Бедржих Сметана, Антонин Дворжак, Зденек Фибих, Леош Яначек; их оперы, симфонии и оды звучат в чешских театрах. И, наконец, явился миру Томаш Масарик (1850–1937), философ и гуманист, будущий президент Чехословакии, заслуживший прозвище «отец народа». Всё, буквально всё, началось тогда, в XIX веке, в эпоху Возрождения: национальная литература и живопись, музыка и театр; чешский народ вновь обрел свою историю и язык. Но до чего же это было непросто! Пожалуй, Чехия, как ни одна другая страна, демонстрирует нам, сколь тесно связаны культура и самоопределение нации.

Ну а теперь бросим взгляд на те события, что случились во второй половине XIX века, когда волны Французской революции накрыли всю Европу. Весной 1848 года в Праге состоялся сход чешских интеллектуалов, затем был создан так называемый Святовацлавский комитет, направивший прошение в Вену, к имперскому двору. Требования предъявлялись такие: уравнять в правах чешский и немецкий языки, восстановить целостность Чехии (в составе Австрийской империи страна была расчленена на Богемию, Моравию и Судеты), передать ряд функций местным сеймам, принять Конституцию и ввести конституционное правление. Ответ императора Фердинанда оказался уклончивым; и это (вкупе с, возможно, специально организованными провокациями) вызвало в Праге беспорядки. 12 июля начались кровавые столкновения с солдатами, народ принялся строить баррикады, студенты и прочая молодежь были готовы взяться за оружие. Собственно, такие выступления произошли тогда не только в Праге, но и в других городах империи, включая ее столицу; что же до Венгрии, та уже бурлила как кипящий котел. Командующий расквартированными в Праге войсками, крайне раздраженный этими событиями, велел обстреливать город из пушек и принудил мятежников к сдаче. Тем не менее, было ясно, что Фердинанд V и его министры уже не способны справиться с ситуацией, и 2 декабря 1848 года император отрекся от престола, передав трон и власть своему племяннику Францу Иосифу.

Новый государь вроде бы согласился даровать народам империи Конституцию, и ее даже составили в марте 1849 года, но вскоре император передумал и отменил ее, склонившись к старой и такой притягательной идее абсолютизма. Вслед за этим начались гонения на лидеров всех радикальных партий; свободу печати отменили, были закрыты чешские газеты и журналы, и немецкий язык снова стал единственным государственным (в том числе, в судебной и образовательной сферах).

Любопытно отметить, что чешское общество того времени вовсе не желало окончательно порывать с империей, Чехия не собиралась отделиться и требовала только автономии. Причины подобного поведения понятны: усиление Пруссии и страх быть поглощенными германским миром. Образно говоря, Австрия мнилась чехам собакой, и к тому же больной, тогда как на северо-западе скалил клыки волк, жадный и полный сил. В Венгрии же ситуация была другой: там венгры, жаждущие обрести независимость, бунтовали постоянно. К вызванному этим общему политическому напряжению добавилась война с Францией и Пруссией, которую Австрия проиграла. Желая умиротворить беспокойных венгров, Франц Иосиф даровал им автономию, принял титул венгерского короля и в 1867 году реорганизовал империю, ставшую с этого года на ближайшие пятьдесят лет не Австрийской, а Австро-Венгерской.

Но Чехия от этого ничего не выиграла. Она не рассматривалась как третий равноправный партнер в новом союзе и была по-прежнему раздроблена на три области: Богемию, Моравию и Судеты. И император Франц Иосиф не желал короноваться в Праге короной святого Вацлава и стать чешским государем.

Чешская литература богата и чрезвычайно разнообразна. Чехи — небольшой народ, однако они явили миру все богатство литературных жанров, от социального, исторического и приключенческого романов до великолепных образцов поэзии, от гротеска и фантастики до научно-популярных книг. Среди чешских литераторов есть авторы высочайшего уровня, к числу которых, безусловно, относятся Божена Немцова, Алоис Ирасек, Ярослав Сейферт, Франц Кафка, Ярослав Гашек, Карел Чапек. Имеются и другие, не гении, однако по справедливости заслужившие мировую известность: например, Ганзелка и Зикмунд или Милослав Стингл.

Так как Прага — интернациональный город, где обитали на протяжении веков чехи, немцы, евреи и пришельцы из других стран, где литература творилась на разных языках и зачастую является сплавом различных культур, возникает вопрос: каких писателей считать чешскими? Простейшим ответом будет такой: тех, которые творили на чешском языке. Мы, однако, считаем эту позицию слишком примитивной и не отвечающей реальности. В культурном пространстве любого народа имеются различные способы отражения его самобытности, его взгляда на мир — литература, музыка, живопись, ваяние, театральное искусство. Это отражение, эта неизбежно довлеющая над творческой личностью поэтика природы, обычаев, прошлого и, разумеется, конкретная ситуация настоящего важнее, чем сюжет картины, язык произведения или музыкальные мотивы. Если взглянуть на проблему с такой точки зрения, то Карл Брюллов и Исаак Левитан — великие русские живописцы, Владимир Набоков, творивший с 1937 года только на английском, — выдающийся русский писатель, а Бернхард Гржимек и Райнер Мария Рильке, хоть и родились на чешской земле, принадлежат германской вселенной. А вот немецкоязычный еврей Франц Кафка — чешский писатель, ибо то, что он поведал миру, родилось в душе пражанина.

Конечно, мы не сможем рассказать здесь обо всех писателях и поэтах Праги, начиная с Яна Амоса Коменского. Мы коснемся лишь самых значительных личностей, и первой из них будет Божена Немцова (1820–1862).

Нечасто бывает, чтобы у истоков той или иной современной национальной литературы стояла женщина, но у чехов произошло именно так. Божена (Барбара) Немцова, урожденная Новотна, появилась на свет в Вене, а когда ее мать вышла замуж за Иоганна Панкла, малышке тоже сменили фамилию на Панклова. Родители будущей писательницы отнюдь не принадлежали к высшему обществу: мать ее была прислугой, а отчим — кучером. Происхождение Божены не совсем ясно; некоторые исследователи полагают, что она была незаконнорожденной дочерью знатной дамы, княгини Екатерины Заганьской или ее сестры Доротеи, и супруги Панкловы лишь удочерили девочку.

В 1821 году семья переселяется в Ратиборжице, где прошли детство и школьные годы Божены. Ее воспитанием занималась бабушка, Магдалена Новотна, любовь к которой Божена сохранила на всю жизнь. В тех краях находится Ратиборжицкий замок, владение герцогини Заганьской, которая покровительствовала девочке: той разрешалось посещать замок и пользоваться его богатой библиотекой.

Когда Божене исполнилось семнадцать, родители подыскали ей супруга — Йозефа Немеца, служившего налоговым инспектором. Поскольку Йозеф всегда был настоящим патриотом и не скрывал своих антиавстрийских настроений, он не пользовался особой любовью начальства, его постоянно переводили с места на место, и семья кочевала вместе с ним. Выйдя замуж, Божена обрела фамилию, под которой в будущем прославилась и родила четырех детей, но в целом брак удачным не был.

В 1841 году семья Немцовых очутилась в Праге, где Божена свела знакомство с артистами и литераторами. Это побудило ее взяться за перо. Затем ее мужа опять перевели на новое место службы, на сей раз в Домажлице, но и там она продолжает писать: вскоре выходят ее «Картины домажлицких окрестностей» и «Народные сказки и предания» — все эти произведения были созданы на чешском языке, как и первые поэтические опыты Божены.

После бурных событий 1848 года Йозефа Немеца обвинили в связях с революционерами и на этот раз отправили в Венгрию. Божена отказалась сопровождать мужа и вернулась с детьми в Прагу, где вскоре вошла в круг патриотически настроенных литераторов. В 1850–1855 годах появляются ее рассказы и знаменитая повесть «Бабушка», вершина ее творчества. Хотя написана она была вскоре после трагической смерти старшего сына Гинека, книга получилась на удивление светлая, жизнерадостная; в ней Божена вспоминает счастливое детство в ратиборжицкой долине, те времена, когда бабушка (прообразом главной героини стала ее собственная бабушка Магдалена) была ее наставницей и добрым гением. Большинство персонажей повествования, включая княгиню и многих других обитателей Ратиборжице, — реальные лица, описанные так выразительно, что историкам литературы не составило труда установить, кто послужил прообразом того или иного героя. В дальнейшем к этому шедевру чешской литературы добавились повести «Дикая Бара» и «В замке и около замка», а также сборники восхитительных сказок — как народных (чешских и словацких), так и авторских, написанных самой Немцовой.

Однако писательский труд не приносит доходов, Божене нужно поднимать детей и приходится зарабатывать на жизнь поденной работой, уборкой и стиркой. Она постоянно в долгах, ее здоровье пошатнулось, Божена просит о помощи пражских знакомых, но те не слишком щедры. Да и муж в Венгрии карьеры не сделал — сначала ему урезали жалование, а потом и вовсе отстранили от должности. Отношения между супругами резко ухудшились, Йозеф даже подумывал о разводе. Семья прозябает в унизительной нищете, Немцовы нередко голодают. Наконец Божене удается найти литературную работу в Литомышле, но бедность и болезни и там преследуют ее. Она возвращается к мужу и умирает в январе 1862 года, получив за день до смерти второе издание своей книги «Бабушка». В будущем Божену Немцову ждет слава, погребение на Вышеградском кладбище, памятник на Славянском острове и мемориальные доски на всех пражских домах, где она жила; ее прекрасное лицо появится на пятисоткроновой банкноте свободной Чешской республики. Но всю ее недолгую жизнь можно выразить одной короткой фразой: «Сквозь эту ночь я не вижу ни одной звезды» — так называется фильм о Божене Немцовой, снятый в 2004 году.

К сожалению, судьбы других выдающихся чешских литераторов тоже сложились не слишком счастливо; были среди них великие писатели, не получившие признания при жизни и прожившие очень недолго. Это грустная тема, и прежде, чем обратиться к ней, расскажем нашим читателям одну забавную историю. Она случилась с Вацлавом Ганкой, «будителем», поэтом и патриотом, последователем Добровского и Юнгманна.

В 1817 году Ганка заявил, что якобы обнаружил очень древние чешские тексты, самые известные из которых вошли в историю литературы как Краледворская и Зеленогорская рукописи. Они относились к X-XIII векам, то есть к эпохе царствования Пршемысловичей, были написаны на старочешском (причем стихами) и содержали истории о героях прошлого: например, о Забое и Славое, до того никому неведомых. Ганка перевел их на современный язык и опубликовал, что в эпоху подъема национального самосознания стало знаковым событием. В самом деле, у немцев была «Песнь о Нибелунгах», у англичан — «Сказания о короле Артуре и рыцарях Круглого стола», у русских — «Слово о полку Игореве», даже у степняков-киргизов имелся эпос под названием «Манас», и только у чехов — совсем ничего! Теперь эту явную несправедливость удалось исправить, и чешская история обрела ту капитальность и глубину, какую придают зафиксированные в письменном виде повествования о делах минувших дней, пусть даже легендарные, но очень, очень древние. И произошло это, как мы уже говорили, в весьма подходящий момент, когда национальная гордость чехов нуждалась в свидетельствах их былого величия.

Спустя примерно сорок лет, когда Ганка был уже не юным литератором, а маститым и уважаемым мэтром, его обвинили в подделке рукописей. Ганка подал в суд, выиграл дело и вскоре умер в почтенном семидесятилетнем возрасте. Его одним из первых похоронили на Вышеградском кладбище, что он, будучи крупным деятелем чешской культуры, вполне заслужил. Прошло еще двадцать лет, и за найденные Ганкой рукописи взялись всерьез. Группа специалистов, куда входили филологи, историки и химики, доказала, что рукописи — талантливая подделка, к реальности отношения не имеющая (кстати, в состав группы разоблачителей входил будущий президент Чехословакии Масарик). Впрочем, не все в это поверили, и споры не утихали вплоть до Первой мировой войны. Если старинные рукописи — и впрямь фальсификация, то остается предположить, что, затевая обман в 1817 году, Вацлав Ганка был, вероятно, вдохновлен как патриотическими чувствами, так и примером автора «поэм Оссиана», этой известной литературной мистификации.

Мы полагаем, что труд Ганки не пропал зря, ибо наличие мистификаций отнюдь не порок, но феномен, придающий национальной литературе необходимую солидность. В России, кстати, нечто подобное тоже было — вспомните Козьму Пруткова.

Во второй половине XIX века в Праге трудились многие литераторы, в том числе такие крупные писатели, как Ян Неруда (1834–1891) и Сватоплук Чех (1846–1908), создававшие и стихи, и прозу. Их имена увековечены в названиях улиц, площадей, мостов и парков: Нерудова улица на Малой Стране, парк Сватоплука Чеха на Виноградах и мост, названный его именем. Но мы хотим поговорить о классике чешской литературы и видном общественном деятеле, чье творчество составило в национальной литературе целую эпоху, зачинателе жанра исторического романа — об Алоисе Ирасеке (1851–1930).

Он родился в городке Гронов в Восточной Чехии, в многодетной семье; отец его был пекарем и булочником. Алоис, четвертый из девяти сестер и братьев, все-таки смог получить образование в немецкой, а затем в чешской гимназии, хотя отец его отнюдь не преуспевал, и семья их частенько оказывалась в долгах. Ирасек несомненно принадлежал к людям, уважающим традиции: у него самого было семеро детей, и хотя его творческая жизнь в основном прошла в Праге, он завещал похоронить себя в родном Гронове.

Образование будущего писателя завершилось в Пражском университете: в 1874 году он закончил философский факультет по специальности «история», выбрав эту сферу деятельности не без колебаний — у него был также незаурядный талант художника. Очевидно, тут сыграли роль материальные соображения: живопись обещала весьма нестабильные заработки, а как историк он мог преподавать в школе и неплохо обеспечивать семью. Этим Ирасек и занимался целых четырнадцать лет, поначалу получив место профессора истории и географии в гимназии Литомышля. Затем, в 1888 году, он переселился с женой и детьми в Прагу, где продолжал работать школьным учителем, а также серьезно занялся литературой. Он был очень образованным человеком, владел немецким, русским и польским языками, и круг его общения включал людей выдающихся: художник Микулаш Алеш, поэт и драматург Ярослав Врхлицкий, поэт и крупнейший переводчик Шекспира Йозеф Вацлав Сладек. Все они были ровесниками Ирасека, родившимися в середине века, но он пережил своих друзей почти на двадцать лет.

В 1909 году Ирасек вышел в отставку и с этого времени занимался исключительно литературной и общественной деятельностью. В среде интеллектуалов он пользовался огромным авторитетом и к концу жизни стал видной политической фигурой. В 1917 году он и другие литераторы составили манифест с требованием предоставить независимость чешскому народу, а год спустя, 13 апреля 1918 года не кто иной, как Ирасек от имени всех соотечественников произнес перед памятником святому Вацлаву слова присяги, выражавшей готовность чешского народа до конца бороться за независимость своей родины. В Первой республике Ирасек вплоть до самой кончины был сенатором. Он умер в Праге 12 марта 1930 года, и в последний путь его провожали огромные толпы народа.

В своих романах и рассказах Ирасек коснулся почти всех наиболее ярких эпизодов чешской истории, от древних времен праотца Чеха до эпохи гуситских войн, восстания и битвы на Белой горе, периода австрийского господства и, наконец, десятилетий Возрождения. Российским читателям известны его эпические романы «Скалаки», «Псоглавцы», «Против всех», «Крестовый поход», «Божье воинство», «Ф. Л. Век», «У нас». Он также писал драматические произведения, многие из которых экранизированы; наиболее известна его драматическая трилогия «Ян Гус», «Ян Жижка» и «Ян Рогач». Но, пожалуй, самым читаемым, самым любимым его творением в Чехии и России являются «Старинные чешские сказания», фрагменты из которых приведены в нашей книге.

Вполне уместно сравнить Ирасека с его современником, великим польским писателем Генриком Сенкевичем (1846–1916); они оба стремились восстановить историю своих народов в художественной романтической форме. Сенкевич, безусловно, оказался более талантливым автором, да и произведения его отличались большей глубиной, что было отмечено литературной общественностью: он был удостоен в 1905 году Нобелевской премии, а Ирасек так ее и не получил, хотя номинировался неоднократно.

Сюжеты исторических романов Ирасека довольно прямолинейны: история предстает в них в идеализированном черно-белом варианте, в виде конфликтов между правдой и ложью, нравственностью и пороком, смирением и гордыней. В конечном счете все эти конфликты сводятся к борьбе между чехами и немцами, что вполне понятно, если вспомнить, что романы были написаны в эпоху национального Возрождения, когда Прага часто становилась ареной погромов и кровопролитных схваток, когда чехи били немцев (а заодно и носивших немецкие фамилии евреев), когда с площадей и улиц срывались таблички с немецкими названиями, когда громили магазины с немецкими вывесками. Такая борьба длилась не одно столетие, и Ирасек, изображая водоворот общественных событий, выбирал наиболее характерных героев, типичных представителей своего времени, отражающих тенденции и стремления той или иной эпохи. Романы Ирасека неизменно патриотичны и полны воспитательного смысла.

Алоис Ирасек почитался и почитается в Чехословакии и Чехии при всех режимах: в период Первой республики, при коммунистах и в настоящее время. Он считается фигурой, равнозначной Палацкому, что отразилось в своеобразной пражской симметрии: мост Палацкого выходит в Новом Городе к площади его имени и памятнику, и точно так же мост Ирасека ведет к площади Ирасека и изваянию великого романиста. Музей Ирасека, где собраны материалы о его жизни и творчестве, находится в Либоце, в небольшом дворце Гвезда (Звезда), построенном в форме шестиконечной звезды. Это западная окраина Праги, и неподалеку от этого места произошло сражение у Белой горы.

Потрясающий контраст романам Ирасека являет творчество двух его младших современников — Франца Кафки (1883–1924) и Ярослава Гашека (1883–1923). И контраст этот не только литературный, он также связан и с судьбами этих выдающихся творцов: оба они прожили вдвое меньше Ирасека, никаких почестей при жизни не удостоились, а гениями их признали лишь после смерти, да и то не сразу. Однако на этом сходство между Кафкой и Гашеком заканчивается: все остальное — тоже потрясающий контраст.

Кафка пражанин по рождению, и почти вся его жизнь прошла в Праге. Его отец был торговцем галантереей, и дом «У башни», вблизи Староместской площади, где жила их семья, прекрасно сохранился. Судьбу этого еврейского семейства не назовешь счастливой: два сына умерли в младенчестве, три дочери, сестры Кафки, погибли в немецких концлагерях, а сам гениальный писатель умер так рано, что отец пережил его на семь, а мать — на целых десять лет. К тому же отношения в семье осложнялись суровым нравом отца, что наложило отпечаток не только на детство, но и на дальнейшую жизнь и все творчество Кафки. Он всегда ощущал неуверенность, чувствовал себя подавленным и несчастным. Писатель тяжело сходился с людьми, и очень немногих можно назвать его друзьями (хотя все-таки был у него один постоянный и самый верный друг — Макс Брод, с которым Кафка познакомился еще в юности, в 1902 году). Его отношения с женщинами кончались ничем, хотя с двумя девушками Кафка даже был помолвлен, но на брак не решился. Будучи коренным пражанином, он так и не нашел в Праге дома, постоянного жилья, не испытывал привязанности к какому-либо месту и переселялся много раз. Его связи с еврейской общиной прервались, но он оставался чуждым как чешскому, так и немецкому обществу Праги. Здоровья Кафка был слабого и, кроме сгубившего его туберкулеза, страдал от головных болей, бессонницы и других недугов, которые пытался лечить вегетарианской диетой и гимнастикой. Он не курил, не пил и не употреблял сахара — словом, был законченный мизантроп.

Кафка учился сначала в немецкой школе (напомним, что немецкий был его родным языком, хотя он отлично знал чешский и немного французский), а затем в немецкой гимназии, что находилась во дворце Кинских на Староместской площади (ныне там размещается коллекция графики Национальной галереи). В 1901–1906 годах Кафка изучал юриспруденцию в Карловом университете, а также посещал лекции по германистике и истории искусств. Закончив университет и получив степень доктора права, он поступил на службу в страховое общество, где трудился вплоть до 1922 года, когда вышел на пенсию по болезни. Он был добросовестным и исполнительным работником, но службу, а также своих начальников и коллег ненавидел. Не потому, что они его в чем-то ущемляли или притесняли, просто работа мешала самому главному — его литературным занятиям. Одной из тем его творчества (возможно, самой главной) было бессилие маленького человека перед огромной, безликой и всемогущей чиновничьей махиной, порождающей страх и отчужденность.

Кафка заболел туберкулезом в 1917 году, и конец его жизни прошел в скитаниях по санаториям Чехии, Австрии, Италии, Швейцарии. Писателя сопровождала последняя подруга, юная Дора Диамант, бывшая с ним до самой смерти. Он умер от горлового кровотечения в санатории Клостернойбурга, в Нижней Австрии. Тело перевезли в Прагу и похоронили на Новом еврейском кладбище в Страшницах.

В это трудно поверить, но мир едва не потерял литературное наследие Кафки. Он был исключительно самокритичен, когда речь шла о его собственном творчестве, и при жизни опубликовал только четыре сборника рассказов — «Голодарь», «Сельский врач», «Кары» и «Созерцание». Все остальное, включая три романа — «Америка» («Пропавший без вести»), «Процесс» и «Замок» — писатель завещал уничтожить. Дора Диамант его волю выполнила, но Макс Брод, хранивший большой корпус текстов Кафки, лучше юной барышни понимал, с какими шедеврами имеет дело. Гений принадлежит человечеству, что бы он сам ни думал о своих трудах, как ни желал бы утаить дарованный ему талант, и потому Макс Брод нарушил последнюю волю друга и открыл Кафку миру. Сам он, кстати, тоже являлся весьма незаурядным человеком: философом, литератором и журналистом; его жизнь была долгой, и прожил он ее с пользой, в частности написал несколько книг о своем выдающемся друге.

Мы далеки от мысли объяснить или прокомментировать такой загадочный феномен, как творчество Кафки. В наши дни опубликовано все, что сохранилось в его архиве: романы, рассказы, письма, дневники, рабочие тетради; и великое множество критиков и литературоведов пытаются разобраться в этом сплаве гротеска, горькой иронии и трагической безысходности, чтобы «встроить» Кафку в рамки модернизма, экзистенциализма, магического реализма или фрейдистского психоанализа. Бог им в помощь! Мы же упомянем о другом: если, прогуливаясь по Праге, вы будете постоянно натыкаться на мемориальные доски с указанием, что в этом доме жил Кафка, не удивляйтесь, никакой ошибки нет — он действительно много где жил и переезжал с места на место, как уже говорилось выше, целых четырнадцать раз. И хотя физически он находился в Праге, его душа и разум пребывали в тех эмпиреях, что доступны только гениям.

Литература, несомненно, обладает великой мощью: она способна творить легенды и влиять на умы. Приведем такой пример: если спросить современного россиянина, каких австрийских императоров он знает, то возможных вариантов ответа будет всего два: либо Франца Иосифа, либо вообще никаких. И правда, что нам за дело до владык Австрии, когда своих царей мы способны перечислить через пень-колоду?.. Но Франца Иосифа все-таки кое-кто назовет: однако не потому, что он был последним императором и скончался всего сто лет назад, а совсем по иной причине, ибо сей монарх упоминается в «Похождениях бравого солдата Швейка». И мы приходим к парадоксальному выводу: император, правивший целых шестьдесят восемь лет, сохранился в памяти множества людей благодаря Швейку и его творцу Ярославу Гашеку.

Сам Гашек, как и большинство чешских писателей, тоже отнюдь не происходил из рода благородных дворян: отец его был школьным учителем, а дед — крестьянином из Мыдловар. Семья будущего писателя жила в бедности, и от вечной нужды отец Ярослава так ожесточился, что начал крепко выпивать. Однако мальчику удалось поступить в гимназию, где курс чешской истории преподавал не кто иной, как Алоис Ирасек, и первые годы он вполне успешно учился, благодаря отличной памяти и хорошим способностям. Вот только нрав у него был непоседливый, а Прага тех лет давала подростку массу возможностей для приключений. Участие в беспорядках, драки с немецкими парнями, битье окон в магазинах — все это выглядело куда привлекательнее учения и закончилось первым приводом в полицию, когда Ярославу было всего-то четырнадцать лет. Поскольку семья его по-прежнему бедствовала: отец пил, а мать подрабатывала шитьем белья, Ярослав в начале 1898 года бросил гимназию и поступил учеником к аптекарю.

Вся его дальнейшая жизнь полна авантюр, в которых непросто разобраться, так как к событиям реальным сам Гашек добавил великое множество легенд, а мистификатором он был гораздо более искусным, чем скромный просветитель Ганка. В аптеке Ярослав надолго не задержался, отправился бродяжничать. Эту склонность к перемене мест он нередко испытывал и впоследствии, когда обучался в Пражской торговой академии и в период недолгой службы в банке «Славия». Юный Гашек странствовал не только по чешской земле, он побывал всюду от Польши до Балкан, постоянно ввязываясь в различные авантюры и делая попутно заметки о своих похождениях. К двадцати годам он приобрел немалый жизненный опыт и твердое намерение стать писателем (возможно, не последнюю роль тут сыграло и то, что писатель — вольная птица). К этому делу Гашек подошел со всей серьезностью, стал творить быстро и много и вскоре сделался весьма популярен как юморист. Он публиковался под разными псевдонимами в газетах и юмористических журналах, не скрывая, что трудится ради денег, и нередко становился героем всевозможных скандалов в кабаках и на ночных улицах Праги, причем скандалы эти подчас заканчивались в полицейском участке. Гашека не считали многообещающим литератором — так, пустой щелкопер, сочиняющий байки и побрехушки.

Период с 1903 по 1912 год, на которые пришлась его молодость, вместили столько всяких событий! Но все, что с ним тогда случалось, продолжалось недолго: непродолжительная работа в журнале «Мир животных» и в газете «Чешское слово», быстро закончившаяся афера с Кинологическим институтом и продажей псов с поддельными родословными, недолгие игры в политику, создание шутки ради «Партии умеренного прогресса в рамках закона» и пребывание в психиатрической лечебнице, недолгое увлечение анархизмом и недолгий брак. Большая часть анекдотических случаев из своей собственной жизни становилась затем материалом для рассказов Гашека и в той или иной степени упомянута в «Швейке». И лишь одно оставалось в его жизни неизменным: писательский труд. За эти годы Гашек превратился из сочинителя развлекательных историй в крупного литератора. Но, похоже, этого никто не заметил.

Переломными стали 1912–1913 годы: у Гашека родился сын Рихард, он разошелся с женой (не оформив, впрочем, официально развод), и именно тогда на свет появились «Бравый солдат Швейк и другие удивительные истории» (до создания великого романа еще далеко, но персонаж в общих чертах уже намечен) и еще два сборника рассказов. К 1915 году, когда Гашека призвали в армию, он успел опубликовать сотни (возможно, даже около тысячи) рассказов, фельетонов, очерков.

Он был определен в 91-й пехотный полк, за симуляцию ревматизма признан дезертиром, и отбыл на фронт в арестантском вагоне. Одиссея Швейка во многом повторяет происходившее с самим Гашеком, но даже ради получения столь богатых впечатлений, какими его одарила австрийская армия, он воевать не пожелал и сдался в плен русским. Попал в лагерь для военнопленных под Киевом, затем был переведен в Самарскую губернию. Гашек переболел тифом, а поправившись, вступил в Чехословацкий легион и впоследствии изрядно для него потрудился, агитируя пленных чехов и словаков. Тогда же он начал печатать в русских газетах фельетоны, признанные издевательскими как австрийскими властями, так и крупнейшей эмигрантской организацией — Чехословацким национальным советом в Париже. В 1917 году Гашек порвал с легионом, стал членом партии большевиков и, в порядке партийного задания, отправился в Самару, чтобы агитировать легионеров за революцию и призывать их вступать в Красную армию. Но бо́льшая часть соотечественников Гашека на это не поддалась. Сейчас мы не будем останавливаться на этом подробно, история о так называемых «белочехах» у нас еще впереди.

Словом, Гашек всем насолил — и австрийцам, и чешской эмиграции, и легионерам. Все дружно признали его ренегатом, изменником Австро-Венгерской империи, а затем предателем чешского народа, но это его нисколько не смутило. Гашек вполне искренне разделял коммунистические убеждения, был хорошим оратором и даже (что, конечно, его совсем не украшает) участвовал в карательных акциях большевиков. Этот смелый и образованный человек очутился в нужное время в нужном месте, вполне отвечавшем его склонностям и нраву — в революционной России. Гашека назначают комендантом Бугульмы (от души советуем вам почитать сборник его уморительных рассказов «Как я был комендантом Бугульмы»), затем он издает газету в Уфе, двигается дальше на восток — в Омск, Красноярск и Иркутск, женится на Александре Львовой, снова издает газеты: на русском, немецком, венгерском и даже бурятском языках; он покупает дом в Иркутске и вроде бы готов остаться здесь (на время или, возможно, навсегда). Но Гражданская война закончилась, и коммунистам-чехам предписано ехать на родину и раздувать там пожар мировой революции. Так что в конце 1920 года Ярослав Гашек с русской супругой вернулся в Прагу, где выяснилось, что он — двоеженец: ведь развод с первой супругой так и не был оформлен официально. И хотя обвинение было вскоре снято, в городе поднялся изрядный шум. Гашека давно считали переселившимся в лучший мир: если верить слухам, доходившим в Прагу, его трижды повесили, дважды расстреляли, один раз четвертовали и еще один раз зарезали в пьяной драке.

Революция и светлое коммунистическое завтра чехов не прельстили, и Гашек быстро покончил с трудами на благо партии. Денег не было, здоровье его сильно пошатнулось, чему способствовали перенесенный тиф и тяга к спиртному, и единственным средством к существованию являлись скудные авансы от издателей. Летом 1921 года Гашек с женой перебираются в городок Липнице. Там он продолжил работать над «Похождениями бравого солдата Швейка»; его доходы к тому времени несколько выросли, зато здоровье еще сильнее ухудшилось. Однако Гашек не унывает, заводит новые знакомства, бродит по окрестностям и, чтобы работа двигалась быстрее, нанимает секретаря, который пишет под его диктовку. Но закончить роман ему все-таки не удалось: 3 января 1923 года Ярослав Гашек сообщил жене, что Швейк умирает, и скончался на сороковом году жизни.

Его похоронили в Липнице, и на могиле был воздвигнут памятник в виде раскрытой каменной книги, на которой высечены имена Гашека и его героя. Они как бы едины — в жизни, в смерти и в своей посмертной славе.

Если Алоис Ирасек — чешский Сенкевич и Вальтер Скотт, то Гашек, несомненно, чешский Марк Твен. Чтобы яснее представить масштаб его таланта, приведем такой пример. Когда Михаил Ахманов был молодым, его друзья, студенты физического факультета, забавлялись такой игрой: какие пять книг ты взял бы с собой в экспедицию на Марс (или, если угодно, на необитаемый остров)? Список выглядел так: на первом месте — «Дон Кихот», на втором — «Швейк», на третьем — «Двенадцать стульев» и «Золотой теленок», на четвертом — «Три мушкетера», а пятое делили «Гулливер» и «Робинзон Крузо». Показательно, что юные физики отдали предпочтение произведениям трагикомическим (за исключением, пожалуй, «Трех мушкетеров»). Ведь именно трагикомедия, в которой соединяется, казалось бы, несовместимое, особенно ярко являет нам величие человеческого духа, и работать в этом жанре могут только очень крупные писатели. И сколько раз в результате их трудов язык обогащался новыми словами: «робинзонада», «донкихотство», «кафкианство», «швейкизм».

Есть такое понятие: «писатель одного романа». Как правило, это автор, сотворивший одну-единственную, но великую книгу, либо такую, которая стала вершиной его творчества, превосходящей все прочие его труды. Даже исключительно плодовитый Дюма — для нас прежде всего автор «Трех мушкетеров». Что до Гашека, то он не только попал в почетную категорию «писателей одного романа»; невероятно сильна его идентификация с героем. В принципе нет разницы, кому ставить памятник, Гашеку или Швейку: то и другое — Гашек. Кстати, таких памятников в мире много, и в Петербурге, у метро «Купчино», где живет один из авторов этой книги, тоже стоит бронзовый Швейк. А вот в Праге изваяний Швейка нет, а памятник Ярославу Гашеку был воздвигнут лишь в 2005 году. Видимо, Гашека, отличавшегося при жизни непоседливым озорным нравом, никак не удавалось вытесать в граните или отлить в металле…

Таковы два знаменитых пражских писателя — тихий, замкнутый, неуверенный в себе анахорет Кафка и отчаянный, хулиганистый, склонный к буффонаде и авантюрам Гашек. Все у них разное: язык, подход к творчеству, жизненное кредо, и их легко представить по разные стороны баррикад, ибо Гашек часто был с теми, кто громил и буйствовал, а Кафка — с теми, кто боялся и прятался. Но Прага помирила и уравняла их, признав, что оба ее сына, тихоня и буян, — великие творцы. И мир согласился с этим мудрым вердиктом.

Временами Прага была настолько щедра, что взращивала сразу двух талантливых братьев. Мы имеем в виду Йозефа (1887–1945) и Карела (1890–1938) Чапеков. Так уж получилось, что младший, Карел, известен россиянам гораздо лучше, хотя Йозеф тоже был исключительно одаренной личностью и снискал известность как эссеист, художник, график, фотограф и иллюстратор книг. Он покровительствовал и всячески помогал Карелу, имевшему слабое здоровье, пережил его на семь лет и погиб от тифа в немецком концлагере, в самом конце войны. Йозеф являлся человеком прогрессивных убеждений, противником фашизма, так что его арестовали почти сразу после оккупации Чехословакии нацистами. Именно он, кстати, придумал слово «робот», которое впервые упоминается в пьесе Карела Чапека «R.U.R.» («Универсальные роботы Россума», 1920 год).

Отец братьев Чапеков был врачом, специалистом по курортному лечению. В семье был еще третий ребенок, средняя сестра Елена. В 1907 году Чапеки переселились в Прагу, где Карел, окончив гимназию, поступил на философский факультет университета. Отметим, что склонность к философии, к осмыслению и анализу необычных ситуаций, заметна во многих его пьесах и романах; в этом отношении он может считаться предтечей другого крупнейшего фантаста и философа — Станислава Лема.

Свое образование Карел Чапек продолжил в Берлине, затем вместе с братом Йозефом уехал в Париж, вернулся в Прагу в 1911 году, а в 1915-м, завершив обучение в Карловом университете, получил диплом доктора философии. Уже шла Первая мировая война, но в армию из-за слабого здоровья его не призвали. Он стал работать журналистом: сначала в «Национальной газете», а затем с 1921 года и до конца своих дней трудился политическим и культурным обозревателем в «Народной газете», одновременно занимаясь литературным творчеством. В начале двадцатых годов Чапек сочинял пьесы для театра «На Виноградах», где познакомился со своей будущей супругой, актрисой и писательницей Ольгой Шайнпфлюговой.

Пьеса «R.U.R» явилась одним из первых его драматических произведений, и впоследствии Чапек рассказывал, как было придумано слово «робот». Его брат Йозеф рисовал, когда Карел принялся рассуждать вслух о своих трудностях: он никак не мог придумать подходящий термин для обозначения «искусственного человека», продукта корпорации Россума. Йозеф, который в этот момент держал во рту одну кисть, а другой раскрашивал рисунок, отвечал невнятным ворчанием, не проявляя должного сочувствия к творческим мукам брата.

— Я думал назвать этих существ «лаборами»[7], — произнес Карел, — но это слово мне как-то не нравится, слишком оно книжное.

— Ну, так назови их роботами, — буркнул Йозеф, продолжая трудиться над рисунком.

Так родилось новое слово, вошедшее вскоре во все языки мира.

О литераторе Кареле Чапеке, одном из крупнейших писателей XX века, авторе романов и пьес, рассказов и сказок, статей и фельетонов, написано очень много. Мы же хотим сейчас поговорить о его личной жизни. Он был очень робок с женщинами, в чем виновата ревность его матери Божены, оберегавшей «слабого здоровьем сынка» от всяких хищниц вроде актрисы Ольги Шайнпфлюговой. Ольга вела веселую жизнь, за словом в карман не лезла и говорила с таким напором, что мало кто мог ее остановить. Карел оказался между двух огней: его мать и возлюбленная друг друга просто не выносили. Когда он сообщил, что хочет отправиться с Ольгой на горный курорт в Крконошах, мать устроила сцену: кричала, что интимная связь с женщиной разрушит его хрупкое здоровье, и отпустила Карела лишь при условии, что с парочкой поедет сестра Елена, в качестве стража благопристойности. Но Елена оказалась плохой дуэньей — после романтического отдыха в горах Ольга вернулась беременной. От кого, не очень ясно, и после долгих разбирательств Карел все-таки настоял на аборте: возможно, он был уверен, что ребенок не от него. Отношения с Ольгой осложнились; она была женщиной темпераментной и считала, что Карел никогда не переступит через матушкину тень и не преодолеет внушенный ему страх перед браком, который, по уверению авторитарной родительницы, непременно закончится для ее бедного сына параличом или чем-нибудь еще похуже. Возлюбленные расстались, но Ольга столь тяжело переносила разрыв, что даже предприняла попытку самоубийства. В 1924 году мать Чапека умерла, и он вернулся к Ольге с предложением, от которого было нельзя отказаться: «Будем вместе, а любовников бери, сколько хочешь». Так оно и получилось: любовники менялись, словно в калейдоскопе, но Карелу они как будто не мешали, и возражал он только против Яна Масарика, сына президента. Надо думать, по той причине, что с 1922 года Чапек был близок к Томашу Масарику, глубоко его уважал и разделял его убеждения; в такой ситуации потворствовать шалостям президентского сынка было не комильфо.

После пятнадцати лет нежной дружбы с Ольгой Чапек выяснил, что как мужчина он вполне здоров и никаких ужасных болезней, препятствующих вступлению в брак, у него нет. Он предложил Ольге руку и сердце; она была потрясена, но согласилась, и в 1935 году стала законной супругой Карела Чапека. Очевидно, родные и друзья тоже не ожидали такого поворота событий: брат Ольги на радостях даже передал молодым усадьбу неподалеку от городка Добржиш, в тридцати пяти километрах от Праги. Место это очень полюбилось Чапеку, и здесь он, в основном, провел последние три года жизни, написав знаменитую «Войну с саламандрами» и другие выдающиеся произведения (теперь в его бывшей усадьбе открыт музей).

Но здоровье у Чапека и впрямь было хрупкое. Незадолго до оккупации Чехословакии нацистами он, помогая ликвидировать последствия случившегося в Праге наводнения, простудился. Простуда перешла в воспаление легких, и 25 декабря 1938 года Карела Чапека не стало. Он покоится на Вышеградском кладбище, рядом с другими гениями чешской земли.

Чапек был убежденным антифашистом, активным участником культурной и политической жизни не только Первой республики, но и всей Европы, выдающимся литератором, номинировавшимся на Нобелевскую премию, основателем чехословацкого Пен-клуба. Герберт Уэллс, председатель международного Пен-клуба, видел в нем своего преемника, но Чапек, сославшись на слабое здоровье, отказался. Заслужить уважение Уэллса было нелегко, и мы полагаем, что все дело тут в созвучности творчества двух великих писателей: оба они сделали фантастику явлением социальным, доказали мощь этого жанра, продемонстрировав силу и широту своего предвидения. Как и многие крупные литераторы, Чапек писал для детей, и эти книги до сих пор входят в Чехии в число самых любимых. Всемирную славу ему принесли антиутопия «Война с саламандрами», романы «Кракатит», «Гордубал», «Метеор», «Фабрика Абсолюта», пьесы «Средство Макропулоса», «R.U.R.», «Мать», «Белая болезнь» и другие произведения. Как романист Чапек близок к Уэллсу, а как драматург — к Бернарду Шоу. Темы, открытые им, впоследствии не раз эксплуатировались фантастами Англии, США и России. Его романы и пьесы стали основой для множества экранизаций, и только в Чехии (Чехословакии) по его произведениям созданы двадцать два фильма.

Но, несомненно, Карел Чапек был и философом, умевшим видеть явления жизни более глубоко, чем это доступно обычным людям. Вот некоторые из его афоризмов:

Объем нашей книги не позволяет поведать о других пражских литераторах, о Марии Пуймановой (1893–1958) и Франтишеке Кубке (1894–1969), который продолжил традицию исторического романа Алоиса Ирасека, о крупных современных романистах Богумиле Грабале (1914–1997) и Милане Кундере (род. в 1929), о блестящем созвездии чешских поэтов, куда входят Витезслав Незвал (1900–1958), Франтишек Галас (1901–1949), Владимир Голан (1905–1980) и удостоенный Нобелевской премии Ярослав Сейферт (1901–1986). Мы также лишь упомянем про великолепное содружество писателей, художников и музыкантов, ассоциацию деятелей искусства «Деветсил», которая существовала в Праге в 1920–1931 годах и сыграла огромную роль в культурной жизни Чехословакии. Если хотите узнать об этом больше, изучайте Прагу, а чтобы ваши штудии были приятнее, мы кое-что вам подскажем. В Граде, с северной стороны собора святого Вита, есть Викарска улочка, а на ней — старинный погребок «Викарка». Загляните туда, угоститесь вином или пивом и внимательно осмотрите зал, описанный еще Сватоплуком Чехом. Здесь бывали великие люди, о которых помнит Прага: Пабло Пикассо и Поль Элюар, Давид Ойстрах, Луи Арагон и Илья Эренбург. Возможно, с тех пор в «Викарке» сменились столы и стулья, но пиво и кнедлики остались прежними; отведав их, подумайте о том, что на вашем месте наверняка сидел кто-то из гениев.

И напоследок расскажем вам об одном чешском предприятии, сочетающем литературу с приключениями: тем более, что авторы, трудившиеся в этом необычном жанре, снискали всемирную известность. Речь идет о путешественниках Милославе Стингле, Иржи Ганзелке и Мирославе Зикмунде и их многочисленных книгах. Казалось бы, в двадцатом веке, когда стало возможным облететь планету за несколько часов, нет места романтике, а дальние странствия уже никому не интересны. Стингл, Ганзелка и Зикмунд доказали, что это не так. Им пришлось многое пережить, и у себя на родине, и в чужих странах. Однако, несмотря на все испытания, они явили пример не только неистощимой любознательности и творческой активности, но и поразительного долголетия: Ганзелка скончался на восемьдесят третьем году жизни, а Стингл и Зикмунд живы до сих пор, причем последнему уже перевалило за девяносто. Сказать можно только одно: люди — легенда!

Зикмунд (род. в 1919) и Ганзелка (1920–2003) познакомились в Торговом колледже, где оба учились накануне Второй мировой войны. Там они разработали план путешествий по пяти континентам, но его осуществление пришлось отложить до лучших времен. По окончании войны друзья убедили руководство машиностроительного завода, выпускавшего «Татры», что задуманное ими предприятие станет отличной рекламой чехословацких автомобилей и повысит их рейтинг на мировом рынке. Став обладателями четырех колес, Ганзелка и Зикмунд совершили в 1947–1950 годах свои первые путешествия по Африке и Южной Америке, а затем, в 1959–1964 годах — по Ближнему Востоку, Азии и СССР. Результатом явились сотни репортажей, документальные фильмы и замечательные книги: «Африка грез и действительности», «К охотникам за черепами», «Там, за рекою, Аргентина», «Перевернутый полумесяц» и другие. Эти книги пользовались повсюду, в том числе и в Советском Союзе, огромной популярностью. Книги и фильмы принесли Ганзелке и Зикмунду славу; кроме того, они служили доказательством, что человек в странах соцлагеря как бы абсолютно свободен и может ездить по всяким экзотическим местам, даже к охотникам за черепами. Разумеется, это было пропагандистской ложью. Если не считать моряков, полярников и журналистов-международников, единственным настоящим путешественником в СССР был Юрий Сенкевич, который плавал с Туром Хейердалом на папирусной лодке «Ра».

Дальнейшая судьба знаменитых путешественников сложилась непросто: они оба подписали «Хартию 77», программный документ группировки инакомыслящих чехословацких интеллектуалов, за что были изгнаны из Союза чехословацких писателей и из культурной жизни страны более, чем на десятилетие. На их книги и фильмы был наложен запрет, оба оказались безработными (Ганзелке, например, пришлось трудиться садовником), о новых путешествиях не стоило даже мечтать. Однако друзья сумели это пережить. После «бархатной революции» снова начали выходить их книги, и в девяностые годы Ганзелка и Зикмунд, несмотря на возраст, совершили путешествия в Японию, Австралию, Шри-Ланку и другие страны.

Их коллега Милослав Стингл (род. 1930), этнограф, журналист и писатель, был путешественником-одиночкой и вполне обходился в своих странствиях без поддержки соотечественников. Его специализацией как этнографа являлись обычаи индейцев Южной Америки, в частности — арауканов. Индейцев обеих Америк он посещал неоднократно, написав затем великолепные книги «Индейцы без томагавков» и «Тайны индейских пирамид». После первой его «индейской» экспедиции настал черед эскимосов, а потом он отправился в совсем уж далекие экзотические места — на тихоокеанские острова Полинезии и Микронезии, в Новую Гвинею и на загадочный остров Пасхи. Эти странствия описаны Стинглом в книгах «Очарованные Гавайи», «Черные острова», «Последний рай», «Незнакомая Микронезия». В русском переводе эти произведения выходили неоднократно, включая и весьма объемный сборник «Приключения в Океании» (1986). Стингл является ученым мирового уровня, членом ряда академий, и его книги (а он написал их более сорока) переведены на десятки языков.

Вообще-то странников и любителей путешествовать среди чехов всегда хватало, и немало непосед из чешских земель бродило по миру в далеком или недавнем прошлом. Среди них Штефан Чех, путешествовавший по Монголии еще в XIII веке, Ольдржих из Парденоне, который первым из европейцев добрался до Тибета, Франтишек Брожек, исследователь Центральной Африки, доктор Павел Дурдик, собравший уникальную индонезийскую коллекцию, Август Кржиж из Табора, который служил персидскому шаху, основал в Тегеране военную академию и провел там телеграф. С судьбами этих легендарных людей и множеством интересных экспонатов можно познакомиться в музее, созданном Войтехом Напрстком в Праге в 1862 году. Он так и называется: Напрстков музей азиатских, африканских и американских культур. Но если вы не в силах это выговорить, спрашивайте этнографический музей на Бетлемской площади.

Есть города, в которых мелодии рождаются словно бы сами собой. Многое способствует этому: величавость зданий, мостов, площадей и парков, старинные легенды и память о прошлом, некая мистическая таинственность городской атмосферы, симбиоз музыкантов, художников и литераторов, связь с другими странами и талантливые иноземцы, обогащающие национальную традицию. Все это имелось в Праге в избытке, и потому издавна стремились сюда не просто таланты, но настоящие музыкальные гении.

Особенно Прага гордится визитом великого Моцарта, гостившего в чешской столице в 1787 году. Да и помимо него многие гениальные музыканты посещали Прагу и радовали ее своими концертами — Берлиоз и Глюк, Лист и Вагнер, Брамс и неоднократно бывавший здесь Бетховен. Чайковский также приезжал сюда трижды, в 1888–1892 годах, останавливался в гостинице напротив Пороховой башни, дирижировал в Национальном театре, когда здесь в первый раз исполнялся «Евгений Онегин», был на премьере «Пиковой дамы» и написал хорал «Отче наш» специально для певческого общества «Глагол». Но, несмотря на такое созвездие прославленных имен, мы все-таки примем за точку отсчета визит Моцарта — ведь он приехал в Прагу почти за сорок лет до рождения Бедржиха Сметаны, первого из великих чешских композиторов.

Прага Моцарта очаровала, и возможно, лучше бы ему остаться здесь, где им восхищались и принимали с почетом, но он любил свою Вену, правда, без взаимности. Вена, в отличие от Праги, не баловала композитора вниманием, не приняла его шедевр «Женитьба Фигаро», а в Праге, на первом же балу, он увидел дам и кавалеров, танцующих под его мелодии, услышал, как напевают арии из его опер. И все же Моцарт вернулся в Вену и четыре года спустя умер там в бедности…

В Праге с именем Моцарта связаны многие места: он посещал кабачки и гостиницы, Клементинум и Страговский монастырь, играл на органах в церквях и частенько просто бродил по городу. Сначала он остановился в Туновском дворце у графа Туна, затем жил в доме четы Душковых рядом с Угольным рынком и на их вилле «Бертрамка» в Смихове. Франтишек Душек был чешским композитором и пианистом, его очаровательная супруга Жозефина — известной певицей, и на их вилле, летом и осенью 1787 года, Моцарт написал «Дон Жуана», одну из своих великолепных опер. Она была предназначена для пражского Сословного театра: премьера состоялась в октябре, и сам Моцарт дирижировал оркестром.

С созданием этой оперы связана забавная легенда. Моцарт будто бы так разленился, что никак не мог собраться записать увертюру, а тем временем день премьеры близился, и дело уже пахло скандалом. И тогда Жозефина Душкова заперла Моцарта в его спальне, заявив, что не выпустит пленника, пока работа не будет завершена. Всю ночь в спальне горели свечи, и Моцарт трудился, записывая звучавшие в его ушах мелодии. К утру он изнемог. Ему бросили веревку, к которой была привязана корзинка с бутылью вина и завтраком. Увертюру он закончил, но еще пришлось срочно переписывать ее в нескольких экземплярах, ведь ксероксов тогда не существовало. Оркестранты получили ноты перед самым спектаклем, но смогли прекрасно сыграть с листа, без репетиции.

Сейчас в «Бертрамке» Музей Моцарта, а улица, на которой стоит вилла, носит его имя. За два с лишним столетия Смихов сильно изменился, но дом и сад Душковых за каменной стеной выглядят точно такими же, какими видел их когда-то великий композитор. Сохранилось даже фортепиано, на котором он играл.

Еще один музыкальный музей, посвященный Бедржиху Сметане, расположен на границе Старого и Нового Города, у Карлова моста. Сметана (1824–1884) — самый известный из чешских композиторов, основоположник национальной музыкальной школы времен Возрождения. Его младшими современниками и последователями были три других крупных таланта: Антонин Дворжак (1841–1904), Зденек Фибих (1850–1900) и Леош Яначек (1854–1928). Все они писали симфонические и камерные произведения, сюиты, кантаты, концерты, пьесы, но широкой публике, особенно в России, более всего известны их оперы. Можно сказать, что создание опер — это в Чехии своего рода национальная традиция. К тому же чехи очень любят музыкальные комедии. Считается, что первая из них, «Фидловачка», по пьесе Йозефа Каетана Тыла, была поставлена в Сословном театре в 1834 году. Именно там, как вы уже знаете, впервые прозвучала песня «Где родина моя?», ставшая впоследствии гимном свободной Чехии (музыку написал композитор Франтишек Ян Шкроуп).

Но вернемся к операм. При таком их изобилии есть о чем порассуждать и чему подивиться: четыре крупнейших композитора Чехии сотворили около сорока опер и ни одного балета! (Справедливости ради отметим, что у Яначека есть сочинение «Ракош Ракочи. Картинки моравской Словакии с подлинными танцами», жанр которого сам композитор определил как балет с пением.) У многих великих музыкантов «балетное творчество», как правило, вообще скромнее оперного: Чайковский создал десяток опер и только три балета, у Глинки и Римского-Корсакова балетов нет вообще (при том, что последний написал целых пятнадцать опер), и лишь российские композиторы XX века сравняли счет: у Прокофьева девять опер и семь балетов, у Шостаковича — три и три, у Родиона Щедрина — пять и пять. Случаются, конечно, исключения: так, Людвиг Минкус (1826–1917), родившийся, кстати, в Чехии, но почти сорок лет проживший в России, был «балетным» композитором и создал вместе с Петипа целых шестнадцать балетов, включая такие шедевры, как «Дон Кихот» и «Баядерка».

Однако великие творцы чешской музыки балетов не писали, и это кажется тем более странным, что искусство танца и пантомимы в Чехии очень развито. И у нас есть целых три объяснения этому загадочному феномену. Во-первых, тут, возможно, сказалось влияние Моцарта, которому принадлежит более двадцати опер, а также венской музыкальной школы, наиболее яркими представителями которой были отец и сын Штраусы. С Иоганном Штраусом-младшим связан расцвет венской оперетты, лучшие традиции которой продолжили Кальман и Легар (последний, между прочим, родился в Словакии, и в жилах его, наряду с немецкой и венгерской, текла также и словацкая кровь). Впрочем, оперетт чешские композиторы тоже не писали.

Вторая наша гипотеза такая: в Чехии не нашлось гениального постановщика балетов, равновеликого по таланту композиторам, вот они их и не сочиняли. Искусство балета, достигшее во Франции изысканности и утонченной техники, перенеслось из Парижа, минуя Чехию, прямиком в Петербург, вместе с Карлом Дидло, Мариусом Петипа и другими французскими мэтрами. Там, обласканное царями и великими князьями (которые очень полюбили балерин), оно и пустило корни, явив миру образцы непревзойденного совершенства. Разумеется, огромная заслуга в этом принадлежит гению Петипа, прожившему в России шестьдесят три года из девяноста двух, дарованных ему судьбой.

Наконец, есть у нас и третье объяснение. Чешское музыкальное искусство расцвело в эпоху возрождения нации и языка, и потому окрашено патриотическими тонами. Обратите внимание на патриотический мотив в творчестве чешских композиторов: у Шкроупа — песня «Где родина моя?», у Сметаны — симфонический цикл «Моя Родина», у Дворжака — увертюра с тем же названием. Балет, синтез музыки и движения, более условен, чем опера, темы классического балета более камерные, связанные, как правило, с трагедией и торжеством любви. Но драма влюбленных отступает перед более высоким чувством любви к Родине, перед борьбой с произволом и несправедливостью, перед жертвами, которых требует Отчизна. Несомненно, все это лучше звучит в музыкально-словесном оформлении, в опере или оратории на героико-историческую тему. Именно такие произведения и были созданы Сметаной — «Далибор» и «Либуша». Нет необходимости пересказывать их сюжеты, так как читатель уже знаком с соответствующими преданиями.

Однако неправильно было бы думать, что музыкальное искусство в Праге и Чехии вообще началось с визита Моцарта: эта точка отсчета, разумеется, условна. Равным образом, говоря о Сметане и трех его младших коллегах как об отцах-основателях, мы имеем в виду не только масштаб их гения, но и многогранность дарования, и впечатляющий объем их творческого наследия. Они сформировали национальную композиторскую школу, но и до них Чехия не была лишена высоких музыкальных талантов. Среди них Ян Дисмас Зеленка (1679–1745), творец великолепных сонат Генрих Бибер (1644–1704), Йозеф Мысливечек (1737–1781), Иоганн Вангал (1739–1813). Другое дело, что эти музыканты служили при дворах знатных персон, кто в Вене, кто в Дрездене или Зальцбурге, и национальных мотивов в их творениях немного. Пожалуй, первым истинно чешским композитором стал Ян Якуб Рыба (1765–1815), написавший знаменитую «Чешскую рождественскую мессу», в которую включил народные мотивы.

Четыре выдающихся композитора, которых мы считаем основателями чешской музыки, были выходцами из народа, независимо от того, на каком языке, чешском или немецком, говорили в их семьях. Фибих родился в семействе лесника, отец Яначека был учителем, Дворжака — сначала мясником, а затем трактирщиком, не чуждым, однако, музыке (он играл на цитре), а Сметана происходит из семьи пивовара. С него-то, пожалуй, мы и начнем наш рассказ. Бедржих Сметана родился в Литомышле, еще в детстве начал сочинять музыку и, закончив пльзеньский лицей, отправился в Прагу, чтобы усовершенствовать свое мастерство пианиста. В 1848 году, будучи совсем еще молодым, он открывает музыкальное училище, где обучали игре на фортепиано. Училище размещалось неподалеку от Сословного театра, на той же самой улице Железне, в здании XV столетия; этот дом сохранился до сих пор, правда, в перестроенном виде.

В последующие годы Сметана начинает публиковать свои сочинения и постепенно приобретает известность как композитор. В 1856 году, получив место дирижера симфонического оркестра в Гётеборге, он покидает Прагу и возвращается в чешскую столицу лишь семь лет спустя, в знаменательный год, когда им написана первая опера — «Бранденбуржцы в Чехии». Напомним, что в то время в Праге было только два театра, подходящих для оперных постановок: Сословный, основанный в 1783 году графом Ностицем, и только что открытый Временный, предшественник Национального. Однако коллектив музыкантов-исполнителей уже сложился, и в 1866 году Сметана занимает пост главного дирижера этого оркестра.

Несколько последующих лет были для него очень продуктивными. Вдохновленный патриотическими настроениями чешского общества, он сочиняет оперы на сюжеты национальной истории: «Проданная невеста» (1866), «Далибор» (1867), «Либуша» (1872); а начиная с 1874 года, Сметана пишет самое великое, самое известное свое произведение — симфонический цикл «Моя Родина», включающий музыкальные картины Вышеграда, Влтавы, Табора, Бланика. Ему всего пятьдесят, но жизнь его уже клонится к закату: после тяжелой болезни в 1874 году композитор полностью теряет слух и вынужден оставить пост дирижера Национального театра. Впрочем, эта трагедия как будто не мешает Сметане сочинять музыку: за десять последующих лет он пишет еще пять опер, и среди них — «Поцелуй» (1876); либретто к этой опере создано по рассказу чешской писательницы Каролины Светлой.

Сметана всячески откладывал постановку «Либуши», желая приурочить премьеру к открытию Национального театра. Но к тому времени, когда это наконец случилось, он уже оглох и, сидя в зрительном зале, не смог услышать свою музыку. Вскоре театр сгорел, затем его быстро восстановили, и в ноябре 1883 года там снова звучала «Либуша». Бедржиху Сметане оставалось жить всего шесть месяцев; болезнь быстро прогрессировала, и он уже не мог ясно мыслить. Его поместили в психиатрическую лечебницу в Праге, и 12 мая 1884 года великий композитор скончался.

Самым любимым и дорогим для чехов наследием Сметаны стал симфонический цикл «Моя Родина». Из театральных постановок его более всего прославила не трагедия «Далибор», не историческая драма «Либуша», а комическая опера «Проданная невеста». В память о великом композиторе ежегодный фестиваль «Пражская весна» непременно начинается 12 мая, и его традиционно открывают исполнением «Моей Родины». Сметана похоронен на Вышеградском кладбище. Его именем названа набережная, в самом начале которой стоит его музей, омываемый с трех сторон водами Влтавы.

В оркестре, который Сметана возглавил в 1866 году, играл альтист-виртуоз и скрипач Антонин Дворжак, тогда еще совсем молодой и не заслуживший всемирной славы. Хотя родители его были люди простые, однако, заметив музыкальный талант сына, они всячески способствовали тому, дабы мальчик получил образование. Антонин окончил школу органистов в Праге и затем несколько лет играл в оркестре Национального театра, покинув его лишь в 1871 году, в связи с неодолимой тягой к сочинению собственной музыки. Как и у Сметаны, его произведения глубоко национальны, основаны на мотивах чешской народной музыки, но, в отличие от старшего коллеги, Дворжак был изрядным путешественником. После успеха первых своих сочинений он в 1884 году выступает в Лондоне; всего Дворжак посещал Англию девять раз, дирижировал оркестрами и даже стал почетным доктором Кембриджского университета. Познакомившись в Праге с Чайковским, высоко оценившим его творчество, Дворжак в 1890 году наносит ответный музыкальный визит в Россию, дирижирует в Москве и Петербурге оркестрами, исполняющими его сочинения.

В пятьдесят лет он находится в зените славы. Уже написаны его великолепные «Славянские танцы» и «Моравские дуэты», увертюра «Моя Родина», оратория «Святая Людмила», а также самая известная из десяти принадлежащих ему опер — «Русалка». Дворжака приглашают в Америку, в Нью-Йорк, где в 1892–1895 годах он становится дирижером Национальной консерватории. В этот период созданы его знаменитая Девятая симфония «Из Нового Света», концерты для виолончели с оркестром и пьесы для фортепиано. Дворжак возвращается в Прагу и занимает пост дирижера Пражской консерватории; он признан великим чешским композитором, и его шестидесятилетний юбилей отмечается как национальный праздник. Увы, после этого он прожил совсем недолго, хотя еще успел написать несколько опер и камерных произведений, успел встретить новый век, но в 1904 году скончался от сердечного приступа.

Музей Дворжака находится неподалеку от Карловой площади, на улице Ке Карлову, но слава композитора простирается далеко за пределы Праги, Чехии и нашей планеты: в его честь назван кратер на Меркурии. Что до музея, то это великолепный особняк в стиле барокко, построенный в первой половине XVIII века, некогда летняя резиденция графа Михны, известный сейчас под названием «Вилла Америка». Красивая решетка отделяет дом и сад от улицы, в саду — статуи работы скульптора Брауна; помещения двухэтажного дворца украшены настенной росписью.

Три музея, которые мы уже упомянули — Моцарта, Сметаны и Дворжака — отнюдь не исчерпывают пражские коллекции, связанные с музыкой и музыкантами. Кроме многочисленных колоколов и органов в соборах и костелах, в чешской столице есть также Музей старинных музыкальных инструментов, занимающий бывший дворец главы мальтийского ордена. Он находится на Малой Стране, на Велкопршеворской площади.

Зденек Фибих еще ребенком хорошо играл на фортепиано, музыкальное образование получил в Праге, в школе Сметаны, затем продолжил обучение в Вене, Лейпциге и Париже. С 1871 года Фибих живет и работает в Праге, за исключением недолгого времени, когда он преподавал в вильнюсском музыкальном училище. Он трудился хормейстером и вторым дирижером Временного театра, но в конце семидесятых годов ушел с должности, чтобы посвятить все свое время сочинению музыки. Он был романтиком в творчестве и в жизни, и о его влюбленностях в юные годы и в зрелом возрасте можно написать несколько увлекательных книг. Безусловно, нежные чувства способствовали его творчеству — Фибих написал десять опер, три симфонии и сотни песен, пьес и камерных произведений. Опера «Бланик» (1877) была патриотической (вспомните предание о спящих в этой горе бланицких рыцарях), а затем последовали сочинения, созданные в романтической традиции: «Мессинская невеста» (по мотивам пьесы Шиллера), «Буря» (по драме Шекспира), «Геды» (по мотивам поэмы Байрона «Дон Жуан»). В 1889–1891 годах выдающийся чешский поэт и драматург Ярослав Врхлицкий, друг Фибиха, оказавший значительное влияние на его творчество, публикует трилогию «Ипподамия» по мотивам древнегреческих мифов. Фибих начинает трудиться над ее оперным воплощением, и эта трилогия-мелодрама становится самой крупной и, возможно, самой значительной его работой.

Долгие годы Фибих подрабатывал частными уроками музыки и, будучи зрелым и давно женатым человеком, в сорок два года влюбился в Анежку Шульцову, свою молодую ученицу. Его страсть не осталась безответной, и чувство к Анежке одарило композитора мощным творческим импульсом — он написал более шестисот фортепианных пьес, посвященных возлюбленной, которые в наши дни считаются едва ли не важнейшей частью его наследия. К сожалению, прожил Зденек Фибих недолго: скончался от воспаления легких, не дожив до пятидесяти.

Строго говоря, Леоша Яначека нельзя назвать пражским композитором; более того, долгие годы Прага была к нему немилостива и несправедлива. Яначек — мораванин, и его судьба тесно связана с Брно, где он жил, работал и, наконец, упокоился в родной моравской земле. Музыкальное образование будущий композитор получил в Пражской органной школе и консерваториях Вены и Лейпцига. Яначек стоит особняком в четверке выдающихся чешских композиторов: он прожил дольше всех (целых семьдесят четыре года), творил как в XIX, так и в XX столетии и являлся не только сочинителем музыки, но и крупнейшим собирателем моравского музыкального фольклора, исследователем и педагогом. В 1881 году он основал в Брно Органную школу, ставшую со временем филиалом Пражской консерватории, а количество собранных и обработанных им моравских песен просто потрясает — две с половиной тысячи! В наследии Яначека много симфонической музыки, а также более камерных сочинений, романсов, песен, кантат, фортепианных пьес. Поддержал он и театральную традицию, написав десяток опер и даже этнографический балет «Ракош Ракочи» (1890), который был поставлен в Праге всего лишь один раз — в 1895 году, во время Этнографической выставки.

С признанием в столице Яначеку решительно не везло. В 1903 году он закончил работу над лучшей своей оперой «Енуфа», которая была поставлена в Брно и имела оглушительный успех. Но Национальный театр в Праге не принял ее к постановке, и премьера «Енуфы» на главной оперной сцене Чехии состоялась лишь через много лет, в 1916 году. Спектакль очень понравился публике, вскоре оперу поставили в Вене, и Яначек, которому к тому времени исполнилось уже шестьдесят четыре года, наконец получил свою долю славы. Он активно трудился и во времена Первой республики, проявляя особое внимание к произведениям русской и чешской литературы: в 1921 году — была закончена опера «Катя Кабанова» по пьесе Островского «Гроза», в 1925 году — «Средство Макропулоса» по пьесе Чапека, в 1928 году — «Из мертвого дома» по книге очерков Достоевского. Как и Фибих, Яначек скончался от воспаления легких. Имя выдающегося моравского композитора носит Музыкальная академия в Брно.

А теперь мы хотим упомянуть еще нескольких известных музыкантов, и прежде всего Густава Малера (1860–1911), блестящего симфониста и дирижера. Хотя Малер учился и работал в Вене и является австрийским композитором, но родился на чешской земле, в городке Калиште.

Богуслав Мартину (1890–1959), крупнейший чешский композитор XX века, большую часть жизни провел вне Чехии, однако связь с родиной не порывал, о чем, например, свидетельствует его «Чешская рапсодия». В 1906–1912 годах он учился в Пражской консерватории, затем около десяти лет выступал как скрипач-виртуоз. В предвоенные годы Мартину обосновался в Париже, а в 1941 году переехал в США, где преподавал в Принстоне. В 1953 году композитор вернулся в Европу, жил в Италии и Швейцарии. Его творческое наследие огромно: симфонии, концерты, квартеты, фортепианные пьесы и тринадцать опер. А еще он написал целых десять балетов! Возможно, его уже вряд ли можно считать исключительно чешским композитором; скорее, Мартину был гражданином мира, и его творчество впитало множество тем, имеющих отношение не только к Чехии.

Трагически закончилась жизнь Виктора Ульмана (1898–1944), выходца из еврейской семьи, принявшей католичество. В юности он изучал право в Венском университете и одновременно брал уроки музыки, которая влекла его гораздо больше юриспруденции. В 1919 году Ульман перебрался в Прагу и поступил капельмейстером в Новый немецкий театр, где проработал несколько лет. Затем он концертировал в Швейцарии и Германии, но в 1933 году вернулся в Прагу — жизнь в Германии стала небезопасной для евреев. В Чехословакии Ульман продолжал заниматься музыкой, но после оккупации был в 1942 году депортирован вместе с семьей в Терезин, а оттуда — в лагерь смерти Освенцим. Ему принадлежит около сорока сочинений, включая оперы «Песнь о любви и смерти», «Падение Антихриста», «Император Атлантиды». Некоторые из них были созданы и впервые исполнены в Терезине.

Как мы уже рассказывали, нацисты вывезли в Терезин сотни писателей, художников и музыкантов еврейского происхождения. Большинство узников были затем отправлены в лагеря смерти, где и погибли. Кроме Ульмана, там оказались такие видные композиторы, как Ганс Краса и Павел Хаас, пианисты Бернард Кафф и Эдит Штайнер-Краус, скрипачи Эгон Ледеч и Карел Фрёлих, балерина Камилла Розенбаумова, дирижер Карел Анчерл, вокалисты Анни Фрей, Лисл Хофер, Карел Берман и другие. Год или два все они провели в Терезине, где творили музыку, выступали с концертами, ставили спектакли, но жизнь многих из них оборвалась тогда же, когда и у Виктора Ульмана, в 1944-м году.

Среди исполнителей, которые тоже сочиняли музыку, надо упомянуть целое созвездие чешских виртуозов-скрипачей: Фердинанд Лауб (1832–1875), Франтишек Ондржичек (1857–1922), Ян Кубелик (1880–1940). Все они родились в Праге, учились в Пражской консерватории и гастролировали с концертами по всему миру, в том числе бывали и в России. Ондржичек, который прославился как первый исполнитель концерта Дворжака для скрипки, бывал в России неоднократно, а Лауб даже трудился несколько лет профессором Московской консерватории. Но и о Праге они тоже не забывали. Так, дебют Кубелика состоялся в концертном зале на Славянском острове, где выступали в свое время Лист и Берлиоз.

Кстати, это очень примечательное место. Здесь, между мостами Ирасека и Легионеров, находятся три влтавских острова: Славянский, Детский и Стрелецкий; два последних являются зеленой зоной. На Славянском острове находятся концертный зал и памятник Божене Немцовой. Оттуда открывается прекрасный вид на здание Национального театра и расположенный на набережной особняк в стиле модерн, украшенный мозаичным изображением женщины с арфой. Это дом певческого общества «Глагол», где когда-то хормейстером был сам Бедржих Сметана.

Крупнейшими чешскими дирижерами, получившими всемирную известность, стали выпускники Пражской консерватории Вацлав Талих (1883–1961), Карел Анчерл (1908–1973) и Рафаэль Кубелик (1914–1996).

Талих начал свою деятельность в 1904 году в Одессе, где служил концертмейстером в городском оперном театре, затем работал и преподавал в Тбилиси, а в предвоенные годы уже руководил в Праге Национальным театром. Талих был не только дирижером и скрипачом, но и великолепным наставником; Анчерл — один из его учеников.

Судьба этого выдающегося дирижера сложилась трагически. Как мы уже говорили, Карел Анчерл попал в Терезин, затем его отправили на «фабрику смерти» в Аушвиц, где он случайно выжил, хотя вся его семья погибла в газовой камере. Вернувшись в Прагу, Анчерл около двадцати лет дирижировал Чешским филармоническим оркестром, сделав его одним из лучших в мире. После событий 1968 года Анчерл покинул Чехословакию; его жизнь закончилась в Канаде, в городе Торонто.

Рафаэль Кубелик, сын выдающегося скрипача Яна Кубелика, тоже был вынужден покинуть родину: сначала бежал от нацистов, затем — от коммунистического режима. Он руководил первоклассными оркестрами в Лондоне, Чикаго и Нью-Йорке и в Прагу вернулся лишь один раз, да и то ненадолго, в 1990 году, на фестиваль «Пражская весна».

Наряду с Кубеликами была в Чехии и еще одна музыкальная династия: композитор Йозеф Сук (1874–1935), ученик и зять Антонина Дворжака, и его внук, скрипач и альтист Йозеф Сук-младший (род. в 1929 г). Сук-старший писал симфонии, из которых самой известной является Вторая (симфония «Азраил»), и был талантливым педагогом: в числе его учеников — Богуслав Мартину. Сук-младший основал фортепианное трио, назвав его в честь деда, выступал соло и в составе Пражского квартета и известен как прекрасный исполнитель.

Не все выдающиеся чешские музыканты упокоились в чешской земле, да и многие годы жизни кое-кому из них пришлось, в силу тех или иных обстоятельств, провести вдали от родины. Однако почти все они учились в Праге, и Прага, Чехия, всегда были в их сердцах. Их репертуар неизменно включал музыку Сметаны и Дворжака, Яначека и Фибиха, Сука и Мартину.

Мы не станем рассказывать вам в своей книге о более современной чешской музыке, о роке и джазе, ибо нельзя объять необъятное. Да и нет пока в Праге памятников гениям трубы и саксофона. Напомним лишь, что, начиная с двадцатых годов прошлого века, Прага стала одним из джазовых центров Европы, а затем джаз, рок и свинг были вынуждены уйти в подполье: как на время немецкой оккупации, так и в эпоху социализма. Эти музыкальные течения ассоциировались властями с диссиденством, и они действительно стали своего рода одним из знамен инакомыслящих, символом интеллектуального сопротивления режиму.

А в заключение познакомим читателей с судьбой легендарной женщины, великой певицы и оперной дивы Эммы Дестиновой (1878–1930), прекрасный профиль которой украшает в современной Чехии банкноту достоинством в две тысячи крон.

Эмилия Паулина Киттлова (таково ее настоящее имя) родилась в Праге, в семье богатого мецената Эммануэла Киттла. Она оказалась чрезвычайно одаренным ребенком и вполне могла бы стать писательницей, поэтессой или виртуозно играть на скрипке, но судьба послала ей замечательную учительницу пения Марию Дестинову, в память о которой юная певица Киттлова и выбрала себе сценический псевдоним. В двадцать лет Эмилия предложила свой талант Национальному театру в Праге, но, похоже, что ее темпераментная манера исполнения не понравилась директору: в ангажементе ей было отказано. То же самое случилось в Дрездене, и лишь в Берлине юную певицу ждал успех: она дебютировала в роли Сантуццы в опере Масканьи «Сельская честь», вызвав восторг у публики. В ближайшие годы она сыграла более сорока ролей в операх Вагнера, Бизе, Штрауса и других композиторов, пела в Мюнхене и Париже, в некогда отвергнувшем ее Национальном театре Праги, а в 1905 году дебютировала в лондонском «Ковент-Гарден», в опере Пуччини «Мадам Баттерфляй». К тому времени многочисленные поклонники уже называли певицу «божественной Эммой» и наперебой восхищались ее красотой, артистическим даром и изумительным голосом.

В 1908 году Эмму Дестинову пригласили в нью-йоркскую «Метрополитен опера». Здесь расцвел ее талант, здесь она пела с Карузо, Шаляпиным, Джилли, Зенателло, здесь ее ждали небывалый успех, сказочные гонорары и гастроли по городам Америки и Европы. Слава Эммы Дестиновой все растет, но с началом кровопролитной войны восторги публики несколько ослабевают. В 1916 году Эмма возвращается в Чехию со своим другом и возлюбленным Дином Джилли. Они покупают замок на юге Чехии, неподалеку от городка Стражи-над-Нежаркой; это поместье станет для великой певицы любимым домом на всю оставшуюся жизнь.

Но, как мы уже говорили, идет Первая мировая война. Будучи чешской патриоткой, Эмма Дестинова никогда прежде не скрывала своих симпатий и антипатий, и теперь австрийские власти мстят ей: певице предъявлено обвинение в шпионаже, ее заграничный паспорт аннулирован, Дестинову держат в замке фактически под домашним арестом и надзором полиции.

К счастью, вскоре война закончилась, а вместе с нею — и власть австрийцев. Провозглашена независимая республика Чехословакия, Дестинова снова на театральной сцене, она выступает в Праге, гастролирует по Европе, два года поет в нью-йоркской опере. Успех всюду сопутствует ей; Эмма Дестинова удостоена высокой чести: в 1925 году ее замок посещает Томаш Масарик, первый президент Чехословакии.

В начале двадцатых годов певица тяжело заболела, но своевременно сделанная операция спасла ей жизнь. Теперь она выступает гораздо меньше, а затем и вовсе покидает сцену: в 1926 году в последний раз поет в Праге, а в 1928 году — в Лондоне на своем прощальном концерте, который был дан по случаю десятилетия Чехословацкой республики. После этого Дестинова вернулась в свой замок, и в последние годы жизни выступала чрезвычайно редко. Она добровольно ушла со сцены, полагая, что зрителям не доставит удовольствия смотреть на «старую больную женщину» (хотя ей было всего пятьдесят лет). За свою сценическую жизнь Эмма Дестинова сыграла восемьдесят ролей, и все они были настоящими шедеврами. Она скончалась 28 января 1930 года в городе Ческе-Будеёвице и похоронена в Праге, на кладбище в Вышеграде. В Чехии Эмму Дестинову почитают как национальную героиню и проявляют огромный интерес ко всем сторонам ее жизни и творчества. Так, в мае 2007 года в Национальном музее состоялась выставка ее украшений (ювелирные изделия были страстью великой певицы), а бывший замок Дестиновой превращен в мемориальный музей.

Признаемся: эту тему мы оставили напоследок, поскольку, чтобы подступиться к ней, требуется изрядное мужество.

Дело в том, что хотя за тысячелетнюю историю было в Праге великое множество писателей и поэтов, музыкантов и ученых, всякого толка лицедеев, от базарных шутов и папаши Шпейбла с Гурвинеком до артистов мировой величины, однако, если собрать их вместе, добавить князей, королей и политиков, список все же будет поменьше, чем у искусников кисти, резца и линейки с циркулем. Посудите сами, литератор — редкий зверь, такие в большом числе не нужны, и в старину для королевского двора хватало пары-другой поэтов и одного летописца-прозаика. Музыкантов и актеров было больше, так как короли, дворяне, да и простой народ любят поразвлечься, посмеяться над проделками шутов, послушать песни и поглядеть на ножки балерин. Однако музыканты, композиторы и театр в нашем современном понимании появились в чешской столице лишь в XVIII веке, а кто до этого развлекал пражскую публику, мы практически не знаем (от силы наберется десяток имен). А вот строители были нужны всегда, даже в IX веке! Ибо они возводили для простого люда дома, для дворян — дворцы, для Господа — храмы, а для короля — крепости, замки и города. Так что строителей всегда должно быть много, и если своих не хватает, приходится ввозить из чужих земель. А рядом со строителем неизбежно появляются скульптор и художник, причем не двое их, а двадцать: стены в храмах и дворцах высокие, залы просторные, и все это необходимо расписать, украсить статуями и картинами. Надо ли удивляться, что архитекторов, ваятелей и живописцев всегда существовало значительно больше, чем актеров, музыкантов и писателей?.. Опять же, искусство сочинителей и лицедеев преходяще, и история хранит лишь самые великие имена, а художества, запечатленные в камне и красках, долговечны и зримы, а зачастую еще и подписаны. Они берут либо размером, либо количеством. Всякий собор или дворец — вечный памятник тем, кто построил эти монументальные прочные сооружения. А что до количества, так кто возьмется точно сказать, сколько всего работ у художника Альфонса Мухи? Сколько у него картин, эскизов, иллюстраций для книг, витражей и плакатов? Тысяч десять, по самой скромной оценке, и каждое его произведение стоит приличную сумму. Так что Александр Дюма, Жюль Верн и Айзек Азимов, у которых всего-то по три-четыре сотни книг, ни в какое сравнение с ним не идут. Как, впрочем, и любимая наша актриса пани Квета Фиалова, сыгравшая в шестидесяти пяти кинофильмах.

В общем, мысль вы поняли: архитектурно-живописной братии, что работала в Праге, несть числа, а творения их и вовсе сосчитать немыслимо. Говоря языком математики, это несчетное множество. Поэтому мы коснемся только самых известных имен и самых великих произведений, связанных с теми местами города, которые можно назвать культовыми. Это, в первую очередь, кафедральный собор святого Вита и королевский дворец в Граде, Карлов мост и архитектурный ансамбль Староместской площади; сюда следует добавить и более поздние объекты, ставшие символом чешского Возрождения, — Национальный театр и Общественный дом.

Над созданием собора святого Вита на протяжении нескольких столетий трудились многие архитекторы и художники. Первоначальный замысел принадлежал Матиасу из Арраса (1290–1352), который прибыл в Прагу из Франции по приглашению императора Карла IV. В 1344 году Матиас начал возводить на месте древней базилики в Граде восточную часть собора, но умер, не закончив работу. Его наследником стал Петр Парлерж из Швабии (1330–1399), и хотя оба мастера являлись приверженцами готики, представления француза и немца об этом стиле существенно различались.

Петр Парлерж (или Петер Парлер — так изначально звучали его немецкие имя и фамилия, переделанные впоследствии на чешский лад) происходил из семьи известных архитекторов; зодчими были его отец Генрих Парлер и два брата. Приехав в Прагу по приглашению Карла IV, он остался здесь навсегда: он был не только архитектором, но также выступал в качестве скульптора и градостроителя, со временем разбогател и после смерти упокоился рядом с королями и князьями в соборе святого Вита. Два его сына продолжили династию зодчих.

След, оставленный Парлержем в облике Праги, столь значителен, что, пожалуй, с ним не сравнится ни один другой архитектор. Он перебросил через Влтаву Каменный мост, который пятьсот лет спустя, в 1870 году, назовут Карловым, и построил Староместскую предмостную башню; он возвел костел Всех Святых в Граде и, вероятно, знаменитый Тынский храм на Староместской площади; он занимался планировкой и застройкой Нового Города; но, разумеется, главной его задачей, ради выполнения которой он и приехал в Чехию, было строительство собора святого Вита. Парлерж придал ему черты немецкой готики и уделил большое внимание внутренним украшениям — сводам, колоннам, скульптурам.

Собор, однако, оставался недостроенным: имелась восточная половина, но не было западной. В таком состоянии здание пребывало четыре с половиной столетия, ибо войны и другие невзгоды, что бушевали над чешской землей, не позволяли завершить начатое. Наконец в 1872 году, в эпоху Возрождения, строительство было продолжено, причем новый зодчий Йозеф Мокер придерживался плана, составленного Парлержем. В последующие десятилетия собор достраивался и реконструировался, а лучшие художники Чехии украшали его настенными и потолочными росписями, картинами, изваяниями и витражами.

Другим символом Праги, наряду с собором святого Вита, является знаменитый Карлов мост. В конце XVII века его начали украшать статуями. Помимо этого в изваяниях святых нуждались также многочисленные соборы и костелы в Праге и других городах. Спрос рождает предложение, а потому в Чехии возникли целые династии скульпторов, появились знаменитые мастерские, работавшие иногда целое столетие. Наиболее известны четыре из них; Брокофов, их конкурентов Браунов, а также Прахнеров и Платцеров. К примеру, последняя мастерская, возникшая в середине XVIII века, просуществовала вплоть до начала XX-го.

Однако пальма первенства безусловно принадлежит семейству Брокофов: именно они создали множество наиболее прославленных шедевров. Якоб Брокоф (1652–1718) родился в семье, исповедовавшей лютеранство, однако затем перешел в католичество, видимо, по чисто практическим, утилитарным соображениям. Напомним, в какие времена ему пришлось жить: после поражения в битве у Белой горы Габсбурги не очень-то жаловали протестантов. Обучившись в Праге резьбе и ваянию, Якоб несколько лет трудится в других чешских городах, затем, окончательно переселившись в столицу, он покупает дом на краю Угольного рынка и вместе со своими сыновьями Михалом Яном Йозефом (1686–1721) и Фердинандом Максимилианом (1688–1731) открывает семейную мастерскую. Еще до этого Якоб прославился изготовлением в 1683 году бронзовой статуи Яна Непомуцкого, установленной на Карловом мосту. Он был превосходным резчиком по дереву, однако в работе с камнем уступал своим сыновьям, особенно Фердинанду, ставшему талантливейшим пражским скульптором эпохи барокко. Фердинанд учился сначала в мастерской отца, а затем в Вене и по возвращении в Прагу создал ряд скульптурных изображений святых для Карлова моста. Есть у него и другие известные работы, в частности, скульптурный декор Морзинского дворца на Нерудовой улице. Многие произведения братьев Брокофов украшают замки и костелы в чешской провинции: в Дечине, Радиче, Коунице и других местах.

Матиас Браун (1684–1738), представитель, как мы бы теперь выразились, конкурирующей фирмы, родился в Тироле. Он тоже был даровитым скульптором, прошедшим школу ваяния в Италии. Он трудился в Праге, его работы можно видеть на Карловом мосту, в Клементинуме, в соборе святого Вита (надгробие графа Шлика), а также в костелах городов Пльзень, Стара-Болеслав, Челаковице, Лис-над-Лабем. Его племянник и ученик Антонин Браун тоже был знаменитым пражским ваятелем; он создал статуи у портала костела святого Микулаша на Староместской площади. Хотя мастерская Браунов была крупнее мастерской Брокофов, однако соревнование за Карлов мост они проиграли: Матиас создал всего две скульптуры, святого Иво и парное изображение святых Людмилы и Вацлава, тогда как Якоб Брокоф изготовил целых шесть статуй, а его сыновья Фердинанд и Михал — еще семь. Напомним, что всего на мосту тридцать статуй, так что можно сказать, что семья Брокофов увековечила себя в самом сердце Праги. К сожалению, век этих замечательных мастеров был недолгим — все трое умерли от туберкулеза, профессиональной болезни скульпторов и каменотесов.

Их современниками были выдающиеся чешские живописцы Карел Шкрета (1610–1674), Петр Брандл (1668–1735), Вацлав Райнер (1689–1743) и скульптор Ян Иржи Бендл (1620–1680). Работы последнего можно видеть на площади Крестоносцев: Бендл создал статуи святых на балюстраде и фронтоне костела святого Сальватора.

Карел Шкрета считается выдающимся представителем чешского барокко. Он родился в Праге, в семье дворян-протестантов, рано потерял отца и вкусил всю горечь скитаний на чужбине. Когда после Белогорской битвы начались гонения на протестантов, семья потеряла все свое состояние, и юный Карел был вынужден бежать вместе с матерью в Саксонию. Затем они перебрались в Италию, жили в Венеции, Флоренции, Риме, где Шкрета обучался у итальянских мастеров и получил известность как портретист. Ради того, чтобы вернуться в Прагу, и, очевидно, надеясь получить обратно конфискованные у их семьи владений, он принял католичество и в 1638 году перебрался в родной город, где прожил до самой смерти. Шкрета стал маститым живописцем, главой гильдии художников, творцом множества картин на религиозные темы, украшающих пражские церкви и, в частности, костел Девы Марии перед Тыном. Полотна Шкреты, Брандла и других мастеров этого периода можно увидеть в собраниях Национальной галереи.

Целое столетие, с середины XVII по середину XVIII века, в Праге трудились две знаменитые и тесно связанные друг с другом семейными узами династии зодчих: Лураго и Динценгоферы. Карло Лураго (1615–1684) родился в Северной Италии, переехал в Прагу еще в молодости, в 1638 году, и, благодаря своему таланту и потрясающей работоспособности, вскоре стал весьма состоятельным человеком. Более тридцати лет он выполнял заказы Церкви (прежде всего — ордена иезуитов) и чешской знати, а также занимался фортификационными работами. В 1670 году Лураго перебрался в Баварию, где и прошли его последние годы, но регулярно навещал Чехию, проверяя состояние дел на стройках, на которых возводились объекты по его проектам. Продолжателем трудов фамилии в Праге стал Ансельмо Лураго (1701–1765), даровитый архитектор и внучатый племянник Карло.

Кристоф Динценгофер (1655–1722) был родом из Баварии. В юности он приехал вместе со своими братьями в Прагу, чтобы учиться мастерству зодчего у Карло Лураго. Братья впоследствии вернулись домой, а Кристоф остался в Чехии на всю жизнь, и его сын Килиан Игнац Динценгофер (1689–1751) появился на свет в Праге. Кстати, Килиана Игнаца считают еще более одаренным архитектором, чем Кристофа; к тому же их семья породнилась с семьей Лураго — Ансельмо стал зятем Килиана Игнаца и продолжателем его проектов.

Объединившись, семейство Лураго-Динценгоферов совместными усилиями столько всего построило в Праге и Чехии, что полный список занял бы страницы три-четыре, никак не меньше. Объекты были самыми разнообразными: от пражских фортеций и водонапорной башни до великолепных храмов и дворянских усадеб. Из особо выдающихся пражских творений Карло Лураго нужно отметить костел святого Сальватора, костел святого Игнатия на Карловой площади, Леопольдовы ворота в Вышеграде; кроме того, он спроектировал церкви в десятке чешских городов.

Кристоф Динценгофер тоже возвел в Праге несколько церквей, но самые его значительные работы были выполнены в соавторстве с сыном Килианом, который впоследствии также трудился вместе со своим зятем Ансельмо Лураго. На их счету дворец Кинских и костел святого Микулаша на Староместской площади, дворец Сильва-Тарукки на улице На Пршикопе, костел святого Яна Непомуцкого близ Лореты и фронтон самой Лореты, костел святых Кирилла и Мефодия неподалеку от Карловой площади, «Вилла Америка» (дворец графа Михны) и еще ряд церковных построек; кроме того, Ансельмо Лураго реставрировал первый двор королевского дворца в Граде. Но подлинным шедевром этой династии зодчих стал огромный собор святого Микулаша на Малостранской площади. Спроектировал собор и начал его строительство Кристоф Динценгофер, затем над возведением храма трудился его сын Килиан Игнац, но оба они умерли, так и не увидев свое творение полностью завершенным. Работу закончил Ансельмо Лураго, и он же пристроил к собору колокольню.

Большие статуи святых для костела святого Микулаша, включая установленное на главном алтаре огромное позолоченное изваяние самого святого, в честь которого назван храм, выполнены в мастерской Платцеров, основатель которой, Игнац Франтишек Платцер (1717–1787), был незаурядным скульптором. Дело отца продолжил его наследник, сын Игнац Михал Платцер (1757–1826). Как уже говорилось, их мастерская просуществовала добрых полтора века и, в частности, специализировалась на изваяниях святого Яна Непомуцкого (их Платцеры изготовили не одну сотню).

Над убранством костела святого Микулаша немало потрудились художники Карел Шкрета, Игнац Рааб и Франческо Солимена (последний был по происхождению итальянцем), а также семейство ваятелей Прахнеров: Петр, Рихард и, самый из них знаменитый, Вацлав (1784–1832). В 1762–1766 годах они создали несколько статуй и уникальную резную кафедру для проповедника. Одна из работ Вацлава Прахнера особенно популярна — аллегорическое изображение реки Влтавы в виде обнаженной красавицы с кувшином, из которого льется вода (1812). Оригинал хранится в Национальной галерее, а копия, любовно прозванная пражанами Терезкой, установлена в парке дворца Клам-Галласов. Если верить легенде, некий житель Старого Города так страстно полюбил красавицу-Терезку, что завещал ей все свои богатства, так что она весьма состоятельная статуя.

Девятнадцатый век даровал Праге несколько выдающихся талантов, знаковых фигур в искусстве живописи, и первым из таких художников был Йозеф Манес (1820–1871). Мы уже убедились, сколь часто в Праге секреты мастерства передавались от отца к сыну или переходили по наследству к другим родственникам: вспомним Брокофов, Браунов, Прахнеров и прочих. Это связано не столько даже с семейными отношениями, сколько с цеховой традицией, принятой в Германии и Чехии, где цех считался основой любого ремесла и искусства. В этом смысле Йозеф Манес не стал исключением: его отец Антонин Манес (1784–1843) тоже был художником, как и его брат Гвидо и сестра Амалия, а дядя Венцель Манес возглавлял Пражскую художественную академию. При таком родстве судьба Йозефа была предрешена: в 1835–1844 году он учится в Праге, в Художественной академии, а затем завершает образование в Баварии, в Мюнхене. Вернувшись в Чехию, Манес на долгое время обосновался в поместье мецената графа Сильва-Тарукки: живя там, он совершал поездки по Богемии, Моравии, Словакии, посетил Польшу, Германию, Австрию, Италию, а в 1857 году — Россию. Из путешествий по Чехии Манес привозит множество зарисовок: на них запечатлены предметы крестьянского быта, одежда, жилища, праздники, сельские пейзажи, различные растения. Изображение сельской Чехии в романтической, опоэтизированной манере стало основным направлением творчества художника, что не до конца поняли и не оценили должным образом его современники. В то же время работы Манеса очень разнообразны, и в 1850–1862 годах, находясь в расцвете творческих сил, он пишет портреты, жанровые сцены, панорамные пейзажи Чехии, иллюстрирует Краледворскую рукопись и сборник народных песен. Хотя этот художник и не создал масштабных патриотических полотен, но его творчество было глубоко народным, созвучным идеям времени, Возрождению Чехии и ее языка. Он просто и достоверно представил сельскую жизнь родной страны, совершив в живописи то, что сделали в музыке Сметана (опера «Проданная невеста»), а в литературе — Божена Немцова (повесть «Бабушка»). Одно из самых известных его произведений — медальоны для курантов Староместской ратуши с изображениями различных видов сельскохозяйственных работ и праздников (их двенадцать, по одному на каждый месяц года) — ныне хранится в Пражском городском музее. Творчество Йозефа Манеса в полной мере оценили только после его смерти; в 1887 году его имя было присвоено Содружеству чешских художников. В Праге память о нем увековечена в названиях Манесова моста и Галереи Манеса — здании в стиле модерн, возведенном архитектором Отакаром Новотным в 1930 году. Это весьма примечательное сооружение нависает над протокой, отделяющей конец Славянского острова от набережной Масарика.

Крупными чешскими художниками XIX века являлись современники Манеса Йозеф Навратил (1798–1865) и Карел Пуркине (1834–1868), на смену которым пришло более молодое поколение: Франтишек Женишек (1849–1916), Микулаш Алеш (1852–1913) и, наконец, обретший мировую славу Альфонс Муха (1860–1939), который принадлежит в большей степени уже XX столетию. Женишек и Алеш известны своими монументальными полотнами на историко-патриотические темы, снискавшими им большую популярность среди зажиточных пражских горожан; оба они, несмотря на различные жизненные перипетии, пользовались огромным уважением и достигли высоких званий: Алеш был советником по изобразительному искусству и почетным гражданином Праги, Женишек — профессором Художественной академии. Оба они также иллюстрировали книги и журналы, писали портреты, выполняли эскизы для мозаик и витражей. Два таких мозаичных панно по картонам Алеша — «Княжна Либуша пророчит славу Праге» и «Слава славянству» — украшают вход в ратушу на Староместской площади. На долю этих художников выпало немало славы, однако их звездным часом стал 1879 год, когда они выиграли конкурс на оформление Национального театра. Театр, возведенный по проекту Йозефа Зитека, являлся, как мы уже говорили, одним из символов чешского Возрождения, и его фойе и зрительный зал полагалось украсить росписями в патриотическом духе, что и было с блеском выполнено Алешем и Женишеком. В театре представлена их настенная живопись, около тридцати монументальных произведений.

В почетной работе по оформлению Национального театра также принял участие выдающийся ваятель Йозеф Вацлав Мысльбек (1848–1922). Он родился в Праге, в бедной семье, и потому был вынужден бросить школу и вместо этого обучаться ремеслу печатника. Но его художественное дарование оказалось столь значительным, что привлекло к юноше внимание известного пражского скульптора Вацлава Левы. Мысльбек стал его учеником, овладел искусством ваяния, начал работать в Праге и в Вене, в 1873 году открыл собственную мастерскую и со временем удостоился звания профессора Пражской художественной академии, где преподавал более двадцати лет. Его мастерская прославилась, в частности, скульптурными портретами выдающихся современников; кстати, как раз такую галерею изображений чешских музыкантов и театральных деятелей Мысльбек создал для Национального театра, в фойе которого находится также его аллегорическая скульптура «Музыка». Наиболее знаменитые работы Мысльбека — конная статуя святого Вацлава на Вацлавской площади и статуи Либуши и Пршемысла в Вышеграде. Именно там, на мемориальном кладбище, его и похоронили с почетом.

Косвенным образом Мысльбек причастен и к созданию самой последней из украсивших Карлов мост статуй. В 1890 году сильное наводнение смыло скульптурную группу работы Фердинанда Брокофа, прославлявшую основателя ордена иезуитов Игнатия Лойолу. Ненависть чехов, особенно пражан, к иезуитам общеизвестна, и потому было решено статую не восстанавливать, а заменить ее изображением славянских святых Кирилла и Мефодия. Заказ на его изготовление получил в 1928 году Карел Дворжак, ученик Мысльбека, трудившийся над созданием скульптуры целых десять лет. Ее установили в роковой для Чехии 1938 год, как раз накануне немецкой оккупации.

Жизнь Альфонса Мухи (1860–1939), всемирно известного чешского живописца, иллюстратора книг, создателя плакатов и театрального художника, была бурной и полной событий. Он родился в небольшом моравском городке неподалеку от Брно в многодетной семье небогатого чиновника. Талант его обнаружился рано, но, однако, он не сумел выдержать экзамен в Пражскую художественную академию. Муха продолжал рисовать, работал театральным художником в Вене, пока богатый австрийский меценат не отправил его учиться в Мюнхен, а затем, в 1887 году, в Париж. Поскольку на том помощь мецената и закончилась, Муха, оказавшись в стесненных обстоятельствах, берется за любую работу: рисует плакаты, афиши, обложки для книг и журналов. Знакомство с великой актрисой Сарой Бернар помогло молодому художнику получить место декоратора в театре. Его известность в Париже растет, Муха вырабатывает собственный стиль, очень любит рисовать женщин, роскошных чувственных красавиц; вскоре он становится одним из самых ярких и плодовитых парижских художников эпохи модерна. Его приглашают с лекциями в Америку — там, за океаном, издаются его книги; он посещает Россию и другие страны и наконец, вернувшись в Прагу в 1910 году уже именитым художником и семейным человеком, приступает к выполнению главной творческой задачи своей жизни: созданию цикла монументальных полотен «Славянского эпоса» и картин на темы славянской истории.

Эта метаморфоза, случившаяся с мастером, ранее рисовавшим изящные орнаменты, томных дам и девиц и рекламные плакаты с позолотой, поражает, но тем не менее она произошла, и в последующие тридцать лет Муха уже не парижский, а пражский художник. Двадцать огромных картин из цикла «Славянский эпос», над которыми он трудится более десятилетия, изображают ключевые моменты чешской, русской, сербской, болгарской истории. Но это лишь часть его работы. В 1912 году архитекторы Освальд Поливка и Антонин Бальшанек завершают строительство Общественного дома, еще одного символа чешского Возрождения. В его убранство внесли вклад крупнейшие деятели искусства — Мысльбек, Шалоун, Швабинский, Алеш и, разумеется, Альфонс Муха: он создает огромную фреску «Славянское согласие» (роспись потолка в салоне мэра). В 1918 году именно Муха, как самый выдающийся чешский художник, выполняет заказ правительства Первой республики: разрабатывает дизайн денежных знаков нового государства. В 1928–1931 годах он работает над витражами для собора святого Вита, создает великолепную «Аллегорию на тему славянских народов», в которой представлена история крещения славян.

Творческое наследие Альфонса Мухи велико и поразительно разнообразно — от монументальных полотен на исторические сюжеты, огромных фресок и витражей до почтовых марок, чехословацких банкнот и ювелирных изделий, выполненных по его эскизам. Это наследие могло бы стать еще больше, но после оккупации престарелого художника-патриота (ему к тому времени уже исполнилось семьдесят восемь лет) не раз вызывали на допросы в гестапо. Нервное потрясение вкупе с простудой привели к воспалению легких, от которого Муха вскоре и скончался. Он также похоронен на мемориальном кладбище в Вышеграде.

Раз уж речь зашла об оккупации, отметим, что из блестящей плеяды чешских скульпторов, архитекторов и живописцев, современников Альфонса Мухи, людей уже немолодых, многие не пережили войну. Умер Франтишек Билек (1872–1941), которого считают лучшим чешским ваятелем XX века. Билек похоронен около своего дома у горы Табор, а собрание его удивительных работ в камне и дереве можно увидеть на его пражской вилле, что находится к северу от комплекса Града. Умер Йозеф Гочар (1880–1945), зодчий удивительного таланта: сотворенные им шедевры — дом «У черной Мадонны» на улице Целетной (1912), здание Банка чехословацких легионеров на улице На Поржичи (1923), костел святого Вацлава на площади Сватоплука Чеха (1933) — украсили Прагу. Умер живописец, дизайнер, театральный художник Франтишек Кисела (1881–1941), работавший в содружестве с Гочаром: он выполнял художественное оформление внутренних помещений в различных зданиях, в частности, в Банке чехословацких легионеров, а также разработал дизайн герба Первой республики. Композицию Киселы «Сеющие со слезами пожнут посеянное в радости» (1927–1929) можно увидеть в кафедральном соборе Святого Вита. Не пережил войну скульптор Богумил Кафка (1878–1942), автор памятника Йозефу Манесу и огромного бронзового монумента гуситского полководца Яна Жижки, установленного на Жижкове. Ладислав Шалоун (1870–1946) умер сразу после войны. Он был мастером скульптурного портрета, продолжателем традиций Мысльбека. Шалоун оформил интерьер Пражского городского музея, но главное его творение, над которым он работал целых пятнадцать лет — грандиозный памятник Яну Гусу на Староместской площади. Большинство упомянутых выше выдающихся художников похоронено на мемориальном кладбище в Вышеграде.

К этому же поколению принадлежат такие замечательные живописцы и графики, как Макс Швабинский (1873–1962), Ян Прейслер (1872–1918), Антонин Славичек (1870–1910), Богуслав Дворжак (1867–1951), Франтишек Каван (1866–1941) и ряд других, — все они по праву считаются основоположниками современного чешского художественного искусства. Они отнюдь не чуждались импрессионизма и символизма, но работали также и в реалистической манере: писали полотна на исторические сюжеты и пейзажи. Их достижения и их судьбы были очень разными. Пожалуй, больше прочих известен Макс Швабинский, чья композиция «Страшный суд», на которой представлены все знаменитые правители Чехии начиная с Вацлава IV, украшает кафедральный собор Святого Вита. Для Общественного дома Швабинский написал портреты великих чешских художников, литераторов и музыкантов. Он был профессором Художественной академии, прожил долгую жизнь и удостоился многих наград. Яну Прейслеру, также профессору Художественной академии и члену группы модернистов «Восемь», была уготована менее завидная участь: он умер от пневмонии, не дожив до пятидесяти. С очень талантливым пейзажистом Славичеком в 1909 году случился инсульт, в результате чего его правая рука была парализована, и художник покончил жизнь самоубийством. Умер в войну Франтишек Каван, еще один замечательный мастер пейзажа, увлекавшийся также символизмом. А вот Дворжак, друг Кавана и Славичека, прожил целых восемьдесят четыре года. Он оформлял здание Национального музея, что стало самой значительной его работой, а также писал картины исторической тематики.

В начале XX века и в период Первой республики началось великое брожение умов: пражские поборники новых течений в искусстве то объединялись в творческие союзы, то вновь разбегались каждый в свою сторону. Одну из таких групп, «Деветсил», мы уже упоминали, рассказывая о театре, но было и множество других: «Восемь» (существовала в 1907–1908 годах), «Сурсум» (1910), «Группа мастеров изящных искусств» (1911–1916), «Упрямцы» (1918–1920), «Левый фронт» (1929–1932). «Деветсил», существовавший с 1920 по 1931 год, оказался наиболее долговечным объединением художников, литераторов и деятелей театра. К его «живописному крылу» принадлежали такие самобытные художники, как Йозеф Шима (1891–1971), Индржих Штирски (1899–1942) и Мария Черминова (1902–1980), известная под псевдонимом Туайен. Собственно, они являлись пражскими и одновременно парижскими живописцами: так, Шима отправился в столицу Франции в 1921 году и прожил там до конца своих дней, а Штирски и его спутница жизни Черминова неоднократно бывали в Париже (после смерти возлюбленного Черминова и вовсе туда переселилась). Штирски известен как книжный график и создатель эротических рисунков, но более всего — как замечательный фотограф. Мария Черминова была очень талантливой художницей, она увлекалась абстракционизмом и любила фантасмагории: по ее картинам бродят скелеты, лемуры и другие порождения болезненного воображения, но у нее есть и очень известные серии рисунков антивоенной тематики.

Рассказывая о художниках Праги, мы хотим особо отметить их труды по украшению культовых мест, о которых уже упоминалось выше. Так, убранство Общественного дома создавалось виднейшими живописцами и скульпторами — Алешем, Мухой (фреска «Славянское согласие»), Швабинским (портреты деятелей культуры), Мысльбеком, Шалоуном (аллегорические скульптурные группы «Моя Родина» и «Чешский танец»); участие в этом святом деле принимали и другие художники. Еще более характерным примером является собор святого Вита, который строился веками и стал, особенно в начале XIX столетия, настоящей копилкой национальных художественных сокровищ. Его великолепные витражи создавались целый век: с 1866 по 1966 год; собор украшают статуи и полотна лучших художников Чехии и Чехословакии: Мухи, Швабинского, Киселы, Покорны, Билека и других. Многие из этих произведений были созданы в годы Первой республики на средства пражских финансистов. Так, работу Мухи «Аллегория на тему славянских народов» оплатил банк «Славия», «Страшный суд» Швабинского спонсировала «Пражская муниципальная страховая компания», а композицию Киселы «Сеющие со слезами» — «Первая богемская страховая компания». Можно лишь удивляться и радоваться такому подъему национальных чувств у банкиров и страховщиков былых времен; нынешние, в отличие от них, не очень-то щедры.

Что касается замка на Пражском Граде, то в эпоху Габсбургов он не раз подвергался переделкам, самой серьезной из которых стала реставрация, проведенная в конце XVIII века итальянским зодчим Николо Пакасси. С возникновением Первой республики замок, к тому времени уже сильно обветшавший, сделался резиденцией чехословацкого президента. Томаш Масарик, поселившийся здесь, пригласил из Югославии гениального зодчего Иосипа Плечника (1872–1957), который славился как большой оригинал, и поручил ему руководство очередной реставрацией. Плечник даром времени не терял и успел также воздвигнуть в 1930 году собор Пресвятого сердца Господня на площади Иржи Подебрадского в Виноградах.

А теперь расскажем о нескольких пражских ваятелях и художниках, которые успели потрудиться в эпоху социализма — кто десять, а кто двадцать и более лет. Время было непростое, и иной раз разыгрывались настоящие трагедии.

Карел Покорны (1891–1962) был одним из последних учеников Мысльбека, работал в его мастерской и оставался со своим учителем до конца его жизни. В годы Первой республики и во время немецкой оккупации он создал ряд работ, которые стали наглядным свидетельством его таланта: «Памятник павшим» (памятник чехословацким легионерам в кафедральном соборе Святого Вита, 1920 г.), рельефы для Национального памятника в Праге (1936–1938) и другие произведения. После войны направление его творчества изменилось: Покорны возвел мемориал в Жижкове (могила Неизвестного солдата), создал скульптурную композицию в память погибших во время Пражского восстания в мае 1945 года, памятники Алоису Ирасеку и Божене Немцовой, а также прославлял в своих работах завоевания народной демократии.

Ян Лауда (1898–1960), мастер скульптурного портрета, известный такими работами, как «Гончар», «Голова старика» (1922–1925) и аллегорическими бронзовыми фигурами «Весна», «Лето», «Осень», «Зима» (1935), тоже был вынужден с приходом к власти коммунистов изменить тематику своего творчества. Так, в 1952 году он создал бюст Ленина, установленный в Подебрадах; всего же в чехословацких городах воздвигли около двух десятков памятников вождю мирового пролетариата. Были даже некоторые скульпторы, которые на этом, что называется, специализировались.

Однако ни один из памятников Ленину не может сравниться с гигантским гранитным колоссом — двадцатисемиметровой статуей Сталина, которая была установлена на холме в парке Летна, откуда вождь всех народов бдительно озирал Прагу. Этот монумент сотворили скульптор Отакар Швец и архитектор Иржи Штурса. Памятник был торжественно открыт в 1955 году, заслужил насмешки и ненависть пражан и, несмотря на то, что всего лишь год спустя XX съезд КПСС разоблачил культ личности, простоял целых семь лет. Правда, в 1962 году его наконец взорвали, но еще задолго до этого произошла трагедия — Швец и его жена покончили с собой.

Но даже в условиях несвободы отнюдь не все было так мрачно и страшно. Продолжал трудиться замечательный художник-иллюстратор и писатель Йозеф Лада (1887–1957), мировую известность которому принесли рисунки к «Похождениям бравого солдата Швейка». Именно Лада придумал тот визульный образ Швейка, который мы знаем и который копируется во множестве статуй бравого солдата, установленных в разных городах планеты. Еще один известный художник и деятель театра, Иржи Трнка (1912–1969), стал основателем чехословацкой мультипликации, творцом кукольных фильмов; в основе некоторых его лент лежит мировая классика: бессмертный роман Ярослава Гашека о Швейке, а также «Старинные чешские сказания» Алоиса Ирасека и «Сон в летнюю ночь» Уильяма Шекспира. Наконец, вспомним Иржи Коларжа (1914–2002), выдающегося мастера коллажа. Забавно, что фамилия этого художника созвучна предмету его занятий. Однако жизнь Коларжа была не слишком веселой: он испытал гонения со стороны властей, сидел в тюрьме, подписал знаменитую «Хартию-77» и был вынужден эмигрировать. Но в 1999 году он окончательно вернулся в Прагу и покоится в родной чешской земле.

Бо́льшая часть художественных сокровищ Праги хранится в Национальной галерее, открытой в 1949 году. И к сокровищам этим относятся не только картины и статуи, но также предметы прикладного искусства, мебель и интерьеры тех церквей и дворцов, в которых размещены экспонаты. Галерея занимает несколько исторических зданий и Дворец выставок (Велетржни палац), который является ее самым крупным отделом.

В Национальную галерею входят:

картинная галерея Пражского Града — собрание средневекового искусства Европы и Чехии;

монастырь святого Иржи в Пражском Граде — собрание европейской живописи периода барокко, XVII–XVIII веков;

дворец Кинских на Староместской площади — собрание графики, чешского пейзажа XVII–XX веков;

Штернбергский дворец на Градчанской площади — европейское искусство от античных времен до эпохи барокко;

дом «У черной Мадонны» на улице Целетной — собрание картин, скульптур и мебели в стиле кубизма;

Дворец выставок (Велетржни палац) — изобразительное искусство с начала XIX века до наших дней;

замок Збраслав — коллекция восточного искусства (Китай, Япония, Индия, Ближний Восток).

В Галерее Манеса около Славянского острова регулярно проводятся выставки.

В Тройском замке экспонируются картины чешских художников XX века.

Вряд ли хоть у кого-нибудь из наших читателей хватит времени на подробный осмотр всех этих художественных богатств. Да и к тому же у каждого, как известно, свои предпочтения в искусстве. Поэтому Михаил Ахманов, избалованный Эрмитажем и Русским музеем, за рубежом обычно действует так: просит гида сразу сказать, где находятся его любимые художники. Ахманов поклонник Врубеля, Карла Брюллова, Рериха, Рокуэлла Кента, Гойи и особенно Эль Греко, а вот к Рубенсу и Рембрандту он относится сдержанно. Поэтому в Дрезденской галерее Ахманов первым делом попросил отвести его к Эль Греко, и был очень удивлен, увидев одну-единственную маленькую картину, но честно любовался ею пятнадцать минут. Советуем и вам использовать этот метод, чтобы избежать головокружения от слишком обильных впечатлений.

Отгремела Первая мировая, и великие победоносные державы, усевшись в Париже за стол переговоров, принялись благоустраивать Европу, разумеется, Западную, так как на востоке, в России, шла гражданская война: красные, белые и зеленые вовсю дрались друг с другом, и чем закончится этот кровавый хаос, было еще не ясно. Но и в Западной Европе хватало дел: одни страны полагалось расчленить, другие соединить, к третьим добавить или, наоборот, отобрать у них какую-либо территорию. Немаловажный вопрос состоял и в определении формы государственного устройства: предстояло решить, где будет республика, где королевство и кто кому подойдет в правители. Новые страны росли как грибы после дождя: Королевство сербов, хорватов и словенцев, впоследствии переименованное в Югославию, Республика Польша, Республика Венгрия, республика, а затем Королевство Албания. Республика Чехословакия была провозглашена 28 октября 1918 года.

В появлении этой Первой республики, первого независимого государства чехов и словаков, сыграли роль три фактора.

Во-первых, в 1916 году во Франции была основана политическая организация чехословацкой эмиграции — Чехословацкий национальный совет, в который вошли такие видные политики, как Томаш Масарик, Эдуард Бенеш и Милан Ростислав Штефанек (в отличие от первых двух, он был не чехом, а словаком). Фактически это было чехословацкое правительство в эмиграции (кстати, впоследствии, в октябре 1918 года, Совет объявил себя Временным правительством Чехословакии), старавшееся убедить Францию, Англию, Россию и США в необходимости отделения чешских и словацких земель от Австро-Венгерской империи и создания независимого государства. Особенно горячо поддержал эту идею президент США Томас Вудро Вильсон, за что Чехия ему благодарна: в Праге есть улица, названная в его честь.

Во-вторых, в Австро-Венгерской империи до предела обострились национальные противоречия. Отношение жителей чешских земель к австрийской власти было крайне негативным, да и словаки не питали симпатий ни к венграм, ни к австрийцам. Да еще вдобавок чехи и словаки не желали воевать с братьями-славянами на Восточном фронте.

В-третьих, большую роль сыграл Чехословацкий легион и его боевые заслуги. Под легионом понимаются два типа воинских формирований: одни были составлены во Франции из эмигрантов и тех, кто вернулся в Европу из Америки, чтобы сражаться против держав «оси», другие были созданы в России из военнопленных, которых насчитывалось, вероятно, более ста тысяч.

Эта последняя, гораздо более многочисленная часть легиона, вооруженная правительством Керенского, доблестно сражалась на Восточном фронте. После Октябрьского переворота и заключения большевиками сепаратного мира с Германией в 1918 году произошел раскол: немногие легионеры поддержали большевиков, основная же масса заняла независимую позицию, отчасти солидарную с белым движением. Советские власти предложили отправить «белочехов» во Францию из северных портов (Архангельска и Мурманска) и даже из Владивостока через Америку. В результате воинские части легиона захватили Транссибирскую магистраль и удерживали ее около двух лет, не подпуская к железной дороге красных, а иногда и белых. Только в сентябре 1920 года последние легионеры были отправлены на родину.

Итак, 28 октября 1918 года Карел Крамарж и Эдвард Бенеш провели переговоры в Женеве, на которых и объявили о создании независимого государства под названием Чехословакия. Первым президентом был заочно избран находящийся тогда в США Томаш Масарик. Помимо этого обсуждалась форма власти в новом государстве и было решено, что Чехословакия станет республикой.

14 ноября 1918 года на заседании Национального собрания было объявлено об избрании президентом Томаша Масарика. Представителей так называемых «нацменьшинств» (к ним относились поляки, венгры и немцы) на заседание не пригласили, что стало большой ошибкой: только в Судетах проживало три миллиона этнических немцев. Они пожелали присоединиться к Австрии, переговоры с ними оказались безрезультатными, и дело кончилось вводом на эту территорию правительственных войск. Другой проблемой стало отсутствие границы между Словакией и Венгрией (так уж сложилось исторически); демаркационную линию Чехословакия провела на свое усмотрение, на всякий случай перебросив к границе части легиона.

В скором времени все эти насущные проблемы удалось так или иначе уладить. Незыблемость границ была закреплена решением Парижской мирной конференции и подписанием в 1920 году Версальского договора, а в Конституцию Чехословакии вошли статьи, гарантирующие представителям национальных меньшинств право иметь свои печатные издания и получать образование на родном языке. В парламенте заседали представители всех проживающих в стране народов, и с 1926 года в состав правительства неизменно входили министры немецкого происхождения.

Главной внутренней проблемой Первой республики стала глубокая пропасть между уровнями экономического развития, на которых находились две ее части: индустриальная Чехия и аграрная Словакия. В Чехии было сосредоточено семьдесят процентов всей промышленности бывшей Австро-Венгрской империи, она являлась страной с высокоразвитой индустрией, тогда как в Словакии отсутствовали промышленность и современные дороги, катастрофически не хватало школ и больниц, сельское хозяйство пребывало в упадке, и ощущался недостаток квалифицированных специалистов и предпринимателей. Во всех этих отношениях Словакии была оказана помощь, и уровень жизни в республике постоянно рос, пока в начале тридцатых годов не грянул мировой экономический кризис.

Во внешних сношениях Чехословакия ориентировалась на Францию, и Эдуард Бенеш, первый министр иностранных дел, сменивший в 1935 году Масарика на посту президента, стремился включить страну в русло европейской и мировой политики. Здесь наибольшей угрозой стала агрессивная политика гитлеровской Германии, которая, при попустительстве Франции и Англии, стремилась разложить Чехословакию изнутри, играя на националистических чувствах судетских немцев. В конечном итоге, именно это и привело к оккупации и краху Первой республики. Двадцать лет свободы кончились. 15 марта 1939 года личным указом Гитлера Богемия и Моравия были объявлены протекторатом Германии (который вскоре возглавил Рейнхард Гейдрих, убитый чешскими патриотами в 1942 году), а Словакия во главе с авторитарным союзником фюрера Йозефом Тисо стала марионеточным государством фашистского толка.

Но эти двадцать лет, невзирая на мировой экономический кризис, стали временем расцвета наук и искусств. Именно в эти годы творили Гашек, Кафка и братья Чапеки, Яначек и Эмма Дестинова, Незвал и Галас, Сейферт и Голан, именно тогда украшали Прагу Муха, Шалоун, Билек, Гочар, Кисела, Покорны, Швабинский. По всей стране открываются школы и высшие учебные заведения: в Брно — университет Масарика, в Братиславе — университет Коменского, в Праге — множество научно-исследовательских институтов и новых вузов. Гордостью чехословацкой промышленности стали обувные предприятия Томаша Бати и машиностроительные заводы компаний «Татра» и «Шкода-Пльзень», о которых мы более подробно расскажем в следующей главе.

Сильно изменилась за это время и сама Прага, хотя исторический центр ее сохранился в первозданном виде. Через Влтаву перебросили два новых моста — Либенский в 1928 году и мост Ирасека в 1931-м; по городу начали ходить автобусы, протяженность трамвайных путей достигла ста километров, появилось радио, с чехословацкой столицей было установлено регулярное авиационное сообщение. Прага стремительно росла: в начале двадцатых годов ее население составляло семьсот тысяч человек, а перед войной уже превышало миллион. Площадь города увеличилась до ста пятидесяти квадратных километров; в городскую черту были включены тридцать семь населенных пунктов, крупнейшими из которых являлись Смихов и Винограды. На Влтаве исчезли некоторые острова: протоки были засыпаны, и на соединенных с берегами островах разместились административные здания и торговые комплексы. Вацлавскую площадь перестроили с учетом все возрастающего автомобильного движения; поговаривали о строительстве метро, но этот проект пришлось отложить (первая линия пражского метро была сдана в эксплуатацию только в 1974 году). В тридцатые годы, несмотря на кризис, начал работать международный аэропорт, на улице На Поржичи открылся знаменитый универмаг «Белый лебедь», в южной части чехословацкой столицы поднялись корпуса киностудии «Баррандов». Прага приобретала современный облик.

В первые же дни после провозглашения независимости по всей Праге были сорваны таблички с немецкими названиями улиц и площадей, а вслед за ними исчезли символы монархии Габсбургов — пражане повалили Марианский столб на Староместской площади (ибо для них эта колонна олицетворяла трехвековое господство Габсбургов после поражения в битве у Белой горы) сбросили памятники императору Францу Иосифу и маршалу Радецкому; их ликующие толпы уничтожали все свидетельства австрийского господства. Зато в последующие годы Прага обогатилась новыми шедеврами ваяния и зодчества, новыми театрами и музеями, прекрасным Дворцом выставок (Велетржни палац), зданиями Городской библиотеки, юридического и философского факультетов Карлова университета, грандиозным монументом Яна Жижки на Виткове. Среди этих новых построек были уже упомянутые нами дом «У черной Мадонны», костелы святого Вацлава и Пресвятого сердца Господня, здание Банка чехословацких легионеров; появились также и новые чудесные витражи, статуи и картины, украсившие главную святыню города — кафедральный собор Святого Вита.

В годы Первой республики Прага, как и в минувшие века, была интернациональным городом, в котором жили чехи, словаки, немцы, евреи, а также тысяч двадцать представителей других национальностей, среди которых было много русских и украинцев, бежавших из большевистской России. Немцев насчитывалось около тридцати тысяч, но потом их стало больше: теперь, устрашившись Гитлера, в Прагу эмигрировали жители Германии. Среди них были выдающиеся деятели культуры и искусства: например, братья Генрих и Томас Манны, получившие чехословацкое гражданство.

Одни хотели спастись от большевистского террора, лагерей и расстрелов в ЧК, другие — от фашистов, уничтожения в гестапо и неизбежно надвигающейся войны. Но Прага их не защитила, не спасла и не спаслась сама. Ее ожидало тяжелое время, время новой неволи на целых пятьдесят лет.

Не хотелось бы заканчивать книгу на такой трагической ноте, и потому напоследок мы расскажем вам о некоторых уникальных чешских изделиях, которые представляют несомненный интерес для туристов.

Заметим, что Чехия издавна была родиной предприимчивых людей, чьи таланты не ограничивались только литературой и искусством, но имели также отношение к науке и промышленности. И немало всемирно известных первооткрывателей, которых традиционно считают австрийскими учеными, на самом деле принадлежат чешской науке, ибо они не только родились в Чехии, но учились, работали и совершали здесь свои открытия. Вот, например, Грегор Иоганн Мендель (1822–1884), заложивший основы теории наследственности. Большая часть его жизни прошла в Брно, где он учился и преподавал и где были опубликованы результаты его исследований. Знаменитый физиолог Ян Эвангелиста Пуркине (1787–1869), изучавший клеточное строение тканей, родом из Моравии; он возглавлял Физиологический институт в Праге, был одним из видных патриотов, так называемых «будителей», внесших большой вклад в дело национального возрождения. Физик и философ Эрнст Мах (1838–1916) — тоже мораванин из Брно; в тридцать лет он стал профессором физики в Карловом университете, а в 1879 году сделался его ректором. Можно вспомнить также Прокопа Дивиша (1698–1765), который занимался электростатикой и первым в Европе построил громоотвод, изобретателя корабельного винта Йозефа Ресселя (1793–1857), инженера-электротехника Фратишека Кржижика (1847–1941), запустившего в Праге электрифицированную трамвайную линию, физиолога Эдварда Бабака (1873–1926), изучавшего роль кислорода в обмене веществ, или Эмиля Голуба (1847–1902), врача и исследователя Южной Африки. Так уж и быть, пожертвуем Австрии отца психоанализа Зигмунда Фрейда (1856–1939): он хоть и родился в Чехии, однако всю жизнь работал в Вене. И, конечно, Чехии безраздельно принадлежат крупные ученые-химики XX века: основоположник полярографии, лауреат Нобелевской премии 1959 года, Ярослав Гейровский (1890–1967) и Отто Вихтерле (1913–1998), который изобрел силон и мягкие контактные линзы.

Гордостью Чехии стали две отрасли промышленности — машиностроительная и обувная. Томаш Батя (1876–1932), потомственный сапожник, не только основал чешскую «обувную империю», но фактически построил при своих заводах на территории Злина целый город: в особом архитектурном стиле, с жилыми домами для рабочих и необходимой инфраструктурой. Батя, несомненно, был гением легкой промышленности. Он начал свое дело в 1894 году (в восемнадцать лет!) — тогда денег у него хватило лишь на то, чтобы выкупить крохотную мастерскую, и, хотя он неоднократно попадал в стесненные обстоятельства и оказывался на грани краха, однако все-таки сумел создать мощное современное производство. Ни одна обувная фирма мира не могла с ним конкурировать; в 1925 году на предприятиях Бати трудилось более пяти тысяч человек, а число его фирменных магазинов в Чехословакии и за рубежом исчислялось сотнями. Томаш Батя выпускал недорогую, но качественную обувь и, что не менее важно, обеспечивал своих усердных служащих жильем и приличным заработком, за что они любили хозяина как отца родного (хотя с забастовщиками он бывал крут).

Другая легендарная чешская компания — «Шкода ауто». История ее началась в 1895 году в городе Млада-Болеслав, когда Вацлав Лаурин и Вацлав Клемент основали мастерскую по ремонту велосипедов. Сегодня концерн «Шкода» включает в себя более десяти компаний, производящих самую разную технику: от автомобилей, локомотивов, поездов метро и экскаваторов до оборудования для атомных станций. Любопытно, что фирма Лаурина и Клемента именовалась «L & К», тогда как название «Шкода» появилось на четверть века раньше. В 1859 году некий граф построил в Пльзене литейный и машиностроительный завод, а через десять лет его выкупил в собственность предприниматель Эмиль Шкода, имя которого и стало со временем настоящим брендом, названием огромного концерна с годовым оборотом в миллиарды долларов. Кстати, на счету компании «L & К», которая вошла в состав «Шкоды» в начале XX века, много славных дел: в период Первой республики ею были выпущены тысячи автомобилей, сотни танков, орудий, тягачей и другая военная техника.

Еще более давнюю историю имеет компания «Татра», основанная в 1850 году Игнацем Шусталой и выпускавшая поначалу коляски. Но уже в 1882 году «Татра» начала производить железнодорожные вагоны, а в конце XIX века — легковые автомобили и грузовики; в настоящее время тяжелые грузовики стали ее основной продукцией.

А теперь позвольте рассказать вам о двух гораздо более древних, чем машиностроение, ремеслах. Речь пойдет о добыче и обработке чешских гранатов и о производстве богемского стекла. Эти изделия прочно ассоциируются с Чехией, а гранат даже стал одним из ее национальных символов.

Существует много разновидностей граната, и тот, что издревле добывается в Чехии на обширной территории близ городов Турнов и Требница, — это темно-красный пироп; название самоцвета происходит от греческого слова «piropos» («подобный огню»). Действительно, в этом камне, которым Чехия с XIII–XIV веков снабжала всю Европу, мерцает загадочное темное пламя. Может быть, именно по этой причине пиропу приписывают магические свойства: способность вселить в своего владельца жизненную энергию и поддерживать ее; способность охранять хозяина от врагов и злых чар. Хорош пироп и в качестве подарка возлюбленной, ибо символизирует искренность и силу чувства. Заметим, что пиропы, как и алмазы, образуются в земных недрах при высоком давлении и иногда их находят в кимберлитовых трубках. Геологи, изучавшие месторождения чешских гранатов, установили, что пиропы здесь тоже сформировались в кимберлитовой трубке, но, к сожалению, не алмазоносной.

Правление Рудольфа II, страстного коллекционера, стало эпохой расцвета ювелирного дела в Праге. В это время в чешскую столицу перебираются великолепные мастера, чеканщики и гранильщики из Милана и Флоренции; волей императора создаются придворные мастерские по обработке гранатов. Пиропы обычно невелики, они составляют до трех-пяти миллиметров в диаметре. Рудольф же, по слухам, владел камнем очень крупного размера (предположительно, с куриное яйцо), который оценивался в сорок пять тысяч талеров. Так это или нет, неизвестно, а вот камень величиной с голубиное яйцо точно существует — он вставлен вместе с двумя другими гранатами и тремястами восемнадцатью бриллиантами в орден Золотого Руна, принадлежавший некогда саксонским королям.

Тридцатилетняя война принесла Чехии разорение и упадок, но даже в эти лихие годы добыча и обработка пиропов не прекращались. Новый подъем наступил во времена Марии Терезии, которая издала специальный указ, запретив вывоз из Чехии необработанных гранатов. В конце XVII и в XVIII веках гранаты входят в моду в Австрии и немецких землях: богатые дворяне и горожане предпочитают оправы из золота, люди менее состоятельные довольствуются серебром, сельские жители носят ожерелья из мелких камней. Перстни, браслеты, диадемы, даже гребни украшают темно-красными гранатами, ими инкрустируют дорогую посуду и вазы. Лавки, торгующие такими изделиями, открываются в Лондоне, Париже, Берлине и Петербурге.

В начале XIX века наполеоновские войны снова привели к спаду производства, однако он продолжался недолго. Гранат был тогда излюбленным камнем в России, и едва лишь отгремели сражения, как знатные русские дамы, посещавшие Европу, уже щеголяли в украшениях из этого самоцвета. В 1833 году Турнов посетил русский царь Николай I, пожелавший заказать драгоценный гранатовый убор для супруги. Популярность изделий из пиропа растет вместе с развитием чешских курортов: Карловых Вар, Франтишковых Лазней и других; сюда стремятся состоятельные люди, и тут процветает торговля ювелирными изделиями. Камень, ставший национальным символом Чехии, по-прежнему любим и во второй половине XIX века, в период национального Возрождения. В 1884 году открывается специальная школа шлифовщиков, граверов и ювелиров, ориентированная на обработку гранатов; чешские ювелирные изделия с успехом экспонируются на выставках в Праге, Вене, Барселоне и Лондоне. Да и в XX веке интерес к гранатам не упал, и этому, в частности, способствовала Всемирная выставка в Брюсселе.

Сегодня самая большая в мире коллекция изделий из гранатов находится в Пражском музее граната (ул. Майзелова, дом 1), однако ими можно полюбоваться и в других местах: в Музее декаративно-прикладного искусства в Праге, в Моравской галерее в Брно, а также в музеях городов Турнова и Требницы.

Другим сугубо чешским чудом является богемское стекло: сегодня мы называем так высококачественное стекло и хрусталь, изделия из которых часто украшают серебром, золотом и драгоценными камнями. А вообще традиция производства изделий из стекла в Чехии очень давняя и восходит к XIV веку. Уже в те времена чешское стекло отличалось исключительно высоким качеством и его производилось больше, чем в других странах Центральной Европы. Изделия, как правило, были окрашены в зеленый, иногда коричневый или желтоватый цвета, и, как установили археологи, стеклянная посуда отнюдь не являлась редкостью в хозяйстве горожан. Для Средневековья характерны огромные бокалы высотой сорок-пятьдесят сантиметров, отделанные в качестве украшения стеклянной нитью.

Условия для производства стекла в Чехии оказались идеальными: там было из чего строить печи и чем их топить, имелось вполне достаточно качественного кварца и известняка, а также в изобилии рек и ручьев, чтобы приводить в действие устройства для дробления кварца и гранильные станки. Самые первые стеклодувные мастерские возникли в районе Шумавы, где очень много лесов, в Яблонце, Крконошах и некоторых других местах. Очевидно, быстрое развитие стекольного производства связано с масштабным строительством, которое началось при Карле IV, а также с прогрессом в изобразительном искусстве. Так, император пожелал украсить собор Святого Вита стеклянной мозаикой, для чего был выписан мастер из Венеции: другие церкви и дворцы тоже нуждались если уж не в современных украшениях, то хотя бы в стеклах для окон.

В XVI веке чешское стекло уже успешно конкурирует с венецианским и вытесняет немецкое. В архивах баварского города Аугсбурга сохранился любопытный документ, датированный 1597 годом: это жалоба некоего стекольщика Себастьяна Хохштеттера, выражающего недовольство тем, что хотя он много лет поставлял свои изделия в баварские города, однако теперь его товар не покупают, предпочитая ему стекло из Чехии. И немудрено! К тому времени в Чехии имелись уже тридцать четыре стеклодувные мастерские, изделия которых пользовались неизменным спросом.

Однако самый славный период в чешском стеклоделии начался на рубеже XVII–XVIII веков, когда удалось создать так называемый «чешский горный хрусталь» — прозрачное тяжелое стекло, напоминающее существующий в природе минерал. Вскоре его научились гранить, шлифовать и украшать гравировкой, после чего прекрасные изделия чешских мастеров потеснили на рынке украшения венецианских ювелиров. Чешские стеклодувы и ювелиры становятся востребованными в других державах, они отправляются в Швецию, Голландию, Англию, где успешно конкурируют с итальянскими мастерами. В Россию в XVIII веке перебралось столько чешских стекольщиков, что власти даже издали в 1772 году специальный указ, предостерегая мастеров от «русских соблазнителей», которые хотят переманить к себе чуть ли не всех стекольщиков страны.

В том же XVIII веке стекольное художество получило новый импульс, связанный с производством хрустальных люстр и богато украшенных зеркал. Люстры (разумеется, еще не электрические, а предназначенные для свечей) пользовались огромным спросом, ими украшали королевские дворцы в Париже, Лондоне, Петербурге, Вене. За властительными особами потянулись дворяне, тоже желавшие, чтобы в их домах пламя свечей дробилось и играло радужным светом в хрустальных подвесках. Накануне коронации Марии Терезии в Праге был создан новый тип люстр (его так и назвали — «Мария Терезия»); кстати, эта модель, уже в электрическом варианте, выпускается до сих пор. Пройдет совсем немного времени, и всевозможные люстры из богемского стекла украсят театры Праги и здание римской оперы, миланскую «Ла Скала» и гостиницу «Уолдорф Астория» в Нью-Йорке, а также соборы, правительственные резиденции и множество других мест по всему миру.

Во второй половине XX века чешские мастера научились создавать стеклянные скульптуры и изделия, которые можно назвать картинами. В 1958 году Станислав Либенский и Ярослава Брыхтова продемонстрировали на Всемирной выставке в Брюсселе целую стену из стекла, где стеклоблоки были украшены так называемыми «звериными мотивами». Эта уникальная работа чешских мастеров была удостоена специальной премии.

И напоследок рекомендация чисто практического характера. Хотя в Праге несколько магазинов, где можно купить богемское стекло, но мы советуем вам обязательно посетить фирменный магазин «Богемия кристалл гласс» на Парижской улице, 2. Правда, изделия, которые там продаются, стоят довольно дорого. Ну и что? Любоваться ими можно бесплатно.

Так получилось, что в 1992 году мне посчастливилось дважды побывать в Чехословакии. В мае я отправился с докладом на очередную научную конференцию в Оломоуц. И хотя книга наша посвящена Праге, однако и Оломоуц достоин того, чтобы сказать о нем несколько слов. Это древнейший чешский город, по одной из гипотез историков, основанный на месте самого северного лагеря римлян, который находился тут еще во II веке нашей эры. Во всяком случае, в VI веке здесь уже совершенно точно существовало славянское поселение, а первое письменное упоминание об Оломоуце относится к 1055 году.

Город лежит на обоих берегах реки Моравы, около брода, по которому в X–XI столетиях проходил путь, связывавший Восточную Европу с Западной. В середине XII века здесь был воздвигнут замок, а в XIII веке Оломоуц стал королевским городом и долгое время являлся столицей Моравии. Естественно, что с ним связано немало событий чешской истории, самым известным из которых стала загадочная гибель юного Вацлава III: ведь именно здесь, в 1306 году, во время подготовки похода на Польшу, был убит последний король из династии Пршемысловичей.

По обилию старинных зданий и исторических памятников Оломоуц считается вторым после Праги городом в Чехии — так, во всяком случае, говорили мне местные патриоты. Действительно, во многом этот город не уступает столице — здесь имеются своя Вацлавская площадь и другие площади, украшенные чудесными фонтанами, а также дворец королей Пршемысловичей, кафедральный собор святого Вацлава, костел святого Мауриция (Маврикия) с удивительными башенными часами, костел Девы Марии Снежной и множество иных церквей. Здесь есть интересные музеи, тут можно посетить знаменитую выставку цветов, а Оломоуцкий университет, второй из старейших в Чехии, основан в 1573 году, всего на какие-то двести двадцать пять лет позже Пражского (ныне он носит имя Палацкого).

В Тридцатилетней войне Оломоуцу сильно не повезло: город был захвачен шведами, которые удерживали его целых восемь лет. За это время христолюбивое протестантское воинство подчистую разграбило Оломоуц и почти полностью его разрушило. Многое, правда, потом восстановили, но ряд зданий, костелов и других исторических памятников относится уже к XVII–XVIII столетиям, например, костел, названный в честь моего небесного покровителя святого Михала (Михаила). После бедственных событий Тридцатилетней войны роль моравской столицы перешла к Брно; сейчас в Оломоуце сто с лишним тысяч жителей, а в Брно — вчетверо больше.

Планировка города очень любопытна; его центр окружен парками, которые переходят друг в друга: парк Сватоплука Чеха — в парк Сметаны, тот — в парк Безруча и так далее. Возможно, я ошибаюсь, но мне запомнились такие цифры: вроде как длина этих парков составляет несколько километров, а ширина — от трехсот до пятисот метров. Все, что внутри парковой зоны, это седая почтенная древность: именно там находятся костелы, соборы, дворцы, музеи, университет и чудесные площади с фонтанами. Все, что располагается снаружи парков, считается новостройками, даже если дома там были возведены в XIX веке. Да уж, Оломоуц по праву считается сокровищницей старины!

В ноябре 1992 года я снова приехал в Прагу. Помнится, передо мной тогда стояли две задачи: навестить в Пльзене, в НИИ концерна «Шкода», Ярослава Фиалу, передать ему наши программы на опытную эксплуатацию, а затем сделать то же самое в Праге, в Институте атомной физики. Наше ленинградское объединение «Буревестник» снабжало рентгеновской аппаратурой нефтехимические предприятия Румынии, вузы и НИИ Болгарии, Венгрии, Польши и ГДР, но наиболее тесные связи установились за долгие годы с Чехословакией. Здесь работали самые квалифицированные специалисты, они активно сотрудничали с европейскими странами, с Канадой и США, часто устраивали симпозиумы и конференции, на которые приглашали иностранных ученых, и чехословацкая наука была, как говорится, на высоте.

Так вот, дело было в 1992 году, на дворе стоял ноябрь. В Петербурге это мрачный месяц: небо серое, низкое, постоянно идут дожди, парки усыпаны бурыми листьями, и все застыло в ожидании первого снега. Иногда снег ложится сразу и надолго, а временами не спешит, укроет землю на день-другой и исчезнет, оставив грязь и лужи. Но в Праге было солнечно, листва еще только начала опадать, и склоны холмов на левом берегу Влтавы оделись в багрянец и золото. Помню, что в тот раз я не ходил в музеи и даже не заглянул в магазин русской книги, а бродил в свободные вечера по Малой Стране, по Старому и Новому Городу, любовался пражской осенью, стоял на Карловом мосту, глядя на неторопливые речные воды. Признаться, меня мучило предчувствие, что теперь я долго не увижу Прагу, и основания для этого были: на родине творилось что-то непонятное, прошлым летом случился путч ГКЧП, словно Россия вдруг стала Аргентиной или Парагваем; рубль падал, мой институт, как и другие научные учреждения, балансировал на грани пропасти, и, похоже, будущее ничего хорошего не сулило.

В общем-то, эти предчувствия оправдались. Я распростился с Прагой на целых восемнадцать лет, и эти годы вместили массу событий, о которых читателям известно не хуже меня. Да, немало пришлось пережить моей Родине и моим соотечественникам. Однако многие бывшие страны социалистического лагеря тоже хлебнули лиха. И если говорить о Чехии, то здесь возврат к свободе, демократии и частному предпринимательству свершился в самой мягкой форме: не зря ведь революция тут была «бархатной». Удивительное дело: произошла революция, и при этом никого не повесили, не расстреляли, не выбросили из окна и не упекли на долгие годы за решетку! Я полагаю, причина тут в следующем: чешский народ тверд и упрям, но незлобив и разумен; чехи как бы молча договорились не устраивать «охоту на ведьм» и отпустить друг другу прежние грехи. Да и с первым президентом чехам тоже повезло, выбрали они философа и литератора, а не бывшего партийного функционера.

Словом, я вновь оказался в Праге спустя восемнадцать долгих лет. Что случилось со мной самим за эти годы? В общем-то, не произошло ничего страшного: исчез физик доктор N., появился писатель Михаил Ахманов. Сидит он сейчас у компьютера в своем любимом Петербурге и пишет про свою любимую Прагу: про ее дворцы и храмы, про века ее славы и бедствий и про ее великих королей и гениев. Так что я доволен своей судьбой: не каждому так повезло — получить второй шанс, вторую жизнь! В этой новой жизни мне тоже удалось кое-что повидать, но, вспоминая поездки в другие страны, я вдруг выяснил любопытный факт: оказывается в Чехии (Чехословакии), в Праге, я бывал столько раз, сколько во всех других местах вместе взятых.

Стоит ли спрашивать, почему?.. Вся наша книга и есть ответ на этот вопрос.

Итак, 2010 год, июнь месяц. Я снова в Праге. Стою на площади у Пороховой башни, гляжу на пестрые толпы пражан и туристов. Нет рядом друзей моей юности, и от этого на сердце становится горько… Но зато со мною рядом Владо Риша, мой новый друг.

После смерти князя Жибржида во владение чешскими землями вступил его сын Брунцвик. Молодой государь отличался благородством и справедливостью, но в королевстве своем надолго оставаться не собирался — не давали ему покоя мысли о геройстве и подвигах отца. И вот, на третий год своего правления, решил он отправиться в поход, чтобы мир посмотреть и величие и славу своего Отечества умножить.

— Мой отец добыл знак орла, а я добуду знак льва, — так молвил князь, открыв свои намерения молодой жене, прекрасной Неомении.

Сильно опечалилась княгиня, узнав о решении мужа. Стала упрашивать его остаться, не подвергать себя великой опасности, но Брунцвик не уступал. Горько заплакала она, обняла князя и со слезами умоляла не оставлять ее одну в грусти и печали. Принялся Брунцвик нежно успокаивать супругу и пообещал, что не оставит ее без опоры и заботы. Попросил он отца ее помочь дочери управлять землями Чешскими и всячески заботиться о ней, пока муж не вернется. А после, сняв с пальца перстень, сказал Брунцвик жене:

— Оставлю я тебе перстень свой, а твое кольцо заберу себе, в знак нашей верности, дабы всегда помнили мы друг о друге. Не верь никому, что бы обо мне ни услышала, пока сама не увидишь перстень, который я уношу с собой. Если же семь лет пройдет и не увидишь его, знай: меня уже нет в живых.

Лишь только прибыл в замок отец княгини, приказал молодой государь седлать тридцать коней, и, собравшись с дружиной в путь, распрощался с женой Неоменией и ее отцом и отправился в дальнее странствие на поиски славы и приключений, как подобает храброму и доблестному рыцарю. Много стран и земель миновал Брунцвик, все дальше и дальше продвигаясь со своими рыцарями и оруженосцами, пока не добрался до берега широкого моря. Но эта преграда не остановила молодого князя и не заставила повернуть назад. Раздобыл он корабль, погрузил на него дружину и лошадей и пустился в плавание в неизведанные края.

Как отчалили они от берега, долгое время дул им в спины попутный ветер. Но однажды ночью, когда уже четверть года проплавали они по морям, ветер вдруг переменился, море разбушевалось, яростные волны стали швырять корабль то вверх, то вниз, в самую пучину морскую. И тогда страх и тревога овладели мореходами. Еще больше испугались они, когда увидели во тьме яркий желтый свет и почувствовали, как обволакивает их сильный дурманящий запах. Испугались потому, что знали: тот свет и тот запах исходят от Янтарной горы. Все люди, и звери, и корабли, что окажутся в пятидесяти милях от этого острова, будут притянуты неодолимой силой, и каждый, кого притянет гора, никогда не сможет ее покинуть. Тщетно молили Бога мореходы, прося послать им перемену ветра, однако ветер все также гнал корабль в сторону Янтарной горы. И, как только приблизились они к ней на пятьдесят миль, стрелою полетело судно вперед, на желтый свет, пронизавший все пространство бушующих волн.

Достигнув берега, корабль внезапно остановился. Ветер стих, волны улеглись. Посредине острова возвышалась Янтарная гора. Брунцвик вместе с дружиной и конями высадился на сушу. Уже светало, и в первых лучах солнца увидели они, что остров пустынен и безлюден. Обойдя его весь, мореходы заметили на берегу множество истлевших и полуразрушенных кораблей, среди обломков которых белели под палящими лучами солнца человеческие кости. Тоскливо стало на сердце у молодого князя. Увидев останки тех, кто сгинул здесь навсегда, и сам он, и его дружина, поняли, какой печальный конец ждет их самих. Кругом, куда ни кинь взгляд, одна бескрайняя морская ширь, и лишь зеленоватые волны сливаются с небом в необозримой дали.

Понемногу пришли мореходы в себя, отдохнули, подкрепили свои силы, и тогда решил Брунцвик попробовать выбраться с ненавистного острова. Погрузились они опять на корабль, расправили паруса, отчалили от берега и, изо всех сил налегая на весла, стали грести и грести без остановки, стремясь уплыть как можно дальше. Когда корабль набрал скорость, в сердцах мореходов возникла надежда, что смогут они преодолеть колдовскую силу Янтарной горы. Еще крепче взялись гребцы за весла, от напряжения багровела их кожа, и пот ручьями струился по усталым телам. Судно двигалось быстро, но вдруг ход его замедлился, а потом и совсем прекратился, будто корабль стал на якорь. И опять они оказались у Янтарной горы.

Страшно разочаровала и опечалила эта неудача Брунцвика и его дружину, с тоской думали они о том, что теперь уже навеки суждено им остаться в этом гиблом месте. Но пока хватало на корабле запасов провизии, надежда на спасение не покидала мореходов, и еще два раза пытались они вырваться из тисков колдовской горы. Да только снова и снова оказывались у берега, как и в первый раз.

Когда закончились на корабле припасы, перебили рыцари коней и питались их мясом. Последним зарезали и съели коня Брунцвика, а потом настал безжалостный лютый голод. Напрасно искали люди пропитание — не нашлось на острове ни единого зернышка, ни птицы — ничего, что годилось бы в пищу. Они еще ждали и надеялись, что Божья милость не оставит их, но надежды таяли, все было напрасно, и тогда отчаяние и безысходность овладели мореходами. Отдав себя на волю судьбы, они безучастно сидели и лежали на берегу возле судна и ждали смерти. И смерть забирала одного за другим.

Остались в живых на острове под Янтарной горой только Брунцвик да старый рыцарь по имени Балад. И вот как-то раз, сидя на берегу и с тоскою всматриваясь в бескрайний морской простор, старый Балад вдруг сказал князю:

— Господин мой! Если бы знала твоя жена, если бы знали твои земаны о той беде, что постигла нас!..

Еще печальнее стало Брунцвику от его слов.

А старый рыцарь продолжал:

— Не грусти, мой добрый господин! Если ты последуешь моему совету, то сможешь спастись и выбраться отсюда. Правда, не знаю, в какое место попадешь.

— А как же ты? — отозвался Брунцвик.

— Обо мне не беспокойся, я стар, и я не в счет. Видно, суждено мне лечь здесь навсегда. А ты, когда спасешься и достигнешь родной земли, помяни меня добрым словом, меня и мою верную службу.

— Какой же совет ты хочешь мне дать? — спросил старого рыцаря Брунцвик.

— Помнишь, господин мой и князь, как сюда на остров, в первый год нашего плена, прилетала огромная птица гриф? И на другой год она прилетала снова. Наверное, и в этом году опять прилетит, ибо думается мне, что каждый год прилетает гриф на эту гору. Птица эта сможет забрать тебя отсюда.

— Но как? — удивился молодой князь.

И тут старик указал на конскую шкуру, что лежала возле корабля, и попросил князя завернуться в нее, взяв с собою меч. Брунцвик последовал совету Балада, и, когда он так сделал, старый рыцарь стянул шкуру ремнем и отнес ее на Янтарную гору.

Через некоторое время в воздухе раздался страшный шум, и резко, словно перед бурей, подул ветер. Это летела птица гриф. Когда она появилась над горой, почудилось, будто повсюду наступила кромешная тьма. Мгновение парил гриф в воздухе на распластанных исполинских крыльях, потом ринулся вниз, схватил точно зернышко шкуру с Брунцвиком, и, взметнувшись в небо, полетел прочь. Под Янтарной горой снова стало тихо и пустынно; лишь печальные тени истлевших кораблей недвижно лежали на берегу, да белели кости погибших людей.

Но один живой человек еще оставался на острове. Старый верный рыцарь Балад, обессилевший от голода, сидел на песке, опираясь на обломки корабля, и печально смотрел в небо, на огромную птицу, почти уже пропавшую в небесных далях, уносившую его молодого князя неведомо куда.

Гриф летел быстро и сильно, нес Брунцвика над морскими просторами три дня и три ночи, все дальше от Янтарной горы, преодолевая сотни и сотни миль. Над пустынными скалами исполинская птица сбросила добычу в гнездо своим птенцам и тут же, взмыв в небо, опять улетела на поиски пропитания. Голодные птенцы набросились на лакомый кусок и, яростно крича, стали клевать и щипать лошадиную шкуру, в которую был завернут Брунцвик. Он же, почувствовав себя свободнее, выхватил меч, взмахнул им и порубил молодых грифов.

Спасшись, князь бросился бежать без оглядки и отдыха по неприветливым горам, через безлюдные пустоши и лесные дебри, пока не добрался до края глубокой лощины. Едва ступив в ее пределы, услышал он яростный рык и рев. На мгновение Брунцвик задумался, решая, как поступить. Дорога назад была отрезана, значит, оставалось идти только вперед, доверившись Божьей воле, и молодой князь двинулся навстречу опасности. Но у высокой скалы остановился, пораженный необычным зрелищем — жестокой битвой чудовищного дракона и льва. Страшный бой шел не на жизнь, а на смерть, и вся лощина была наполнена свирепым ревом, от которого сотрясались деревья и скалы.

«О, мой Боже, подскажи, кому помочь? — размышлял Брунцвик, укрывшись неподалеку и наблюдая за сражением. Затем подумал: — Я отправился в путь в поисках знака льва и столько испытал, чтобы добыть его… Значит, я должен помогать льву, и будь что будет!»

Приняв такое решение, князь обнажил клинок и обрушил его на зеленоватого, отливающего металлическим блеском дракона с девятью головами. Он рубил и рубил, отсекая драконьи головы. А в это время лев, весь залитый кровью, измотанный смертельной схваткой, отполз в сторону, чтобы собраться с силами. Брунцвик остался один на один со страшным чудовищем и сражался мужественно, но в иные мгновения казалось ему, что дракон непобедим. Молодой рыцарь устал и ослабел, но все еще оборонялся и наносил ответные удары. И в тот момент, когда он совсем изнемог, лев в гигантском прыжке пал на дракона, как молния, и разорвал чудовище пополам.

Однако Брунцвика теперь подстерегала другая опасность — он не знал, как поведет себя лев. А зверь смиренно лег у ног князя, и, когда тот поднялся и двинулся в путь, лев последовал за ним. Не отставая, он шел шаг в шаг, куда бы ни свернул Брунцвик. Не нравилось это князю, ибо не доверял он льву и был бы рад от него избавиться.

И вот, насобирав желудей и орехов, Брунцвик взобрался на высокий дуб и спрятался там в густой листве на крепком толстом суку. Он ждал, когда лев уйдет. Тянулись минуты и часы, прошла половина дня, а лев все сидел под дубом и смотрел вверх на густую крону. Настала ночь, утренний холод разбудил задремавшего было молодого рыцаря, но, едва открыв глаза, он вновь увидел льва. Дикий зверь сидел под дубом, словно верная собака. Так продолжалось весь следующий день, потом опять настала ночь, но лев не сдвинулся с места, все так же глядя с тоскою на крону дерева. На третий день сидения Брунцвика на дубе лев вдруг издал протяжный, полный печали рык, да такой мощный, что дуб закачался, и князь, не удержавшись, рухнул на землю.

Он очень ослабел от голода, да еще вдобавок сильно ударился, и не мог встать. И тут на помощь Брунсвику пришел лев. Он куда-то убежал, но вскоре вернулся, неся добычу, мертвую серну, которую положил к ногам Брунцвика. Понял молодой рыцарь, что был несправедлив ко льву и может теперь его не бояться. И когда лев положил свою огромную голову ему на колени, князь погладил его по густой гриве словно верного пса.

Он признал льва своим другом и полюбил его, а тот остался предан своему господину и хозяину на протяжении всех их долгих скитаний. Три года плутал Брунцвик по безлюдным горам и лесам, и лев все время сопровождал его, загоняя дичь и добывая ему пропитание.

Однажды с вершины высокой горы заметил князь вдалеке морской берег и остров, а на острове — замок. Обрадовался он, ибо впервые за долгое время странствий увидел человеческое жилье, и тут же направился к морю, прося Бога дать ему сил туда дойти. Но минуло целых пятнадцать дней, пока он смог преодолеть пустынные горы и добраться до морского берега.

Здесь, на берегу, засыпанном песком и камнями, Брунцвик, движимый надеждой добраться до замка, который он увидел с горной вершины, начал рубить мечом деревья и ветви, сносить их к морю и строить плот. Он спустил плот на воду как раз в тот день, когда лев ушел за добычей. Сделал он это намеренно — не хотелось князю брать льва с собой, ибо думал он, что будет зверь ему помехой.

Но как только плот отчалил от берега, вернулся лев, неся в зубах добычу. Увидев, что происходит, бросил лев свой охотничий трофей, зарычал и кинулся в море вслед за хозяином. Он промчался по мелководью огромными прыжками, зацепился лапами за плот и так плыл довольно долго, пока Брунцвик, растроганный его верностью, не сжалился и не помог льву взобраться на это хлипкое подобие суденышка. Теперь они плыли вместе на утлом плоту: на одном конце — рыцарь, на другом — лев.

Девять дней и ночей носили их волны, играли с ними, швыряли плот, и не раз молодой князь оказывался в воде то до пояса, то по самое горло. Небо было сумрачным, море штормило, но, всматриваясь в густую мглу, сумел Брунцвик разглядеть темные очертания гор. Когда же небеса прояснились, стала видна Карбункуловая гора, сиявшая красным светом, который озарял им путь во мраке. В лучах восходящего солнца был виден тот самый замок, что заметил Брунцвик с горы, и, пристав к суше, князь и его верный лев направились к нему.

В том замке правил король Олибриус. Вид он имел весьма диковинный: одна пара глаз располагалась у короля на лице, а другая — на затылке. Но еще более странно выглядели королевские придворные: попадались среди них одноглазые и одноногие, у других на голове торчали рога, у третьих имелось по две головы, причем у некоторых из них головы были песьи; кое-кто казался рыжим, словно лиса, а кое-кто наполовину серым, наполовину белым. Некоторые походили на великанов, а иные — на карликов, мельтешащих среди великаньих ног. Брунцвику тут не понравилось, и он решил поскорее покинуть замок. Но Олибриус не отпустил его и принялся выспрашивать, по своей ли воле явился гость на остров или по принуждению.

— Земли свои я покинул по доброй воле, а сюда привели меня важное дело и нужда, — сказал королю Брунцвик. — прошу, государь, помоги мне в стремлении моем воротиться в родные края.

Но на это промолвил король:

— Отсюда ты сможешь уйти только через железные врата. Но я тебе их не открою, пока не освободишь мою дочь, похищенную страшным драконом по имени Василиск.

Понял молодой рыцарь, что выхода у него нет: если не он спасет королевскую дочь, то придется ему жить среди здешних уродцев придворных. И потому решил он отправиться за принцессой. Тотчас снарядили корабль, и Брунцвик вместе с верным львом поплыл на драконий остров выручать из плена дочь Олибриуса.

На остров князь добрался без затруднений, но проникнуть в замок было нелегко. В него вели трое ворот, и каждые врата охраняло лютое чудовище. Брунцвик вступил в схватку с этими тварями, и от ворот к воротам битва становилась все более упорной и жестокой. Не одолеть бы этих чудовищных стражей князю, если бы не помощь верного льва. Всякий раз, когда хозяин изнемогал в бою, храбрый лев мчался на выручку и, принимая на себя удары, давал возможность Брунцвику передохнуть и собраться с силами. Так, поддерживая друг друга, проникли они наконец в замок.

В роскошном зале нашел молодой рыцарь дочь короля Олибриуса, девушку необычной красоты и прелести, от пят до талии увитую змеями. Увидев князя, она страшно изумилась: никак поверить не могла, что он победил чудовищ, стороживших ворота. Принцесса подумала сначала, что те ужасные стражники просто уснули на своем посту. Когда же она узнала, что чудища на самом деле мертвы, то стала умолять Брунцвика, чтобы он не подвергал себя опасности и покинул замок, пока не поздно. Пусть даже и смог он уничтожить жутких стражей, однако победить Василиска с его дружиной Брунцвику будет не по силам. А час, когда в замок обычно возвращались Василиск и его свита, уже близился.

Но Брунцвик не испугался и приготовился к встрече с драконом. Внезапно скопище всяких ползающих, шипящих и переплетающихся в клубок гадов, ящеров, диковинных чудищ и уродов стало заполнять огромный зал. Брунцвик не медля вступил в бой со всей этой нечистью. Благодаря перстню, который дала ему принцесса, стал рыцарь сильнее в двадцать раз, а желание спасти несчастную девушку придавало ему решимости и отваги. И верный лев в этой схватке храбро помогал своему господину. Он расшвыривал чудищ, раздирал их когтями, рвал зубами и разгрызал на куски. Вся эта свивающаяся в кольца и злобно шипящая дружина Василиска была уничтожена мечом молодого рыцаря и его отважным львом.

Только одержал Брунцвик эту победу, как страшный гром потряс зал, и сам Василиск, дракон с восемнадцатью хвостами, отливающими металлом, обратил свою огненную пасть на противников. Туго пришлось князю, нелегкой была битва с драконом. Устал молодой рыцарь, оборонялся он и наносил врагу могучие удары, ранил его не раз, но и сам был весь изранен, часто оказывался на земле и, утирая кровь, что текла из ран, снова поднимался на бой. И всегда рядом был верный лев, приходивший на выручку хозяину, чтобы тот мог передохнуть и снова ринуться в бой.

Жестокая схватка длилась весь вечер, всю ночь и все утро до самого полудня. Лишь тогда упал Василиск, вытянулся и издох. Но молодой князь, весь покрытый ранами, тоже лежал на земле словно бездыханный. И тогда взялась за дело дочь короля Олибриуса: промыла рыцарю раны, перевязала и лечила так усердно, что на девятый день поднялся князь и, вместе с королевской дочерью и львом, воротился на корабле в замок ее отца.

Думал Брунцвик, что в тот же день король Олибриус откроет железные врата и отпустит его в родную землю. Но король, радостно обнимая прибывших, о железных вратах и словом не обмолвился. Стал он уговаривать князя остаться у него навсегда: Африке, королевской дочери, очень полюбился храбрый спаситель, и теперь желала она стать его супругой. Вспыхнул гнев в сердце Брунцвика, и с горечью упрекнул он короля Олибриуса в неблагодарности. Но сейчас неоткуда было ждать ему совета и помощи, вот и вышло так, что мечтал он получить свободу, а получил королевскую дочь в жены.

Но мыслями князь всегда был далеко от этих мест, в родном отечестве, у своей Неомении. Чем дальше, тем больше он тужил и тосковал по любимой жене. Часто сиживал Брунцвик на морском берегу и печально вглядывался в бескрайнюю даль, высматривая, не появится ли какой-нибудь корабль, не помогут ли ему вырваться на свободу. Но в безбрежном просторе не мелькал ни один парус, ни одно судно не всколыхнуло зеленых волн, лишь солнечные лучи сверкали в рокочущих морских водах, и в этом рокоте тонули тяжкие вздохи Брунцвика.

Временами, бродя в одиночестве по замку, со всей силой страсти проклинал молодой рыцарь короля Олибриуса, его дочь и всех их уродливых подданных. И вот однажды прогуливался князь по коридорам, лестницам и залам и набрел на подвал, который до тех пор ни разу не видел. В подвале заметил он на каменном столе старинный меч без рукояти. Вынул Брунцвик клинок из ножен, разглядел со всех сторон и поразился его удивительной красоте, его сияющей и острой стали. Меч был так хорош и так приглянулся молодому рыцарю, что снял он рукоять со своего клинка, надел на старинный меч и вложил его себе в ножны, а свой прежний меч оставил на каменном столе.

Сделав это, Брунцвик побыстрее покинул подвал и ни с кем ни словом не обмолвился, где он был. Повстречав свою супругу, он с небрежным видом спросил у Африки, что за меч лежит на каменном столе в подвале замка. Услышав об этом, принцесса так перепугалась, что тут же побежала и закрыла подвал на девять замков. Но Брунцвик продолжал ее расспрашивать о загадочном мече и о том, почему его так старательно прячут.

— Если бы ты знал, какая в нем скрыта сила! — только и сказала Африка, не промолвив больше ничего.

Брунцвик, однако, все просил и просил ее поведать о тайне меча, успокаивая принцессу тем, что опасаться не нужно — ведь ключ от подвала все равно хранится у нее. И вот, уступив расспросам князя, молвила королевская дочь:

— Ну, если хочешь знать, слушай! Тот меч имеет волшебную силу. Если вынуть его из ножен и сказать: одна голова, двадцать, тридцать, сто, тысяча голов — с плеч долой! — то это тотчас исполнится, в то же мгновение полетят на землю срубленные головы.

Посмеялся Брунцвик и сделал вид, что не поверил ее словам, но все рассказанное женой крепко держал в памяти. И стал он размышлять, как бы ему убедиться в чудодейственной силе меча. Однажды несколько уродцев-придворных, рыжих, серых, горбатых, двухголовых и с песьими головами, зашли в его покои. Выхватил тогда молодой князь меч и прокричал:

— А ну-ка, меч, этим чудищам — головы долой!

И полетели мигом с плеч головы придворных. Собрал их Брунцвик и выбросил в море. А через некоторое время, когда король Олибриус с дочерью и своими приближенными сидели за столом, обнажил внезапно Брунцвик чудесный меч и воскликнул:

— Ну, грозный мой меч, этим чудищам и королю с принцессой, всем головы долой!

И тут же все свершилось, как он и приказал. Брунцвик, отомстив королю и его дочери за неблагодарность, оставил убитых, покинул дворец и стал скорее собираться в дорогу. Открыв железные врата, он прихватил провизию, золото и драгоценности, погрузил все на корабль и вместе с верным львом с радостью отплыл от берега, направляясь в свое отечество.

Дул попутный ветер, море было спокойно, и ни одного корабля не встретилось Брунцвику. Только на седьмой день плавания показался вдали неведомый остров. Высокие ветвистые деревья тянулись там к небу, и среди зелени мелькали дома удивительной красоты. Ветер доносил звуки чарующей музыки, весело звенели фанфары, рокотали барабаны, волшебный хор мужских и женских голосов наполнял пением воздух над морскими водами. Непонятная тоска овладела сердцем молодого князя; неодолимое желание увидеть людей, сладкоголосая музыка, — все манило его к острову.

Судно причалило, и Брунцвик увидел великое множество народа: пеших и конных, облаченных в бархат и разноцветные шелка, статных мужчин и стройных пышноволосых дев. Все они предавались бесконечному веселью. Одни на конях с роскошными сбруями состязались в шутливых турнирах, другие пели и танцевали на вольном просторе. Стоило князю ступить на берег острова, как тут же сбежались к нему со всех сторон юноши и девушки, крича:

— Как ты попал к нам? Ну, раз пришел сюда, теперь будешь с нами танцевать и веселиться. Не отпустим тебя, навсегда останешься среди нас!

Красивые женщины тянули к нему руки, мужчины окружили его толпой, дружелюбно улыбаясь. Но Брунцвик догадался, как опасно это сладкое веселье, какая погибель таится для него в беспечных утехах. Встряхнулся молодой князь, выхватил свой клинок и воскликнул:

— А ну-ка, меч, тем, кто поближе ко мне, — головы с плеч долой!

И немедленно все так и свершилось, покатились головы на землю. Но остальные не испугались, надвинулись на Брунцвика и продолжали кричать:

— Из наших рук не уйдешь, будешь теперь с нами танцевать да на конях скакать! Мы асмодеи, нечистая сила, и здесь — наша власть!

Услышав ах слова, рыцарь снова выхватил меч и прокричал:

— А ну-ка, меч, всей этой нечисти — головы долой!

И мигом полетели с плеч все бесовские головы. А Брунцвик поспешил оставить проклятый остров, сел на свой корабль, и поплыли они с верным львом дальше. Много недель блуждал в море молодой князь и наконец увидел на берегу прекрасный сияющий город. Бросив якорь, сошел он с корабля и отправился в сторону города вместе со львом. Ни единого человека не повстречали они на своем пути; в распахнутых настежь городских воротах, на улицах и площадях — всюду царила тишина. Прекрасный город словно вымер. Двери в домах не заперты, внутри все богато убрано, накрытые столы ломятся от яств и вина.

Долго бродил Брунцвик от дома к дому и вдруг услышал громкую музыку — играли на трубе и барабане. Увидел он, как в город входит войско. Впереди на вороном коне ехал предводитель, король Астриолус. При виде солдат решил князь, что хорошего тут ждать нечего, и хотел было вернуться на корабль. Но его уже окружили воины Астриолуса и стали допрашивать, зачем и как он очутился в здешних местах.

— Я пришел сюда потому, что мне так было угодно, — ответил им Брунцвик. — И знайте, что я вас не боюсь.

Привели его воины к своему королю, и сказал князю Астриолус:

— Присягни, что останешься с нами навечно, или прикажу посадить тебя на огненного коня.

— Не страшны мне твои угрозы, — отвечал ему молодой рыцарь. — С Божьей помощью выстоял я в самых тяжках испытаниях, и сейчас Бог меня не оставит.

Приказал Астриолус привести, не медля, огненного коня.

Но едва только четверо слуг схватили Брунцвика и стали подталкивать его к коню, обнажил он свой меч и воскликнул:

— А ну-ка, меч, этим четырем — головы долой!

И тут же полетели головы, а тела лев разорвал на мелкие куски.

Разъяренный Астриолус кликнул все свое воинство. Прибыли под рев труб и барабанный бой тысячи и тысячи воинов, окружили Брунцвика со всех сторон. Но не испугался князь, не дрогнул, стоя среди врагов, а сверкнул клинком и прокричал:

— А ну-ка, меч, двадцать, тридцать, сто, тысячу голов — долой!

В единый миг все головы полетели с плеч, а трупы попадали в таком множестве, что земля задрожала. Ужас охватил войско и самого короля. И тогда взмолился Астриолус в панике и страхе:

— Владеешь ты мощью великой, Брунцвик, но ради своего Бога спрячь меч, останови бойню! Обещаю приложить все силы, чтобы довести тебя до родных земель! Только не убивай больше никого!

И когда он свято поклялся, что поможет князю добраться до Чешского королевства невредимым, остановил Брунцвик могучий меч.

Астриолус слово свое сдержал. Перед закатом солнца доставил он князя и его льва, как и было обещано, до границы своих владений. А оттуда двинулся Брунцвик дальше и вскоре благополучно прибыл в земли своего отечества.

Приблизившись к воротам Праги, облачился он в рубище отшельника и вместе со львом направился в замок. Там царило веселье — справляли свадьбу Неомении. Прошло уже больше семи лет, как покинул Брунцвик родную землю, и за эти годы Неомения так и не увидела перстень, отданный мужу. Решив, что супруга уже нет в живых, уступила она советам отца, согласилась на предложение знатного князя, который хотел на ней жениться. Бродя по замку в одеянии отшельника, выведал Брунцвик причину торжества и сильно опечалился. Но говорить ничего не стал, а с помощью служителя, подававшего на стол кубки с вином, опустил в чашу Неомении перстень, что до той минуты носил на своем пальце.

Сделав так, Брунцвик быстро покинул замок, но когда выходил через ворота, написал на них: «Тот, кто ушел семь лет назад, вернулся».

В замке начались немалый переполох и суета. Неомения, выпив из чаши вино, увидела на дне перстень и тут же его узнала. Так сильно было овладевшее ею волнение, что княгиня не смогла скрыть от окружающих весть о возвращении Брунцвика. Услыхав об этом, испугался жених, оседлал коня, взял с собой тридцать воинов и бросился догонять соперника. Настигли всадники князя, окружили его, и тогда выхватил Брунцвик свой чудесный меч и воскликнул:

— А ну-ка, меч, жениху и всем его дружинникам — головы долой!

И покатились головы с плеч, попадали обезглавленные тела из седел, а кони без всадников умчались обратно в город. Брунцвик же отправился в один из своих княжеских замков и созвал там верных панов и земанов, которые с превеликой радостью приветствовали своего государя. Вместе они двинулись к Праге и в пути повстречали Неомению и ее отца с большой дружиной, вышедших из города на поиски Брунцвика. Радости их при встрече не было пределов, а больше других, плача от счастья, радовалась Неомения.

Вместе добрались они до Праги, и все жители ее, и стар, и млад, с ликованием встретили своего государя. И по всей земле чешской воцарилось счастье превеликое: радовался народ, что вернулся Брунцвик в свое отечество и привел с собою льва. А еще, ко всеобщей радости, приказал князь во всех концах Чешской земли объявить, чтобы изображали с той поры на воротах городских льва, а на знамени Чешского королевства — белого льва на красном поле.

Жил Брунцвик с Неоменией счастливо, правил мудро и справедливо еще целых сорок лет, и верный лев всегда был рядом с ним. Умер князь в глубокой старости, оставив единственного наследника, сына Ладислава. Лев не захотел жить без своего хозяина, затосковал, ослабел и однажды, в последний раз издав горестный рев, умер на могиле любимого господина.

А где же чудесный меч Брунцвика?

Глубоко, надежно замурован он в одну из опор Карлова моста, там, где стоит памятник Брунцвику с лежащим у его ног львом. Приказал князь перед смертью тайно спрятать там меч. Уже долгие столетия лежит среди камней волшебное оружие, и откроется тайник, когда наступят для Чешского королевства самые черные дни и окажется наша Родина на краю гибели. Придут тогда на помощь из горы Бланик рыцари Святого Вацлава, и сам он, небесный покровитель Чешской земли, поведет это войско. Помчатся рыцари по Карлову мосту, ударит копытом белый конь Вацлава и выбьет из камня меч Брунцвика. И Святой Вацлав подхватит меч, а потом, в жаркой сече, взмахнет им над головой и воскликнет:

— Всем врагам чешской земли — головы с плеч долой!

Так и случится. И настанут мир и покой в нашем Отечестве.

Лаба — старое славянское название Эльбы, употребляется в Чехии и Словакии.

Гон — старинная мера длины, составляет сто двадцать пять шагов.

От чешского слова «праг» («порог»).

Образ жизни (лат.).

Механизм действия (лат.).

Основной пункт, суть вопроса (лат.).

От лат. «labor» — «труд».