Моя искренняя благодарность Марианне Гунн О’Коннор, Пэт Линч и Вики Сэтлоу, а также Франческе Ливерсидж из «Трансуорлд».

С любовью к «Объединению писателей Бристоля» и особенно к Луизе Гетин, Спенсеру Джиллману и Кевину Мак-Джимпси, и к «Писательскому кружку Ричмонда», в особенности к Джоанне Стивен-Уорд и Ричарду Рикфорду, за их неоценимую помощь в работе над первыми главами этого романа.

Старшему инспектору полиции Майклу Л. МакГари, Северный округ графства Корк, Ирландия, и детективу-инспектору из Лондона, пожелавшему остаться неизвестным: спасибо вам обоим за проведенные исследования и ответы на мои многочисленные вопросы. Я оставляю за собой право на использование авторских вольностей и допущений, поэтому все ошибки принадлежат исключительно мне.

Питеру Уитти, который сорвался с насиженного места и переехал в Лондон, где сделал мою жизнь такой счастливой.

И наконец, но не в последнюю очередь, Тому О’Коннору — за Риччи.

На верхней площадке лестницы толпились подростки. Они подпирали стену, выставив в проход ноги. На них были черные дутые куртки, а лица, все до единого, выражали лишь равнодушие и презрительную скуку. Их голоса доносились до Эммы из-за угла, эхом отражаясь от выложенного кафельной плиткой пола и стен. Как только тинейджеры увидели ее, все разговоры моментально прекратились.

— Прошу прощения… — вежливо сказала Эмма.

Очень медленно они подобрали под себя ноги. Посередине освободился узкий проход, как раз такой, чтобы она могла осторожно пройти по нему. Ей пришлось идти буквально сквозь строй, и она чувствовала, что они не сводят с нее глаз. Подростки в молчании наблюдали, как она, держа на руках Риччи и увешанная многочисленными пакетами, неловко ступает по ступенькам с детской коляской.

Спустившись и завернув за угол, Эмма с облегчением вздохнула. Платформа подземки была пустынной и скудно освещенной. Эмма оглянулась. Мальчишки не стали ее преследовать.

— Рич, у нас все в порядке?

Успокоившись, она присела на корточки рядом с коляской. Обычно ее не так-то легко было вывести из себя, но сейчас, когда с ней был Риччи, оставалось только надеяться, что поезд вот-вот подойдет.

Риччи, круглолицый румяный крепыш тринадцати месяцев от роду, захныкал, завертелся и начал тереть глаза кулачками.

— Устал, маленький мой? — Эмма принялась покачивать коляску. — Потерпи немножко, скоро мы будем дома.

Она буквально валилась с ног. День выдался трудным и утомительным: им пришлось пересечь Лондон из конца в конец, пока они добрались до Ист-Энда. Впрочем, тому была веская причина. Ей до смерти хотелось вырваться из четырех стен своей квартиры, а прогулки пешком до Хаммерсмит-Бродвей или Норт-Энд-роуд надоели до невозможности. Поэтому Эмма и Риччи решили развеяться и, что называется сменить обстановку. Они побродили между рядами на рынке Спитафилдз-маркет, где купили штанишки и несколько жилетиков для Риччи, а потом зашли в маленькое кафе съесть пару ячменных лепешек с кофе и на десерт — мороженое с кусочками банана. После этого, сев на автобус, они прикатили в Майл-Энд и отправились на прогулку вдоль канала Риджентс, любуясь лебедями и длинными лодками с разрисованными цветочными горшками. Похолодало, пришло время возвращаться домой. В сумерках канал покрылся зеленой грязной тиной, и в одном месте из воды торчала ржавая тележка из супермаркета. Они с трудом отыскали станцию подземки. Пакеты с покупками, став, похоже, к тому времени вдвое тяжелее, оттягивали Эмме руки и били ее по ногам. Так что, заприметив впереди на тротуаре знакомый красно-синий круг лондонского метро, она вздохнула с радостью и облегчением.

— Ма… — Риччи перегнулся через бортик коляски и ткнул ей в руку апельсиновый леденец на палочке. Струйка липкой жидкости текла по его рукаву.

— О боже! — воскликнула Эмма, чувствуя, что голова разболелась не на шутку. — И зачем только я согласилась купить его тебе?

Она раздраженно выхватила у сына леденец и вытерла ему лицо и руки. Огляделась по сторонам в поисках мусорной корзины. Разумеется, ни одной поблизости не обнаружилось Похоже, горожане покончили со всеми неотложными делами, которые требовали их присутствия на улице, и отправились по домам. Вокруг не было ни души. Так что Эмма могла просто бросить леденец на рельсы, но в конце концов ограничилась тем, что завернула его в салфетку и сунула в сумочку. На стене напротив платформы висел рекламный плакат какой-то минеральной воды в бутылках. Деревенский пейзаж: деревья, река, мир и покой.

Риччи снова захныкал и принялся дергать ремешки крепления.

— Хорошо, вылезай. — В самом деле, не будет большого вреда, если она позволит ему выбраться из коляски.

Когда она присела, собираясь расстегнуть ремни, из туннеля донесся слабый шелест и хрипение.

Звуки, которые издает приближающийся поезд метро, всегда казались Эмме зловещими. Вы слышите их, но пока ничего не видите. Ушей достигает только перестук колес на стыках рельсов, бегущий впереди непонятной и жуткой громадины, которая вот-вот вынырнет и бросится на вас из темноты. Она быстро подняла Риччи и поставила на платформу. Он тоже услышал шум и повернулся в его сторону. Ветер из туннеля перебирал светлые волосики малыша. Эмма, сжимая одной рукой лямочки его штанишек, наклонилась над коляской, складывая ее. Шум стал громче. Риччи прижался к ее ноге, ухватившись за джинсы. В тот момент ей некогда было смотреть на сына, но впоследствии она частенько вспоминала, как он выглядел. Круглое маленькое личико, широко раскрытые глазенки, приоткрытый ротик, губки, сложенные буквой «о», — он испуганно смотрел в сторону туннеля в ожидании, когда оттуда вынырнет чудовище.

— Там… — пролепетал он, придя в восторг от того, что в темноте туннеля вспыхнули огни поезда. Он отпустил джинсы Эммы и ткнул ручонкой в ту сторону. На станцию с грохотом влетели покрытые сажей и грязью красные, белые и синие вагоны. Воздух наполнился скрежетом и лязгом — поезд замедлил ход, потом остановился. Рев моторов внезапно стих, как будто кто-то невидимый выключил огромный вентилятор.

Тишина.

Секундой позже с мокрым чавканьем разошлись двери вагонов.

— Вперед! — скомандовала Эмма.

Риччи не пришлось просить дважды. Придерживая за лямочки, Эмма подвела сына к пустому вагону и слегка приподняла, помогая забраться внутрь. Он вскарабкался в салон на четвереньках, и из его широких штанишек со множеством карманов выглянул кончик памперса. В дверях Риччи, чрезвычайно довольный, выпрямился.

— Ма… — произнес он, поворачиваясь, чтобы помахать ей пухленькой ручкой, и приглашая последовать за собой.

Именно таким она и помнила его все следующие недели. Стоящим в дверях, со сверкающими в улыбке зубками, с косой челочкой на лбу, в шерстяном свитерке с улыбающимся слоненком на груди. В этом не было ничего необычного, таким Эмма видела сына тысячу раз до этого. И внутренний голос не подсказал ей, что она должна сию же секунду забрать Риччи, прижать к груди и больше никогда не отпускать от себя. Он все еще махал ей ручонкой, когда она поставила коляску в вагон рядом с ним и повернулась, чтобы взять пакеты. Наклонившись, она вдруг ощутила какой-то дискомфорт: лямочки, которые она все еще сжимала правой рукой, легонько натянулись и дрогнули. Мелочь, собственно, ничего особенного, но позже, оглядываясь назад, Эмма вспомнила, что рывок этот выглядел очень странно и в тот момент, пусть и не обратив на него внимания, она нахмурилась. И еще не успев выпрямиться и оглянуться, чтобы посмотреть, что происходит за спиной, она вдруг поняла — случилось нечто очень и очень страшное.

— Фуухххшшш…

Эмма резко развернулась. Несколько мгновений она отказывалась поверить в то, что зафиксировал мозг. Мысли разлетелись, как испуганные мотыльки.

Что изменилось?

Она по-прежнему сжимала в руке лямочки штанишек Риччи, но двери вагона закрылись.

Закрылись у нее перед носом, и Риччи остался с той стороны.

— Господи!

Бросив пакеты, Эмма подскочила к двери и попыталась раздвинуть их, стараясь просунуть пальцы между прорезиненными краями. Через окно ей видна была макушка Риччи.

— Стой и жди меня! — крикнула она. — Я сейчас приду.

О боже, как же открывается эта дверь? Мгновение все плыло у Эммы перед глазами. Но потом она нашла кнопку «Открыть» и нажала ее. Безрезультатно. Она снова вдавила ее, на этот раз изо всех сил. По-прежнему никакого эффекта. В отчаянии она принялась барабанить в дверь кулаками.

— Помогите! — Она в панике обвела платформу взглядом. — Мой ребенок внутри…

Голос ее прозвучал едва слышно и сразу же утонул в вязкой тишине. Платформа была пуста. Лишь темные бетонные плиты на полу, металлические скамейки вдоль стен и молчаливые жерла туннелей с обеих сторон.

— Проклятье!

От волнения сердце готово было выскочить у Эммы из груди. Она понимала, что должна действовать, должна что-то сделать, причем быстро. Снова оглядевшись по сторонам, она вдруг заметила красный ящик на стене со стеклянной крышкой. Пожарная сигнализация. Она инстинктивно рванулась было к нему, но остановилась. Чтобы добраться до кнопки пожарной сигнализации, ей придется выпустить лямочки. Она пришла в смятение, не зная, как поступить, не желая даже на мгновение разрывать последнюю, хрупкую и ненадежную связь с сыном.

— Помогите! — снова закричала она, на этот раз громче. — Помогите же кто-нибудь!

Вот сейчас наверняка ее услышат. Господи помилуй, это же общественное место, в конце концов! Она находилась в самом центре Лондона.

И тут новая мысль пришла ей в голову. Поезд не двигался. Двери, было такое ощущение, закрылись вечность назад, но поезд по-прежнему стоял на месте.

— Они знают, что произошло.

От облегчения она готова была расплакаться. Ну конечно. Поезд не мог отойти от платформы, пока лямочки были зажаты в дверях. Должно быть, машинист заметил это в зеркало заднего вида, или на экране монитора, или что там у него есть. Значит, вот-вот появится кто-нибудь и поможет ей. Она продолжала стоять на месте, не зная, что предпринять.

— Все в порядке, — принялась успокаивать себя Эмма. — Все в порядке.

Она снова через стекло посмотрела на Риччи. И вздрогнула от неожиданности. Что это? Какое-то движение в дальнем конце вагона?

Там кто-то был. В вагоне с Риччи находился кто-то еще.

В душе у Эммы возникло дурное предчувствие. Ведь только что вагон был пуст, или она ошибается? Она принялась внимательно вглядываться, пытаясь рассмотреть неожиданного пассажира, но металлический поручень, загораживая вид, мешал ей. Но тут человек снова зашевелился, приблизился к окну, и Эмма увидела, что это женщина.

Незнакомка подалась вперед, с опаской глядя в оконное стекло. На вид она была старше Эммы, скорее, ровесница матери, светловолосая, аккуратно одетая и ухоженная. Выглядела она вполне разумной и адекватной. И встревоженной.

Она выглядела… нормальной.

Эмма снова обрела способность дышать.

— Мой ребенок! — крикнула она, делая жалкую попытку улыбнуться. — Мой малыш, он внутри.

Женщина поднесла руку ко рту, на лице ее был написан ужас. Выражение его говорило: «Что я могу сделать?»

— Откройте дверь! — Эмма взмахнула свободной рукой. — Найдите кнопку сигнализации и нажмите ее.

Женщина кивнула. Отступив на шаг, она принялась оглядывать двери в поисках кнопки.

Боже, что за день! Чувствуя, как подкашиваются ноги, Эмма прижалась лбом к стеклу и стала смотреть на Риччи. Он сидел на полу, отвернувшись от нее, и пытался расстегнуть молнию на свитере, так что ей виден был только его затылок. Просто невероятно, что она оказалась в такой дурацкой ситуации. И вообще, оказывается, матерью быть очень непросто. Ни на минуту нельзя расслабиться или отвернуться. Как они посмеются с этой светловолосой женщиной, когда двери наконец откроются, Эмма войдет в вагон и Риччи окажется в полной безопасности у нее на коленях. «Еще чуть-чуть, и могло бы случиться непоправимое», — скажет женщина, наверняка думая при этом, что Эмма — легкомысленная и невнимательная мать. Но говорить этого вслух она, конечно, не станет. «Да, вы правы. Пожалуй, мне нужны еще одни глаза, на затылке». И Эмма улыбнется, а потом крепко прижмет Риччи к себе и отвернется. И они снова будут только вдвоем. Так, как было всегда.

Она уже чувствовала, как Риччи поудобнее усаживается у нее на коленях, ощущала приятную тяжесть сына, запах яблочного шампуня от его волос. Мысленно она даже позволила себе поверить, что все вернулось на круги своя. Так продолжалось пару секунд, пока до нее дошло, что вагонные двери до сих пор не открылись.

Эмма нахмурилась и подняла голову.

И вдруг, в это самое мгновение, поезд издал громкое шипение.

Самообладание Эммы улетучилось в мгновение ока.

— Помогите! — В отчаянии она изо всех сил застучала кулаками по стеклу. — Пожалуйста! Поезд вот-вот тронется!

Женщина подошла к окну, губы ее шевелились, она что-то пыталась сказать. Тщательно артикулируя, она по слогам произнесла нечто вроде «Ая. Овка. Ая. Овка».

— Что?

— Ая. Овка.

Женщина принялась яростно жестикулировать, тыча пальцем себе в грудь, а затем показывая на Эмму и куда-то вперед, в глубь туннеля.

— Что? — Эмма непонимающе смотрела на нее. Потом отчаянно затрясла головой, чтобы женщина догадалась, что она ничего не слышит.

Поезд зашипел снова.

И дернулся, трогаясь с места.

— Нет! — Эмма вцепилась в лямочки и закричала изо всех сил, срываясь на визг: — Пожалуйста! Остановитесь!

Поезд медленно набирал скорость. Эмма шла рядом с ним, ничего толком не соображая, и вдруг заметила, что ускоряет шаг.

— Стойте! Остановитесь! Стойте!

Еще мгновение, и Эмма побежала. Все произошло слишком быстро. Только что поезд стоял у платформы, а в следующую секунду уже полным ходом мчался к черному провалу туннеля. Эмма бежала изо всех сил, стараясь не выпустить из рук лямочки. В ушах у нее стояли грохот и лязг. Впереди появились заградительные барьеры, ощетинившиеся предупредительными надписями «Стойте! Опасная зона!» Знаки неслись ей навстречу, но она не могла остановиться. Эмма не понимала, в чем дело: то ли рука ее запуталась в лямочках, то ли она просто слишком крепко вцепилась в них, но она точно знала, что ни за что на свете не отпустит их. И вот заграждения выросли прямо перед нею. Господи! О господи! О господи!

Что-то с силой рвануло ее за руку, и она остановилась так резко, что ноги по инерции описали полукруг, стремясь дальше. Руку ее обожгло как огнем, когда лямочки соскользнули с запястья, еще рывок, боль в пальце… и все. Она споткнулась, крутнулась на месте и упала на колени, ударившись о бетонный пол. Грохот усилился, когда поезд влетел в туннель, и ее оглушил гулкий рев, перешедший в протяжный, животный стон боли и ярости.

А потом все стихло.

Тишина.

Риччи, подумала Эмма. Мозг ее отказывался воспринимать происходящее. Она стояла на четвереньках в конце платформы, головой почти касаясь переплетения ограждений и предупреждающих знаков. Риччи исчез. Его больше нет с ней. Его больше нет.

Ее тошнило. Она вот-вот потеряет сознание. Губы у нее онемели, кончики пальцев потеряли чувствительность.

Что сказала та женщина?

Ая. Овка.

Следующая. Остановка.

Не обращая внимания на боль в ободранных ладонях и коленках, Эмма с трудом поднялась на ноги. Странно, позади нее на земле был мужчина. Но она не остановилась, чтобы взглянуть на него. Обезумев, она бросилась бежать по платформе в поисках расписания, которое подсказало бы ей, когда прибывает следующий поезд.

Но не успела она сделать и нескольких шагов, как мужчина вскочил на ноги и оказался с ней лицом к лицу.

— Эй! — закричал он. — Что это за игру вы затеяли? Чего вы вцепились в этот ремешок?

Эмма не собиралась отвечать ему. Она вообще не замечала его. Расписание! Господи, где же это расписание?

— Вы что, не слышите меня? — Мужчина встал перед ней, загораживая дорогу и вынуждая остановиться.

— Пожалуйста, пропустите меня! — Эмма попыталась проскользнуть мимо.

— Вы запросто могли погибнуть. — Мужчина наклонился к ней. Он был выше ростом и мешал ей пройти. Его лицо расплывалось у Эммы перед глазами. — Да если бы не я, вы угодили бы под поезд. И все из-за какой-то дерьмовой… Что это было? Модная сумочка?

— Это была не сумочка! — отчаянно выкрикнула Эмма. — Это был мой сын!

— Что?

— Мой сын! — крикнула она ему в лицо. — Мой сын! Мойсынмойсынмойсын! — Голос у нее сорвался. Она прижала ладони к губам.

— Будь я проклят! — Мужчина побледнел.

Эмма горько всхлипнула, оттолкнула его в сторону и подбежала к доске объявлений. Перед глазами у нее плясали огненные мошки, но она все-таки разглядела расписание. Следующий поезд прибывает через минуту. Дыхание с хрипом вырывалось у нее из груди, в ушах шумела кровь. Одна минута. Всего одна минута.

— Будь я проклят! — Мужчина снова подошел к ней. — Пожалуй, стоит нажать кнопку пожарной сигнализации.

— Нет! — Она резко развернулась к нему. — Прошу вас, не делайте этого!

— Почему?

— Мне нужно попасть на следующую станцию. — Эмма изо всех сил старалась говорить внятно, чтобы он понял, о чем идет речь. — Там, в вагоне, была какая-то женщина. Она сойдет вместе с Риччи на следующей остановке.

— Женщина? Вы уверены?

Эмма почувствовала, как в глазах нарастает тупая боль. Она снова представила губы незнакомой женщины, старательно выговаривающей «Ая. Овка». Следующая остановка. Именно это она наверняка имела в виду. Или нет?

Нарастающий перестук колес на стыках рельсов. В лицо ей пахнуло ветром. Она обернулась к туннелю.

— Почему же она не нажала кнопку сигнализации? — не унимался мужчина.

Эмма в нетерпении закусила губу. О боже, сделай так, чтобы поезд пришел побыстрее! Пожалуйста! Пожалуйста! Как можно быстрее!

Мужчина у нее за спиной снова заговорил:

— Послушайте, мне все-таки кажется…

— Нет, это вы послушайте. — Эмма резко развернулась к нему, едва сдерживаясь, чтобы не заорать. — Я понимаю, что вы стараетесь мне помочь, но, пожалуйста, не нажимайте никаких кнопок! Вы остановите движение поездов, а я всего лишь хочу добраться до Риччи, который будет ждать меня на следующей остановке. Умоляю вас, уйдите и оставьте меня в покое!

В это мгновение на станцию ворвался поезд. Эмма вбежала в вагон, как только двери открылись. Она не стала останавливаться, а двинулась вперед по проходу, как если бы так могла оказаться поближе к Риччи.

Прощальный крик мужчины.

— Эй, послушайте! — Он чем-то размахивал. — Это ваша…

И в это мгновение двери закрылись.

В поезде Эмма, покачиваясь в такт движению, стояла у окна, почти уткнувшись в него носом. Темный туннель превратил обычное стекло в зеркало. Она видела искаженное отражение своего бледного лица, вытянутое и размытое, подобно кляксе. В вагоне были и другие пассажиры, но ей было не до них.

— Быстрее, быстрее же! — яростно шептала она. Стоять и ждать было мучительно. До боли в сердце ей хотелось прижать Риччи к груди. Она боялась, что задохнется, если не вдохнет его запах. Она уже представляла, как сойдет на следующей остановке, как схватит сына на руки и уткнется лицом в шелковистый изгиб его шеи…

В сознании у нее вдруг явственно прозвучал голос мужчины с платформы.

Почему же она не нажала кнопку сигнализации?

Из легких у Эммы моментально улетучился весь кислород. Она хватала воздух широко раскрытым ртом, но ничего не помогало — дышать было нечем.

Предположим, она доберется до следующей станции, а Риччи там не окажется?

Нет. Нет! Не смей даже думать об этом! Конечно же, он будет там. Женщина выглядела милой и приятной. Что еще ей остается делать, кроме как сойти с Риччи с поезда? Это будет вполне логично. Она сама сказала: «Следующая остановка». Она сама сказала. И Эмма снова принялась представлять, как держит Риччи на руках, его коренастое, полненькое тельце, как вдыхает его запах. В глазах у нее защипало. Она оказалась такой никчемной матерью. И не только сегодня, а каждый день, с тех самых пор, как он появился на свет. Он заслуживал лучшей матери, нежели она. Она поднесла руку ко рту, пытаясь унять душевную боль, глотая слезы и задыхаясь от чувства вины. Но она исправится. Она станет другой. Непременно станет. И к сыну она будет относиться совсем по-другому. Всего через минуту. Уже меньше, чем через минуту. Сколько еще до следующей станции? Когда же закончится этот туннель? Сколько еще пройдет времени, прежде чем она перестанет видеть в стекле собственное отражение и вместо него перед ней окажется платформа и Риччи?

А вдруг его там не будет?

Туннель исчез. Лицо Эммы исчезло, осталось только темно-синее небо, кирпичные стены, перекрещивающиеся и убегающие вдаль рельсы. Они въезжали на станцию. Кругом были фонари, платформы и плакаты. Кланг-кланг. Состав замедлял ход, и Эмма принялась вертеть головой, оглядывая платформу. В груди не проходила давящая тяжесть, и она старалась протолкнуть в легкие хотя бы глоток воздуха. Вот на скамье сидит женщина с ребенком и… Это ее ребенок, это же ее Риччи, и ее женщина. О боже, господи, о боже! Она едва не упала от избытка чувств, но удержалась на ногах и, когда электричка остановилась, выскочила на платформу и бросилась к скамье. Риччи как ни в чем не бывало спокойно сидел на коленях у женщины, а та смотрела на приближающуюся Эмму и улыбалась. Когда Эмма подбежала к ним вплотную, женщина встала со скамьи, держа Риччи на вытянутых руках, как драгоценный дар. Эмма схватила сына и принялась осыпать его поцелуями. Она целовала его щечки, лобик, ушки, крепко прижимала к груди его кудрявую головку. Эмма так сильно сжала его в объятиях, что обоим стало нечем дышать. А она, всхлипывая, снова и снова шептала его имя, уткнувшись носом в шелковистую маленькую щечку.

Риччи захныкал, выгибая спину и отталкивая Эмму кулачками. Она готова была задушить его в объятиях. Он дышал на нее ароматом апельсинового леденца на палочке и ржаных сухариков. Внезапно руки у Эммы ослабели, она больше не могла держать его. Ей просто необходимо было присесть. На нее надвигалась темнота.

— С вами все в порядке? — спросила женщина. Голос ее доносился до Эммы откуда-то издалека, словно сквозь вату. — Может, будет лучше, если я подержу вашего малыша?

Эмма почувствовала, как Риччи забирают у нее из рук. Она нащупала скамью позади себя и обессиленно повалилась на нее. В ушах у нее зашумело. Она закрыла глаза и подалась вперед.

Спустя минуту шум в ушах стих. Она снова очутилась на платформе. Все нормально.

Эмма выпрямилась.

— Спасибо вам, — сказала она и разрыдалась.

Она не знала, сколько проплакала. Скорее всего, прошло лишь несколько секунд, но когда она подняла голову, то увидела, что Риччи, сидящий на коленях у женщины, уставился на нее с раскрытым ртом. С его нижней губки свисала длинная струйка слюны, покачиваясь в нескольких дюймах от рукава дорогого пальто женщины. Именно эта картина и заставила Эмму взять себя в руки.

— Прошу прощения. — Она смахнула с глаз слезы. — Просто мы одни на целом свете, мой мальчик и я. Иногда мне очень трудно… Извините меня, ради бога! Извините. — Она покачала головой. — Вам, конечно, скучно все это слушать. Вы, должно быть, думаете, что я — никчемная мать.

— Какие глупости! — пробормотала женщина. — Вы наверняка испытали ужасный шок.

Она была права. Эмме страшно хотелось прижать Риччи к груди, но у нее дрожали руки, а по щекам по-прежнему ручьем текли слезы. А тут еще и губа начала кровоточить. Она огляделась по сторонам, ища, чем бы ее вытереть. Эта станция метро выглядела гораздо оживленнее, чем предыдущая. Интересно, где они находятся? Она взглянула на табличку с названием, висевшую над сиденьем. Уайтчепел. К платформе подкатил очередной поезд. Две девушки встали с соседней скамейки и направились к открывающимся дверям.

— Хотите салфетку?

Женщина, одной рукой удерживая Риччи на коленях, принялась рыться в сумочке. Очевидно, она принадлежала к тому типу женщин, которые всегда носят с собой чистые салфетки. Разумная, уравновешенная, типичная директриса средней школы. На вид ей было немногим больше сорока. Светлые, подстриженные чуть ниже ушей волосы уложены в аккуратную прическу. Твидовые брюки. Короткое пальто желтовато-коричневого цвета, с меховой оторочкой на обшлагах и воротнике.

— Вот, держите, — сказала женщина.

— Благодарю вас.

Эмма взяла салфетку. Женщина с сочувствием и симпатией наблюдала за ней. Вблизи была заметна паутина крошечных вен у нее на щеках. Несмотря на жемчужные сережки и завитые волосы, ее лицо выдавало человека, привыкшего много времени проводить на свежем воздухе. Оно могло принадлежать садовнику или любителю верховой езды. В детстве Эмма частенько видела такие лица в Бате[1]. Ближе к Рождеству таких женщин можно было встретить повсюду, особенно в уютных закусочных и кафе, где, окруженные пакетами с покупками, они обедали со своими дочерьми. Эмма обслуживала их, подрабатывая официанткой во время школьных каникул.

— Давайте я возьму его. — Эмма вытерла слезы и протянула руки к Риччи. Но тот закрутил головой, прижался к женщине и сунул в рот кулачок.

— В чем дело? — Эмма снова расстроилась. — Ты не хочешь идти ко мне?

Женщина коротко и негромко рассмеялась.

— Думаю, он просто испугался, когда вы крепко обняли его.

— Да, похоже, я сделала ему больно, — встревожилась Эмма. Обычно Риччи никому не позволял брать себя на руки, только ей.

— Это все шок, потрясение. И он просто не понимает, что едва не потерялся. Правда, маленький человечек? — Женщина легонько встряхнула Риччи и наклонилась, чтобы заглянуть ему в лицо. Он молча смотрел на нее, продолжая сосать кулачок. — Ты заставил свою мамочку поволноваться, непослушный молодой человек! — Она перевела взгляд на Эмму. — Он просто очарователен, не правда ли? И такие светлые волосы… А вы, напротив, темненькая. Как его зовут?

— Ричард. Риччи.

— Риччи. Как мило! Наверное, в честь отца?

— Нет. — Эмма отвела глаза.

Женщина не стала развивать эту тему.

— Может быть, воспользуетесь еще одной салфеткой? — Она так странно произносила — саалфеткоой. — Нет-нет, старую отдайте мне. Здесь нелегко найти мусорную корзину.

Она забрала у Эммы промокшую салфетку и сунула ее в сумочку.

— Кстати… — Женщина протянула руку. — Меня зовут Антония.

— Очень приятно. Эмма. Эмма Тернер. — Она пожала руку женщины.

— Где вы живете, Эмма? Далеко отсюда?

— Не очень, — ответила Эмма. — Я живу в Фулхэме. Точнее говоря, в Хаммерсмите.

— Ого, как далеко вы забрались от дома! Может быть, мне проводить вас, поехать с вами в электричке? В таком состоянии вам не следует оставаться одной.

— Ничего, со мной все будет в порядке. Честно.

Это было почти правдой. Эмму все еще била нервная дрожь, но она уже понемногу приходила в себя. Сейчас больше всего на свете ей хотелось остаться одной, собраться с силами и вернуться вместе с Риччи в их квартиру. И тут она вспомнила:

— Ох, моя сумочка! И пакеты. Я оставила их на той станции.

— Боже мой! — воскликнула Антония. — Да вы, милочка, попали в настоящий переплет.

— Со мной все будет в порядке. — Эмма встала. Она что-нибудь придумает. В конце концов, что такое потерянная сумочка? Несколько минут назад она с ужасом думала, что потеряла сына. — Мы с Риччи вернемся туда и посмотрим. Может быть, кто-нибудь нашел их и отдал дежурному.

— Знаете, — заявила Антония, — я уверена, что шансы отыскать вашу сумочку и пакеты очень малы. Может быть, мне подождать, пока вы вернетесь? Вам наверняка понадобятся деньги, чтобы добраться домой.

— О нет! — Эмма пришла в ужас. Мысль о том, что эта женщина подумала, будто она пыталась разжалобить ее, чтобы попросить денег, была очень неприятной.

— Нет-нет, я хочу быть уверена, что вы благополучно доберетесь домой. Вы только что пережили ужасное потрясение. — Антония накрыла руку Эммы своей. — Могу я угостить вас чашечкой кофе?

— Я не вправе… Вы и так столько для нас сделали.

Эмма чувствовала, что настойчивость женщины начинает действовать ей на нервы, и инстинктивно ощетинилась, отгораживаясь стеной холодной вежливости. Она понимала, что с растрепанными волосами и залитым слезами лицом выглядит ужасно. Рукав ее крутки порвался, когда она упала на платформу, и носок кроссовки отстал от подошвы. Антония казалась доброй и приятной женщиной, но сейчас Эмме больше всего хотелось, чтобы ее оставили в покое. Чтобы она пришла в себя, может быть, всплакнула немножко, если в голову придет такая блажь. Она обнаружила, что в последнее время ей все труднее разговаривать с людьми, пусть даже такими милыми и тактичными, как Антония. Которая наверняка думает о том, как можно быть настолько бестолковой, чтобы оставить ребенка одного в вагоне.

— Всего одну чашечку кофе. — Антония наблюдала за ней. — Послушайте, у меня есть идея. Я навещала подругу, а потом мы с мужем должны были встретиться в городе, но, пожалуй, я позвоню ему и попрошу приехать сюда. У него есть машина. И мы отвезем вас домой.

Эмма хотела отказаться. В самом деле хотела. Но при этом она чувствовала себя разбитой и усталой, да и мысль, что кто-то может оказаться настолько добр к ней, выбила ее из колеи. На плечи легла непонятная тяжесть, как будто на нее взвалили нелегкую ношу.

— Хорошо, — согласилась она, и на глаза у нее опять навернулись слезы. — Спасибо вам.

Пока она сморкалась и приводила себя в порядок, Антония встала со скамьи, держа Риччи на руках.

— А я пока займусь этим молодым человеком, — сказала она.

— Он вам не позволит… — начала было Эмма, но Антония уже усаживала Риччи в коляску. И он ничуть не протестовал. Голова его клонилась на грудь, глаза закрывались. Антония застегнула ремни крепления. Похоже, она прекрасно знала, как и что надо делать.

— Готово. — Она погладила Риччи по голове. — Тебе нужно отдохнуть, правда? Бедняжка!

Эмма хотела сама везти Риччи, но Антония уже взялась за ручку. Она быстро зашагала в сторону лестницы, толкая коляску перед собой, и Эмме ничего не оставалось, как поспешить за ними. Платформа была открыта с обеих сторон, над головами у них гулял холодный ветер. Под джинсами саднили разбитые коленки. Как странно не ощущать привычной тяжести в руках, не нести Риччи или сумки. Она чувствовала себя лишней. Слабой и уязвимой. Она предпочла бы взять Риччи на руки, но Антония проявила такую доброту, что было бы невежливо разбудить малыша. Пристроившись рядом, Эмма вглядывалась в лицо сына. Боже мой, боже мой…

Она помогла Антонии поднять коляску по ступенькам. У турникета женщина обернулась к ней и сказала:

— Вы ведь потеряли свой билет, верно? Кроме того, вам нужно сообщить о пропавшей сумочке дежурному. Попросите его пропустить вас.

Эмма заколебалась.

— Ступайте же. — Антония ободряюще улыбнулась ей. — И не беспокойтесь о Риччи. Мы подождем вас у входа.

Не желая терять времени, Эмма не стала рассказывать жизнерадостному, одетому в оранжевую куртку дежурному о том, что едва не лишилась сына, оставив его одного в вагоне, когда двери неожиданно закрылись. Она просто сказала, что потеряла сумочку на предыдущей станции, Степни Грин, и поинтересовалась, не сообщил ли кто-нибудь о находке. Дежурный отправился в свою комнату, чтобы позвонить по телефону, а Эмма стала смотреть в сторону турникетов, за которыми виднелся выход со станции. Снаружи уже стемнело. По-видимому, пошел дождь. По блестящим тротуарам растекались лужицы света. У самых дверей, под навесом, укрывшись от дождя, стояли несколько человек. Хотя, возможно, это просто небольшая очередь к киоску, торгующему газетами и сладостями. А через турникеты вереницей шли люди: какой-то мужчина в шерстяной шапочке, за ним женщина в хиджабе[2], державшая за руку маленькую девочку. Вот они скрылись из виду, и на полу остались лишь влажные следы их ног. Эмма снова посмотрела на выход. И замерла. Потом неуверенно шагнула к ограждению.

Куда подевалась Антония?

Но тут она снова увидела ее рядом с киоском. Антония присела на корточки рядом с Риччи, застегивая молнию на его свитере, вот почему Эмма не сразу их заметила. Она глубоко вздохнула, успокаиваясь. Лишнее свидетельство того, что она до сих пор не пришла в себя после недавнего потрясения. Риччи спал. Она жадно пожирала его глазами. Он уронил голову на грудь, отчего со стороны казалось, что у него тройной подбородок. Тонкие льняные волосики падали ему на лоб. Улыбающийся голубой слоненок на свитере поднимался и опускался в такт дыханию. Антония подняла голову, увидела, что Эмма смотрит на них, и помахала рукой.

В это время вернулся дежурный.

— Боюсь, никто не сообщил о найденной сумочке, — сказал он. — Если хотите, я дам вам телефонный номер бюро находок…

— Нет, все в порядке. — Эмме не терпелось поскорее оказаться рядом с Риччи. Она указала на ограждение. — Вы не возражаете, если пройду через него? Мой билет остался в сумочке.

Дежурный был в хорошем настроении. Он поднес руку к виску, салютуя ей, и открыл турникет. Пройдя, Эмма сразу же бросилась к Риччи. Она уже потянулась к ручке коляски, как вдруг поняла, что Антония сует ей двадцатифунтовую банкноту.

— Вы должны взять деньги, — настойчиво сказала Антония, когда Эмма запротестовала. — А вот и кафе, взгляните. — Она указала в сторону переулка, где над освещенным окном виднелась вывеска с надписью «У мистера Бапа». — Давайте зайдем туда и подождем моего супруга, — предложила Антония. — Вы можете взять нам по чашечке кофе. Купите и Риччи что-нибудь, а то я не знаю, чем его можно угостить.

— Я… ну ладно, хорошо, — сдалась Эмма.

В общем-то Антония права, Риччи скоро проголодается. Она купит ему что-нибудь поесть, а как только они окажутся за столом, разбудит его и усадит к себе на колени, так что он опять будет принадлежать ей одной.

Очень быстро выяснилось, что заведение мистера Бапа напоминает скорее забегаловку быстрого питания, чем кафе. Внутри сырой воздух улицы уступил место сильному запаху уксуса и жареной картошки. Большую часть ресторанчика занимали ряды коричневых столиков и длинные скамейки. Столики явно нуждалась в том, чтобы их протерли. В задней части располагалась длинная стойка, заставленная огромными бутылками с коричневым соусом и горчицей. Единственным посетителем, кроме них, оказался пожилой бородатый мужчина в бежевой куртке, наглухо застегнутой под самое горло. Он сидел за столиком у стены, глядя в чашку, которую сжимал обеими руками.

— Здесь не очень-то уютно, вы не находите? — Антония наморщила нос. — Но, по крайней мере, тут хотя бы тепло. К тому же мы здесь надолго не задержимся.

Она покатила коляску к столику у окна. Риччи по-прежнему спал. Эмма пошла к стойке, чтобы заказать напитки.

— Пожалуйста, два кофе, — быстро сказала она, обращаясь к седому небритому мужчине за стойкой. — И еще шоколадную булочку. И пакет молока.

— Кофе большой или маленький?

— Все равно. Это не имеет значения.

Мужчина открыл высокий холодильник из нержавеющей стали, а Эмма, нервничая, огляделась по сторонам. Стена за стойкой была испачкана чем-то красным, пятно потемнело и въелось в краску. Оставалось надеяться, что это кетчуп. Она содрогнулась. Какое отвратительное и неприятное место, особенно если работать здесь воскресным вечером! У нее за спиной, у окна, Антония прижимала к уху трубку мобильного телефона. Она разговаривала приглушенным голосом, опасаясь, вероятно, разбудить Риччи. Она все время прикрывала рот рукой, чтобы ее не было слышно.

— Что-нибудь еще? — поинтересовался мужчина за стойкой.

— Ох! — Эмма перевела взгляд на поднос. — Нет, спасибо. Этого вполне достаточно.

Мужчина, похоже, никак не мог справиться с кассовым аппаратом. Выдвижной ящик раз за разом открывался в самое неподходящее время. Всякий раз мужчина негромко ругался себе под нос и снова захлопывал его. А Эмма стояла и ждала, когда же он даст ей сдачу. Риччи пошевелился во сне. Теперь он откинул голову на спинку коляски, рот у него приоткрылся, так что стали видны два верхних зубика. Антония по-прежнему разговаривала по телефону. Она повернулась спиной к Эмме, склонила голову набок и убрала руку ото рта. Эмма видела, как шевелятся ее губы.

— Берд рэк, птичий насест, — кажется, именно эти слова произнесла Антония. Во всяком случае, так можно было понять по движению ее губ.

Внезапно, безо всякой на то причины, перед мысленным взором Эммы всплыла яркая картинка из прошлого. Ее мать, сидящая перед телевизором в домике ленточной застройки в Бате. Эмма, устроившись за столиком в углу, корпит над домашним заданием. Занавески на окнах задернуты, в газовом камине дрожат язычки пламени. Эмма видит мать, которая, как обычно, расположилась у огня в кресле с красно-коричневой цветастой обивкой. Рядом на кофейном столике стоит кружка с недопитым чаем. Мать внимательно смотрит на экран, и на лице у нее застыло напряженное, почему-то печальное выражение.

Эмма нахмурилась. Сколько раз, будучи подростком, она наблюдала за тем, как мать смотрит телевизор… И почему вдруг вспомнила об этом сейчас? Она снова посмотрела на Риччи и покачала головой.

Наконец мужчина справился с непослушным ящиком и протянул Эмме сдачу. Она взяла поднос с кофе и булочкой и понесла его к окну. Антония все еще говорила по мобильному телефону. Эмма опустила поднос на столик.

— Извините за задержку… — начала она.

Антония подпрыгнула от неожиданности и резко обернулась. Потом подняла палец вверх и улыбнулась.

— Мне пора идти, — сказала она в трубку. — До скорой встречи. — Она помогла Эмме разгрузить поднос. — Это был мой муж. Он уже едет сюда.

Эмма с облегчением опустилась на скамейку и придвинула к себе коляску с Риччи.

— Молодой человек спит без задних ног, — заметила Антония.

— Он скоро проснется, — Эмма сняла обертку с шоколадной булочки. — Ему уже пора ужинать.

— По-моему, он вовсе не выглядит голодным, правда?

— Скоро он захочет есть, — сказала Эмма несколько более резким тоном, чем намеревалась.

Антония ничего не ответила. Она подвинула к себе чашку кофе, взяла со стола крошечный молочник из нержавеющей стали и стала медленно доливать молоко. Эмму моментально охватили угрызения совести. Ради всего святого, что с ней происходит? Ведь Антония всего лишь старается быть вежливой и любезной.

Переполненная раскаянием, она преувеличенно вежливо поинтересовалась:

— А у вас есть дети?

Стальной кувшинчик замер в воздухе. Антония помедлила несколько секунд, прежде чем ответить.

— Да, есть, — сказала она. — У нас есть сын, но он еще маленький.

Она снова наклонила молочник над чашкой. Эмма удивилась. Почему-то она решила, что если у Антонии и есть дети, то теперь они уже совсем взрослые. Или подростки, по крайней мере. Антония выглядела слишком ухоженной и холеной, чтобы быть матерью маленького ребенка. Хотя, возможно, у нее есть няня. Но прежде чем она успела спросить, где сейчас ребенок, Антония поставила кувшинчик на стол и кивнула в сторону Риччи.

— Судя по тому, что вы сказали, что живете вдвоем, отца этого молодого человека поблизости не наблюдается?

— Нет, — ответила Эмма. — Мы расстались еще до рождения малыша.

— А семья вам помогает?

— У меня нет семьи. Мои родители умерли.

— Понимаю, — сочувственно протянула Антония. — Одна-одинешенька в целом свете.

Эмма помешала кофе ложечкой.

— Думаю, что с деньгами у вас туговато, — продолжала Антония, разглядывая обвисший, весь в затяжках свитер Эммы и ее выцветшие джинсы. — Ради всего святого, как же вы справляетесь?

— Ничего, нам хватает.

— Но ведь такие условия никак нельзя назвать подходящими для ребенка, вам не кажется? Ни семейной поддержки, ни денег. Я бы сказала, что это несправедливо по отношению к нему.

Эмма ощутила тягостную неловкость. Ей не хотелось говорить на эту тему. Она наклонилась, собираясь расстегнуть ремешки на коляске Риччи. Он вздрогнул и скривился. Эмма знала, что силой вырывает его из сна и что он будет недоволен, но ей хотелось разбудить его, чтобы сын снова принадлежал только ей одной.

— Ш-ш… — принялась успокаивать она его, расстегивая ремешки. Но он вцепился в них ручонками, не давая освободить пряжки.

— Он устал, — заметила Антония. — Может быть, лучше оставить его в покое?

— Рич, посмотри. — Эмма сочла за лучшее повернуться к столу. — Хочешь булочку? — И, чтобы унять предательскую дрожь в руках, принялась крошить булку на тарелку.

Обернувшись, она увидела, что Антония достала Риччи из коляски и усадила к себе на колени.

Эмма настолько растерялась, что не нашлась что сказать.

— Вы не должны позволять ему есть много сладостей, — заявила Антония. Риччи восседал у нее на коленях и тер кулачками глаза. — Ты со мной согласен, молодой человек?

Сердце бухало и гулко билось у Эммы в груди. Никуда я с ними не поеду, подумала она. Мы сейчас же уйдем отсюда.

— Послушайте! — воскликнула вдруг Антония. — Ваша губа опять кровоточит.

Эмма поспешно поднесла руку ко рту. Нижняя губа горела. Она отняла пальцы и увидела, что кончики их окрасились красным.

— О господи! — Лицо Антонии стало озабоченным. — Боюсь, что гигиенических салфеток у меня не осталось.

Эмма вскочила со скамьи, чтобы взять салфетки со стойки. Но там их не было. Мужчина, стоявший за стойкой, тоже исчез — вероятно, через дверь рядом с холодильным агрегатом, украшенную разноцветными пластмассовыми бусами.

— Эй! — обратилась Эмма к бусам. — Вы меня слышите?

До нее донесся голос Антонии:

— Может быть, вон там вы найдете то, что нужно.

Эмма обернулась. Антония показывала на проход между стойкой и стеной. За ним начинался узкий коридор, который вел к коричневой двери с надписью «Туалет».

Не говоря ни слова, Эмма бросилась к проходу и быстро зашагала по коридору. Сейчас она найдет салфетки, сотрет с лица кровь, заберет Риччи и уйдет. Подойдя вплотную к коричневой двери, она оглянулась. Ей была видна передняя часть забегаловки, до самых входных дверей. Риччи сидел на коленях у Антонии и по-прежнему тер глаза. Но тут он увидел мать, и личико его просветлело. Он улыбнулся так, что у Эммы защемило сердце, и протянул к ней ручонки.

— Ма… — пролепетал он.

Она едва не вернулась назад, к нему. Нерешительно переступила с ноги на ногу у двери. Но лицо и руки у нее были перепачканы кровью, и если только туалет соответствовал остальной части кафе, то она прекрасно понимала, в каком состоянии он находится. Ей не хотелось вести сюда Риччи, особенно если этого можно избежать. В Антонии было нечто странное и даже неприятное — какое-то непонятное высокомерие и превосходство, которое совсем не нравилось Эмме, — но до сих пор она умело обращалась с Риччи, особенно в те несколько минут, что провела с ним наедине, когда они сошли с поезда. Так что в ее обществе Риччи ничего не грозило. Тем более что это всего лишь на несколько секунд…

Эмма улыбнулась сыну.

— Я быстро! — крикнула она.

Затем открыла дверь туалета и вошла внутрь.

В лицо ударила волна таких запахов, что она обрадовалась, что оставила Риччи в зале кафе. Туалет представлял собой небольшую комнатку без окон с крошечной растрескавшейся раковиной у стены. Вентилятор над ней не работал, он был забит комками чего-то черного. Какое отвратительное место! Эмма с радостью увела бы Риччи отсюда немедленно, даже если бы это означало, что с ужином придется изрядно подождать. Она взглянула на себя в зеркало над раковиной. Амальгама помутнела, и отражение расплывалось. Лицо ее гротескно кривилось, но все-таки она разглядела, что губа распухла и из нее сочилась кровь, перепачкавшая щеку и подбородок. Вид у Эммы был просто ужасный.

В металлической коробке она заметила большой рулон туалетной бумаги и протянула к нему руку, стараясь не смотреть на унитаз. Отмотав немножко бумаги, она оторвала ее. Скорее всего, рулон был грязным, но сейчас это ее не заботило. Намочив бумагу под тоненькой струйкой, бежавшей из крана, она принялась вытирать лицо. Вот так. Уже лучше. Она швырнула скомканный клочок бумаги в мусорную корзину под раковиной и оторвала новую полоску. Эту она приложила к губе, крепко прижав ее на несколько секунд, чтобы остановить кровотечение. Но когда она отняла бумагу, та прилипла к губе и оторвала кусочек кожи, отчего кровь потекла еще сильнее. Эмма нетерпеливо вздохнула. Понадобилось еще две полоски туалетной бумаги, прежде чем кровотечение наконец остановилось. Последний раз прикоснуться к подбородку и сполоснуть пальцы. Готово. Она не стала терять времени и искать, чем бы можно было вытереть руки.

Выйдя из туалета, Эмма была слишком занята тем, чтобы полной грудью вдохнуть свежего воздуха, так что прошло несколько мгновений, прежде чем она смогла оценить происходящее. Она смотрела вдоль прохода, который вел в зал ресторанчика, — от двери было видно большую часть столиков. Она видела окно с выцветшей и отслаивающейся надписью красной краской «У мистера Бапа». Но возле него, там, где она ожидала увидеть Риччи с раскрасневшимся, заспанным личиком и Антонию со светлыми волосами, уложенными в модную прическу, никого не было. Там зиял провал. Столик у окна был пуст.

Беспокойство охватило Эмму не сразу. Они где-то поблизости. Она просто не видит их. Она прошла в зал и огляделась. В флуоресцентном свете ламп крышки столиков казались липкими и желтыми. Бородатый старик сидел с закрытыми глазами, как и раньше. За стойкой по-прежнему никого не было.

Растерявшись, Эмма замерла посреди зала. Что происходит? Случилось нечто такое, чего она пока не понимала. И тут до нее дошло. Они просто вышли наружу! Должно быть, приехал муж Антонии. Они накормили Риччи и снова усадили его в коляску. И сейчас наверняка ждут ее на улице.

Быстрым шагом она подошла к двери и распахнула ее. Обвела улицу взглядом, посмотрела сначала в один конец, потом в другой. По главной дороге сплошным потоком двигались автобусы и легковые автомобили. Некоторые магазины были еще открыты, и свет от рекламных вывесок блестел на мокром тротуаре. Из одной лавки доносилась громкая музыка, что-то незнакомое в восточном стиле. Повсюду взгляд Эммы натыкался на группы бородатых мужчин, некоторые из них носили круглые цветные шляпы и шапочки. И никаких следов женщины в отороченном мехом коротком пальто и с коляской!

В нескольких футах от нее начинался боковой переулок. Эмма бросилась туда и заглянула за угол. Ограждение вдоль тротуара, стоящие в ряд три автобуса. Многоквартирные дома, пивной бар.

И никаких признаков женщины с коляской!

Стараясь не поддаваться панике, Эмма поспешила обратно в кафе. Происходящее казалось нелепостью, каким-то недоразумением. Они должны быть где-то здесь! Наверняка Антония пересадила Риччи за другой столик, и Эмма сразу их не заметила. Хотя, пожалуй, она могла бы предупредить. Ну все, это последняя капля. Как только она найдет Риччи, то попросту заберет его и они уйдут.

Но, осматривая закоулки ресторанного зала и заглянув даже за стойку, в глубине души она знала то, что увидела сразу, как только они вошли: это была всего-навсего одна большая квадратная комната с окном и дверью, выходившими на улицу. Здесь не было ни лестницы наверх, ни какого-нибудь потаенного уголка. И столиков, которые она могла бы не заметить, тоже не было. Ни одного укромного местечка.

Эмма бросилась в туалет. Она торопливо распахнула дверь в надежде, что здесь есть еще одно помещение, которого она впопыхах не заметила. Но комната была всего одна, вонючая и крошечная.

У нее задрожали руки. Она побежала к стойке.

— Прошу прощения! — высоким срывающимся голосом крикнула она. — Прошу прощения!

Цветные пластмассовые бусы дрогнули и разошлись. Мужчина со щетиной на подбородке высунул в зал голову.

— Вы видели их?

— Кого?

— Моего сына! — Эмма заглядывала через его плечо, пытаясь рассмотреть что-нибудь за занавесом из пластиковых бус. — Они там? Они прошли к вам в кухню?

Мужчина жестом показал, что ничего не понимает. Эмма откинула секцию стойки. Подбежав к дверному проему, она раздвинула бусы и заглянула внутрь. Перед ней была небольшая кухонька, забитая кастрюлями и грудами тарелок. Здесь отвратительно пахло прогорклым жиром и гниющими отбросами. Никаких следов Риччи. И Антонии.

— Что вы делаете? — вырос позади нее небритый мужчина.

Эмма повернулась к нему.

— Здесь была женщина. — Она старалась говорить спокойно. — Она сидела у окна с моим сыном. Она увела его? Куда они пошли?

— Я ничего не…

— Или она оставила его одного? — Эмма уже кричала во весь голос. — Это она увела его или кто-то другой? Вы должны были что-то видеть, не слепой же вы, в конце концов!

Мужчина отвел глаза, лицо его выражало озабоченность и тревогу.

— Я ничего не видел! — заявил он. — И не знаю, куда они ушли.

Оттолкнув его, Эмма вернулась в зал ресторана. Старик у стены исподлобья разглядывал ее. Глаза его были затянуты голубоватой пленкой.

— Может быть, вы видели их? — взмолилась Эмма.

Старик ухватился за свою чашку. Он оказался еще старше, чем она поначалу решила, и выглядел совсем дряхлым и слабоумным. Эмма даже не была уверена в том, что он понял, о чем она спросила.

— Вызовите полицию! — крикнула она мужчине за стойкой. — Кто-то похитил моего ребенка.

Двое мужчин молча смотрели на нее.

— Вызовите же полицию! — завизжала Эмма и выбежала на улицу.

Но здесь все было как раньше, никаких следов Риччи или Антонии. Она даже не могла побежать за ними, потому что не знала куда. Внезапно улица качнулась и поплыла у Эммы перед глазами. Голова у нее закружилась, и ее едва не стошнило.

— Риччи! — позвала она. — Риччи!

Голос у нее сорвался от страха. Привстав на цыпочки, она огляделась по сторонам. Вокруг были люди — в пальто, шарфах и шляпах, — но никого с ребенком в коляске. Риччи, казалось, просто растворился в воздухе. К горлу подкатила тошнота. Она попыталась было перейти через дорогу и встать на «островке безопасности», откуда, как она надеялась, будет видна улица по обе стороны кафе, но вдоль тротуара тянулись металлические ограждения, не позволяющие ступить на мостовую.

— Риччи! — закричала она изо всех сил. И бессильно выдохнула: — О господи! Пожалуйста! Кто-нибудь, помогите! Моего ребенка похитили.

По тротуару к ней приближался мужчина в бейсбольной шапочке и спортивной куртке.

— Пожалуйста! — Эмма попыталась остановить его. — Пожалуйста! Мне нужна помощь.

Мужчина молча обогнул ее и пошел дальше.

— Кто-нибудь, помогите! Пожалуйста!

Страх ледяными пальцами перехватил горло, Эмма задыхалась. Ей приходилось прилагать все усилия, чтобы не упасть. Колени у нее подгибались, мысли путались. Что же делать? Кто-то обязательно должен помочь ей, потому что сама она утратила всякую способность соображать.

Грузная дама средних лет, нагруженная пластиковыми пакетами, замедлила шаг и остановилась.

— Что тут происходит? — поинтересовалась она.

Эмма, спотыкаясь на каждом шагу, бросилась к ней.

— Пожалуйста! Пожалуйста! Кто-то похитил моего ребенка.

— Кто похитил вашего ребенка?

— Женщина, она… Может быть, вы видели ее? Женщину с маленьким мальчиком? Они, случайно, вам не встретились?

— Нет, не видела… — Женщина заколебалась. Рядом останавливались другие люди, их собралась уже целая толпа. Они переговаривались между собой, в основном на разных языках, так что Эмма не понимала, о чем идет речь. Хотя до нее долетело и несколько английских фраз:

— Кто забрал ребенка?

— Вот эта худенькая девушка в рваном пальто.

— Это у нее на лице кровь?

— Моего ребенка похитили! — Эмма не могла поверить, что это происходит с ней наяву. Почему они просто стоят вокруг и смотрят на нее? Она ухватилась за даму средних лет, вцепившись в ее джемпер.

— Вызовите полицию! — выкрикнула она ей в лицо. — Черт возьми, что с вами происходит?

Дама отпрянула, рот ее превратился в разверстый прямоугольник. «Во что это я вляпалась?» Кто-то сказал Эмме резким, пронзительным голосом:

— Эй, эй, потише, это уже лишнее.

Эмма отпустила женщину и бегом припустила по улице в сторону, противоположную той, откуда пришла эта особа, решив, что если бы та видела Риччи, то непременно сказала бы об этом. Дыхание с хрипом вырывалось у нее из груди, она задыхалась. Широко раскрыв рот, она старалась протолкнуть в легкие хотя бы глоток воздуха. О боже, только бы не лишиться чувств! О боже, сделай так, чтобы я не потеряла сознание, сейчас не время, я должна найти сына, пока его не увезли слишком далеко! Она пыталась смотреть во все стороны одновременно, заглядывала в освещенные окна, в темные углы и переулки, напрягала зрение в надежде заметить вихрастую головку Риччи и его синий свитерок среди этого буйства света и тени. Может быть, приехал супруг Антонии и они вдвоем затолкали Риччи в машину? А есть ли вообще у Антонии муж? Или ребенок? Или она из тех полоумных, кто… О господи!

Ужас ледяными пальцами сжал сердце.

Может быть, Антония вовсе и не похищала Риччи. Может быть, ей просто все надоело и она, оставив его, ушла из кафе, а кто-то другой, кого Эмма и представить-то не могла, увидел малыша одного и украл его.

Улица исчезла. Тротуар под ногами то появлялся, то снова пропадал в вспышках света, как в ночном клубе. Эмма пришла в себя и поняла, что пробирается сквозь встречный поток пешеходов, яростно расталкивая их в стороны. Она бежала по улице, останавливалась, сворачивала в переулки и снова выскакивала на главную дорогу. Она не понимала, куда и в какую сторону двигается, не мчится ли по кругу, снова и снова обшаривая взглядом места, мимо которых пробегала совсем недавно. Все вокруг казалось одинаковым — и люди, и дороги, и здания. Может, она просто не заметила Риччи и пробежала мимо? Может, она заблудилась и топчется на месте, а его в это время увозят все дальше и дальше?

Вспышки света стали ослепительно частыми. Эмма, уже почти ничего не видя перед собой, продолжала выкрикивать имя сына:

— Риччи! Риччи! Риччи!

Потом она упала на колени прямо на дорогу и закричала в голос. Нет, это был не крик, а протяжный, нечленораздельный вой. Загудели рассерженные клаксоны автомобилей. Сквозь перемежающуюся пляску ярких огней до нее доносились чужие голоса:

— Взгляните на нее. Ей плохо.

— Наркоманка?

Голова у Эммы гудела от шума. Вокруг было чересчур много цвета и движения. Она ничего не могла с собой поделать, крутящийся водоворот затягивал ее в глубь бешеной воронки. Она не могла ни о чем думать. Слишком много вещей требовали к себе внимания. В голову настойчиво лезли мысли, срочные, неотложные. Их было невероятно много. Она покачнулась и упала вперед, на руки. Дорожное полотно понеслось ей навстречу.

— С вами все в порядке? — спросила какая-то женщина.

— Кто-нибудь, вызовите «скорую»!

Лица вокруг нее пустились в пляс, закружились и померкли.

Свет был голубым, дымчатым и рассеянным. Он не резал глаза. По другую сторону цветной занавески звучали приглушенные голоса и слышались звуки шагов, а здесь, внутри, царила тишина. Она лежала в постели, колени у нее болели, а ноги казались чужими. Ей приснился кошмарный сон — будто бы Риччи умер. Нет, она оставила его в поезде. Она ничего не помнила. Самое главное, сейчас все было в порядке. Она пришла в себя и проснулась. Все хорошо. Кошмары были позади.

В ногах ее кровати стояла девушка в голубой больничной рубашке с короткими рукавами и что-то быстро писала в скоросшивателе. Эмма без интереса разглядывала ее. Ей хотелось спать, ее окружали уют и безопасность — уже давно она не испытывала подобного ощущения покоя и умиротворения. Девушка перевернула страницу, сверилась с какими-то записями и продолжала писать. Пальцы ее двигались уверенно и осторожно. Их вид успокаивал и утешал. Даже гипнотизировал. Однажды, будучи еще совсем маленькой, Эмма осталась ночевать в доме бабушки и вдруг проснулась. Она увидела свою мать, сидящую за комодом у окна и перебиравшую старые письма. Настольная лампа бросала желтый круг света на разложенные листки бумаги. Эмма долго лежала не шевелясь, чувствуя себя уютно и спокойно, прислушиваясь к шуршанию бумаги и глядя, как пальцы матери перебирают пожелтевшие от времени письма.

Спустя некоторое время она прошептала, обращаясь к девушке в голубом:

— Где я?

Девушка подняла голову и взглянула на Эмму.

— О, вы уже проснулись!

Она отложила скоросшиватель в сторону и подошла ближе.

— Вы в больнице, Эмма. В отделении неотложной терапии Королевской лондонской клиники экстренной медицинской помощи при несчастных случаях. Вы помните, как вас привезли сюда в карете «скорой помощи»?

В карете «скорой помощи»? Эмма нахмурилась. И тут в голове у нее что-то щелкнуло, и она села на кровати, обводя взглядом тихое помещение, залитое голубым светом.

— А где Риччи? — требовательно спросила она. — Где мой малыш?

— Прошу прощения.

Медсестра отодвинула занавеску и поманила кого-то, стоявшего снаружи. На полотно упала огромная тень, и в помещение вошел бритоголовый мужчина. На нем была белая рубашка с короткими рукавами и просторный черный жилет. На левом плече бормотал висевший на ремне радиоприемник.

У Эммы упало сердце.

— Риччи… — Она оперлась спиной о подушку. — Что случилось с Риччи?

Полицейский ничего не ответил. Эмма отчаянно всхлипнула и расплакалась.

— Риччи! — рыдала она. — Риччи, где ты?

Значит, это был не сон. Риччи исчез. А что случилось с ней? Она чувствовала себя вялой, собственное тело казалось чужим. Почему она не помнит ничего о том, что произошло?

— Найдите его! — принялась умолять она. — Пожалуйста! Вы должны найти его.

— Мы прилагаем все усилия, — заверил ее полицейский. — К сожалению, возникла проблема: нам пока не удалось установить в точности, что именно произошло. Последние два часа вы были без сознания. Полагаю, вам дали… — Он вопросительно взглянул на сестру. — Успокоительное?

Та с негодованием заявила:

— Она кричала во весь голос, когда «скорая» доставила ее сюда. Пыталась выбежать на улицу. Ее жизнь была в опасности. Мы же не знали, в чем дело.

Складывалось впечатление, что они говорят о ком-то постороннем. У Эммы сохранились смутные воспоминания о том, как она выкрикивала что-то, обращаясь к толпе людей, казавшихся нереальными. Сейчас она чувствовала только опустошение. Ей с трудом верилось, что она могла вести себя так, как рассказывает медсестра. Она попыталась стряхнуть с себя оцепенение, разбудить мозг, который был словно окутан толстым слоем ваты.

Полицейский достал из кармана блокнот.

— Может быть, будет лучше, — сказал он и послюнявил палец, — если я повторю то, что вы рассказали врачам «скорой помощи», когда они приехали? Уточним то, что нам удалось выяснить к настоящему моменту.

— Пожалуйста! — взмолилась Эмма. — Пожалуйста, давайте начнем.

Полисмен принялся перелистывать блокнот в поисках нужной страницы.

— Вас зовут, — прочел он, — Эмма Тернер, и вам исполнилось двадцать пять лет?

— Да.

— А Ричард, Риччи, — это ваш сын, верно?

— Да. В прошлом месяце ему сравнялся годик.

— Хорошо. Пойдем дальше. Вы встретили эту женщину… Антонию?

— Да.

— И вы разговаривали с ней в кафе, потом пошли в уборную, а когда вышли оттуда, она с ребенком исчезла?

— Да. Да!

Слой ваты куда-то пропал. Она снова оказалась там, в кафе, и Риччи протягивал к ней ручонки, улыбаясь и лепеча. «Ма…» Видение было настолько реальным, что она едва не расплакалась и протянула руку, чтобы коснуться его.

— А теперь давайте кое-что уточним. — Полисмен постучал пальцем по блокноту. — Вот здесь-то и начинается некоторая путаница.

Он откашлялся и внимательно взглянул на Эмму.

— Чьего ребенка увела с собой эта женщина?

Эмма с удивлением уставилась на него.

— Моего, конечно.

— Вы уверены в этом? Вы действительно уверены в том, что ребенок не принадлежал той женщине?

— Разумеется, я уверена.

Растерянная и оглушенная, Эмма перевела взгляд на медсестру, ища у нее поддержки. К чему он ведет? Почему задает такие глупые вопросы?

— Там были свидетели. Спросите у них.

— Мы уже побеседовали с ними, мисс Тернер. И их версия событий расходится с вашей. У свидетелей, которых мы допросили… в кафе «У мистера Бапа», сложилось впечатление, что эта леди вошла в зал с ребенком, а вы уже потом подошли к ним.

— Нет! — Эмма попыталась сесть прямо. — Все было совсем не так. К тому моменту мы уже были знакомы. Мы встретились с ней на станции метро.

— Да, верно. Вы и в самом деле подошли к этой леди и ее ребенку в первый раз еще на станции «Уайтчепел». Это видел один из служащих, да и дежурный на входе…

— Что?

— Вы подошли к дежурному и сообщили, что потеряли свою сумочку. Когда вы разговаривали с ним, то были без ребенка и без коляски.

— Нет!

— Затем вы отошли от него и направились в женщине, которая стояла у выхода с ребенком. Похоже, вы попросили у нее денег, и она дала вам их… Прошу прощения, мисс Тернер, я всего лишь излагаю то, что сообщил свидетель. Она дала вам денег, после чего оставила вас и вошла в кафе. Через несколько минут свидетели видели, что вы снова подошли к ней. Очевидно, у вас возникли некоторые разногласия. Вы направились в уборную, а леди ушла вместе с ребенком.

Он поднял голову.

— Так все было на самом деле?

— Нет! — закричала Эмма. — Все было совсем не так. Риччи мой сын!

— Ну хорошо, мисс Тернер. Постарайтесь сохранять спокойствие. Я для того и нахожусь здесь, чтобы выслушать вашу точку зрения на случившееся.

Эмма снова почувствовала, что задыхается. Она ничего не могла с собой поделать — похоже, начинается приступ астмы. Рот ее наполнился слюной, и она почему-то не могла проглотить ее. Струйка слюны потянулась из уголка ее рта и упала на подушку. Сестра поставила перед нею таз.

— Дышите медленно, — посоветовала она, массируя Эмме плечо.

Эмма сплюнула в тазик, чтобы избавиться от привкуса желчи и пластмассы во рту. Она заставила себя дышать размеренно. Память вернулась к ней, и слой ваты, окутывавший мозг, исчез, растаял под обжигающе-острыми слезами.

— Послушайте… — начала она, стремясь рассказать им все до того, как приступ повторится. — Все случилось вот так.

И Эмма, торопясь и давясь словами, выложила им всю историю. Начала она с того, что рассказала, как Риччи вскарабкался в вагон еще до того, как закрылись двери, и как его маленькое личико светилось торжеством и гордостью. К тому моменту, когда она добралась до того места, как упала на дорогу и ее окружили чужие, незнакомые лица и гудки машин, слезы ручьем текли у нее из глаз. Полицейский кивал, записывая ее рассказ. Когда она закончила, он задумчиво помолчал, постукивая кончиком ручки по блокноту.

— Это мой ребенок! — Голос Эммы дрожал и срывался. — Мой!

— Тем не менее, как следует из вашего рассказа, — заметил полисмен, — вы ушли в уборную, оставив его одного с совершенно незнакомой женщиной. Фактически первой встречной.

Медсестра ободряюще сжала руку Эммы.

Полицейский продолжал:

— Вы утверждаете, что ребенок остался в вагоне, когда двери закрылись. Кто-нибудь видел, как это случилось?

— Нет. — И тут Эмма спохватилась: — Да, видел. Какой-то мужчина. Он оттащил меня от края платформы.

— Он сказал, как его зовут?

— Нет.

Полисмен снова помолчал.

— К чему мне лгать, рассказывая о таких вещах?

— Я вовсе не утверждаю, что вы лжете, мисс Тернер. Но почему вы никому не сообщили о случившемся? Не нажали кнопку аварийной сигнализации, чтобы позвать на помощь? Ни словом не обмолвились об этом дежурному, с которым разговаривали? Он говорит, что вы пожаловались ему только на то, что потеряли сумочку.

— У меня есть сын! — выкрикнула Эмма. — Иначе почему я нахожусь здесь и рассказываю вам о том, что малыша похитили, вместо того чтобы присматривать за ним?

Она, стоя на кровати на коленях, рванулась к полицейскому. Он никак не отреагировал на ее выходку. По-прежнему держа блокнот в руках, он смотрел Эмме в переносицу.

— Можете ли вы, — поинтересовался он, — предоставить какие-либо доказательства того, что у вас действительно есть ребенок?

— Что вы имеете в виду?

— С кем вы живете? Кто еще знает Риччи?

— Я ни с кем не живу.

— Должен же быть кто-то, кто знает вас обоих. Члены семьи? Друзья?

Эмма яростно пыталась вспомнить хоть кого-нибудь.

— Может быть, патронажная сестра или врач общей практики?

— Да, мой врач. Доктор Стэнфорд. В Хаммерсмите. Она знает Риччи.

— Мы немедленно свяжемся с ней. У вас есть ее адрес?

— Это на Уолкер-сквер. Центр медицинских консультаций. Но как же Риччи? Вы делаете что-то, чтобы найти его?

— Как только мы побеседуем с доктором Стэнфорд, мы сможем предпринять конкретные шаги. Поверьте, мы не станем терять времени и сделаем все, что от нас зависит.

— Но…

— Я постараюсь вернуться поскорее, мисс Тернер. — Он приподнял занавеску, загораживающую выход, и добавил: — Как только получу подтверждение тем сведениями, которые вы сообщили.

Полицейский вышел.

— Ищите его! — выкрикнула ему вслед Эмма. — Найдите моего мальчика! Вы должны верить мне!

Она рухнула на подушку, захлебываясь слезами отчаяния. Вата снова вернулась на место, но Эмма постаралась сбросить ее. Она должна убедить их начать поиски Риччи. О боже, сколько же его нет рядом? С каждой минутой он удалялся от нее. Эмма села на постели. Сердце как сумасшедшее стучало в груди, разрываясь от страха и ужаса. Где он сейчас? Что хочет сделать с ним эта женщина? Что, если Эмма больше никогда не увидит его? От этой мысли ее едва не стошнило. Это был ночной кошмар, воплотившийся наяву. Но этого просто не может быть! Вот сейчас, сию минуту, она проснется и обнаружит, что они в своей квартире и Риччи лежит в кроватке рядом с ее постелью. Но какая-то часть ее сознавала, что все не так просто. Ее охватило горькое, безграничное чувство утраты. Она подвела Риччи. Она всегда знала, что когда-нибудь такое случится, и наконец это произошло.

Рядом с кроватью возник какой-то мужчина в розовой рубашке. Он что-то говорил, но слова не доходили до ее сознания. Казалось, он беззвучно открывает и закрывает рот. Эмма растерянно уставилась на него. Наконец его голос прорвался к ней.

— Вы меня слышите, Эмма? — спросил он.

— Я уже говорила вам! — в отчаянии воскликнула она. — Я рассказала вам все, что знаю. Почему вы не ищете моего сына?

— Потерпите немного, Эмма. Всего несколько вопросов. Риччи — ваш единственный ребенок?

— Да. Да!

— Как получилось, что вы живете столь уединенно, оторванно от мира? Такая молодая девушка… Ни семьи, ни друзей, которым можно было бы позвонить. А где отец Риччи?

— Мы не поддерживаем отношений.

— А ваша семья? Ваши родители?

— Они умерли.

— Извините меня. — Он записывал ее слова в блокнот. — Вы были близки с ними?

— Нет… да… моя мама…

На глазах у Эммы выступили слезы. Она яростно смахнула их.

— Ранее вы не страдали психическими заболеваниями?

— Прошу прощения?

— Депрессией, например. Быть может, вы проходите сейчас курс лечения или посещаете врача?

— Почему вы спрашиваете об этом? — Она гневно уставилась на него. — Вы что, психиатр?

— Меня зовут доктор Каннинг, я работаю в психиатрическом…

— Вы полагаете, что я страдаю психическим расстройством? Или считаете, что я все это выдумала?

— Разумеется, нет.

— Хорошо. — Боже, с нее довольно! Она откинула в сторону простыни и начала слезать на пол. — Я ухожу.

— Эмма, прошу вас… — Мужчина в розовой рубашке отодвинулся и поднял руки, признавая свое поражение. — Вы очень расстроены. Подумайте об этом. Как вы собираетесь попасть домой?

— Где мои туфли?

— Если вы покинете больницу вопреки настоянию врачей, то должны будете подписать…

— Отлично! Я подпишу все что угодно. Моего сына похитили, а никто и не думает пошевелить своей чертовой задницей. Так что мне придется пойти и самой найти его.

Бормоча под нос ругательства, она заглянула под кровать, надеясь найти там свои кроссовки. Сраные врачи! Сраная полиция! Пошли они все куда подальше! Она чувствовала себя очень странно и непривычно. У нее кружилась голова. А ног она вообще не ощущала. Единственное, что она знала точно, так это то, что должна выйти отсюда и разыскать Риччи. В этом городе можно рассчитывать только на одного человека — на себя самого.

Занавес снова колыхнулся. Кто-то отодвинул его. Это оказался прежний бритоголовый полисмен.

— Мы побеседовали с доктором Стэнфорд, — сказал он.

Эмма молча смотрела на него, вцепившись руками в металлические поручни кровати. Из-за спины полицейского падал резкий яркий свет. Она не видела его лица.

А тот продолжал:

— Доктор Стэнфорд подтверждает, что у вас есть сын, которого она знает очень хорошо и видела много раз. На основании ее показаний мы начинаем полномасштабное расследование обстоятельств исчезновения вашего ребенка.

Первые воспоминания Эммы о Риччи… Такие вещи не забываются. Он был какого-то синюшного цвета, завернут в трикотажное одеяло и лежал поперек ее кровати, похожий на моллюска. У нее было такое чувство, будто акушерка по ошибке принесла ей чужого ребенка.

— Вы разве не собираетесь кормить его грудью? — поинтересовалась шустрая акушерка, одетая в униформу темно-синего цвета, разворачивая манжету для измерения кровяного давления.

— Нет.

— Вот как? Разве вы не знаете, что это очень хорошо для иммунной системы ребенка?

— Моя мать тоже не кормила меня грудью. — Эмма вызывающе задрала подбородок. — И я выросла вполне нормальной.

Жуткие боли, сопровождавшие роды, остались позади, но тело ее по-прежнему ощущало себя изломанным и изуродованным, от пупка и до коленей. Эмма чувствовала себя слабой и отяжелевшей, у нее даже не было сил оторваться от подушек. Из пакета для трансфузии, укрепленного на ее запястье, в вену капала кровь. Ребенок захныкал, потом заорал во всю глотку и сунул в рот кулачок. Он лежал на кровати, перепачканный, голодный и беспомощный, и неожиданно свалившаяся на нее ответственность вдруг ошеломила Эмму.

Акушерка поджала губы.

— В таком случае дайте ему бутылочку. Мы ведь не хотим, чтобы у него понизился уровень глюкозы, верно?

— А работник социальной сферы придет до того, как меня выпишут из больницы? — поинтересовалась Эмма, выказывая смирение после того, как выиграла первую маленькую битву. — Пособие по беременности и родам…

— О, она придет непременно. — Акушерка с лязгом и звоном складывала инструменты в контейнер. — На этот счет можете не беспокоиться.

С этими словами она вышла из комнаты, забрав с собой штатив для измерения давления.

Бездушная корова, с досадой подумала Эмма.

Она осторожно подняла вопящий сверток и держала его на вытянутых руках перед собой, опасаясь причинить ему боль. Взяв с ночного столика бутылочку с молочной смесью, она посмотрела на ребенка. И что теперь? Следует ли ей просто поднести бутылочку ему к губам? И откуда он будет знать, что делать?

Пока она предавалась сомнениям, соска случайно коснулась ротика малыша, и он мгновенно обхватил ее губами. Ребенок с такой жадностью тянул смесь, что Эмма в испуге схватилась за бутылочку, боясь, что он попросту проглотит ее. Однако уже через несколько секунд успокоилась. Бутылочка не собиралась никуда проваливаться — похоже, малыш прекрасно знал, что делает. Ей оставалось лишь придерживать бутылочку так, чтобы ему было удобно сосать.

Пока ребенок трудился над соской, она с любопытством изучала его, испытывая немалое изумление от того, каким бойким он оказался. Эмма полагала, что первые несколько дней после рождения дети вообще ничего не видят, но вот она держит его на руках и он в упор смотрит на нее своими грушевидными глазенками. У него было необычное маленькое личико, широкое и мясистое, похожее на игрушечный футбольный мяч. Его морщинистая шейка торчала из свертка. В комнате стояла тишина, нарушаемая лишь ритмичным посасыванием — чмок-чмок — и звуками приглушенного разговора, долетавшими из радиоприемника. На лице у малыша застыло сосредоточенное и важное выражение. «Извини, — казалось, говорил он. — Мне нужно выпить смесь, но я постараюсь сделать это как можно быстрее и не стану докучать тебе своим присутствием». Потом он вдруг подмигнул Эмме, словно говоря: «Эй, не бойся, я на твоей стороне».

Понемногу тревога и неуверенность, охватившие Эмму, начали отступать.

Ди-джей по радио объявил:

— А теперь предлагаем вам послушать одну из классических композиций Кина.

Зазвучали начальные аккорды знаменитой песни «Там, где только мы вдвоем», и Эмма вдруг снова оказалась в Гэмпшире с Оливером. В машине играла та же мелодия, когда они ехали туда. Они медленно прогуливались вдоль реки. «Подожди, пока сама не увидишь это местечко, — говорил Оливер. — Там просто необыкновенный, волшебный лес. Знаешь, как в детских сказках, заколдованный. И очень немногие знают о нем». Пройдя под старыми каменными мостами, тянувшимися через реку один за другим, они вышли в туманную, зеленоватую тень. Тяжелые ветви склонились до самой воды. Они прошли пару миль вдоль берега и не встретили ни души. Компанию им составляли только комары да мальки в воде. Оливер откинул со лба влажные светлые волосы. В тишине и молчании он поцеловал ее…

У Эммы занемели руки. Она пошевелилась, чтобы устроиться поудобнее, и малыш уютно прижался к ее груди. Все еще ощущая комок в горле, она наклонила голову, и кудрявые светлые волосики мальчика коснулись ее губ.

Она не могла назвать его Оливером. После того, что произошло между ними, просто не могла. Но зато она могла назвать его… как там, кстати, звали членов музыкального ансамбля Кина? Если она не ошибается, одного звали Ричардом. Ей всегда нравилось это имя.

— Ты не станешь возражать, если я назову тебя Ричардом? — спросила она у малыша.

Он не ответил, глазки у него закрывались. Маленькие губки выпустили соску бутылки.

— Вот и договорились. Значит, имя мы тебе придумали. А теперь будем спать.

Одним поводом для беспокойства стало меньше. Косые лучи солнца падали через окно на кровать. Эмма чувствовала себя усталой и умиротворенной. И не прочь была бы заснуть.

— Первые двадцать четыре часа являются решающими, — заявила Линдси, офицер полиции по делам семьи. — Мы должны как можно быстрее собрать всю имеющуюся информацию. Некоторые вопросы, которые мы станем задавать, могут показаться вам бестактными или чересчур личными, но они являются составной частью расследования, поэтому прошу не обижаться.

Прошло уже пять часов с момента исчезновения Риччи. Линдси оказалась девушкой высокой, элегантной и очень деловой. Рядом с нею Эмма чувствовала себя маленькой, худенькой и бестолковой. По большей части она пребывала в полном оцепенении, но время от времени на нее накатывала волна паники, и тогда она вообще ни о чем не могла думать. Где сейчас Риччи? Что он делает? Что с ним случилось? Ее сотрясала крупная дрожь, а мышцы, особенно шейные, напрягались так, что она не могла пошевелить головой, чтобы не испытать острого приступа боли.

— Как вы думаете, он еще жив? — прошептала она.

— Я уверена, что с ним все в порядке, — откликнулась Линдси и ободряюще обняла Эмму за плечи. — Что случится с таким славным мальчуганом? Никто не посмеет причинить ему вред. Я абсолютно уверена, что с ним обращаются хорошо.

Линдси, судя по всему, была на пару лет старше Эммы, но выглядела намного моложе. Кожа у нее была шелковистая и гладкая, а волосы, такие же длинные, как у Эммы, — густыми и блестящими. На лице у нее постоянно было жизнерадостное и беззаботное выражение. Это было лицо, всегда готовое улыбнуться в ответ. Язык не поворачивался назвать ее женщиной, больше всего к ней подходило словосочетание «молоденькая девушка».

Она пришла навестить Эмму в больнице, после того как полиция наконец-то соизволила начать поиски Риччи.

— Я буду вашим офицером по делам семьи, пока мы занимаемся поисками Риччи, — пояснила Линдси. — Можете считать меня связующим звеном между вами и полицией. Всякий раз, когда вам понадобится поговорить с кем-то, смело звоните мне. Я буду перезванивать вам и навещать вас регулярно, пока мы не отыщем Риччи, так что вы всегда будете в курсе происходящего.

Именно Линдси в обществе еще двух полисменов сопровождала Эмму из больницы в ее квартирку в Хаммерсмите. Ключи Эммы и ее электронная карточка, открывающая входную дверь, были в сумочке, которая осталась где-то в Ист-Энде, но полиции удалось получить для нее запасной комплект в Ассоциации домостроителей. Ошеломленная и растерянная, Эмма остановилась на освещенных ступенях крыльца своего многоквартирного дома-башни и провела новой карточкой по считывающему устройству возле дверей. Большая часть окон в здании смотрела на нее темными провалами стекол. Новая карточка сработала. Тяжелые металлические двери открылись с мягким двойным щелчком.

Не успела она отворить дверь в свою квартиру на пятом этаже, как в ноздри ей ударил запах холодных гренок и детской каши. Посуда, оставшаяся после их последнего завтрака, по-прежнему была свалена в раковине на кухне. Там же лежала пластмассовая тарелка Риччи с изображением Боба-Строителя на донышке, к которому прилипли комки засохшей каши. Его игрушки все так же были разбросаны по квартире. Красный грузовик, которым малыш только-только научился управлять, безжалостно направляя его прямо на мебель. Его игрушечный поезд, который кричал тоненьким голоском «Посадка заканчивается», если нажать на красную кнопку. Ржаной сухарик, валявшийся посреди крошек под столом, на краях которого отпечатались следы маленьких зубов. Очаровательная плюшевая лягушка по имени Гриббит. Глядя на них, Эмма чувствовала, как в груди нарастает тупая ноющая боль, становясь просто невыносимой.

Полиция, заручившись ее согласием, приступила к планомерному обыску квартиры. Они осмотрели все: узкую, выкрашенную в желтый цвет спальню, в которой стояли односпальная кровать Эммы и детская кроватка Риччи; ванную комнату с оливково-зеленой ванной и резиновым шлангом душа, который надевался на кран; не обошли вниманием и пластмассовую ванночку Риччи, примостившуюся под раковиной. Его мерный стаканчик-непроливайка, оказывается, лежал под перевернутой ванной, а она не могла найти его уже несколько недель.

Полицейские перерыли шкафы и заглянули даже в корзину для грязного белья. Они присаживались, чтобы внимательно осмотреть полы, пятна на линолеуме в кухне, зеленые грубые коврики в спальне и гостиной.

— Что они ищут? — непрестанно спрашивала Эмма. — Ведь Риччи похитили не здесь. Почему они не устроят обыск в кафе?

— Таков порядок, — неизменно отвечала Линдси.

Полисмены собрали волосы Риччи с его кроватки и унесли с собой его зубную щетку. Они также посчитали нужным забрать его одеяло и кое-что из одежды.

— Чтобы получить его запах, — пояснила Линдси. — И взять образцы ДНК на анализ. Это должно помочь нам в поисках.

— У вас есть одежда, похожая на ту, в которую он был одет в день похищения? — поинтересовался один из полицейских экспертов.

Эмма отдала им точную копию штанишек Риччи: она купила две пары по цене одной на распродаже в универсаме «Праймарк». Мужчина прикрепил на штанишки бирку и унес их куда-то. Потом Эмма описала шерстяной свитер, в который был одет Риччи.

— У вас есть фотографии, где он снят в нем?

Она начала перебирать снимки и внезапно поразилась тому, как мало у них фотографий. Ей и в голову не приходило, что она должна снимать его как можно чаще. И когда она взяла в руки последнюю фотографию, та уколола ее в самое сердце. На снимке Риччи был один. Он сидел верхом на своем красном грузовике на фоне желтой стены, застенчиво улыбаясь в объектив улыбкой Оливера и прикрыв глаза. Она сфотографировала сына на его день рождения. В августе. На нем были шортики из грубой джинсовой ткани и синяя футболка с надписью «Крутой серфингист» поперек груди.

Полицейскому пришлось чуть ли не отнимать у нее снимок.

— У вас найдется копия? — спросил он.

— Нет.

— Жаль. — В голосе его звучало сочувствие. Да он и сам походил на отца, взъерошенный и помятый, как будто только что играл в кучу малу. — Нам придется забрать эту фотографию. Напишите на обороте свое имя и фамилию. Мы постараемся вернуть ее вам в целости и сохранности.

— А что делать мне? — спросила Эмма у Линдси. — Я не могу сидеть сложа руки. Я должна что-то делать. Искать его.

— Вы должны оставаться у телефона, — ответила Линдси. — На тот случай, если кто-нибудь позвонит. Ну, вы понимаете, с требованием выкупа или что-нибудь в этом роде.

— Выкуп? — Эмма подумала, что Линдси, должно быть, шутит.

— Как знать, что у похитителей на уме, — заметила Линдси.

— Но ведь они не знают, где я живу. И номера моего телефона у них нет.

Линдси не отступала:

— Все может быть. Ничего нельзя знать заранее.

Она приготовила горячий сладкий чай и попыталась уговорить Эмму выпить чашечку.

— Не могу. — Эмма сделала крохотный глоток, подержала чай во рту и выплюнула его в раковину. — Он просто не лезет в горло.

— Вы должны выпить или съесть что-нибудь сладкое, Эмма. Посмотрите на себя. Вы же бледная, как стенка. И вы ничем не поможете Риччи, если заболеете.

Эмму сотрясала крупная дрожь, и она не могла заставить себя проглотить хоть что-нибудь.

— Мы можем позвонить кому-нибудь? — спросила Линдси. — Подруге, соседке, в конце концов. Кому-нибудь, кто мог бы прийти к вам и остаться на ночь.

— Мне никто не нужен. — Эмма отрицательно покачала головой. — Единственное, что мне сейчас нужно, это чтобы вы нашли Риччи.

Перед ними словно из ниоткуда возник крупный мужчина с темными волосами и усиками.

— Детектив-инспектор Йан Хилл, — представился он, протягивая руку. — Старший следователь. Мне поручено вести это дело.

Детектив-инспектор Хилл выглядел именно так, каким, по мнению Эммы, должен выглядеть настоящий полицейский: высокий, с широкими мощными плечами и в пальто светло-коричневого цвета с поясом. Она схватила и крепко стиснула его руку, словно боясь, что детектив растворится в воздухе.

— Пообещайте мне… — взмолилась она. — Пообещайте мне, что найдете его! Пообещайте, что вы вернете мне сына!

Детектив Хилл пригладил усы.

— Мы сделаем все, что в наших силах, мисс Тернер. — Он аккуратно высвободил руку, которую продолжала сжимать Эмма. — А для начала, — продолжал он, — я хотел бы задать вам несколько вопросов.

Все выглядело так обыденно. Скучно и утомительно. С таким же успехом они могли обсуждать кражу велосипеда. Спокойное течение разговора ввело Эмму в заблуждение, и поначалу она отвечала на все вопросы детектива Хилла взвешенно и разумно. Но потом он попросил:

— А теперь, пожалуйста, расскажите мне, когда вы обнаружили, что ваш сын исчез.

В этот момент реальность и осознание случившегося обрушились на Эмму с новой силой.

Это же я сижу здесь, и все происходит не с кем-нибудь другим, а со мной. Моего сына похитили!

У нее перехватило дыхание. В груди появилась и начала стремительно нарастать давящая боль. Этого просто не могло быть! Она больше не могла находиться здесь. Ей с трудом удалось сдержаться, чтобы не вскочить на ноги и не выбежать из комнаты. Детектив Хилл вынужден был прервать допрос, а Линдси, усадив Эмму обратно в кресло, заставила ее опустить голову к коленям.

Детектив-инспектор Хилл хотел знать о Риччи все. Во всяком случае, как можно больше. Он попросил у Эммы разрешения взять у их семейного врача медицинскую карточку Риччи и посмотреть ее.

— Вы уверены, что никогда раньше не видели женщину, с которой познакомились в метро? — спросил он. — В последнее время никто посторонний не звонил вам, не заходил в квартиру? Не подходил к вам с Риччи на улице? Не следил за вами, когда вы выходили за покупками или погулять?

Эмма уже пришла в себя настолько, что смогла вполне определенно ответить на его вопросы. Никто за ней не следил. Никто не звонил и не заходил в квартиру. Раньше она никогда не видела Антонию.

— Отец Риччи поддерживает отношения с мальчиком? — продолжал расспросы детектив Хилл.

— Нет.

— Это было его решение или ваше?

— Его.

— А он не мог попытаться похитить Риччи, как вы думаете?

— Нет. — Эмма отрицательно покачала головой. Если бы только она могла убедить себя в том, что это действительно сделал Оливер! Тогда, по крайней мере, она была бы уверена, что с Риччи все в порядке. — Я знаю, он ни за что бы так не поступил. Не тот типаж.

Детектив Хилл одарил ее холодным взглядом, который ясно говорил: «Благодарю вас, но судить о том, кто принадлежит к какому типу или типажу, буду только я». Эмме почему-то казалось, что он невзлюбил ее с первого взгляда. Записав что-то в свой блокнот, детектив сказал:

— В любом случае нам придется побеседовать с ним.

Раньше Эмма пришла бы в ужас при мысли о том, что Оливер узнает, какой беспечной матерью она оказалась, позволив похитить своего ребенка. Их ребенка. Но сейчас ей было все равно. Не прошло и суток, как все мысли об Оливере улетучились у нее из головы, как если бы его вообще никогда не существовало. Она дала детективу Хиллу телефон его сестры в Бирмингеме. Оливер не поддерживал близких отношений со своей семьей, но, по крайней мере, Саша могла хотя бы сказать, где его искать.

Допрос продолжался.

— У вас есть приятель? Кто-нибудь, с кем вы встречаетесь?

— После Оливера у меня никого не было.

— Кого еще вы знаете в Лондоне?

Эмма задумалась.

— Моя бывшая соседка по комнате, Джоанна. Но сейчас мы, пожалуй, уже не дружим.

— А как насчет ваших здешних соседей?

— Честно говоря, я не знаю никого из них.

Линдси и детектив Хилл обменялись многозначительными взглядами. Эмма заметила это и сердито воскликнула:

— Почему вы продолжаете расспрашивать меня о людях, которых я знаю? Говорю вам, женщина, которая увела с собой Риччи, совершенно мне незнакома. Я никогда не встречалась с ней раньше.

— Прошу прощения, Эмма. — Линдси накрыла ее руку своей. — Я понимаю, наши вопросы кажутся вам неуместными. Но пока что мы не вправе исключать никаких, даже самых нелепых предположений.

— Что вы делаете для того, чтобы найти Риччи? — Эмма отдернула руку. — Помимо того, что задаете мне дурацкие вопросы, я имею в виду. Что вы действительно предпринимаете, чтобы отыскать его?

Линдси терпеливо ответила:

— Мы делаем очень много, Эмма. Мы уже побеседовали с некоторыми свидетелями происшедшего — в метро и на улице рядом с кафе «У мистера Бапа» — и мы делаем все, чтобы отыскать как можно больше людей и поговорить с ними. Ваш столик в кафе не был прибран, поэтому мы изъяли чашки, из которых вы пили кофе с Антонией. Быть может, на чашке Антонии остались ее отпечатки пальцев или следы ДНК. Кроме того, мы проверяем, не были ли установлены на улице рядом с заведением мистера Бапа видеокамеры с зарядовой связью. Если они работали, у нас может появиться изображение того, кто забрал Риччи. Кроме того, мы будем знать, в какую сторону они пошли. На станции метро, во всяком случае, такие камеры есть наверняка, поэтому мы направили срочный запрос на просмотр сделанных записей. Мы также передали описание Риччи во все газеты. Вы сами видели вечерний выпуск.

Она действительно видела вечернюю газету. Крошечная фотография на пятой странице. «Предполагаемое похищение ребенка…» Но почему они не поместили снимок на первой странице? Или не показали его по телевидению? Ей казалось, что полиция ничего не делает, а если и делает, то очень медленно. Как-то вяло, спустя рукава. А ведь в фильмах полицейские из кожи вон лезут, разыскивая пропавших детей. Мысли у Эммы путались, она никак не могла сообразить, о чем еще спросить.

— А розыскные собаки? — спросила она наконец. — Вертолеты?

Линдси повторила:

— Мы делаем все, что можно и нужно.

Эмма собралась было возразить, но дыхание у нее опять участилось, совсем как уже было в больнице. Она прижала руки ко рту, пытаясь успокоиться. Полицейские снова переглянулись.

— У меня на самом деле есть сын, — всхлипнула она.

— Я знаю, — негромко ответила Линдси. — Знаю.

Она должна вырваться отсюда! Все эти люди, заполнившие ее квартиру и задававшие массу вопросов, они же не знали Риччи. Для них он всего лишь очередное дело, обычная работа. Она чувствовала себя золотой рыбкой, отчаянно метавшейся в аквариуме от одной стенки к другой, рыбкой, попавшей в стеклянную ловушку и безуспешно пытавшейся из нее вырваться, в то время как люди невозмутимо смотрели на нее снаружи и делали какие-то записи в своих блокнотах.

Единственным местом, где Эмма могла найти уединение, оставалась ее спальня. Она взяла Гриббита из кроватки Риччи и улеглась на свою постель, крепко прижав мягкую игрушку к груди. Укрывшись с головой стеганым одеялом, она притихла, утомленная и растерянная, не в силах унять разыгравшееся воображение.

Что они делают с моим ребенком?

Эта мысль была хуже всего. Она не давала Эмме покоя, мотком колючей проволоки осев в животе. Линдси говорила, что уверена: с Риччи обращаются хорошо. Но ведь она обязана говорить такие вещи, не так ли? А правда заключалась в том, что никто из них не знал, кто похитил его и что они с ним сейчас делают. Она представила себе Риччи, одурманенного наркотиками. Вот он дышит громко и затрудненно, голова его безвольно откинулась назад, глаза закатились, он лежит в каком-нибудь фургоне или сарае и ждет… Чего? Или забился, дрожа, в темный уголок, подбирает с земли крошки съестного и плачет, потому что он испачкался, ему холодно и больно, и никто не удосужился сменить ему памперс. Эмма воочию представила себе, как по щекам Риччи катятся крупные, словно горошины, слезы, как он испуганно икает, не понимая, что он такого сделал, раз она бросила его. Пытаясь отогнать от себя эти ужасные видения, она сосредоточилась на том, чтобы послать ему мысленное объятие и поцелуй. Эмма снова попробовала представить сына. Кровать закачалась и уплыла, а в комнате вдруг возник Риччи. Он сидел в своей кроватке в темноте, озадаченный и растерянный, и щеки его были мокрыми от слез. Эмма ощутила прилив бешеной радости и нежности. Она крепко обняла своего маленького крепыша, а он радостно всхлипнул и прижался к ней. Она принялась гладить его по голове, испытывая слабость от признательности и благодарности, чувствуя, как он дрожит, вцепившись в нее ручонками, и как хочет, чтобы она отвела его домой. Ощущение это было настолько сильным, что она очнулась. И снова оказалась на кровати. Выяснилось, что она сжимала в объятиях не Риччи, а Гриббита, и в его широко раскрытых стеклянных глазах-пуговицах светилось страдание. Эмма тихонько заплакала, сопереживая его боли. Риччи рядом не было. Она лежала здесь, а он находился бог знает где, совсем один. Он плакал и звал ее. Что они с ним делают? Что намеревался сделать какой-то грязный извращенец, который стоял над Риччи, глядя на него сверху вниз?

От мучительной боли Эмма застонала. Она больше не могла этого выносить. Зачем? Зачем она повела своего ребенка пить кофе с Антонией? С совершенно незнакомой ей женщиной! Она оказалась такой наивной, и все из-за того, что ей отчаянно хотелось поговорить с кем-нибудь. Почему она ушла в уборную и оставила своего маленького ребенка — своего малыша! — с женщиной, которую никогда раньше не видела? Какая же она после этого мать? И как она могла позволить Риччи оказаться одному в вагоне? Почему она не присматривала за ним, как должна была? Снова и снова перед ее глазами возникал образ сына, стоящего в дверях. Она снова и снова мысленно прокручивала калейдоскоп событий: странный рывок лямочек, тягостное ощущение чего-то неправильного. Сумка находилась всего в нескольких дюймах от ее руки, и она потратила лишнюю долю секунды, нагибаясь за ней, прежде чем обернуться.

Но она не могла повернуть время вспять. Оно пришло и ушло, и в самый важный момент она предпочла своему сыну пакет с жилеткой и штанишками.

Если Эмма и спала, то воспоминаний об этом у нее не сохранилось. Минуты медленно утекали между пальцами, а она лежала в стылой тишине, чувствуя, как в животе разворачивается моток колючей проволоки. В шесть утра она перестала притворяться, что спит, и встала. Телефон так ни разу и не зазвонил. Она подняла трубку, чтобы проверить, есть ли гудок. Есть. Линдси оставила ей записку, написанную толстым черным маркером на самоклеющемся листочке, прилепленном к аппарату: «На всякий случай еще раз пишу свой номер телефона. Зайду к вам завтра. Или раньше, если будут новости».

Эмма так и не сняла джинсы и джемпер, в которых провела весь вчерашний день. Она вышла из спальни, стараясь не смотреть на маленькую детскую кроватку под окном. Приготовив себе чай, но так и не попробовав его, она села за круглый стол в гостиной. Занавески, закрывавшие балкон, были раздвинуты. Через стеклянные двери ей была видна черная громада многоквартирного здания напротив. Тусклый серый рассвет, сочившийся с неба, сглаживал его края. Отопление в доме пока не включили, и холод лишь подчеркивал и усугублял одиночество и пустоту квартиры.

Целая ночь. Его не было уже целую ночь. Эмме казалось, что уж она-то знает, что такое страдание, но теперь она поняла, что на самом деле ей ничего не было известно. До сих пор она не изведала ничего, ровным счетом ничего, что могло бы сравниться с ее нынешним состоянием. Гриббит сидел у нее на коленях, его длинные пушистые лапки щекотали ее икры как раз в тот месте, куда доставали бы ножки малыша. Эмма гладила игрушку, чувствуя, как пальцы натыкаются на вмятины у лягушонка на животе, там, где вытерлась шерстка.

Она потеряла счет времени и не могла бы сказать, сколько просидела вот так, без движения. И только хриплый сигнал интеркома, разорвавший мертвую тишину квартиры, заставил ее встрепенуться. Эмма испуганно вздрогнула. Линдси говорила, что зайдет к ней сегодня, но не в такую же рань? К чему ей приходить в столь неурочный час, если не для того, чтобы сообщить Эмме, что у них появились какие-то новости? О господи! Она вскочила на ноги, стряхнула Гриббита с коленей и поспешила к интеркому.

Но это оказалась всего лишь доктор Стэнфорд, ее домашний врач. Что она здесь делает? Как правило, она не ходила по домам своих пациентов. Эмма нажала кнопку, открывающую главную дверь внизу. Спустя несколько минут в квартиру на лифте поднялась доктор Стэнфорд. Она была не одна, ее сопровождала кудрявая молодая женщина в зеленом пальто.

— Эмма, как вы себя чувствуете?

Доктор Стэнфорд величественно вплыла в крошечный коридор. Она была высокой и поджарой, как гончая, с пепельно-седыми волосами, стянутыми на затылке в узел. По обыкновению на ней был безупречный серый костюм и шелковая блузка с кружевным воротничком.

— Это просто ужасно! — заявила она. — Вы, должно быть, не находите себе места. Вы ведь знакомы с Алисон Реджис, не правда ли? — Она жестом показала на женщину в зеленом. — Это наша новая патронажная сестра.

— Нет, — неуверенно пробормотала Эмма. После рождения Риччи она перевидала нескольких патронажных сестер, но ей казалось, что каждый раз к ним приходила новая.

— Я была в декретном отпуске, — пояснила Алисон Реджис. — И сегодня мой первый рабочий день после возвращения.

— Я тоже отсутствовала, — сообщила доктор Стэнфорд. — Всю прошлую неделю. Была на конференции в Сан-Диего.

— Сан-Диего? — расцвела в улыбке Алисон. — Чудесный город! Я провела там медовый месяц.

Возникла неловкая пауза. Доктор Стэнфорд откашлялась. Обращаясь к Эмме, она сказала:

— Ко мне приходили люди из полиции. Они просили показать им медицинскую карточку Риччи. Надеюсь, вы ничего не имеете против? Я видела бланк, который вы подписали, давая разрешение.

— Все в порядке.

— Они попросили меня навестить вас, — продолжала доктор Стэнфорд. — Но я бы и сама зашла. После вашего последнего посещения, если помните, я оставила срочное сообщение для Алисон с просьбой заглянуть к вам как можно скорее. К сожалению, в то время я не знала, что она все еще в декретном отпуске.

По какой-то непонятной причине доктор Стэнфорд заметно нервничала. Ее худые, костлявые пальцы дрожали, когда она поправляла прядку выбившихся волос. Обычно она вела себя очень спокойно, деловито и отстраненно. Она лечила Эмму и Риччи в случае болезни, делала Риччи прививки и дважды назначала ему антибиотики, чтобы предотвратить воспаление уха. Эмма беспокоилась, что инфекция может не пройти для здоровья малыша бесследно, но доктор Стэнфорд живо отмела все ее возражения и развеяла страхи. Десять минут, в течение которых длился прием, не располагали к особой болтовне. Последний раз Эмма была у нее в кабинете на прошлой неделе, и доктор Стэнфорд была тогда такой же, как обычно.

— Вы выглядите усталой, Эмма, — заявила вдруг доктор Стэнфорд, снова повергнув ее в изумление. — Вам хотя бы удалось поспать ночью?

Глаза у Эммы жгло от усталости и соленых слез, которые текли почти непрерывно. Челюсть у нее болела, и как она ни старалась поменьше беспокоить ее, ничего не помогало. В больнице ей дали валиум. Она приняла одну таблетку, но это не принесло облегчения. Сейчас ей ничего не хотелось так сильно, как заснуть, хотя бы на время избавиться от панических, бесконечных мыслей о Риччи, от осознания ужаса того, что могло с ним произойти, от беспомощности и отчаяния, вызванных тем, что она не знала, что еще можно сделать. Но Линдси сказала, что она должна быть рядом с телефоном. Эмма не могла представить, откуда у Антонии вдруг возьмется ее номер, но если существовал хоть малейший шанс, что эта женщина может позвонить, она не хотела быть одурманенной сном, отвечая на звонок.

— Вам обязательно нужно выспаться, — сказала доктор Стэнфорд.

— Я непременно так и сделаю, — согласилась Эмма. — Но пока я должна оставаться на ногах.

Вечером, в начале шестого, телефон вдруг зазвонил.

В квартире как раз находились Линдси и детектив-инспектор Хилл. Линдси провела здесь большую часть дня, готовя бесконечный чай и бегая в «Сейнзбериз» за супом, который Эмма не могла есть. Детектив Хилл прибыл примерно час назад — чтобы взять у Эммы официальные показания и заявление, как он сказал. Линдси объяснила Эмме, как это делается.

— Просто расскажите нам еще раз, как все происходило. Так, как вы помните. Добавьте то, что вы смогли вспомнить за это время. Не беспокойтесь, если будете рассказывать о событиях не в хронологической последовательности или что-нибудь напутаете. Мы будем записывать ваши показания на пленку, так что на их основании полный текст заявления составим позже. Затем мы дадим вам их прочесть и, если вы решите, что там все правильно, попросим подписать.

Эмма заговорила, обращаясь к диктофону, и повторила большую часть того, что рассказывала полиции прошлой ночью. Ничего нового она не вспомнила. Когда допрос закончился, Линдси поднялась и вышла в кухню, чтобы поставить чайник на плиту. Эмма отправилась в ванную. Она только-только успела расстегнуть джинсы, когда услышала, как из гостиной доносится низкое бррр-бррр телефона. Она замерла. В зеркале над раковиной отражалось настоящее огородное пугало — с бледным как смерть лицом, освещенным резким светом лампочки, и черными ввалившимися глазами. Эмма прислушивалась, едва дыша и боясь пошевелиться.

Звонок оборвался. Раздался голос Линдси, потом пауза, затем она заговорила снова.

И вдруг — о боже милосердный! — звук быстрых шагов и резкий стук в дверь ванной.

— Эмма! — настойчиво окликнула ее Линдси. — Быстрее! Поспешите.

Эмма выпустила из рук пояс джинсов и на подгибающихся ногах пошла к двери.

— Это мужчина, — прошептала Линдси. — Он отказался назвать свое имя. Вы ждете звонка?

Эмма отрицательно покачала головой. Она никак не могла сообразить, что делать… Может, это Оливер, который позвонил, чтобы сказать, что он слышал последние новости? Она взяла трубку. Пальцы у нее онемели и ничего не чувствовали. Пришлось прижать трубку второй рукой, чтобы она не выскользнула на пол.

— Алло?

Мужской голос произнес:

— Это Эмма Тернер?

Это был не Оливер.

Эмма оцепенела. У стоявшей рядом Линдси глаза округлились от волнения, так что Эмма могла рассмотреть даже белки вокруг зрачков.

— Да, — ответила она.

— О, здравствуйте. Меня зовут Рейф Таунсенд.

Она никогда не слышала этого имени раньше.

— Да?

— Мы встречались с вами вчера. На станции метро, помните?

У Эммы подогнулись ноги, и она оперлась на столик, чтобы не упасть.

— Алло? — продолжал голос в трубке. — Алло? Вы меня слышите?

— Да, — холодно ответила Эмма. — Да, слышу.

— Вы оставили свои пакеты на платформе, когда сели в поезд, — сказал мужчина. — Номер телефона был у вас в бумажнике. Надеюсь, вы не имеете ничего против того, что я позвонил, чтобы узнать, удалось ли вам благополучно вернуть своего малыша.

Эмма не знала, что сказать. Прошло несколько долгих мгновений, прежде чем она сообразила, о чем толкует этот человек. На нее нахлынули самые разнообразные чувства и ощущения. Облегчение от того, что звонил не похититель. Разочарование, что это оказался не он. Слишком много всего свалилось на нее. Слишком много. Она попятилась от телефона, уронив трубку на пол.

Линдси и детектив Хилл моментально подскочили к ней. Кто это был? Где она встречалась с этим человеком? Видел ли он что-нибудь из того, что произошло с ней?

— Он пытался помочь мне на станции. — Эмму трясло. — Он буквально вытащил меня из-под поезда.

Детектив Хилл поднял телефонную трубку с ковра.

— Алло, — проговорил он своим глубоким раскатистым баритоном.

Человек на другом конце, очевидно, все еще оставался на линии, потому что детектив Хилл, послушав его несколько секунд, заговорил снова. Эмма была слишком растеряна и ошарашена, чтобы уловить смысл их разговора, не считая отдельных малозначащих слов типа «м-м…» и «понимаю».

Повесив трубку, детектив Хилл обратился к Линдси:

— Мистер Таунсенд собирался занести сюда пакеты сегодня вечером. Видимо, он будет проезжать мимо на велосипеде по дороге с работы домой. Я сказал, что мы бы предпочли, чтобы он оставил пакеты на станции.

Линдсей кивала головой в знак согласия. Но Эмма стряхнула с себя оцепенение, и ее мозг включился в работу. Что рассказал детективу этот мужчина по имени Рейф? Видел ли он Антонию? Не заметил ли он чего-нибудь такого, что поможет опознать ее?

— Нет! — вмешалась Эмма. — Он может занести пакеты сюда. Я хочу поговорить с ним. Я хочу встретиться с ним в нормальной обстановке.

— Пожалуй, будет лучше, если мы сами займемся этим вопросом, — заметила Линдси. — И снимем с него показания в полицейском участке.

— Я хочу слышать, что он скажет, — настаивала Эмма. — Он был там. Он видел Риччи. Можете сами спросить у него. Он видел, что случилось, и расскажет вам об этом.

Линдси колебалась. Она взглянула на детектива Хилла, который старательно чистил ноготь большого пальца. Он в ответ лишь пожал плечами.

— Мне лично все равно, — сказал он. — Записать его показания мы можем и здесь.

— Вы уверены в том, что хотите этого? — спросила Линдси у Эммы. — Вы уверены, что хотите пригласить этого человека сюда? Выдержите ли вы его визит?

— Да, уверена. Я хочу увидеть его. Я хочу услышать, что он скажет.

Линдси перезвонила мистеру Таунсенду. Они договорились, что он подъедет на квартиру Эммы через двадцать минут.

В ожидании мистера Таунсенда Эмма открыла раздвижную дверь на балкон и вышла подышать свежим воздухом. Не находя себе места от волнения, она ходила взад-вперед по небольшому балкону — три шага от одной стенки до другой. На балконах в доме напротив видны были самые разные вещи и предметы: белье, вывешенное для просушки, кресла-каталки, даже разноцветные флажки на веревках. Фасад здания усеивали сотни окон. Некоторые были заклеены фольгой или бумагой и походили на зубы во рту старика.

Только бы он помог мне, думала Эмма. Пусть будет так, что этот Рейф Таунсенд видел Антонию. Может быть, даже узнал ее. «О да, — скажет он полиции. — Мы часто ездим в одном вагоне, эта женщина и я. Обыкновенно она сходит на станции «Тауэр Хилл». Мы встречаемся почти каждый день».

И еще одна мысль назойливо крутилась у нее в голове.

Теперь им придется мне поверить.

Эмма никак не могла отделаться от чувства, что полиция в чем-то ее подозревает. Как если бы они не верили в ее версию событий. По их словам, они пытались получить записи изображения с камер наружного наблюдения, которые должны показать, как Риччи попал в ловушку в вагоне. Но пока что им это не удалось. «Кто-нибудь еще видел, как все произошло? — продолжал расспрашивать ее детектив Хилл. — Вообще кто-нибудь видел вас вместе с Риччи?» Эти вопросы сводили ее с ума. Ну что же, у нее появился свидетель. Теперь полиции придется прекратить свои бесконечные бессмысленные расспросы и вплотную заняться поисками Риччи.

Прозвучал звонок интеркома. Эмма перестала метаться по балкону и бросилась к двери. Из квартиры уже доносились чужие голоса.

— …очень любезно с вашей стороны, что вы смогли прийти…

— …ужасно. Я просто не могу поверить, что…

Эмма перешагнула порог. Посреди гостиной детектив Хилл разговаривал с темноволосым мужчиной в красной тенниске. Должно быть, это и есть Рейф Таунсенд, решила Эмма. Она пристально всматривалась в него, стараясь угадать, станет ли он свидетельствовать в ее пользу. Пытаясь понять, насколько он наблюдателен. Но первая ее мысль была о том, что он очень молодо выглядит. Из мимолетного столкновения на станции метро у нее сложилось впечатление, что он намного старше. А этот человек, худощавый и загорелый, выглядел ее ровесником. Он не отличался таким высоким ростом, как детектив Хилл, но это вовсе не означало, что его нельзя было назвать достаточно высоким. В руке он держал брезентовый рюкзак с протертыми углами, его джинсы и тенниска выцвели и изрядно полиняли. Под мышками виднелись полукружия от пота.

— Ваше лицо мне знакомо, — с любопытством протянула Линдси. — Вы, случайно, не служили в полиции?

— Служил, хотя и недолго, — отозвался Рейф Таунсенд. — Я закончил полицейскую академию в Гендоне, но после года стажировки уволился.

— Вот как? — Детектив Хилл вопросительно приподнял бровь. — И что стало тому причиной?

— Личные мотивы, — вежливо ответил Рейф. У него было типично лондонское произношение, правда, не выпускника престижной аристократической школы.

Воцарилось неловкое молчание.

Детектив Хилл поинтересовался:

— Чем вы занимаетесь в настоящее время?

— Я работаю на компанию, которая специализируется в области ландшафтного дизайна. Роем траншеи и бассейны. Сносим стены. Все в этом духе.

Поспешите же!

Спросите, что он видел, мысленно взмолилась Эмма.

Детектив Хилл большим пальцем задумчиво поглаживал усы. Он рассматривал Рейфа так же внимательно, как и Эмма несколько минут тому назад.

— Вам, без сомнения, сообщили, что произошло, — наконец сказал он.

— Да. — Рейф впервые посмотрел на Эмму. — Мне очень жаль.

— Не возражаете, если мы зададим вам несколько вопросов о том, что вы видели?

— Нет. Буду рад помочь, если смогу.

Линдси бросила взгляд на Эмму. Еще перед приходом Рейфа она поинтересовалась, не сможет ли Эмма подождать в соседней комнате, пока они будут допрашивать его.

— Обычно свидетели дают показания конфиденциально, наедине с офицером полиции, — пояснила Линдси. — Но вы сможете поговорить с ним потом, если захотите.

Эмма снова отправилась на балкон. Она задвинула за собой стеклянную дверь, и голоса в гостиной слились в неразборчивое бормотание. Облокотившись о перила, она подставила лицо легкому ветерку. Автомобильную стоянку внизу уже окутала легкая дымка сумерек. Она не прислушивалась к тому, что делается в гостиной, поэтому не заметила, как гул голосов стих, и встрепенулась только тогда, когда отворилась балконная дверь.

— Мистер Таунсенд хотел бы поговорить с вами, — сообщила Линдси.

Эмма оглянулась. Балконная дверь распахнулась еще шире, и через порог шагнул Рейф Таунсенд с рюкзаком.

— Я привез ваши вещи, — сообщил он.

Эмма повернулась к нему. Вблизи он не выглядел таким уж загорелым, скорее лицо его казалось желтоватым и землистым, как если бы у него имелась изрядная примесь итальянской или испанской крови.

— Что вы им сообщили? — требовательно спросила Эмма. — О чем вы им рассказали?

Рейф пожал плечами.

— Для начала они пожелали узнать, что я вообще делал на станции метро «Степни Грин». Я ответил, что работал в саду неподалеку от квартала Эппинг-Форест и босс подвез меня до станции по пути домой. Когда я поднялся на платформу, то увидел, как вы бежите за поездом, и подумал, что вы непременно погибнете, поэтому помчался за вами, чтобы остановить.

— Вы видели ее? Вы видели Антонию?

— Женщину в поезде? Нет. Мне очень жаль.

Плечи у Эммы понуро опустились. Хотя чего, собственно, она ожидала? Даже если бы он действительно видел Антонию, то вряд ли смог бы сообщить о ней полиции что-то сверх того, что рассказала она.

Скорее для собственного успокоения, а не для того, чтобы сделать ему приятное, она сказала:

— По крайней мере, вы видели Риччи. Полиция обращается со мной так, что иногда мне кажется, будто они считают, что я его выдумала.

Рейф переступил с ноги на ногу.

— Понимаете, — пробормотал он, — собственно говоря, я не видел вашего малыша.

Эмма уставилась на него, не веря своим ушам.

— Но вы должны были заметить его. Вы же были там!

— В общем-то, да. Но, как я и объяснил полицейским, я видел лишь, что вы держались за какой-то ремешок, торчавший из дверей вагона. И только потом, когда вы рассказали мне о ребенке, я понял, в чем дело.

— Но ведь вы…

Все из-за какой-то чертовой модной сумочки.

Естественно. Теперь и Эмма вспомнила. Он подумал, что в вагоне был не Риччи, а сумочка. Этот человек оказался слеп. И он ничем не мог ей помочь. Она отвернулась. В горле у нее застрял комок, она задыхалась. И она больше ничего не желала слушать.

— Мне очень жаль. — Голос Рейфа звучал пристыженно и сочувственно. — Правда, жаль.

Эмма не нашлась что ответить.

— Как вы справляетесь со всем этим?

Черт возьми, о чем он думает, задавая такие вопросы?

— Я чувствую себя самым большим растяпой на свете. — Рейф со злостью стукнул кулаком по ни в чем не повинному рюкзаку. — Мне не следовало оставлять вас одну. Я должен был нажать кнопку сигнализации.

Мертвым голосом Эмма возразила:

— Зачем? Я же сама попросила вас не делать этого.

— Мне не следовало вас слушать. Вы были не в том состоянии, чтобы отдавать отчет в своих поступках.

Эмма отковырнула от перил кусок ржавчины. Позади нее неловко переминался с ноги на ногу Рейф. Один из тех неугомонных типов, которые всегда должны спасать попавшее в беду человечество. Но она не сделала попытки прийти ему на помощь.

— Ну, — сказал он наконец, — пожалуй, мне пора. Вам наверняка хочется побыть одной.

Он исчез из поля ее зрения. Шуршание. Это он пропихивает свой рюкзак в двери. Повинуясь безотчетному порыву, Эмма обернулась к нему:

— Подождите.

— Да? — Рейф замер на месте. В сумерках его глаза приобрели какой-то странный оттенок — пронзительный светло-коричневый, причем настолько светлый, что казался почти золотистым.

Он пытался помочь ей, она не может этого отрицать. Возможно, у него ничего не вышло, но он по крайней мере пытался. И это было намного больше того, что сделали люди, которые оказались рядом с ней.

— Вы служили в полиции, — сказала она. — Заметили бы вы, если бы они что-то недоговаривали? Существует ли причина, по которой они не ведут поиски Риччи должным образом?

— Почему вы так думаете?

— Потому что что-то здесь не так. — Теперь, когда она выразила свои сомнения вслух, они показались ей еще более убедительными. — Не знаю почему, но у меня сложилось впечатление, что они мне не верят. И средства массовой информации тоже не выказали никакого интереса к этому делу. Сегодня утром о Риччи ничего не сообщалось на первых страницах газет, а ведь это маленький мальчик, которого похитили, и они просто обязаны кричать об этом во весь голос. Просто обязаны. Похоже, они полагают, что я все выдумала. Но, ради всего святого, зачем мне это? Ведь если Риччи не похитили… Неужели они считают, что я…

Голос ее поднимался все выше и выше, но потом сорвался и перешел в хрип. Она так и не смогла закончить предложение.

Рейф ответил:

— Я уверен, что в таком деле, когда речь идет о похищении ребенка, они делают все возможное.

— Тогда почему они не нашли его? — закричала Эмма. — Почему они все время торчат здесь, в моей квартире, вместо того чтобы искать его?

Рейф явно чувствовал себя не в своей тарелке.

— Им нужна хоть какая-нибудь зацепка. Полагаю, вы уже обо всем рассказали и добрую сотню раз мысленно прокрутили случившееся в голове. Но, может быть, вы упустили из виду что-нибудь, что-то совсем незначительное, что могло бы помочь идентифицировать женщину, которая увела с собой вашего малыша?

— Вы что же, думаете, я бы не сказала, если бы вспомнила? Я все время только и делаю, что думаю об этом. Снова и снова. Потому что ни о чем другом я думать не в состоянии.

— Я знаю, — сказал он. — Я знаю.

Эмма отвернулась. Этот разговор оказался бессмысленным. Все было безнадежно. Он ничем не мог ей помочь.

— Может быть, мне стоит нанять частного детектива, — сказала она, обращаясь больше к себе, чем к нему.

— На вашем месте я бы не спешил с выводами. — Рейф явно чувствовал себя неуютно. А потом добавил: — В чем дело? Что случилось?

Эмма вцепилась в перила балкона, глядя вниз невидящими глазами. Она смотрела куда-то мимо перекрестий улиц и выстроившихся внизу мусорных контейнеров на колесиках.

— С вами все в порядке? — обеспокоенно поинтересовался Рейф.

— Мне пришла в голову одна мысль… — начала она.

Что это было?

Она попыталась мысленно вернуться на несколько мгновений назад. Они разговаривали о полиции и методах ее работы, а потом… Что было потом? Отчего она вдруг вспомнила Антонию, причем вспомнила внезапно, без всякой связи с происходящим? Она попыталась поймать ускользающую мысль, но напрасно: та исчезла и растворилась в небытии, превратившись в неразличимую точку, подобно крысе, показавшей кошке лишь кончик хвоста.

— Нет! — Отчаяние и разочарование охватили Эмму. Она покачала головой. — Нет. Не могу выразить то, что почувствовала.

— Не волнуйтесь, — успокоил ее Рейф. — Эта мысль обязательно вернется. Если это действительно что-то важное, вы все вспомните.

После этого говорить им, собственно, было не о чем. После ухода Рейфа челюсть у Эммы разболелась еще сильнее, тупой болью отдаваясь в голову. Линдси с сочувствием отнеслась к ее бледному виду и опухшим глазам и уговорила принять две таблетки болеутоляющего. Эмма ушла в спальню и легла, не раздеваясь, поверх стеганого одеяла. Прижимая к себе Гриббита, она снова и снова ломала голову над тем, почему вдруг ни с того ни с сего вспомнила Антонию. Но что-то же вызвало вспышку ассоциаций! Вот только что именно? И вдруг перед ее мысленным взором встал образ матери, которая смотрела телевизор в их домике в Бате. Почему она постоянно возвращается мыслями к событиям далекого прошлого? От шерстки Гриббита пахло прокисшим молоком. Думай, Эмма. Думай! Она никак не могла отделаться от чувства, что ее подсознание вспомнило и зафиксировало нечто очень важное, но настолько шокирующее, что инстинкт самосохранения не позволил ей осознать, что именно. И как она ни старалась ухватить промелькнувшую мысль, ничего не получалось.

Раздался стук.

— Эмма? — Линдси просунула в дверь темноволосую голову. — Как вы себя чувствуете? Детектив Хилл хотел бы еще раз поговорить с вами перед уходом.

Что-то в голосе Линдси заставило Эмму сесть на кровати.

— В чем дело? Что-то случилось?

— Нет-нет. — Но почему-то Линдси старалась не встречаться с ней взглядом. — Ничего не случилось. Всего лишь несколько вопросов напоследок. Прошу вас, пойдемте ненадолго в гостиную.

Эмма откинула одеяло. Что дальше? Она с трудом поднялась с кровати и вышла за Линдси в коридор.

— Пожалуйста. — Линдси распахнула дверь в гостиную. — Входите и присаживайтесь.

Она прошла вслед за Эммой к дивану и положила руку ей на плечо, заставляя опуститься на него. Потом пристроилась рядом с нею. Детектив-инспектор Хилл втиснулся в кресло напротив. Сидя, он выглядел еще массивнее. Риччи, которого всегда тянуло к мужчинам, наверняка взирал бы на него с благоговейным трепетом. Да, пожалуй, этот гигант запросто мог сунуть Риччи в один из своих карманов и даже не заметить, что он там копошится.

Линдси коснулась руки Эммы.

— Постарайтесь не воспринимать это как личное оскорбление, — сказала она. — Рано или поздно, но мы спрашиваем об этом каждую семью, оказавшуюся в вашем положении.

— Спрашиваете о нем?

Детектив Хилл откашлялся. Потом заявил:

— Я намеревался побеседовать с вами раньше, но мистер Таунсенд помешал мне своим появлением. Сегодня утром у меня состоялся долгий разговор с вашим домашним врачом. Когда мы просматривали медицинскую карточку и историю болезни Риччи.

— С моим семейным врачом? — Эмма растерялась. Какое отношение ко всему этому имеет доктор Стэнфорд?

Детектив Хилл, скрестив перед собой огромные ручищи, подался вперед.

— Мисс Тернер, — начал он, — прошу прощения, но я должен спросить вас вот о чем. Не могло ли быть так, что вы умышленно причинили вред собственному сыну?

Эмма уставилась на него, не веря своим ушам.

— Я не понимаю, о чем вы говорите, — прошептала она. Щеки у нее заалели. — Риччи похитили. И вы знаете об этом. Почему вы задаете мне такие вопросы?

— Доктор Стэнфорд сообщила нам кое-что, — пояснил детектив Хилл. — Ей не хотелось говорить об этом, но, учитывая тот факт, что вы разрешили нам заглянуть в медицинскую карточку Риччи, у нее не осталось иного выхода. Она полагает, что вы можете утаивать от нас правду о том, что с вами произошло. — Он сделал паузу. — В сущности, исходя из того, что вы заявили ей во время последнего визита, она опасается, что вы могли причинить вред Риччи.

Причинить вред Риччи? Мысль об этом несла в себе почти физическую боль. Причинить вред Риччи.

— Эмма? — Глаза детектива Хилла были очень холодными. Пронзительно-голубыми, как луч лазера. Он не мигая смотрел на нее в упор. — Вы помните свой последний визит к доктору Стэнфорд, который состоялся одиннадцать дней назад?

— Мой последний…

Слова замерли у Эммы на губах. В животе появилось щекочущее ощущение. Она мгновенно перенеслась в кабинет доктора Стэнфорд. Из приемной доносился чей-то надрывный кашель. По оконному стеклу барабанил сильный дождь. Одуряющий запах носков и антисептика.

Выражение, застывшее на лице доктора Стэнфорд. Она сидела, выпрямившись, за своим столом, шокированная тем, что услышала, и пораженная до глубины души…

Эмма нагнулась вперед и уперлась локтями в колени. Закрыла лицо руками.

— Вы помните? — не отставал от нее детектив Хилл. — Вы помните, что сказали в тот день доктору Стэнфорд?

Негромким, едва слышным голосом Эмма ответила:

— Да. Да, помню.

Ну что же, теперь, по крайней мере, она поняла все. Поняла, почему они отказывались воспринимать ее всерьез. С балкона донесся крик чайки.

Ох, Риччи, Риччи. Что же я наделала?

Линдси схватила ее за плечи, пытаясь успокоить. На ее лице была написана профессиональная озабоченность. Но Эмма без труда прочла в ее глазах то, что она думает, прочла столь же явственно, как если бы Линдси высказала свои мысли вслух: «А мы-то еще жалели вас! И какая же вы после этого мать?»

Эмма не отнимала рук от лица. Она не могла заставить себя взглянуть на Линдси. И отвернулась.

У Риччи с самого рождения была улыбка Оливера, и всякий раз при виде ее у Эммы замирало сердце. Риччи оказался серьезным ребенком; обыкновенно его приходилось упрашивать, чтобы он улыбнулся, причем частенько он снисходил до этого, сунув в рот кулачок, игрушку или ржаной сухарик. Но улыбка у него была отцовская. Когда-нибудь наступит день, что какая-нибудь девушка потеряет от нее голову, и Эмма не знала, стоит ли завидовать ей или, наоборот, сочувствовать.

Потому что, естественно, именно эта улыбка однажды вечером и поразила ее в самое сердце. Она шествовала по проходу в баре «Синий виноград» в Клэпхеме, держа в руках три бокала с напитками.

В тот момент обладатель этой улыбки даже не смотрел на нее, но она покорила ее сразу и навсегда.

— Кто этот парень, с которым разговаривает Барри? — громким шепотом поинтересовалась Эмма, вернувшись за столик и передавая Джоанне и Клэр бокалы с водкой и клюквенным соком.

Джоанна развернулась на стуле, чтобы взглянуть, кого она имеет в виду.

— А, этот… — протянула она. — Оливер Меткаф. Он работает в компании Барри.

— У него есть подружка, чтоб ты знала, — заметила Клэр Бернс. — Я видела его в обществе какой-то азиатки с волосами до самой задницы.

— Вот как… — Эмма испытала острое разочарование. Так всегда, самые лучшие уже заняты.

Однако в течение вечера она нет-нет да и бросала заинтересованные взгляды в сторону Оливера Меткафа. Интересно, почему ее так влекло к нему? Она уже сто лет не испытывала подобного интереса к мужчинам. Поверх плеч Клэр и Джоанны она наблюдала, как он смеется и болтает с приятелями. Оливер был высоким, на полголовы выше окружавших его людей, и стоял под окном в лучах уличного света, искрившегося в его волосах. Они были темно-русыми и достаточно длинными, так что прядь падала ему на глаза. Он выглядел неотъемлемой частью коллектива сотрудников, но если у других под пиджаками виднелись строгие рубашки с галстуками, то он носил желтую футболку с портретом Гомера Симпсона на груди. На ногах у него были донельзя грязные и потрепанные кроссовки. На обычном мужчине подобный наряд смотрелся бы исключительно нелепо — на Барри, например, приятеле Джоанны, чье пузо распирало розовую рубашку, — но Оливеру он шел. Эмма решила, что он принадлежит к тем людям, которые обладают тонким вкусом. Одежда сидела на нем словно сшитая на заказ.

Еще через пару коктейлей Эмма решилась. Со стуком опустив свой бокал на стол, она широко улыбнулась и подмигнула подругам.

— Знаете что, — заявила она, — что-то я не вижу сегодня здесь никаких азиаточек. Почему бы мне не подойти к нему и не поздороваться?

— Эй ты, нахальная девчонка! — окликнула ее Джоанна, когда Эмма уже отошла от столика. — По-моему, этот малый с твоей работы, Брайан, уже несколько месяцев умоляет тебя поужинать вместе. Ты же раньше никогда не гонялась за мужиками.

— Ну так, может, сейчас самое время начать, — пробормотала Эмма. Она осмотрела себя в зеркале, висевшем позади стойки бара. Новое зеленое платье выгодно подчеркивало изгибы ее фигуры. Вырез у него был безупречным — не слишком глубоким и не слишком мелким. Свежевымытые волосы сверкали и искрились. Макияж оставался в норме, не дойдя еще до той стадии, когда тушь начинает растекаться. Разумеется, никто не примет ее за младшую сестренку Кейт Мосс, но и на «синий чулок» она не походила совершенно. Она выглядела вполне прилично.

Барри был потрясен, когда Эмма приветствовала его с таким жаром и энтузиазмом, словно они были лучшими друзьями. При обычных обстоятельствах они едва обменивались парой слов, не зная, что сказать друг другу. Поэтому он промычал в ответ нечто невразумительное, а она повернулась к Оливеру.

— Привет! — Она улыбнулась. — Меня зовут Эмма.

— Оливер, — вежливо представился он, пожимая ей руку.

Она окончательно потеряла голову, обнаружив, что вблизи он выглядит еще более привлекательным, чем она думала. В сущности, он был чертовски красив, и добавить к этому было нечего. Он ждал, вопросительно приподняв брови, совершенно определенно спрашивая себя, чего она хочет. Самоуверенность Эммы улетучилась, но она решила идти до конца.

— У нас с вами есть общие знакомые, — сообщила она. — Я живу вместе с Джоанной. Подругой Барри.

— В самом деле? — У Оливера оказался очень приятный голос. Глубокий, бархатистый. — И как же вы познакомились?

— Мы учились на одном курсе в Бристоле. «Деловое администрирование и маркетинг». А после университета вместе отправились на год в Сидней.

— Звучит заманчиво, — заметил он. — Бристоль — славное местечко.

— Да, это точно.

В разговоре возникла небольшая пауза.

— А что вы читаете? — полюбопытствовала Эмма, заприметив книгу, уголок которой торчал у него из кармана пиджака. На обложке красовалось изображение таракана.

— Кафку, — ответил Оливер. — «Метаморфозы».

— Что-то знакомое. О чем она?

— Однажды утром мужчина просыпается и обнаруживает, что превратился в гигантское насекомое.

— О! — Типично мужское чтиво. — Научная фантастика.

И тут Оливер рассмеялся, как будто она сказала что-то очень смешное.

— Мне пора, — сказал он, ставя стакан на стойку. — У меня встреча в городе. Но я был рад познакомиться с вами. Уверен, мы еще увидимся.

— Отлично! — вежливо ответила Эмма. — Я тоже в этом не сомневаюсь.

— Контакт не удался, — сообщила она Джоанне и Клэр пару минут спустя, вернувшись за столик. Настроение было безнадежно испорчено.

— Он дружит только с по-настоящему красивыми девушками, — сказала Клэр. — Я вовсе не имела в виду, что ты дурнушка, — поспешно добавила она, заметив, что Эмма бросила на нее уничтожающий взгляд. — Но ты понимаешь, что я имею в виду.

Да, Эмма понимала. Клэр позеленела бы от зависти, если бы Эмма вскружила голову Оливеру и стала появляться с ним на людях. Она всегда была такой, даже во время учебы в университете. Ставила людей на место, когда они, по ее мнению, начинали заноситься слишком уж высоко. Эмма частенько удивлялась тому, почему они до сих пор дружны. Но таков уж Лондон. Он был настолько огромен, и здесь так трудно было познакомиться с новыми людьми, что, даже переехав в новый район, чтобы сменить обстановку, вы все равно продолжали общаться со старыми знакомыми, просто в целях собственной безопасности.

— Поживем-увидим. — Эмма пожала плечами, отказываясь реагировать на шпильку Клэр. — Я дала ему шанс, но у меня есть своя гордость.

Когда они вернулись с Джоанной в свою квартирку в двух кварталах от бара, на автоответчике Эмму ждало сообщение.

— Привет, Эмма. Это мама. Ты не звонила мне уже несколько дней, так что я решила узнать, все ли у тебя в порядке. Надеюсь вскоре услышать тебя.

Эмма с силой вдавила кнопку «Стереть».

— Это уже третий раз за неделю, — пожаловалась она. — Она совсем недавно начала так поступать. Звонит мне в любое время дня и ночи.

— Так почему бы тебе не перезвонить ей? — поинтересовалась Джоанна, гремя посудой в кухне.

— Я всегда звоню ей по воскресеньям. И она это прекрасно знает. Ну вот, скажи на милость, почему она звонит мне в пятницу вечером? Или она думает, что у меня нет никакой личной жизни и что я сижу дома? — Голос Эммы взлетел на добрую октаву. Даже самой себе она показалась рассерженной истеричкой. В этом звонке была вся мать, и она снова превратила Эмму в девятилетнюю девочку.

— Моя тоже настоящая мегера, — откликнулась Джоанна. — Наверное, оставшись одни, они все сходят с ума.

Эмма возилась с кнопками на автоответчике. Она вовсе не хотела, чтобы ее мать считали брюзгливой мегерой. Кроме того, она была расстроена. Хотя почему она должна терзаться чувством вины? Своей матери она не должна ничего. И ничем ей не обязана. Ровным счетом ничем. «Твоя мама очень беспокоится о тебе, родная моя», — успокаивала бабушка пятилетнюю Эмму, когда мать кричала на нее. И восьмилетнюю Эмму, когда мать забывала забрать ее из школы. И одиннадцатилетнюю, когда Эмма проводила у нее большую часть времени, потому что мать чувствовала себя слишком усталой, чтобы присматривать за ней. «Она просто до предела выматывается на работе. И все это для того, чтобы положить в банк деньги, которыми можно будет заплатить за твою учебу в университете». Хотя, откровенно говоря, бабушка не понимала, для чего Эмме нужно университетское образование. В то время и Эмма придерживалась такого же мнения. Но она любила бабушку, и то, что ей приходилось проводить все свободное время в ее обществе, устраивало обеих. И кому, скажите на милость, нужна неприветливая мать, ставшая почти посторонней?

И она строевым шагом промаршировала в кухню, чтобы растолковать такие тонкости Джоанне.

— Понимаешь, я бы звонила ей чаще, — жаловалась Эмма, — но однажды, когда мне было четыре годика, я попыталась взобраться к ней на колени, а она оттолкнула меня так сильно, что я упала и разбила лицо о камин. Вот, полюбуйся. — Она убрала волосы и наклонила голову, выставив подбородок в сторону Джоанны. — Шрам виден до сих пор. А теперь скажи мне, какая мать может так поступить со своим ребенком?

— Не тряси передо мной волосами. Я всего лишь предложила тебе звонить ей почаще, вот и все. — Джоанна уже видела шрам. Она утратила всякий интерес к разговору и, закрутив свои длинные светлые локоны узлом на затылке, с головой погрузилась в модный журнал.

Несколько раз после их первой встречи Эмма видела Оливера, обычно в пятницу по вечерам, в компании Барри и ребят из Сити. Бар «Синий виноград» как магнитом притягивал окрестную молодежь двадцати с небольшим лет. Здесь был высокий потолок, пол из темного дерева, много столиков. Угощение тоже было дешевым и вкусным: бифштекс и пирожки с начинкой, цыпленок под острым соусом, сосиски и картофельное пюре. Зато здесь отсутствовали столы для бильярда, что очень нравилось женщинам. Парни же любили бар за то, что заведение предлагало большой выбор настоящего эля. Эмма более не делала попыток сблизиться с Оливером, но втайне по-прежнему восторгалась им. Особенно тем, что он редко заговаривал с другими: просто стоял чуть в стороне, потягивая свою пинту «Спитфайра», иногда глядя поверх голов куда-то вдаль. Интересно, что бы это значило? О чем он думает, полуприкрыв сонные глаза, в то время как вокруг него надрывались собеседники, стараясь непременно быть услышанными? Тем не менее, несмотря на некоторую отчужденность, он всегда умудрялся оставаться в центре внимания группы самых крутых спутников. Как ему это удается? Казалось, он не предпринимал решительно никаких усилий, чтобы завоевать привязанность других людей; они просто всегда собирались именно вокруг него. В те вечера, когда он попадался ей на глаза, она чувствовала в животе приятное возбуждение. Тогда Эмма старалась выпрямить спину, становилась оживленной, часто смеялась и делала вид, что прекрасно проводит время. Впрочем, особого труда это ей не стоило, потому что одно только присутствие Оливера, казалось, превращало «Синий виноград» в самый уютный бар Лондона. Заведение становилось тем местом, куда стремились попасть все.

— Знаешь, а ведь он сирота, — как-то вечером поведала ей Джоанна. — Его родители погибли в автокатастрофе, когда ему исполнилось семь лет.

— О нет! — Эмма пришла в ужас. — Какой кошмар!

— Его отправили жить к тетке куда-то в деревню, но, насколько мне известно, они не ладили. Она выгнала его из дому, когда ему было пятнадцать.

— Бедный Оливер! — вздохнула Эмма. — Неудивительно, что он так зажат и неразговорчив.

— Да, — согласилась Джоанна. — Но это производит нужное впечатление, верно? К тому же ему нравится собственный образ.

— А я-то думала, что ты считаешь его своим другом.

— Оливер нормальный парень. Просто Барри рассказывал, что он тщательно репетирует эту свою меланхолию и отрешенность. Один наш знакомый жил с ним, так он говорит, что Оливер все время разглядывал себя в зеркале, поворачивая голову то так, то эдак, когда думал, что никто его не видит. Он обязательно прочитывает все нужные и правильные книги и всегда знает, где и что можно сказать. Честно говоря, я даже не знаю, можно ли назвать его глубокой натурой.

— М-м… — задумчиво протянула Эмма.

Проблема Джоанны заключалась в том, что после того, как она встретила Барри, ей перестали нравиться другие мужчины. Эмма же откровенно недолюбливала ее избранника, считая его ничтожеством. Он выглядел толстяком средних лет, хотя на самом деле ему исполнилось только двадцать шесть. Он родился и прожил всю жизнь в Уандсворте и уже успел отрастить пивной живот. Вдобавок он придерживался крайне консервативных взглядов относительно иммигрантов и матерей-одиночек. Карьера его развивалась вполне успешно, и он медленно, но уверенно поднимался на самый верх мира профессионалов в области информационных технологий. Барри уже приобрел собственную квартиру. А Джоанна мечтала выйти замуж.

Однажды сентябрьским вечером Эмма, шлепая по лужам под проливным дождем, спустилась по ступенькам и вставила ключ в замок двери их квартирки. Подошел к концу очередной замечательный день в Центре телефонного обслуживания, когда клиенты, будучи не в состоянии дозвониться до службы технической поддержки, орали на нее. Звонки записывались, поэтому она не могла послать их куда подальше или хотя бы согласиться с тем, что да, «Планет-Линк» была худшей компанией в Соединенном королевстве, предоставляющей услуги широкополосной связи Интернет, и лучшее, что они могли бы сделать, это обратиться к другому провайдеру. Самое же плохое заключалось в том, что и во время перерывов Эмме некому было излить душу. Большинство ее коллег или были на несколько лет младше и работали в компании временно, чтобы как-то заполнить год неудавшегося поступления в колледж, или же намного старше ее. Вторые, замотанные и озлобленные, пытались наскрести денег, чтобы спасти дома, которые бывшие мужья заложили и перезаложили, не поставив их о том в известность. Единственным человеком, более или менее подходившим ей по возрасту, был Брайан Кобольд, ее неудавшийся воздыхатель, который проработал в Центре уже шесть лет и все эти годы, похоже, носил не снимая один и тот же свитер.

Шесть лет! От этой мысли Эмме стало плохо. Она провела здесь всего десять месяцев и уже чувствовала, что покрывается плесенью. Пожалуй, пора было уходить. И побыстрее.

Ее настроение отнюдь не улучшилось, когда, переступив порог, она обнаружила на полу письмо от администрации известной сети отелей:

«Уважаемая мисс Тернер! Благодарим вас за то, что подали заявление на замещение вакантной должности помощника директора по маркетингу холдинговой группы «Глоуб Рандеву». С сожалением должны сообщить вам, что вы не вошли в окончательный список кандидатов на этот пост».

— В Лондоне такая конкуренция, — пожаловалась Эмма Джоанне. — Все действительно хорошие места, на которые я подавала заявления, достаются другим, тем, у кого есть дипломы магистров и бакалавров. Это безнадежно, здесь мне никогда не пробиться наверх.

— Ты метишь слишком высоко, — заметила Джоанна. — Соглашайся на что-нибудь попроще. И потихоньку продвигайся. По-моему, в своем Центре телефонного обслуживания ты проработала уже почти год.

— Я не хочу застрять на работе, к которой у меня душа не лежит, — заявила Эмма. — Единственное, чем мне нравится Центр, это то, что оттуда можно уволиться сразу же, без отработки, как только подвернется что-нибудь стоящее.

Скомкав письмо, она швырнула его в мусорную корзину и пошла к раковине, чтобы наполнить чайник. Хотя не было еще и половины седьмого вечера, ей пришлось включить свет. Квартирка, которую снимали Эмма и Джоанна, состояла из двух спален и размещалась в полуподвале четырехэтажного дома, разделенного на отдельные квартиры. На верхних этажах в квартирах были высокие потолки и большие окна, откуда открывался вид на Клэпхем-Коммон. У Эммы же и Джоанны потолок нависал так низко, что даже сидя они едва не касались его головами, а из их зарешеченных окон были видны лишь ноги прохожих. Нынешний вечер был темнее обыкновенного из-за дождя. По кухонному окну текли струи воды. Взглянув через решетку вверх, Эмма увидела серую улицу, увешанную хлопающими на ветру табличками «Сдается внаем».

— Надо бы уехать отсюда куда-нибудь далеко-далеко… — мечтательно протянула она.

— И куда же? — поинтересовалась Джоанна.

— Не знаю. В Китай, может быть? Мне всегда хотелось побывать там.

Зазвонил телефон. Звонила мать.

— Алло… Это ты, Эмма? Ты не позвонила мне вчера вечером.

Она пропустила свой вечерний звонок по воскресеньям! Будь оно все проклято! Эмма устало закрыла глаза.

— Меня не было, — солгала она. — Я… была приглашена… на ужин. И вернулась слишком поздно, чтобы звонить тебе.

— Ничего, не волнуйся! — жизнерадостно откликнулась мать. — А куда ты ходила? Было весело?

— Нормально, — пробормотала Эмма.

Похоже, пора сменить тему.

— Я подумываю о том, чтобы переехать в Китай, — сообщила она.

— В Китай? — Мать была явно озадачена и растеряна. — Для чего тебе ехать в Китай?

— Чтобы поработать там какое-то время. Окунуться в другую культурную среду.

— И какую работу ты рассчитываешь там найти? Ведь ты не говоришь по-китайски.

— Я могу научиться, верно?

Последовала долгая пауза.

— Ты думаешь, это хорошая идея? — снова раздался в трубке голос матери.

— А почему нет?

— Да потому что ты только недавно вернулась из Сиднея, после того как поработала официанткой в…

— Я работала не просто официанткой! — Эмма стиснула зубы от негодования. — Я отвечала и за связи с общественностью.

— Знаю, родная, знаю. Я всего лишь хочу сказать, что, может, стоит сначала приобрести необходимый опыт или дополнительную квалификацию, прежде чем отправляться за тридевять земель? Обрасти связями, пустить корни… Иначе окажется, что тебе просто некуда возвращаться.

— Тебе так много известно о деловом мире? — холодно поинтересовалась Эмма.

— Ох, дочка… — Мать тяжело вздохнула. — Ты не хочешь прислушиваться ни к моим словам, ни к добрым советам.

Тебе следовало побеспокоиться об этом раньше, много лет назад, подумала Эмма.

— Когда ты собираешься приехать в Бат? — спросила ее мать.

— Скоро. Сейчас у меня очень много работы.

— Ты давно не была дома.

— Я скоро приеду, — пообещала Эмма. — Послушай, мам, мне надо бежать. Я иду в ресторан. У меня свидание в восемь часов, а я еще не одета.

— Хорошо, родная, — сказала мать. — Желаю тебе приятно провести вечер. Не забывай меня.

Она попрощалась и положила трубку. Но прошло еще некоторое время, прежде чем Эмма убрала руку от телефона.

Как часто бывало в последнее время, она жалела о том, что была неприветлива и даже груба с матерью.

Но однажды они расставят все точки над «i», раз и навсегда. Эмма уже давно продумала все до мелочей и знала, как это случится. Когда-нибудь, но очень скоро, она найдет себе новую работу, которой мать сможет гордиться, и тогда она приедет в Бат, и они с матерью сядут рядышком и поговорят обо всем. Поговорят по-настоящему, и обе выскажут друг другу то, что давно хотели сказать. Эмма расскажет, как, будучи маленькой, лишенная тепла и ласки, горько страдала от того, что мать никуда не водила ее с собой, а вечно оставляла у бабушки. А мать, в свою очередь, объяснит причины своей холодности. Ведь должна быть какая-то причина, верно? Она попросит у Эммы прощения, и Эмма, которая тогда будет вполне успешной и счастливой, с радостью согласится забыть о прошлых обидах. Они крепко обнимутся. Горечь, накопившаяся в душе Эммы, растает без следа, и случится то, о чем она так долго и безуспешно мечтала, — они наконец станут с матерью близки.

Потому что тогда ей больше не на кого будет злиться и обижаться.

Через три дня, когда она была на работе, ей позвонили.

— Это ты, Эмма? — раздался в трубке дребезжащий старческий женский голос.

— Да? — Эмма растерялась и испугалась. Голос, смутно знакомый, звучал непривычно и неуместно в какофонии шума и криков, царившей в Центре телефонного обслуживания клиентов.

— Это миссис Корнс. Я живу по соседству с вами, в Бате.

— Да, миссис Корнс.

Эмма почувствовала, как липкий холодок страха вползает в сердце, а горло сжимают ледяные пальцы. К чему бы это миссис Корнс звонить ей на работу в четверг днем?

— Эмма, милочка… — Голос миссис Корнс дрожал и срывался. — Мне очень тяжело сообщать тебе дурные вести. Твоя мама умерла.

Субарахноидальное кровоизлияние. Такой диагноз поставили врачи, проведя аутопсию. Миссис Корнс начала беспокоиться, не видя мать Эммы несколько дней. Она взяла запасной ключ и отправилась навестить соседку. В коридоре у лестницы лежала миссис Тернер, ее темные волосы рассыпались по нижней ступеньке. Она была мертва уже более сорока восьми часов. Сидя в поезде, идущем в Бат, и ощущая странную пустоту во всем теле и головокружение, замерзшая Эмма бездумно смотрела в окно.

На похороны пришло намного больше людей, чем она ожидала. Должно быть, миссис Корнс провела мобилизацию среди жителей Бата. Соседи, большинство из которых Эмма попросту не знала, говорили теплые слова о матери. После похорон она провела несколько дней, разбирая вещи матери и пытаясь решить, что оставит себе, а что выбросит. Ей помогала миссис Корнс. Времени у них было немного: новые жильцы уже с нетерпением ожидали возможности въехать в освободившийся домик. После матери остались, главным образом, одежда, старые письма, несколько драгоценных украшений. Вот, собственно, и все. Мать, прожившая целую жизнь, не оставила после себя настоящего следа.

В рамочке на каминной полке Эмма обнаружила фотографию: она сама, мать и бабушка. Снимок был сделан, когда Эмме исполнилось тринадцать. Эмма хорошо помнила тот день. Это были именины бабушки, и сосед сфотографировал их. Эмма стояла позади них, положив им руки на плечи. Все улыбались, даже мать. У бабушки тогда еще не проявились первые симптомы опухоли, которая уже пожирала ее правое легкое. Мать Эммы выглядела молодой и свежей, на ней было розовое платье, разительно отличавшееся от серой туники, в которой она ходила на работе, выполняя обязанности ассистента врача в доме престарелых. Волосы ее, такие же темные, как у Эммы, были распущены и свободно падали на плечи. И глаза у них были одинакового цвета, небесно-голубые и ясные. Тот вечер удался на славу. Они сводили бабушку в ресторан, где выпили на троих бутылку вина.

Эмма сняла фотографию с каминной полки и принялась вглядываться в нее.

Что же все-таки было между нами, мама? Была ли я тебе нужна? И любила ли ты меня?

Ответов на эти вопросы она уже никогда не получит. Она завернула фотографию в старую газету и положила ее к себе в сумочку.

Миссис Корнс проводила ее до станции и посадила на поезд, уходящий в Лондон.

— Есть там у тебя близкие люди, Эмма?

Миссис Корнс была расстроена. На ней было все то же темно-синее выходное пальто, которое она надевала на похороны, наглухо застегнутое до самого горла, из-под которого виднелся узорчатый шелковый шарфик. В резком утреннем свете ее губная помада, неумело нанесенная дрожащей рукой, выглядела слишком розовой. Подслеповатыми глазами она внимательно всматривалась в Эмму.

— Мать очень переживала из-за тебя, — сказала она. — Все эти твои разъезды огорчали ее. Ты нигде не пустила корней. И мне больно думать, что у тебя не осталось близких, на которых ты могла бы опереться.

— У меня есть хорошая подруга, Джоанна. Это девушка, с которой я живу, — принялась уверять Эмма добросердечную старушку. — Она не оставит меня.

Собираясь ограничиться рукопожатием с миссис Корнс, Эмма вдруг обнаружила, что крепко обнимает ее. От миссис Корнс пахло розовой водой и ячменными лепешками. Несколько мгновений они стояли, тесно прижавшись друг к другу. Проводник дунул в свисток. Эмма отпустила миссис Корнс. Та отступила, повернулась и вышла за ограждение.

Что-то случилось…

Пытаясь оттолкнуть от себя какой-то посторонний предмет, Эмма проснулась. Подушка, грубая и колючая, впилась ей в щеку. Она лежала на боку на диване, и тело ее подрагивало в такт ударам сердца. Она спала, и ей снился сон, который, впрочем, она не запомнила. У нее остались лишь смутные воспоминания о какой-то картине, сцене, в некотором смысле, которая рассыпалась на мелкие фрагменты и исчезла у нее из памяти.

Так все-таки, что же разбудило ее столь внезапно?

Прислушиваясь, она лежала совершенно неподвижно, но в квартире было тихо. Единственным звуком, нарушавшим тишину, было жужжание холодильника, доносившееся с кухни. Эмма приподнялась на локте и обвела комнату затуманенным взором. Во рту у нее пересохло. Сколько же она проспала? Когда она решила на минутку прилечь, в комнате было светло. А сейчас лишь верхнюю часть стен, под самым потолком, окрашивали серые закатные сумерки. Ковер был покрыт растоптанными крошками. Под стулом валялась опрокинутая кружка.

Квартира выглядела пустой и холодной. Кроме нее, здесь никого не было. Какое-то время назад полицейские собрали свое оборудование и ушли. Они больше не искали Риччи.

Разумеется, они не сказали ей этого прямо.

— То, что сообщила нам доктор Стэнфорд, ни в коей не мере не повлияет на ход расследования, — пыталась уверить ее Линдси. — Нет никаких доказательств того, что вы совершили нечто противозаконное.

Но прошло уже целых пять дней с того момента, как Риччи исчез. Пять дней, и ничего! Ни единой улики, ни одной зацепки. Полицейские, несомненно, совершали предписанные правилами действия, но если они сами не верили в их эффективность, то Риччи не найдут никогда. Линдси опекала ее с покровительственным видом, снисходительно и свысока, с фальшивым участием и заботой, и на ее оскорбительно-жизнерадостном личике большими буквами было написано, что она выбрасывала из головы все мысли об Эмме и Риччи в ту самую секунду, как выходила из квартиры и бежала на встречу со своим воздыхателем. Эмма видела ее насквозь. Не успеешь оглянуться, как они арестуют ее за то, что она причинила вред Риччи. Она больше не доверяла Линдси. Она больше не доверяла никому.

— Я хотела бы остаться одна, — холодно заявила Эмма Линдси. — Если вы уже закончили обыскивать мою квартиру, то я бы предпочла, чтобы вы ушли.

— Эмма, мне кажется, что…

— Я сказала, что хочу, чтобы вы ушли отсюда. Вы не можете здесь оставаться, если я того не желаю. Я имею право побыть в тишине и покое в собственном доме.

Но после ухода Линдси тишина стала невыносимой, она буквально давила на уши. Эмма свернулась калачиком на диване и накрыла голову подушкой. Она лежала, дрожа всем телом, и пыталась думать. Ей срочно надо собраться с мыслями. Она не могла больше оставаться здесь. Она должна что-то предпринять. Если полиция не хочет ей помочь, она сама найдет того, кто сможет это сделать. Но кого? Был ли кто-нибудь в целом свете, кого судьба Риччи заботила так же, как ее?

Не было. Вот и ответ на этот вопрос. Не было никого.

Разумеется, ей звонили. Газеты наконец снизошли до того, что поместили фотографию Риччи на красном грузовичке на первых полосах. Но когда бы журналисты ни упоминали о его похищении, они всегда ставили рядом словечко «предполагаемое». Например, «предполагаемое похищение». Или: «Мать ребенка предполагает, что…»

Было кое-что и похуже. Линдси предупреждала, чтобы она не принимала близко к сердцу то, что прочтет в газетах, тем не менее Эмма испытывала шок, листая страницы и видя те ужасные вещи, которые пишут люди, с которыми они с Риччи никогда не встречались: «Как сообщают наши корреспонденты, у матери-одиночки возникли трудности в воспитании… После неудачного флирта с отцом ребенка, которого она с тех пор больше не видела… Некая Тернер, двадцати пяти лет, утверждает, что оставила маленького сына на попечении совершенно незнакомой ей женщины в дешевой забегаловке, в то время как сама…»

Эмма не могла читать дальше.

Позвонил ее прежний начальник из Центра телефонного обслуживания и пара бывших сотрудниц. Отметилась звонком и Клэр Бернс, которая жила теперь в Брайтоне. Все говорили, что им очень жаль и они надеются, что Риччи скоро найдут. Но никто из них на самом деле не знал его. Никто из них даже никогда в глаза его не видел.

Из Бата дозвонилась миссис Корнс, шокированная и перепуганная. Ее дрожащий голос казался на двадцать лет старше и беспомощнее, чем когда Эмма виделась с ней в последний раз. Она без конца повторяла: «Бедный Робби! Бедный маленький Робби!» Она предложила приехать в Лондон, но Эмма понимала, что старушке лучше оставаться там, где она сейчас. Ей удалось отделаться от нее, сообщив, что ее подруга, Джоанна, на время переехала к ней.

Но Джоанны рядом не было. Она дала о себе знать один-единственный раз. «Мне очень жаль, что так вышло с Риччи. Позвони, если тебе что-нибудь понадобится». И больше Эмма не слышала от нее ни слова. Джоанна не зашла к ней. Очевидно, каким бы нелепым и смехотворным это ни казалось, она так и не простила Эмму за те слова, которые она бросила в адрес Барри в тот последний раз, когда они разговаривали.

Зато позвонила Карен, самая старая подруга Эммы из Бата, и этот звонок значил очень многое. Карен уехала в Австралию вместе с Эммой и Джоанной после того, как они все сдали выпускные экзамены. Они втроем снимали невзрачный, пронизанный солнечным светом домик на морском побережье в Бонди-Бич. Эмма очень скучала по Карен. Та была отличной подругой, как показало время, намного лучшей, чем Джоанна. В университете Карен и Эмма горой стояли друг за друга. Они оставались лучшими подругами, познакомившись еще в средней школе, когда обеим было по одиннадцать лет. Джоанну, новенькую из Миддлсборо, которая не знала в университете ни души, поселили в соседней с Карен комнате студенческого общежития. Однажды вечером Карен и Эмма застали ее в слезах. Она самозабвенно рыдала и причитала, что очень одинока, что она ненавидит Бристоль, что намерена бросить учебу и вернуться домой. Мягкосердечная и отзывчивая Карен настояла, чтобы Джоанна присоединилась к ним за пиццей и еще раз обдумала свое решение. Джоанна оказалась девушкой веселой, готовой развлекаться ночь напролет, и они стали дружить втроем.

Но если в Сидней в погоне за солнцем и приключениями Карен, Джоанна и Эмма отправились втроем, то назад вернулись только двое из них. Карен осталась в Австралии, с Коннором, своим новым приятелем, переехав в Мельбурн. И теперь, похоже, она осела там навсегда. Они с Коннором только что обручились. Карен случайно обмолвилась об этом в разговоре с Эммой, а потом расплакалась и принялась рассыпаться в бесконечных извинениях. Положив трубку, Эмма была даже рада, что наконец удалось от нее отделаться.

Но самый тягостный телефонный разговор состоялся у нее с Оливером. Полиция все-таки разыскала его в Малайзии. Кажется, он теперь жил там. Они с Эммой разговаривали в первый раз после рождения малыша, если не считать единственного письма по электронной почте, присланного Оливером из Тайланда, когда Риччи исполнилось шесть месяцев. В нем Оливер писал, что чувствует свою вину за то, как все обернулось, и выражает надежду, что у них все в порядке.

В конце он добавил: «Ты лишила меня права голоса в этом вопросе». Своего сына он так никогда и не увидел.

— Тебе, должно быть, очень тяжело, — сказал он. Похоже, Оливер был искренне расстроен. — По-настоящему тяжело. Представляю, через что тебе пришлось пройти.

— Это все ерунда, учитывая, какие испытания могут выпасть на долю Риччи, — напомнила Эмма.

— Не говори так. Ведь он и мой сын тоже.

Эмма тихонько заплакала, закусив губу. Как много значили бы эти слова, услышь она их хоть раз в последние тринадцать месяцев.

— Меня допрашивала полиция, — сообщил Оливер. — Правда, это был телефонный разговор. Они сказали, что вряд ли будет необходимость мне приезжать в Англию.

Эмма ничего не сказала.

— Но это не значит, что я не приеду, если ты захочешь, — заявил Оливер. После паузы он добавил: — Я читал, что пишут о тебе в газетах. О том, что якобы ты плохо за ним присматривала. Но, разумеется, это ничего не значит. Я знаю, что газетчикам нельзя верить. Если ты хочешь, чтобы я приехал, я приеду. Мне придется задержаться, чтобы все устроить, но в сложившихся обстоятельствах…

Эмма вытерла нос рукавом.

Она сказала:

— Тебе не нужно приезжать.

— Ты уверена? Потому что если я что-то…

— Тебе не нужно приезжать.

И положила телефонную трубку. Странно, но куда-то подевались все чувства, которые она к нему испытывала. Было время, когда она была готова сделать для него что угодно. Буквально все. Но теперь она не чувствовала к нему ничего. Он напрасно тратил ее время, занимая линию в то время, когда кто-нибудь мог пытаться дозвониться ей с новостями о Риччи.

Все эти люди, которые ей звонили… В действительности же никто из них не знал Риччи, не переживал из-за него всерьез и ничем не мог помочь ему сейчас. Она спрашивала себя, как такое могло случиться. Как она могла так подвести его? Как она могла поставить их обоих в такое положение, что они остались совсем одни, без друзей и без любви?

Эмма пошевелилась и уткнулась лицом в диванную подушку.

Как легко, бездумно легко оказалось потерять людей, которые некогда играли такую важную роль в ее жизни. И как неимоверно тяжело заменить их…

Она продолжала лежать неподвижно в мертвой тишине комнаты. Было еще слишком рано, чтобы включилось центральное отопление. На Эмме была футболка и спортивные штаны, руки у нее начали мерзнуть. Свитером она укутала ноги, и у нее не осталось сил, чтобы подняться и надеть его. Солнце скрылось за тучами. Комната, в которой и так никогда не было особенно светло, вслед за нахмурившимися небесами погрузилась в полумрак. Над диваном нависла тень.

Еще до того как услышала голос, Эмма поняла, что подсознательно ожидала его.

— Ты оказалась неудачницей, — произнес голос.

Глубокий и холодный голос, бесплотный, не мужской и не женский. Каждое слово четко звучало в тишине. Он доносился из угла, откуда-то из-за телевизора.

Эмма уже слышала этот голос раньше.

— Ты потеряла его, — сказал голос. — И оказалась никчемной матерью.

— Я знаю, — тихонько заплакала Эмма. — Знаю.

Ей было больно, очень больно. Она должна было что-нибудь сделать, но чувствовала себя усталой и разбитой. Словно невидимая тяжесть опустилась ей на грудь, не давая подняться. Руки и ноги похолодели, озноб пополз выше, расходясь по всему телу. Сердце превратилось в кусок льда. Эмма закрыла глаза. Пожалуйста, подумала она. Пожалуйста!

И на несколько благословенных часов она утратила способность думать.

И вот она очнулась.

Так что же разбудило ее? Нечто очень важное, она не сомневалась в этом. Что-то в квартире? Нет. Что-то, приснившееся ей? Кажется, в сознании забрезжила слабая искорка… Так что же это было? Что-то, имеющее отношение к…

Антонии.

Господи!

Эмма отшвырнула подушку и села.

Антония! Теперь она вспомнила все. И ухватила за хвост мысль, которая пришла ей в голову тогда, на балконе. В тот день, когда мужчина со станции метро — Рейф? — принес ей пакеты и сумочку. Что-то тогда заставило ее подумать об Антонии, а сейчас в голове у нее что-то щелкнуло и она наконец поняла, в чем дело.

Перед ее мысленным взором ясно и отчетливо предстала Антония, сидящая в кафе с Риччи. Эмма воочию увидела, как она прижимает к уху трубку мобильного телефона, как шевелятся ее губы.

Берд рэк, птичий насест — вот что, по ее мнению, говорила тогда Антония.

Но она произнесла вовсе не «Берд рэк».

Она сказала «Бержерак».

Сердце гулко стучало у Эммы в груди. Она поняла, почему в тот день подумала об Антонии. «Бержерак» — так называлась детективная программа, которую мать смотрела по телевизору, когда Эмма была еще девчонкой. А на балконе Эмма что-то сказала этому мужчине — Рейфу как-его-там — о том, что собирается нанять частного детектива. И в это самое мгновение на ум ей пришла Антония.

Бержерак! Причем Антония очень забавно произносила звук «ж» — так говорят во Франции. И пусть Эмма не расслышала всего остального, зато этот звук «ж» она уловила совершенно отчетливо. Акцент показался ей знакомым, пусть она и не распознала его в тот момент. По крайней мере, ее подсознание уцепилось за него. И отреагировало, вызвав из памяти картинку с матерью, которая смотрит телевизор, сидя перед камином.

Эмма спрыгнула с дивана. Накинув на плечи свитер, она принялась расхаживать по комнате. Ну хорошо. Хорошо. Предположим, Антония действительно сказала «Бержерак». И что она могла иметь в виду? Вряд ли она просто сидела и обсуждала с кем-то по телефону древнюю пьесу начала восьмидесятых, выбрав для этого дешевую забегаловку в Уайтчепеле и держа на коленях чужого ребенка. Эмма сосредоточилась, пытаясь вспомнить выражение лица Антонии. То, что она говорила, было очень важным. Чем больше Эмма раздумывала над этим, тем сильнее становилась ее уверенность. И Антония подскочила как ошпаренная, когда Эмма подошла к ней сзади с подносом в руках. Она не хотела, чтобы Эмма услышала, о чем она говорит. И если она что-то замышляла, разве не означало ее поведение, что именно она похитила Риччи? Или же память сыграла с Эммой злую шутку и она вспомнила то, чего не было на самом деле?

Бзззт… Бззт…

Интерком! Эмма едва не упала, зацепившись за ножку стула. И в ту же секунду у нее закружилась голова. Комната поплыла перед глазами. Должно быть, она слишком быстро встала с дивана. Она, не обращая внимания на недомогание, поспешила нажать кнопку. Кто бы это ни был, он наверняка принес известия о Риччи. Но не успела эта мысль прийти ей в голову, как она принялась готовить себя к возможному разочарованию. Скорее всего, явился очередной журналист. Она перестала пускать их в квартиру после того, как презрительно улыбающаяся женщина в красном костюме поинтересовалась, может ли Эмма доказать, что Оливер был отцом Риччи. В это время ее коллега протирал объектив камеры лапкой Гриббита.

Впрочем, это могла быть и миссис Алькарес, медсестра-филиппинка, жившая в соседней квартире. Эмма едва знала ее, но женщина постоянно здоровалась с полицейскими в лифте и спрашивала у них, нашли ли они Риччи.

Голос, раздавшийся из интеркома, похоже, был ей незнаком.

— Эмма Тернер? — спросил какой-то мужчина.

— Да?

— Прошу прощения за беспокойство. Это Рейф Таунсенд.

Рейф Таунсенд. Рейф Таунсенд! Тот самый человек, который стоял с ней на балконе. Эмма была слишком поражена, чтобы сразу ответить. Ведь она вспоминала о нем каких-нибудь пару минут назад.

— Я привез вам пакеты, — пояснил Рейф. — В минувший понедельник.

Эмма ответила:

— Я помню, кто вы такой.

Не успев сообразить, что делает, Эмма нажала кнопку на интеркоме, позволяя ему войти. И сразу же раздраженно прищелкнула языком. Ну и зачем она это сделала? Какого черта хочет этот Рейф, снова явившись к ней?

И когда минуту-две спустя Эмма услышала стук в дверь, первым ее желанием было не отвечать. У нее все еще кружилась голова после того, как она неудачно вскочила с дивана. Тяжело вздохнув, она пошла к двери. В коридоре стоял высокий темноволосый мужчина, которого она сразу же узнала. Через плечо у него был перекинут все тот же потрепанный рюкзак, лицо раскраснелось, а влажные от пота волосы торчали в разные стороны.

— Надеюсь, я не помешал вам, — сказал Рейф, встревоженно глядя на нее.

— Я могу вам чем-то помочь? — спросила Эмма.

Лицо его смазалось и начало расплываться у нее перед глазами. Головокружение усиливалось.

— Я проезжал мимо на велосипеде, — пояснил Рейф, — и решил, что… — Он опустил глаза. Голос его дрогнул. — Что стоит заглянуть к вам и узнать, как дела.

Эмма оглядела себя и уловила запах пота. Оказывается, она забыла принять душ. Голова у нее чесалась, а волосы свисали жирными, неряшливыми сосульками.

— Полиции здесь нет? — поинтересовался Рейф.

— Они больше не придут.

— Почему?

Эмма привалилась спиной к двери. Свет качнулся, бросая незнакомые тени на ковер.

Рейф предложил:

— Может, вам лучше присесть?

Осторожно, по-прежнему не сводя с нее глаз, он распахнул дверь пошире. Когда она ничего не сказала, он перешагнул порог и закрыл ее за собой. Взяв Эмму за руку, он подвел ее к дивану.

— Садитесь, — приказал он.

Покачнувшись, словно пьяная, она опустилась на подушки. Черные точки, мелькавшие перед глазами, начали разбегаться в стороны и пропадать.

— С вами все в порядке? — спросил Рейф. Он не сводил с нее глаз. Его лицо, нахмуренное от беспокойства, то наплывало на нее, то отдалялось. Наплывало и отдалялось.

Слабым голосом Эмма сказала:

— Я вспомнила.

— Что? — Рейф выглядел озадаченным.

— Ту мысль, что ускользала от меня. — Она попыталась объяснить. — Вы были здесь. И видели, как я старалась вспомнить что-то. Теперь я знаю, что это было.

Она понимала, что изъясняется очень сбивчиво и путанно. В общем-то, она и не ожидала, что он поймет, что она имеет в виду. Но, к ее удивлению, он сразу же обо всем догадался.

— На балконе, — подхватил Рейф. Он подошел к дивану и сел рядом с ней. — Помню, как же. Ну и что это было? Что сказала полиция?

— Я ничего им не рассказала.

— Ага…

Она чувствовала, что он смотрит на нее, ожидая объяснений.

— Почему бы вам, в таком случае, не рассказать это мне? — предложил он. — Я вас выслушаю и, может быть, смогу помочь.

Он произнес эти слова таким тоном, словно ему и впрямь было интересно. Как если бы он действительно считал, что она могла вспомнить что-то важное. И Эмма вдруг поймала себя на том, что пересказывает ему то, что говорила в телефонную трубку Антония. И что то, как она произнесла слово «Бержерак», напомнило Эмме мать, смотревшую телевизионное шоу. И как Антония старалась говорить приглушенным голосом и прикрывала рот рукой, чтобы никто ее не услышал. И какой испуганной она выглядела, когда сообразила, что Эмма стоит прямо у нее за спиной.

— Может быть, это ничего не значит, — добавила Эмма в заключение, поняв, насколько нелепо звучит ее рассказ. — Вот только…

Вот только сейчас, когда она снова прокрутила всю сцену в голове, она не могла отделаться от чувства, что, напротив, все случившееся имеет очень важное значение. Иначе почему Антония не хотела, чтобы Эмма слышала, о чем она говорит по телефону?

— Бержерак… — Рейф наморщил лоб. — Это чье-то имя, вы не находите? Может быть, ее мужа?

— Не знаю, — беспомощно откликнулась Эмма. Сомнения снова одолевали ее. — Может, это ровным счетом ничего не значит. Может быть, я ошибаюсь, и она не говорила ничего подобного.

— Если это имя, — задумчиво протянул Рейф, почесывая подбородок, — то, возможно, она говорила о ком-нибудь еще. Может быть, полиция сможет проверить все…

Он оборвал себя на полуслове.

— Подождите минуточку. По-моему, во Франции есть местечко под названием Бержерак.

— В самом деле?

— Да. Упоминание о нем часто встречается в туристических проспектах. Туда на каникулы и в отпуск толпами отправляются такие особы, как ваша Антония. К тому же вы сказали, что у нее было хорошее французское произношение. — Рейф вскочил с дивана и принялся расхаживать по комнате. — Вы кое-что вспомнили, и это может оказаться очень важным. Недостающий кусочек головоломки. Если они похитили ребенка, то для них имело смысл как можно быстрее вывезти его из страны. А если у них вдобавок есть и связи во Франции… — Он прекратил метаться взад-вперед. — Во всяком случае, такую возможность стоит изучить повнимательнее.

— Но как?

— Не знаю. Может быть, проверить списки пассажиров? Посмотреть, не летел ли кто-нибудь в Бержерак с ребенком? Разумеется, они могли поехать и поездом. Или на пароме. — Он задумчиво куснул большой палец. — Или на машине. Но в Бержераке есть аэропорт. Так что попробовать стоит.

Всего лишь на мгновение, но Эмма позволила яростной, безумной надежде вспыхнуть. Неужели они действительно наткнулись на нечто стоящее?

Потом она сказала:

— На Риччи нет документов.

— Они могли сделать фальшивые. Или воспользоваться документами другого ребенка. В этом возрасте все дети выглядят одинаково, разве нет? — Рейф замер, явно пожалев о том, что ляпнул глупость. — Простите. С моей стороны это было бестактно. — Он обвел взглядом комнату. — Где ваш телефон? Вы должны рассказать об этом полиции.

— Они не станут…

— Нет, станут!

Рейф заметил телефонный аппарат на столике у окна. Подойдя, он увидел номер Линдси, записанный на самоклеющемся листочке и прикрепленный к нему.

— Звоните, — распорядился он.

Его энтузиазм оказался заразительным. Пальцы не слушались Эмму, они вдруг стали толстыми и мягкими, как сосиски. Однако она кое-как умудрялась нажимать на кнопки, набирая номер Линдси. Их соединили немедленно.

— Бержерак? — повторила Линдси. — Повторите по буквам, пожалуйста. Вы полагаете, она могла иметь в виду это местечко во Франции? Мы сделаем все возможное, Эмма. Мы немедленно займемся проверкой.

Эмма повесила трубку. Рейф, скрестив руки на груди, стоял у столика и смотрел на нее.

— Они начнут проверку немедленно, — сообщила она.

— Разумеется, начнут.

— Не знаю, есть ли в этом смысл, — вздохнула Эмма.

На нее неожиданно навалилась невероятная усталость. Оживление, охватившее ее, ушло без следа. Это было нелепо. «Бержерак» может вообще ничего не значить. Или, наоборот, мог означать что угодно. Кличку собаки Антонии. Название духов. Каковы шансы, что одно-единственное услышанное слово может изменить ход расследования? С таким же успехом можно бросить монетку со скалы и надеяться, спустившись на пляж, найти ее в песке. У Эммы снова закружилась голова, стены и мебель пустились вокруг нее в пляс. Она надеялась, что Рейф не станет докучать ей и скоро уйдет.

Но он, похоже, уходить пока что не собирался.

— Вы ели сегодня что-нибудь? — внезапно спросил он.

Не дожидаясь ответа, он направился в кухню.

— Прошу прощения… — Эмма последовала за ним. — Прошу прощения, но что вы собираетесь делать?

Рейф открыл дверцу холодильника, и оттуда ударила сложная смесь запахов. На нижних полках теснились йогурты и баночки с детским питанием. На средней лежали два почерневших банана рядом с позеленевшими кусочками хлеба. На верхней стоял пластиковый контейнер с молоком. Его содержимое давно превратилось в желтую комковатую массу.

— Негусто тут у вас, — заметил Рейф и закрыл холодильник. — Вот что я вам скажу… — продолжал он. — Я сейчас сяду на велосипед, заеду в пару магазинов и куплю кое-что из продуктов. А когда вернусь, то приготовлю вам что-нибудь поесть.

— Можете не беспокоиться. — Эмма отрицательно покачала головой. — Я не голодна.

— Мне нетрудно, — настаивал Рейф. — Кроме того, мне нравится готовить. Где ваши ключи?

Эмма обхватила себя руками, плотнее закутавшись в наброшенный на плечи свитер, и повернулась к Рейфу.

— Я могу задать вам один вопрос? Чего именно вы добиваетесь? — полюбопытствовала она.

— Я хочу накормить вас. — В голосе Рейфа звучало удивление. — Судя по вашему виду, последний раз вы нормально ели неизвестно когда.

— А почему это вас беспокоит? — упорствовала Эмма. — Ведь вы меня совсем не знаете. Несколько дней назад вы даже не подозревали о моем существовании. Почему же вы продолжаете приходить сюда? — Она опасливо прищурилась. — Или вы надеетесь, что в знак благодарности я стану заниматься с вами сексом? Ищете дармовую подстилку? В этом все дело?

— Прошу прощения…

— Давайте-ка я вам расскажу, — перебила его Эмма, — кто я такая на самом деле. А потом посмотрим, останется ли у вас желание… приготовить мне обед.

Последние слова сопровождались злобной усмешкой. Она прекрасно понимала, на какого рода обед он рассчитывает. На лице Рейфа было потрясенное и обиженное выражение. Ну что же, тем лучше. Пора ему узнать, что она из себя представляет. И после этого она избавится от его присутствия. Он вылетит отсюда с такой же скоростью, как и все остальные.

— Пару недель назад, — начала Эмма, — еще до того как Риччи похитили, я пришла на прием к своему врачу и сказала ей, что ненавижу его.

— Вы что?

— Вы прекрасно меня слышите! Я сказала врачу, что ненавижу Риччи.

Рейф промолчал.

— Я сказала ей, что жалею о том, что он вообще появился на свет, — зло выпалила Эмма. Неужели и на это он ничего не ответит? — Я сказала ей, что надеюсь, что Риччи умрет.

Слово «умрет» оцарапало горло, как наждачная бумага. Оно не хотело слетать с ее губ. Несмотря на гнев и вызывающее поведение, Эмму передернуло от отвращения, которое она испытывала к самой себе. И снова она мысленно перенеслась в кабинет доктора Стэнфорд. Шипение газа в обогревателе. Запах ног. Риччи в свитерке со слоненком на груди рядом с ней в коляске. Он плачет и не может остановиться…

Эмма прижала руку к груди. Она не могла сделать вдох и задыхалась. В горле застрял комок, он рвался наружу и грозил разорвать ей гортань.

Она корчилась от боли и отвращения.

Достаточно. Хватит. Не говори ему больше ничего.

— Мой собственный сын… — сказала она грубым, напряженным, хриплым голосом, когда снова обрела способность говорить. — Вот какая я жалкая сука-психопатка! А вы, похоже, решили, что раз я попала в затруднительное положение, то можно прийти сюда когда вздумается, приготовить мне обед, и я упаду в ваши объятия, буду с вами трахаться, и никто ничего не узнает. Ведь именно для этого вы здесь, да? Иначе зачем так утруждаться ради человека, которого вы толком и не знаете?

Наконец-то она добилась своего! Рейф разозлился. Он расправил плечи, приподнял брови, взглянул налево, потом направо и со свистом втянул воздух. Рот его округлился. Казалось, вот-вот он гневно бросит: «Действительно, что я делаю в твоем обществе, ты, жалкая сука-психопатка?» — и выскочит из квартиры.

Но он этого не сказал. Выдохнув, он расслабился и выдержал паузу, прежде чем заговорить.

— Причина, по которой я нахожусь здесь, — негромко сказал он, — заключается в том, что мне небезразлично, что будет с Риччи. И другой причины нет. Я не знаю Риччи, я никогда его не видел, но я был там в тот день, когда его похитили. Я мог сделать что-нибудь. Я должен был сделать что-нибудь. Последние несколько дней я только об этом и думаю. И не могу простить себя за то, что не помешал случившемуся.

Голос его дрожал, лицо раскраснелось, руки были скрещены на груди.

— Теперь о том, что вы заявили врачу… Я не знаю, почему вы так сказали, но уверен, что в тот момент вы пребывали в чудовищном нервном напряжении. Под давлением обстоятельств люди часто говорят вещи, которых на самом деле не имеют в виду и о которых потом сожалеют.

У Эммы перехватило горло. Она не могла произнести ни слова.

— Если я кажусь вам назойливым, если вы хотите, чтобы я ушел и оставил вас в покое, просто скажите мне об этом, и больше я вас не побеспокою.

Головокружение снова вернулось, и еще сильнее прежнего. Эмма сделала неловкий шаг назад и почувствовала, как наткнулась на что-то. Раздался грохот, это столик ударился о стену. Телефон соскользнул с него, с глухим стуком приземлившись на ковре. Эмма беспомощно покачнулась.

— Я все время думаю о нем… — прошептала она, обхватив голову руками. — Я не могу отогнать от себя эти мысли. Мне кажется, я схожу с ума. Каждый раз, каждый раз, когда я делаю что-нибудь, ложусь в кровать, выпиваю стакан воды или чашку кофе, я думаю о том, как я могу заниматься такими обыденными вещами, как я могу чувствовать себя уютно, когда в эту самую минуту Риччи может страдать!

— Вы не должны так думать. Вы не можете знать…

— Его наказывают из-за меня! — выкрикнула Эмма сквозь слезы. — Я плохо заботилась о нем. Это был не просто несчастный случай. Этого не случилось бы ни с кем другим. Вы знаете, как я разговаривала с доктором Стэнфорд, слышали, что я сказала… слышали…

Она прижала кулаки к глазам, чтобы не разреветься окончательно.

Какой-то шорох рядом. Движение. Рейф присел на корточки, и его лицо оказалось прямо перед ней.

— Послушайте меня, — сказал он. — Вы найдете его. И вернете обратно.

— Прекратите утешать меня! — всхлипнула Эмма. — Это все бессмысленно. Никто не знает, где он и что с ним происходит. Вы не знаете этого. Не знаете!

— Вы сказали полиции, что вам показалось, будто Антония умеет обращаться с детьми, — сказал Рейф. — Вы сказали, что она знает, как держать малыша на руках. Как сажать его в детскую коляску. Мне думается, она похитила Риччи для себя, он был нужен ей. Не для того чтобы причинить ему вред, а чтобы вырастить как собственного сына.

— Вы не можете знать этого наверняка. Вы даже не знаете, действительно ли это она похитила его.

— Вы должны знать это. И вы должны так думать. С Риччи все будет в порядке.

Взгляд его необычных, отливающих золотом глаз встретился с ее глазами. Он был спокоен и тверд, этот взгляд. Если Рейф и лгал, то получалось это у него чертовски убедительно.

Рейф поднялся на ноги, подал Эмме руку и помог ей встать. А потом указал на ванную комнату.

— Я скоро вернусь, — сказал он.

Ключи торчали в замке двери. Он взял их и ушел.

Эмма направилась в ванную. Раздевшись, она шагнула через бортик оливково-зеленой ванны. Отвернув краны, она пустила воду и подставила голову под душ. Теплые струйки стекали по ее лицу, и она не знала, вода это или слезы. Полиция просто должна была говорить успокоительные вещи о Риччи. В этом заключалась их работа. Они не хотели, чтобы с ней случилась истерика и чтобы она еще больше усложнила и без того непростую для всех ситуацию. Но ведь Рейф не обязан был утешать ее. К чему ему было беспокоиться и брать на себя лишние хлопоты, если только он действительно не думал так? Она отчаянно хотела поверить ему. Кроме того, он стал первым человеком, который не обращался с ней как с преступницей или лгуньей. После того, что она рассказала ему о докторе Стэнфорд, Эмма ожидала, что он отступится от нее или, по крайней мере, станет относиться к ней с большей осторожностью и даже холодностью, но в его глазах, когда он тогда взглянул на нее, она прочла лишь понимание и сострадание. У Эммы задрожали губы. Опять слезы! Она направила душ на лицо и подержала так, чтобы успокоиться и справиться с собой. Слезами горю не поможешь. Единственное, что могло сослужить ей добрую службу, это осознание того, что с Риччи все в порядке.

Когда слезы перестали течь, она выключила душ. Выйдя из ванной, она вытерлась полотенцем и надела чистые джинсы и топик. Покончив с туалетом, Эмма, к собственному удивлению, вдруг обнаружила, что и впрямь почувствовала себя капельку лучше.

И даже проголодалась.

Рейф уже вернулся. Она обнаружила его в кухне, где он тоненькими ломтиками нарезал хлеб. На столе грудой были свалены пластиковые пакеты с покупками из супермаркета «Сэйнсбери».

— На первое время хватит, — смущенно заметил Рейф, проследив за ее взглядом. — Надеюсь, вы любите макароны?

— Да, люблю.

— Это очень вкусно.

Рейф отложил нож в сторону и схватил полотенце, чтобы снять закипевшую кастрюлю. Эмма уловила дразнящие ароматы базилика и томатов. К ее удивлению, желудок радостно заурчал.

Они накрыли небольшой круглый столик возле балконной двери. Башня многоквартирного дома напротив сверкала в последних лучах солнца. Заклеенные фольгой стекла окон искрились, превратив выпавшие зубы в яркие золотые коронки. Эмма ела очень осторожно, аккуратно поднося ко рту небольшие кусочки. Желудок у нее, похоже, съежился и усох. Она не знала, как он отреагирует на еду.

— Это игрушка Риччи? — с набитым ртом поинтересовался Рейф, вилкой указывая на красный грузовик. Эмма закатила его за диван. Ей не хотелось видеть любимую игрушку сына.

— Да, — коротко ответила она.

— Славная штука! — Он одобрительно кивнул. — У меня в детстве был такой же. Помяните мое слово, Риччи, даже когда вырастет, все равно не забудет его. Первый автомобиль обычно запоминается на всю жизнь.

Эмма отложила вилку. Она поразилась тому, как Рейф отзывается о Риччи. Как будто уверен, что тот скоро вернется к ней. Как будто Риччи ненадолго уехал на каникулы.

— Он так смешно выглядит, когда ездит на нем, — дрожащим, срывающимся голосом сказала Эмма. — Такой серьезный, сосредоточенный, как будто выполняет жизненно важную миссию. И время от времени бросает на меня тревожные взгляды, словно предупреждая, что через минутку вернется ко мне, но сначала должен закончить свою работу.

Она склонилась над макаронами, пряча глаза и пытаясь проглотить комок в горле. Рейф не стал больше задавать вопросов. Они ужинали в молчании. Приготовленное им блюдо оказалось простым и вкусным, оно буквально таяло во рту. Не успела Эмма опомниться, как прикончила добрую половину того, что лежало на тарелке. Головокружение почти прекратилось, в голове у нее прояснилось. И она собралась с духом, чтобы спросить Рейфа кое о чем.

— Вы обмолвились, что служили в полиции, — начала она. — А почему вы ушли оттуда?

Рейф недовольно поджал губы и покачал головой.

— Это долгая и неинтересная история, — нехотя сказал он. — У меня слишком длинный язык. Он и раньше доставлял мне массу неприятностей.

— Но мне действительно интересно, — настаивала Эмма. Хотя, откровенно говоря, ее совершенно не касалось, что он там натворил. И за что его выгнали из полиции. Просто раз уж она делилась с ним самым сокровенным о Риччи, то в ответ могла бы выслушать его.

Рейф пожал плечами.

— Хорошо. В конце концов, никакого секрета здесь нет. Провалиться мне на этом месте! — Он снова покачал головой. — Они меня достали. Я не пытаюсь настроить вас против полиции или что-нибудь в этом роде, но иногда они перегибают палку, точно вам говорю. Я ушел из полиции после того, как участвовал в разгоне демонстрантов, протестующих против нарушения прав животных. Они устроили митинг у ворот птицефермы в Мидлендсе, в центральных графствах Англии. Бедные цыплята! — Он взял вилку в руки и подцепил ею кончик спагетти. — Эти уроды по десятку трамбовали их в клетки, ломая ноги и крылья. Демонстранты требовали закрыть ферму. Их собралось достаточно много, целая толпа, и они подняли шум, чтобы привлечь внимание к этой проблеме. На усмирение отправили взвод полицейских, этаких самоуверенных остолопов. Они вели себя настолько нагло и вызывающе, что один из протестующих не выдержал и заехал полисмену в морду. Ну а потом, естественно, на демонстрантов спустили всех собак и каждый коп в стране почитал своим долгом арестовать всех, до кого только мог дотянуться.

Голос у него зазвенел, стал громче. Похоже, он и сам заметил это, потому что снова отложил вилку.

— В общем, как бы там ни было, — немного успокоившись, продолжал Рейф, — я слышал все комментарии, которыми обменивались полицейские в участке. Они называли демонстрантов преступными элементами, подонками и чокнутыми. И только за то, что эти люди пытались помочь цыплятам! Естественно, мне это не понравилось, но они заявили, что я никто и зовут меня никак. И что я должен или заткнуться, или уволиться.

— И вы уволились, — заключила Эмма.

— Нет, — шутливо возразил он. — Я остался и получил повышение. Меня назначили Главным куриным палачом.

Эмма слабо улыбнулась и сказала:

— А теперь вы работаете садовником.

— Да. Собственно говоря, мне нравится работать в саду, но это временная работа. Я просто хочу скопить немного деньжат. Договор найма у меня скоро заканчивается, а потом я намерен отправиться на несколько месяцев в Южную Америку. — Он откашлялся. — Честно признаться, у меня уже и билет забронирован. Я улетаю через две недели.

— Вот как… — Эмма даже немного растерялась от неожиданности. — Ну что же, желаю вам удачи. Надеюсь, вам там понравится.

— Ага. — Рейф опустил взгляд на остатки макарон с томатами. — Можно сказать, я с нетерпением жду возможности убраться отсюда.

Спустя минуту он встал и принялся убирать со стола.

— Хотите, я приготовлю кофе?

На многоквартирной башне напротив одна за другой гасли золотые коронки. Балконы темнели, чтобы через некоторое время вспыхнуть огнями, образуя разноцветные гирлянды всех цветов и оттенков — кремовые, желтые и оранжевые. Эмма сидела за столом, наблюдая успокаивающий ритуал приготовления кофе. Оказывается, как приятно иметь рядом человека, который достает чашки, звенит ложками, насыпает сахар и доливает молоко. С Рейфом было легко и просто, и молчание не тяготило его. Главным образом потому, что он не ждал от Эммы никаких откровений. Хотя сам говорил без умолку, не требуя ответа и не касаясь личных тем. Он говорил обо всем и ни о чем. О том, как нелепо выглядят очереди в «Сэйнсбери». О том, что в Лондоне сумасшедшая дорожная разметка: полоса, предназначенная для велосипедистов, может запросто завести в самую гущу забитой транспортом автострады и исчезнуть без следа. Рейф оказался интересным человеком. Он мог быть задумчивым и серьезным, предпочитая держаться в тени, на заднем плане. А в следующее мгновение что-то привлекало его внимание, и он загорался, начинал отчаянно жестикулировать, повышать голос и стучать кулаком по столу, повторяя при этом «Будь я проклят!» или «Провалиться мне на этом месте!», как если бы в детстве якшался с членами уличных банд. Лицо его было смуглым и выразительным, а движения — красивыми и уверенными. Эмма с легкостью могла представить его музыкантом, играющим на ударных инструментах. Или рэпером, например.

Часов около десяти вечера он встал из-за стола и сказал:

— Пожалуй, мне пора. Я живу в Стоквелле, а туда на велосипеде еще ехать и ехать.

— Это же так далеко! — Эмма пришла в смятение. — Извините меня. Я не хотела задерживать вас допоздна.

— Пустяки, я привык, — успокоил ее Рейф. — Я занимаюсь садовыми работами по всему Лондону. Иногда приходится проезжать на велосипеде по двадцать миль. Но все равно получается быстрее, чем на автобусе, особенно в часы пик.

Эмма вполне могла поверить, что расстояние не играет для него большой роли. Он выглядел крепким и подтянутым, настоящий атлет. Рейф надел толстовку и подхватил с пола свой рюкзак. Похлопал себя по карманам, проверяя, на месте ли ключи.

— Ну, — он махнул рукой в сторону коридора, — я пошел. — Но при этом не сдвинулся с места. — Если не возражаете, — сказал он, — я загляну к вам как-нибудь еще. Мне бы хотелось знать, чем закончится вся эта история с Бержераком.

— Совсем не возражаю, — ответила Эмма. Она открыла и придержала входную дверь. Когда он переступал порог, она неожиданно для себя добавила: — Я очень рада, что вы пришли.

— Я тоже, — откликнулся Рейф.

— Нет, я имею в виду…

И правда, что она имеет в виду? Рейф провел с нею весь вечер вовсе не потому, что ему заплатили за это, или не потому, что хотел получить что-то взамен, а просто потому, что хотел помочь. Потому что ему было не все равно, что станет с Риччи. И он оказался единственным человеком в мире, не считая Эмму, кому была небезразлична судьба ее сына. Эмма растерянно прищурилась.

— Я имею в виду, — сказала она, — я действительно рада.

— Я тоже, — повторил Рейф. Он улыбнулся. — Берегите себя, Эмма. Держитесь. Не падайте духом.

Когда он ушел, она немножко всплакнула, стоя в коридоре и закрыв лицо руками, а затем отправилась в ванную. Эмма чувствовала себя ужасно, просто невероятно уставшей. Но это была хорошая, нормальная, если можно так выразиться, усталость, а не гнетущая апатия последних дней, так что, возможно, сегодня ей удастся выспаться. Она пошла в кухню, чтобы вымыть посуду, оставшуюся после ужина, и чтобы еще ненадолго оттянуть момент, когда придется ложиться в постель.

Она как раз заканчивала чистить кастрюлю, когда зазвонил телефон.

Это была Линдси.

— Здравствуйте, Эмма. — Судя по голосу, она явно была взволнована. — У вас найдется для меня минутка?

— Да, конечно, сколько угодно, — с трудом выдавила Эмма.

Линдси продолжала:

— У нас появилась ниточка. Она, конечно, может никуда не привести, но я сочла своим долгом рассказать вам об этом. В понедельник, после полудня, через день после похищения Риччи, из Лондона в Бержерак вылетела супружеская пара с шестнадцатимесячным мальчиком.

Сердце замерло у Эммы в груди. Как слепая, она нащупала диван и опустилась на него.

— Риччи? — прошептала она.

— Пока мы не можем утверждать этого наверняка, — ответила Линдси. — Но здесь есть одна странность. Так получилось, что незадолго до того, как вы позвонили нам сегодня вечером, мы получили сообщение от женщины, которая работает у стойки регистрации в аэропорту Станстед. Она прочла о Риччи в газетах и вспомнила, что регистрировала это семейство в понедельник. И вот что показалось ей необычным. Родители забронировали для себя билеты заранее, но в самый последний момент привезли с собой малыша, у которого брони не было. Но документ у ребенка был, поэтому его и пропустили в самолет.

— Как звали женщину? — перебила ее Эмма. — Антония?

— Нет, — ответила Линдси, — ее звали не Антония.

Эмма принялась нервно теребить шнур телефона.

Линдси продолжала:

— Мы не хотим внушать вам беспочвенные надежды, Эмма. Документ ребенка был выдан на ту же фамилию, что и у родителей. Велика вероятность того, что это самая обычная семья. Тем не менее мы собираемся провести проверку. — Она немного помедлила. — Я просто хотела сказать вам об этом. Чтобы вы знали, что мы отслеживаем все возможности. Делаем все, что в наших силах. Как только появятся какие-нибудь новости, я сразу же перезвоню.

Первые месяцы Эмма даже не сознавала, что беременна. По утрам ее не тошнило. Одежда по-прежнему сидела на ней безупречно. Она даже начала говорить себе, что, скорее всего, ошиблась. В конце концов, она ведь так и не побывала у врача и даже не сделала тест на беременность. И с каких это пор она обзавелась ученой степенью по акушерству и гинекологии?

Как-то вечером она смотрела по телевизору документальный фильм о вооруженном конфликте в Дарфуре. Камера крупным планом показывала ряды выцветших и потрепанных палаток, плачущих женщин, окровавленные простыни. А затем на экране появилось изображение крошечного брошенного ребенка. Он был страшно худым, как спичка, и явно умирал от голода. Вид изможденного, обтянутого кожей личика малыша внезапно поразил Эмму в самое сердце, расстроил ее до глубины души, вызвав острый приступ скорби. Той ночью, лежа в постели, она неожиданно почувствовала себя очень странно: ее тело как будто падало с обрыва или же, наоборот, поднималось на необозримую высоту, и ей не за что было ухватиться, чтобы остановить это невероятное движение. Пару месяцев спустя она вдруг решительно отказалась от шампуня и кондиционера с гуавой «Бутс», которыми пользовалась очень давно. И тогда она поняла, что ее тело, с виду оставаясь прежним, изменилось. И еще поняла, что больше не может обманывать себя.

Джоанна, похоже, ничего не замечала, и Эмма не стала рассказывать ей о своих подозрениях. Она ни с кем не могла заговорить о своей беременности, потому что пока еще не решила, как поступить. Все ее мысли по-прежнему занимал Оливер, и она не могла принять решение, не обсудив с ним положение, в которое попала. Но и говорить с ним до тех пор, пока не будет ясно, вернется ли он к ней, Эмма тоже не хотела.

— Я просто обязан дать Шармиле еще один шанс попытаться восстановить наши отношения, — заявил он тогда по телефону.

— Но ты в долгу и передо мной! — запальчиво воскликнула Эмма, изо всех сил стараясь, чтобы в голосе не прозвучали слезы. — Неужели мы должны перестать видеться?

— Эмма, я буду с тобой честен. Я тоже этого хочу. Но я знаком с Шармилой уже три года. Ей нужно, чтобы мы были только вдвоем, хотя бы некоторое время.

Когда он перестал отвечать на звонки, Эмма написала письмо, в котором призналась, что очень любит его, и сама опустила его в почтовый ящик Оливера. При этом какая-то часть ее ужаснулась такому поступку. Никогда прежде она не вела себя столь унизительно и заискивающе ни с одним парнем. Но она ничего не могла с собой поделать. Что нашептывал Оливер на ушко Шармиле, оставаясь с ней наедине? Какое выражение появлялось у него на лице, когда он смотрел на нее? Нежное? Заботливое? Или, быть может, это она любила его сильнее? Эмма не знала, что хуже. Оливер, которого домогалась другая женщина, обрел в ее глазах еще большую ценность, одновременно отдаляясь от нее. Она сгорала от желания прикоснуться к нему, убрать волосы с его лба. Увидеть, как он смотрит на ее губы взглядом, от которого у нее замирало сердце и перехватывало дыхание. Она проводила столько времени в мыслях о нем, представляя его, умирая от желания оказаться с ним рядом, что дни пролетали незаметно. Эмме попросту некогда было думать о своей беременности.

А потом, совершенно неожиданно, Эмма вдруг пришла в себя и отчетливо поняла, что следует делать. В одном она была уверена совершенно точно: Шармила и Оливер не смогут долго оставаться вместе. Разве не Оливер говорил, что Эмма очень заботливая, что она отдает себя ему без остатка? И что Шармила, напротив, очень холодная и эгоистичная особа, зацикленная на своей карьере? По собственному опыту Эмма знала, что если мужчина расставался с женщиной, то обратного пути уже не было. В одну реку редко можно было войти дважды. И даже если Шармила ухитрилась вернуть Оливера обратно, то это ненадолго, и очень скоро Оливер поймет, что с Эммой его связывают намного более прочные и нежные отношения. А пока что ей следует отступить, предоставить ему пространство для маневра, дать почувствовать себя свободным. Оливер не принадлежал к числу мужчин, на которых можно безнаказанно оказывать давление. И сейчас явно не лучший момент для того, чтобы рассказать ему о ребенке.

Поэтому Эмма перестала звонить Оливеру и прекратила попытки навязать ему свое общество. Когда он будет готов, то сам вернется к ней.

Но это решение далось ей нелегко. В последние дни она все больше времени проводила в одиночестве. Джоанна была неразлучна с Барри. Если они не веселились на какой-нибудь вечеринке, то сидели в обнимку в гостиной на диване перед телевизором и Барри массировал Джоанне ступни, одним глазом поглядывая на экран. Время от времени он наклонялся к ее уху и нашептывал нечто такое, от чего Джоанна игриво повизгивала, вскрикивала и закатывала глаза, словно говоря Эмме: «Ну что с них, мужчин, взять? Все они одинаковые!»

Иногда, когда скука и отчаяние становились невыносимыми, Эмма выходила из дома и садилась в автобус номер пятьдесят пять, маршрут которого пролегал по улице Оливера. Когда они приближались к его квартире, она поднималась на второй этаж автобуса. При этом Эмма старательно отворачивалась, лишь боковым зрением следя за его окнами, — на случай, если Оливер случайно увидит ее. От одного только вида его дома у нее поднималось настроение, как у заядлого курильщика, делающего первую затяжку. По тому, горел ли в окнах свет, она пыталась угадать, чем он занимается. Иногда после работы он ходил в спортзал. Когда его не было дома, Эмма, по крайней мере, утешалась тем, что он не остается один на один с Шармилой. А освещенные окна означали, что они проводят тихий вечер вдвоем, и это было намного хуже.

— Они вместе неофициально, — сообщила ей Джоанна, вернувшись после очередной вечеринки с Барри. — Похоже, Оливер никак не может решить, стоит ли ему возобновлять отношения. Но у меня сложилось впечатление, что от этой Шармз не так-то легко отделаться. По-моему, она давит на Оливера. И еще он интересовался тобой. Полагаю, он по-прежнему неровно дышит к тебе. Так что не суетись и сыграй в равнодушие.

Итак, Эмма принялась ждать дальнейшего развития событий. Но одна неделя проходила за другой, а она не получала от него никаких известий. И все чаще садилась в автобус пятьдесят пятого маршрута.

Однажды апрельским вечером, проезжая мимо дома Оливера, она вдруг заметила, что света в его квартире нет, а занавески на окнах раздвинуты. Было уже довольно поздно, время перевалило за девять часов вечера.

Эмма принялась ломать голову над тем, что бы это значило. Сегодня четверг, а по четвергам Оливер в спортзал не ходит. Правда, иногда по четвергам вечером он отправлялся с коллегами по работе пропустить по стаканчику в баре на Стрэнде. И если его до сих пор нет дома, значит, сейчас он сидит в каком-нибудь заведении с кружкой пива. И когда вернется, одному богу известно. Повинуясь внезапному порыву, она нажала красную кнопку «Остановка по требованию» рядом с сиденьем. Завернув за угол, автобус подъехал к тротуару и остановился.

— Доброй ночи, мадам! — пожелал водитель, когда она выходила.

— Доброй ночи! — ответила удивленная Эмма. Дружески настроенный водитель автобуса, надо же! У нее появилось такое чувство, будто округа, в которой жил Оливер, приняла ее как свою. Она завоевала симпатию водителя его автобуса. Хороший знак.

Преисполнившись счастливых надежд, она зашагала по авеню Чармен. Риск натолкнуться на Оливера, находившегося в нескольких милях отсюда, в центре города, представлялся ей незначительным, но все равно она должна быть осторожной. Одно дело — встретить его в окрестностях Лавендер-Хилл или на главной улице. Она могла отговориться тем, что встречалась с подругой или просто вышла прогуляться. Она жила не так уж далеко, чтобы не бывать в том районе хотя бы изредка. И совсем другое — попасться ему на глаза на его же улице! Дойдя до поворота, Эмма затаила дыхание и осторожно высунула голову из-за угла, чтобы осмотреться. Улица была пуста. Лишь на противоположной стороне дороги плотно, бампер к бамперу, стояли припаркованные машины.

Эмма двинулась вперед по тротуару. Авеню Чармен была приятной и милой улочкой. Впрочем, как и все, связанное с Оливером. Особой. Не похожей на другие. Более роскошной и богатой. Деревьев здесь было намного больше, и листья на них росли гуще. Дома выглядели более ухоженными и импозантными. В начале улицы они стояли довольно тесно, но примерно с середины, оттуда, где находилась квартира Оливера, расстояние между ними резко увеличивалось, да и сами они обретали величественность и внушительные размеры. Эмма шла по противоположной стороне улицы. Дом его был сложен из серого кирпича, а наличники окон и дверей выкрашены белой краской. Под огромным раскидистым деревом находилось большое трехстворчатое подъемное окно в эркере, над которым начиналась крыша. Это окно принадлежало Оливеру. Его квартира была на первом этаже.

Ну и что дальше? Эмма несколько раз прошлась взад-вперед по улице, словно впитывая особую ауру этого места. Тротуары блестели после недавнего дождя. Улица была пуста. Тишину нарушал лишь звук шагов Эммы да случайный скрип камешков, попадавших ей под каблучок. В некоторых домах светились окна. В одной из комнат в окружении людей стояла женщина с ребенком на руках. Увидев эту мирную картину, Эмма погрустнела. Что она делает, расхаживая по чужой улице и заглядывая в окна незнакомых людей? Это совсем на нее не похоже. Нормальные девушки так себя не ведут. В душе поселилось странное и непривычное чувство одиночества, как если бы она вдруг оказалась на обочине жизни и исподтишка, подобно неумелому следопыту, подглядывала за жизнью других людей. И она с ужасом поняла, что именно этим и занимается. Исподтишка подглядывает за Оливером и преследует его. А что, если кто-нибудь заметит ее? Люди решат, что она замыслила что-то недоброе. Они даже могут вызвать полицию. Эта мысль заставила ее остановиться. Все, довольно. С нее хватит. Сейчас она повернет назад и сядет в автобус. И больше никогда не придет сюда.

Эмма так бы и поступила, если бы ей в голову не пришла очередная идея. Не будет ничего плохого в том, что она потихоньку заглянет в окно в задней части дома, чтобы посмотреть, как сейчас выглядит гостиная Оливера. Чтобы узнать, изменилось ли в ней что-нибудь за четыре месяца, прошедшие с момента их последней встречи. И приложила ли к ней руку Шармила. Эмма и так зашла слишком далеко, другой возможности ей может и не представиться. Она должна увидеть все собственными глазами.

Квартира на втором этаже, над Оливером, была погружена в темноту. Очевидно, супружеской пары, которая жила там, не было дома. Значит, никто не сможет увидеть Эмму в саду. Она лишь бросит один быстрый взгляд в окно и уйдет. Оглянувшись по сторонам, чтобы убедиться в том, что поблизости никого нет, Эмма зашагала по боковой аллее, идущей в обход дома. Садик на заднем дворе был небольшим, с дорожками, вымощенными плитами, и каменными клумбами, засаженными цветами. Как-то вечером Эмма с Оливером пили здесь шампанское, слушая мелодии Руфуса Уэйнрайта, доносившиеся из раскрытых окон гостиной.

Эмма подкралась к окну и, прижавшись к стеклу, заглянула внутрь. Насколько она могла рассмотреть в полумраке, в комнате ничего не изменилось. Огромный куб телевизора в углу, тканый ковер на темном деревянном полу, выкрашенные в белый цвет полки, забитые книгами, две изогнутые металлические статуэтки, которые так нравились Оливеру.

Она пристально вглядывалась в одну из полок, пытаясь рассмотреть лица на фотографии, когда внезапно комнату залил яркий свет. Насмерть перепуганная и растерянная, Эмма отпрянула. Она успела заметить какую-то фигуру — мужчина? женщина? — которая приблизилась к окну до того, как она успела спрятаться.

Черт возьми! Эмма, дрожа всем телом, прижалась к углу дома. Почему она вела себя так неосмотрительно и неосторожно? Она даже не слышала, как отворилась передняя дверь. Благодарение богу, на улице уже темно. Кто бы ни находился в комнате, рассмотреть ее он не мог. Во всяком случае она на это надеялась. Затаив дыхание, Эмма прислушалась, боясь уловить звуки шагов, голоса или крики со стороны входной двери. Ничего. Значит, ее никто не видел. Она выждет еще пару минут, а потом выберется на улицу и уйдет. Господи… Она сдула со лба прилипшую прядку волос. Больше ни за что на свете она не отважится на что-нибудь подобное. Никогда!

Эмма тихонько считала про себя. Дойдя до двадцати пяти, она решила, что путь свободен, и начала пробираться по боковой дорожке, внимательно глядя под ноги. Еще не хватало наступить на кошку или наткнуться на мусорную корзину. Но когда она почти добралась до конца садика, свет, падавший с улицы, загородила чья-то высокая, темная фигура.

— Эй! — раздался громкий голос. — Какого черта вы заглядываете в мои окна?

Оливер! Эмма едва не умерла со страху. Может, стоит развернуться и бежать в другую сторону, в надежде перелезть через забор? Она уже поворачивалась, когда гравий заскрипел под чьими-то быстрыми шагами и сильная рука схватила ее за плечо.

— Какого черта… — начал было Оливер. Он судорожно, со свистом втянул воздух сквозь стиснутые зубы и выпустил ее руку, словно она была прокаженной. Поспешно отступив на шаг, он растерянно произнес: — Эмма?

Господи, он ничуть не изменился! Разве что волосы были подстрижены чуточку короче. На нем была белая рубашка, расстегнутая у ворота. Через плечо небрежно переброшен темный пиджак. Оливер в изумлении глядел на нее. Эмма тоже не сводила с него глаз, испуганная и растерянная. Все мысли вылетели из головы, и она решительно не знала, что сказать.

У входа на лужайку появился стройный силуэт.

— Ол? — серебристым колокольчиком прозвенел женский голос. — С тобой все в порядке?

Оливер кивнул.

— Да. Все нормально, спасибо, Шарм. Я сейчас вернусь. — Он снова перевел взгляд на Эмму. — Что ты здесь делаешь?

Эмма наконец-то обрела дар речи.

— Мне нужно поговорить с тобой, — заявила она.

Оливер выглядел озадаченным.

— Конечно, — ответил он. — Здесь? — И прежде чем она успела что-то сказать, отрицательно покачал головой. — Нет. На улице прохладно. Пойдем в дом.

И он указал в сторону входной двери, приглашая Эмму идти вперед. Шармила возглавила процессию. Высокие каблучки ее туфель звонко цокали по вымощенной плитами дорожке. На ней было что-то черное, короткое и облегающее. Ее тяжелые волосы были уложены в высокую прическу.

В коридоре Оливера стоял прежний, знакомый запах. Лосьон после бритья, или стиральный порошок, или мастика для полов, или чем он там еще пользовался. От привычного аромата у Эммы вдруг стало тесно в груди. Сквозь цветное витражное стекло пробивался слабый свет уличных фонарей, окрашивая коридор в призрачные красно-зеленые тона. Прежде чем кто-то из них успел произнести хотя бы слово, Шармила негромко сказала:

— Я оставлю вас одних.

Не удостоив Эмму и беглого взгляда, она ободряюще сжала руку Оливера, проскользнула мимо них в гостиную и закрыла за собой выкрашенную в белый цвет дверь.

Эмма чувствовала себя еще хуже, чем прежде. Ладно, положим, она не хотела, чтобы Шармила присутствовала при их разговоре. Но она предпочла бы, чтобы это Оливер попросил свою подружку удалиться. Безупречные манеры девушки — или полное отсутствие любопытства — заставляли Эмму чувствовать себя неуклюжей, грубой, невероятно навязчивой особой.

— Пойдем в кухню, — предложил Оливер.

Он повернул выключатель. Повсюду были разбросаны принадлежности женского туалета. На спинке стула висел небрежно брошенный золотистый кардиган. На столе примостилась лаковая сумочка. Дверца холодильника была увешана новыми фотографиями, в основном снимками темноволосой девушки со сверкающими белыми зубами и большими блестящими серьгами. Она весело улыбалась в объектив. На подоконнике выстроились цветы в горшках, их темные листья свешивались через край. Раньше у Оливера не было комнатных растений. Он отшучивался, говоря, что непременно забудет полить их.

— Могу я предложить тебе что-нибудь? — поинтересовался Оливер. — Может быть, хочешь выпить?

— Нет, спасибо, — отказалась Эмма. Видя его сейчас, при ярком свете, она вдруг поняла, что любит его в десять, в сто раз сильнее прежнего. И будет любить всегда. Вид его причинял почти физическую боль. Его выразительные и одновременно сонные глаза. Его выбеленные солнцем волосы. Его запах.

— Я беременна, — выпалила она.

И затаила дыхание.

Разумеется — а она вовсе не была дурой, — Эмма не рассчитывала, что Оливер от радости начнет скакать по кухне. Он будет шокирован, как и любой на его месте. Может быть, даже взбешен. И разве может она винить его? В своих мечтах о том, что они помирятся, Эмма всегда представляла, как она, стройная и свободная, лежит рядом с Оливером на его застеленной белыми простынями кровати. И рядом никогда не было ни ребенка, ни огромного живота.

Так что она была готова к тому, что он испуганно охнет, сделает шаг назад, неприятно удивится. Ждала этого. Но Оливер лишь метнул быстрый взгляд в сторону гостиной, где скрылась Шармила. Этого она никак не ожидала, и сердце у нее упало. А потом случилось еще кое-что, столь мимолетное и почти незаметное, что Эмма наверняка бы этого не заметила, не наблюдай она за ним столь внимательно.

У него легонько дрогнули и скривились в презрительной гримасе губы.

Отвращение.

Но уже через долю секунды он овладел собой.

— Пожалуй, мне не стоит задавать очевидный вопрос о том, как такое могло случиться. — Оливер попытался пошутить.

У Эммы земля ушла из-под ног. У нее кружилась голова, и она жадно хватала воздух широко открытым ртом, как рыба, выброшенная на лед. Она мельком увидела свое отражение в оконном стекле. Одетая в спортивные штаны и кроссовки, с несвежими прилизанными волосами и расплывшейся талией. Именно так должна выглядеть женщина, которую застали за постыдным занятием, — подглядывающей в чужие окна в чужом саду. Шпионящей за мужчиной, который бросил ее ради другой. Эмма поневоле сравнивала себя с элегантной, стройной девушкой, которая тактично удалилась в другую комнату, и от стыда ей хотелось провалиться сквозь землю. Ты знала, что так все и будет. Ты знала, как он отреагирует. Так что уходи отсюда немедленно. Убирайся прочь. Не задерживайся!

— Можешь не беспокоиться, — сказала она. — Я ничего от тебя не требую. Я просто хотела, чтобы ты знал.

— Мне очень неловко, право же, Эмма. — Оливер обеими руками откинул со лба волосы. — Фу-у… Наверное, я должен спросить, не нуждаешься ли ты в деньгах?

— Мне ничего не нужно. — Она повернулась и направилась в коридор.

— Может, тебя подвезти?

— Нет, благодарю.

Эмма размеренно шагала к входной двери. Из гостиной долетала негромкая музыка. Дверь была плотно закрыта. О, Шармила проявила себя во всем блеске. И поступила очень умно, не став подслушивать.

Оливер вышел вслед за Эммой и проводил ее до калитки.

— Что ты собираешься делать? — шепотом спросил он, но на воздухе звуки разносились далеко. — С беременностью, я имею в виду.

— Еще не решила.

Эмма вдруг остановилась. Она стояла на садовой дорожке, крепко обхватив себя руками. Потом она перевела напряженный взгляд на Оливера и сказала:

— Наверное, будет лучше прервать ее.

Эти слова должны были потрясти его, вывести из оцепенения. Заставить заговорить с ней, вернуться к ней. Естественно, известие о том, что она ждет ребенка, могло и не привести его в восторг, но и вот так, походя, принимать решение об аборте было нельзя. Что бы там ни думал Оливер, он просто обязан был сказать «Подожди. Я должен подумать. Не стоит делать поспешных выводов. Я позвоню тебе, и мы поговорим».

А что касается аборта… в общем, это будет конец. Конец всему. Уже ничего нельзя будет исправить. И у Оливера не будет причины когда-нибудь вернуться к ней или хотя бы позвонить.

— Ты права, — пробормотал он, не глядя на нее. — Пожалуй, это и в самом деле лучший выход из положения.

Эмма ничего не чувствовала. Душа ее оцепенела и замерзла. Вот, значит, как. Все. Конец. Она отвернулась.

— Мне и впрямь очень жаль, Эмма, что так получилось. — Голос Оливера звучал расстроенно. — Дело в том, что мы с Шармилой… как бы это сказать… В общем, мне бы не хотелось так расставаться с тобой. В конце концов, нам было хорошо вдвоем.

— Да, — согласилась Эмма. — Хорошо.

Она распахнула калитку, которая, открываясь, заскрежетала по галечнику.

Оливер неловко промямлил:

— Я надеюсь, у тебя все будет в порядке… ты понимаешь…

— У меня все будет прекрасно, — заверила она его. — Что же, прощай.

Эмма оставила его, бледного и потерянного, у калитки под уличным фонарем и решительно зашагала прочь.

Она не помнила, как добралась домой. Должно быть, мимо проезжал автобус и она села на него. Но воспоминаний об этом у нее не сохранилось.

Позже Эмма без сна лежала в постели и ждала, когда же на нее обрушится боль потери.

— Все кончено, — говорила она себе. — Навсегда.

Странно, но после того как прошел первоначальный шок, она не чувствовала особой боли. Она тщательно обследовала закоулки своей души и рассудка на предмет повреждений, подобно тому, как атлет ощупывает свое тело после неудачного падения. Но пока везде ощущались лишь оцепенение и пустота. Эмма знала, что боль придет позже, что ей придется пройти через все круги ада. Ей предстояло принять нелегкое решение. Она была уже на пятом месяце беременности.

— И что теперь? — спросила она себя, уткнувшись лицом в прохладную подушку. — Что мне делать? — Но никто ей не ответил.

Самым очевидным представлялось сделать то, о чем она говорила Оливеру, и прервать беременность. Ради всего святого, разве может она позволить себе родить ребенка? Она не имела ни малейшего представления о том, как ухаживать за детьми, а тем более — их воспитывать. Откровенно говоря, до сих пор ей даже не приходилось сталкиваться с ними. Денег у нее не было. Помощи ждать тоже было не от кого. Сама мысль о том, что она может стать матерью, казалась Эмме нелепой. Но дни проходили за днями, и, поднимая трубку, чтобы записаться на прием к врачу, она всякий раз клала ее обратно.

Это ведь не просто ее ребенок. Это ребенок Оливера. Все, что у нее осталось от него. А вся проблема заключалась в том, что она до сих пор любила его. Нельзя так просто взять и вычеркнуть из своей жизни человека только потому, что этого захотелось.

И еще одно соображение останавливало ее. Это был внук ее матери. Единственный след, которая она оставила после себя на земле.

Эмма стала очень раздражительной и вспыльчивой. Она даже не могла поговорить с Джоанной, потому что Барри вечно вертелся поблизости, прилепившись к ней, как пиявка. Как-то вечером Эмма пришла домой с работы страшно уставшая. Спина просто разламывалась после долгой поездки в битком набитом вагоне метро. Войдя в гостиную, она застала там Барри. В гордом одиночестве он валялся на диване с расстегнутой ширинкой. Рядом на полу стояли пустая коробка из-под пиццы и две жестянки от пива. По телевизору показывали футбол, и звук был включен на полную громкость, так что в квартире дребезжали стекла.

— А где Джоанна? — поинтересовалась Эмма.

— Она сегодня работает допоздна.

Барри не отрывал глаз от голубого экрана. Судя по надписи в левом углу, «Арсенал» играл с «Уиганом».

— Как ты попал сюда?

— Что?

Брови у Барри удивленно поползли вверх, но матч по-прежнему поглощал все его внимание. И вдруг он подпрыгнул и замахал руками, как мельница.

— Ну давай же! — заревел он. — Обводи его! Там столько места, что хватит для чертова автобуса.

— Я спросила, — Эмма повысила голос, — как ты попал сюда!

Ее голос, резкий и напряженный, вывел Барри из футбольного транса. Он посмотрел на Эмму так, словно впервые заметил, что в комнате кроме него находится еще кто-то.

— У меня есть ключ, — ответил он.

Ключ! У него есть ключ! Черт возьми, что он о себе возомнил?

— Ты не мог бы для разнообразия посмотреть футбол в собственной квартире? — раздраженно бросила ему Эмма. — Ты торчишь здесь каждый вечер. Неужели я прошу слишком многого, если после работы хочу прийти к себе домой и отдохнуть в тишине?

Эта вспышка недовольства явно привела Барри в замешательство. Не сказав ни слова, он встал с дивана и вышел из гостиной. Из коридора до Эммы донеслись его шаги, он направился в спальню Джоанны. Дверь с грохотом захлопнулась.

Когда поздно вечером Джоанна вернулась домой, то, не заходя в гостиную, прямиком направилась к себе. За стеной раздались неразборчивые голоса. Эмме показалось, будто она расслышала свое имя. До самого утра никто из них и носа из комнаты не высунул.

И не успела Эмма оглянуться, как срок ее беременности составил пять месяцев. Джинсы уже не сходились на талии. Казалось, она не вылезает из туалета. А однажды, стоя на кухне в ожидании, пока закипит чайник, она вдруг ощутила резкий толчок под ребрами. Удивленная и встревоженная, она выронила пакетик с чаем и отступила от плиты. И тут снова почувствовала удар. Резкую, тупую боль.

Как толчок ногой.

Ее толкнули изнутри.

Эмма опустила на стол кружку. Медленно положила руку на живот. И снова ощутила толчок. Теперь под ее пальцами чувствовались ритмичные удары.

Сможет ли она теперь сделать аборт? Ведь существует же какой-то закон, устанавливающий крайние сроки.

По мере того как вечер переходил в ночь, Эмма постепенно успокаивалась. Ну что же, хорошо. Ничего не поделаешь. Она родит ребенка. Принятое решение, как ни странно, позволило ей встряхнуться. С нее словно спала пелена оцепенения. Еще четыре месяца ожидания. И тут выяснилось, что времени осталось слишком мало, чтобы успеть сделать тысячу самых разных вещей. Деньги… Работа… Как разобраться со всем этим, она не имела ни малейшего представления. Но как-то же следовало поступить? Впрочем, все эти проблемы носили практический характер. Для их решения необходимо сделать что-то реальное, а уж кем-кем, но непрактичной Эмму назвать было нельзя.

Поэтому первое, что она сделала на следующее утро, — это записалась на прием к врачу общей практики в Клэпхеме. Наверное, ей следует начать с того, что задать несколько вопросов в поликлинике.

Входя в кабинет, Эмма чувствовала, что ее нервы натянуты как струна. Последний раз она была на приеме у врача много лет назад, еще в Бате. Доктора и больницы всегда заставляли ее нервничать. Эмма надеялась, что врач не станет бранить ее за то, что она не обратилась за помощью раньше. Сидя в приемной, она листала журнал и наткнулась на статью под заголовком «Мои роды, превратившиеся в ад, который длился 45 часов». В ней речь шла о роженице, которой исполнилось двадцать девять лет. С фотографии, сопровождавшей статью, на Эмму смотрела усталая блондинка в забрызганном кровью больничном халате и с застывшей улыбкой. На вид ей было лет пятьдесят, никак не меньше. Эмма в страхе всматривалась в снимок. А ведь ей тоже предстоит пройти через это. Определенно, она просто спятила, когда решила оставить ребенка! Может, еще не поздно все переиграть? Она перевернула страницу. Новая статья. «Как удержать своего мужчину». Пожилая женщина бросила взгляд на живот Эммы и улыбнулась. Ответная гримаса, которую сумела выдавить Эмма, лишь с трудом могла сойти за бледное подобие улыбки.

— Эмма Тернер, — объявила регистраторша.

Медсестра проводила ее в кабинет. Доктор Ригби оказалась невысокой и хрупкой женщиной с огненно-рыжими волосами, выглядевшей так молодо, что казалось, будто она еще учится в средней школе. Она склонилась над своим столом, записывая что-то в карточку, и жестом предложила Эмме садиться. В кабинете пахло лимоном. На одной из полок над весами выстроились в ряд телепузики.

Доктор Ригби закончила писать, отложила ручку и повернулась к Эмме. Ей не понадобилось много времени, чтобы понять, почему она пришла сюда.

— Вы беременны! — воскликнула доктор Ригби. И тепло улыбнулась. — Мои поздравления, — сказала она.

Она не стала упрекать Эмму за то, что та не пришла к ней раньше. Вместо этого она попросила ее лечь на стол, накрытый хлопчатобумажной простыней, и поднялась, чтобы осмотреть ее. Маленькие серебряные сережки медленно покачивались у нее в ушах, пока она осторожно пальпировала живот Эммы. Затем она приложила к пупку Эммы черную трубочку, похожую на горн, и внимательно выслушала ее.

— Я слышу, как бьется сердце вашего малыша, — сообщила она.

Глаза Эммы наполнились слезами.

Вернувшись за свой письменный стол, доктор Ригби поинтересовалась:

— А как насчет отца?

— Я не хочу вмешивать его в это, — коротко ответила Эмма.

— Вот как… — Доктор Ригби сочувственно взглянула на нее. — Что вы намерены делать после родов? Каковы ваши планы?

— Очевидно, мне придется на какое-то время оставить работу, — неуверенно протянула Эмма. — У меня есть некоторые сбережения, но… В общем-то я собиралась спросить об этом у вас…

— Начнем с того, что вам полагается декретный отпуск, — сказала доктор Ригби. — И еженедельное пособие на ребенка На первых порах оно станет для вас существенным подспорьем. — Она что-то записала в свой блокнот. — Я направлю к вам работницу социальной службы. Возможно, вы имеете право на получение дополнительного пособия, но об этом скажет она. Вам есть где жить?

Эмма до сих пор ничего не сказала Джоанне о ребенке. Беременная соседка… И вопящий во все горло младенец… Эмма в отчаянии закусила губу. Слишком много она собиралась просить у Джоанны. Но другого выхода не было. Куда еще она могла пойти? Так что ей придется остаться в их нынешней квартире. По крайней мере до тех пор, пока не родится малыш.

Джоанна наверняка поможет ей, она была уверена в этом. Им столько довелось пережить вместе! Ухажеры, экзамены, каникулы… Словом, обычный набор жизненных сложностей и неурядиц. Вот только для них обеих они значили намного больше. Джоанна, как и Эмма, никогда не была особенно близка со своей семьей. Она не вдавалась в подробности, но по некоторым ее намекам и обмолвкам Эмма поняла, что у отца Джоанны проблемы с алкоголем. И еще Эмма знала, что только дружба с ней и Карен позволила Джоанне закончить университет. В Австралии, когда Карен объявила, что остается здесь, Джоанна, расчувствовавшись после пары бокалов «бакарди бризерз», схватила Эмму за руку и взяла с нее торжественную клятву, что они, что бы ни случилось, никогда не бросят друг друга в беде.

— Да, — ответила Эмма доктору Ригби. — Я снимаю квартиру вдвоем с подругой.

— Ну вот, это уже кое-что, — с улыбкой заявила доктор Ригби.

Спускаясь по ступенькам медицинского центра в солнечное золотистое утро, Эмма, пожалуй, впервые с того момента, как поняла, что беременна, ощутила себя спокойной и почти счастливой. Она приложила руки к животу. Доктор Ригби оказалась очень милой женщиной, и Эмма была рада, что именно она будет домашним врачом ее ребенка. От известия, что ей полагаются деньги, пусть небольшие, и что ей не грозит перспектива умереть с голоду, с плеч у нее свалилась неимоверная тяжесть. Эмма чувствовала, как пояс джинсов впивается ей в живот. Последние пару недель она скалывала брюки заколкой, поскольку застегнуть их на пуговицы было уже невозможно. Решено: на эти выходные она отправится по магазинам и приобретет более подходящую одежду.

А сегодня вечером, в присутствии Барри или без него, но она сообщит новости Джоанне.

Вернувшись с работы, она обнаружила Барри и Джоанну, сидящих рядышком на диване в гостиной в окружении картонных упаковок для готовых блюд на вынос из ресторанчика «Звезда Востока».

— Привет, Эмс! — приветствовала ее Джоанна. — Давненько мы с тобой не болтали по душам.

— Верно. — Эмма постаралась, чтобы голос ее звучал весело и жизнерадостно. — В последнее время я почти не вижу тебя.

Барри, не поднимая головы, уткнулся носом в блюдо из бириани[3].

— Какие у тебя новости на личном фронте? — полюбопытствовала Джоанна. — Давно собираюсь спросить об этом. Нам с тобой нужно отложить все дела и как-нибудь устроить вечер девичьих секретов.

Похоже, она пребывала в прекрасном настроении.

— Хочешь вина? — предложила она, взяв в руки бутылку.

— Нет, спасибо.

— Это так непохоже на тебя — отказываться от выпивки, — заметила Джоанна.

— В общем, да, — начала Эмма. — Я давно хотела поговорить с тобой о…

— Послушай, Эмс! — перебила ее Джоанна. — У меня есть для тебя новости. Ты помнишь, что через месяц у нас заканчивается договор об аренде квартиры?

— Да, и что?

— Как это что? Ты не думала, что собираешься делать? Потому что сосед Барри уезжает, и ему нужен кто-нибудь, кто помог бы выплатить закладную.

У Эммы задрожали колени. Джоанна подвинулась на диване и взяла Барри за руку.

— Словом, — она просияла, — не будет большой беды, если мы скажем тебе об этом прямо сейчас. Мы с Барри собираемся жить вместе.

Обессилев, Эмма опустилась на ручку дивана.

— Я еще не думала, что буду делать, — сказала она. Ладони у нее внезапно стали скользкими и влажными от пота. — Я считала, что мы продлим договор аренды. До его окончания остался всего месяц, Джоанна.

— Да, и мне очень грустно расставаться, — беззаботно откликнулась подруга. — Но ведь ты легко найдешь себе другую соседку, правда?

Вряд ли, подумала Эмма, пытаясь не обращать внимания на жжение в животе.

— Сколько комнат в квартире Барри? — спросила она.

Барри поднял голову от своей бириани. Джоанна метнула на него предупреждающий взгляд, который ясно говорил: «Не вмешивайся. Я сама разберусь с этим».

— Кажется, — ответила она, — три, если не ошибаюсь. Но дело в том, что квартира все-таки достаточно маленькая. Кроме того, мы пока не знаем, как распорядимся комнатами, правда, Бар? Нам наверняка понадобятся кабинет и кладовая. Честно говоря, Эмма, дорогая, на твоем месте я бы строила другие планы.

Барри, чувствуя, что ситуация накаляется, высвободил руку из ладони Джоанны и пробормотал что-то насчет того, что ему срочно нужно в туалет. Вот он, единственный шанс для Эммы. Как только Барри вышел из комнаты, она сказала:

— Я беременна.

Джоанна, опешив, молча уставилась на нее. Кусочек картофеля, обжаренного в остром грибном соусе, сорвался у нее с вилки и упал на тарелку. Рот у Джоанны некрасиво приоткрылся, и она дернула головой, как марионетка на ниточке.

— От Оливера, — добавила Эмма, отвечая на невысказанный вопрос.

— Однако… — смогла наконец хоть что-то пробормотать Джоанна. При этом у нее был такой вид, словно кусок креветки попал ей не в то горло. — Наверное… это… это… здорово.

— Еще бы.

— И когда ты должна рожать? — выдавила Джоанна.

— В августе. Я уже на пятом месяце.

— Понятно.

— Вот так обстоят дела, — заключила Эмма. — Сейчас явно не лучший момент для того, чтобы искать новую соседку по квартире. Мне нужно продержаться до того времени, пока родится ребенок. А потом я смогу найти себе что-нибудь подходящее. Тогда я уже буду в состоянии упаковывать вещи и поднимать коробки. Я уеду до того, как тебе успеют надоесть пеленки.

Она расслышала умоляющие нотки в своем голосе. Джоанна тоже их уловила и заерзала на диване. Она отодвинула в сторону картонную упаковку с жареной картошкой.

— Послушай, Эмма, — сказала она. — Мне жаль, если я создаю тебе неудобства… Но мы с Барри уже давно обсудили этот вопрос, и нам не хотелось бы менять свои планы.

Эмма опустила взгляд на свой живот. Носки туфлей она видеть уже не могла.

— Ладно, — сказала она. — Все нормально.

— Ты могла бы рассказать мне обо всем раньше. Прошло целых пять месяцев, Эмма!

— Я знаю.

— У нас с Барри все серьезно! — чуть не плакала Джоанна. — А вы с ним так и не нашли общего языка, верно? Например, совсем недавно ты на ровном месте наорала на него, причем из-за сущего пустяка, так что он даже не понял, в чем перед тобой провинился. Эмма, ты сама прекрасно знаешь, что тебе нужен покой. И я на сто процентов уверена, что у нас ничего не получится, если ты поселишься с нами. А если я не перееду к нему, он найдет другого соседа, и может пройти несколько лет, прежде чем мы снова заговорим о совместной жизни. Это мой единственный шанс, Эмма. Ты и представить себе не можешь, как я его люблю! Я так долго ждала этого!

— Все нормально, — повторила Эмма. — Честно, я все понимаю.

Воцарилось неловкое молчание. Потом Джоанна встала с дивана, подошла к Эмме и обняла ее.

— Ты хорошая подруга, Эмс, — всхлипнула она. — И я рада, что у тебя будет ребенок, в самом деле рада. Это действительно здорово. А то, что я уезжаю, это ерунда. На наши отношения это не повлияет. Если тебе понадобится помощь, ну, посидеть с ребенком или еще что-нибудь в этом духе, звони, не стесняйся.

Эмма улыбнулась. В груди у нее образовалась пугающая пустота. Она позволила обнять себя, но мысли ее были далеко. Через плечо Джоанны она невидящими глазами смотрела в стену.

Ради всего святого, что же ей теперь делать?

Смеркалось. На ступеньках полицейского участка, расположенного на Фулхэм-Пэлэс-роуд, ее уже поджидала Линдси в аккуратном темном пальто.

Эмма заторопилась и ускорила шаги. Добравшись до полицейского участка, она запыхалась и выбилась из сил.

— Я опоздала? — с тревогой спросила она.

— Ничего страшного, — успокоила ее Линдси. — Я сама только что пришла.

На плече у Линдси висела элегантная зеленая сумочка. Она уже положила ладонь на ручку двери, но потом обернулась и послала Эмме ободряющую улыбку.

— Вы действительно готовы к этому? — спросила она.

Эмма кивнула в знак согласия. В ушах у нее словно морской прибой шумел.

Полисмен за столом дежурного окинул их внимательным взглядом и нажал кнопку, открывающую проход через турникет внутрь здания. Эмма шла за Линдси по темному, узкому коридору. Их шаги гулко отдавались в тишине. Один коридор сменился другим, затем третьим, пока Эмма совершенно не утратила чувство ориентировки. Вскоре они еще раз повернули направо, перешагнули порог и очутились в комнате с большим круглым столом посередине.

— Добрый вечер, мисс Тернер.

Из-за стола поднялся детектив-инспектор Хилл. На нем по-прежнему был светло-коричневый плащ, а в руке он сжимал свернутую газету «Метро».

— Добрый вечер, настороженно ответила Эмма.

Когда бы инспектор Хилл ни смотрел на нее — чего он, казалось, всячески избегает, — ей казалось, что она видит в его глазах презрение. Как если бы она напрасно отнимала у него время. Однажды она даже заметила, как он, глядя на другого полисмена, выразительно поднял брови, а его плотно сжатые губы словно говорили: «Неужели вы верите этой женщине?»

— Я уверен, что вас уже ввели в курс дела. — Детектив Хилл указал свернутой в трубочку газетой на женщину, колдовавшую в углу над компьютером. — Наш компьютерный эксперт, офицер полиции Горман, располагает записью камер наружного наблюдения, сделанной в аэропорту Станстед в день похищения Риччи. У нас есть изображение супружеской пары и ребенка, которые сели в самолет, выполняющий рейс на Бержерак. Через несколько минут мы покажем вам эту запись, и вы скажете, является ли мальчик на пленке вашим сыном. Вам все понятно?

— Да.

Детектив Хилл поставил перед компьютером пластиковый стул, и Эмма опустилась на него. За ее спиной послышались шаги и скрип передвигаемой мебели. Она догадалась, что в комнату вошли еще несколько человек. Она не стала оборачиваться, чтобы посмотреть, кто это. Она могла думать лишь о том, что увидит через несколько мгновений на экране монитора.

— Все в порядке, милочка? — поинтересовалась у Эммы женщина за компьютером. У нее были коротко подстриженные, седеющие волосы и мягкое, доброе лицо. — Сейчас я запущу запись, и первое, что вы увидите, — это несколько дверей. Через пару секунд в одну из них войдут три человека. Первым будет идти мужчина, за ним женщина с ребенком на руках. Для чистоты эксперимента мы закроем от вас лица мужчины и женщины. Мы хотим, чтобы все внимание вы сосредоточили на ребенке. Дайте мне знать, когда будете готовы к просмотру.

— Я готова, — сказала Эмма. Левая нога у нее судорожно подергивалась. Она положила руки на колено, чтобы унять дрожь.

— Выключите свет, пожалуйста, — распорядилась женщина.

Сияние флуоресцентных ламп погасло. Теперь светился лишь монитор компьютера, бросая призрачные блики на головы сидящих впереди людей — темный, гладкий узел волос Линдси и полоску усов детектива Хилла.

В груди у Эммы защемило.

Что, если сейчас она увидит Риччи?

Нет! Не смей даже думать об этом! Не вздумай надеяться, чтобы потом окончательно не пасть духом и не превратиться в развалину.

Но что, если она все-таки увидит его?

Эмма стиснула зубы. Всю прошлую ночь эта мысль не давала ей покоя. Она разрывалась между безумной надеждой и тягостным отчаянием, не находя себе места и будучи не в силах заснуть.

На экране вспыхнуло изображение. Коридор с двойными дверями в торце. Кругом только металл и стекло.

— Теперь смотрите внимательно, — сказала женщина за компьютером.

За стеклянными дверьми появилась черная тень. Дверные панели, открываясь, скользнули в стороны, и в коридор вошел мужчина. Он был высоким, в джинсах и темно-синей рубашке с короткими рукавами. Лицо его закрывал матовый овал, составленный из крошечных розовых и желтых квадратиков. Мужчина катил за собой чемодан на колесиках. Шагал он очень быстро. Не успела Эмма опомниться, как он прошел мимо камеры и исчез с экрана.

— Подождите…

Эмма выпрямилась на стуле. Запись шла слишком быстро. Если и дальше так пойдет, она не уверена, что сумеет рассмотреть все, что нужно. Но сидевшая рядом Линдси не отрывала взгляда от монитора. Детектив Хилл, констебль Горман… все остальные тоже смотрели запись. И похоже, в отличие от нее, вполне успевали следить за разворачивающимся действом.

— Сейчас войдут женщина с ребенком, — снова заговорила констебль Горман.

Запаниковав, Эмма уставилась в экран монитора. Изображение расплывалось у нее перед глазами. Теперь она вообще ничего не видела. Она с силой потерла глаза. Когда Эмма снова обрела способность видеть, в двери уже вошла женщина с овалом вместо лица, держа на руках какой-то большой сверток.

Ребенок.

Эмма встрепенулась, до боли в глазах всматриваясь в него. Но его было очень плохо видно. Женщина повернулась боком к камере, загораживая малыша. Можно было рассмотреть лишь прядку волос — намного темнее, чем у Риччи? — и торчащую маленькую ножку.

Посмотри на меня, едва не закричала Эмма.

Риччи, если это ты, взгляни на меня!

Но вместо него голову подняла женщина. И хотя лицо ее закрывали маленькие квадратики, казалось, она смотрит прямо в объектив.

Запись остановилась.

— С вами все в порядке? — спросила Линдси.

Эмма не могла оторваться от экрана. Даже если принять во внимание расплывчатые черты лица, в облике женщины не было ничего знакомого. Волосы у нее были темными, они не прикрывали уши, а были собраны в узел на затылке. Одета она была в мешковатые брюки и некое подобие куртки с капюшоном. Очень удобная и демократичная одежда. Женщина на экране ничуть не походила на шикарную, возможно, занимающуюся верховой ездой, элегантную даму со станции подземки.

— По-моему, это не она. — От досады Эмма принялась грызть ноготь большого пальца. — Мне кажется, это не та женщина, которая сидела со мною в кафе «У мистера Бапа».

— Не торопитесь, — посоветовала Линдси. — Мы ведь еще даже не видели ребенка.

Но Эмма окончательно пала духом. Имей мужество взглянуть правде в лицо! Это не они. Это не Риччи. Ей следовало сразу догадаться об этом. И полиция должна искать Риччи какими-то другими способами, а не просто сидеть здесь, вместе с ней. От отчаяния и разочарования Эмме хотелось выть, хотелось встать и выбежать из комнаты. Ее приход сюда оказался напрасным.

Она уже открыла рот, чтобы заявить об этом Линдси, когда на экране снова началось воспроизведение записи. Лицо женщины дергалось, расплываясь маленькими квадратиками. В следующее мгновение она развернулась к камере, и мысли разом вылетели у Эммы из головы. На мониторе был виден ребенок, которого женщина держала на руках, хорошо виден в первый раз с начала записи. Плотный толстенький сверток, выбившаяся прядка волос. Эмма резко вскинула голову, приподнимаясь со стула. Тело ее отреагировало раньше, чем мозг успел осмыслить и зафиксировать увиденное. Она вскочила на ноги и ткнула пальцем в экран.

— Это он! — воскликнула она. — Это Риччи!

Позади кто-то негромко охнул.

— Что…

— Она сказала, что…

Возгласы стихли. Эмма плыла над землей, и тело ее было невесомым, как у призрака.

Ох, Риччи, Риччи, мой дорогой мальчик, ты жив. Ты жив!

Ей хотелось прижаться к экрану, обнять его, расцеловать хотя бы изображение. Все происходило на самом деле. Но она не могла поверить своему счастью. Это было похоже на глоток холодной воды в раскаленной пустыне, который проскакивает по пищеводу так быстро, что не остается времени насладиться им. Все остальное — люди, комната — отступило на второй план. Она чувствовала себя Дартом Вейдером[4], глядящим в глубокий туннель на своего сына. Вот они все еще идут по экрану, темноволосая женщина в парке с капюшоном и с Риччи на руках. Волосики у Риччи тоже стали темными. Как смешно он теперь выглядит! Он был одет в зеленую курточку, которую Эмма раньше никогда не видела, и коричневые штанишки. Ножки его, обутые в коричневые ботиночки, казались не по возрасту большими. Ручки безвольно свисали по бокам. Единственное, чего она не могла видеть, так это его лицо, которое он спрятал у женщины на груди. Он привалился к ней и обмяк. Совершенно очевидно, Риччи спал.

— Эмма… — Голос детектива Хилла эхом прокатился в темноте туннеля. — Эмма!

Она начала понемногу приходить в себя. Растерянная и ошеломленная, она медленно перевела взгляд на инспектора Хилла.

— Вы уверены, что это он? — спросил детектив. — Вам видна всего лишь его макушка. И у этого малыша каштановые волосы, а не светлые.

— Его челка… — сбивчиво выпалила Эмма.

Она сама подстригла ему челку за день до похищения. Риччи никак не хотел сидеть смирно, и правый край получился на целый дюйм короче левого. И сейчас она видела это собственными глазами. Правая сторона короче левой. Именно так.

— Они перекрасили ему волосы, — сказала Эмма. — Но я знаю, что это он. Я знаю, как он выглядит, даже не видя его лица. Он ведь сейчас во Франции, да? Они увезли его во Францию. И что теперь? Как же вернуть его обратно?

Детектив Хилл в растерянности почесал затылок. Обращаясь к констеблю Горман, он поинтересовался:

— Разве нет кадров, на которых было бы хорошо видно его лицо?

— Нет, — ответила Горман. — На всей пленке одна и та же картина. Он уткнулся лицом женщине в грудь и не поднимает голову.

— Она старается спрятать его! — воскликнула Эмма, разрываясь между радостью и отчаянием. — Ребенок в его возрасте не спал бы так долго в таком шумном месте, как аэропорт. Во всяком случае, Риччи точно бы не спал. Ему было бы интересно узнать, что происходит вокруг. Он попытался бы слезть на землю и потрогать что-нибудь, что попалось бы ему на глаза.

— В таком случае, может быть, это не Риччи? — предположил детектив Хилл.

— Она накачала его транквилизаторами, — мрачно заявила Эмма. — Это на самом деле он.

Детектив Хилл открыл было рот, чтобы возразить, но констебль Горман опередила его.

— Она дело говорит, — сказала она. — Моя внучка такая же. Ее точно пришлось бы усыпить, чтобы она тихо вела себя в аэропорту.

За спиной Эммы раздались негромкие смешки.

Детектив Хилл подвел черту:

— Что же, ладно. Мы проверим их. И займемся этим немедленно.

— Что вы намерены пред… — начала было Эмма, но детектив Хилл уже вышел из комнаты.

Под потолком вспыхнули флуоресцентные лампы. Эмма заморгала, свет ослепил ее. Теперь экран компьютера напоминал размытое пятно. Запись была сделана пять дней назад. Сегодня суббота. Пять дней назад, когда она плакала в своей квартире, отвечая на бесчисленные вопросы об Оливере, Риччи был в аэропорту, одетый в чужую зеленую курточку. Он спал, уткнувшись лицом в грудь женщине. Пока Эмма лежала в постели, прижимая к себе Гриббита, Риччи оказался в самолете и пролетел почти над самой ее головой.

Вокруг нее люди в темно-синих свитерах с эмблемами и бляхами зашевелились на серых пластиковых сиденьях, разминая затекшие руки и ноги. Кто-то все еще посмеивался над замечанием, оброненным полицейским экспертом в адрес своей внучки.

Поспешите, хотелось крикнуть Эмме. Драгоценное время уходит. Займитесь наконец делом и найдите его!

Пять дней. Сейчас Риччи может быть где угодно. И радость, вызванная тем, что она его увидела, снова сменилась страхом. Земля уходила у нее из-под ног. Ей срочно нужно присесть.

Выйдя из полицейского участка, Эмма все еще не могла до конца поверить в реальность происходящего. Неужели это Риччи был в аэропорту? Она не знала, куда девать руки. Застегнула «молнию» на своей куртке, чтобы не замерзнуть, потом снова расстегнула ее. Постояла, переминаясь с ноги на ногу, на ступеньках. Стремление делать что-нибудь, что угодно, было непреодолимым и ошеломляющим. Время приближалось к девяти вечера, но движение по-прежнему оставалось интенсивным. Это разъезжались по домам субботние покупатели из супермаркетов. Лучи фар их автомобилей выхватывали из темноты деревья в парке и кладбищенские оградки напротив.

— Вы очень нам помогли, — без конца повторяла Линдси. — Какой потрясающий прорыв!

— Значит, вы верите мне? — с тревогой спросила Эмма. — Верите, что это был действительно он? Вы отследите его перемещение?

— Конечно. Как же здорово…

— Но ведь это вовсе не означает, что с ним все в порядке! — Эмма никак не могла успокоиться.

— Почему же? Теперь это можно утверждать почти наверняка, — ответила Линдси. — Запись была сделана почти через сутки после его исчезновения. А ведь он выглядел вполне нормально, правда? Так что теперь у нас есть надежда, можете поверить.

— Но вашей заслуги в этом нет! — Эмма внезапно разозлилась. — Чего вы ждали? Почему понадобилось так много времени, чтобы добиться хоть чего-нибудь? Я его мать. Вы должны были поверить мне с самого начала.

— А мы никогда и не сомневались в ваших словах, Эмма. — В голосе Линдси послышалось беспокойство. Ее кукольное личико блестело в свете автомобильных фар. — Просто… То, что сообщила нам доктор Стэнфорд… Мы вынуждены были учитывать возможность того, что… Признаюсь, дело двигалось бы быстрее, если бы у нас было больше записей камер наружного наблюдения. Но видеокамеры на станции метро «Степни Грин» оказались поврежденными. Там в последнее время возникли неприятности с бандами подростков. Два объектива были замазаны краской. Туда вызвали техника, чтобы он починил их. А на улице перед заведением мистера Бапа камер наружного наблюдения нет вообще.

— Как странно… Я где-то читала, что в среднем каждый житель Лондона попадает в объектив видеокамеры триста раз за день, — с горечью заметила Эмма.

— Видите ли, не все эти камеры принадлежат полиции, — возразила Линдси. — Но вы правы. Я тоже об этом слышала. К несчастью, они установлены не там, где были бы нужны больше всего.

Она сунула свою зеленую сумочку подмышку, повернулась к Эмме и положила руки ей на плечи.

— Послушайте, — сказала она, — после всего, что случилось, мы с вами определенно в одной лодке, правда? То, что произошло сегодня вечером, просто замечательно. По-настоящему великолепно!

Эмма снова принялась грызть ноготь большого пальца.

— И что полиция предпримет теперь? — спросила она.

Она уже в третий раз спрашивала об этом, но Линдси, похоже, это не раздражало.

— Мы передадим паспортные данные этих людей в Интерпол, — объяснила она. — А также копии их фотографий из паспортного стола. И французская полиция начнет розыск.

— А что, если они воспользуются поддельными паспортами?

— Мы все равно найдем их. В аэропорту по ту сторону границы установлены камеры наблюдения. Мы увидим, кто их встречал и как они покинули аэропорт. Соответственно, мы будем знать, куда они направились. Теперь мы знаем, кого искать, — добавила Линдси. — Самое трудное позади. Как только мы ухватимся за кончик ниточки, нас будет очень трудно сбить со следа.

— До которого часа они работают? — спросила Эмма.

— Кто?

— Полиция. До которого часа продолжается их рабочий день?

— Если понадобится, мы будем работать всю ночь, Эмма, — терпеливо объяснила Линдси. — И вам это известно.

Да, Эмма знала об этом. Но все равно она хотела лишний раз услышать подтверждение своим мыслям.

— Мы найдем его, — повторила Линдси. — Эй! — Она легонько встряхнула Эмму за плечи. — Найдем непременно!

Эмма понимала, что Линдси хочет, чтобы она взглянула на нее, но не могла заставить себя сделать это. Не то чтобы она не хотела, просто глаза ее, казалось, жили сами по себе, перебегая с одного предмета на другой, оглядывая улицу, ступеньки, людей в пальто и шляпах, идущих мимо. Похоже, она ни на чем не могла остановить свой взгляд. Линдси притянула ее к себе, чтобы обнять. Эмма не сопротивлялась. Линдси дружески похлопала ее по спине, но Эмма стояла, как манекен, испытывая неловкость от чужой близости.

— Вы поедете туда? — спросила она Линдси. — Я бы чувствовала себя увереннее, если бы знала, что делом занимается кто-то, кого я знаю.

— Знаете, пожалуй, я провожу вас, — предложила Линдси. — Сейчас вам будет нелегко остаться одной.

— Ничего, со мной все в порядке. Я пока что не хочу возвращаться домой. Наверное, пройдусь немного. Куплю что-нибудь для Риччи. Из еды и вещей.

— Возможно, пройдет еще некоторое время, прежде чем вы увидите его, — заметила Линдси.

Эмма оцепенела.

— Если он во Франции, я имею в виду… Плюс ко всему, ему может понадобиться помощь врача. Ну, вы понимаете, осмотр и освидетельствование. — И Линдси добавила: — Но я подскажу вам, что нужно сделать. Может быть, вы уложите для него в сумку кое-какие вещи? Например, одну-две любимые игрушки, что-нибудь из одежды, чтобы его могли переодеть. Когда мы найдем его, не исключено, что придется отправить на экспертизу то, во что он будет одет.

Эмма согласно кивнула.

— Позвоните мне сразу же, как только услышите что-нибудь! — взмолилась она.

— Непременно, — пообещала Линдси.

На этом они расстались. Эмма спустилась по ступенькам на тротуар.

Освидетельствование.

Что имела в виду Линдси, говоря об этом? Она же сама сказала, что теперь можно быть уверенным в том, что Риччи не причинили никакого вреда.

Она зашагала по улице, сунув руки в карманы. Она должна двигаться, должна делать что-нибудь, пусть даже просто сжимать в руке сотовый телефон и ждать звонка. Эмма быстро шла по тротуару, не глядя по сторонам. Свернув налево, на Фулхэм-роуд, она направилась дальше. Улица становилась все оживленнее. Тротуары были забиты молодыми людьми ее возраста, спешащими насладиться отдыхом после трудовой недели. Из баров и ресторанов лился яркий свет и струились соблазнительные запахи. В некоторых заведениях окна и двери были распахнуты, в темноту улицы смотрели бесчисленные ряды столиков и стульев. Вокруг Эммы бурлил людской водоворот. Она решила перейти на другую, более спокойную сторону улицы, чтобы никому не мешать.

Воображение у Эммы разыгралось не на шутку. Мысленно она проигрывала самые невероятные сценарии дальнейшего развития событий. То она представляла, как они встретятся. Риччи зовет ее своим ясным, чистым голоском: «Ма, ма…» — и тянется к ней. Она подхватывает его на руки и прижимает к груди. Потом она вспомнила, что полиция еще не отыскала ее сына. Как они намерены вернуть его обратно? Не придется ли им взламывать двери дома, в котором его держат? Может быть, похитители будут вооружены? И не попытаются ли они убить его?

Мобильный телефон вдруг завибрировал. От неожиданности Эмма вздрогнула и судорожно принялась доставать его из кармана.

— Алло? Алло?

— Эмма? — Голос показался ей знакомым. — Это Рейф Таунсенд.

— Рейф…

Эмма остановилась. Она бы никогда не призналась в этом, но он был тем самым человеком, с которым ей срочно нужно было поговорить.

— Рейф… — выдохнула она. — Бержерак… Я видела запись, сделанную в аэропорту. Это он, Это Риччи!

— Что? — В трубке раздался треск помех.

Снаружи, у входа в итальянский ресторанчик, собралась пестрая толпа мужчин в пиджаках и рубашках-поло и девушек в облегающих, пастельного цвета пальто. Эмма плотнее прижала трубку одной рукой, а пальцем другой заткнула ухо. Она прокричала в телефон:

— Там, в аэропорту, это был Риччи! Они собираются искать его во Франции.

— Господи Иисусе! — Судя по голосу, Рейф был поражен не меньше ее. — Это просто фантастика!

— Точно. — Внезапно Эмма поняла, что улыбается во весь рот. — Да, так оно и есть.

Метрдотель ресторана распахнул перед гостями двери. Мужчины и женщины гурьбой устремились внутрь, к теплу и свету. До Эммы долетел запах чеснока. По стенам внутри заведения пробежала россыпь красных и желтых огней.

— Как он выглядел? — спросил Рейф. — Нормально?

— Он выглядел так, словно его накачали успокоительным. — Эмма старалась не думать об этом. — И еще она перекрасила ему волосы. И переодела его в другую одежду.

Странно, но больше всего ее волновало именно то, что на него надели новую, чужую одежду. Она все время возвращалась мыслями к этому. До сих пор она представляла себе Риччи в старом свитере со слоненком на груди.

— Одежда выглядела теплой, — вынуждена была признать Эмма. — И чистой. Похоже, ему в ней было… удобно.

— Не могу поверить, — повторял Рейф. — Просто ушам своим не верю!

— Я уже считала его мертвым, — негромко сказала Эмма. — Правда-правда… Какая-то часть меня была уверена в этом. Я даже и представить себе не могла, что увижу его.

Рейф заметил:

— И все-таки это ваш сын.

Посетители зашли внутрь. На улице снова стало тихо и пустынно. Двери ресторанчика закрылись.

— Правда, не удалось хорошо рассмотреть его лицо, — продолжала Эмма. — То есть на пленке не удалось. Детектив Хилл все время спрашивал, уверена ли я в том, что это мой сын, раз я не вижу его лица.

— Но вы уверены, — заметил Рейф.

— Да! — Эмму переполняло счастье. — Да! Не могу дождаться, когда же увижу Риччи снова.

И она представила себе сына, бегущего к ней смешной, переваливающейся, утиной походкой. Словно наяву увидела, как на лице его расцветает довольная улыбка, когда он видит мать. А вдруг он заплачет? Или психологическая травма окажется настолько сильной, что он вообще не сможет улыбнуться? И не придется ли везти Риччи в больницу? В животе у нее снова начал расти ледяной комок. Когда же это закончится?

— Все будет в порядке. — Похоже, Рейф думал о том же, что и она. — Не теряйте надежды, Эмма. Он скоро вернется к вам.

Она крепко держала телефон, чувствуя, как эти слова успокаивают бешеный ритм сердца. Было очень приятно слышать их. Знать, что ему небезразлично то, что происходит с ней. Сознавать, что он на ее стороне.

— Ну ладно, мне пора идти, — сказала она. — Может быть, сейчас они пытаются связаться со мной.

— Звоните мне в любое время, если захотите поговорить, — отозвался Рейф. — В любое время дня и ночи. Номер вы знаете.

Хотя Линдси и говорила, что может пройти изрядно времени, прежде чем она увидит сына, Эмма зашла в супермаркет «Сэйнсбери», чтобы купить кое-что для Риччи. Ржаные сухарики. Молоко. Клубничный йогурт. Палочки мягкого сыра чеддер, которые он так любил таскать с собой повсюду. Процесс выбора знакомых продуктов подействовал на нее успокаивающе. Яркие баночки на полках холодильных камер, медленное, спокойное продвижение в очереди с другими мамашами. Все это заставило Эмму еще сильнее поверить в то, что Риччи действительно скоро вернется к ней.

Линдси опасалась, что могут возникнуть непредвиденные задержки, но, как выяснилось, события развивались стремительно. Линдси несколько раз звонила ей в течение вечера, и голос ее звучал все веселее. Они уже получили адрес этой семейной четы во Франции. К поискам подключился Интерпол. На место уже выезжала бригада сотрудников международной полиции. Линдси обещала перезвонить, как только британские правоохранительные органы получат от них первые сообщения.

С бешено бьющимся сердцем Эмма повесила трубку. Ее мечтам все-таки суждено сбыться! Скоро она увидит сына. Следующие полтора часа она провела, вылизывая квартирку сверху донизу. Включив повсюду свет, она не поднимая головы драила кухню, чистила ковры, отскребала ванну и раковину. Эмма приготовила кроватку Риччи, застелив матрас чистой, благоухающей лавандой простыней и разгладив шерстяное одеяло с вышитым зелено-пурпурным Барни. В изголовье она усадила Гриббита, а вокруг него разложила пять сосок-пустышек Риччи.

А затем, поддавшись внезапной усталости, обессиленно опустилась на край своей кровати, по-прежнему не отнимая руки от мягкой, зеленой, лысеющей головы Гриббита, и уронила голову, упершись лбом в деревянные прутья спинки детской кроватки.

— Слышишь меня, Гриб? — прошептала она. — Слышишь? Он скоро вернется к нам.

Время уже перевалило за полночь, когда наконец зажужжал интерком. Эмма моментально подскочила, чтобы ответить на вызов. Через несколько секунд в квартиру поднялась Линдси, одетая в розовую рубашку и джинсы. Она запыхалась, щеки у нее раскраснелись и блестели, волосы свисали беспорядочными прядями. Было очевидно, что у нее важные новости.

— Вы нашли их? — со страхом выдавила Эмма. — Полиция была там?

— Да. Была.

Слава тебе, господи! Эмма облегченно вздохнула. Невероятное напряжение отпустило ее, как если бы кто-то взял гаечный ключ и отвернул все болты. Наконец-то! Наконец-то все закончилось!

— Ну и где он? — спросила она. — Когда я увижу Риччи?

Линдси переступила порог и закрыла за собой дверь.

— Почему вы молчите? — возмутилась Эмма. Но тут она что-то заподозрила, и ледяная игла страха кольнула ее в самое сердце. — С ним что-то случилось?

— Нет, дело не в этом, — быстро ответила Линдси.

— В чем же тогда? — Эмма была растеряна и сбита с толку.

— Почему бы нам не присесть? — предложила Линдси.

— Присесть? Да, конечно.

Эмма буквально подбежала к дивану и упала на него. Линдси присела рядом. Лицо ее стало строгим и мрачным.

— Эмма, это не он.

— Не он? — Эмма непонимающе уставилась на нее. — Простите, я вас не понимаю.

— Маленький мальчик, которого вы видели в аэропорту… Это не Риччи.

— Но…

— Интерпол провел необходимое расследование. Это чета англичан, которые уже несколько лет живут во Франции. Они некоторое время провели за рубежом и возвращались домой, во Францию, транзитом через Лондон. Я понимаю, мальчик очень напоминал Риччи, но вы ведь не смогли хорошенько рассмотреть его.

Эмма не верила своим ушам. Она чувствовала себя обманутой.

— Я… — сказала она каким-то чужим, хриплым шепотом. — Я…

— Мне очень, очень жаль, Эмма.

А ведь она была так уверена! Челка. Это был он.

— Это он, — возразила Эмма. — Это Риччи. Я знаю.

— Эмма, я тоже надеялась на это. Честное слово, надеялась. Но полиция проверила их паспорта… И семья хорошо известна в своей округе во Франции. Малыш родился в местной больнице. Все его знают. Родители мужа живут в той же деревушке. Соседи… Местный семейный доктор, который говорит по-английски… Все они были тщательно проверены и допрошены. Сомнения отпали.

— Нет-нет, вы не понимаете… Мне все равно, что показала ваша проверка. Это он. Это Риччи!

— Мы больше ничего не можем сделать. Эмма, послушайте меня… Нет, послушайте! Еще не все потеряно. Нам уже позвонили несколько человек, которые прочли сообщения о Риччи в газетах… В Манчестере видели ребенка, похожего на него. И мы проверяем все…

— Пожалуйста… Пожалуйста! Тогда, в аэропорту… Это был он. Вы должны верить мне!

— Когда сильно желаешь чего-то, убедить себя не так уж трудно. — Линдси явно чувствовала себя не в своей тарелке. — Мне очень жаль, но мы ничего больше не можем сделать.

— Где он? Я хочу его видеть! Я хочу увидеть его своими глазами!

— Мы не можем вам этого сказать.

— В таком случае убирайтесь отсюда!

— Эмма…

— Убирайтесь!

Эмма плакала, сидя на диване, обеими руками прижимая к груди пустоту.

Линдси отказалась покинуть ее квартиру. Следующие двадцать минут она потратила на то, чтобы убедить Эмму позвонить кому-нибудь.

— Вам сейчас нельзя оставаться одной, — настаивала она. — С вами обязательно должен быть кто-нибудь.

Но Эмма мертвым, лишенным всякого выражения голосом упрямо отвечала:

— Со мной все будет в порядке. Просто уходите отсюда.

Линдси недовольно поджала губы и вышла в коридор, чтобы позвонить по мобильнику Она прикрыла за собой дверь, но Эмма все равно слышала, как она говорит в трубку:

— Она хочет, чтобы я… Да, понимаю. Понимаю. Конечно, мне жаль ее, но не могу же я… Ладно, мне заплатят за это?

Спустя несколько минут Линдси вернулась в комнату.

— Я не могу уйти просто так, — без обиняков заявила она. — Вам нельзя оставаться одной. Может быть, вы позволите мне позвонить в Агентство помощи жертвам преступлений? Это благотворительная организация, которая помогает людям, попавшим в ситуацию, подобную вашей. Они пришлют кого-нибудь, кто побудет с вами какое-то время, пока вы не придете в себя.

— Мне никто не нужен.

— Эмма… — Похоже, Линдси начинала терять терпение. В голосе ее прозвучали нотки отчаяния. — Послушайте меня. Вы ведете себя неразумно.

Эмма прижала кончики пальцев к глазам и принялась массировать их. Едва коснувшись век, она вдруг поняла, что еще немного, и она потеряет сознание.

— Можно позвонить Рейфу, — сказала она наконец.

— Рейфу?

— Это мужчина, который нашел мою сумочку.

— Но, Эмма… — Линдси явно растерялась. — Вы же совсем не знаете его. А сейчас уже час ночи.

— Ну и что? Это тот человек, который мне нужен.

Разумеется, она не стала бы звонить ему. Она просто сказала это в надежде, что Линдси оставит ее в покое и уйдет. Но та, приподняв брови и выразительно поглядывая на Эмму, словно спрашивая «Вы уверены, что хотите именно этого?», без колебаний набрала номер Рейфа. Эмме показалось, что прошло совсем немного времени, как зажужжал интерком.

Линдси вышла в коридор. И снова из-за неплотно закрытой двери донесся жаркий шепот. Потом Рейф заговорил в полный голос.

— Все нормально, — сказал он, и голос его после всех перешептываний прозвучал неестественно громко. — Я останусь с ней.

— Вы в самом деле не имеете ничего против? — спросила Линдси с облегчением, которое даже не пыталась скрыть.

Эмма не двинулась с места, съежившись в кресле у окна. Она слышала, как за Линдси закрылась входная дверь. Когда Рейф вошел в комнату, она сказала:

— Прошу прощения за то, что она вам позвонила. Вам вовсе не нужно оставаться со мной. Так что можете отправляться домой.

— Но я не хочу уходить, — ответил он. На Рейфе был синий дождевик и джинсы. Глаза его припухли ото сна, а волосы были встрепаны и торчали в разные стороны, как если бы он только что встал с постели. — Я рад, что пришел сюда. И очень хорошо, что она мне позвонила.

У Эммы не было сил возражать. Она уронила голову на руки.

— Я больше не вынесу этого, — прошептала она, глядя в стол. — Не вынесу. Я больше так не могу!

— Я знаю, вы очень страдаете, — ответил Рейф сочувственно.

— Что мне делать? — воскликнула Эмма. — Что же мне делать?

— Не вините себя, — посоветовал Рейф. — Мне приходилось иметь дело с такими записями. Иногда бывает невозможно внимательно рассмотреть лица на них.

Эмма прервала его, с отчаянием вскинув руки и обхватив ими голову.

— Проблем! С записью! Не было! Я знаю, что видела Риччи.

— Но…

— Выслушайте меня. — Она подняла голову и повернулась к нему. — Я все время думаю о том, как такое могло случиться, и, кажется, поняла, в чем дело. Эта семейная пара лжет. А те люди во Франции… Это члены их семьи, так что, естественно, они их покрывают.

— Но ведь полиция допрашивала и соседей. Да и доктор…

— Меня не интересуют соседи! И их проклятый доктор! Должен же существовать какой-то способ, чтобы выяснить правду. Мы не можем терять времени. Эти люди наверняка знают, что полиция расспрашивала о них. Они просто уедут куда-нибудь, и мы их потеряем.

— Может быть, вы и правы, но…

— Я знаю, что права! — прошипела Эмма. — Господи Иисусе, вы что же, думаете, что я не узнала собственного ребенка?!

Рейф не нашелся что ответить.

— Что стало с этой страной, хотела бы я знать? — Эмма с силой ударила кулаком по столу. — Я смотрю запись того, как кто-то похищает моего ребенка — я смотрю, как моего ребенка увозят у меня из-под носа! — а вы все в один голос утверждаете, что я это выдумала. Говорите мне, что это чужой ребенок. Вы же служили в полиции. Вы должны знать, как это можно устроить. Вы сами сказали, что чувствуете себя виноватым перед Риччи. Ну так вот, вам представляется шанс сделать что-нибудь. А-а… — Она отвернулась, раздавленная отчаянием. — Забудьте обо всем, что я вам наговорила. Вы мне не верите.

Сквозь пелену гнева, боли и жалости к себе к Эмме пробился голос Рейфа:

— Я верю вам.

Ей понадобилось несколько секунд, чтобы осмыслить услышанное.

— Правда?

Он пожал плечами.

— Конечно. Вы сами только что сказали об этом. Вы узнали своего ребенка. И если вы говорите, что это он, значит, так оно и есть.

Невероятно! Просто невероятно! Наконец-то она разговаривает с человеком, который ведет себя так, словно действительно верит ей. С человеком, который не считает, что она бредит. А ведь Эмма уже вполне серьезно начала задумываться, а не сходит ли она с ума и не остается ли единственным человеком, который этого не видит.

Впрочем, какая разница? То, что Рейф верит ей, ничем не может помочь Риччи. В приступе отчаяния и разочарования Эмма снова уронила голову на руки и прошептала:

— Разве вы можете что-нибудь сделать!

Она не ждала ответа. Но когда и спустя несколько секунд Рейф продолжал молчать, какое-то неясное чувство заставило ее поднять голову. Рейф, прищурившись, смотрел в сторону, погрузившись в раздумья.

— Что? — встрепенулась Эмма. — Что такое?

Рейф медленно ответил:

— Один мой приятель работает полицейским.

— Ну и что?

— А то, что, пожалуй, пора вспомнить о вашей идее насчет частного детектива. Если я поговорю со своим приятелем и он сможет раздобыть адрес деревушки, в которой держат Риччи…

— Прошу прощения! — выкрикнула Эмма. — Что вы сказали? Что можете узнать адрес Риччи?

— В общем-то да. Должен же он где-то храниться: в компьютере, в каком-нибудь файле, но где-то он должен быть непременно. Это лишь вопрос…

— Подождите минуточку. — Эмма отказывалась верить своим ушам. — Вы хотите сказать, что можете узнать адрес места, где держат Риччи? Вы хотите сказать, что я смогу увидеться с ним?

— Послушайте! — Рейф явно встревожился. — Я этого не говорил. И я ничего не могу обещать. Мой приятель может отказаться помочь нам. Но если мы даже и добудем адрес, вам придется быть очень осторожной. И решать эту проблему правильно.

— Что? Что вы имеете в виду?

— Если вы думаете о том, чтобы попросту похитить его, то помните, что вас могут арестовать.

— Неужели вы думаете, что меня остановит такая ерунда? — Эмма вскочила на ноги, вцепившись руками в спинку кресла. Она почти кричала.

— Послушайте меня, Эмма. — Голос Рейфа звучал твердо. — Начнем с того, что уже само получение адреса противозаконно. Этот человек кое-чем мне обязан, но я не могу гарантировать, что он согласится выполнить нашу просьбу. А потом, предположим, вы найдете Риччи… Я не говорю, что найдете непременно, но давайте предположим, что это произошло. Если вы просто пойдете за ним, вас могут увидеть. Эти люди заберут Риччи и скроются. И может случиться так, что вы никогда больше его не увидите.

Об этом Эмма не подумала. На мгновение она оцепенела, погрузившись в раздумье, потом негромко сказала:

— Я не стану похищать его на виду у всех.

— Что же вы намерены делать?

— Я… я…

Что она станет делать? Сейчас над этим рано ломать голову. Для начала она должна убедить Рейфа узнать адрес Риччи. А об остальном можно будет позаботиться позже.

— Я всего лишь хочу увидеть его, — сказала она. — Убедиться в том, что это мой сын. Им придется поверить мне, если я увижу его лицо. Я не прикоснусь к нему. Обещаю.

Видно было, что Рейф все еще колеблется.

— Пожалуйста! — Голос ее дрогнул и сорвался. — Пожалуйста! Я должна сделать это. Вы не понимаете… но я должна увидеть его.

Эмма видела, что ее отчаяние пробило брешь в броне его нерешительности. Он несколько раз глубоко вздохнул. Задумчиво почесал в затылке. Эмма не сводила с него глаз. Кажется, минула целая вечность с тех пор, как она делала так в последний раз. Смотрела кому-то в лицо и не отводила взгляда.

В конце концов Рейф сдался и первым отвел глаза.

— Мне нужен регистрационный номер вашего уголовного дела, — сказал он.

— Моего…

— Полиция должна была назвать вам его. Чтобы иметь возможность вывести материалы на экран компьютера, если вы будете звонить им.

Его слова напомнили Эмме о чем-то. Она принялась рыться в бумажках, сваленных возле телефонного аппарата. Сверху лежал самоклеющийся листочек с номерами телефонов, который ей оставила Линдси. Раньше Эмма не рассматривала его. Оказывается, внизу аккуратным почерком был написан регистрационный номер дела.

— Я возьму это с собой, — заявил Рейф, переписывая номер на отдельный листок бумаги. — Мне нужно связаться кое с кем. Я перезвоню вам, как только будут какие-нибудь новости.

Он позвонил, когда уже взошло солнце. Все это время Эмма не шевелясь просидела за столом. Небо окрасилось в розовые тона. Улицы внизу были пусты. Пьяные подростки разбили последние бокалы из-под пива и разошлись по домам; первые автомобили еще не успели запрудить проезжую часть дорог.

Она поняла, как сильно замерзла, только когда встала, чтобы поднять трубку, и почувствовала, что кончики пальцев у нее покалывает, как иголками.

— Алло!

Вряд ли он мог узнать что-нибудь так быстро. Прошло слишком мало времени. Единственный вопрос заключался в том, согласился ли его приятель помочь. При условии, что Рейфу удалось дозвониться до него.

Поэтому она даже растерялась, когда Рейф сообщил:

— У меня есть адрес.

Он узнал адрес!

Эмма нащупала ногой стул и опустилась на него.

— Где он? — спросила она.

До нее донеслось шуршание бумаг.

— Если верить имеющимся данным, — ответил Рейф, — то люди, которых вы видели в аэропорту — муж и жена. Дэвид и Филиппа Хант. А ребенка зовут… э-э… Кса… Эска… — Он произнес имя по буквам.

— Зейвир. Или Ксавье, — поправила его Эмма. Она нервно крутила пуговицу под воротником.

— Зей-вир, — по слогам повторил Рейф. — Да, именно так. Зейвир Хант. Возраст — пятнадцать месяцев.

Зейвир Хант. Или Ксавье Хант. Эмме вспомнилась челка Риччи, его новая курточка и штанишки. То, как он спал, свернувшись клубочком и уткнувшись лицом в грудь женщины в аэропорту.

— Мне продолжать? — поинтересовался Рейф.

— Пожалуйста, прошу вас!

— Они живут в местечке под названием Сен-Бурден, — сказал Рейф. — У меня на экране карта, оно находится примерно в сорока километрах от Бержерака. Это крошечная деревушка. В таких поселениях чужаки сразу бросаются в глаза, поэтому нам придется быть очень осторожными.

— Нам?

— Буду с вами откровенен, Эмма. Мой приятель очень неохотно выполнил просьбу насчет адреса. Если кто-нибудь узнает об этом, он может лишиться работы. И он согласился дать адрес только при условии, что я поеду с вами. На тот случай, если вы спятили или что-нибудь в этом роде.

— Вот как…

— Я знаю, что вы в порядке, — поспешил уверить ее Рейф. — Но я пообещал ему, что поеду.

— Я хочу отправиться туда немедленно, — невыразительным голосом сказала Эмма. — Разве у вас нет работы?

— Все равно в конце недели я собирался уволиться. Так что вполне могу взять несколько дней за свой счет. Это не проблема.

Он все еще опасался, что она попытается силой увезти Риччи. Ладно, об этом она побеспокоится позже, когда придет время. Если понадобится, она сможет убедить Рейфа не мешать ей.

— Как мы попадем туда? — спросила Эмма.

— Мы можем добраться до Бержерака самолетом. Или до какого-нибудь аэропорта поблизости, например Бордо. Что будет ближе, туда и полетим. Хотите, чтобы я забронировал билеты?

— Нет, я сама этим займусь.

Эмма тут же выложила на стол телефонный справочник и принялась лихорадочно перелистывать страницы. Она не знала, что ищет. Поэтому ей пришлось вернуться к началу, к букве «А». «Авиалинии».

Проверить паспорт. На месте, лежит в сумочке. Номер рейса она записала на бумажке, которую сунула в задний карман джинсов. Она не взяла с собой смену одежды и решила лететь в том, что на ней было: джинсы, простенькая футболка, темно-синий шерстяной свитер. Зубную щетку, дезодорант и запасную пару нижнего белья она сунула в рюкзак. В боковом отделении, тщательно застегнутом на «молнию», поместился Гриббит, длинные ноги которого пришлось аккуратно согнуть и положить ему же на плечи.

Ну вот, готово. Она сложила все, что нужно.

Не успела Эмма затворить за собой входную дверь, как в квартире зазвонил телефон.

Проклятье! Эмма принялась судорожно рыться в сумочке в поисках ключа. Только бы это не оказался Рейф, звонивший, чтобы предупредить ее, что задерживается. Время уже и так перевалило за полдень. Они договорились встретиться на станции метро «Ливерпуль Стэйшн» ровно в час дня.

Она открыла дверь и бросилась к телефону.

— Алло!

Звонила Линдси.

— Эмма? Я вас, случайно, не разбудила?

— Нет.

— Очень хорошо, — продолжала Линдси. — Я звоню, чтобы сказать, что зайду после обеда, если вы не возражаете. Я хотела бы обсудить кое-что.

— Я ухожу, — сообщила Эмма.

— Куда?

Похоже, Линдси удивилась.

— Я захвачу с собой мобильный телефон.

Эмме хотелось как можно быстрее закончить разговор. Однако она не могла просто бросить трубку, чтобы Линдси чего-нибудь не заподозрила.

— Понятно, — отозвалась Линдси. — Собственно, я хотела поговорить о том, как вы относитесь к тому, чтобы выступить по телевидению. Дать пресс-конференцию. Звучит устрашающе, я понимаю, но у вас появится шанс непосредственно обратиться к людям, похитившим Риччи. А также к тем, кто может знать их, или к тем, кто живет с ними по соседству…

— Звучит заманчиво, — перебила ее Эмма. — Дайте знать, когда у вас появится что-либо конкретное.

Закончив разговор, она схватила со стола рюкзак и бросила взгляд на часы. Пятнадцать минут первого. Заперев дверь, она, не дожидаясь лифта, побежала вниз по лестнице.

Хаммерсмит предстал в своем обычном, сером и холодном, облике, когда она поспешно миновала больницу Чаринг-Кросс и спустилась по эстакаде в подземный переход, ведущий на Хаммерсмит-Бродвей. Выйдя на другой стороне, она направилась к старомодной станции метро на углу, которая, со своим синим значком подземки и часами в викторианском стиле, выглядела совершенно неуместно среди двухэтажных автобусов и путепроводов. Эмма остановилась у светофора в ожидании, пока загорится зеленый, и нетерпеливо забарабанила пальцами по металлическим перилам ограждения. Добравшись до станции, она почувствовала, что вспотела. Едва она оказалась на платформе, как прибыла электричка.

Станция метро «Ливерпуль Стэйшн», с выкрашенными в белый цвет стенами и высокими потолками, была битком забита пассажирами. Невозможно было и шагу ступить, чтобы не натолкнуться на группу подростков-туристов в дутых куртках и с сумасшедшими прическами, нагруженных огромными рюкзаками и непрерывно болтающих на своем, непонятном для прочих, молодежном жаргоне. Эмма, остановившись у скамьи, чтобы оглядеться в поисках Рейфа, неожиданно получила сильный удар по щиколотке. Оглянувшись, она увидела толстого мужчину с двойным подбородком, который катил чемодан на колесиках и недовольно цокал языком, досадуя на ее неуклюжесть.

Она увидела Рейфа рядом с большим электронным табло. Он был одет в синий дождевик и внимательно изучал расписание. Пока она смотрела на него, он откинул голову и сделал большой глоток воды из бутылки. Черный рюкзак, раздутый сильнее обычного, он держал за лямки в опущенной руке. Закончив пить, он принялся вытирать губы тыльной стороной ладони и тут заметил Эмму. Он приподнял бутылку в знак приветствия и улыбнулся. В ответ Эмма сердито поджала губы. Было нечто странное и даже неприличное в том, что они встречались вот так, вне ее квартиры.

— Поезд до аэропорта отправляется через пять минут, — сказал Рейф, когда Эмма подошла.

— Билеты у меня.

— Тогда пойдемте.

И они принялись протискиваться сквозь толпу, причем Эмма старалась не выпустить из виду синий дождевик Рейфа. Из громкоговорителей то и дело сыпались объявления:

— Осторожно, на платформу номер три прибывает поезд. Просьба…

Едва они успели войти, как раздался свисток, возвещающий об отправлении.

— Как раз вовремя, — сказал Рейф, опуская рюкзак на пол.

— Возможно, это хороший знак! — Эмма попыталась улыбнуться в ответ.

В поезде было полно пассажиров, и им пришлось стоять. У дверей появилась женщина лет тридцати и подсадила в вагон маленького мальчика. Она держала малыша за руку, а сама оставалась на платформе, продолжая разговор с кем-то по ту сторону турникета. Судя по виду, мальчику исполнилось годика два, не больше. У него были мягкие вьющиеся волосики и румяные щечки. Похоже, поезд привел его в полный восторг. Глазки его возбужденно блестели, и он вертел головой из стороны в сторону, пытаясь рассмотреть все сразу. Вдруг он замер, явно заприметив нечто чрезвычайно интересное в глубине вагона, — со своего места Эмма не видела, что это такое. А женщина на платформе все никак не могла наговориться. Малыш стиснул зубы и принялся вырывать руку. Спустя мгновение он был свободен и припустил по проходу вглубь вагона, моментально затерявшись среди леса ног. Эмма быстро взглянула на женщину. А та, похоже, ничего не замечала.

— Совершенно определенно, — громким голосом говорила она своей подруге. — В общем, как только мне позвонит Барбара, я…

Пиип-пиип-пиип. Прозвучал сигнал, предупреждающий о том, что двери вагона вот-вот закроются. У Эммы учащенно забилось сердце. Она сделала шаг вперед. В самый последний миг, как раз перед тем как двери закрылись, женщина обернулась, поправила на плече ремешок соломенной хозяйственной сумки и вошла в вагон.

— Джеймс! — окликнула она. — Джеймс!

В проходе, как чертик из табакерки, появился маленький мальчик — высунул кругленькое, розовощекое личико из-за инвалидной коляски.

— Ах, вот ты где, дорогой! — пропела женщина. — Разве мамочка не говорила, что ты не должен убегать от нее?

Эмма устало привалилась к поручню. Женщина и мальчик, негромко разговаривая, пошли по проходу в глубь вагона.

Перед тем как отправиться, поезд дернулся, отчего пассажиры, стоявшие в проходе, покачнулись, наступая друг другу на ноги. Впрочем, в подобной скученности имелись и свои плюсы: это означало, что во время поездки Эмме не придется разговаривать с Рейфом. Ей нужно было время, чтобы спокойно обдумать происходящее. Когда за окнами вагона платформа стала уплывать назад, Эмма вдруг поймала себя на том, что затаила дыхание. Что делать, если Линдси что-то заподозрила и решила проследить, куда она направляется? А что, если полиция установила «жучков» на ее телефоне? Что будет, если поезд сейчас остановится и в вагон войдет детектив Хилл, а потом объявит ей, что по какой-то причине она не имеет права покидать пределы страны?

Но поезд не остановился. Он все так же шел вперед, громыхая на стыках пригородов Северного Лондона. Толпа пассажиров спрессовалась, и Рейф оказался прижатым к Эмме вплотную. Костяшки его пальцев побелели от напряжения, когда он вцепился в поручень у нее над головой, вены на тыльной стороне ладони вздулись. Он выпрямился, сохраняя равновесие и не давая напирающей толпе раздавить ее.

В аэропорту Эмму преследовала одна-единственная мысль.

Совсем недавно Риччи был здесь.

Прежде ей не пришлось оказаться именно в этом терминале, и сын опередил ее. Ее маленький мальчик побывал здесь до нее и увидел то, чего она еще не видела. Эмма оглядывалась по сторонам, пытаясь смотреть на окружающее его глазами. Может, вот эту дверь, через которую они только что прошли, она видела на пленке? А за этой стойкой, возможно, прошли регистрацию фальшивые родители Риччи? А вот три девушки в темно-синей форме… Не одна ли из них видела Риччи в тот день, а потом, вспомнив, позвонила в полицию? Проснулся ли он во время полета или так и проспал всю дорогу? Как ему понравился самолет? Не расплакался ли он? Или, наоборот, пришел в восторг? Или испугался?

Эмма испытала невероятное облегчение, когда самолет наконец поднялся в воздух… и полиция не взяла его штурмом. Женщина, сидевшая рядом с ней, во время демонстрации спасательных приспособлений пристраивала резиновую подушку у себя на шее, после чего до самого подбородка укуталась в шаль из тонкой шерсти. Сейчас глаза соседки были закрыты, а голова покачивалась на надувной подушке в такт рывкам самолета, попавшего в турбулентный поток. Похоже, она уже крепко спала. Рейф сидел за несколько рядов впереди.

Почему-то Эмме вдруг вспомнился отпуск в Греции пять лет назад. Они отправились туда вчетвером: она, Карен, Джоанна и Клэр Бернс. Остановились в роскошных апартаментах, за окнами которых в корзинах висели настоящие розовые цветы. У Эммы завязался скоротечный курортный роман с назойливым студентом инженерного факультета из Ванкувера, которого звали Вернон. Как-то после обеда они отправились поплавать с масками и дыхательными трубками, и двое греческих рыбаков подвезли их на берег на своей лодке. Они тогда изрядно повеселились.

Эмма прижалась лбом к прохладному стеклу иллюминатора, глядя на сверкающие в лучах солнца груды белоснежных облаков.

Мы такие маленькие… Такие маленькие, и никого это не волнует…

Что она будет делать, когда найдет малыша? Но она не хотела загадывать, что будет после того, как она увидит его и убедится, что это действительно Риччи. Держат ли его по-прежнему в этом местечке Сен-Бурден? Скорее всего, его похитители перепугались насмерть, когда явилась полиция и начала задавать вопросы. А что, если они продали Риччи или…

Нет. Нет! Она не должна думать об этом. Рейф сказал, что Антония наверняка хотела оставить Риччи у себя. Он, несомненно, пришелся ей по душе, и она собиралась воспитать его как собственного сына.

И Риччи она тоже понравилась.

Очень понравилась, откровенно говоря.

Он даже не захотел вернуться к Эмме на руки.

Вы не должны давать ему так много сладкого…

Эмма крепко зажмурилась. Как она смеет! Как смеет эта женщина указывать Эмме, как ей обращаться с собственным сыном! С другой стороны, разве это не свидетельствует о том, что она намеревалась взять Риччи под свою опеку? И не причинить ему вреда. Господи, какой же хитроумный план она разработала и осуществила! Интересно, неужели она всерьез рассчитывала, что это благополучно сойдет ей с рук? Что она просто украдет чужого ребенка и сделает вид, что он — ее собственный?

В отличие от Англии, Бержерак купался в солнечных лучах. Аэропорт, светлое здание из сборных элементов, поразительно напоминал самый обычный сарай для садовых инструментов. Эмма спускалась по трапу самолета, жадно вдыхая теплый, незнакомый воздух. Деревья, трава и небо даже по цвету отличались от тех, к каким она привыкла в Англии. Эмме показалось, что она смотрит на окружающий мир сквозь очки с увеличительными желто-зелеными стеклами. Внутри сарая пассажиры устроили маленькое столпотворение у багажного конвейера. Казалось, все одеты совершенно одинаково: сандалии, шорты или свободные брюки псевдоармейского образца с большими карманами на боках и завязанные на талии теплые свитера и толстовки. Вокруг изъяснялись преимущественно на английском.

— Джереми, ты положил в чемодан теннисные туфли Джорджа?

— Мамочка, скажи Эмили, пусть она не сует свои вещи в мою сумку!

У Эммы и Рейфа багажа, помимо ручной клади, не было, поэтому они благополучно обошли толпу стороной. Они сразу же направились к стойкам паспортного контроля, где мужчина в круглой шляпе лениво махнул рукой, показывая, чтобы они проходили.

— Как вы полагаете, отсюда в Сен-Бурден ходит автобус? — спросила Эмма, оглядываясь.

— Сомневаюсь, — откликнулся Рейф, — но, думаю, нам стоит взять напрокат машину.

— Ваши водительские права, мадам, — попросил мужчина за стойкой проката автомобилей. У него были усики, совсем как у детектива Хилла.

Эмма растерялась.

— Я не думала, что они понадобятся…

— Все нормально. — Рейф протянул мужчине ламинированную карточку. — Я захватил свои.

Эмма принялась рыться в кошельке в поисках евро. По номиналу они равны фунтам или меньше? Ей оставалось только надеяться, что она взяла с собой достаточно, чтобы взять машину напрокат. Собственно, она даже не задумывалась над тем, как они доберутся до места, где держат Риччи.

— Я сам возьму машину, — остановил ее Рейф. — Вы заплатили за билеты на самолет, помните?

— Я не могу позволить вам…

— Берегите свои деньги. Пожалуйста! Ведь неизвестно, сколько и когда может вам понадобиться.

Когда с бумажной волокитой было покончено, мужчина за стойкой сообщил:

— Стоянка слева от выхода из аэропорта.

Парковочная стоянка оказалась во власти пыли и тишины. С выгоревшего до белизны неба лились солнечные лучи, отражаясь от хромированных деталей и поверхностей. Место под номером В5 занимал серебристый «пежо» хэтчбек. В машине стоял одуряющий запах разогретой автомобильной мастики и резины. Рейф расстелил на коленях карту, которой их снабдил мужчина из проката. К несчастью, она была крупномасштабной, и Бержерак оказался самым маленьким городком, отмеченным на ней. Понять, в какую сторону ехать, чтобы попасть в совсем уж микроскопическую деревушку Сен-Бурден, было решительно невозможно.

— Мне следовало захватить с собой настоящую карту. — Эмма ругала себя последними словами. О чем она вообще думала? Неужели не могла предусмотреть такую простую вещь?

— Сейчас мы купим что-нибудь более подходящее, не волнуйтесь, — успокоил ее Рейф. Он выглянул в окошко. — Смотрите, центр города в той стороне. Пять километров.

«Пежо» вздрогнул и со скрипом прыгнул вперед, отбросив Эмму на спинку сиденья.

— Прошу прощения, — поспешил извиниться Рейф, орудуя рычагом переключения передач. — Эта чертова штуковина все время заедает.

Городишко Бержерак имел сугубо функциональный вид. Вдоль шоссе тянулись ряды светлых, квадратных и приземистых домишек с забранными жалюзи окнами. Некоторые отчаянно нуждались в покраске. По дороге им попались несколько магазинов, но сказать, открыты они или закрыты, не представлялось возможным, поскольку ни единого покупателя в них не было. На площади ветер трепал навес над кафе, под которым на тротуаре в поисках тени приткнулись несколько красных пластмассовых столов и стульев. Вокруг не было ни души. Да уж, это явно не Париж.

Они припарковали машину у въезда на площадь, и на другой стороне улицы обнаружили книжный магазин. Рейф распахнул дверь, и в глубине лениво звякнул маленький колокольчик. Пожилой мужчина, сидевший за прилавком, поднял голову от газеты.

— Avez vous un…[5] — Эмма обвела взглядом ряды полок, на которых выстроились книги и журналы. — Карты? — неуверенно продолжала она, но мужчина за прилавком непонимающе смотрел на нее.

Она вытянула шею, стараясь разглядеть залежи на самых верхних полках. В основном там были книжки с картинками для детей. Приключения Астерикса. Смерфс. Целое собрание книжек с изображением лысого мальчика и маленькой белой собачки на обложке. В памяти у Эммы зашевелились смутные воспоминания. Уроки французского языка, девятый класс, голубое сборное здание ее школы в Брислингтоне. Деревянные парты, запах сыра и лука. Ее сосед, Кевин Бримли, встает, чтобы прочесть сочинение о том, как он провел vacances[6] в Гавре.

— План местности, — с триумфом заявила Эмма. — Avez vous un plan?[7]

— Oui, — присоединился к ней Рейф. — Plan. De France, — с гордостью добавил он.

— Las-bas, Monsieur[8]. — Мужчина указал на полку позади прилавка.

Вернувшись в машину, они развернули карту и принялись внимательно изучать ее, потягивая воду из пластиковых бутылок.

— Вот она. — Рейф ткнул пальцем в крошечную точку, отмеченную зеленым. — Сен-Бурден. Надо все время ехать на юг по этой дороге, и она приведет нас туда, куда нужно.

Нужную трассу они отыскали сравнительно быстро. Это оказалось обычное двухрядное шоссе, по которому неспешно катили редкие машины самого непритязательного вида. Сверкающий лондонский «мерседес» или «ягуар» выглядел бы здесь вульгарно и совершенно неуместно.

— Вы едете не по той стороне! — вскрикнула Эмма, вцепившись в приборную доску, когда они вырулили из-за поворота. Но, рассмотрев идущую впереди машину, поняла свою ошибку. — Извините, вы правы. Не ожидала, что вы знаете правила здешнего движения.

— Тише едешь… — Рейф улыбнулся ей уголком рта. — Помогает всегда.

Дальше они ехали в молчании. День клонился к вечеру. Постепенно местность вокруг изменилась. Рекламные щиты и гаражи с рядами припаркованных автомобилей уступили место полям, засеянным желтыми и белыми цветами. За полями на горизонте синел лес.

— Знаете, вот о чем я хотел поговорить. — Рейф прищурившись взглянул в зеркальце заднего вида. — Все-таки нужно составить хоть какой-нибудь план действий.

Эмма сделала вид, что не слышит. Она буквально прилипла к окну, внимательно рассматривая все, мимо чего они проезжали. Дорожные знаки, разукрашенные изображениями виноградных кистей, указывали на узкие боковые проселки, заросшие посередине травой. «Шато Мирей», гласили одни. «Шато де Монтань», вторили другие.

— Вы уже думали о том, что будете делать дальше? — Рейф не отставал. — Или вы просто собираетесь караулить всю ночь под домом?

— Я пока не знаю, что буду делать.

Снова поля, теперь уже другие. К горизонту убегают ряды виноградных лоз, повисшие на проволочных распорках, натянутых между деревянными кольями.

— Ну что же, хорошо, — сдался Рейф и положил руку на рычаг переключения передач. — Придумаем что-нибудь, когда окажемся на месте.

Поезжай дальше, подумала Эмма. Просто поезжай дальше.

По мере того как они оставляли позади одну деревушку за другой, она волновалась все больше. Чем дальше они продвигались в сельскую глухомань, тем меньше оставалось до Сен-Бурдена и тем красивее становились окрестные деревеньки. Дома были построены из желтоватого песчаника. Позади них простирались огороды, засаженные высокими, в человеческий рост, зерновыми культурами с сочными, мясистыми листьями; в них вполне можно было заблудиться. Она видела фермерские дома, во дворах которых бродили индюшки и куры, стены, поросшие плющом, овощные грядки. Интересно, Риччи тоже живет в таком вот доме? И у него есть такой же сад?

Я иду к тебе, Рич.

Она послала ему обещание через поля.

Я почти пришла.

И в ответ ощутила его присутствие, так сильно и зримо, как если бы он сидел на заднем сиденье их автомобиля. Она знала, что не ошиблась. Где-то среди этих желтых домиков, этих сумрачных деревьев Эмму ждет ее малыш. Ждет, что она отыщет его и отвезет домой.

Риччи был здесь. Она знала это наверняка.

Он был уже совсем рядом.

Когда Эмму выписали из роддома и она вместе с Риччи вернулась домой, ей пришлось спуститься с небес на землю. Наступили обыденные и суровые будни.

А в такси он выглядел просто очаровательно. На нем были новенькие сине-белые ползунки и маленькая круглая шерстяная шапочка, отчего голова Риччи казалась похожей на яйцо. К несчастью, она все время клонилась на бок. Эмма время от времени осторожно возвращала ее на место, чтобы он мог смотреть по сторонам.

— А он у вас здоровяк, да еще и непоседа, верно? — с восхищением заметил водитель такси.

Эмма гордо улыбнулась в ответ.

Но когда они приехали домой и водитель такси помог ей донести вещи до лифта, когда она с Риччи поднялась на пятый этаж и закрыла за собой дверь, когда торжественная суета улеглась, они остались вдвоем. После круглосуточной суматохи роддома квартира казалась унылой и гнетуще тихой. Исчезли хнычущие дети и молодые мамаши в халатах, улыбающиеся и приветствующие друг друга в коридорах. Исчезли сестры и нянечки, забегавшие к ней в палату, чтобы поворковать с Риччи и сказать, какой он соня. Некому было пожелать им доброго утра и сказать: «Вы только посмотрите на него! Разве он не самый красивый малыш на свете?»

Но, по крайней мере, у них была своя квартира.

— Как же я буду самостоятельно оплачивать отдельное жилье? — с тревогой спросила Эмма у работницы социальной сферы за две недели до того, как должен был истечь договор аренды квартирки в Клэпхеме. Она сделала некоторые подсчеты и с ужасом обнаружила, что, после того как она уволилась с работы, уже не может позволить себе даже ту ренту, которую платила пополам с Джоанной.

— Вам полагаются пособия и одноразовые выплаты, — поспешила успокоить ее социальная работница. — Правда, если ваша мать оставила вам какие-нибудь сбережения, вам придется доплачивать арендную плату и муниципальный налог.

Эмма ожидала этого. Тем не менее ей очень не хотелось трогать свой неприкосновенный запас. Она намеревалась приберечь его, что называется, на черный день. И вот, похоже, он наступил.

— Сколько времени, как вы думаете, понадобится для того, чтобы подыскать подходящее жилье? — со страхом спросила она.

— Будем надеяться, что к тому моменту, как ребенок родится, вы уже будете устроены. — Социальная работница нахмурилась, глядя в свой планшет-блокнот. — Однако должна заметить, что с жильем сейчас сложно, так что я ничего не могу гарантировать.

— А что же мне делать до того? — всплеснула руками Эмма. Ведь нельзя же въехать в квартиру всего на несколько недель. Требуется подписать договор аренды. Уплатить аванс. Почему, ну почему она не позаботилась об этом раньше?

— Если вам не повезет, мы поможем вам подыскать номер в меблированных комнатах со столом[9], — добавила социальная работница. — К тому же это ненадолго. Мы внесли вас в срочный лист ожидания, поскольку вы относитесь к категории малообеспеченных и уязвимых бездомных граждан.

Малообеспеченная и уязвимая бездомная гражданка… Эмма стояла в угрюмой и унылой меблированной комнате рядом с коммунальной прачечной в Белхэме, и у ее ног грудой были свалены пожитки. Она почувствовала первый приступ настоящего страха. Малообеспеченных и уязвимых бездомных граждан показывали в ток-шоу «Панорама». Они спали под мостами, их невозможно было выгнать из вагонов подземки. Коричневое пятно на матрасе вызывало чувство отвращения; к горлу подступила тошнота. Эмма прижала руки к животу. Нет, она ни за что не станет жить здесь с ребенком!

К ее неимоверному облегчению, за десять до рождения Риччи ей предложили квартирку в жилищно-строительном кооперативе, находящемся между Хаммерсмитом и Фулхэмом. Это было очень далеко от Джоанны и Барри, равно как и от ее участковой, доктора Ригби. Ей придется подыскать себе нового врача. Но Эмма была не в том положении, чтобы возражать.

Она уже едва могла ходить. Собственно говоря, ходьбой это утиное переваливание с ноги на ногу назвать было трудно — огромный живот тянул ее то в одну, то в другую сторону. Работница социальной сферы, общительная женщина с копной седеющих волос, собранных в узел на затылке, отправилась вместе с Эммой осмотреть новое жилище. Оно располагалось в высоком коричневом многоквартирном здании. Точно такое же сооружение, брат-близнец первого, высилось напротив, по другую сторону бетонированной автомобильной стоянки. Стены на высоту руки покрывали красные и оранжевые рисунки. Надпись над выстроившимися в ряд мусорными контейнерами на колесиках гласила: «Вниманию всех жильцов! Пожалуйста, бросайте мусор В КОНТЕЙНЕР, а не РЯДОМ С НИМ».

Социальная работница достала из сумочки карточку и провела ее по считывающему устройству рядом со стальной дверью из армированного стекла. За ней обнаружился сумрачный, вымощенный кафельными плитками коридор. Возле лифта в пластмассовом горшке росла коричневая юкка.

Лифт всего один, отметила про себя Эмма. На все здание, насчитывающее целых одиннадцать этажей.

— Не волнуйтесь. — Социальная работница окинула профессиональным взглядом ее огромный живот. — Здесь вполне надежный управляющий. Если что-нибудь ломается, они, как правило, приводят все в порядок через пару дней.

Осмотр квартиры не занял много времени. Коридор с выкрашенными в желтый цвет стенами был настолько мал и узок, что Эмма с ее животом и социальная работница не помещались в нем одновременно, пришлось проходить по очереди. В коридор выходили три двери. Первая вела в ванную комнату. Окна в ней не было, только вентилятор, зато имелась настоящая ванна.

— Этот бонус вы оцените, когда появится ребенок, — улыбнулась работница социальной сферы.

В спальне была только кровать с чистым полосатым матрасом, встроенный гардероб с белыми дверьми и столик под окном с двумя выдвижными ящиками. Стол придется вынести, если она решит поставить здесь детскую кроватку для малыша. Гостиная показалась Эмме очень темной, несмотря на то что за окнами был солнечный день, а занавески на стеклянной двери, ведущей на балкон, раздвинуты. Из обстановки в комнате наличествовал лишь обтянутый красно-коричневым вельветом диван да круглый столик со стеклянной крышкой и двумя металлическими стульями в придачу. К гостиной примыкала крохотная кухонька без окон, в которую вел проем, лишенный двери. Места для стола там, увы, не было: все свободное пространство занимали плита, холодильник и раковина из нержавеющей стали, а на стене на уровне глаз висели три шкафчика горчичного цвета. Исцарапанный и потертый линолеум в серо-белую клетку крепился к полу полосками липкой ленты.

А вот балкон оказался очень хорош. Он представлял собой простой бетонный прямоугольник, размеры которого едва позволяли лечь и вытянуться. Зато она могла посадить там цветы, и летом на нем станет просто чудесно. Ковры на полу в квартире были чистыми, хотя и протертыми до дыр. Нигде не было никаких коричневых пятен. Эмма вздохнула с облегчением. Не отель «Ритц», конечно, но намного лучше тех меблированных комнат, в которые ее собирались поселить. Она даже думать не хотела о том, что сделала бы, окажись эта квартира такой же или даже хуже того ужасного жилья.

— Я беру ее, — заявила она социальной работнице.

— Выбор невелик, правда, дорогуша? — жизнерадостно откликнулась та.

Эмма переехала в новую квартиру на следующий же день. Все ее пожитки поместились в багажнике такси, так что делать второй рейс не пришлось. Несмотря на то что квартира выглядела чистой, Эмма немедленно отправилась в супермаркет «Сэйнсбери», находящийся в паре кварталов от дома, и накупила там целую гору чистящих порошков и принадлежностей, а потом принялась отскребать квартиру. В течение следующих пары дней она воспользовалась деньгами матери, чтобы купить кое-что из вещей для ребенка: коляску, которая превращалась в детский складной стул на колесиках, кроватку, одеяла, бутылочки для молочной смеси и стерилизатор. Кроме того, она обзавелась кружками, тарелками, ножами и вилками, пеленками и подгузниками. В квартире поселился и зеленый плюшевый лягушонок, которого Эмма присмотрела на уличном лотке на Хаммерсмит-Бродвей.

В те выходные, лежа в постели, она прислушивалась к грохоту музыки, доносившемуся сверху: где-то в полном разгаре была вечеринка. Ну и пусть люди отдыхают! В конце концов, для чего еще существует субботний вечер? Снизу долетали крики, сопровождающиеся звоном разбитого стекла. Эмма испуганно обхватила руками живот. Впрочем, здесь ей ничего не угрожало. Она жила на пятом этаже, так что вряд ли кому-нибудь придет в голову лезть к ней в окна. Она уже получила электронную кодовую карточку, отпирающую тяжелые металлические двери внизу, и отдельно — обычный ключ от собственной двери.

Им будет хорошо здесь. Ей и ее ребенку. Они справятся.

А потом, восемь дней спустя, на свет появился Риччи, и следующие несколько недель слились для нее в одну сплошную череду. Все свое время и силы Эмма тратила только на него. А сделать надо было очень многое. Ей нужно было кормить его — причем чуть ли не постоянно, как ей казалось, хотя и с небольшими перерывами, чтобы уложить малыша себе на колени и помассировать ему спинку, чтобы вызвать отрыжку. Так показала ей патронажная сестра. Ей приходилось менять ему пеленки и памперсы. Стерилизовать бутылочки. Стирать его одежду. Каждую минуту находилось какое-нибудь занятие.

Эмма удивилась, заметив, как быстро она втянулась и приспособилась к ежедневным хлопотам. Поначалу она беспокоилась, что не сумеет должным образом ухаживать за сыном, поскольку у нее самой не было подруг или знакомых, имеющих детей. Но бессонные ночи оказались не такими уж страшными, как она себе представляла. Конечно, было очень утомительно вставать среди ночи и давать Риччи бутылочку, но через несколько недель он привык спать до утра, и у них выработался своеобразный ежедневный ритуал. Встать в половине седьмого утра. Дать ему бутылочку. Затем они вдвоем снова ложились спать до девяти часов. До вечера обоим удавалось вздремнуть еще пару раз. Наконец в восемь или в половине девятого — окончательный отход ко сну. Риччи оказался тихим и спокойным мальчуганом: он плакал, только если хотел есть или когда нужно было сменить ему памперсы, так что скоро Эмма по крику научилась определять, чем он недоволен. Судя по тому, что она читала, Эмма решила, что ей достался не самый худший ребенок. Бывали дети, которые кричали день и ночь напролет, и заставить их замолчать было решительно невозможно. Но ее Риччи был совсем не таким. Ей крупно повезло. Эмма вычитала где-то, что молодая мать должна спать днем вместе с ребенком, и неукоснительно следовала этому совету. Она вполне высыпалась. Вся работа по дому тоже делалась вовремя. Собственно говоря, в этом не было ничего особенно сложного.

Вот только выполнять ее приходилось изо дня в день, без перерывов.

Снова, и снова, и снова.

И только когда первые, самые тяжелые, ночи остались позади, Эмма поняла, насколько она одинока. Как трудно оказалось выбираться из квартиры с маленьким ребенком и как мало людей она видела.

Она пришла в восторг, когда однажды вечером, по пути с работы домой, к ней заглянула Джоанна. К тому времени Риччи исполнилось уже шесть недель.

— Эмс! — радостно завопила Джоанна и бросилась Эмме на шею, не успела та открыть дверь. Выглядела подруга потрясающе. Она была на высоких каблучках-шпильках и в светло-голубом брючном костюме. Распущенные волосы, подстриженные по-новому, падали до плеч, а челка стала длинной, зачесанной набок. — Извини, что не заходила так долго. Просто в квартире ремонт, и мы с Барри живем на чемоданах. А тут меня еще повысили на службе, и теперь я стала региональным менеджером по продажам. Это просто сумасшедший дом!

Джоанна все время смахивала челку, падающую на глаза, и оглядывалась по сторонам, рассматривая вельветовый диван, пачки памперсов и пеленок в углу, полотенца и ползунки, развешанные для просушки на спинках двух стульев Эммы.

— У тебя замечательная квартира! — восторженно сообщила она.

— Присаживайся. — Эмма была очень рада видеть подругу. — Я приготовлю кофе.

Джоанна быстренько провела ладонью по дивану, проверяя его чистоту, прежде чем опуститься на самый краешек.

— Какой чудесный малыш! — проворковала она, глядя на Риччи, спокойно спавшего в коляске.

Но при этом наотрез отказалась взять его на руки.

— Дети меня не любят, — неловко посмеиваясь и отодвигаясь, заявила Джоанна. — И я буду бояться, что уроню его.

— Да ладно тебе! — настаивала Эмма. — Он так любит, когда его берут на руки. Риччи — крепкий мальчуган, и здоровее, чем кажется. Не бойся, он не сломается.

С этими словами она стала вынимать Риччи из коляски, отчего одеяло упало на пол. Ей так хотелось, чтобы подруга наконец поняла, какой у нее замечательный ребенок! Она все-таки положила малыша ей на колени. Риччи заерзал и недовольно скривился. А когда Джоанна попыталась взять его, лицо его вдруг сделалось пурпурно-синим и он издал громкий, пронзительный рев. Джоанна моментально отдернула руки.

— Я же говорила тебе, что дети меня не любят, — заявила она, пытаясь отодвинуть Риччи.

— Не отталкивай его, он привыкнет! — взмолилась Эмма. — У него бывают колики. Но они проходят, как только он устроится поудобнее.

Эмма вдруг поняла, что умирает от желания увидеть, как кто-нибудь, кроме нее, держит Риччи на руках. Обнимает и ласково тормошит его. Любит его. За последние несколько недель это маленькое розовое создание ухитрилось завоевать ее сердце, причем исподволь и незаметно, чего она от себя никак не ожидала. Если Джоанна подержит ее сына хотя бы минутку, то сразу же все поймет и почувствует. Но тут Риччи открыл ротик и изверг мощный фонтан белесой жидкости прямо на светло-голубые брюки Джоанны.

— Ох, прости меня, прости! Мне очень жаль, что так получилось, — рассыпалась в бесконечных извинениях Эмма.

— Ничего страшного. — Джоанна поспешно приподняла ткань двумя пальцами. — Пожалуй, будет лучше, если ты заберешь его.

Эмма переложила Риччи к себе на колени и принялась успокаивать, а Джоанна в это время оттирала губкой, смоченной в моющем средстве, брюки и рассказывала о своей новой работе. Они с Барри решили устроить в квартире еще одну спальню, а заодно снести стену между кухней и гостиной. Джоанна совершенно сбилась с ног в последние дни, у нее не оставалось буквально ни одной минутки на отдых. Все это время Риччи монотонно подвывал, иногда разражаясь громким плачем, отчего Джоанне приходилось повышать голос, чтобы быть услышанной. Эмма пропустила мимо ушей большую часть ее рассказа, безуспешно пытаясь устроить Риччи так, чтобы его животик успокоился.

Когда малыш наконец умиротворенно затих, она поинтересовалась:

— Ты… часто видишь Оливера?

— Оливера? — Джоанна нахмурилась. — Кстати, раз уж ты заговорила о нем… Помнится, Барри говорил, что уже давненько не видел его. По-моему, они больше не работают вместе. Должно быть, Оливер уехал за границу.

— Вот как…

Риччи снова захныкал, и Эмме пришлось обратить все внимание на сына.

— Обычно он совсем не такой, — с облегчением пояснила она, когда Риччи наконец утихомирился и благополучно заснул, лежа у нее на коленях. Он уткнулся носом ей в руку, отчего ладонь Эммы наполнилась теплым, влажным сопением и икотой. — Мне не следовало будить его. Вот увидишь, когда ты заглянешь к нам в следующий раз, он будет улыбаться во весь рот.

— Почему бы нам не встретиться как-нибудь вечером за бокалом вина? — предложила Джоанна. — Где-нибудь на нейтральной территории, посередине между нашими домами. Мы от души поболтаем, а ты хоть ненадолго отвлечешься от домашних хлопот.

Эмма неприятно удивилась:

— А куда же я дену Риччи?

— Ах да! М-м… Может, пригласишь няню?

— Он еще слишком мал, — с сомнением протянула Эмма. — Не знаю, согласится ли кто-нибудь взять его. Кроме того, приходящие няни стоят очень дорого.

Джоанна пожала плечами.

— Ну ладно. Дай знать, когда он подрастет. И мы что-нибудь придумаем.

Эмма с некоторым удивлением отметила про себя, что Джоанна никак не отреагировала на то, что у нее задрожали руки и сорвался голос, когда она упомянула Оливера. Даже полчаса спустя после ухода подруги она еще не пришла в себя. Убирая со стола, после того как они выпили кофе, она умудрилась уронить чайные ложечки и сахарницу. Судя по тому, как небрежно ответила Джоанна на ее вопрос, она считала, что чувства Эммы к Оливеру давно остыли. На самом деле, как бы ни была она занята в эти последние месяцы, не проходило и дня, чтобы она не вспоминала о нем.

Все дело в том, что Риччи был вылитым Оливером! Те же самые тяжелые веки, тот же самый широкий рот, созданный для улыбок. Словом, точная копия. Рождение Риччи всколыхнуло в ней самые разные чувства. Интересно, Оливер хотя бы знает о том, что у него родился сын? В их последнюю встречу Эмма заявила, что намерена прервать беременность. Совершенно очевидно, что Джоанна ничего не рассказала ему о том, что произошло на самом деле.

Эмме страстно хотелось поделиться с кем-либо радостью от существования Риччи. Хотелось иметь рядом кого-нибудь, к кому она могла обернуться и сказать: «Ой, посмотри, ты видел, что он только что сделал?» Она действительно старалась справиться с собой, позабыть об их разрыве и продолжить жить дальше, но в присутствии Риччи это было невозможно — целыми днями она только и делала, что смотрела на копию Оливера. В конце концов желание поговорить с ним стало настолько сильным, что она не могла больше ему противиться.

Впрочем, ей понадобилось немало времени, чтобы собраться с духом и заставить себя позвонить Оливеру. Первые несколько попыток закончились тем, что, набрав начальные цифры его номера, она в испуге вешала трубку. После пятого раза, с грохотом опустив трубку на рычаг, она вдруг разозлилась.

— Это отец твоего ребенка! — строго сказала себе Эмма.

Чтобы успокоиться, она встала из-за стола и несколько раз прошлась по комнате. Задернув занавески на балконной двери, она взглянула на Риччи, мирно спящего в кроватке, и протерла тряпкой стеклянную поверхность столика. Эмма даже сочла необходимым пойти в ванную и причесаться. Прошло уже много времени с тех пор, как она последний раз заглядывала в парикмахерскую. Волосы ее изрядно отросли и спускались ниже плеч. Они были слишком тонкими, чтобы носить их так. Чаще всего она просто стягивала их в узел на затылке. Всклокоченные патлы, глядя в зеркало, решила Эмма.

Почувствовав, что готова к разговору, она села за стол и снова набрала номер. На этот раз целиком, до последней цифры. С бешено бьющимся сердцем она поднесла трубку к уху и услышала приятный женский голос:

— Абонент находится вне зоны обслуживания.

В течение следующих нескольких дней Эмма неоднократно пыталась дозвониться до него, но всякий раз автоответчик сообщал, что абонент вне зоны доступа. Теперь, когда она твердо решила поговорить с Оливером, подобная задержка приводила ее в отчаяние. Может быть, он сменил номер? Или уехал в отпуск?

Все закончилось тем, что она решила позвонить его сестре. До этого ей не приходилось разговаривать с Сашей, но у нее был номер ее телефона. Еще в самом начале их романа она обнаружила его на листочке рядом с телефоном в кухне Оливера и переписала, рассудив, что однажды придет время, когда они станут друзьями и будут часто перезваниваться.

Телефонный звонок Саше означал, что ей снова придется собираться с духом и взять себя в руки. Это было нелегко — вот так, ни с того ни с сего позвонить совершенно постороннему человеку. Хотя почему совершенно постороннему, напомнила себе Эмма. Саша ведь приходится Риччи родной тетей! И все равно она испытывала вполне понятную и простительную робость.

Чтобы их разговору ничего не помешало, она выбрала вечер, когда Риччи пребывал в хорошем настроении. Перед тем как уложить сына спать, она накормила его, добавив пару лишних унций молочной смеси, чтобы он не проголодался в течение ближайшего часа. У Риччи как раз наступил период повышенного аппетита. Неожиданный бонус привел его в полный восторг, и малыш не выпускал бутылочку до тех пор, пока глазенки его не закрылись от удовольствия, а живот не стал похож на тугой барабан. Эмма с удовлетворением похлопала сына по животику. На какое-то время этого вполне хватит. Уложив его в кроватку, она прикрыла за собой дверь спальни, оставив небольшую щелочку. Выключив телевизор, она перенесла записную книжку и телефон на диван и набрала номер Саши.

Б-ррр… Б-ррр… Где-то в Бирмингеме, на подставке в коридоре или, может быть, на кухонном столе, зазвонил телефон. Эмма откашлялась. Интересно, какой у Саши голос?

В трубке послышался щелчок, и женский голос произнес:

— Алло!

Эмма спросила:

— Простите, я разговариваю с Сашей?

— Да, это я.

Ответ прозвучал коротко и по-деловому. Звук «т» Саша произносила резко, с придыханием.

Эмма проглотила комок в горле и сказала:

— Меня зовут Эмма Тернер.

И сделала паузу, ожидая реакции собеседницы.

Когда таковой не последовало, она продолжила:

— Возможно, Оливер, ваш брат, говорил обо мне?

— Прошу прощения… — ответила Саша. — Как, вы сказали, вас зовут?

— Эмма. Эмма Тернер. Я была… Я встречалась с Оливером некоторое время назад. Не очень давно.

— Вот как. Понимаю.

Саша даже не пыталась придать своему голосу оттенок заинтересованности или дружелюбия. У Эммы упало сердце, но она решила идти до конца.

— Я пытаюсь дозвониться до него, — пояснила она, — но, похоже, его телефон не работает.

— Понимаю, — повторила Саша. — По правде говоря, в настоящий момент он находится за границей. Он отправился в Индонезию вместе со своей девушкой.

Итак, Оливер не расстался с Шармилой и они путешествуют вдвоем. Эмма постаралась ничем не выдать своего разочарования.

— Вы не знаете, когда они собираются вернуться?

— Понятия не имею, — откликнулась Саша. — Вы же знаете Оливера. Обычно он никого не посвящает в свои планы. Но, полагаю, он взял на работе отпуск за свой счет, так что они будут отсутствовать довольно долго. — После паузы она добавила: — Вы хотите оставить для него сообщение?

Эмма в это время пыталась решить, говорить ли Саше о том, почему она позвонила. Она сделала глубокий вдох.

— Да, — ответила она, — хотела. То есть хочу. Когда я разговаривала с Оливером в последний раз… Когда мы виделись с ним в последний раз… Я была беременна…

Саша ничего не ответила.

— Не знаю, рассказывал ли он вам что-нибудь… — продолжала Эмма. — Но в любом случае… Я пыталась дозвониться ему, чтобы сказать… — Ей снова пришлось сделать паузу, но она все-таки нашла в себе силы продолжить: — Я хотела сказать ему, что я родила.

Саша по-прежнему хранила молчание.

— Я родила ребенка, мальчика.

Эмма отняла трубку от уха. Из спальни долетало негромкое сладкое сопение.

— Алло! Алло!

— Я слышу вас, — долетел до нее издалека слабый голос Саши.

Эмма снова поднесла трубку к уху.

— Я слышала, что вы сказали, — повторила Саша. — Я еще здесь.

— Я понимаю, для вас это шок.

— Нет. Хотя, конечно, вы правы. Я как раз собиралась поздравить вас. Должно быть, вы очень рады, — вежливо добавила Саша. — Если это то, чего вы хотели.

— Значит, Оливер ничего не сказал вам.

Эмма принялась теребить обложку записной книжки.

— Нет, — подтвердила Саша. — Извините. Мне очень жаль.

Обложка записной книжки оторвалась. Кусочек ее остался в руках Эммы.

— Хорошо, — выдавила она. — Что же, теперь вы понимаете, почему я хотела поговорить с ним.

— Разумеется, понимаю, — откликнулась Саша. — И если он объявится, я скажу ему, что вы звонили.

Несмотря на вежливый тон, она ясно давала понять, что разговор пора заканчивать. Эмма отчаянно пыталась найти слова, которые пробили бы броню этой женщины, стали мостиком между ними, но ничего не могла придумать, а Саша, похоже, не испытывала ни малейшего желания помочь ей. Удивление, вызванное известием о том, что у нее есть племянник, — и все, этим исчерпывался ее интерес к нему. Она не задала Эмме ни одного вопроса о ребенке. Не спросила, на кого он похож, здоров ли. Вообще ничего. Очень сдержанная и холодная особа, потрясенно думала Эмма, опуская трубку после разговора, оказавшегося намного короче, чем она надеялась. В этом смысле Саша очень походила на Оливера и ничем не напоминала яркую и живую женщину, образ которой сложился у Эммы.

Она долго ждала, что Оливер перезвонит ей, но так ничего и не дождалась. Может быть, Саша просто не успела сообщить ему новости. Ведь наверняка, узнав о том, что у него есть сын, он позвонил бы Эмме, хотя бы из чистого любопытства. Да, он не хотел, чтобы Риччи появился на свет. Она так и не смогла забыть отвращения у него на лице, когда, стоя посреди его кухни, она сказала, что беременна. Но теперь-то Риччи был здесь, с ней. Эмма представляла, как Оливер, узнав о сыне, сразу же садится на корабль и в самолет, сполна осознав наконец, от чего отказался и чего лишился. Неужели эти чувства, даже спустя столько времени, могли исходить только от нее? Ей отчаянно его недоставало, особенно по ночам. Она страстно мечтала о том, чтобы в полночный час коснуться его тела и ощутить рядом с собой ободряющее присутствие другого человека.

Хотя была некая странность… Когда она представляла себя и Оливера, они всегда были только вдвоем и прогуливались в солнечный полдень по берегу реки. Он не был свидетелем того, как Эмму тошнило по утрам в последние недели беременности, не видел ее огромного живота и обвисшей кожи. Оливер никогда не приходил в эту обшарпанную квартиру, больше похожую на собачью конуру, к ребенку, который кричал, требуя, чтобы его накормили. Он никогда не бродил спросонок по комнате в поисках свежей рубашки перед очередным рабочим днем после бессонной ночи. Ему не приходилось менять пеленки, от которых омерзительно воняло гнилыми водорослями…

Эмма не могла представить себе, что он занимается такими вещами, да и не желала этого, откровенно говоря. Она хотела помнить его таким, какой он есть. И чтобы она оставалась у него в памяти такой, какой была когда-то: девушкой, которую ждало большое будущее, которая могла быть кем угодно и делать что угодно. Когда мир принадлежал ей и она еще не приняла решение, которое невозможно переиграть.

Тщательно все обдумав и взвесив, она не стала вносить имя Оливера в свидетельство о рождении сына. Пусть Агентство по взиманию алиментов само разыщет ее или его, чтобы потребовать деньги. Но она ни за что не станет навязывать ему роль отца, если он не желает им быть.

— Похоже, приятель, мы с тобой остались вдвоем, — с тяжелым сердцем сообщила она Риччи.

А тот внимательно рассматривал Эмму со своего оранжевого стульчика-качалки. С безволосой головой он ужасно походил на пожилого профессора, подумывающего о том, чтобы пригласить ее для участия в конференции. Эмма часто думала, что маленькие дети обладают недетской взрослостью. И мудростью. Они не могут ходить самостоятельно и вынуждены оставаться там, куда их посадят, и при этом им не остается ничего другого, кроме как наблюдать за всем со стороны и оценивать происходящее. Интересно, что думает о ней Риччи, частенько спрашивала она себя. Какие мысли приходят ему в голову, когда он так смотрит на нее? Ей хотелось, чтобы он думал о ней хорошо. Но Эмма боялась, что сын видит ее насквозь и ничуть не обманывается, понимая, кем она была на самом деле.

Нищей матерью-одиночкой. В одиночку противостоящей целому миру.

Неудачницей.

Денег катастрофически не хватало. Казалось, Риччи растет не по дням, а по часам, так что одежда становилась ему мала чуть ли не еженедельно. И это не говоря уже о горах бутылочек и памперсов, которые требовались каждый день. После того как Эмма покупала все необходимое, денег практически не оставалось. Даже от чашечки кофе в «Старбакс», как она привыкла в прошлой жизни, пришлось отказаться, поскольку стоила она почти столько же, сколько и новые ползунки.

Чтобы хоть иногда выбираться из квартиры, Эмма придумала другой способ: они отправлялись в длительные прогулки. Иногда ей было нелегко, особенно если приходилось перетаскивать тяжелую коляску через бровку тротуара или пересекать улицу с оживленным движением. Но после такой физической нагрузки она чувствовала себя лучше. Они выходили гулять почти каждый день — Эмме хотелось изучить окрестности, которые она знала довольно плохо. Фулхэм во многом походил на Клэпхэм. Толпа на улицах являла собой причудливую смесь студентов, семейных парочек и молодых служащих, разодетых в цветные рубашки и модные темные костюмы, которые носили и сослуживцы Оливера в Сити.

Оказавшись однажды на Норт-Энд-роуд, Эмма обнаружила, что она забита лотками, продающими дешевые хозяйственные товары, фрукты и овощи, даже одежду. В воздухе здесь стоял запах свежей рыбы и яблок. Владельцы лотков, похоже, все знали друг друга. Одетые по погоде, в толстые куртки, шерстяные шапочки и перчатки, они собирались по два-три человека и оживленно обсуждали что-то, одним глазом поглядывая на свои товары. У некоторых женщин под пальто виднелись сари. Здесь Эмма купила чудесный ярко-красный комбинезон для Риччи всего за 2,99 фунта. Он прекрасно проходит в нем всю зиму, решила она.

В общем, несмотря на имевшиеся трущобы, округа приятно поразила ее своим дружелюбием и беззаботностью. Молодые мамаши собирались кучками, прогуливались и о чем-то болтали. Некоторые семьи, подобно Эмме, обитали в многоквартирных домах. Другие проживали на улочках, которые она вскоре сочла вполне типичными для Фулхэма. Здесь по обе стороны дороги выстроились в ряд одноэтажные дома ленточной застройки, сложенные, главным образом, из серого или светло-коричневого кирпича, с большими эркерными окнами и красивыми остроконечными крышами. Но самые чудесные улочки располагались за Фулхэм-Пэлэс-роуд или вокруг станции метро «Фулхэм Бродвей».

Но по-настоящему роскошные дома, на которые можно было глазеть, раскрыв от восторга рот, она увидела, прогуливаясь по Фулхэм-роуд в сторону Челси. Здесь, укрывшись от любопытных взоров на боковых улочках и переулках, стояли самые великолепные и внушительные особняки, которые Эмма когда-нибудь видела. Им уступали даже претенциозные дома аристократов в Бате. Сверкающие хоромы красного кирпича, в четыре или пять этажей, с огромными окнами и безупречные белые дворцы с блестящими черными ограждениями, со ступеньками, ведущими к колоннадам и покрытыми лаком дверям. Эмма рассматривала дома во все глаза, гадая, какого сорта люди живут в них. Прохожие тут попадались редко. На здешних улицах царила почти противоестественная тишина и умиротворение, столь разительно отличающие их от бурлящего суетой Фулхэма. Пару раз она видела детей, прогуливающихся в сопровождении гувернанток, — во всяком случае она решила, что это гувернантка, когда ребенок обратился к ней с лондонским акцентом, а женщина ответила ему с резким иностранным произношением. Школьная форма также отличалась вычурностью. Некоторые из учащихся были одеты в стиле сороковых годов: шорты цвета ржавчины и коричневые джемперы без рукавов с треугольным вырезом у горла, похожие на современный вариант Знаменитой пятерки. Другие носились по округе в коротких пальтишках и шерстяных шапочках, заостренные концы которых спадали им на спину, — настоящие лесные эльфы или пикси[10] из романов Энид Блайтон. Все это разительно отличалось от темно-синих юбок и рациональных, бесформенных, пригодных для машинной стирки анораков, в которых ходила в школу сама Эмма.

— Ну и что ты об этом думаешь? — спросила она у Риччи, разворачивая коляску, чтобы идти домой. — Ты бы хотел носить такие шорты?

На лице Риччи была написана неимоверная скука. Он сидел, подавшись вперед, насколько позволяли ремешки креплений, твердо упираясь ножками в ступеньку коляски, и выглядел как двоечник, которого загнали на самую дальнюю парту в классе.

— О чем я только думаю? — вздохнула Эмма. — Ты наверняка бы подрался с этими мальчишками.

У Риччи начали прорезываться первые зубки, отчего щеки его запылали жарким румянцем. Когда малыш начинал капризничать, раскачивание коляски успокаивало его лучше всего прочего. В такие дни Эмма брала бутылочку и запасной памперс для Риччи, немного воды для себя, укладывала все это в сетчатый поддон коляски и отправлялась в долгие прогулки вдоль реки. Ей очень нравилась старомодная улочка Чизвик-Мэлл с задумчивыми серыми особняками, глядящими на водную гладь, вымощенные булыжником тротуары со старинными фонарными столбами, словно сошедшими со страниц романов Чарлза Диккенса. Но больше всего она любила прогуливаться к югу от реки, углубляясь в западную часть Барнса. Обнаружив эти места, Эмма пришла в неописуемое изумление. Прямо посреди суперсовременного мегаполиса, казалось, неведомым образом возник кусочек сельской местности. Здесь были поля и загороди, здесь люди ездили на лошадях, пробираясь впереди них по лесу между деревьями. Асфальт временами сменялся проселочными дорогами, на которых встречались лужи, так что толкать перед собой коляску становилось довольно трудно, но результат стоил того. Прогулка приносила Эмме физическое утомление, притупляя бесконечное беспокойство, снедавшее ее изнутри. Риччи, откинувшись на спинку, восседал в коляске, жуя деснами детское зубное кольцо и гипнотизируя окружающий пейзаж взглядом из-под полуопущенных век. Время от времени он подавался вперед, пытаясь схватить за хвост проходившую мимо лошадь или чайку, сидевшую на стене.

Домой они возвращались через Хаммерсмит-бридж, самый любимый мост Эммы из всех, протянувшихся через Темзу. Когда она впервые приехала в Лондон, то решила, что Хаммерсмит-бридж имеет какое-то отношение к универсаму «Харродз», поскольку в нем преобладали золотисто-зеленые цвета, столь характерные для пакетов, которые выдавали в этом универсаме. Поэтому ее не смущал ни мрачный подземный переход, ни грозящее смертельной опасностью неосторожному пешеходу интенсивное движение по Хаммерсмит-Бродвей, — эти неудобства забывались, стоило ей увидеть величественные остроконечные башенки и фонарные столбы, выделявшиеся на фоне золотистого неба. По вечерам казалось, что солнце садится прямо за мостом. На другом берегу реки раскинулась живописная деревушка Кастельноу со старомодными лавками и ресторанами. Здесь по Темзе плавали лебеди, и Эмме представлялось, что она окунулась в деревенские просторы в самом сердце Лондона.

А потом приходилось возвращаться на север, переходя через мост в сгущающихся сумерках. Огни, загорающиеся в старых домах и барах, выстроившихся вдоль берега, заставляли ее с тоской мечтать об уютном домике в рыбацкой деревушке на морском побережье, где она никогда не была.

Иногда бесконечные дни, похожие друг на друга как две капли воды, сводили ее с ума. В конце концов и длительные прогулки могут надоесть, если совершать их в одиночестве. Эмма несколько раз звонила Джоанне в надежде договориться о встрече, но всякий раз подруга под благовидным предлогом отказывалась. У нее или в самом разгаре была важная маркетинговая кампания, или она должна была купить туфли для торжественного вечера, на котором ей вручали какую-то награду, или же Барри смертельно уставал на работе и хотел отдохнуть в тишине и покое, требуя, чтобы она сидела рядом и держала его за руку.

— Тогда давай я приеду к тебе, — предложила как-то Эмма. — Мы приедем с Риччи на автобусе. И ты покажешь нам, что вы сделали со своей новой квартирой.

— Это было бы здорово, — отозвалась Джоанна. — Но дело в том, что Барри теперь работает дома.

— Ну и что? Мы ему не помешаем.

— Но Риччи так громко плачет и кричит. А если с ним случится истерика… Барри придется отвлечься…

— Джоанна! — Эмма больше не в силах была выслушивать отговорки подруги. — Барри чертов программист, а не хирург, выполняющий операции на сердце. Мир не рухнет, если он пропустит запятую в десятичном числе.

Не успели эти слова сорваться у Эммы с языка, как она поняла, насколько оскорбительно они прозвучали. Но ей было обидно, что Джоанна уделяет ей в последнее время ничтожно мало внимания, почти совсем перестав звонить после рождения Риччи.

— Послушай, извини меня! — спохватилась Эмма. — Ты же знаешь, я вовсе не имела в виду…

— Ты всегда была невысокого мнения о Барри, правда? — холодно прервала ее Джоанна. — Как я уже сказала, Эмма, сегодня мы заняты. При случае я тебе перезвоню.

Эмма страшно жалела о своем глупом выпаде против Барри. Она не думала, что Джоанна воспримет ее слова всерьез, но бывшая подруга, похоже, обиделась и решила преподать Эмме очередной урок. Эмма сильно переживала из-за этого, особенно после того как поняла, что Джоанна просто отмахнулась от их дружбы и отбросила ее, как ненужную вещь. Конечно, она слышала истории о том, как дружба распадалась после того, как у одной из женщин рождался ребенок, но всегда полагала, что в этом виновата только новоиспеченная мать, которая утрачивала интерес ко всему, что не касалось ее малыша. Она готова была продолжить попытки восстановить мир с Джоанной, но та с головой окунулась в шикарную жизнь с новыми костюмами и повышением на работе, в которой для Эммы больше не было места. Может быть, не обошлось и без влияния Барри. Откровенно говоря, Эмма и Барри с самой первой встречи невзлюбили друг друга. И, скорее всего, она теперь окончательно упала в его глазах, превратившись в мать-одиночку, которую бросил Оливер. Но ведь это не означало, что Джоанна должна полностью и безоговорочно становиться на его сторону!

Впрочем, такой уж она была, Джоанна. И уже проделывала такие штуки и раньше — бросала подруг, как только на горизонте появлялся подходящий мужчина. Однажды, еще учась в Бристоле, Эмма и Карен не видели ее несколько месяцев, когда она начала встречаться со студентом-медиком по имени Эндрю. Но потом медик решил, что с него хватит, и порвал с ней. Джоанна как ни в чем не бывало вернулась обратно и тут же заявила, что Карен и Эмма непременно должны сходить с ней в какой-нибудь бар на Корн-стрит в пятницу вечером или побывать на концерте рэйв-группы в Морской академии…

А ведь Эмма так надеялась, что будет чаще видеться с Джоанной и наверстает упущенное! Увидит ее новую квартиру, отведет душу, болтая и сплетничая, может быть, даже выпьет бокал-другой вина. Джоанна говорила, что квартира выглядит просто потрясающе, ведь для ее обустройства они приглашали дизайнера по интерьеру. Дом, в котором жил Барри, стоял на самом берегу реки, и одна стена у него была полностью из стекла. Все говорили, что получить в нем квартиру считается очень престижным, хотя Эмма никогда не понимала, в чем тут соль. Да, конечно, его обитатели могли запросто смотреть сверху вниз на реку и ее окрестности, но с таким же успехом и люди с улицы могли видеть, что делается внутри. Как-то вечером, несколько месяцев назад, она проходила мимо этого пафосного здания, направляясь к Уандсворт-бридж, и в квартире на втором этаже, где горел свет, увидела совершенного голого мужчину, увлеченно рассматривавшего что-то у себя подмышкой. Но как было бы здорово послушать Джоанну: о чем нынче говорят, куда ходят, чтобы пропустить стаканчик, и кто с кем встречается. Не слышал ли кто-нибудь чего-то об Оливере и не знает ли, куда он исчез. Эмма устала от одиночества. Она уже и не помнила, когда в последний раз от души болтала с кем-нибудь.

Кроме того, ей отчаянно хотелось, чтобы и у Риччи появились товарищи по детским играм. Подрастая, он становился все любопытнее, а его круглое личико и безволосая голова походили на луну или большой надувной мяч для игры на пляже. И еще он постоянно совал нос во все дыры и обзавелся привычкой внимательно рассматривать людей, особенно малышей и детей постарше. Куда бы они ни шли, повсюду им попадались молодые мамаши со складными колясками. Куда ни глянь, везде играли малыши. Пока не родился Риччи, Эмма как-то не обращала внимания на то, что дети буквально заполонили Лондон. Ее вдруг поразило то, что остальные матери выглядели довольными и счастливыми. Так ей казалось, во всяком случае. Они просто светились от радости и счастья, прогуливаясь со своими отпрысками и командуя: «Взгляни, какое большое дерево!» Эмма даже подумала, что, пожалуй, и ей стоит начать вести с Риччи подобные разговоры. Но ее голос почему-то звучал отнюдь не так солнечно и восторженно, как у них. «Взгляни, какое большое дерево!» В ее исполнении эти слова получались глупыми и тусклыми.

Однажды она рискнула повезти Риччи на прогулку в парк Рэйвенскорт. Там они покормили печеньем белочку, которая осмелела настолько, что подошла к ним вплотную и подбирала крошки с земли у самых ног. Она ухватила печенье передними лапками и аккуратно отщипывала от него кусочки мелкими острыми зубками. Риччи, исполненный энтузиазма, едва не вывалился из рук Эммы, пытаясь поймать белочку за хвост. Та, испугавшись, бросила печенье, развернулась и стремглав кинулась наутек, мгновенно затерявшись среди деревьев. Эмма усадила Риччи в коляску и направилась с ним к площадке, где играли дети. Но Риччи оказался слишком мал для ярко раскрашенных качелей и брусьев Он вертел головой и плакал, требуя снова показать ему белочку. Эмма поняла, что он устал. Сынишка яростно тер глаза кулачками. Она присела на скамейку и принялась толкать коляску взад-вперед перед собой, баюкая его. Дети постарше стремглав носились по площадке, влезали на качели, визжали и кричали во весь голос. Наконец Риччи, которому в красном зимнем комбинезоне было тепло и уютно, уснул.

Когда они возвращались домой, начался дождь. Косые струи хлестали им прямо в лицо, и Эмма поспешила укрыться от непогоды в первом же попавшемся кафе. Внутри было тепло, шаткие столики застелены красными скатертями, а за стеклянной витриной виднелись разнообразные салаты в картонных коробках. Риччи, проснувшись и пребывая в благостном расположении духа, попил немножко сока из своей бутылочки и, вполне довольный и счастливый, смирно восседал в коляске, пытаясь жевать ложку. Эмма пила коричневый чай из пластикового стаканчика и лениво перелистывала страницы воскресной газеты «Лондон Лайт», позабытой кем-то из посетителей.

Громко топая ножками, к ним подошел маленький мальчик и ткнул Риччи в грудь указательным пальцем.

— Привет, малыш! — во все горло крикнул он.

Риччи открыл рот. Ложка, которую он безуспешно жевал, упала ему на колени. Он как зачарованный уставился на мальчика. Тот снова ткнул в него пальцем.

— Привет! — прокричал он. — Привет!

Из-за соседнего столика поспешно встала и подошла к ним молодая женщина в золотисто-кремовом платке.

— Джамал, — упрекнула она малыша, — так нельзя. Ты можешь сделать этому мальчику больно.

— Нет, что вы, все в порядке! — вмешалась Эмма, глядя на круглое и восторженное личико Риччи. — Он ведь не хотел сделать ничего дурного.

Риччи от восторга дрыгал ногами.

Женщина обняла мальчугана за плечи.

— Ну-ка, поздоровайся с мальчиком вежливо, — попросила она.

Джамал взглянул на Эмму и сунул палец в рот, а потом повернулся и прижался лицом к коленям матери.

— Ах, вот как, теперь ты демонстрируешь смущение?

Женщина ласково потрепала сына по голове и улыбнулась Эмме. Глаза у нее были большими и темными, тщательно подрисованными тушью и коричневым дымчатым карандашом. Эмма попыталась улыбнуться в ответ, но тщетно: собственная улыбка показалась ей чужой и вымученной. Как если бы ее губы разучились улыбаться из-за недостатка практики.

— Ох уж эти мальчишки, они такие непоседы! — сказала женщина. — Сами убедитесь, когда ваш малыш начнет ходить. Он сведет своего отца с ума. Совсем как мой Джамал.

Женщина излучала уверенность и дружелюбие. Эмма попыталась изобразить ответную заинтересованность, хотя на самом деле могла думать только о том, как, должно быть, ужасно выглядит в своей куртке и мужском шерстяном джемпере, который почему-то показался ей весьма подходящим для прогулки в парке в такую погоду. А ее собеседница — в джинсах, красиво облегающих стройные ноги, и розовой короткой куртке — являла собой образец изящества, элегантности и женственности.

— Ну, что, попробуем еще раз поздороваться с этим мальчиком? — обратилась она к Джамалу.

Риччи снова задрыгал ногами и испустил скрежещущий вопль, что-то вроде «А-ха-ха-ха-ха…» Джамал, все так же уткнувшись в колени матери, отрицательно затряс головой. Женщина взглянула на Эмму и рассмеялась. Похоже, она ждала, чтобы Эмма как-то отреагировала на происходящее. Но Эмма, как ни старалась, так и не смогла подобрать нужных слов. Она опустила голову и уставилась невидящим взором в стаканчик с чаем.

Тогда женщина бросила взгляд в сторону стеклянной двери кафе и, обращаясь к сынишке, сказала:

— Ну, Джамал, кажется, дождь прекратился. Пожалуй, нам пора уходить.

И они вернулись за свой столик, чтобы взять вещи.

— До свидания, — попрощалась женщина с Эммой, проходя мимо них к выходу.

— До свидания, — пробормотала в ответ Эмма.

Дверь кафе закрылась. Риччи непонимающе уставился на нее, перестав издавать скрежещущие звуки и дрыгать ногами. На его круглом личике было написано разочарование. На мгновение Эмму охватило желание броситься вслед за Джамалом и его матерью и попросить их вернуться. Столик, за которым они сидели минуту назад, выглядел пустым и заброшенным.

— Если у вас нет знакомых в округе, — сказала патронажная сестра, — почему бы вам не присоединиться к какой-нибудь группе матери и ребенка? Всю необходимую информацию вы можете получить в местной библиотеке.

Нельзя сказать, чтобы это предложение пришлось Эмме по душе. Ее изрядно расстроило собственное поведение в кафе, когда к ней вполне дружелюбно обратилась незнакомая женщина, и она вовсе не горела желанием повторить подобный опыт перед совершенно чужими людьми. Должно быть, с ней происходит что-то нехорошее. Раньше она никогда не испытывала особых трудностей, общаясь с посторонними. Но Риччи так обрадовался, когда решил, что тот мальчик, Джамал, хочет поиграть с ним. Он наверняка придет в восторг, оказавшись в компании с другими детьми. Так что хотя бы ради него она должна сделать еще одну попытку.

Ожидая лифт вместе с Риччи, который с важным видом восседал в складной коляске, Эмма вдруг услышала позади себя восклицание:

— Ах, какой чудесный малыш!

Она обернулась. На Риччи, восторженно прижав руки к груди, смотрела женщина с темными глазами и румяными щеками. На ней были джинсы и розовая цветастая футболка. Эмма уже видела ее пару раз. Она, видимо, жила в соседней квартире.

— Сколько ему? — полюбопытствовала женщина, по-прежнему не сводя глаз с Риччи.

— Восемь месяцев, — ответила Эмма.

Женщина широко распахнула и без того большие глаза.

— Всего-навсего! А какой богатырь! Я думала, он старше. Он такого же роста, как и моя дочь, но ей уже годик.

— Кажется, я не видела вашей дочери, — вежливо заметила Эмма.

Женщина горестно покачала головой.

— И не увидите. Она живет дома, с моей семьей, на Филиппинах.

— Вот как? — Эмма не знала, что сказать.

— Я работаю в Лондоне, — пустилась в объяснения женщина. — Медсестрой в больнице. Челси и Вестминстер. А дочке лучше дома. Она живет у моей матери. Мы с мужем работаем. — В голосе ее прозвучала неприкрытая печаль. — Я не видела ее уже четыре месяца. Только на фотографиях.

— Должно быть, вам нелегко.

Эмма пришла в ужас. А она-то думала, что ей одиноко и тяжело. Как же должна страдать эта женщина, которая вынуждена была приехать в Англию, за тысячи миль, оставив дочь на воспитание кому-то другому!

— Да, нелегко, — согласилась женщина. — Но для нашей семьи это единственный и, пожалуй, лучший выход. Моя мать очень любит ее, а деньги, которые мы заработаем, обеспечат девочке хорошее будущее.

Наклонившись к Риччи, она спросила:

— Как тебя зовут?

— Риччи, — ответила вместо сына Эмма.

— Ну что же, Риччи, давай знакомиться. Меня зовут Розина Алькарес. Я живу по соседству с тобой. Может быть, ты сможешь иногда заглядывать ко мне в гости? Ты будешь напоминать мне о доченьке.

Розина Алькарес улыбнулась им обоим и отошла от лифта. Эмма улыбнулась в ответ. Розина показалась ей милой женщиной, к тому же она была лишь немногим старше Эммы. И она явно очень скучает без дочки. Быть может, как раз она сможет иногда посидеть с Риччи.

Тем не менее, закатывая коляску в кабину лифта, она все равно чувствовала себя очень одиноко.

По пути в библиотеку Эмма, остановившись у перекрестка в ожидании зеленого света, оказалась рядом с двумя женщинами: одна в возрасте около тридцати, с длинными волосами, заплетенными в косу, а другая — пожилая леди в плиссированной юбке и куртке-пуховике. Между женщинами стояла коляска, в которой сопел крошечный ребенок со сморщенным личиком, завернутый, как подарок ко дню рождения, в одеяло с вышитыми на нем маленькими розовыми сердечками.

— Давай я заберу Люси, — предложила пожилая леди своей молодой спутнице. — А ты сможешь спокойно походить по магазинам и купить все, что нужно.

— И тебе это не будет в тягость, мама? — Лицо той, что помоложе, просветлело.

— Нисколько. — Пожилая женщина ласково провела ладонью по лицу спящей малышки. — Мы вдвоем немного погуляем, только и всего. Я уверена, что обе останемся довольны.

Эмма понимала, что поступает некрасиво, но не могла оторвать глаз от этой троицы. Как бы повела себя ее мать в такой ситуации, будь она жива? Но тут молодая женщина подняла руку, чтобы откинуть волосы со лба, и Эмма заметила, как на пальце у нее что-то блеснуло. Обручальное кольцо. Значит, у нее, помимо всего прочего, имелся еще и законный супруг. Который думает о ней весь день и вечером спешит домой, чтобы увидеться с женой и дочкой. Он берет малышку на колени и качает ее, пока супруга рассказывает ему о том, как они провели день. А ее мать ласково грозит зятю пальцем, приговаривая: «Ты должен заботиться о моих милых крошках, слышишь». И он отвечает: «Конечно, не волнуйтесь. Я люблю их так же сильно, как и вы».

Придя в библиотеку, Эмма надолго застряла у доски объявлений, высматривая те, которые могли касаться ее и Риччи. Листочки бумаги, приколотые канцелярскими кнопками, трепетали на сквозняке из-под двери. Заседание книжного клуба. Экскурсии во Флоренцию. Геологическая экспедиция в Шотландию. Наконец, в самом низу, Эмма нашла то, что искала. Музыкальный утренник матери и ребенка. Состоится прямо здесь, в помещении библиотеки. Очень хорошо. Но, дочитав объявление до конца, она расстроилась: чтобы заниматься в группе, ребенку должно быть больше годика.

Эмма вздохнула. Что ни делается, все к лучшему. Нельзя сказать, что ее так уж вдохновляла мысль о том, что придется сидеть в продуваемом сквозняками зале, выслушивая бесконечные россказни других мамаш о своих семьях и о том, как они все вместе гуляли в Кью-Гарденз. Пожалуй, для одного дня достаточно и встречи с Розиной Алькарес. Так что пока она не станет никуда записываться, а возьмет что-нибудь почитать и отправится домой.

Ухватившись за ручки коляски, она покатила ее мимо доски объявлений к полкам. Эмма выбрала для себя пару легких романов, которые уже читала раньше, и ламинированную водостойкую книжку с картинками для Риччи, который очень любил листать страницы, сидя в ванной. Зажав книги подмышкой, она направилась было к стойке библиотекаря, как вдруг заметила женщину, разговаривавшую с группой людей у окна. Эмма замерла как вкопанная.

В библиотеке было темно. Вечер еще не наступил, но сумерки сгущались, и вот-вот придется зажигать свет. Небо за окнами приобрело темно-серый оттенок, и на его фоне четко выделялся стройный силуэт женщины с распущенными волосами до плеч. Она стояла спиной к Эмме, но у той вдруг возникло странное ощущение, что эта женщина очень похожа на ее мать. Эмма остановилась в проходе между высокими полками, заставленными томами какой-то энциклопедии. Осанка женщины вдруг показалась ей очень знакомой. И то, как она жестикулировала во время разговора, тоже. Иррациональное ощущение узнавания усилилось: если женщина повернется, она непременно окажется матерью Эммы, а когда она увидит Эмму и Риччи, то радостно улыбнется им. «Что вы здесь делаете? — спросит она. — Вы не представляете, как я рада вас видеть!» Она оставит людей, с которыми только что разговаривала, подойдет к Эмме и возьмет ее за руку. «Это моя дочь и внук, — скажет она, и голос ее будет преисполнен гордости. — Какие у тебя планы, Эмма? Может, зайдем куда-нибудь и пообедаем втроем?»

Эмма вцепилась в ручки коляски. Серый свет, льющийся из окон, стал вдруг очень ярким. Потом женщина повернулась, и лицо ее оказалось совершенно незнакомым, а серый свет померк и почернел.

Мать Эммы никогда не стала бы улыбаться людям и болтать с ними вот так. Мать Эмма всегда предпочитала одиночество.

У Риччи поднялась температура. Он отказывался есть и выплевывал пищу, а моча у него стала какого-то необычного цвета. Эмма постоянно боялась, что делает что-то не так, упускает что-то из виду, но рядом не было никого, кто мог бы помочь ей советом.

— Все молодые мамаши сходят с ума от беспокойства, — успокаивала ее новый участковый врач, доктор Стэнфорд. — Ваш малыш растет и развивается вполне нормально. И хорошо набирает вес.

Да, так оно и было. Он набирал вес. Он видел. Он слышал. Он уже начал ползать. Но оставалась масса вещей, о которых Эмма не могла спросить никого.

Счастлив ли он? Достаточно ли часто он улыбается? Не слишком ли мы одиноки? Может быть, ему необходимо более многолюдное общество? Достаточно ли сильно я люблю его?

Потому что в последнее время в голову Эмме все чаще стала приходить одна мысль.

А что, если бы… Риччи не было вообще?

Из зарослей живой изгороди торчал сине-белый дорожный знак: «Bienvenue a St-Bourdain»[11].

Рейф съехал на обочину и остановился. Под колесами машины заскрипел гравий. Он повернул ключ зажигания, и мотор смолк.

— Вот мы и на месте, — сказал он. — В путеводителе сказано, что сразу же после дорожного знака должны появиться ворота. Так что я абсолютно уверен, что это то самое место, которое нам нужно.

Эмма выпрямилась на сиденье, напряженно всматриваясь через лобовое стекло.

На поля легли длинные тени. На другой стороне дороги, чуть поодаль от них, высились две колонны из желтого песчаника с железными воротами между ними. За воротами вверх по склону холма карабкалась извилистая подъездная аллея. А на самой вершине, среди переплетения ветвей и густой листвы, едва виднелась красная черепичная крыша дома. Трава на лужайке перед входом, сбегавшей под уклон к дороге, была подстрижена неровно, временами достигая щиколотки взрослого человека. А по центру подъездной аллеи росли сорняки. Немного, но они были.

— Сад изрядно запущен, — заметил Рейф. — Похоже, они куда-то надолго уезжали.

Несмотря на явную заброшенность, сад выглядел великолепно. Ветви деревьев раскачивал легкий ветерок. У дальней стены аккуратной поленницей были сложены нарубленные дрова. Сразу же за воротами на солнце грелась кошка. Среди кустов то и дело мелькали упитанные домашние гуси. Эмма старалась дышать ровно и размеренно. Во что бы то ни стало она должна сохранять спокойствие.

Открыв дверцу, она выбралась из машины. С полей долетали летние, сочные запахи и звуки. Рейф тоже вышел из машины и знаком показал Эмме, чтобы она закрыла свою дверцу как можно тише. Он обошел машину спереди и встал рядом.

— Что вы намерены делать? — негромко поинтересовался он.

— Пока не знаю.

— Давайте не будем спешить, — сказал он. — Нужно все хорошенько обдумать. Мы не знаем, что они могут…

Вдруг он поспешно отступил на шаг.

— Люди, — прошептал он, пригибаясь. Эмма инстинктивно последовала его примеру, но потом высунула голову из-за машины и бросила взгляд в сторону дома.

На подъездной аллее появились несколько человек. Они не спеша спускались к воротам.

— Осторожно, — предостерегающе прошептал Рейф, когда Эмма сделала шаг вперед. — Вернитесь назад.

— Мы слишком далеко. Они нас не увидят. Да и не станут смотреть в эту сторону.

Теперь она хорошо видела всех. Впереди шла пожилая пара, загорелая и седоволосая. За ними — мужчина помоложе и женщина в майке и брюках бежевого цвета. Примерно на полдороге все остановились и обступили женщину в бежевом.

Вне всяких сомнений, это была Антония. Правда, волосы ее приобрели несколько более темный оттенок по сравнению с теми, какими их запомнила Эмма в кафе мистера Бапа, но удивляться тут было нечему: разумеется, она выкрасила их, чтобы пройти пограничный контроль в аэропорту. А в остальном она осталась прежней. Одежда бежевого цвета, быстрая, уверенная походка, ровная спина.

На руках она держала маленького мальчика — виднелись только его ушки, да волосики золотистым ореолом горели на солнце. От вида его круглой головки Эмма застыла на месте, раздираемая противоречивыми чувствами. Антония на мгновение наклонила голову, чтобы пожилая женщина могла поцеловать малыша, а потом снова прижала его к себе, еще сильнее прежнего. Эмме трудно было оставаться безмолвным свидетелем такой любви и нежности. Мальчик, одетый в белую футболку и красные шорты, держал во рту палец и разглядывал гусей под деревьями.

— Это он? — спросил Рейф.

— Да.

Эмма тихонько заплакала, давясь слезами и прижимая руки ко рту, чтобы ее не было слышно.

Она даже не заметила, что пошла вперед, пока не почувствовала руку Рейфа на своем плече.

— Стойте на месте, — предостерег он. — Не нужно, чтобы они вас видели.

— И что дальше? — сквозь зубы произнесла она. — Что мне делать дальше?

— Подождите.

В руке у Рейфа появился мобильный телефон. Он, прищурившись, смотрел на экран, большим пальцем нажимая кнопки.

— Алло! — заговорил он в трубку. — Алло!

Пожилая пара пошла вниз к воротам. Антония же, напротив, повернулась и направилась назад, к вершине холма. Еще минута, и Риччи скроется из глаз. Деревья заслонят его, и он исчезнет.

— Риччи! — закричала Эмма.

Рейф сжал ее плечо.

— Отпустите меня! — Она стряхнула его руку. А потом, охваченная внезапной паникой, не заботясь больше о том, что ее могут услышать, пронзительно выкрикнула: — Риччи! Риччи!

Рука Рейфа соскользнула с ее плеча, но он все-таки попытался удержать ее. До сих пор ему удавалось сохранять спокойствие, но страдания и боль Эммы пробили броню его невозмутимости. Телефон упал на обочину и задребезжал на камнях. Выругавшись, Рейф наклонился, чтобы поднять его, и Эмме удалось освободиться.

— Эмма! — беспомощно крикнул он, когда она рванулась через дорогу.

Она услышала, как он бросился за ней, но тут, должно быть, кто-то ответил на его звонок, потому что Рейф остановился и заговорил в трубку.

— Полиция! — в отчаянии выкрикнул он. — Пожалуйста… Помогите нам!

К тому времени как автомобиль свернул в каменный дворик неподалеку от дороги, на землю опустились сумерки и золотисто-зеленые краски солнечного дня сменились голубоватыми тенями вечера. Здания в этом дворике выглядели старше и мрачнее остальных построек городка. Высокие узкие окна заблестели, отражая свет фар.

— Что это? — Взволнованная Эмма выпрямилась на заднем сиденье. — Почему мы останавливаемся?

— Должно быть, это и есть консульство. — Рейф внимательно всматривался в окружающие их серые стены. — Тот малый, британец, говорил, что встретит нас здесь.

— Но… — Эмма пришла в смятение. — Я думала, что мы возвращаемся к тому дому. Я думала, мы возвращаемся, чтобы забрать Риччи!

Рейф мягко ответил:

— Мы не можем этого сделать, Эмма. Во всяком случае, прямо сейчас. Те люди вызвали полицию одновременно с нами. Помните? И они не позволили бы нам остаться там.

Эмма и в самом деле помнила. Кое-что, по крайней мере. Риччи в шортах, засунувший палец в рот. Эту часть она помнила совершенно отчетливо. А вот дальнейшие события слились воедино, превратившись в смутную и расплывчатую череду неясных, отрывочных воспоминаний. Она помнила, как, оторвавшись от Рейфа, перебежала дорогу и заскочила в ворота, надеясь догнать Риччи, которого уносили от нее по подъездной аллее. Люди впереди тоже бежали. Через секунду они достигли деревьев и затерялись между ними. Эмма упрямо преследовала их. Обогнув опушку леса, она выбежала на лужайку к большому особняку. Люди, убегавшие от нее, столпились у входных дверей. Эмма очутилась там в то самое мгновение, когда последний из них собирался проскользнуть внутрь. Им оказался мужчина, сопровождавший Антонию на аллее, высокий, с вьющимися каштановыми волосами. Эмме вдруг пришло в голову, что он специально отстает от остальных, оглядываясь через плечо, словно поджидая ее. Она бросилась к двери, чтобы оттолкнуть его и протиснуться внутрь, но мужчина загородил ей дорогу и крепко вцепился в дверь.

— Убирайтесь прочь! — выкрикнула Эмма.

Она взглянула ему в лицо и поняла, что он тоже рассматривает ее. Эмма, не дрогнув, выдержала его взгляд.

— Пожалуйста… — выдохнула она. — Пожалуйста… Вы забрали моего маленького сына!

Мужчина заколебался.

— Извините, — наконец пробормотал он и закрыл за собой дверь.

Эмма принялась колотить в запертую дверь руками и ногами. Ей не нужно было напрягаться, чтобы убедиться в реальности воспоминаний: костяшки пальцев и ладони у нее распухли и болели. Горло пересохло и саднило — должно быть, она громко кричала. Да, пожалуй, барабаня в дверь, обычно кричат. Эмма припомнила, как в какой-то момент заприметила камень на клумбе. Отойдя от двери, она подняла его и швырнула в окно. Зазвенело разбитое стекло. И пусть пострадавшая оконная рама располагалась слишком высоко, теперь Эмма знала, что делать, и принялась оглядываться по сторонам в поисках других камней. Но тут послышался рев моторов и скрип тормозов. Захлопали дверцы. Люди в круглых фуражках, крича что-то по-французски, окружили ее.

Поначалу Эмма решила, что они на ее стороне. Разумеется, сюда прибыла полиция — кто же еще, ведь это Рейф вызвал их! И они приехали, чтобы помочь ей! Но эти люди выглядели и вели себя отнюдь не дружелюбно. Они принялись кричать, тыча пальцами то в сторону дома, то темных машин, оставленных под деревьями. Если они и говорили по-английски, то не сделали ни малейшей попытки быть понятыми. А потом Эмма увидела пистолеты, огромные, тяжелые пистолеты в кобурах, висевших у них на поясах, и ей стало страшно.

Рейф вступил в спор с кем-то из полицейских. Они очень походили друг на друга: оба высокие, поджарые, разъяренные и яростно жестикулирующие. Они разговаривали на разных языках, но, очевидно, Рейфу удалось что-то втолковать полицейскому, потому что тот отступил на шаг и поднял руки вверх, сдаваясь. Рейф повернулся и подошел к Эмме.

— Они хотят, чтобы мы поехали с ними в участок, — сказал он. — Они не станут арестовывать нас, если мы сейчас уедем.

— Не станут арестовывать нас? — Эмма не верила своим ушам. — А за что они хотят нас арестовать?

— Ханты могут обвинить нас в нарушении права их частного владения и в причинении порчи их собственности, — пояснил Рейф. — Или даже в совершении попытки взлома и проникновения, поскольку вы пытались силой ворваться в их дом.

— Неужели они ничего не понимают? — в отчаянии закричала Эмма. — Разве они не знают, почему я пыталась проникнуть в дом? Там мой сын! И я не уйду без него!

Она бросилась было к дому, но полицейский со злыми глазами преградил ей дорогу. Рейф взял ее за руку.

— У нас нет другого выхода, — горячо заговорил он. — Если мы не уйдем отсюда по доброй воле, они увезут нас силой.

Эмма снова посмотрела на пистолеты. Черные и масляно поблескивающие, они внушительно покачивались на поясах полицейских. До сих пор ей не доводилось видеть настоящего оружия, а сейчас она в буквальном смысле окружена им. Пистолеты! И это при том что Риччи находился всего в нескольких футах отсюда. Полицейские изрядно напугали ее. Они ничуть не походили на британских «бобби»[12], которых она часто встречала на улицах Лондона, вежливых мужчин и женщин в клетчатых фуражках и ярко-желтых куртках. Эти мужчины напоминали солдат, жестоких и злых, как если бы они привыкли жить в горах и, чтобы прокормиться, охотиться на диких животных, зажав в зубах острый нож.

— Это не те люди, с которыми можно шутить, — перехватил ее взгляд Рейф. — Чем быстрее мы уедем с ними, тем быстрее найдем кого-нибудь, кто говорит по-английски. Кроме того, мы можем обратиться в консульство Великобритании. И там нам наверняка помогут уладить дело миром.

Дальше следовали отрывочные воспоминания о поездке в машине, когда Эмму швыряло и раскачивало на поворотах, в которые еле вписывался автомобиль на быстро темнеющей трассе. В здании, выкрашенном в кремовый цвет, к ним подошел мужчина в клетчатой рубашке и по-английски пригласил их сесть в другую машину — как решила Эмма, чтобы вернуться назад, к дому Хантов.

Но вместо этого они оказались в консульстве.

Она с трудом выбралась из автомобиля. С трех сторон на них угрожающе надвинулись неприветливые серые здания. Рейф опередил ее и, стоя на вымощенном брусчаткой тротуаре, уже о чем-то разговаривал с водителем в клетчатой сорочке. Эмму все сильнее охватывало дурное предчувствие.

Что она здесь делает? Почему она позволила этим людям увезти себя от дома, в котором держали ее Риччи?

Вслед за Рейфом и водителем она поднялась по ступенькам и вошла в сводчатую дверь. Стук их каблуков по кафельной плитке эхом отражался от высоких потолков коридора — планк-плинк-планк — подобно каплям воды, падающим в глубокий колодец.

— Подождите минутку, пожалуйста, — обратился к ним водитель в клетчатой рубашке и исчез.

В коридоре было холодно. С потолка свисала голая, слишком яркая лапочка, отбрасывающая по углам резкие, контрастные черные тени. На стенах висели тяжелые, мрачные портреты пожилых мужчин с бородками и пронзительными глазами. А что там за штука стоит в алькове? Эмма напрягла зрение. Мраморная статуя в натуральную величину, изображающая женщину в длинной накидке с пустыми глазами, склонившуюся над ребенком, которого она держала на коленях. Лицо мраморной женщины оставалось в тени, и лишь высокие скулы отчетливо выделялись над впалыми щеками. Низкий нависающий лоб лишь усиливал ощущение угрозы, исходившей от фигуры. Ребенок со страхом смотрел снизу вверх в лицо женщине. Она приподняла руку, как будто намереваясь ударить его.

— Здравствуйте!

Эмма резко повернулась на звук голоса.

— Брайан Ходжкисс, — представился запыхавшийся молодой человек, выходя к ним из дальней части коридора, тонувшей во тьме. В знак приветствия он приподнял руку. — Сотрудник консульства. Я дежурю здесь во внерабочее время, на случай возникновения непредвиденных обстоятельств. Полагаю, с вами случилось какое-то недоразумение?

— Да. — Эмма сделала шаг вперед, ему навстречу. — Да, так оно и есть. Я хочу, чтобы мне вернули моего сына, и немедленно!

— Понимаю, — ответил мистер Ходжкисс. На его лице проступили озабоченность и беспокойство. — Мне известна ваша история, и я вам искренне сочувствую. Но проблема заключается в том, что та семья утверждает, что ребенок вовсе не ваш.

— Нет, мой! — Эмма постаралась вложить в свой голос максимум твердости.

Мистер Ходжкисс дипломатично откашлялся.

— Я только что разговаривал с детективом-инспектором Хиллом, из Лондона, — пояснил он. — Полагаю, личность ребенка установлена…

— Я говорю не об установлении личности, — перебила его Эмма. — Я своими глазами видела его час назад.

— Я не ставлю под сомнение ваши слова. — Мистер Ходжкисс поднял руки, словно защищаясь, а потом опустил их характерным жестом, как будто разглаживал пуховое одеяло. — И не намерен этого делать. Однако, как мне сообщила полиция, вы вообще не должны были там находиться. Так что это семейство вправе обвинить вас в нарушении их права частной собственности.

— А что еще я, по-вашему, должна была делать? — всхлипнула Эмма.

Стоявший позади Рейф коснулся ее руки.

— Мы можем как-то уладить это дело? — спросил он. — Вы сами видите, что сама собой эта проблема не решится.

Мистер Ходжкисс с живостью развернулся к нему. Он явно обрадовался тому, что наконец-то отыскался здравомыслящий человек, с которым можно поговорить.

— Вы должны понять, — сказал он, — мы стараемся быть объективными. Семья ребенка тоже обратилась к нам за помощью. Кстати, — тут он бросил взгляд на Эмму, — они с пониманием отнеслись к вашему положению. В частности, миссис Хант просила передать вам, что сочувствует вашему горю, тому, что вы лишились ребенка, но…

— Она лжет! — выкрикнула Эмма. Неужели нет предела наглости этой женщины? — Ей прекрасно известно, как и почему я лишилась сына. Это она украла его у меня, лживая тварь!

— Прошу прощения, — вмешался Рейф. — А как насчет анализа ДНК?

Последовало долгое молчание.

Рейф продолжил:

— Мне представляется, что проведение этого теста позволило бы решить возникшую проблему раз и навсегда.

Эмма была так раздосадована, что даже не могла говорить. Анализ ДНК! Почему она сама об этом не подумала? Ведь действительно, это был самый удобный и надежный способ покончить со всей этой путаницей. Она перевела взгляд на Брайана. Тот вытер пот со лба.

— Э-э… в общем, да, — промямлил он. — Пожалуй, вы правы.

— В таком случае, как это можно устроить? — требовательно спросила Эмма.

— Я не адвокат, — ответил Брайан Ходжкисс, — поэтому ничего не могу утверждать наверняка. Но, полагаю, возможность проведения анализа ДНК зависит от того, согласятся ли на него Ханты.

— А если не согласятся?

— В таком случае, боюсь, вы не сможете их заставить.

— Что вы имеете в виду, говоря «вы не сможете их заставить»? — сердито выпалила Эмма. — Почему это никто не может их заставить? Почему вы верите им, а не нам?

— Дело не во мне, — отозвался Брайан. — Я бы советовал вам с самого утра прийти в консульство, и мы свяжем вас с адвокатом, который говорит по-английски. А пока что, — он полез в карман и вытащил оттуда карточку, — если вам негде переночевать, то здесь указана пара телефонных номеров, по которым вы можете…

— Переночевать? — взорвалась Эмма. — Вы что, сошли с ума? Неужели вы думаете, что я спокойно отправлюсь спать, зная, что мой Риччи остался в том доме с чужими людьми? Вы, похоже, совершенно спятили!

Брайан Ходжкисс выслушал ее в вежливом молчании. Когда она умолкла, он сказал:

— Как вам будет угодно, мисс Тернер. — А когда она не сделала попытки взять карточку, которую он предлагал, добавил: — Однако считаю своим долгом предупредить, что если вы вернетесь к дому Хантов, против вас может быть выдвинуто обвинение в нарушении права частной собственности или преследовании. В этом случае консульство ничем не сможет вам помочь.

Его холодность привела Эмму в замешательство.

— Они вам все рассказали, ведь так? — спросила она.

— Кто?

— Полиция в Англии. Они рассказали вам о том, что сообщила им доктор Стэнфорд. Вот почему вы не хотите помочь мне.

— Мисс Тернер, я понятия не имею, о чем вы говорите.

Эмма пристально всматривалась в лицо Ходжкисса, не зная, верить ему или нет.

— А сейчас, — сказал он, — хотя я предпочел бы не вызывать сюда полицию, мне ничего не остается…

Рейф шагнул вперед.

— Давайте вашу карточку, — сказал он и протянул руку.

С видимым облегчением Брайан вручил ему карточку.

— Побеседуйте с адвокатом, хорошо? — доверительно, как мужчина с мужчиной, заговорил он с Рейфом. — Возвращайтесь сюда утром. Часов около девяти.

— Мы придем, — коротко ответил Рейф.

— Вот и хорошо. Спокойной ночи.

Брайан распахнул перед ними дверь. Эмма была настолько ошарашена происходящим, что опомнилась только тогда, когда они вышли наружу и спустились по ступенькам во двор. Она не могла поверить, что это действительно происходит наяву, а не в кошмарном сне. Они пришли сюда за помощью, а их вышвырнули, как пару пьяниц из бара. Должно быть, это какое-то недоразумение. Ведь не может же этот Брайан Ходжкисс быть единственным представителем посольства Великобритании во Франции? Должен же быть кто-нибудь еще, кому они могли позвонить, кто-нибудь, кто непременно разберется во всем.

— И что теперь? — повернулась она к Рейфу. — Что мы будем делать дальше?

— Не знаю. — Он стоял на ступеньках, держа в руках карточку, которую вручил ему Брайан Ходжкисс, и на лице его читалась такая неуверенность, какой Эмма у него никогда не видела. — Может быть, и в самом деле лучше подождать, а утром побеседовать с адвокатом?

Утром?

Да что с ним такое!

— Утром Хантов и след простынет. Они заберут с собой Риччи и сбегут. Скорее всего, они уже укладывают вещи. — Эмму снова охватила паника. — Почему мы оставили его там? Ведь я была совсем рядом с ним. Совсем рядом! И оставила его! Господи Иисусе! Нам нужно вернуться туда. Немедленно!

Рейф попытался что-то возразить, но Эмма оттолкнула его. Она возьмет машину и… Что дальше? У нее ничего не выйдет. Их автомобиль, взятый напрокат, остался у дома Хантов. О боже, что же ей делать? За все время, что они стояли во дворе, по дороге не проехала ни одна машина. Городишко погрузился в сон, вокруг не было ни огонька. Она не знала ни одного телефонного номера, по которому могла бы позвонить во Франции. Вызвать такси. Или обратиться в справочное бюро. Ничего этого она не могла.

Где-то рядом хлопнула дверь. Щелчок был мягким и негромким, но эхом отразился от стен. Появился Брайан Ходжкисс, на ходу застегивающий коричневый кожаный портфель. Каблуки его туфель звонко цокали по брусчатке. Он прошел мимо, не глядя на них. Эмма смотрела, как он направляется к дороге. На сгибе одной руки у него покачивался пиджак, а другой он придерживал портфель.

Она бросилась за ним.

— Подождите!

Она не могла позволить ему уйти. Хотя толку от Брайана было мало, кроме него у них не было никого и ничего.

— Подождите! — снова окликнула она его.

Брайан обернулся. Его поза выражала усталость и настороженность. Он широко расставил локти в стороны, словно готовясь защищаться. Лунный свет блестел на его щеках, носу и лбу, отражаясь от камней брусчатки. Эмма подбежала к нему и сдернула с плеча свой рюкзак.

— Послушайте… — пробормотала она, открывая клапан непослушными пальцами. — У меня есть фотография Риччи. — Она порылась в рюкзаке в поисках снимка, который привезла с собой. — Видите? — Она выхватила фотографию из конверта и сунула ее под нос Брайану. — Скажите французской полиции, пусть они сравнят ребенка Хантов с этой фотографией. Если вы сами взглянете на нее, то поймете, что это мой сын. Они обязаны провести анализ ДНК. Просто обязаны! Вы должны убедить их в этом!

Брайан попытался отвести глаза от фотографии Риччи, на которой тот был снят в пижаме и с волосами, смешно причесанными набок, как у маленького монгола, но Эмма все совала и совала снимок ему в лицо, так что он был просто вынужден взглянуть на него.

— Я уже говорил вам… — сказал он. — Я не могу указывать полиции, что делать. У меня нет для этого законных возможностей.

— И это все, что вы можете сказать? — Взбешенная Эмма замахнулась на него фотографией. — Что бы мы ни говорили, у вас на все один ответ: «Я не адвокат. Я не адвокат». Если это все, на что вы способны…

Позади нее откашлялся Рейф.

— Мистер Ходжкисс, у вас есть дети? — поинтересовался он.

— Прошу прощения?

— У вас есть дети?

Мистер Ходжкисс изобразил на лице удивление.

— Если на то пошло, есть, но я не понимаю…

— Сколько им лет?

Мистер Ходжкисс заколебался.

— Два и четыре годика.

— И вы можете узнать их? — продолжал допытываться Рейф. — Если бы кто-нибудь похитил их, а потом заявил, что они принадлежат ему, вы смогли бы узнать в них своих детей?

Брайан Ходжкисс облизнул губы. В расстегнутом вороте рубашки грудь его блестела от пота. Волосы у него были редкими, далеко отступившими ото лба к затылку. Несмотря на залысины, он выглядел очень молодо. Его скорее можно было принять за школьника или студента, чем за отца двоих детей. Здесь, во дворе, он не казался таким напыщенным и неприступным, как в коридоре консульства. В ночном дворике, где они стояли втроем, он был хорошим человеком. Честным. Старающимся поступить так, как должно.

— Послушайте, — сказал он. — Все дело в том, что один из наших сотрудников консульства дружен с их семейным врачом. Кажется, его зовут доктор Риджуэй, если я не ошибаюсь.

— И это ставит Хантов вне подозрений? — нетерпеливо поинтересовалась Эмма.

— Нет, конечно, нет. Разумеется, не ставит. Но доктор Риджуэй живет здесь больше двадцати лет, его очень хорошо знают и уважают в округе. Он сам англичанин, поэтому проявляет неподдельный интерес к нашим бывшим соотечественникам. А с этой семьей связана одна история… — Словно решившись, он продолжил: — Вероятно, мне не следовало бы рассказывать вам… Но я не вижу в этом большого вреда. Очевидно, ребенок Хантов был очень болен. Какое-то генетическое заболевание, по-моему. Что-то связанное с демиелинизацией нервов или чем-то в этом роде. Его показывали всем специалистам, каким только можно, — родители ни перед чем не останавливались, как вы легко можете себе представить, — и доктор Риджуэй осматривал его всякий раз, когда он возвращался во Францию. Поэтому, сами понимаете, он очень хорошо знаком с этим семейством и их ребенком. Исключительно близко.

— Вы хотите сказать, что их ребенок болен? — спросил Рейф. — Должен заметить, хоть я и не врач, но мальчик показался мне совершенно здоровым.

— Видите ли… Все это представляется интересным, поскольку Ханты прослышали о каком-то новом лечении в Индии. Что-то вроде духовного исцеления; подробности мне неизвестны. Как бы там ни было, доктор Риджуэй не возлагал на это особых надежд и не советовал Хантам ехать. Но они уже и так испробовали все возможные способы, так что отправились в Индию и пробыли там три месяца. А потом… — Он развел руками. — Все вышло как нельзя лучше. Ребенок вылечился.

— Но мы сейчас говорим о другом ребенке. Тот малыш, которого я видела сегодня, который живет сейчас с ними в одном доме, — это мой сын! — в отчаянии закричала Эмма.

— Мисс Тернер…

Эмма взмолилась, обращаясь к Рейфу:

— Поедемте отсюда! Мы только зря теряем время. Нужно было отнять у них Риччи, пока была такая возможность.

Она повернула в сторону дороги.

— Они увезут его с собой! — простонала она. Что она здесь делает? Боже мой, да что на нее нашло? Как она позволила унести Риччи в ту самую минуту, когда уже почти держала его на руках?

Зазвонил мобильный телефон. Раздался голос Брайана:

— Алло!

Эмма, не оборачиваясь, продолжала идти к дороге. Какая разница, кто ему звонит в такое время!

И вдруг Брайан громко воскликнул:

— Что?

Ну что там еще? Эмма обернулась к нему. Ходжкисс поднял руку, жестом приказывая ей остановиться.

— Это невероятно, — сказал он в трубку. — Да. Думаю, они согласятся. Собственно говоря, мы как раз обсуждали возможность… Да, да. Я перезвоню вам.

Он резко захлопнул свой телефон.

— Отлично! — заявил он. Щеки у него раскраснелись, озабоченность как рукой сняло. Перед ними стоял совершенно другой человек — настоящий волшебник, приготовивший для них кучу подарков.

Рейф и Эмма уставились на него.

— Звонила Филиппа Хант, — пояснил Брайан. — Как я уже говорил, Ханты с сочувствием отнеслись к вашему положению. Они хотят помочь, пусть хотя бы тем, что снимут с себя все подозрения, чтобы вы могли сосредоточиться на других направлениях поиска.

Рейф спросил:

— И что это означает?

Брайан глубоко вдохнул, расправил плечи и ответил:

— Миссис Хант добровольно вызвалась пройти тест на ДНК.

Небольшая гостиница, в которую направил их Брайан Ходжкисс, чтобы они могли провести там ночь, находилась сразу за углом, и ее терраса выходила в переулок. В окнах не горел свет, но Рейфа и Эмму явно ждали. Когда они подошли к дому, дверь со скрипом распахнулась и на пороге появилась полная пожилая женщина в цветастом халате, застегнутом под горло.

— Ш-ш…

Женщина приложила палец к губам. После чего жестом пригласила их войти в тускло освещенный, пахнущий домашним печеньем коридор, закрыла за ними дверь и заперла ее на засов. Жестом показав, чтобы гости не шумели, она по лестнице, застеленной узкой ковровой дорожкой, повела их на второй этаж. Оказавшись на площадке, хозяйка распахнула дверь справа от себя и щелкнула выключателем.

Рейф и Эмма растерянно уставились на приподнятую над полом на добрых четыре фута гигантскую кровать, которая занимала большую часть комнаты. На ней лежало розовое стеганое покрывало, напоминающее язык великана.

— Voila![13] — довольно провозгласила она.

Эмма была слишком ошеломлена, чтобы что-нибудь сказать.

— Эта комната… — запинаясь, проговорил Рейф. — Она для… — Он показал на себя и Эмму. — Для нас обоих?

Похоже, женщина была шокирована его предположением. Она цокнула языком и отрицательно покачала головой.

— Deux chambres[14], — заявила она, показывая два пальца.

Она пересекла комнату и распахнула вторую дверь. Эмма заметила блеск кафельной плитки, белую ванну и раковину. Позади ванны виднелась еще одна дверь, ведущая в комнату на противоположной стороне.

— Ага, — удовлетворенно заметил Рейф. — Merci.

Хозяйка важно кивнула, указала на несколько полотенец, сложенных на стуле, и удалилась.

Эмма опустилась на край кровати, все еще не в состоянии прийти в себя.

— Насколько точен анализ ДНК? — спросила она.

— Насколько мне известно, очень точен.

— И он не может дать фальшивые результаты, доказав, что кто-то является чьим-то ребенком, если на самом деле это не так?

— Нет.

Эмма на мгновение задумалась.

— Как они будут проводить его? Врачам придется что-то втыкать в Риччи?

— Не думаю. Нет. Они воспользуются ватным тампоном, чтобы взять образец слюны у него изо рта.

— И кто будет брать этот образец?

— Врач. Или полицейский, что тоже возможно. Та же самая процедура ожидает Хантов. Они возьмут все образцы одновременно, после чего отправят их в лабораторию, чтобы проверить, совпадают ли они.

— Как просто! — вздохнула Эмма.

Ее не покидало ощущение, что в самый последний миг она успела отойти от края бездонной пропасти, разверзшейся под ногами. Ей нужно было время, чтобы собраться с мыслями. Слишком многое случилось в последние несколько часов… Она отыскала Риччи, при ее участии организован тест на ДНК… А ведь всего этого могло и не быть. Как близко она подошла к тому, чтобы потерять сына навсегда!

— Слава богу! — вырвалось у нее. — Слава богу, что мы приехали сюда! Иначе власти никогда бы не сделали этого.

Рейф не ответил.

— Что? — спросила Эмма. — Что случилось? Почему вы молчите?

Рейф задумчиво ответил:

— Почему, как вы думаете, они согласились пройти этот тест?

Эмма нахмурилась. На стене напротив висела картина в рамочке, на которой были изображены лошадь с жеребенком. Они стояли в стойле, касаясь друг друга носами.

— Не знаю, — сказала она. — Может быть, они испытывают угрызения совести?

Эмма вспомнила, как мужчина сказал «Извините», перед тем как закрыть дверь у нее перед носом.

— А может быть, они не догадываются, насколько точен этот анализ, — высказала она очередное предположение. — Не знаю. Все, что мне известно, это то, что если они сделают его и если он так точен, как вы утверждаете, то анализ покажет, что ребенок не их.

Рейф молча кивнул.

— Или нет? — Внезапно уверенность Эммы пошатнулась. — А что думаете вы? Может быть, вы думаете о том, что пока мы сидим здесь и ждем, когда будет сделан анализ, они скроются, воспользовавшись тем, что мы ничего не подозреваем? — Эмма в волнении спрыгнула с кровати. — О господи! Мы должны вернуться туда. Мы должны вернуться и наблюдать за домом.

— Перед уходом Брайан Ходжкисс звонил туда, полиция все еще находилась в доме. Он думает, что сегодня ночью Ханты никуда не денутся.

— И вы ему верите?

— А зачем ему лгать?

— Потому что он не на нашей стороне. Он не верит, что это мой сын.

— Эмма! — Рейф попытался успокоить ее. — Он не знает, кому верить. Он просто делает свою работу. — Он почесал голову, явно досадуя на себя. — Лучше бы мне промолчать. Не знаю, зачем я вам все это говорю. Но должен предупредить, что если мы сейчас поедем к дому Хантов и они увидят нас, то могут и передумать насчет прохождения теста на ДНК.

Могут передумать! Эмма оцепенела.

— Вы выглядите усталой. — Рейф коснулся ее руки. — Попытайтесь хоть немного поспать. Смотрите, — он указал на окно, — совсем скоро рассвет. Тест начнется через каких-нибудь пару часов. И пока что мы больше ничего не можем сделать.

Когда он ушел, Эмма принялась разглядывать роскошную и нелепую розовую кровать. Попытаться хоть немного поспать! С таким же успехом она могла попробовать переплыть Атлантический океан. Вместо этого она достала из бокового кармана своего рюкзака Гриббита. Бедная зверушка сильно помялась, лапы ее торчали в разные стороны. Эмма выпрямила их и разгладила шерстку лягушонка. А потом зарылась лицом в мех, вдыхая знакомый запах игрушки. На нее снова нахлынула боль потери. Она так и не смирилась с утратой Риччи, но, должно быть, уже начала понемногу привыкать к ней, однако теперь эта боль показалась ей в тысячу раз невыносимее, чем прежде. Ее терзало чувство вины, ведь она была так близко, что могла коснуться малыша рукой. Дотронуться до его светловолосой головки… Ее мучила тоска и почти физическая потребность ощутить его рядом с собой. Правильно ли она поступает? Неужели она должна сидеть в этой комнате и ждать, в то время как Риччи остается в руках тех людей, совсем близко отсюда? Такое положение вещей казалось ей странным и нелепым. Быть так близко и в то же время далеко от него… Какая нелепость! Ах, если бы она знала, как поступить! Если бы ей явилось какое-нибудь знамение, четко указывающее: вот так ты должна действовать. Пусть ей будет трудно, но она все равно не колебалась бы ни секунды. Может, ей стоит вернуться к дому? Притаиться снаружи, чтобы не дать тем людям увезти Риччи куда-нибудь далеко? Разбить окно или выбить дверь, схватить его и уже никому не отдавать?

Не находя себе места, Эмма подошла к окну. Снаружи не было ни единой машины. Нигде не светилось ни огонька, за исключением ее собственного окна. Пожалуй, такая же картина наблюдалась здесь и сто, и двести лет назад.

Несколько раз Эмма наклонялась, чтобы надеть туфли, но потом отказывалась от своих намерений и снимала их. Если она поедет туда, а они откажутся от проведения анализа ДНК… В конце концов, измученная и опустошенная, она сдалась. Сняв туфли в последний раз, Эмма выключила свет и залезла под гладкое, скользкое покрывало, не став даже откидывать шерстяное одеяло под ним. Она покрепче обняла Гриббита, колючая шерстка которого легонько покалывала ей щеку. Но скоро Эмма села в постели, подложив под спину подушки и обхватив колени руками. Очевидно, глаза у нее переутомились, в них словно насыпали песка, так что заснуть не удавалось. Тяжелые портьеры на окнах были задернуты неплотно, и в щели пробивался слабый свет.

Риччи выглядел очаровательно. Он был такой маленький, такой сладкий и такой красивый. Неудивительно, что Антония все время прижимала его к груди, защищая и оберегая даже от собственного семейства. Он выглядел ухоженным и накормленным. Даже издалека Эмма заметила, что его одежда была новой и дорогой. С первого взгляда было видно, что над ним не издеваются. Он не страдает и не мучается. Эмма почувствовала, как с плеч ее падает неимоверная тяжесть, а в груди разжимается тугая пружина, — впервые с начала этой сумасшедшей истории она позволила себе почувствовать некоторое облегчение.

Из коридора доносилось мерное тиканье напольных часов.

Скучает ли по ней Риччи? Думает ли о ней? Вспоминает ли он ее вообще?

Вы любите своих детей больше жизни, любите их так, как никогда и никого не любили. Но у них все происходит совсем по-другому. Они живут только одним, сегодняшним днем. Они забывают вещи, которые взрослые не могут забыть никогда. Разумеется, Риччи очень занят. Вокруг него так много новых людей, и все хотят обнять, поцеловать и приласкать его.

И дом у него такой красивый. Нет, в самом деле, очень красивое место, при виде которого просто перехватывает дыхание. Гуси под деревьями. Кошка, греющаяся на солнце. Поля ржи и кукурузы с такими высокими стеблями, что среди них можно заблудиться.

Только представьте себе, что вы — маленький мальчик, что вы растете и взрослеете в таком волшебном месте…

Бледный диск луны растворился в облаках. В щели между портьерами сочился тусклый рассвет. Эмма положила подушки и повернулась на бок. Моток колючей проволоки исчез из ее груди. А на его месте разверзлась зияющая и страшная пустота.

Первым делом с утра Эмма схватилась за телефон и позвонила Брайану Ходжкиссу.

— Они ведь все еще там, верно? — настойчиво поинтересовалась она, едва он успел ответить. — Они никуда не увезли Риччи?

— Они по-прежнему дома, — поспешил успокоить ее Брайан. — Не далее как пять минут назад я разговаривал с миссис Хант.

Эмма разжала пальцы, до боли стискивавшие трубку. Она понятия не имела, с чего бы это Ханты пошли ей навстречу, но не имела ничего против этого. Пока, во всяком случае.

— Когда состоится тест? — спросила она.

— Сегодня утром, — ответил Брайан. — Миссис Хант привезет Риччи в кабинет к своему семейному врачу в десять утра. Мистер Хант отказался пройти тестирование. Он не видит в этом необходимости. Но нас это не должно волновать. Хотя, строго говоря, анализ ДНК должны сдать оба родителя, для наших целей требуется только материнская…

— Когда мы получим результаты? — перебила его Эмма.

— Минимум через двадцать четыре часа. И это при условии, что сумеем убедить лабораторию, что это срочный заказ.

— Вы абсолютно уверены в том, что они не собираются скрыться вместе с Риччи, пока мы тут сидим и ждем?

Вздохнув, Брайан ответил исполненным преувеличенного терпения голосом:

— Это крайне маловероятно. Один из наших сотрудников будет регулярно связываться с ними до тех пор, пока мы не получим результаты анализа ДНК. Ханты ничуть не возражают против этого. Я уверен, что теперь вы можете вздохнуть спокойно.

Эмма не нашлась что ответить.

Брайан спросил:

— Могу я поговорить с мистером Таунсендом?

Рейф взял трубку, и голос Брайана превратился в тоненький, едва различимый писк. Впрочем, Эмма прекрасно слышала все, что он говорил.

— Надеюсь, вы понимаете, что она ни в коем случае не должна приближаться к ним, — предостерег он Рейфа. — Во всяком случае, не в ее нынешнем состоянии. Ее арестуют, если она снова станет их преследовать. Ханты боятся за ребенка. Именно они попросили нас взять их под наблюдение до тех пор, пока не будет проведен анализ, и, говоря откровенно, я не могу их в этом винить.

— Понимаю.

— Словом, не подпускайте Эмму к ним ради ее же блага. Пока мы не получим результаты анализа ДНК.

Рейф ответил:

— Хорошо, я постараюсь.

Кто-то пригнал их взятый напрокат автомобиль из Сен-Бурдена обратно в Бержерак и оставил перед гостиницей. Рейф предложил поехать прокатиться. Свернув с главной автострады, он углубился в лабиринт проселочных дорог. Они ехали без цели и направления, лишь бы не останавливаться. Утро выдалось пронзительно ясным и чистым. На дорогах, которые иногда сужались до одной полосы, которую правильнее было бы назвать колеей, им не попалось ни одного автомобиля. Из-за деревьев на вершинах холмов виднелись башенки средневековых замков, и это создавало стойкое впечатление, что путешественники перенеслись в сказку.

— Как вы думаете, что там сейчас происходит? — Эмма уже в пятнадцатый раз задала вопрос.

Рейф взглянул на часы на приборной панели.

— Только что минуло десять, — откликнулся он. — Скорее всего, врачи приступили к взятию мазков.

Интересно, как отнесется к этой процедуре Риччи, подумала Эмма. Он терпеть не мог врачей. В тот день, когда она привела его к доктору Стэнфорд, чтобы та осмотрела его уши, он вцепился в мать, преисполнившись подозрений и прекрасно понимая, что происходит нечто необычное и неприятное. Одного только появления включенного медицинского фонарика возле его лица оказалось достаточно, чтобы малыш разразился громким ревом. Эмма живо представила себе сына, отворачивающегося от ватной палочки, которой у него должны взять мазок и пытающегося выхватить ее у врача.

— Ему нравится кислое, — внезапно сказала она. — Дольки лимона и все в этом роде. Он кривится, но все равно упрямо жует их.

— Чертовы мужчины! — Рейф ухмыльнулся. — Наверное, мы никогда и ничему не научимся.

— Нет, правда, — стояла на своем Эмма. — Он настоящий маленький мужчина. Сами убедитесь, когда познакомитесь с ним. Однажды он прищемил палец дверью, но, хотя ноготь у него и почернел, не проронил ни слезинки. Он только подполз ко мне, недовольно скривился и протянул руку, чтобы я взглянула на нее. А еще он научился бить по мячу. Ну, почти научился. Его нужно только придерживать за другую ножку.

Эмма все говорила и не могла остановиться. Что они сейчас там делают? Закончилось ли уже проведение теста? И был ли доктор терпелив с Риччи?

Спустя некоторое время голос ее прервался, и дальше они ехали в полной тишине. Поначалу за окном мелькали виноградники, потом машина выскочила на дорогу, обсаженную высокими деревьями, кроны которых смыкались над головой. Их автомобиль то купался в солнечном свете, то погружался в тень и снова выезжал на свет. Свет, тень, свет… Когда Эмма пришла в себя, оказалось, что во рту у нее пересохло, на губах чувствовался какой-то горький привкус, сама она привалилась к дверце и голова ее ударяется о стекло.

Вздрогнув, она резко выпрямилась. Шея у нее затекла. Сквозь ветровое стекло перед ней расстилался совсем другой пейзаж. Дорога стала намного шире, превратившись в автостраду, и по ней ползли автомобили и длинные, тяжелые грузовики. Рейф, сосредоточенно прищурившись — прямо в лицо ему светило солнце, — маневрировал в плотном потоке транспорта.

— Я заснула? — задала риторический вопрос Эмма.

Рейф улыбнулся, не отрывая взгляда от огромного грузовика впереди, задняя дверца которого была заперта на висячий замок.

— Вздремнули немного, — ответил он.

Эмма удивилась. Она и не думала, что настолько устала. Часы на приборной доске показывали половину двенадцатого. Она потерла шею.

— Где мы? — полюбопытствовала она.

— Подъезжаем к Бордо. — Рейф кивнул на зеленый дорожный знак над головой. — Что будем делать? Остановимся и передохнем или поедем дальше?

— Лучше поедем, если вы не устали. — Эмма была не в настроении осматривать достопримечательности.

Рейф только кивнул в знак согласия. Придавив педаль, он обогнал несколько тяжелых грузовиков. На следующей дорожной развязке он свернул в сторону от знаков, сообщающих о приближении к Бордо. Постепенно машин становилось все меньше. Грузовики исчезли практически полностью, хотя легковых автомобилей оставалось еще достаточно. По краям дороги сгрудились высокие деревья, являя собой некоторое разнообразие после бесконечных полей и виноградников. Солнце поднялось в зенит, и температура в салоне автомобиля медленно повышалась.

Эмма, полностью проснувшись, погрузилась в размышления. Может быть, липкий сон выбил ее из колеи, но она чувствовала какое-то беспокойство. В кафе мистера Бапа Антония призналась, что у нее есть ребенок. Маленький мальчик. Позднее Эмма пришла к выводу, что она, должно быть, солгала. Но теперь, в свете того, что поведал им Брайан Ходжкисс, выходило, что ребенок у Антонии все-таки был. Вот только где он сейчас? Если верить записи с камер наружного наблюдения в аэропорту, единственным ребенком, которого Ханты привезли с собой из Лондона, был Риччи. Да и вчера тоже, там, на аллее, кроме Риччи она никого не видела. Если у Хантов действительно был собственный ребенок, то, ради всего святого, что они с ним сделали?

На перекрестке Рейф вынужден был остановиться. Прямо перед ними трактор, тянувший прицеп с какими-то сельскохозяйственными машинами, пытался повернуть направо обогнув высокую каменную стену. Молодой мужчина, сидевший на месте пассажира, спрыгнул на дорогу и принялся помогать водителю. С неба нещадно палило яростное солнце. Теперь, когда встречный поток воздуха не врывался в открытые окна, температура в салоне стала просто невыносимой. Пахло пылью и нагретой обивкой сидений. У подножия высокой стены четкая, резкая линия разделяла надвое свет и тени.

Эмма нахмурилась. Действительно, почему Ханты согласились сделать тест на ДНК? Их поведение было необъяснимым и странным. Очень странным. Вчера ночью Рейф обратил ее внимание на этот факт, и был прав. Не было никакого смысла похищать ребенка, чтобы потом как ни в чем не бывало жить с ним на прежнем месте, не скрываясь, даже после того как полиция дважды нанесла им визит. Сегодня утром Антония должна была привезти Риччи для взятия мазка, в противном случае консульство уже наверняка связалось бы с ней, Эммой. Но это отнюдь не означало, что она станет спокойно дожидаться результатов анализа.

Эмма резко развернулась к Рейфу.

— Мы должны вернуться. Вернуться обратно к дому.

— Эмма…

— Это общественная дорога. Никто не может запретить нам ездить по ней или остановиться в общественном месте.

— Если на то пошло, — заметил Рейф, — я согласен с вами. Но полиция посмотрит на это совершенно по-другому.

— Они собираются увезти его! — настаивала Эмма. — Они ждут, чтобы мы почувствовали себя в безопасности, а потом скроются вместе с Риччи.

— Эмма, подумайте сами… — Футболка Рейфа взмокла от пота. Он выглядел разгоряченным и недовольным. — Какой толк от того, что мы будем сидеть перед их домом? Если Ханты захотят скрыться, то наверняка воспользуются одним из многочисленных других выходов. Они живут на ферме, в окружении полей, лесов и проселочных дорог. Если они решат незаметно исчезнуть, мы ничем не сможем им помешать.

— Ради бога! — У Эммы лопнуло терпение. Хватит выслушивать всякую ерунду. — Вы говорите об этом так, словно это какая-то тренировка, в которой мы должны следовать установленным правилам. Мы говорим о моем сыне. Да мне плевать, что я не понимаю, как обычно делаются такие вещи! Я не хочу играть в эти дурацкие игры. Я просто хочу вернуться туда и получить его обратно.

— Я понимаю, что вы сейчас чувствуете… — В голосе Рейфа сквозило отчаяние. — Мне бы очень хотелось помочь вам, но я знаю, как работают эти люди. Для них это действительно увлекательная игра. И вам придется соблюдать правила, иначе они не пошевельнут и пальцем, чтобы помочь вам.

— Соблюдать правила? — Эмма повысила голос, она почти кричала. — Соблюдать правила? Уж вам-то смешно даже заикаться об этом! Сомневаюсь, что вы хотя бы раз в жизни следовали правилам. Вы даже не смогли продержаться в полиции дольше нескольких месяцев, после чего дали волю своему праведному гневу и вам пришлось уносить оттуда ноги. Так с чего это вы решили, что стали экспертом по соблюдению правил?

— Знаете, если бы я дал себе труд соблюдать их, то, наверное, не превратил бы свою жизнь черт знает во что, правда? — вспылил в ответ Рейф.

Эмма устало откинулась на спинку сиденья и прикрыла глаза рукой. Ее преследовало ощущение, что для того, чтобы сделать очередной шаг, ей приходилось продираться сквозь какую-то гигантскую, цепкую паутину, которая становилась все прочнее и отбрасывала ее назад, к самому началу.

Спустя минуту Рейф сказал:

— Простите меня. Мне очень жаль. Я не знаю, что можно вам посоветовать. И осложнять вам жизнь я тоже не хочу. Можно было бы сказать, чтобы вы не обращали на них внимания и поступали так, как считаете нужным. Как сделал я. Но ведь вы не можете так поступить, верно? У вас нет выбора.

Эмма не ответила. И на долгое время в салоне повисло тягостное молчание. Пристегнутые ремнями безопасности к жарким сиденьям, они просто сидели рядом, усталые и отчаявшиеся. Впереди на дороге натужно ревел трактор. В открытое окно вплывали запахи разогретого гудрона и бензина. Еще один зыбкий и тягучий день… Впрочем, ей действительно некуда отступать. Она зашла слишком далеко. Она должна добиться своего! Эмма потерла кончиками пальцев глаза. Игра, значит? Отлично! Какой бы нелепой она ни казалась, Эмма сыграет в нее. Она сможет, и она выйдет победителем! А пока, дыша горячим воздухом, нужно сидеть здесь, в раскаленной машине. Рано или поздно, но результаты анализа ДНК будут готовы и вся эта история закончится.

По крайней мере, теперь Эмма знала, что с Риччи все в порядке. Она видела его своими глазами. И сейчас, если только Ханты не увезли его куда-нибудь, сынишка мирно спал в своей кровати. Его должны были уложить примерно час назад. Однако, может, он не придерживается здесь того расписания, что дома? Заметила ли Антония, что он устал? Будет ли она заставлять его бодрствовать и дальше или позволит ему отдохнуть?

И еще одно: здесь у Риччи не было Гриббита. Он никогда не ложился спать без лягушонка. Скучал ли он по нему? Или у него появилась другая любимая игрушка? Новенькая, плюшевая, яркая — Гриббит, от которого не пахло прокисшим молоком и на котором не было пятен.

Эмма постаралась отогнать от себя эти мысли. От бесконечного ожидания и тупого бездействия можно было сойти с ума. Но ей придется согласиться с Рейфом, что ожидание — лучший выход в ее положении. Если бы не Рейф, она вообще не увидела бы Риччи.

Слава богу, они тронулись с места. Трактор наконец обогнул стену. Молодой парнишка приветливо помахал Рейфу рукой, прежде чем прыгнуть в кабину. Рейф не стал ехать за трактором, а повернул налево, туда, где дорога была свободной. Они въезжали в городок, который, похоже, располагался на побережье. Свежий морской ветерок коснулся волос Эммы и откинул их с ее лба. Между выкрашенными светлой краской зданиями промелькнуло море. Вдали на волнах подпрыгивали лодки, и серо-голубая гладь воды казалась расцвеченной яркими треугольниками. В городе было полно туристов в шлепанцах и шортах. Повсюду, размахивая полотенцами и рыболовными сачками, шныряли дети.

— Это Аркашон, — сообщил Рейф, взглянув на дорожный указатель. — Пожалуй, пора сделать остановку. Нужно размять ноги. Где-то здесь находится знаменитая песчаная дюна. Дюна Пила. Я читал о ней, когда изучал здешнюю округу. Предположительно, это самая большая песчаная дюна в Европе. Можем подняться на нее, если хотите. Как насчет небольшой разминки?

В эту минуту впереди, за деревьями, проглянуло нечто похожее на массивную желтую стену.

— Это и есть песчаная дюна? — с сомнением протянула Эмма, глядя на нее. Боковой склон усеивали крошечные черные точки. Да это же люди, сообразила вдруг она.

— Впечатляет, правда? — заметил Рейф, отстегивая ремень безопасности. — Пойдемте, попытаем счастья. По крайней мере вы хотя бы отвлечетесь немного.

Эмма с удовольствием выбралась из машины. В салоне было жарко и душно, как в печке. Они прошли через небольшую рощицу, переступая через выступающие из земли корни и упавшие ветки, и оказались у подножия дюны. Эмма запрокинула голову, чтобы посмотреть на ее вершину. Склон и вправду поражал изрядной крутизной.

— Мне кажется… — начала было она.

Но Рейф уже штурмовал песчаный откос.

— Давайте поднимайтесь! — окликнул он ее. — Сверху открывается потрясающий вид.

Эмма скрепя сердце полезла вслед за ним. Не прошло и минуты, а она уже запыхалась и выбилась из сил. Ноги по щиколотку погружались в песок, соскальзывая назад. Сумочка съехала на шею и болталась где-то на уровне груди, только мешая идти. Похоже, Эмма не продвинулась вперед ни на шаг.

— Как у вас дела? — снова окликнул ее Рейф, останавливаясь.

Эмма выпрямилась и убрала волосы со лба. Футболка намокла от пота и прилипла к груди. Полнейший идиотизм! Она лезет на гору песка, в то время как ее ребенка держат взаперти в доме какой-то полоумной женщины. Что я здесь делаю, спросила себя Эмма.

— Все, выше я не поднимусь, — заявила она. — А вы лезьте дальше, если хотите. Я подожду вас здесь.

Рейф съехал к ней по склону.

— Снимите туфли, — посоветовал он. — Взгляните.

И он указал на группу подростков в нескольких сотнях ярдов от них. Помогая себе руками, они карабкались вверх чуть ли не на четвереньках.

— Вот еще, не стану я им подражать, — презрительно фыркнула Эмма.

— Почему?

— Потому что не хочу. Это глупо!

— Отдайте мне свою сумочку и туфли, — не оставлял попыток убедить ее Рейф, — чтобы освободить руки.

Он уже начал действовать ей на нервы.

— Мне не нужна ваша помощь! — огрызнулась Эмма. — Я прекрасно справлюсь и сама…

— Я знаю, что вы и сами справитесь! — Внезапно и в голосе Рейфа прорвалось раздражение. — Но вы тащите на себе больший груз, чем я. Я всего лишь стараюсь помочь вам.

Они в ярости уставились друг на друга. А потом, сама удивляясь тому, что делает, Эмма наклонилась, сняла туфли и сунула их в руки Рейфу.

— Теперь вы довольны? — язвительно спросила она.

Сверху туфлей Эмма с недовольным видом пристроила свою сумочку. Потом снова развернулась лицом к дюне, наклонилась, погрузила руки в песок и начала взбираться наверх.

На этот раз, без сумочки и туфлей, дело пошло быстрее. Теперь она и сама видела, что поднимается все выше. По спине и груди стекали капли пота, футболка промокла насквозь, во рту пересохло, язык прилип к гортани, но она упорно продвигалась вперед. Чем выше она поднималась, тем круче становился склон. Но это уже не имело значения, потому что, несмотря на боль в груди, она, забыв обо всем, сосредоточилась только на том, чтобы подняться на вершину.

И вот она стоит на самом верху песчаного бархана, а у ее ног простирается серо-свинцовая гладь Атлантического океана.

— Уф-ф!

Легкий ветерок обдувал лицо Эммы и ласково трепал ее волосы. Вокруг царил безбрежный простор, словно с котла мироздания сорвало крышку и все его содержимое выплеснулось наружу. Не осталось ничего, одно лишь пьянящее удовольствие от того, что она добилась своего и больше не нужно лезть наверх. Ноги у нее дрожали, колени подгибались… Ничего, все будет в порядке.

— Вы молодец! — окликнул ее Рейф. Он добрался до вершины первым и теперь сидел чуть в стороне, скрестив ноги по-турецки.

Эмма слишком запыхалась, чтобы отвечать. Она почувствовала, что колени у нее подогнулись, и мягко опустилась на песок. Лежа на спине, она раскинула руки в стороны, глядя в небо над собой. Шаловливый ветерок овевал прохладой ее лоб и шею, приподнимая вырез футболки. Эмма закрыла глаза, вслушиваясь в шум волн и далекие крики чаек, похожие на детский плач. Дыхание постепенно приходило в норму. Ноги перестали дрожать от усталости и напряжения.

Немного погодя она села на песке. Перед Рейфом высился замок в пару футов высотой, возведенный из песка, смоченного минеральной водой «Эвиан». Нижнюю, квадратную часть замка украшали и укрепляли камешки. В центре высилась башня, на стенах которой остались следы его пальцев. Верхнюю площадку башни венчал импровизированный шпиль, сделанный из деревянной палочки от эскимо.

— Замок Хорнбург[15], — пояснил Рейф, видя, что Эмма смотрит на него. — Все силы тьмы не смогли взять его приступом.

Под порывом ветра замок задрожал и обрушился на песок. Рейф пробормотал что-то себе под нос.

— Ну, — обратился он к Эмме, — как вы себя чувствуете?

— Лучше, — призналась она, отряхивая песок с футболки.

— Можно спросить вас кое о чем?

— Конечно.

— Где ваша семья?

Эмма замерла. Естественно. Он же ничего не знает. Она сделала паузу, заправляя волосы за уши.

Очень коротко и сдержанно она рассказала ему о смерти матери.

— Извините меня. — Рейф взглянул ей в лицо. — Такое несчастье перед самым рождением Риччи…

— А мой отец, — добавила Эмма, — ушел от нас, когда мне было три годика. Уехал в Суиндон и поселился там с женщиной по имени Джекки. Вот, теперь вам известна история моей семьи.

— Вы часто видитесь с отцом?

Эмма покачала головой.

— Он умер, когда мне исполнилось девять. Собственно, я почти не знала его. После того как он бросил нас, мы редко виделись.

— Должно быть, вашей матери пришлось нелегко, — заметил Рейф.

— Да, пожалуй, хорошего было мало. Она оказалась по уши в долгах. Ей пришлось работать сразу в двух местах, чтобы содержать нас. Но она справилась. А что ей оставалось, верно?

Рейф умолк. Эмма буквально слышала следующий вопрос: «А где же отец Риччи?»

Ей не хотелось говорить на эту тему, по крайней мере сейчас, поэтому она первой нарушила молчание и спросила:

— А как насчет вашей семьи? Вы родились в Лондоне?

— Я вырос в Левишеме, — ответил Рейф. — Моя мать до сих пор живет там с отчимом. Мой родной отец оставил нас, когда я был совсем маленьким. — Он скривился. — Сбежал. Совсем как ваш.

Как и отец Риччи, подумала вдруг Эмма. Мысль об этом причинила ей почти физическую боль. Неужели с ними было что-то не так, раз отцы не пожелали видеть, как они растут и взрослеют?

— Вы поддерживаете с ним отношения? — вежливо поинтересовалась она.

— От случая к случаю. Несколько лет назад он переехал в Испанию. Ему уже пятьдесят семь, а он все еще ищет себя. Он играет на гитаре в какой-то группе в Малаге, представляете? Завел себе двадцатитрехлетнюю подружку.

Улыбка Рейфа погасла. Он поднял упавшую палочку от эскимо и принялся шевелить песок у своих ног.

— С тех пор как я уволился из полиции, — продолжал он, — я вижу, как превращаюсь в него. Плыву по течению, без цели и смысла. Стараюсь найти себя.

— Думаю, вы были хорошим полицейским, — сказала Эмма. Она действительно так считала.

— Да, может быть. Я вырос в бандитском районе, а после того как отец бросил нас, доставил матери немало неприятностей, Мы воровали ценные вещи из автомобилей, иногда и угоняли их, ну а полицейские, естественно, старались нас поймать и гонялись за нами по улицам. Хорошо еще, что мы никого не убили. Или не погибли сами, если на то пошло. Хотя, если подумать, невелика была бы потеря… По большей части полицейским удавалось нас поймать — вне зависимости от того, как быстро и ловко мы сматывались. В конце концов это произвело на меня должное впечатление. Я впервые задумался над тем, что занимаюсь бессмысленным и опасным делом, рискую жизнью из-за пустяков, когда можно было бы употребить ее на что-нибудь полезное.

— И у вас не было проблем с поступлением на работу в полицию? — с любопытством спросила Эмма. — Вас взяли туда после того, как вы обворовывали и угоняли машины?

— Дело было так. Когда мне было что-то около четырнадцати, я пришел в наш полицейский участок — к тому времени все меня там прекрасно знали — и сказал, что хочу стать полицейским. Парень, сидевший за стойкой дежурного, решил, что это самая удачная шутка, которую он когда-нибудь слышал. Он хохотал до слез. Впрочем, потом, когда веселье стихло, один из копов здорово помог мне. Он сказал, чтобы я держался подальше от неприятностей, закончил школу, а потом как знать, что может случиться. — Рейф улыбнулся своим воспоминаниям. — Мать была в восторге.

— А ведь вам это нравилось, верно? — спросила Эмма. — Работать в полиции, я имею в виду?

— Да. — На мгновение лицо Рейфа просветлело. — Нравилось.

Он, прищурившись, смотрел в бездонное небо. Взгляд его стал пронзительным и настороженным, выдавая того, кем он был на самом деле, — активного, деятельного, энергичного человека. Эмма без труда представила, как он легко перемахивает через заборы и стены или прыгает с моста, чтобы задержать вооруженного грабителя. Но при этом ему были свойственны еще и качества, которые многие полицейские утратили, если вообще когда-нибудь обладали ими, — доброта и сострадание, которые Рейф проявил в тот день, когда позвонил, чтобы узнать, все ли с ней в порядке.

— Я не мог поверить, что мне еще и платят за то, что я работаю на них, — продолжал Рейф. — Я бы делал это совершенно бесплатно, просто так. Какое-то время, во всяком случае. Но потом… — Он пожал плечами. — Впрочем, остальное вам известно. Я придерживался весьма распространенного заблуждения, что мое присутствие может что-то изменить. Но это всего лишь бездушная машина. И там столько дерьма, что я не захотел становиться его частью.

— Тем больше у вас было причин, чтобы остаться, — возразила Эмма. — Неравнодушные люди нужны везде. И если хорошие парни не станут вмешиваться, ничего не изменится.

Она смотрела, как вниз по склону с визгом съехал ребенок. За ним со смехом и восторженными криками соскользнула женщина. У малыша были светлые, вьющиеся волосы. Эмме показалось, что Рейф смотрит на нее, но, когда она обернулась, то обнаружила, что он глядит куда-то вдаль, поверх гребня дюны.

— Давайте-ка поднимем настроение вон той паре, — сказал он, вскакивая на ноги. — Похоже, помощь им не помешает.

По склону дюны карабкались мужчина и женщина. На вид им обоим изрядно перевалило за семьдесят. Мужчина, раскрасневшись и тяжело дыша, галантно подталкивал свою располневшую партнершу. Она, похоже, сдалась и почти упала на песок всего в нескольких футах от вершины.

— Продолжайте! — крикнул им Рейф. — Вам осталось совсем немного.

— Я все время толкую ей об этом, — выдохнул мужчина. Говорил он с явным американским акцентом.

— Посмотри на себя! — парировала женщина. Приподняв голову, она бросила на него укоризненный взгляд. — И можешь не делать вид, что ты не рад возможности перевести дух.

В конце концов она все-таки поднялась на колени и снова полезла вверх. К этому времени уже несколько человек смотрели на них сверху. Группа девочек-подростков, которые сидели кружком, жевали чипсы и болтали по-французски, вскочили на ноги.

— Вперед! — кричали они хором, приставив руки рупором ко рту. — Мо-лод-цы! Осталось совсем немного!

Когда пожилая чета наконец добралась до вершины, девочки — все как одна длинноногие и в обрезанных по колено джинсах — принялись визжать от радости и хлопать в ладоши. К своему удивлению, Эмма вдруг обнаружила, что тоже аплодирует вместе с ними.

— О боже! — Женщина упала на колени, шумно дыша широко открытым ртом и обмахиваясь. — Как это мило с вашей стороны! Я уже думала, что так и не поднимусь сюда.

— Ну что вы, по-другому и быть не могло, — любезно откликнулся Рейф.

Эмма заметила, что некоторые из девчонок поглядывают на него. Он уже успел слегка загореть и теперь выглядел достаточно смуглым, чтобы сойти за француза. Суетясь вокруг пожилой американской пары, он чем-то напоминал взрослого ребенка, но в то же время в нем ощущалась и некая взрослость, способность постоять за себя в случае необходимости. Как же это называется? Ага, житейский опыт. Вдруг Рейф бросил на нее вопросительный взгляд, и Эмма улыбнулась в ответ. Поначалу на лице Рейфа отразилось удивление, потом он улыбнулся, глядя ей в глаза. Но мысли Эммы уже приняли другое направление. Она снова думала о маленьком мальчике, который только что скатился по склону дюны, крича от восторга. Она крепко обхватила себя руками за плечи. В следующий раз ей надо будет приехать сюда с Риччи. А что, неплохая идея. Ведь они вместе еще не отдыхали.

Эмма почувствовала, как ледяная рука стиснула ее сердце и потянула вниз. Она испугалась, что сейчас упадет. Пол качнулся у нее под ногами. Комната пустилась в пляс и закружилась вокруг нее.

— Я не понимаю… — прошептала она. Собственные губы показались ей чужими и непослушными, на лицо как будто надели пластиковую карнавальную маску. Она обернулась к Рейфу: — Вы сказали, что тест очень точный.

— Я действительно так думал. — Лицо Рейфа покрылось смертельной бледностью.

— Это действительно так, — вставил брат-близнец Брайана.

— Он не может быть ее сыном! — крикнула Эмма. — Произошла какая-то ошибка. Мы должны что-то сделать!

Но Брайан Ходжкисс, строго поджав губы, отрицательно покачал головой.

— Я гражданка Великобритании, — заплакала Эмма. — Вы должны помочь мне!

— Прошу прощения… — Голос Брайана Ходжкисса звучал чопорно и холодно, как если бы невольным участием в этой запутанной истории он навлек на себя нешуточные неприятности. — Прошу прощения, но мы ничего не можем сделать. Поезжайте домой. Забудьте о том, что здесь случилось. Возможно, в Англии вы получите известия о своем ребенке.

— Пожалуйста, разрешите мне сдать образец ДНК на анализ! Может быть, это совпадение. Может быть, у ДНК Риччи существует не один аналог, а несколько.

— Не думаю, что все так просто.

— Я не уеду из этой страны без него!

— Должен предупредить вас, — заявил Брайан Ходжкисс, — что если вы снова вздумаете преследовать эту семью, вас арестуют.

— Тогда арестуйте меня прямо сейчас! — выкрикнула Эмма. — Я не уеду без своего сына! Если понадобится, я выкраду его!

Брайан обменялся взглядом с коллегой и заявил:

— Не советую вам делать этого, мисс Тернер. Кстати говоря, семья отправилась к своим друзьям. Из соображений безопасности, как вы понимаете. Они намерены вообще уехать отсюда в самом ближайшем времени. Дом уже выставлен на продажу.

— Они уезжают? — Эмма была потрясена. — Куда?

Брайан не ответил.

— Куда они уезжают?

Эмма ударила по столу кулаками. Карандаши и скрепки, лежавшие на нем, подпрыгнули и раскатились в стороны. Краешком глаза она успела заметить, что коллега Брайана вышел из кабинета. Большую часть стола занимал громоздкий монитор с выпуклым экраном. Эмма обхватила его обеими руками и потащила к краю стола.

— Я разобью его вдребезги, — предупредила она. — Клянусь! Я разобью здесь все окна до единого. Я не уйду, пока вы не ответите на мой вопрос.

— Мисс Тернер… — Брайан поспешил вернуть монитор на место. — Если вы не успокоитесь, мы вызовем полицию. Предупреждаю вас. Успокойтесь, иначе я прикажу вас арестовать.

Эмма снова вцепилась в монитор, и он закричал:

— Мисс Тернер!

За ее спиной раздался спокойный голос Рейфа:

— Эмма… Эмма, послушайте…

— Убирайтесь к дьяволу!

— Эмма, здесь вам больше нечего делать. Пойдемте со мной. Мы спокойно поговорим и что-нибудь придумаем.

— Оставьте меня в покое! — всхлипнула Эмма. — Мне следовало забрать сына еще тогда, возле дома, но вы заставили меня отступить. Если бы не вы, сейчас он был бы со мной!

Рейф попытался взять ее за руку. Эмма развернулась и изо всех сил оттолкнула его.

— Убирайтесь к дьяволу! — закричала она. — Убирайтесь, убирайтесь, убирайтесь!

Она снова толкнула его и, споткнувшись, едва успела ухватиться за письменный стол, чтобы не упасть.

Брайан сказал:

— Мистер Таунсенд, мне не остается ничего другого, кроме как вызвать…

— Подождите минутку, — перебил его Рейф. — Пожалуйста!

И вдруг силы оставили Эмму. Иссякли сразу и полностью, как последние капли воды, выжатые из губки. Все кончено, с удивлением осознала она. Наконец-то… Ее охватило чувство какого-то болезненного облегчения. Как будто губка отдыхала, набираясь сил, сухая и легкая. Все кончено… В душе у нее распрямилась туго сжатая пружина, спало напряжение, шептавшее ей, что они сочли ее сумасшедшей или лгуньей, что им всем все равно, поскольку в этом мире одни люди значат больше других. У одних была власть, а у других — нет, но так уж устроен свет. И как получить эту власть, Эмма не знала. Это была тайна за семью печатями, которую ей никогда не раскрыть. Равно как и другим, таким же, как она. Она была никто. Она была недостойна Риччи. Теперь Эмма знала это точно. Она оперлась на стол руками, которые как будто налились свинцом.

— Все в порядке, — прошептала она. — Все в порядке…

— Вы готовы уйти со мной? — спросил Рейф.

— Да.

Дверь кабинета с грохотом распахнулась. В комнату ворвались четверо мужчин и направились к Эмме. Рейф поднял руку.

— Она уже уходит, — холодно проронил он. — А ну, назад!

Должно быть, Брайан сделал какой-то знак, потому что вошедшие остановились.

— Вы в порядке, Эмма?

Рейф протянул руку, и ей пришлось опереться на нее. Ноги отказывались служить ей.

— Полагаю, это вы виноваты в том, что она вообще оказалась здесь, — заявил Брайан Ходжкисс Рейфу, когда они проходили мимо. — Не сомневаюсь, что у Лондона возникнут вопросы. — Он повысил голос, обращаясь уже к их спинам: — Есть достаточно причин для того, чтобы возбудить уголовное дело по поводу нарушения закона о служебной тайне. Такие дела надо расследовать по-другому.

Рейф пробормотал:

— Ну да, ну да…

— Мои планы изменились, — сообщил Рейф. — Я улетаю завтра.

Глаза у Эммы опухли и покраснели. Ей пришлось выбраться из постели, чтобы ответить на звонок. Прищурившись, она взглянула на часы. Начало седьмого. С улицы доносился шум дорожного движения и голоса. Значит, сейчас начало седьмого вечера, а не утра.

— Прошу прощения, — сказала она. Кстати, о чем они только что говорили? Голос у нее звучал глухо и хрипло, как если бы она подхватила простуду. — Что вы сказали?

— Я улетаю завтра, — повторил Рейф. — У меня самолет в семь утра. Немного раньше, чем я ожидал, но подвернулась возможность поработать за границей, и я не смог отказаться.

Эмма ничего не ответила.

— Вот так… — продолжал Рейф. — Похоже, до отлета мы не увидимся.

— Да.

— С вами все будет в порядке? — спросил он.

— Да. Спасибо вам.

— Я еще позвоню вам, — пообещал Рейф.

— Угу.

Она с трудом доползла до кровати. Он не позвонит. Она не могла его винить. Риччи не был его сыном. А для Рейфа наступило время двигаться дальше.

Линдси попыталась расспросить Эмму о ее поездке во Францию.

— Как вы узнали адрес Хантов?

Эмма промолчала.

— Вы же понимаете, что больше не должны так поступать, — предостерегла Линдси. — Иначе попадете в очень неприятную историю.

Эмма не обращала на нее внимания. Откинув голову на спинку дивана, она смотрела в потолок. Отныне они могли делать с ней все, что заблагорассудится. Теперь ей было все равно.

Следующие несколько дней ее квартира напоминала муравейник — сюда постоянно приходили какие-то люди. Явилась работница социальной сферы по имени Зиба, или что-то в этом роде, одетая в черное, словно собралась на похороны. Пришел и некий доктор Хьюз в темно-синем полосатом костюме. Он все время интересовался у Эммы, как она себя чувствует. Она ответила, что очень устала, но заснуть не может. Доктор Хьюз пообещал назначить ей слабое успокоительное, которое непременно поможет.

— Как вы отнесетесь к предложению лечь в больницу? — спросил он. — Ненадолго? Просто чтобы отдохнуть немного?

— Если вы считаете это необходимым, я лягу.

Доктор Хьюз записал что-то в карточке. Подумал и снова принялся писать. Врачи и полиция наверняка завели целую библиотеку, равнодушно подумала Эмма.

Доктор Хьюз пообещал:

— Мы вернемся к этому разговору попозже.

Однажды кто-то постучал в дверь. Открыв ее, Эмма увидела на пороге медсестру в синем. Она спала, и стук разбудил ее, так что несколько мгновений она никак не могла сообразить, что происходит. Значит, она все-таки попала в больницу? Но медсестра оказалась Розиной Алькарес. Она держала в руках пластиковую коробку «Тапперуэр», от которой соблазнительно пахло специями.

— Прошу прощения… — На лице Розины было написано беспокойство. — Надеюсь, вы не станете возражать, что я заглянула к вам на секундочку. Вообще-то я иду на работу, у меня ночная смена, но перед этим решила занести вам поесть.

И она протянула Эмме пластиковый контейнер.

— Рыба, — пояснила она, — с рисом и имбирем. Очень вкусно. И полезно для желудка.

— Большое вам спасибо, — отказалась Эмма. — Но я не голодна.

— Это национальное филиппинское блюдо, — сказала Розина. — Оно не всем нравится. Впрочем, если хотите, я могу принести что-нибудь типично английское.

— Нет, правда, мне что-то не хочется.

— Хорошо, — Розина кивнула. — Простите, что побеспокоила вас.

И она развернулась, чтобы уйти.

Эмме ничего так не хотелось, как закрыть дверь и снова забраться в постель. Но увидев, как Розина покорно кивнула, соглашаясь с тем, что ее общество оказалось нежелательным, и была готова молча унести обратно непрошеное угощение, Эмма испытала вдруг странное чувство вины.

Сделав над собой усилие, она спросила, глядя в спину Розине:

— Как поживает ваша дочь?

Розина оглянулась, и ее круглое лицо озарилось улыбкой. Она вернулась к двери в квартиру Эммы.

— У нее все хорошо, — с готовностью откликнулась она. — Она так выросла! У меня есть ее фотографии, их прислали несколько дней…

Она оборвала себя на полуслове и виновато понурила голову.

— Все в порядке, — сказала Эмма. — Я ведь сама спросила, так что не стану возражать, если вы расскажете о ней.

Но Розина только поправила ремешок сумки на плече и выразительно посмотрела на пластиковый контейнер.

Эмма спросила:

— У вас есть с собой ее фотографии?

— Одна есть. — Розина подняла на нее глаза. — Но вы и вправду не станете возражать…

— Пожалуйста. — Эмма распахнула дверь. — Пожалуйста. Мне хотелось бы взглянуть на вашу дочь.

Усевшись на диван, Розина порылась в сумочке и протянула Эмме фотографию. Снимок был сделан крупным планом, и с него смотрело личико улыбающейся полуторогодовалой девочки. У нее были темные глаза и пухлые розовые щечки. Она была одета во что-то белое — что именно, платье или топик, сказать было трудно. На фотографии виднелась лишь белая полоска ткани у нее на шейке. Девочка напоминала малиновку на снегу.

— Она у вас красивая… — По лицу Эммы текли слезы. — Очень красивая.

Розина расстроилась.

— Мне не следовало показывать вам ее фотографию.

— Нет, нет. — Эмма смахнула предательскую влагу со щек. — Я благодарна вам за это.

Но, похоже, душевные терзания Розины лишь усилились.

— А я ведь говорила им! — возбужденно воскликнула она. — Я говорила им, что вы должны лежать в больнице. Вам нельзя оставаться здесь одной. А полиция ответила мне, что да, конечно, но есть некоторые проблемы, которые должен решить кто-то еще. А этот доктор Хьюз, который приходил к вам, я знаю его по работе в больнице… Я встречаю его в коридоре и говорю: пожалуйста, осмотрите ее еще раз! А он отвечает: ах, вот как, теперь вы возомнили себя врачом и указываете мне, что делать!

Эмма слушала молча, про себя поражаясь тому, как много, оказывается, думала о ней Розина все это время. Как тихая, застенчивая соседка, не рассчитывая на благодарность и признательность, пыталась помочь ей, в то время как Эмма даже не подозревала ни о чем подобном.

— Вы очень добры ко мне, — сказала она наконец. Она провела по лицу рукой. — Взялись помогать мне… Со мной все будет в порядке. Честно.

— Вы уверены?

— Да.

Эмма чувствовала себя очень усталой. Она коснулась лица маленькой девочки на фотографии и сказала:

— А я ведь так и не спросила, как ее зовут.

— Ее зовут Эстелла.

— Эстелла… Какое красивое имя!

— Оно означает «звезда», — пояснила Розина. Немного поколебавшись, она добавила: — Если хотите, я могу оставить вам эту фотографию. — В глазах ее снова вспыхнуло беспокойство: она боялась, что опять сказала или сделала что-то не то. — Но только если вы хотите.

— Если вы можете оставить мне ее, я буду рада, — откликнулась Эмма.

Она поставила фотографию Эстеллы на низенький столик, рядом со снимком, с которого смотрел Риччи с монгольской прической. Два малыша улыбнулись друг другу.

— Я верю, что наступит день, когда они встретятся. — Теперь и в глазах Розины стояли слезы. Она пересела поближе к фотографиям. При этом она случайно коснулась ладони Эммы, и та не отдернула руку.

Небо над балконом потемнело. На востоке, над башней дома, засияли первые звезды. А на диване сидели две матери и в молчании смотрели на своих детей.

А однажды Эмма проснулась и обнаружила, что в квартире тихо и пусто. Куда-то исчезли люди в строгих костюмах. Не звучали чужие голоса. Вокруг не было ни души.

Эмма лежала на кровати и, раскинув руки и ноги, парила в тишине. Она висела в пустоте, в огромном белом шаре. Разум стал ее якорем. Голова у нее болела оттого, что она слишком долго пребывала в горизонтальном положении. Но вставать Эмме не хотелось. И спать тоже. Равно как и оставаться на месте. Ей не хотелось быть одной, но и приглашать к себе кого-то тоже не было желания.

Эмма протянула руку, и пальцы ее наткнулись на что-то, лежавшее на тумбочке у кровати. Она нахмурилась. Предмет громыхнул, когда она коснулась его. Эмма взяла его и снова откинулась на подушки, держа руку перед собой, чтобы иметь возможность рассмотреть его получше. Это оказалась маленькая коричневая баночка с крышкой. Баночка, которую дал ей доктор Хьюз. В ней лежали пилюли, которые, по его уверению, помогут ей заснуть.

Эмма приподнялась на локте и посмотрела в баночку через прозрачную крышку. По дну перекатывалось несколько капсул размером с крупное зернышко риса. Одна половинка каждой капсулы была красной, другая — зеленой. Она сняла крышку и вынула одну. Зажав ее между большим и указательным пальцами, она поворачивала ее то так, то этак, внимательно рассматривая. Сбоку было что-то написано — похоже, какой-то номер или что-то в этом роде. Эмма положила капсулу на язык. Безвкусная. Точнее, отдает пластмассой. Она проглотила капсулу. Во рту пересохло, но в конце концов она сумела протолкнуть ее вниз по пищеводу.

Эмма достала из баночки еще одну капсулу. На этот раз глотать ее она не стала, а разломила пополам. На одеяло посыпался беловатый порошок. Вынув третью капсулу, она раскусила ее. Вкус оказался настолько горьким, что Эмма моментально все выплюнула.

Решив достать очередную капсулу, Эмма обнаружила, что баночка опустела. Она перевернула ее и даже встряхнула. Пусто. Значит, ей оставили всего лишь три штуки. Похоже, первая капсула застряла где-то посередине пищевода. Она сделала еще одно глотательное движение, но таблетка не желала проваливаться в желудок. Эмма чувствовала, как плотно она застряла, и в горле у нее запершило.

Спустя некоторое время она все-таки вылезла из постели и направилась к холодильнику, чтобы выпить чего-нибудь и избавиться от таблетки, застрявшей в горле. Но в холодильнике было пусто. Кто-то вымыл и разморозил его, а дверь, чтобы та не закрылась, заклинил половой шваброй.

Эмма ненадолго задумалась. Потом она сунула ноги в кроссовки, подхватила сумку и направилась в универсам «Сэйнсбери».

Закрыто.

Пожалуй, сейчас намного меньше времени, чем она думала.

И что дальше? Эмма, расстроенная, стояла посреди улицы. Вообще-то можно вернуться домой. Но зачем? Там ее никто не ждет. Не ждет, чтобы его накормили, переодели, сменили памперсы или поиграли с ним. Так что она могла отправляться куда угодно. Воспользоваться предоставившейся возможностью. В конце концов, ведь именно этого она хотела, ведь так?

Эмма дошла до станции метро «Хаммерсмит» и села в первый попавшийся поезд, подошедший к платформе. Электричка «Истбаунд Дистрикт Лайн» шла на восток. Она сидела в уголке, рядом с тамбуром. Большинство мест в вагоне оставались незанятыми. Она заметила всего троих пассажиров. Они чинно сидели в строгих костюмах и читали газету «Метро». Вероятнее всего, клерки из Сити, спешащие на работу. А куда едет она? Эмма взглянула на карту, висевшую над окном. Может быть, выйти на одной из больших станций и сделать пересадку? Можно вообще уехать из Лондона куда-нибудь. Через несколько остановок будет вокзал «Виктория». Насколько она помнила, поезда с него отправлялись в южном направлении. К побережью.

Внезапно ей очень захотелось снова оказаться на морском берегу.

Маленький мальчик с кудрявыми светлыми волосиками, съезжающий по склону дюны…

Когда она вышла из вокзала, Брайтон показался ей очень светлым. Окружающие дома были раскрашены в кремовые, бледно-желтые или пастельные тона. Белизна неба подсказала Эмме, в каком направлении следует искать море. Прямо вниз с холма, через весь город, который буквально кишел людьми. Работали лавки и магазинчики, увеселительные заведения и рестораны. По причалам прогуливались отдыхающие. Эмма, сама не понимая почему, почувствовала разочарование. И море оказалось не таким, как она ожидала.

— Вам нужно сесть в автобус, который идет на восток, дорогуша, — подсказала ей добродушная женщина, мывшая пол в баре. — Там побережье намного спокойнее. Если вы ищете уединения, пожалуй, оно подойдет вам больше.

Женщина оказалась права. Сидя в автобусе и глядя в окно на то, как большие кремового цвета здания постепенно уступают место маленьким городкам, а затем и деревушкам, Эмма ощутила громадное облегчение. Наконец автобус прибыл на конечную остановку возле одинокого бара в какой-то невероятной глуши. На парковке сиротливо ютились два автомобиля. Вокруг не было ни души. Очевидно, время года для туристов оказалось неподходящим. Выходя из автобуса, Эмма подставила лицо каплям дождя.

В воздухе ощущался запах моря. Он долетал из-за гряды поросших травой и кустарником холмов, похожих на знаменитые дюны во Франции. На вершину вела едва заметная тропинка — точнее, канавка в песке. Сопротивляясь порывам ветра, Эмма, согнувшись, направилась по ней.

Шагая по тропинке, она не чувствовала, что поднимается, и только оказавшись на самом верху, с удивлением увидела, что море осталось где-то далеко внизу. Отсюда к пляжу вел не пологий склон — холм под ногами обрывался отвесным спуском, заканчиваясь у прибрежных утесов, о которые разбивались волны.

Эмма подошла к самому обрыву и заглянула вниз. Отвесно уходившие вниз стены сверкали ослепительной белизной. А море отливало голубизной — не обычной, небесной лазурью, а какой-то сюрреалистической, яркой бирюзой. Эмма, зачарованная, смотрела и не могла отвести глаз. Краски казались слишком яркими, чтобы выглядеть настоящими. Они походили на те, какие можно увидеть в детской комнате, — оставленные цветными карандашами.

Откуда-то из глубин памяти всплыло воспоминание: Эмма, совсем еще маленькая, играет в белой комнате с куклой, одетой в ярко-голубое платье. Где это было, она не знала — может, в соседском доме или на дне рождения у кого-нибудь из подружек. Она что-то напевала себе под нос, возясь с куклой.

Она была счастлива там.

Если захотеть, она может отправиться туда прямо сейчас.

Риччи вполне проживет и без нее. Он забудет мать. А она может оставить его, оставить детскую пухлость и ручки, которые обнимали ее за шею. Да и не сможет он держаться за нее всю жизнь, в конце-то концов. Руки сына разжались. В груди возникла щемящая пустота, и Риччи исчез. Когда она увидела его в следующий раз, он бежал по берегу, гоняясь за чем-то — воздушным змеем или собакой. Он стал старше — похоже, ему исполнилось десять, — и он был здоров, силен и счастлив. Волосы у него потемнели, зато улыбка Оливера осталась прежней. Он вытянулся, в движениях и речи чувствовалась уверенность, хотя язык и был ей незнаком. Небо нахмурилось. Он пробежал мимо, не узнав ее, и помчался дальше. Куда именно, Эмма не знала…

Небо стало еще темнее. Поднялся сильный ветер. Она больше не видела волн, зато отчетливо слышала их, с грохотом разбивающиеся о скалы. Эмма чувствовала приближающуюся бурю, как чувствуют ее животные. Тело ее, стряхнув оцепенение, трепетало. Разум сохранял кристальную чистоту и ясность, как только что вымытое стекло.

«Между твоей матерью и счастьем выросла стена, — сказала ей однажды бабушка. — Она появилась так давно, что понадобится нечто сверхъестественное, чтобы разрушить ее».

Эмма кончиком пальцев коснулась шрама на подбородке.

Восторженный ребенок, со всех ног бегущий к матери. Потрясение, когда мать оттолкнула ее. А когда Эмма ударилась об угол камина, все прочие чувства заслонил собой страх. Ее мать, смертельно бледная, вскакивающая с кресла. «Эмма… Эмма, с тобой все в порядке?» Голос ее звучал неестественно высоко и казался чужим. Она подскочила к дочери и подхватила ее с пола. Мать стояла, держа ее на руках, крепко прижимая к себе и баюкая. «Прости меня, прости меня, пожалуйста! — снова и снова повторяла она. Голос ее звучал приглушенно. Она зарылась лицом в волосы Эммы. — Я не знаю, что на меня нашло. Я люблю тебя, хорошая моя. Я люблю тебя. Ты даже не представляешь, как сильно я люблю тебя!»

Эмма не помнила, что именно говорила мать, но смысл был примерно таким. Зато она отчетливо помнила, как крепко мать прижимала ее к себе. В тот момент она очень испугалась — ей еще не приходилось видеть мать такой взволнованной. Одновременно ее охватил безудержный восторг, потому что все было как в рекламе стирального порошка, когда мать подхватывает дочку с постели и кружит ее в воздухе. Этот рекламный ролик очень нравился Эмме.

И сейчас мать стояла рядом с ней, чуть сбоку, и волосы ее, такого же цвета, как и у Эммы, трепал ветер.

Мне нужна была помощь, но я была слишком горда. Прости меня, девочка моя дорогая! Мне следовало настойчивее бороться за тебя.

Все в порядке, мам. Я знаю это. И всегда знала.

Ветер понемногу стихал. А внизу на скалы по-прежнему накатывались свинцово-серые волны.

Она будет драться за Риччи. Он будет расти у нее на глазах и будет помнить ее. Эмма еще не знала, как вернуть сына, но она непременно сделает это. Начало, и неплохое начало, уже положено, верно? По крайней мере, она знала, что он жив, и знала, где он и с кем. Ей было известно намного больше, чем родителям многих пропавших детей. И она всего лишь потерпела неудачу, а не поражение. Должен существовать какой-то способ вернуть Риччи, и она найдет его, чего бы ей это ни стоило. Она не сдастся и не отступит, пока не добьется своего.

Без четверти полночь. Нет смысла ждать автобуса в такое время. Эмма спустилась с промокшей насквозь дюны и направилась в деревушку. В окне одного из домов виднелась табличка с надписью «Имеются свободные места».

Женщина, открывшая на ее стук дверь, придирчиво оглядела Эмму с головы до ног в желтоватом свете лампочки на крыльце, после чего неохотно признала, что да, свободная комната у нее есть. Эмма решила, что подозрения хозяйки были вызваны тем, что она промокла до нитки. Или отсутствием багажа, или поздним временем, кто знает. Женщина провела ее через безукоризненно чистую, без единого пятнышка столовую с сосновыми шкафами и длинным столом посередине, застеленным белой скатертью, на котором уже были расставлены чашки и тарелки для завтрака. Она записала данные Эммы в большую тетрадь с обложкой под мрамор. Потом вынула из ящичка ключи и показала ей комнату, расположенную чуть дальше от кухни по коридору.

Эмма посидела у батареи отопления, чтобы согреться, чувствуя, как приятное тепло растекается по телу. Оказывается, до этого момента она и не сознавала, какой холодный ветер дул на вершине холма.

Очень странно, что мать пришла к ней именно здесь. После ее смерти Эмма продолжала жить, как будто ничего не произошло. Она не делала ничего из того, что полагается делать в случаях, когда умирает ближайший родственник. Она не плакала, не нюхала духи матери, не навещала ее могилу. Словом, вела себя совсем не так, как поступают, по их словам, другие люди. И даже не задумывалась почему. Смерть матери камнем легла ей на сердце. На какое-то время Оливеру удалось облегчить ей ношу, но после его ухода камень вернулся на место, став еще тяжелее прежнего. Вот только на этот раз она почти не обращала на него внимания, потому что уже носила под сердцем другую тяжесть — Риччи. «Почему она все время звонит мне?» — жаловалась она Джоанне, находя сообщения своей матери на автоответчике.

Теперь Эмма знала почему. Потому что ее мать тоже не сдавалась до самого конца.

От порывов ветра дребезжали и стонали оконные рамы, но с каждым разом все слабее. Здесь присутствие матери ощущалось не так сильно и осязаемо, как там, на вершине утеса. Но зато оттуда был виден и этот дом. А если посмотреть в сторону моря, то можно увидеть Францию.

Эмма прошептала:

— Если ты его видишь, скажи ему, что я иду. Скажи ему, чтобы он держался и потерпел еще немного.

Потом она сняла с себя одежду и разложила ее на кресле для просушки. Забралась в односпальную кровать и уснула, едва коснулась подушки. Сны ее не беспокоили.

Когда Эмма проснулась, в комнате было уже светло. Оказывается, она забыла задернуть красные полосатые занавески. На подоконнике стояла ваза с засохшими цветами. В окно ей видна была ветка дерева и кусочек бельевой веревки, на которой висели синяя мужская рубашка и несколько полотенец. Где-то неподалеку стучал молоток. Гулко залаяла, судя по звуку, большая собака. До нее долетели детские голоса:

— Сам ты…

— Нет, это ты…

Эмма, сообразив, что голоса к ее окну не приближаются, лениво потянулась под стеганым одеялом. Странно, но у нее болело все тело. Мышцы сводило судорогой, они ныли и протестовали так, словно она пробежала марафон или поднимала тяжести. Кроме того, Эмма изрядно проголодалась. Из коридора плыли соблазнительные запахи гренков и масла. Кстати, который час? Она подняла голову, но часов нигде не было видно. Интересно, куда она подевала свою сумочку? В ней лежал мобильный телефон, на дисплее которого отображалось и время.

Сумочка валялась в паре футов от постели, под стулом. Завернувшись в стеганое одеяло, Эмма, не вставая с кровати, потянулась к ней. Сунув внутрь руку, она принялась рыться в сумочке, перебирая пальцами ключи и ручки, пока наконец на самом дне не нащупала свой мобильник. Откинувшись на подушки, она поднесла телефон к лицу, чтобы взглянуть на экран.

Вздрогнув, она впилась взглядом в крошечный дисплей.

Двадцать восемь пропущенных вызовов.

Нахмурившись, Эмма села на постели.

И в это самое мгновение телефон зазвонил.

— Алло!

— Эмма!

Голос Рейфа.

— Эмма… — Он заговорил снова, не дав ей возможности ответить. — Где вы были? Я пытаюсь дозвониться до вас всю ночь. А вы просто взяли и исчезли. Я звонил в полицию, кому я только не звонил. Никто не знает, куда вы подевались.

Эмма была ошеломлена и сбита с толку. Он звонил ей всю ночь? Из Перу, Боливии или где он там сейчас?

— Я здесь, — наконец пробормотала она. — Все в порядке, я здесь. Я ничего не сделала…

Но Рейф снова перебил ее.

— У меня есть для вас весточка, — сказал он.

— От кого? — Она растерялась окончательно.

И Рейф ответил:

— От вашего сына.

Поезд из Брайтона прибыл на вокзал «Виктория» на две с половиной минуты раньше времени, указанного в расписании. Эмму вывел из оцепенения голос диктора, и она впервые за прошедший час подняла голову и огляделась по сторонам. Оказывается, за окнами вагона промелькнула уже южная часть Лондона, а она этого даже не заметила. Голубь, сидевший на опоре с кусочком хрустящей картофелины в клюве, в панике захлопал крыльями и сорвался с места, описывая судорожные круги, пока не поймал восходящий поток воздуха и не устремился к грязному стеклянному потолку вокзала.

Рейф, одетый в ярко-синюю куртку, уже поджидал ее в главном вестибюле «Виктории».

— Не могу поверить! — вырвалось у Эммы вместо приветствия. — Скажите, что то, о чем вы рассказали, мне не померещилось!

— Вам ничего не померещилось.

Он поспешно увлек ее в ближайшее кафе и усадил за столик у окна. Прежде чем направиться к стойке, он достал из кармана какую-то вещичку в пластиковом пакете и сунул ее Эмме в руку.

Эмма осталась сидеть, разглядывая содержимое пакета.

— Умираю с голоду, — заявил Рейф, снова появляясь у столика с подносом, уставленным тарелками. — Мой рейс отправлялся слишком рано, так что позавтракать я не успел.

Усевшись напротив Эммы, он придвинул к ней пластиковый стаканчик с кофе и начал сдирать целлофановую обертку с гигантской булочки с ветчиной и листьями салата.

— Дайте мне минутку, пока я расправлюсь с этой штукой, — попросил он. — А потом мы решим, что делать дальше.

Эмма твердо решила дать Рейфу поесть спокойно, но вскоре выяснилось, что это никак невозможно. В голове у нее роились, готовые сорваться с губ, тысячи вопросов. Ей нужно было заполнить слишком много пробелов. Что дальше? Что ей делать сейчас? Но прежде чем переходить к составлению плана, ей необходимо было многое выяснить.

— Откуда вы узнали их номер телефона? — спросила она, начав с первого вопроса, пришедшего в голову.

— Он был… — Рейф умолк с набитым ртом и помахал рукой. Прожевав очередную порцию, он продолжал: — Он был указан вместе с адресом, который прислал мой приятель Майк.

— Значит, вот где вы находились все это время… — вслух изумилась Эмма. — А вовсе не в Боливии.

— Да я, собственно, никогда и не утверждал, что лечу именно туда, — возразил Рейф. — Я упомянул лишь, что мне предложили работу за границей, от которой я не могу отказаться.

— Сад, который нужно было срочно привести в порядок, — медленно протянула Эмма, — в доме, неожиданно выставленном на продажу.

— Именно так, — согласился Рейф. — Прямо как по заказу, и именно то, что надо, вы не находите?

Он отпил глоток кофе.

— Я не сказал, куда еду, — заявил он, — потому что не хотел, чтобы вы возлагали на меня слишком уж большие надежды. Откровенно говоря, я весьма смутно представлял себе, что буду делать. В конце концов, все могло оказаться лишь напрасной тратой времени.

— Как вам удалось уговорить их нанять вас? — спросила Эмма.

— Я заявил Дэвиду Ханту, что я — эмигрант из Великобритании, садовник, который предлагает свои услуги по ландшафтному дизайну владельцам особняков, которые говорят по-английски. Включая и предпродажную подготовку их земель.

— А если бы он поинтересовался, откуда у вас его номер телефона?

— Тогда мне пришлось бы рискнуть и ответить, что я знаком с их агентом по продаже недвижимости. К счастью, он не стал расспрашивать меня об этом.

В сущности, как стало ясно из дальнейших пояснений Рейфа, Дэвида Ханта не слишком интересовало состояние его сада.

— Да, его не помешает слегка привести в порядок, — невнятно согласился он, когда Рейф полюбопытствовал, на какой объем работы он может рассчитывать.

— Понадобится не меньше двух дней, — твердо заявил Рейф. — Подстричь лужайки, выполоть сорняки, подрезать живые изгороди и прочее в том же духе. Вот увидите, поместье будет смотреться намного лучше. Сад — это первое, на что обращают внимание покупатели.

— Пожалуй, вы правы, — согласился Дэвид Хант. — Но дело в том, что у нас есть садовник.

— Вот как.

Чертов засранец!

— Да. И, честно говоря, я не понимаю, почему сейчас его нет. Он хороший, добросовестный работник. Мы какое-то время отсутствовали, и, очевидно, это сказалось на состоянии сада. Но вы, безусловно, правы, я немедленно ему позвоню.

— Ладно. — Рейф тщетно пытался изобрести другой способ, который позволил бы ему попасть в дом. Как назло, в голову ничего не приходило. — Хорошо. Как вы отнесетесь к тому, если я все-таки оставлю вам свои координаты? На всякий случай.

— Ну конечно! — откликнулся Дэвид Хант.

Рейф продиктовал ему свой номер телефона, и Хант повторил его. Но станет ли он его записывать, чтобы не забыть?

— Благодарю вас за то, что позвонили мне, — сказал он.

— Нет проблем. Пустяки.

Клик. В трубке раздались короткие гудки.

Но не прошло и часа, как Дэвид Хант перезвонил Рейфу.

— Вы не поверите, — сообщил он, — но нашему бедолаге садовнику должны сделать какую-то операцию. И после нее он не сможет работать в течение еще шести недель. Так что теперь, когда вы подсказали мне выход из положения, мы, пожалуй, будем рады нанять вас.

— Боги были на нашей стороне, — заметил Рейф, откусывая изрядный кусок от своего огромного бутерброда.

— Неужели у вас не было никакого плана? — поинтересовалась Эмма. — Ни малейшего представления о том, что вы собираетесь делать?

— Нет, конечно, Господь свидетель. Я был уверен только в одном: если даже они и разрешат мне приблизиться к своему дому, то при этом ни на секунду не выпустят Риччи из виду. Я даже не знал, живет ли он по-прежнему с ними.

Эмма снова опустила взгляд на маленький пакетик, который держала в руках, и разгладила прозрачный полиэтилен. Она не променяла бы его на все сокровища мира!

— А я думала, что вы мне не верите, — пробормотала она. — Не верите в то, что он — мой сын.

— Я хотел верить вам. — Охваченный волнением Рейф подался вперед. — И я знал, что вы сами верите в это.

Я просто не мог понять, как все это стыкуется с результатами анализа ДНК. Мне даже пришло в голову, что вы, может быть, просто убедили себя в том, что это Риччи. Вам столько пришлось выстрадать, что это вполне естественно. Собственно, я прекрасно вас понимаю… — Он не стал развивать свою мысль дальше.

— Все нормально, — пришла ему на помощь Эмма.

— Простите меня, — сказал он. — Я не собирался…

— Все нормально, — повторила она.

Еще один взгляд на пакетик, лежащий у нее на коленях. Выяснение отношений может подождать. Сейчас не время говорить об этом.

Впрочем, прошло совсем немного времени, и она выслушала рассказ Рейфа о том, какие мысли занимали его, пока с рюкзаком у ног он сидел в зале ожидания в аэропорту. Полиция настоятельно рекомендовала ему не лезть больше в это дело. «Вы совсем не знаете эту женщину. Не советуем нарушать закон ради нее». Тем более что в его кармане уже лежали авиабилеты в две страны.

Не сдавайся и не опускай руки. Или же просто пройди мимо. Еще не поздно принять правильное решение.

Для чего он делает это? Почему не может расстаться с этой женщиной? Да, поначалу он испытывал чувство вины и жалел Эмму. Она поразила его своей незащищенностью и детской наивностью, но сейчас, похоже, он увяз в этом деле намного глубже, чем намеревался. Как может этот малыш во Франции оказаться Риччи? Все доказательства противоречили этому предположению. Результаты анализа ДНК. Все остальное. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять — мальчик не тот.

И о чем, черт возьми, он думал, когда вот так запросто пригласил Эмму полететь с ним в Южную Америку? Собственно, он ожидал, что она посоветует ему засунуть свое приглашение в одно место, и она так и сделала. В качестве оправдания можно было сказать лишь, что таким способом, по-дурацки и не подумав, он пытался дать ей понять, что она — хорошая мать, чтобы там она о себе ни говорила.

Потому что стоило послушать, как она отзывалась о Риччи! Она знала о сыне все. Эмма ничуть не походила на бестолковую, беспечную и жестокую мамашу. И она отнюдь не была дурочкой. Значит, ее уверенность должна была иметь под собой какие-то основания!

А взять эту историю, которую она рассказала ему, как пошла к своему участковому врачу и заявила, что собирается убить Риччи. Громкие слова, этого нельзя отрицать. Но сказать — еще не значит сделать. Говорить о том, что она собирается убить его, и осуществить свои намерения — большая разница, А потом участковый врач перепугалась до смерти и помчалась в полицию, чтобы заложить Эмму, уверяя всех в ее неадекватности. Глупая женщина! Если она действительно так думала, то почему не выполнила свою работу, за которую ей платят деньги, и не попыталась помочь Эмме? Кстати, как насчет клятвы Гиппократа, которую дают врачи относительно того, что будут свято хранить секреты и тайны своих пациентов? Или это касается только священников?

И полиция, надо заметить, с радостью ухватилась за эту версию, которая представлялась им ответом на все вопросы. Впрочем, Рейф не мог их за это винить. Такова уж человеческая природа: всегда выбирать самый легкий путь.

— Этот детектив-инспектор Хилл еще тот жук, — сказал Рейфу его приятель Майк. — Отрабатывает от и до, приходит на работу вовремя и уходит тоже, но сделать лишний шаг — боже упаси! Твоей подружке не повезло. Похоже, на ее стороне не так уж много людей, верно?

— Да, — ответил Рейф. — Ты прав.

— А каков твой интерес в этом деле? — В голосе Майка явственно прозвучало любопытство.

Рейф задумался, прежде чем ответить.

— Думаю, во всем виноваты цыплята, — наконец сказал он.

Это не было ложью. Он действительно чувствовал себя виноватым перед теми цыплятами. Он уволился во время стажировки, и причиной тому стало безоговорочное признание полицией бумажных отчетов, из которых следовало, что с цыплятами обращаются должным образом — Европейская директива номер такой-то и прочая туфта, — посему они разогнали тех, кто вздумал протестовать против нарушения прав животных, и отказались проводить дальнейшее расследование. И фирма продолжала работать. Прошел еще год, прежде чем какой-то сердобольный гражданин пробрался туда и заснял на пленку рабочих, которые во время обеденного перерыва играли в футбол живыми цыплятами, безжалостно гоняя беззащитных созданий по бетонному полю, швыряя их о стены, ломая им крылья и шеи.

Он ушел, чтобы доказать свою правоту. Хотя лучше бы он остался и чем-нибудь помог.

Черт возьми! В конце концов, это мог быть совсем и не Риччи. Но Рейф понимал, что не успокоится, пока не будет знать наверняка. Кроме того, ему больше нечем было заняться. В последнее время ему совершенно не хотелось возвращаться в свою вшивую, задрипанную квартирку над лавкой, торгующей кебабом на вынос, которую он делил вместе с Нейлом, поэтом. Поэтом и стойким поклонником марихуаны. Рейфу все чаще казалось, что дни тянутся невыносимо долго. Скандалов удавалось избежать только потому, что он собирался уехать. Но как убить время в ожидании авиарейса? Отправиться кататься на велосипеде. Развлекаться решением судоку. Выпить пару кружек пива с приятелями. Почему-то, когда он был еще маленьким, ему казалось, что уж в этом-то возрасте его жизнь будет намного интереснее.

Итак, он отправляется во Францию. И увидит этого малыша еще раз, собственными глазами. И если окажется, что это не Риччи, он сможет со спокойным сердцем забыть обо всем и двигаться дальше.

Южная Америка. Палатки под навесом. Пустыня на спине лошади. Водопад Игуасу. «Полифилла»[17], чтобы заполнить пустоту в душе. Он будет бродить по горам и дождевым лесам, созерцая жизнь во всех ее проявлениях. А когда надоест одиночество, можно будет отправиться в большой город и предаться любому пороку, какому он только пожелает. Замариновать собственные мозги. О таком путешествии можно только мечтать.

Рейф появился в Сен-Бурдене после полудня. Он въехал в высокие железные ворота, поднялся на холм по обсаженной деревьями подъездной аллее и, увидев дом Хантов, присвистнул от удивления. Он уже бывал здесь раньше, но тогда не обратил особого внимания на поместье. А вот сейчас… Словом, следовало признать, эта груда кирпичей производила внушительное впечатление. Три этажа, выложенные из того же камня, что и светло-желтая колоннада ворот. Множество окон, обрамленных светло-голубыми жалюзи, стекла которых в лучах солнца отсвечивали черным. Красная черепичная островерхая крыша казалась розовой.

Рейф остановил автомобиль перед домом и заглушил двигатель. Тишина опустилась на него подобно толстому зеленому одеялу. Тишина такого рода, какую можно купить только за большие деньги, — ни голосов, ни шума машин, лишь жужжание случайных насекомых и стрекот кузнечиков. Рейфу оставалось только надеяться, что это не свидетельство того, что он прибыл слишком поздно. Он вылез из машины. Три каменные ступеньки, ведущие к деревянным входным дверям, были сплошь заставлены апельсиновыми деревьями в квадратных деревянных кадках. Рядом с дверью, под виноградной плетью, виднелась кнопка дверного звонка. Рейф нажал ее и услышал, как где-то в глубине дома прозвучал самый обычный перезвон: динг-донг. И снова воцарилась зеленая тишина. Он стоял на ступеньках перед запертой дверью, оглядываясь по сторонам. Единственная машина в поле зрения была его собственной. Перед домом росла ива, бросая тень на вымощенный слюдяным песчаником двор, белый столик с витыми стальными ножками и такими же стульями. Недоставало лишь кувшина с лимонадом и молоденькой девушки в платье с оборками.

Никто не спешил ответить на звонок в дверь. Куда же подевались Ханты? Отправились по магазинам за покупками? Или выехали отдохнуть на природе? Взяли с собой мальчика и улетели в Австралию? Но тут внутри дома послышались шаги, и дверь открыла высокая стройная женщина, одетая по случаю жаркой погоды в белые брюки и бледно-зеленую блузку. Она придержала дверь и вопросительно взглянула на незваного гостя.

— Привет! — Рейф нацепил на лицо самую обезоруживающую и приветливую улыбку, которая, по его мнению, приличествовала садовнику. — Меня зовут Рейф Таунсенд. Давеча я разговаривал с мистером Хантом насчет того, чтобы немножко привести ваш сад в порядок.

— Да, мой муж упоминал об этом, — сказала женщина. — Я миссис Хант.

Миссис Хант — или Филиппа, поскольку он знал ее под этим именем — выглядела очень прилично для своих лет, коих набралось, очевидно, чуть более сорока. Женщина сохранилась исключительно хорошо. Ухоженная, холеная, с тонкими ниточками бровей. Однако в ее взгляде и голосе, в отличие от супруга, читалось и звучало подозрение.

— Мне очень жаль, — заявила она, — но обыкновенно мы просим своих работников, даже временных, представить рекомендации. В последнее время мы были очень заняты, и, к несчастью, только сегодня утром муж вспомнил о вашей договоренности и рассказал о ней мне.

Ну ладно. Будь он цирковым артистом, можно было бы смело сказать, что Рейф ощутил себя канатоходцем, идущим по стальному тросу под самым куполом цирка. Ему ничего не оставалось, как только мило улыбнуться в ответ.

— Понимаю, — согласился он. — В наше время никакие предосторожности нельзя счесть излишними. — Он принялся демонстративно разглядывать крапиву, ростки которой нагло пробивались в щелях между каменными плитами нижней ступеньки. — Но, разумеется, если вам нужны рекомендации, я с удовольствием их предоставлю.

Взгляд миссис Хант тоже переместился на заросли крапивы. Затем она взглянула в сторону ворот, на табличку с надписью «Продается», выставленную агентом по недвижимости. На мгновение на лице ее появилось отсутствующее выражение.

Потом она снова впилась глазами в Рейфа.

— Где вы живете? — спросила она.

— Я квартирую в Домме, — солгал Рейф, наугад назвав деревушку, которую видел на карте. Она находилась достаточно далеко отсюда, чтобы Филиппа могла быть с кем-нибудь знакома или пожелала узнать, на какой именно улице он проживает. Во всяком случае, он на это надеялся.

— Домм, — задумчиво протянула миссис Хант. — Это не у них на холме чудесный рынок?

— В самую точку, — согласился Рейф. — Овощи там просто потрясающие. По субботам я обычно наведываюсь туда за покупками.

— В самом деле? — На лице миссис Хант было написано удивление. — А я думала, что они работают только по четвергам.

— Нет, теперь все по-другому.

— Как интересно…

Затем миссис Хант принялась разглядывать одежду Рейфа. Он был обут в тяжелые коричневые ботинки. Они все еще были заляпаны землей и компостом, оставшимися после его последней работы.

— Если я решу нанять вас, — сообщила она, — то хотела бы для начала ознакомиться с вашими рекомендациями.

Он выиграл. Выиграл! Она проглотила наживку.

— Нет проблем, — беззаботно откликнулся Рейф.

Помедлив, Филиппа Хант распахнула дверь пошире. Едва переступив порог, Рейф принялся внимательно осматриваться по сторонам, стараясь ничего не упустить из виду. Коридор тянулся в высоту на добрых два этажа, пол был выложен кремовой и светло-голубой плиткой. С потолка на длинной цепи свисал железный канделябр с восковыми свечами, причем свисал так низко, что при желании его можно было коснуться рукой. Под массивным зеркалом в золоченой раме стоял столик с мраморной крышкой на резных позолоченных ножках. Остальная мебель была сработана из темного дерева: вешалки для шляп и комоды, а вдоль одной из стен стояла скамья, похожая на церковную.

— Будьте любезны, назовите номер телефона, по которому я могу получить ваши рекомендации. — Филиппа остановилась позади него с карандашом в руках.

Рейф дал ей номер агентства по ландшафтному проектированию, с которым сотрудничал в Англии. Он надеялся, что она удовлетворится этим и не станет настаивать на том, чтобы получить отзывы и о его якобы работе во Франции.

Как он и предполагал, первым делом Филиппа позвонила в справочное бюро, дабы убедиться, что номер, который он ей назвал, действительно принадлежит агентству. После этого она куда-то вышла, очевидно, чтобы без помех поговорить с представителем ландшафтного агентства. Рейф воспользовался представившейся возможностью, чтобы продолжить разведку местности. В коридор выходили пять дверей, включая ту, за которой скрылась Филиппа. В глаза ему бросилась лестница из полированного камня с железными перилами. На полпути лестница изгибалась вправо, так что куда она вела, он со своего места видеть не мог. Нигде никаких следов присутствия ребенка. Никаких фотографий. И тут, уже расслышав стук каблучков Филиппы, возвращающейся в коридор, Рейф заглянул под мраморный столик и увидел пару детских резиновых сапожек, испачканных в грязи.

В дверях, закрывая на ходу мобильный телефон, появилась Филиппа.

— Ваши рекомендации вполне удовлетворительны, — объявила она. — Когда вы можете начать?

— Сегодня, если не возражаете, — спокойно ответил Рейф.

— Прекрасно! — Филиппа выдвинула ящик комода и вынула из него связку ключей. — Пойдемте, я покажу вам, где хранятся садовые принадлежности.

И она вывела его наружу через входную дверь.

— Вижу, у вас есть дети, — обронил Рейф, показывая на сапожки, когда они проходили мимо столика.

— Да, есть.

Филиппа закрыла за ними дверь. Рейф спустился следом за ней по ступенькам. Как он ни старался, но придумать очередной вопрос о детях, который не возбудил бы ненужных подозрений, не смог.

Они свернули за угол дома, где глазам их предстал поросший травой огороженный забором участок, похожий на вольер для собак, с небольшой горкой посередине, на вершине которой росло одинокое дерево. Затем они пересекли выложенную каменными плитами площадку и подошли к низкому белому зданию.

— Вот здесь Франк, — Филиппа произнесла имя как Фррронк, — хранит садовый инвентарь.

Она отперла ключом два отдельных замка. Внутри оказалась длинная, выкрашенная в белый цвет комната, одну стену которой от пола до потолка занимали полки. Похоже, Франк был педантом и вообще любителем порядка. На крюках, строго по размеру, висели садовые ножницы, сверкающие и чистые. Вдоль стены выстроились тяпки и грабли. На полках теснились коробки с гербицидами и удобрениями. Под ними, аккуратно скрученные в бухты, лежали шланги. Рейф окинул беглым взглядом их темно-зеленые кольца.

— Вон там вы найдете кухню и уборную, — Филиппа кивком головы указала на дверь. — Кухня самая обычная, но в ней есть микроволновая печь на случай, если вам понадобится разогреть что-нибудь.

Другими словами, в большом доме ему делать нечего.

— Как, по-вашему, с чего я должен начать? — поинтересовался Рейф.

— Франк всегда составлял список первоочередных дел. — Филиппа показала ему листок с машинописным текстом на стене. — Он выполняет все работы по очереди. Но поскольку он отсутствует уже довольно давно, то, пожалуй, вам придется заниматься всем сразу.

Список был составлен на французском. Рейф с умным видом покивал головой, скрестив руки на груди и покусывая нижнюю губу. При всем желании он не мог прочесть ни слова.

— Как вы, должно быть, поняли, — продолжала Филиппа, — вашей главной задачей будет подстричь траву на лужайках вокруг дома, убрать сорняки, а также привести в порядок огород позади особняка. Вон там, за деревьями, находится ферма по разведению гусей, но на ней Франк, естественно, садоводством не занимался. — Она взглянула Рейфу в лицо. — Муж сказал, что вы рассчитываете управиться за пару дней.

— Правильно, — согласился Рейф. — Скажем, если я закончу к понедельнику?

— Прекрасно.

Филиппа развернулась, собираясь уходить.

— Когда вы планируете уехать? — поинтересовался Рейф, надеясь разговорить ее.

Женщина помедлила, прежде чем ответить.

— Через пару недель.

— Переезжаете в какое-нибудь славное местечко?

Миссис Хант обвела полки многозначительным взглядом.

— Газонокосилки стоят в отдельном сарае позади дома, — сказала она. — Та, которой можно управлять сидя, сломалась, но, по-моему, Франк починил ее. Если возникнут какие-нибудь проблемы, дайте мне знать.

И она зацокала каблучками по плитам двора, направляясь обратно в дом.

— Хорошо, хозяйка. Я вас понял.

Рейф обвел комнату взглядом. Собственно, он не представлял, что ищет. Детские вещи, может быть: принесенные сюда за ненадобностью старые кроватки или коляски. Коробки с фотографиями. Но на глаза ему попадались лишь гербициды и лейки для полива.

В комнате была еще одна дверь, помимо той, что вела в кухню и уборную. Рейф подошел и открыл ее. За ней оказалась большая комната, вдоль одной стены которой протянулись полки и прилавок. Полки были забиты пустыми банками и пластиковыми канистрами и контейнерами, покрытыми толстым слоем пыли. Пластиковая накидка закрывала какой-то предмет на прилавке. Рейф поднял уголок, чтобы взглянуть, что там такое. Кассовый аппарат. Совершенно очевидно, что комната использовалась, во всяком случае некоторое время назад, как магазин или лавка. У некоторых канистр на боку красовались надписи: «Ferme des Chassuers: Huile de Noix», «Fermes des Chasseurs: Foie Gras»[18].

Foie gras[19]. Вот, значит, для чего здесь держат гусей. Бедняги… Но маленькая сельская ферма, подобная этой, никак не могла приносить Хантам деньжищи, какими, похоже, они располагали. Вероятно, Дэвид был важной шишкой в Сити, а Филиппа, чтобы не сойти с ума от безделья, занималась фермой.

Ладно, не будем терять времени. Ему надо заняться чем-нибудь, чтобы хозяева видели, что он работает. Рейф выкатил из сарая газонокосилку, решив, что сегодня примется за лужайки позади дома. За лужайками тянулись стройные ряды яблонь и грецких орехов, а позади них виднелись поля темно-зеленой кукурузы. Нигде, насколько хватало глаз, не валялись детские игрушки. Не было видно ни детских горок, ни качелей, ни грузовичков, мячиков или машинок. Вообще ничего. Складывалось впечатление, что дети здесь никогда не жили. Хотя не исключен вариант, что хозяева уже просто упаковали все вещи, включая игрушки.

Закончив подстригать траву, Рейф взял мотыгу и направился к обнесенному забором огороду. Здесь он столкнулся с очередным проявлением педантизма Франка, а заодно и его организаторских талантов. Хвостики морковок выстроились стройными рядами, как солдаты на параде. Помидоры, однако, валялись на земле вместе с плетями, согнувшимися под их тяжестью, переспелые и гнилые. Тыквы пребывали в несколько лучшем состоянии, но и их нужно было подвязать и отобрать созревшие. Впрочем, Рейф не планировал тратить много времени и сил на сбор урожая. Главная его задача состояла в том, чтобы придать поместью приличный, ухоженный вид. Он выполол сорняки и собрал гнилые фрукты, после чего повез их на кучу компоста возле сарая с инструментами. Проходя с тележкой мимо дома, он всякий раз старался выбрать другой маршрут, чтобы иметь возможность заглянуть в окна особняка. Поначалу, идя мимо, он лишь скользил по ним взглядом, небрежно повернув голову. Но затем, видя, что большинство комнат пусты, он, отбросив всякую осторожность, стал подходить ближе и откровенно заглядывать внутрь. Куда подевались обитатели особняка? Дом как будто вымер. Но ведь хотя бы Филиппа должна быть где-то рядом. Получается, она или сидела наверху, или находилась в какой-нибудь комнате на первом этаже, где не было окон. Впрочем, с таким же успехом она могла и уехать по делам, а он просто не заметил ее отъезда.

Дождавшись вечера и решив, что на сегодня хватит, он поставил тележку и тяпку в сарай и нажал кнопку дверного звонка, чтобы сообщить Хантам, что уходит. Никакого ответа. Но где бы они сейчас ни находились, в отъезде или скрывались внутри, Рейф, после того как убрал рабочие инструменты в сарай, не мог больше околачиваться возле дома, не возбуждая подозрений. Кроме того, он положительно умирал с голоду. За весь день у него маковой росинки во рту не было.

Отойдя от дома, Рейф сел в машину и поехал в деревушку, отстоявшую от особняка на добрых двадцать миль, и снял комнату в местном пансионе, приютившемся под стенами еще одного древнего средневекового замка. В пиццерии под каменными сводами арки он быстро расправился с двумя порциями чесночного хлеба и двенадцатидюймовой пиццей с шампиньонами и острой колбаской. Затем, заказав бутылку светлого пива, Рейф перебрался за столик на наружной террасе, выходящей на простор деревенских полей. Солнце уже скрывалось за макушками далеких деревьев, окрашивая стены замка в огненно-оранжевый цвет.

Итак, подведем итоги. Какого черта он здесь делает?

Даже если он увидит мальчика, то как узнает, чей тот сын — Хантов или Эммы? С собой фотографии Риччи у него не было, хотя он и видел парочку его снимков. То, что он не додумался захватить с собой хотя бы один, представлялось ему теперь верхом идиотизма. Однажды Эмма обмолвилась, что малыш очень похож на ее бывшего воздыхателя, которого Рейф, естественно, и в глаза не видел. Кроме того, несмотря на все наивные надежды, вряд ли ему повезет стать невольным свидетелем изобличающих разговоров между Филиппой и ее супругом. В конце концов, чего он, собственно, ожидал? Что ворвется к ним в комнату, когда они, запрокинув головы, дьявольски хохочут, приговаривая: «Ха-ха, как ловко мы все провернули?» Эта парочка, судя по всему, не привыкла выносить сор из избы и все время держалась настороже. Впрочем, их поведение выглядело вполне естественным, особенно если они только что похитили чужого ребенка. Хотя, с другой стороны, такая реакция вполне свойственна представителям элиты среднего класса, которые целый день способны ходить с кислой физиономией и поджатыми губами, как будто в задницу им засунули вешалку для одежды.

Рейф отхлебнул глоток пива и подержал его во рту, прежде чем проглотить.

Эмма… Эмма Тернер… Что такого было в этой женщине? Почему он так уверовал в то, что она не может ошибаться, — в отличие от здешней публики, с которой ему пришлось иметь дело? В отличие от Хантов, носа не казавших из своего каменного, притихшего особняка. В отличие от их семьи, соседей, полиции. Черт возьми, получается, даже лаборатория ошиблась с анализом ДНК! Эмма, готовая ощетиниться и напасть на любого, подозрительная, неприветливая, легко выходящая из себя и ранимая… Только теперь Рейфу пришло в голову, что своим приездом сюда он может оказать ей медвежью услугу. Не исключено, что они оба придавали слишком большое значение слову «Бержерак». Быть может, Эмма что-то напутала или не расслышала. Женщина в кафе вполне могла произнести что-то совершенно другое. И оказаться совершенно другой женщиной она тоже вполне могла.

Легкое и приятное пиво сорта «Кроненбург» холодной струей устремилось в желудок. Рейф запрокинул голову. После сегодняшней ударной работы плечи у него изрядно болели. Он вдруг обнаружил, что не мигая смотрит в небо над головой. Буйство темно-фиолетового и оранжевого. Луны сегодня ночью не будет.

Он вспомнил день, когда они побывали на песчаной дюне. Тот вечер, когда он привез ее назад в Бержерак и они стояли в коридоре возле ее комнаты в лунном свете, падающем из окна. Те несколько мгновений, когда ее враждебность вдруг улетучилась и он на краткий миг увидел… отважную, стройную, ранимую и милую женщину которая…

Рейф выпрямился на стуле и отпил еще пива.

Ну хорошо. Если он и дальше намерен продолжать поиски, ему обязательно нужно попасть в дом. Разведать, что к чему Постараться выяснить, куда собрались переезжать Ханты. Он мог сказать, к примеру, что случайно повредил водопроводную трубу и заглянул узнать, есть ли в доме вода. Или что его ударило током во время работы с газонокосилкой и он испугался, что с ним может случиться сердечный приступ.

Или он может бросить все к чертовой матери и еще успеть на рейс до Ла-Паса…

Рейф снова глотнул пива. Перевел взгляд на бутылку. Интересно, где они его варят? Это же самое пиво он пил в Лондоне, но там оно не было и вполовину таким вкусным.

Стены замка между тем сменили цвет на пурпурно-красный.

Нет. Он еще не готов уехать. Он останется и закончит то, ради чего явился сюда.

На следующее утро он приехал в поместье к семи утра и сразу же принялся подстригать траву на лужайке, полого спускавшейся от дома к воротам. Время от времени Рейф поглядывал на окна особняка. По-прежнему никаких признаков жизни. То ли хозяева еще спят, то ли затаились внутри, то ли уже уехали по делам, кто знает?

В его распоряжении оставался один день. Понемногу Рейфа охватывало отчаяние. Ему казалось, что Риччи — если тот малыш и в самом деле был Риччи — больше нет здесь. С таким же успехом он может вообще больше не увидеть ни Филиппу, ни Дэвида. Положим, ему все равно придется встретиться с кем-нибудь из них, чтобы получить деньги за работу, но почти наверняка это будет быстрая передача конверта из рук в руки — и до свидания. Но ведь должен же существовать какой-нибудь способ завязать разговор! Получить необходимую информацию, не рискуя показаться назойливым и подозрительным.

А пока нет смысла бродить вокруг дома, раз там никого нет. Рейф вооружился шпалерными ножницами, спустился к воротам и принялся срезать тяжелые ветви, нависавшие над стенами, поглядывая через очки на дорогу, чтобы не пропустить автомобиль, въезжающий в поместье или выезжающий отсюда. Руки его механически делали свое дело, в то время как он напряженно размышлял. Кого из этих двоих легче расколоть? Филиппу или Дэвида? Судя по разговору по телефону, Дэвид показался ему типом, из которого, надавив, можно выудить нужные сведения. Но пока лицом к лицу он встречался только с Филиппой.

В конце концов, он мог силой вломиться в дом. Но что это даст? Помимо, разумеется, того, что он попадет в лапы к жандармам, которые с радостью им займутся?

Время приближалось к полудню. Солнце нещадно палило с безоблачного неба. В горле у Рейфа пересохло от жажды и першило от пыли. Он отложил ножницы в сторону и направился к садовому домику, чтобы напиться.

Подходя к дому, он делал вид, что старательно выковыривает из пальца занозу. И только завернув за угол, Рейф поднял голову. Испуганно охнул, вскинул руки, словно увидел Дамиена из фильма «Омен», и попятился.

Перед ним в огороженном, поросшем травой загончике, яростно затягиваясь желтой соской-пустышкой, сидел Риччи…

— Меня чуть кондрашка не хватила, — признался Рейф Эмме. — Все утро я думал о детях, так что когда увидел перед собой одного из них наяву, это стало потрясением.

— Как он выглядел? — прошептала Эмма.

Рейф так подробно и живо описал ей эту сценку, что она как будто сама перенеслась туда. Исчезла пахнущая яичницей кафешка на вокзале «Виктория», замерли вдали голоса туристов и шипение подогреваемого молока. Эмма оказалась в том самом саду, во Франции.

— Он выглядел замечательно, — ответил Рейф. И добавил: — Он очень похож на вас.

Эмма говорила, что мальчик похож на ее бывшего парня, но на самом деле он был точной копией ее самой. Уменьшенной, светловолосой, мужского пола, но тем не менее копией. Те же глаза, темно-синие, с опрокинутыми уголками. Та же линия губ, причем нижняя губка, будучи полнее верхней, забавно оттопыривалась.

Прошлый раз, когда он был здесь с Эммой, Филиппа Хант обеими руками прижимала малыша к груди, так что у Рейфа не было возможности внимательно рассмотреть его. А теперь он разглядывал его в упор. Он смотрел, как ребенок играет с чем-то в траве, и тень последних сомнений растаяла.

Это был он. Ребенок Эммы.

Рейф откашлялся, чтобы избавиться от привкуса пыли в горле. Причем откашливался столь усердно, что на глаза у него навернулись слезы. Сказать, что он удивился, вот так, неожиданно, наткнувшись на ребенка, оставленного без присмотра, — значит ничего не сказать. Особенно учитывая, как потрясающе несправедливо обошлись с Эммой и что она отдала бы все на свете, чтобы оказаться здесь. Он еще раз откашлялся. В горле все еще стоял привкус пыли.

И что теперь?

В заборе была калитка из деревянных прутьев. Рейф внимательно наблюдал за Риччи сквозь ограду. Малыш по-прежнему рассеянно возился с чем-то невидимым в траве, тыкая туда ручонкой и явно не собираясь вставать. Он сидел, вытянув перед собой ноги и опустив голову. Риччи выглядел серьезным и задумчивым. Совсем не так, как должен выглядеть ребенок в его возрасте, счастливый и довольный, которого трудно удержать на месте.

Может, схватить его и бежать отсюда? По спине Рейфа текли струйки пота. А что потом? Как он переправит малыша в Лондон?

Он осторожно двинулся вперед. Вокруг не было ни души, но задняя дверь дома, находившаяся всего в нескольких футах от них, оказалась распахнутой настежь. Рейф открыл калитку и вошел в загончик. Риччи по-прежнему ковырялся в траве. Одним глазом поглядывая на заднюю дверь особняка, Рейф помахал рукой, чтобы привлечь его внимание.

— Риччи, — прошептал он. — Риччи.

Малыш мгновенно поднял голову, и на лице у него появилось недоуменное выражение. Господи, да это Эмма сейчас смотрела на него! Совершенно определенно. И одна бровь у него опустилась чуточку ниже другой, совсем как у нее, когда она напряженно пыталась вспомнить что-нибудь.

— Двигай сюда, приятель. Ну же, пошевеливайся.

Лицо Риччи просветлело. Он улыбнулся, по-прежнему не выпуская изо рта соску, и щеки у него раздулись, как у бурундучка. Он поднял руку и ткнул пальцем за спину Рейфа, словно увидел там что-то интересное. Рейф быстро оглянулся через плечо. Никого, только деревянная калитка.

— Эй! — Он снова повернулся к малышу. — На кого ты смотришь?

Он опустился на колени, чтобы его лицо оказалось на одном уровне с Риччи, и тому было легче смотреть только на него.

— Сюда, приятель. Здесь никого нет, кроме меня.

Но Риччи все еще показывал пальцем на калитку и улыбался. Но потом, похоже, передумал. Он перевел взгляд на Рейфа и протянул к нему вторую руку. В ней что-то было зажато, в его пухленьком грязном кулачке. Со своего места Рейф не видел, что это. Он снова сделал крохотный шаг вперед, надев на лицо свою самую располагающую и обаятельную улыбку, чтобы маленький негодник не воспылал в нему неожиданной неприязнью и не начал вопить во все горло. А потом дверь скрипнула и на пороге дома появилась Филиппа Хант.

Рейф поспешно наклонился к самой земле, шаря по земле руками — червей он ищет, что ли? — кивнул Филиппе и дружелюбно улыбнулся. Та метнула на него быстрый взгляд и прошла за загородку. Подойдя к Риччи, она подхватила его на руки и прижала к груди.

— Пойдем домой, — сказала она.

Рейф смотрел, как колышется на ветру подол ее юбки, когда она уходила.

Еще бы две секунды. Две секунды… И что? Он мог бы… он мог бы взять образец для проведения повторного анализа ДНК. Волос Риччи, например, или что-нибудь в этом роде. Проклятье, почему он не подумал об этом раньше? Ведь другого шанса наверняка больше не представится.

Филиппа остановилась у калитки.

— Что это такое? — Рейф услышал, как она обращается к Риччи. — Где ты это взял?

Она забрала у него что-то из руки; тот самый предмет, который мальчуган протягивал Рейфу. Филиппа недовольно прищелкнула языком.

— Бяка, — заявила она, сморщив нос. — Бяка.

Она швырнула эту штуку в траву, вышла вместе с Риччи в калитку и направилась обратно к дому. Дверь с грохотом захлопнулась за ними. Рейф услышал лязг засова.

Он от злости топнул ногой. Какой же он идиот! Почему он вел себя, как кролик перед удавом? Ему следовало забрать мальчишку, пока была такая возможность. Он снова топнул ногой. А что теперь? Как ни в чем не бывало приводить сад в порядок? Он окинул огороженный участок внимательным взглядом. Вообще-то он намеревался привезти сюда стриммер и подровнять траву вокруг грецкого ореха. Дерево росло на небольшом бугорке. Зеленые плоды, еще неспелые, похожие на темные груши, свисали с веток.

Рейф завороженно уставился на орех.

Он любит кислятину.

Он снова опустился на корточки и принялся шарить в траве в том месте, куда Филиппа бросила на землю предмет, который Риччи держал в кулаке.

Темно-зеленый грецкий орех с отпечатками зубов.

Он поднял голову. Задняя дверь была по-прежнему заперта.

Рейф поднялся на ноги, сжимая в руке зеленый плод.

Он был весь покрыт капельками слюны.

В глазах у Эммы стояли слезы. Она так о многом должна была расспросить Рейфа. Что еще сказала Антония Риччи? Не рассердилась ли она на него? А как он выглядел, когда улыбался?

Но, глядя на грецкий орех в пластиковом конверте, на котором отпечатались на удивление крупные следы зубов, она сказала лишь:

— Мы должны обратиться в полицию.

Линдси подняла трубку после второго звонка.

— Эмма! — воскликнула она. — Куда вы пропали? Мы все так беспокоимся о вас. Вас не было дома, и ваш телефон не…

— Со мной все в порядке, — перебила ее Эмма. — Я немедленно должна сообщить вам кое-что.

— В самом деле?

Эмма объявила:

— Теперь у нас есть доказательства.

— Доказательства чего?

— Того, что во Франции действительно находится Риччи. Та женщина удерживает в своем доме моего сына.

Воцарилась тишина. Затем Линдси осторожно поинтересовалась:

— Эмма, чем вы занимались все это время?

— Послушайте… — сказала Эмма. — Слушайте меня внимательно, я все объясню.

Она намеревалась коротко и ясно изложить Линдси всю историю, но тут за стойкой, наполнив зал воем, включился кофейный автомат, а женщины за соседним столиком вдруг разразились громким кудахтающим смехом. Шум сбил ее с толку. Эмма начала запинаться, потом заговорила быстрее, вместо того чтобы повысить голос, так что ее речь стала совершенно неразборчивой. Линдси пришлось даже прервать ее и попросить говорить помедленнее.

— Эмма… Эмма, успокойтесь! — взмолилась она. — Я не понимаю и половины того, что вы рассказываете. Повторите, пожалуйста, последние слова. Вы сказали, что у вас есть образец ДНК того мальчика из Франции?

— Да, — Эмма глубоко вздохнула. — А ведь я говорила вам, помните? Я говорила, что это он! Я знала, что каким-то образом та женщина подделала результаты теста на ДНК. Я знала это.

— Но как…

— Вы должны сравнить этот новый образец с моей ДНК. И тогда вы увидите, что он — мой сын. Вы поймете, что это действительно Риччи.

Линдси спросила:

— И эта ДНК находится на фрукте?

— На орехе, да.

Новая пауза. Потом Линдси начала:

— Эмма…

— Какой от этого может быть вред? — спросила Эмма. — Вы все время говорите, что хотите мне помочь. Если это действительно так, у вас есть шанс доказать свои намерения.

— Я действительно хочу помочь вам, — заявила Линдси.

— Тогда в чем проблема?

— Приезжайте, — предложила Линдси. — Приезжайте сегодня в участок, и мы обо всем поговорим.

— Но вы проведете анализ? — настаивала Эмма.

Линдси заколебалась.

— Я должна буду поговорить с детективом-инспектором, — сказала она, — прежде чем давать разрешение на что-либо подобное.

Она снова предложила встретиться в полицейском участке в Фулхэм-Пэлас и назвала время, когда Эмме следовало приехать туда. Эмма закончила разговор в расстроенных чувствах. Похоже, дело не сдвинулось с мертвой точки, хотя она так рассчитывала.

Повернувшись к Рейфу, она обронила:

— Не думаю, что детектив Хилл будет в восторге.

— Я подозревал, что такое может случиться. — Рейф сидел, облокотившись на стол и помешивал остатки кофе. — Я не очень-то разбираюсь в тестах на ДНК, но знаю, что у нас нет никаких доказательств того, где я взял этот орех, как и того, кто его жевал. Кроме того, он грязный. Его касался я, и эта женщина, Филиппа, тоже. Хотя, говоря откровенно, не думаю, чтобы кто-нибудь из нас дотронулся именно до той его части, которую жевал Риччи. Но тем не менее… Пожалуй, нам будет нелегко убедить полицию.

— Ну что же, — в сильном волнении крикнула Эмма, — мы не станем ждать, пока они решатся на что-то! Мы просто возьмем дело в свои руки и организуем тест.

— Может, вы и правы, — откликнулся Рейф. Он откинулся на спинку стула, держа в руке ложечку. — Но мне кажется, нам не помешает заручиться некоторой поддержкой. Пожалуй, стоит позвонить Майку.

— Майку? Вашему другу, который дал нам адрес?

— Да. В некотором роде Майк — золотой мальчик. В январе он получил звание детектива-сержанта в Управлении по борьбе с незаконным оборотом наркотиков. И он честный малый. По крайней мере, он сможет замолвить за нас словечко. Или позвонить кое-кому от нашего имени.

— В таком случае, звоните, — распорядилась Эмма.

Из заднего кармана джинсов Рейф достал мобильный телефон. Наступил обеденный перерыв, и очередь в кассу вытянулась до самых дверей. Посетителям приходилось кричать, чтобы их заказ был услышан. Рейф вынужден был выйти наружу, чтобы поговорить без помех. Ожидая, пока он вернется, Эмма поглаживала пластиковый пакетик, лежащий на коленях, касалась пальцами изжеванного, бесформенного ореха внутри.

Ну же, маленький орешек. Теперь все зависит от тебя. Не подведи нас, пожалуйста.

Эмма почему-то полагала, что в полицейском участке ее будет ждать одна только Линдси, но, к ее удивлению, когда их пригласили в ту самую комнату, где она смотрела пленку, на которой был заснят Риччи в аэропорту, там уже находился и детектив-инспектор Хилл, и еще несколько человек, которых она не узнала. Один из них, крупный, небрежно одетый мужчина с очень светлыми волосами и бровями, дружески кивнул Рейфу.

— Майк! — Рейф был явно удивлен и обрадован.

Детектив Хилл, напротив, отнюдь не лучился дружелюбием. Он прислонился к столу, сложил руки на груди, и его голубые глаза навыкате холодно взирали на происходящее.

— Я рассказала детективу-инспектору Хиллу о том, что произошло, — сообщила Эмме Линдси.

Пять пар глаз уставились на нее. Эмма не стала терять времени.

— Вот на этом, — провозгласила она, подняв руку с пластиковым пакетом, внутри которого лежал орех, — сохранилась слюна Риччи! Мы привезли его из Франции. Если вы проведете сравнительный анализ ДНК Риччи с моей, то сразу убедитесь, что я — его мать.

Руки у нее дрожали. Пластиковый конверт шуршал и поскрипывал. Она крепче стиснула его и поднесла к самому лицу детектива Хилла. Он по-прежнему стоял, скрестив руки на груди, и большим пальцем поглаживал усы.

— Ну хорошо, — наконец изрек он. — Хорошо. Предположим, в данный момент я не буду настаивать, чтобы вы объяснили мне, как ухитрились заполучить вот эту штуку. — Он метнул выразительный взгляд на Рейфа. — Но хочу спросить вас вот о чем: мы что, будем продолжать анализы ДНК до тех пор, пока не получим тот результат, который вас устраивает?

Линдси с сочувствием взглянула на Эмму.

— Я хочу повторить анализ один-единственный раз, — сказала Эмма. — Прошлый тест был сделан неправильно. Какой может быть вред от того, что вы сделаете анализ заново? Вот увидите, его результаты покажут, что Риччи — мой сын.

— Может быть, все будет именно так, как вы говорите, — возразил детектив Хилл. — Но проблема заключается в том, что мы уже сделали один анализ, и его результаты показали, что Риччи — не ваш сын. И теперь, чтобы провести повторный тест, мне нужны веские основания. Более того, при всем уважении к вам, откуда нам знать, что этот… что это, грецкий орех?… тот самый, который жевал ребенок во Франции? Случайно, до своего исчезновения Риччи не грыз его здесь, в Лондоне?

Рейф возразил:

— Грецкие орехи в Соединенном Королевстве не растут.

В комнате повисла напряженная тишина.

А потом подал голос один из детективов, худощавый мужчина с большим носом:

— Вообще-то растут, и еще как. У моей тетки фруктовый сад в…

— Сомневаюсь, что Риччи недавно побывал в фруктовом саду вашей тетки, — бесцеремонно прервал его Рейф.

В разговор вмешалась Эмма:

— Ладно, в Великобритании растут грецкие орехи. Ну и что? Да если даже они встречаются в Лондоне на каждом шагу, мне-то какая разница? Возле моей квартиры не растет грецкий орех. И если бы даже Риччи нашел этот орех до похищения и жевал его, то для чего, ради всего святого, я бы хранила этот обгрызенный орех, почему не выбросила в мусорное ведро?

Она снова подняла над головой руку с пластиковым пакетом, чтобы всем присутствующим было хорошо видно.

— Смотрите! — воскликнула она. — Он только-только начал созревать. А Риччи пропал уже больше двух недель назад. Если бы этот орех валялся бы где-нибудь в нашей квартире, неужели вы думаете, что он бы не сгнил за это время?

Она ждала, что мистер Фруктовый Сад заявит ей, что грецкие орехи не гниют или что-нибудь в этом роде. Но он ничего не возразил. Несколько минут собравшиеся хранили молчание.

А потом детектив Хилл обратился к Майку и Рейфу:

— Я могу поговорить с вами наедине?

— Разумеется.

Детектив Хилл оторвался от стола. Полы его плаща со свистом рассекали воздух, когда он выходил из комнаты. Рейф поймал взгляд Эммы и скорчил смешную гримасу, выразительно опустив уголки губ, после чего последовал за детективом и Майком в коридор. Обменявшись взглядами, Линдси и детектив, чья тетка выращивала грецкие орехи, поспешили присоединиться к ним.

Эмма осталась одна. В воздухе висела сложная смесь запахов: пахло картофельными чипсами и маркером, химический запах которого ощущался очень сильно. Рядом со столом на подставке стояла переносная белая доска, на которой виднелось несколько написанных фраз, как если бы кто-то читал здесь лекцию. «Как люди воспринимают офицера по охране правопорядка» значилось на доске, и эти слова были обведены кружком. Из него в разные стороны торчали стрелки. На конце одной из них спичечный человечек, какими их рисуют иногда в мультфильмах, поигрывал мускулами, размахивая пистолетом. Под ним какой-то шутник нацарапал «Рэмбо».

Все ушли уже довольно давно. О чем можно говорить столько времени? Ведь речь шла о том, чтобы сказать простое «да» или «нет». И тут Эмме пришло в голову, что то, что сделал Рейф, выдавая себя за садовника, запросто может считаться нарушением закона. О, замечательно! Просто великолепно! Неужели теперь, в довершение ко всему, из-за нее полиция арестует его?

Спустя несколько мгновений в комнату вошла Линдси. Она плотно прикрыла дверь за собой.

— Мы приняли решение, — сообщила она.

Эмма молча ждала.

Линдси опустила глаза и осторожно оперлась пальцами обеих рук на стол, как будто готовилась взять сложный пассаж на пианино, потом снова подняла голову.

— Во-первых, — начала она, — я должна вам кое-что сообщить. Мы до сих пор работаем над другими версиями. Например, о том, что в Манчестере видели ребенка, похожего на Риччи, о чем я вам говорила. У нас есть номер машины, и мы…

— Если вы потянете за эту ниточку, — жестким и неприятным голосом заявила Эмма, — то только зря потратите время.

Линдси вздохнула.

— Эмма, — сказала она, — мы сделаем повторный тест.

Слава Богу!

— Детектив-инспектор Хилл отнюдь не в восторге, — продолжала Линдси. — Вам и впрямь не следовало появляться в том доме. Равно как и мистеру Таунсенду. Кроме того, вы должны знать, что детектив-сержант разговаривал на эту тему с одним из наших коллег, экспертом в области ДНК, и тот говорит, что на грецком орехе вообще вряд ли удастся что-то обнаружить. А поскольку он довольно много времени пролежал на земле, а потом в пакетике, да еще его касались несколько человек, тестирование будет очень трудным. Для проведения может понадобиться несколько дней. Может быть, даже недель.

— Но я…

Линдси выставила вперед руку, прерывая Эмму.

— Но детектив-сержант Эванс, — сказала она, — заверил нас, что его друг Рейф не сделал бы того, что сделал, если бы совершенно искренне не полагал, что на то имеются веские причины. Вот мы и приняли решение. Будет сделан повторный тест.

Эмма снова обрела способность дышать.

— Спасибо вам, — прошептала она. — Большое вам спасибо!

— Я должна сказать вам кое-что еще, — невозмутимо продолжала Линдси. — Если даже ДНК Риччи действительно будет обнаружено на этом грецком орехе, то это будет означать лишь то, что у нас появится формальный повод провести повторный анализ. Сам по себе орех не позволяет нам отправиться во Францию и забрать мальчика. Надеюсь, это вы понимаете?

— Да.

— Вот и славно. — Линдси кивнула. А потом добавила: — Скажу вам откровенно, мы ни на минуту не прекращали искать его. Я знаю, вы думаете, что мы делали недостаточно, но это не так.

Учитывая всегдашнее самообладание и даже холодность Линдси, можно было утверждать, что она не на шутку разволновалась.

Она сказала:

— Поверьте, я была бы в восторге, если бы тест показал, что это Риччи.

— Я тоже, — просто ответила Эмма.

Ей не хотелось и дальше продолжать пустые разговоры. Она хотела, чтобы за словами последовали наконец конкретные действия. И был сделан очередной шаг.

— И что теперь? — спросила Эмма.

Для того чтобы сдать анализ ДНК, она была готова отправиться куда угодно. В лабораторию, в поликлинику, в больницу. Туда, куда будет нужно.

Линдси пояснила:

— Сначала мы сравним орех с образцами ДНК Риччи из вашей квартиры. Кроме того, мы возьмем мазок для анализа у вас. И у мистера Таунсенда тоже, чтобы в лаборатории смогли отличить его ДНК на орехе от прочих. Мазок мы возьмем у вас прямо сейчас. Специалист уже выехал.

Прибывший эксперт начал с того, что попросил Эмму сообщить ее личные данные: имя и фамилию, дату рождения, адрес местожительства. Ее ответы он записывал в специальный бланк-формуляр. Затем он взял в руки палочку с белым ватным шариком на конце, похожую на гигантский наушник в форме «капли».

— Откройте рот, пожалуйста, — попросил он.

Совсем как во время визита к зубному врачу. Эмма присела на серый пластмассовый стул и широко открыла рот. Она ощутила щекочущее мимолетное прикосновение к внутренней стороне щеки. Значит, вот что пришлось испытать Риччи. Она готова была поклясться, что он попытался укусить палочку.

Эксперт вынул палочку у нее изо рта. Губы Эммы и внутренняя сторона щеки пересохли. Она облизнула их языком. Эксперт потер ватную палочку о бумажный квадратик, свернутый в виде конверта. Закрыв язычок конверта, он заклеил карточку и опустил ее в пластиковый мешочек вместе с заполненным формуляром.

— Вот и все, — сообщил он. — Вы можете быть свободны.

Эмма вышла из комнаты в приподнятом настроении. Наконец-то! После долгих мытарств грецкий орех Риччи с образцами ДНК отправился в путь. Кстати, куда подевался Рейф? Полиция никогда не пошла бы ей навстречу, если бы не он. Она вообще никогда не смогла бы заполучить образец ДНК сына из Франции, если бы не он. Только представьте себе, а вдруг это и есть то, что им нужно? Последняя решающая улика. Ей не терпелось обсудить с ним такую возможность.

Снаружи, на ступеньках полицейского участка, сунув руки в карманы, стоял Майк, приятель Рейфа. Он покачивался на каблуках, лениво оглядывая улицу. Майк был крупным мужчиной, высоким и грузным, точь-в-точь как детектив Хилл, но с намного более приветливым и добродушным лицом и морщинками в уголках маленьких глаз. Услышав, что открывается дверь, он повернулся на звук.

— Эмма… — произнес он и подошел, чтобы пожать ей руку. — Майк Эванс. Рад с вами познакомиться.

— Спасибо за то, что пришли, — застенчиво пробормотала Эмма. В присутствии друга Рейфа она вдруг ощутила некоторую неловкость. Она не стала благодарить его за то, что он дал им адрес Хантов во Франции, на случай, если ей не полагалось знать об этом.

— Никаких проблем, — откликнулся Майк. — Я в долгу перед вашим приятелем Рейфом. Мы вместе проходили стажировку в Брикстоне, и пару раз он вытащил меня из неприятностей. Он из тех, на кого всегда можно положиться.

— А где он сейчас? — спросила Эмма.

— Мило беседует с начальником участка. Вероятно, ему погрозят пальчиком за то, что он здесь устроил.

— Погрозят пальчиком… — Эмма смутилась.

— Не беспокойтесь. С нашим Таунси все будет в порядке. Если, конечно, до отъезда в Южную Америку он не впутается еще во что-нибудь, иначе Джулиет будет не в восторге.

— Джулиет?

— Его девушка.

Эмма была поражена в самое сердце. У Рейфа есть подружка по имени Джулиет?

— Ох, простите меня! — Майк шутливым жестом поднес руку ко лбу. — Я совсем забыл, что вы с Рейфом не настолько близко знакомы. Если на то пошло, я и сам давненько не видел Джулиет, хотя они встречаются вот уже… Сколько? Два года? Последнее, что я слышал, это то, что она собиралась взять отпуск на год и присоединиться к Таунси в его скитаниях по миру.

— Вот как. Понимаю…

Эмма все еще не могла прийти в себя от изумления. Рейф даже не заикался о том, что у него есть девушка. С другой стороны, с какой стати он должен был говорить о ней?

Дверь в полицейский участок распахнулась, и на ступеньках появился Рейф.

— Бррр… — сказал он, драматически потирая руки. — Должен сказать, я очень рад, что больше не нужно сносить все это дерьмо.

— Знаешь, дружище, тебе все-таки не следовало бросать эту работу, — откликнулся Майк.

— Нет, следовало. Это самое разумное решение, которое я когда-либо принял.

— Я придерживаюсь другой точки зрения. — Майк не сводил с друга глаз. — Твой уход стал потерей для нас.

Рейф ничего не ответил и обратился к Эмме:

— Мы тут подумали, что неплохо было бы перекусить. Не хотите присоединиться к нам? Здесь, на набережной, есть пара вполне приличных местечек.

Эмма отрицательно покачала головой.

— Вы не станете возражать, если я немного прогуляюсь одна? — взмолилась она. — Я очень вам благодарна, правда. Но сейчас мне необходимо собраться с мыслями и побыть в одиночестве.

Распрощавшись с приятелями, она сразу же направилась в свою квартиру. Из картонной коробки, стоявшей на шкафу, она достала свои водительские права и запасную кредитную карточку. Рукавом смахнула пыль с закатанного в пластик водительского удостоверения. Последний раз она сидела за рулем, когда сумела с первой попытки сдать экзамен по вождению в Бристоле. Тогда ей было восемнадцать. Паспорт по-прежнему лежал в ее рюкзаке, вместе с картой Франции, которую они купили с Рейфом. Она сунула туда еще кое-что из вещей и не оглядываясь вышла из квартиры.

На станции метро «Ливерпуль Стэйшн» Эмма получила в банкомате наличные — столько, сколько удалось снять со счета за один раз. Поезд в Стэнстед отправлялся через две минуты, и она поспешила на платформу.

Усевшись в вагоне у окна, Эмма отправила Рейфу текстовое сообщение: «Устала. Лягу пораньше. Не звоните».

И спрятала телефон поглубже в сумочку.

Она чувствовала себя очень неуютно оттого, что пришлось солгать Рейфу после всего, что он для нее сделал. Но и охоты тратить силы и время на бессмысленные споры у нее тоже не было. Равно как и желания навлечь на его голову очередные неприятности.

Эмма откинулась на спинку сиденья и убрала волосы со лба.

Следовало признать, что она стала считать Рейфа чем-то вроде дополнения к себе и Риччи. Он вошел в ее жизнь почти в то же самое время, когда исчез Риччи. Увлеченно и подолгу они обсуждали только ее сына, практически не касаясь других тем, — она могла думать только о Риччи и полагала, что и Рейф тоже. Он даже отложил свой отъезд в Южную Америку, чтобы помочь ей.

Но при этом у Рейфа была и своя жизнь, и от этого никуда не деться. Очень глупо с ее стороны, что она не подумала об этом раньше. С появлением на сцене Майка, а теперь еще и Джулиет, Рейф превращался в совершенно другого человека, с собственным миром, наполненным людьми и интересами, о которых она ничего не знала.

Джулиет… Какое славное имя… Звучное и романтическое. Наверное, она очень красива. Иначе и быть не может, потому что Рейф не удовлетворился бы меньшим. Что ж, он вполне заслужил это. Хотя немного странно, что он ни разу не упомянул о своей девушке. С другой стороны, с какой стати он должен был это делать? Эта тема в их разговорах не всплывала никогда. И вел он себя всегда самым корректным образом. Он оставался для нее и Риччи верным другом, когда они отчаянно нуждались в нем. И не более того.

Эмма выглянула в окно. Пригороды Лондона остались позади. За железнодорожными путями простирались невзрачные, неухоженные поля. Вдали виднелись заросли деревьев. Их резкие, ломаные очертания были словно нарисованы черным карандашом на розовом покрывале заката. До аэропорта Стэнстед оставалось меньше пятнадцати минут. Последняя остановка перед Францией.

Эмма вдруг ощутила прилив уверенности и решимости.

Она уже была там и вернулась с пустыми руками.

Такого больше не повторится.

Охватившее Эмму волнение только усилилось, когда она приехала в аэропорт.

— На ближайший рейс до Бержерака, пожалуйста, — запыхавшись, выдохнула она, протягивая паспорт девушке за стойкой регистрации. Она ждала, нетерпеливо постукивая носком туфли по полу, пока девушка набирала несколько слов на клавиатуре.

— Мне очень жаль… — Девушка сочувственно улыбнулась. — Вы только что пропустили рейс.

Эмма кивнула.

— Ладно, что поделаешь. Полечу на следующем.

— Сегодня вечером самолетов до Бержерака больше нет, — объявила девушка.

Эмме показалось, что она ослышалась. Разумеется, Бержерак не принадлежал к числу крупных коммерческих или туристических центров, но ей и в голову не приходило, что самолеты летают туда настолько редко и сегодня других рейсов больше не будет. И что теперь прикажете делать? Как она сможет выдержать еще одну ночь, которая опять отдаляет ее от Риччи?

Девушка снова склонилась над клавиатурой и защелкала клавишами.

— Есть рейс до Бержерака завтра рано утром, — сообщила она. — В семь пятнадцать. Для вас это не слишком рано?

— Нет. Нет, конечно, не рано! Забронируйте мне место, пожалуйста. Благодарю вас.

Все лучше, чем ничего. Эмма передала девушке свою кредитную карточку, а взамен получила драгоценный билет на самолет. Она вложила его в паспорт и убрала в боковой кармашек рюкзака, аккуратно застегнув его на «молнию». А потом отошла от стойки и огляделась по сторонам. Вокруг нее терминал аэропорта готовился ко сну. И что теперь? Вряд ли она может остаться здесь на ночь. Но и перспектива снова возвращаться через весь город в пустую квартиру ее не прельщала.

В одном из кафе Эмма купила сэндвич и присела в конце пустого ряда кресел. Здесь было тихо и тепло. Должно быть, поблизости располагалась нагревательная установка или что-нибудь в этом роде. К тому времени как она прикончила сэндвич и зашуршала оберткой, комкая ее, к ней так никто и не подошел. И даже не прошел мимо. Эмма встала, чтобы выбросить обертку в ближайшую мусорную корзину. Вдалеке показалась фигура одинокого пассажира, неспешно бродившего по залу ожидания. Эхо шагов по выложенному плиткой полу сопровождало его. Жизнь в аэропорту замирала.

Кто-то оставил сложенную пополам газету «Ивнинг Стэндард» на крышке мусорной корзины. Эмма взяла ее и постелила на сиденье, чтобы не испачкать его туфлями. А потом прилегла, подложив под голову вместо подушки рюкзак. Она немного повертелась, устраиваясь поудобнее, подняла рюкзак повыше и поправила его, чтобы щека оказалась на мягкой части без кнопок и «молний».

Некоторое время она полежала в ожидании, что сейчас к ней подойдет кто-нибудь и скажет, что здесь спать нельзя. Но никто не подошел. Тишину время от времени нарушало приглушенное динг-донг громкоговорителей, объявлявших прибытие и отлет самолетов, за которыми следовало неразборчивое бормотание, свойственное, наверное, всем дикторам на всех широтах. Эти звуки успокаивали и навевали умиротворение. Эмма чувствовала себя вполне комфортно. Ей казалось, что здесь она ближе к Франции, чем к Лондону.

Она закрыла глаза.

На следующее утро Эмма первой поднялась на борт самолета. Позади нее салон заполнялся парочками, семействами и детьми, одетыми в шорты и сандалии, но в джемперах поверх летней одежды, поскольку они все еще находились в Англии. Из иллюминаторов сочился тусклый рассвет. В открытый люк врывался хрустящий, прохладный воздух.

Самолет оторвался от взлетной полосы на пять минут раньше расписания. Эмма постаралась взять себя в руки. На этот раз ее кресло располагалось рядом с проходом. Стюардесса, провозя мимо металлическую тележку с напитками, пару раз больно толкнула ее в плечо. С другой стороны прохода к ней наклонилась женщина и спросила, не может ли Эмма одолжить ей журнал, который бесплатно предлагался пассажирам на борту. Мужчина, сидевший рядом с ней, ставя свой портативный компьютер на откидной столик, неловко раскрыл его, отчего кипа бумаг, лежавших у него на коленях, упала на пол. Эмма наклонилась, чтобы помочь ему поднять их. Если вы сидите у прохода, а не у окна, у вас не остается другого выхода, кроме как принимать самое деятельное участие в том, что происходит вокруг, а не воображать себя крошечной пылинкой, в одиночестве парящей в облаках.

Здесь, в самолете, собрались люди, временно отстраненные от осуществления своих целей и мечтаний.

Среди них находилась и она. И у нее тоже была цель.

Она ничуть не волновалась.

Теперь я знаю, что делаю.

У стойки проката автомобилей в Бержераке она выложила на прилавок свои водительские права и нужную сумму еще до того, как сотрудник компании успел попросить об этом.

Автомобиль оказался почти точной копией того, на каком они с Рейфом ездили в прошлый раз. По привычке Эмма направилась было к пассажирской дверце. Собственно, она даже уселась на сиденье, в недоумении огляделась в поисках руля и только потом вспомнила, что он установлен с другой стороны. Она вылезла из автомобиля и обошла его. Опустившись на сиденье водителя, она поправила зеркала заднего вида и несколько минут привыкала к приборам управления. Она раскрыла карту на нужной странице и нашла на ней извилистую зеленую линию, обозначавшую дорогу в Сен-Бурден. Покончив с подготовительными процедурами, она пристегнулась ремнем безопасности и запустила двигатель.

«Торопись медленно…» — несколько раз мысленно повторила она, выезжая с парковочной площадки и напомнив себе, что здесь нужно держаться другой стороны дороги[20]. Бержерак показался Эмме более оживленным, чем в прошлый раз. В магазинчиках и на тротуарах она видела значительно больше людей, равно как и машин на улицах и площадях. Быть может, все объяснялось тем, что сегодня был вторник, а не воскресенье. Эмма осторожно лавировала в потоке транспорта, единственная заминка произошла, когда ей нужно было сделать левый поворот. И вскоре она уже катила по дороге на Сен-Бурден.

Погода стояла пасмурная, над полями нависали тяжелые серые облака. Теперь, когда она оказалась здесь, так близко от цели, особняк Хантов, казалось, приближался к ней невыносимо медленно. Она запретила себе думать о том, что его обитатели могли давно выехать оттуда. Антония сказала Рейфу, что они планируют уехать не раньше чем через неделю или около того, но ведь она могла и солгать. Даже с учетом того, что результаты анализа ДНК свидетельствовали в их пользу, Ханты не могли не чувствовать, что земля горит у них под ногами. Они должны были понимать, что так просто Эмма не сдастся. Что она непременно вернется. Ну же, дом, давай покажись! За окнами машины пролетали зеленые и желтые квадраты полей. Шины, глотая километры, шуршали и свистели. В рюкзаке Эммы, лежавшем на сиденье, внезапно зазвонил мобильный телефон.

Не отрывая глаз от дороги впереди, Эмма сунула руку в рюкзак. Сигнал вызова звучал то громче, то тише — это телефон, вибрируя, натыкался на вещи, засунутые в рюкзак. Ей удалось нащупать мобильник до того, как звонки прекратились, и она переложила его в левую руку, чтобы правой вести машину.

— Алло?

— Эмма! — Это был Рейф.

— Что случилось? — Эмма почувствовала, как ее охватывает напряжение. — Уже готовы результаты анализа ДНК?

— Если даже и так, то я ничего не слышал об этом, — спокойно ответил Рейф. — Да и полиция наверняка позвонила бы вам.

— Вот как…

— Хотя, по-моему, они не смогли бы связаться с вами, даже если бы и захотели, — добавил Рейф. — Я пытаюсь дозвониться к вам с самого утра. Но мне отвечают, что абонент находится вне зоны обслуживания.

— Э-э… В самом деле?

Последовала недолгая пауза.

— Вы ведь сейчас там, верно? — спросил Рейф. — Вы сейчас во Франции.

— Как вы догадались?

Эмма вдруг поняла, что улыбается.

Рейф что-то пробормотал, скорее всего выругался, она не разобрала. Она подумала, что и он тоже может улыбаться. Но когда он заговорил снова, голос звучал предельно серьезно.

— Эмма, что вы там делаете?

В этот момент она проходила крутой и сложный поворот, так что ей было не до разговоров.

— Я знаю только то, — сказала она, когда автомобиль выровнялся на ровной дороге, — что должна быть рядом с ним. А не за сотни миль в другой стране.

— Не провоцируйте их, Эмма! Вам обязательно нужно дождаться результатов анализа ДНК. В этом случае ваша позиция значительно укрепится. Полиция должна быть на вашей стороне, не забывайте об этом. Не надо давать Хантам повода смыться оттуда.

— А что, если они уже смылись?

Рейф замолчал, и Эмма поняла, что такая возможность не приходила ему в голову.

Наконец он пробормотал:

— Когда я был там, они не спешили уехать.

— Ну да, еще бы. Вы полагаете, они непременно поставили бы вас об этом в известность?

Она была почти на месте. Среди живой изгороди показался знак, обозначающий Сен-Бурден. За ним виднелся склон холма, густо поросший деревьями. На самом его верху среди крон едва заметно просвечивала красная черепичная крыша особняка. Когда до ворот осталось совсем немного, Эмма притормозила, решив поставить машину на обочине, почти вплотную к живой изгороди. Дома ли еще Ханты? Глядя на крышу, узнать этого было нельзя. Вряд ли они накрыли бы особняк пыльным одеялом, если бы уже уехали отсюда.

— Где вы сейчас? — поинтересовался Рейф.

— У самого дома.

— Будь я проклят! — Он снова выругался.

Эмма потянула рычаг ручного тормоза. Двигатель слабо урчал на холостом ходу. Она повернула ключ зажигания, автомобиль содрогнулся, мотор закашлялся и заглох.

— Я должна увидеть его! — вырвалось у Эммы. — Все остальные варианты даже не рассматриваются. Я должна быть рядом с сыном!

— Мне все равно не удастся отговорить вас, что бы я ни сказал, верно?

— Что еще мне остается делать? — просто ответила Эмма.

Воцарилось долгое молчание.

— Ничего, — ответил наконец Рейф. — Ровным счетом ничего.

— Вот и я о том же.

— Да. — Долгий, тяжелый вздох. — Вы правы, и я, в общем-то, вас вполне понимаю. Так что мне остается только пожелать вам удачи. Но, умоляю вас, постарайтесь не попадаться им на глаза! И не лезьте на рожон в одиночку.

— Я знаю.

Эмма нажала кнопку отбоя, откинулась на спинку сиденья и приготовилась ждать. В сплошной пелене облаков появились просветы. В них ударили косые лучи солнца, прямые и яркие, падающие на поля подобно сверкающим пандусам.

Если Ханты все еще здесь, то рано или поздно, но они обязательно покажутся. Она готова была ждать. Чтобы бросить хотя бы еще один взгляд на сына. А когда она увидит его… Тогда посмотрим. И что она станет делать? Наверное, заведет машину и уедет отсюда. Снимет где-нибудь комнату, и будет сидеть в ней, и заламывать руки, и ждать, пока не позвонит полиция и не скажет, что все в порядке.

Рейф сказал, что она должна следовать правилам. И еще он сказал, что у нее просто нет другого выхода. Ну вот она и сделала так, как он посоветовал, и сыграла с полицией в их игру, и в результате не добилась ничего. Так что Рейф ошибался.

Небо прояснилось окончательно, и солнце начало припекать вовсю. В салоне автомобиля стало жарко и душно. По спине у Эммы стекали струйки пота. Она опустила окно и отодвинула сиденье, чтобы иметь возможность вытянуть ноги.

Если Ханты поехали куда-нибудь, то они должны вернуться. Если же они сидят в своем особняке, то когда-нибудь им придется выбраться из него. Если они проедут мимо в автомобиле, она может толком и не разглядеть Риччи. Но, будем надеяться, кто-нибудь из них выйдет с ним погулять. Хотя бы просто пройтись по аллее, как было в прошлый раз. Всякий раз, когда на дороге раздавался шум мотора, она вытягивала шею и разворачивалась на сиденье, чтобы посмотреть, не они ли едут. Но это оказывался или какой-нибудь местный житель за рулем, или туристический микроавтобус, битком набитый детьми и палатками, или вообще трактор.

Эмма ждала.

Минула, казалось, целая вечность, прежде чем на вершине холма возникло какое-то движение. Эмма выпрямилась на сиденье. Из-за деревьев вышел мужчина, который нес что-то в руках. Муж Антонии? Эмма, напрягая зрение, подалась вперед. Слишком далеко, чтобы разглядеть его лицо. Мужчина нес какую-то коробку. Тяжелую, судя по тому, что он держал ее обеими руками. Мужчина подошел к стоявшему в начале аллеи автомобилю и что-то сделал сзади, потом развернулся боком и толкнул машину локтем. Распахнулась крышка багажника. Мужчина положил коробку внутрь.

Эмма напряженно размышляла. Если это действительно муж Антонии, то что он положил в багажник? Она видела, как мужчина снова исчез за деревьями. Ожидая, не появится ли кто-нибудь еще, Эмма не сводила глаз с того места, где еще покачивалась ветка, которую он задел. Но больше никто не вышел.

В салоне автомобиля стало очень душно. Тело у Эммы чесалось, джинсы прилипали к ногам. Она опустила стекло до упора. В раскрытое окно хлынул аромат разогретой травы. Где-то в поле ворковала голубка.

Мужчина появился снова. Эмма застыла в напряженном ожидании. Вот он идет по аллее к автомобилю… На этот раз он нес чемодан.

И тут появилась женщина. С ребенком на руках.

У Эммы перехватило дыхание. Это был ее ребенок! Риччи! Это должен быть Риччи, больше некому! Ох, слава богу! Слава богу, он еще здесь! Что они собираются делать? Проклятье, ей не помешал бы сейчас бинокль! Эмма подалась вперед, к лобовому стеклу. Мужчина положил чемодан в багажник, а женщина подошла к задней дверце автомобиля. Она открыла ее, повозилась минуту-две, после чего выпрямилась. Руки ее были пусты. Риччи уже сидел в автомобиле. В автомобиле, в багажнике которого лежали коробка и чемодан!

Никаких сомнений у Эммы не осталось. Предчувствия ее не обманули. Позади нее на дороге захрустела галька. Очевидно, притормаживает какая-то машина. Эмма обернулась, но это оказался всего лишь случайный черный джип. Он обогнул ее, мигнув сигналом поворота, а потом, набирая скорость, понесся вверх по холму. Черт возьми! Даже если результаты анализов ДНК станут известны прямо сейчас, пройдет целая вечность, прежде чем полиция доберется сюда. Начнутся телефонные переговоры между Англией и Францией, когда собеседники будут изъясняться на ломаном иностранном языке. На это могут уйти часы. Да и вообще неизвестно, отнесется ли полиция достаточно серьезно к этому делу, чтобы немедленно прислать сюда, к дому, требуемое число людей и машин. С таким же успехом это может оказаться и местный констебль, который без всякой задней мысли заглянет сюда задать пару вопросов только после того, как выпьет кофе с утренним круассаном.

Еще одна машина. И опять это не полиция.

Риччи находится здесь. Пока еще находится. Но если она в самое ближайшее время ничего не предпримет, его увезут отсюда.

Распахнув дверцу машины, Эмма выбралась наружу, в благоухающие запахи утра. На свежем воздухе голова ее прояснилась. Она закрыла дверь, но запирать ее на ключ не стала и направилась через дорогу к воротам. Эмма шла по аллее, поначалу стараясь ступать как можно тише и избегая участков, засыпанных камешками и галькой. А потом ей вдруг стало все равно. Ну и что, если даже они ее услышат? Пришло время положить конец этому безумию.

В кармане у Эммы снова зазвонил мобильный телефон. Она, не останавливаясь, нажала кнопку сброса и пошла дальше.

Антония опять сунулась в машину, поправляя что-то на заднем сиденье. Она стояла спиной к Эмме, и ее обтянутые желто-коричневой материей ягодицы покачивались из стороны в сторону. Вокруг машины громоздилось множество коробок. Ее мужа нигде не было видно. Вдалеке чирикала какая-то птичка. Сквозь кроны деревьев пробивались солнечные лучи. На казавшихся позолоченными стенах особняка плясали тени от ветвей. Риччи оставался в автомобиле, восседая на заднем сиденье в детском кресле. Он смотрел в другую сторону, отвернувшись от Эммы. Ей была видна только его макушка.

— Привет! — поздоровалась Эмма.

Антония вздрогнула, попыталась повернуться, и голова ее с глухим стуком ударилась о крышу салона. Когда она увидела, кто перед ней, то попятилась назад, и краска отхлынула у нее от лица.

— Я хочу вернуть своего ребенка, и немедленно, — сказала Эмма.

Антония смертельно побледнела.

— Дэвид! — высоким, срывающимся голосом позвала она. — Дэвид! — Обращаясь к Эмме, она выкрикнула: — Что вам еще нужно? Это зашло уже слишком далеко. Мы сейчас же вызовем полицию!

— Давайте!

Эмма пыталась заглянуть через плечо Антонии в салон, надеясь увидеть Риччи. Захрустела галька под чьими-то шагами. Эмма резко развернулась. Из-за угла дома показался высокий мужчина в длинных шортах. Она сразу же узнала его. Это был тот самый человек, который сказал: «Извините» — и закрыл дверь перед самым ее носом.

— Фип! — позвал высокий мужчина. — Фип, с тобой все…

Он увидел Эмму и замедлил шаги.

— Ох, — вырвалось у него. — Ох!

По лицу его, впрочем, ничего нельзя было прочесть. Он подошел к ним и остановился в нескольких футах от машины.

Эмма снова повернулась к Антонии.

— Я хочу забрать сына немедленно! — заявила она.

И шагнула вперед. Антония действовала очень быстро. Она с шумом захлопнула дверцу автомобиля и встала перед ней, загородив ее своим телом.

— Подождите! — воскликнула она. — Подождите минуточку! Оставьте моего сына в покое.

— Он не ваш сын! — возразила Эмма.

Она не сводила глаз с машины. Ребенок на заднем сиденье по-прежнему не глядел в их сторону. Стекла в автомобиле были тонированными, и она видела лишь его волосы. Эмме страстно хотелось окликнуть его, увидеть, как он обернется на звук ее голоса и улыбнется своей широкой застенчивой улыбкой. Но она не хотела пугать Риччи до того, как окажется рядом с ним.

А ей еще надо было пройти мимо Антонии.

Эмма впервые взглянула на нее в упор. Надо отдать должное этой стерве, выглядела она все так же безупречно. Гладкие, только что вымытые волосы блестели и были тщательно уложены, так что нигде не выбивалось и прядки. Блузка и брюки отутюжены и подобраны в тон. Кремового цвета, естественно. Губная помада, матового розового оттенка, наложена безукоризненно.

— Я понимаю вас… — Эмме пришлось сделать над собой усилие, чтобы постараться говорить спокойно. — Я могу понять, почему он вам нужен. Я не собираюсь навсегда отнимать его у вас. Вы по-прежнему сможете иногда видеться с ним. Мы придумаем что-нибудь вместе.

— Вы сошли с ума! — брызжа слюной, выкрикнула Антония. — Вам нужна помощь! Почему вы так назойливо преследуете нас? Я знаю, что ваш сын пропал, но почему бы вам не уехать отсюда и не заняться его поисками? Почему вы не оставите в покое нашего ребенка?

— Это ложь! Как вы можете говорить такое! — изумилась и возмутилась Эмма. — Вы прекрасно знаете, что это не ваш сын. Вы забрали его у меня на станции метро.

— Я уже много лет не езжу на метро! — В голосе Антонин звенело отчаяние. — Единственная ошибка, которую допустили мы с Дэвидом, заключалась в том, что после отпуска мы вернулись домой транзитным рейсом через Лон дон. Ради бога! — Голос у нее дрогнул и сорвался. — Мы сочувствуем вам всей душой. Мы даже согласились сделать тест на ДНК, хотя это было совершенно излишне. Но мы пошли на такой шаг только для того, чтобы помочь вам. Помочь вам! Но теперь все, довольно. Пожалуйста, просто уходите и оставьте нас в покое.

Эмма была поражена до глубины души. Что здесь происходит? Антония вела себя так, как если бы рядом находился микрофон, записывающий все, что она говорит. Почему она столь яростно и нелепо все отрицает? Ведь она наверняка должна понимать, что Эмме известно, что она совершила. Лгать так, как делала это Антония, означало лгать самой себе.

Она снова внимательно всмотрелась в стоящую перед ней женщину. Это Антония, здесь не может быть никакой ошибки. Или все-таки может? Это та самая женщина, которая была с ней в кафе «У мистера Бапа» и которая впоследствии исчезла оттуда вместе с Риччи. За исключением волос, которые тогда были светлее, в остальном она ничуть не изменилась. Хотя, пожалуй, при более внимательном сравнении можно было бы заметить, что кожа у нее под глазами постарела. Потемнела, стала морщинистой и одутловатой. А вокруг носа и в уголках губ залегла желтизна.

В голове у Эммы прозвучал голос Рейфа: «Мне приходилось видеть, как проводятся такие анализы ДНК. Никто не может вмешаться в их ход и смошенничать».

Безумие! Настоящее безумие! Риччи был в двух шагах от нее, он сидел в автомобиле. Не страшно, что прямо сейчас она не могла его видеть. Зато она видела его на пленках в аэропорту, и здесь она его тоже видела, на этом самом месте, на подъездной аллее. Стекла в салоне были темными, тонированными, и Риччи смотрел в другую сторону. А вот волосы были его, вне всякого сомнения. Правда, они обрели выраженный каштановый оттенок, но это Антония выкрасила их. И ушки тоже были его.

Эмма знала его.

Все, что ей нужно было сделать, это прорваться мимо Антонии, схватить сына и тогда…

У нее за спиной снова послышались шаги. Резко обернувшись, Эмма оказалась лицом к лицу с Дэвидом Хантом. Но смотрел он не на нее.

— Фиппа, — сказал он. — Послушай меня, Фип…

— Вызови полицию! — резко бросила ему Антония.

— Фип, — повторил Дэвид. Он взял жену за руку. — Довольно, Фип.

— Что ты несешь? — злобно оскалилась Антония.

— С самого начала было ясно, что у нас ничего не получится. С тех пор как мы привезли его сюда, мать засыпает меня вопросами, и она не единственная, кто…

— Заткнись! — закричала Антония на мужа. — Заткнись, идиот! Неужели ты хочешь, чтобы они забрали у нас Зейвира?

Дэвид опустил глаза. Лицо его сморщилось, как воздушный шарик, из которого выпустили воздух.

— Зейвир мертв, — негромко проронил он.

— Что ты несешь? — Голос у Антонии сорвался.

— Он мертв! — выкрикнул Дэвид. Внезапно он стиснул зубы, на шее у него вздулись вены. — Ты меня слышишь? Он мертв, и его не вернуть!

— Замолчи! Немедленно замолчи!

Антония попятилась от него, закрыв лицо руками. В кармане у Эммы снова зазвонил телефон, но она не слышала его. Из автомобиля донесся жалобный плач малыша.

— Наш сын… — Дэвид перевел взгляд на Эмму. Казалось, слова причиняют ему физическую боль. — Наш сын умер. В Индии, четыре месяца назад.

— Нет, он не умер! — завизжала Антония. — Не умер!

— Да, умер, и это навсегда.

Услышав плач Риччи, Эмма почувствовала, что ее как магнитом тянет к нему. Она сделала еще один шаг вперед, но Антония по-прежнему стояла между ней и автомобилем.

— Она запретила мне рассказывать об этом, — прошептал Дэвид, крутя на пальце обручальное кольцо. — Она сказала, что если мы никому не расскажем о смерти сына, значит, он и не умирал. И я согласился. Она была так… Я не мог уговорить ее вернуться домой. Она ни за что не хотела оставлять его в Индии одного. А потом, когда мне все-таки удалось убедить ее вернуться в Лондон, она встретила вас и сказала, что вы не в состоянии воспитывать своего ребенка, и стала умолять меня забрать его у вас, и я… Да поможет мне Бог, я…

Антония прошипела Эмме в лицо:

— Вы недостойны его! Вы не умеете ухаживать за ним. Помилуй Бог, вы бросили его одного в поезде! Когда я встретила вас на станции метро, вы показались мне совершеннейшим ничтожеством. Грязная, вонючая одежда… Невнятная, бессвязная речь… Судя по вашему виду, вам было самое место в клинике для душевнобольных. Я должна была забрать его у вас!

— Это не вам решать! — выкрикнула Эмма.

Она позабыла о своем намерении разговаривать, не повышая голоса, чтобы не испугать Риччи. Плач в машине внезапно прекратился, как будто кто-то повернул выключатель. А потом Риччи испустил пронзительный крик.

— Ма! — завопил он. — Ма!

Эмма не могла более сдерживаться.

— Риччи! Риччи, маленький мой, я здесь!

Она бросилась к автомобилю. Риччи на заднем сиденье вертелся, пытаясь освободиться от ремней безопасности.

— Не двигайтесь! — закричала Антония.

Все дальнейшее случилось настолько быстро, что Эмма не успела осознать, что происходит. Антония сунула руку внутрь — то ли в машину, то ли в коробку, то ли еще куда-то — и в следующее мгновение вытянула ее перед собой, сжимая что-то длинное, острое и блестящее.

— Ни с места! — прошипела она.

Инстинкт самосохранения заставил Эмму отпрянуть назад еще до того, как она сообразила, что означает этот опасный блеск. А потом она с ужасом поняла, что это такое. Нож! Антония держала в руке нож и угрожала ей.

— Фиппа! — Дэвид был не на шутку встревожен. — Фиппа, что ты делаешь?

— Не прикасайся ко мне! — взвизгнула Антония.

Дэвид протянул было к ней руку, но тут же поспешно отступил на шаг назад.

— Я и тебя зарежу! — предостерегающе заявила она. — Не думай, что я не смогу этого сделать. Я хотела уехать отсюда уже давно, но ты — ты! — как заведенный твердил, что мы должны подождать. Что на тебя нашло? Если бы не я, мы вообще не двинулись бы с места. Складывается такое впечатление, что ты хотел, чтобы у нас отняли Зейвира… Я сказала, ни с места!

Последние ее слова предназначались Эмме, которая сделала очередную попытку добраться до машины. Антония резко выбросила руку с ножом в ее сторону. Волосы ее, по которым она пару раз провела рукой, уже растеряли тщательную и аккуратную укладку. Собственно говоря, прическа ее выглядела так, словно в ней порезвился десяток летучих мышей. Глаза у Антонии покраснели. Эмма осталась на месте. Никакой нож не заставил бы ее сейчас отступить. Ни нож, ни пистолет, ни стадо разъяренных слонов.

— Филиппа… — сказала Эмма. Подумать только, она едва не назвала эту женщину Антонией. — Филиппа, пожалуйста! Давайте поговорим разумно.

— Я не намерена ни о чем разговаривать с вами! — отрезала Антония. Теперь Эмма отчетливо разглядела нож. Это было устрашающего вида кухонное орудие с широким лезвием, предназначенное для шинковки овощей или нарезки мяса. — Не смейте приближаться к моему сыну! Я вас предупреждаю!

— Ма! — пронзительно выкрикнул Риччи, по-прежнему отчаянно стараясь освободиться.

— В тот раз вы помогли мне… — Эмме понадобилось все самообладание, чтобы сохранить видимость спокойствия. — В вагоне электрички, помните? Вы спасли Риччи, не дали ему потеряться. Если бы не вы, кто знает, чем бы все закончилось! Пожалуйста, не думайте, будто я не испытываю к вам благодарности за это.

Антония, по-прежнему выставив перед собой нож, медленно отступала к дверце у сиденья водителя. Но ничего, это нормально. Чем дальше она отойдет, тем легче будет Эмме добраться до Риччи. Антония сделала еще один шаг назад, и Эмма решила использовать свой шанс. Она стремглав бросилась к машине. Проскальзывая мимо Антонии, она почувствовала, как что-то рвануло ее за руку. Удар пришелся в предплечье, выше локтя, отчего Эмма покачнулась, и ее отбросило в сторону. Странно, но ей казалось, будто Антония продолжает удерживать ее за руку, а она медленно поворачивается вокруг нее, как если бы ладонь ее попала в тиски. Другой рукой Эмма схватилась за крышу машины и попыталась вырваться. Рука ее от плеча и до кончиков пальцев вдруг онемела. По ней словно пробежала колючая сороконожка, или она как будто схватилась за оголенный электрический провод. Но потом все прошло.

Откуда-то издалека до нее доносился крик Дэвида:

— Филиппа! Филиппа, остановись!

Но Эмма видела лишь дверцу, за которой сидел Риччи. Она уже собралась распахнуть ее, как ей опять что-то помешало.

Антония. По-прежнему вооруженная ножом. Перегнувшаяся через спинку водительского сиденья. Приставившая сверкающее лезвие к горлу Риччи.

Она спросила:

— Или я должна зарезать и его?

Эмма отшатнулась. Острие ножа подрагивало так близко от круглого, беззащитного, маленького личика Риччи, что ее едва не стошнило.

Она отчаянно вскрикнула:

— Не надо!

— В таком случае я больше не стану повторять. Отойдите от машины!

— Хорошо. Хорошо! — Эмма попятилась назад. — Пожалуйста, просто уберите от него нож. Уберите нож, умоляю вас!

Антония уставилась на нее безумными глазами.

— Вы не получите Зейвира! — заявила она. — Вы не получите моего ребенка. Что бы ни случилось! Это единственное, что я могу вам обещать.

Она спрятала нож. Потом резко развернулась и с размаху опустилась на сиденье водителя. Едва она повернулась спиной к Риччи, как Эмма метнулась вперед, чтобы вытащить его из машины. Она коснулась дверной ручки, но почему-то пальцы не желали ее слушаться. Вот она, ручка дверцы, вот ее рука, но пальцы ее оставались скрюченными и упрямо не хотели разгибаться. Проклятье! Эмма не могла взять в толк, что происходит, почему ее рука не работает и не открывает дверцу.

— Риччи! — пронзительно выкрикнула она.

С другой, водительской стороны машины до нее донесся крик Дэвида. Эмма еще успела заметить какое-то смазанное движение, затем круглую кляксу испуганного личика Риччи, и тут двигатель с ревом пробудился к жизни. Автомобиль прыгнул вперед и начал быстро удаляться, разбрасывая из-под колес мелкие камешки и оставляя после себя хвост пыли. Надсадно воя мотором, машина рванулась вниз по подъездной аллее к воротам. Дэвид побежал следом. Через несколько мгновений и автомобиль, и человек скрылись за деревьями.

Черт, черт, черт! Эмма потянулась за своим мобильным телефоном. Он лежал в правом кармане джинсов. Она несколько раз попыталась вытащить его оттуда. Но карман, казалось, зашит наглухо. А потом она вспомнила, что это потому, что рука у нее не работает. К этому моменту ее пальцы покраснели. С их кончиков капала кровь, собирая пыль в крохотные озерца на земле. Вдалеке, на шоссе, затихал шум уходящей машины.

— Чтоб ты сдохла! — выкрикнула Эмма. Извернувшись, она потянулась к карману левой рукой, чтобы достать наконец свой мобильник.

Из-за деревьев показался Дэвид, потный и запыхавшийся. Увидев руку Эммы, он остановился как вкопанный. Лицо его залила смертельная бледность. Он прошептал:

— О господи! Она все-таки ранила вас.

— Помогите мне, — простонала Эмма. — Помогите мне достать телефон.

— Моя жена не может нести ответственность за свои поступки, — прошептал Дэвид. — Она больна.

— Ну да, конечно. Но она увезла моего сына в машине.

Ей наконец-то удалось достать телефон. Эмма неловко раскрыла его одной рукой.

— По какому номеру во Франции можно вызвать полицию? — требовательно спросила она.

— Я… это…

И в это самое мгновение телефон зазвонил сам, отчего оба вздрогнули от неожиданности. На дисплее высветилось имя Рейфа. Эмма нажала кнопку и поднесла трубку к уху.

— Она увезла его! — выпалила она.

— Что?

— У нее нож! Она увезла Риччи в машине, и у нее есть нож.

— Проклятье! — Голос Рейфа куда-то пропал. Она слышала, как он разговаривает с кем-то еще. Затем он снова появился на линии. — Держитесь, Эмма! Потерпите немного. Полиция уже едет к вам.

— Поспешите. Пожалуйста!

Закончив разговор, она обнаружила, что Дэвид испуганно смотрит на нее. Эмма почти забыла о его существовании. Под глазами у него набрякли мешки, в уголках губ залегли глубокие складки. Последние несколько недель, очевидно, дались ему нелегко.

— Нам следовало позвать на помощь, — пробормотал он. — Если бы мы сделали это, ничего бы не случилось.

— Зачем вы украли его у меня? — заплакала Эмма. — Вы хотя бы присматривали за ним? Или вы были грубы и жестоки с моим ребенком?

— Клянусь вам… — Дэвид прижал руку к груди. — Мы любили его как собственного сына. Мы ухаживали за ним так, как только могли. Мы все для него делали!

— Как вы могли так поступить? Как ваша семья могла так бессовестно лгать? Разве они не видели, что это не ваш сын?

— Они не видели его несколько месяцев. — Лицо Дэвида посерело. — Он стал выглядеть по-другому, но мы объяснили им, что это потому, что ему стало лучше. Он стал таким, каким и должен был быть.

Эмма так долго ждала возможности встретиться с этими людьми лицом к лицу. Она тысячу раз прокручивала в голове эту ситуацию, готовилась задать им миллион вопросов. И вопросы эти никуда не делись, они готовы были сорваться с ее языка. Но теперь, когда она оказалась здесь, а напротив нее стоял Дэвид Хант, Эмма вдруг поняла, что не хочет ни о чем его спрашивать. Она отвернулась, но, похоже, Дэвид еще не закончил.

— Он бы ни в чем не нуждался, — сказал он ей в спину. — Ни в чем! И он был бы счастлив.

Эмма повернулась к нему.

— Она готова была зарезать его, — сказала она. — Вы ведь знали об этом, ведь так?

— Нет, она бы ничего ему не сделала.

— Сделала бы, и еще как! — Эмма продемонстрировала ему свою руку.

— Вы не знаете ее, — Дэвид отрицательно качал головой. — Моя старая Филиппа никогда не… моя старая Фиппа… она бы не…

А потом он покачнулся, закрыв одной рукой лицо, а другой хватаясь за воздух и пытаясь удержаться на ногах.

— Мой сын, — пробормотал он, — мой сын…

Эмме оставалось только гадать, какого ребенка он имел в виду: Риччи или собственного сына, умершего и лежащего за многие тысячи миль отсюда, в далекой Индии.

Она снова отвернулась. У подножия холма, за изгибом аллеи, дорога уходила в поля, разветвляясь на все новые и новые узенькие проселочные тропки. По какой уехала Антония с Риччи? Кажется это Эмме, или она действительно видит клубы пыли вдали, которые оставляет за собой удаляющаяся машина? Эмма попыталась запомнить эту дорогу, чтобы потом указать на нее полиции, но жаркое марево внезапно застлало весь горизонт. Облака рухнули на Эмму, накрывая ее тяжелой пеленой, а кровь, сверкающая, как спелый виноград, все так же падала в пыль.

— Лейтенант Эрик Перрен, — представился мужчина в коричневой вельветовой куртке. — Французская полиция.

Он протянул руку, чтобы обменяться с Эммой рукопожатием, и только потом сообразил, что она не может ответить на приветствие. Она лежала на каталке в окружении нескольких человек, и мужчина в белом халате разрезал ножницами рукав ее блузки.

— Вы видели их? — Эмма попыталась оторвать голову от подушки. — Вы их нашли?

— Нет еще, мадам. Но найдем непременно.

— Вы знаете, что у нее нож? Вы их преследуете? Вы уже перекрыли дорогу?

— Мы делаем все, что в наших силах, — ответил лейтенант Перрен. У него были темные, поседевшие на висках волосы. Голос его звучал мягко и вежливо. — Доверьтесь мне, мадам. У нас есть описание автомобиля, и на поиски его отрядили людей. Они будут найдены.

Сбоку появился мужчина в голубой бумажной шапочке, который принялся мять и щупать руку Эммы.

— Здесь чувствуете? — спрашивал он. — А здесь?

Она ничего не чувствовала. Рука попросту онемела. Она все так же соединялась с плечом, но Эмме больше не принадлежала, перестала быть частью ее тела. Мужчина в шапочке сказал что-то лейтенанту Перрену, и тот кивнул в знак согласия.

— А пока я должен вас оставить, — извинился он перед Эммой, — чтобы вами могли заняться врачи. Ваша рука очень сильно повреждена. Хирург говорит, что вам нужна срочная операция.

— Операция?

— Да. И чем скорее, тем лучше.

Эмма была потрясена.

— Я не могу! Мне нельзя делать операцию. Не сейчас, когда Риччи еще не найден!

Лейтенант Перрен снова выслушал хирурга и перевел его слова.

— Серьезно нарушено кровоснабжение руки, задеты нервные окончания, — пояснил он. — Если их не устранить немедленно, ваша рука умрет.

— Мне все равно!

— Дело очень серьезное. Вы должны подумать о своем сыне. Прошу вас, мисс Тернер! — Карие глаза лейтенанта Перрена живо напомнили Эмме кое-кого, кто принадлежал к числу ее знакомых. — В данный момент ситуация очень сложная. Не усугубляйте ее еще больше.

Эмма не нашлась, что возразить, расслышав в его голосе доброту и заботу.

Лейтенант продолжал:

— Вы оказали своему сыну большую услугу, мисс Тернер. Мы уже допросили мистера Ханта. Они улетали в Италию сегодня после полудня. И они бы покинули Францию, если бы не вы.

Тем временем медсестра в белом бинтовала руку Эммы.

— Сейчас я должен идти, — сказал лейтенант Перрен, — чтобы контролировать дальнейший ход поисков. Как только появятся какие-нибудь новости, я немедленно свяжусь с вами.

— Вы все сделаете? — всхлипнула Эмма. — Все, что можно?

— Сделаю. — Выражение лица лейтенанта было очень серьезным и даже торжественным. — Даю вам слово чести, мадам. Я сделаю все, что в моих силах.

С этими словами он ушел. Куда-то подевались и люди в белом, и человек в бумажной шапочке. Но Эмма почти не обратила на это внимания. Свет казался ей чересчур ярким. Дрожа всем телом, она повернулась на бок, лицом к стене. У Филиппы был нож. Она угрожала им Риччи. Она ранила Эмму, и сделала это легко и просто. Она настоящий псих. А теперь Риччи был неизвестно где, сидел с ней в одной машине. Эмма судорожно сжала в кулаке уголок простыни. Ей нельзя здесь оставаться. Она должна быть в полицейском машине, должна обыскивать дороги в поисках сына. Быть рядом, когда они найдут его. Быть первым человеком, которого он увидит. Ведь он звал ее: «Ма! Ма!»

Ох! Она прижала сжатый кулак к груди. Он знал, что она близко. Должно быть, он очень удивился, почему она не пришла за ним, почему снова исчезла и бросила его.

— Я не хотела… — Она должна все объяснить Риччи. — Я не…

Эмма снова попыталась сесть на каталке. Она ни за что не останется здесь! Операцию можно сделать как-нибудь в другой раз. А сейчас она должна разыскать лейтенанта Перрена и настоять на том, чтобы ее взяли в одну из полицейских машин. Она попробовала выпрямиться, но правая рука не пускала ее. Она безвольно повисла вдоль тела, как сломанное крыло огромной птицы или летучей мыши. Бинт прилип к коже, и, когда она неловко пошевелилась, повыше локтя обнажилась жуткая рана. Эмма увидела розоватую мякоть рассеченных ножом мышц. От раны к запястью тянулись красные линии. И вообще ее рука походила на красно-белую дорожную карту. У Эммы закружилась голова — первый признак слабости, — и она поспешно отвела глаза.

У ее каталки снова появилась медсестра.

— С вами все в порядке? — спросила она.

— Со мной все хорошо. — Эмма оглядывалась по сторонам в поисках полотенца или простыни. — Мне просто нужно что-нибудь, чтобы…

Но тут она снова опустила взгляд на руку и откинулась на подушки, признавая свое поражение. Не настолько, в конце концов, она лишилась рассудка, чтобы не понимать, в какую неприятную ситуацию попала. С такой рукой, как у нее, и думать нечего мчаться куда-то и что-то делать. Медсестра тоже взглянула на рану и нахмурилась.

— Вы уже приняли решение? — поинтересовалась она. — Вы дадите согласие на операцию?

Эмма лихорадочно обдумывала сложившееся положение.

— Если я соглашусь, как скоро я смогу покинуть больницу? Мне можно будет уйти немедленно?

— Если операция пройдет успешно, то да, очень может быть. — Медсестра нахмурилась. — Но ее следует делать незамедлительно, мадам. Нож задел жизненно важные узлы. Ваша рука лишена притока крови. Вот почему вы ее не чувствуете.

— Операция пройдет быстро? — с тревогой спросила Эмма. — Видите ли, я не могу терять времени. Мне нужно оставаться в сознании… я… мой сын…

— Я понимаю, — откликнулась медсестра. Подойдя к кровати, она положила руку Эмме на плечо. — Разумеется, я все понимаю. Мы постараемся сделать все как можно быстрее.

Как только медсестра сообщила всем заинтересованным лицам, что Эмма согласилась на операцию, ее больничный уголок мгновенно заполнился людьми. А она все искала взглядом среди них лейтенанта Перрена. Эмма хотела, чтобы он пообещал, что полиция продолжит поиски Риччи даже в то время, пока она будет находиться в операционной.

— Прошу прощения… — без конца повторяла Эмма. Ей даже пришлось повысить голос. — Прошу прощения! Мне срочно нужно увидеться с тем полисменом. Тем, который… Кто-нибудь меня слушает?

Мужчина в бумажной шапочке вернулся и сейчас он выкрикивал распоряжения направо и налево.

— Tiut de suite, — коротко скомандовал он.

Эмма узнала знакомую фразу. Она означала «немедленно». В следующее мгновение несколько человек окружили каталку и повезли ее по коридору, мимо окон. Ветерок обвевал ее лицо. Очень быстро Эмма оказалась в другой комнате, полной приборов и какого-то оборудования. В воздухе висел странно знакомый химический запах. Лак для ногтей? Еще люди в халатах, на этот раз синих. Все они были чем-то заняты. Открывали и закрывали шкафы. Подвешивали какие-то штуки на длинные штанги. Набирали жидкость в шприцы.

Какая-то женщина стала задавать Эмме вопросы и записывать ответы.

— Когда вы ели в последний раз? Вам когда-нибудь делали анестезию? Давали наркоз?

Чем скорее Эмма начнет сотрудничать с врачами, тем быстрее закончится операция. Она ответила на все вопросы. Авторучка женщины так и порхала над блокнотом. Мужчина в бумажной шапочке и маске затянул жгут на здоровом предплечье Эммы.

— Чтобы вены выступили, — пояснил он и похлопал ее по ладони. — Поработайте рукой, пожалуйста.

Эмма не поняла, чего он от нее хочет. Поработать рукой? Что это значит? Она начала сгибать и разгибать кисть. Женщина с блокнотом заметила это и подошла, чтобы помочь ей.

— Сжимайте и разжимайте кулак. — Она показала, что нужно делать. — Так, как будто вы стараетесь схватить что-то, до чего чуть-чуть не дотягиваетесь.

На этот раз Эмма сообразила, что от нее требуется. Она стала сжимать и разжимать левую руку. Вдруг она почувствовала легкий укол в предплечье. В следующее мгновение комната поплыла у нее перед глазами. Она попыталась ухватиться за края каталки, но ее левую руку кто-то удерживал, а правую она по-прежнему не чувствовала.

— Пожалуйста! — взмолилась она, сама не понимая, о чем просит. — Пожалуйста!

Вокруг нее звучали голоса. Появилась Антония в голубой шапочке и маске. Эмма видела только ее глаза. Она держала в руке нож и кончиком пальца проверяла его остроту.

— Вы знаете Соломона? — полюбопытствовала Антония. Голос ее был глубоким, сухим и холодным. — Соломон был царем, который приказал разрезать младенца пополам.

Эмма попыталась вырвать руку у того, кто ее держал.

— Отпустите меня! — выкрикнула она. — Я передумала!

Но, должно быть, ей только показалось, что она выкрикнула эти слова, потому что вокруг продолжали приглушенно звучать французские слова с мягкими «ж» и «с». Охваченная ужасом Эмма принялась дергать руку, пока не нащупала чьи-то пальцы и не сжала их.

— Все в порядке, — произнес незнакомый голос. — Я здесь.

— А теперь спите, — приказал врач.

Ее руку отпустили, и она парила, невесомая, как будто лежала на поверхности воды. Что-то опустилось Эмме на лицо, закрывая глаза, отчего вокруг моментально сгустилась темнота. В ноздри ей хлынула струя холодного воздуха. Запах лака для ногтей стал сильнее.

Издалека до нее донесся голос женщины:

— Все в порядке, больше не нужно сжимать руку.

Эмма сообразила, что опять начала сжимать и разжимать кулак. Сжать. Разжать.

Дотянуться и схватить.

Я здесь.

Вздрогнув от испуга и неожиданности, Эмма открыла глаза. Что-то опять не давало ее руке двигаться. Она оттолкнула это «что-то» и снова принялась сжимать и разжимать кулак, стараясь дотянуться до чего-то невидимого. А потом вдруг на нее навалилась темнота. Рука безвольно упала на простыню. Пальцы скрючились и замерли, а когда сомкнулись, то в ладони у нее ничего не было.

Вокруг нее все плыло. Сквозь сомкнутые веки пробивался яркий свет. Желудок подступил к горлу.

— Доброе утро, — сказал чей-то голос.

Эмма открыла глаза. Вращение остановилось. Девушка в белом халате раздвигала занавески на окне.

Эмма заморгала, привыкая к слепящему свету, и огляделась по сторонам. Так, похоже, она уже не в операционной. Она лежала на кровати в самой обычной комнате, с белым гардеробом и шкафчиком. В углу под потолком висел телевизор. Ее правая рука в ворохе бинтов покоилась на подушке.

— Уже сделали? — растерянно спросила Эмма. — Мне уже сделали операцию?

— Да.

Эмма удивилась и смутилась одновременно. Последнее, что она помнила, — это женщина с блокнотом, показывающая ей, как сжимать и разжимать руку.

— Операция длилась очень долго, — сообщила сиделка. — Семь часов. И пока мы еще не можем сказать, насколько…

Семь часов?

Эмма подскочила на кровати.

— Который час? — выпалила она.

— Почти восемь утра.

— Восемь часов утра?

Она проспала всю ночь! Если бы она знала, что операция продлится так долго, то никогда и ни за что не согласилась бы на нее.

— Они нашли его? Они нашли моего Риччи?

— Мне очень жаль, мадам… — Сиделка отвела глаза.

Эмма пришла в ужас.

— Почему?

Резко сев на постели, она ощутила, как к горлу подкатила тошнота. Голова у нее кружилась, а в желудке образовался ледяной комок.

— Почему? Полиция говорила, что они не могли уехать далеко! Они сказали…

Сиделка подняла руки, прерывая ее.

— Снаружи ожидает леди, — сообщила она, — из британского посольства. Она требует предоставить ей возможность поговорить с вами, как только вы придете в себя. Впустить ее?

— Да. Да, пожалуйста.

Сиделка вышла из комнаты и через несколько секунд вернулась в сопровождении коротко подстриженной блондинки в юбке до колен.

— Тамсин Уагстафф, — представилась женщина. — Я из консульства.

— Что происходит? — взмолилась Эмма. — Почему до сих пор не нашли Риччи?

Тамсин Уагстафф пояснила:

— К несчастью, все оказалось не так просто, как мы надеялись. Сен-Бурден располагается в довольно-таки уединенном месте. Полное отсутствие камер наружного наблюдения, очень мало машин. И хотя полиция очень быстро получила сообщение о случившемся, было очень трудно установить, в каком направлении они скрылись. Полицейские делают все, что в их силах.

— И что теперь? Что они намерены предпринять дальше?

— Они оповестили полицейские участки по всей стране, — ответила Тамсин. — Пограничники тоже предупреждены. Сейчас их ищут все. Муж Филиппы Хант утверждает, что, насколько ему известно, у нее очень мало наличных денег. Поэтому если она захочет купить что-то, то ей придется воспользоваться кредитными карточками. И тогда мы будем точно знать, где они находятся.

— А если она не станет ничего покупать?

— Рано или поздно, но ей придется это сделать, — уверенно сказала Тамсин. — Например, хотя бы бензин.

Бензин! Сколько литров бензина вмещает бак? И насколько его хватит, если бак полон? На несколько часов? Или дней? А что, если Антония решится украсть чужую машину?

— Полицейские не теряют надежды, — говорила тем временем Тамсин. — Они найдут беглецов. Я нисколько не сомневаюсь в этом. А пока что, если я смогу чем-то помочь вам, только скажите. Договорились?

После ее ухода сиделка попыталась уговорить Эмму позавтракать.

— После наркоза вам необходимо усиленное питание, — увещевала она свою пациентку. — Уровень жидкости в вашем теле катастрофически понизился.

Эмма послушно взяла с подноса прямоугольник сливочного масла в золотистой фольге. Масло расплылось у нее в пальцах. В комнате было слишком тепло. В окно лился яркий солнечный свет. От батареи парового отопления накатывали волны жара. От запаха растаявшего масла ее чуть не стошнило. На подоконнике оса сонно жужжала и билась о стекло.

Минула целая ночь, а Риччи до сих пор не найден! Что с ним? Во имя Господа, где они сейчас?

Нож, приставленный к его горлу…

Эмма отшвырнула масло в сторону.

Вы его не получите.

Из Лондона позвонил Рейф.

— Полиция получила результаты анализа ДНК на орехе, — сказал он. — Это ваш сын. Это Риччи.

Эмма ничего не видела. Сквозь оконное стекло, падая ей прямо на лицо, комнату заливали солнечные лучи.

— Я знаю, — просто сказала она.

Солнце по-прежнему било ей в глаза. Она отвернулась.

Рейф продолжал:

— Я вчера пытался вам дозвониться, поэтому, когда вы не ответили, я понял — что-то случилось. Майк обзвонил всех, кого знал, и его друзья нажали на лабораторию, чтобы получить результаты как можно быстрее. Но все равно мне очень жаль, что мы не успели вовремя.

— Она окончательно сошла с ума! — тихонько заплакала Эмма. — Совершенно спятила! И у нее был нож. Она угрожала им Риччи. Она поднесла нож к его горлу.

— Ш-ш, ш-ш… Успокойтесь.

— А что, если она ранит его, если она…

— Я лечу к вам, — сообщил Рейф. — Я только что забронировал билет на ближайший рейс.

Эмма шмыгнула носом. Потом глубоко вздохнула. Прижала телефонную трубку к щеке. Как здорово, что Рейф скоро будет здесь! Он всегда точно знает, что нужно делать. Она увидит его теплые и ласковые глаза, ощутит его силу. Эмма всегда чувствовала, что может положиться на него, что он все сделает правильно.

Но она ответила:

— Нет.

— Не вижу никаких проблем. Я с радостью прилечу к вам.

— Вам снова придется отложить свое путешествие, — напомнила ему Эмма.

— Это не имеет значения.

— Почему вы делаете это? — спросила Эмма. — Почему отодвигаете в сторону собственную жизнь? Почему продолжаете помогать нам?

Эти слова прозвучали с такой горячностью, что он не нашел что сказать.

Она ответила за него, ответила ровным и спокойным голосом:

— Потому что вы чувствуете себя виноватым, вот почему. Что не сумели спасти его. Но вы и не должны были этого делать. В тот момент вы сделали все, что от вас зависело. А с тех пор вообще сделали все, что могли, и даже больше. Сейчас полиция слушает и слышит меня, и это только благодаря вам.

— Эмма, вы не должны бороться в одиночку! Верите вы мне или нет, но есть люди, которым вы небезразличны.

— Потому что им за это платят. Это их работа.

Рейф сказал:

— Это не моя работа.

Эмма не нашлась что ему ответить.

— Я хочу быть там, — продолжал он. — Я хочу быть с вами!

Ледяным тоном Эмма сказала:

— Вы считаете, что мне это поможет? И вы полагаете, что сейчас мы ведем уместный разговор?

— Я… — Рейф явно растерялся. — Я совсем не это имел в виду.

— До свидания, — мягко сказала она.

Она нажала кнопку отбоя. Телефонная трубка нагрелась. Она прижала ее к груди, как будто это была его рука.

Рейф не заслужил подобной отповеди с ее стороны. После того, что он для них сделал, он никак не заслуживал такого к себе отношения. Но у него была собственная жизнь. Если бы Эмма думала, что он может сделать для Риччи еще что-нибудь, то непременно взяла бы его с собой. Но больше ничем Рейф помочь не мог. Полиция наконец-то взялась за дело всерьез. А когда Риччи вернется, она должна быть сильной. Она должна стать опорой сыну, а не зависеть или полагаться на кого-то, кто ей не принадлежал.

Когда Риччи вернется…

Когда он вернется, у них все будет по-другому, не так, как раньше. Подобного не должно повториться: они больше не будут оторваны от других, не будут жить настолько изолированно, что никто не придет на помощь в случае необходимости. Теперь Эмма ясно понимала, что произошло. Она вполне могла довольствоваться собственным обществом, ей никто не был нужен. Но только не Риччи. Риччи нуждался в общении, в других людях. И ради него она сбросит саван жалости к себе, перестанет убегать и прятаться от мира. Ведь есть же достойные и приличные люди, которые будут с любовью относиться к Риччи, будут добры к нему. Такие люди, как… Да. Такие люди, как Рейф. И не только. Другие тоже. Розина Алькарес. Миссис Корнс. Они существовали на самом деле, они жили в этом мире, и от нее требовалось только не прогонять их.

А если он не вернется?

Сделав над собой колоссальное усилие, Эмма все-таки сумела отойти от края пропасти, которая внезапно разверзлась у нее в душе. Она пока не готова принять такую возможность. Но она шагнет через край, если в том возникнет необходимость. Потому что больше у нее ничего не осталось.

В обтягивающей юбке и с узлом блестящих волос на затылке Тамсин Уагстафф выглядела типичной француженкой, но оказалось, что она родом из городка Таунтон, что в графстве Сомерсет.

— Почти соседи, — с улыбкой заметила она, узнав, что Эмма родилась в Бате.

Эмме было не до пустых разговоров. Тамсин, похоже, прекрасно понимала это и не досаждала ей. Она старалась быть полезной, выполняя для медсестер и врачей, которые не говорили по-английски, роль переводчика. Ей даже удалось убедить одну из сиделок открыть окно, чтобы жара в комнате не казалась столь удушающей. Полицейские пообещали Эмме позвонить в случае каких-нибудь известий, тем не менее Тамсин звонила им каждый час, чтобы узнать, нет ли чего новенького.

Риччи наконец-то обрел известность и стал популярным. Его показывали по телевизору, на одном из каналов круглосуточных новостей. Он стал гвоздем программы, появляясь на экране каждые двадцать минут или около того: телевизионщики взяли фотографию, где он сидел на красном грузовичке в тенниске, улыбаясь в объектив.

— А он у вас красавчик! — заключила Тамсин, глядя на экран телевизора и машинально поглаживая себя по горлу. — Очень красивый малыш. Вы можете им гордиться.

— Спасибо.

Вид улыбающегося сына причинял Эмме почти физическую боль. Она не могла смотреть на него. И у нее не было сил отвернуться.

Тамсин продолжала:

— Мне очень хочется знать, каким образом Филиппе Хант удалось смошенничать во время проведения анализа ДНК. Выяснилось, что тот, кто проводил его, был их семейным врачом. Полиция уже допросила его. Очевидно, он как положено взял мазок у Риччи, и в это время Филиппа удалилась в ванную комнату, заявив, что плохо себя чувствует. А когда она вышла оттуда, то уже держала в руках пакетик с запечатанной собственной ватной палочкой. Доктору Риджуэю не следовало, конечно, брать у нее пакетик, но он все-таки принял его. Он ведь так давно знал эту семью. Разумеется, она что-то сделала со своей палочкой, пока была в ванной, но вот что…

Эмма мрачно заметила:

— Она пошла на многое ради Риччи и не захочет добровольно вернуть него.

Вы его не получите.

Если она больше никогда не увидит Риччи, то в его последних воспоминаниях о матери останется то, как она кричала на него и отталкивала от себя. А ведь он был замечательным сыном. Чудесным, жизнерадостным, добрым маленьким мальчиком. Ему нужно было от нее так мало, он хотел лишь быть рядом с ней. И еще чтобы она любила его. И как же она отплатила малышу за это? В тот же день, накричав на Риччи, она потащила его к доктору Стэнфорд.

О господи! Эмма заворочалась на кровати. То, что она тогда наговорила, просто ужасно. Отвратительно и омерзительно. Слышал ли он ее слова? Понял ли их? Ведь он сидел рядом.

— Люди часто говорят то, чего на самом деле не имеют в виду, — сказал ей Рейф.

Но ведь его там не было, правда? Он не знал. И не мог знать.

Эмма все еще испытывала сонливость после общего наркоза. Временами больничная палата начинала плыть у нее перед глазами. Она знала, что находится во Франции, но иногда, открыв глаза, никак не могла понять, каким образом оказалась в этой белой комнате, а не в розово-коричневом гостиничном номере. Со всех концов страны приходили звонки от людей, которые утверждали, что видели Риччи и Антонию. Тамсин регулярно передавала ей новости, полученные от полиции. Эмма старалась запомнить места, из которых ей звонили, но постоянно путалась и забывала их названия. Она изводила Тамсин бесконечными вопросами, но, слушая ответ, понимала, что уже спрашивала ее об этом раньше.

— Какой-то человек утверждает, что заметил машину Филиппы! — с волнением воскликнула Тамсин. — Пятнадцать минут назад, на шоссе А20. Она удалялась на север от Лиможа.

Но через полчаса им перезвонили из полиции с сообщением, что они остановили эту машину и за рулем оказался мужчина средних лет. Да и номерные знаки у него были совсем другими, чем у Филиппы.

Вскоре после полудня последовал еще один звонок.

— Кто-то видел женщину с ребенком, — передала ей Тамсин. — На автозаправочной станции, неподалеку от итальянской границы. Похоже, ребенок не хотел оставаться с женщиной. Он плакал и пытался выбраться из автомобиля. Полиция отправляет туда патруль. — Тамсин прижала телефонную трубку к груди. — Похоже, это они, Эмма. Что-то мне подсказывает, что это ваш сын.

Спустя некоторое время телефон зазвонил снова.

— Понятно, — сказала Тамсин. — Мать-швейцарка с дочерью. Рыжеволосая девочка пяти лет. Но все равно спасибо.

Она с размаху положила трубку.

— Я понимаю, что люди стараются помочь — во всяком случае, надеюсь на это! — но почему, ради всего святого, они так ведут себя? Почему каждый идиот в этой стране, который хочет привлечь к себе внимание, чувствует себя обязанным позвонить и сообщить о том, чего на самом деле не видел? А полиции приходится тратить время, отслеживая такие звонки. Не говоря уже о напряжении, которое испытываете вы.

Вечером собралась целая команда врачей, чтобы оценить состояние руки Эммы. Они кружком расположились вокруг ее кровати.

— Операция была очень сложной, — начал один из них. — Пройдет время, пока станет ясно, уцелела ли рука. Вспомогательная артерия, на выходе из подключичной…

Эмма почти не слушала, о чем они говорят. Поверх головы врача она смотрела на висящий под потолком телевизор. На экране снова показывали Риччи. Он улыбался ей, сидя на красном грузовичке. Кто-то коснулся плеча доктора, и тот замолчал. В полном молчании врачи вышли из комнаты.

Наступила ночь и принесла с собой долгожданную прохладу. Новостей по-прежнему не было. А потом вдруг пошел дождь. Медсестра включила свет и задернула занавески, но в комнате все равно был слышен стук дождевых капель по стеклу.

В три часа ночи Эмма, которая никак не могла заснуть, встала с кровати и, бережно поддерживая забинтованную руку, подошла к окну. Несмотря на включенное отопление, в комнате было холодно. Дождь усилился. В свете фонарей на парковочной площадке желтые конусы капель разбивались на мелкие осколки.

Дверь спальни отворилась. В комнату вошла толком не проснувшаяся Тамсин. Глаза у нее были уставшими от долгой работы за компьютером.

— Они нашли ее, — сказала она. — Она нашли машину.

Эмма повернулась к ней.

— На этот раз это действительно их машина, — добавила Тамсин, — а не ложная тревога.

Вдруг у Эммы закружилась голова. Она качнулась к окну, и Тамсин едва успела подхватить ее под руку.

— Где… — пересохшими губами прошептала Эмма. — Что…

Тамсин ответила:

— Мне очень жаль, но Риччи и Филиппы в машине не было. В ней не осталось ни капли бензина, поэтому она и бросила ее.

Эмма оперлась о подоконник и выпрямилась. Забинтованная рука скользнула в повязку, закрепленную на шее.

— Где это произошло? — спросила она.

— За пустым домом, на заброшенной сельской дороге в Эльзасе. Неподалеку от швейцарской границы.

— Как давно? Сколько времени прошло с того момента, как они покинули ее?

— Полиция полагает, что, по меньшей мере, двадцать четыре часа.

— Двадцать… — Эмма, не веря своим ушам, уставилась на Тамсин. А она-то думала, что Филиппа и Риччи только-только оставили машину. — Но ведь это же целая вечность! Сейчас они могут быть где угодно.

— Могут, — согласилась Тамсин. — Но полиция считает, что это маловероятно. Пешком они не могут далеко уйти. И это существенно сокращает район поисков.

— Но ведь кто-то мог подвезти их.

— Да. Но тогда бы Риччи узнали. Его показывают по всем каналам.

— Но ведь не все смотрят новости.

— Это очень большая и шумная кампания. — Тамсин попыталась убедить Эмму взглянуть на происходящее с ее точки зрения. — И шансы на то, что кто-нибудь хотя бы просто слышал о вашем сыне по радио, очень велики. Я бы сказала, то Филиппа слишком умная женщина, чтобы идти на такой риск. Так что, вероятнее всего, они сейчас где-то на расстоянии суточного перехода от брошенной машины. У полиции есть собаки. Поисковые партии обшаривают окрестности.

Тамсин почти умоляла Эмму, стараясь заставить ее поверить: то, что у больной женщины и ребенка нет ни машины, ни крова над головой, ни еды, что они уже два дня не смыкали глаз и что посреди промозглой ночи остановиться им негде, — это хорошие новости, добрый знак.

Швейцарская граница! Разве это не там, где Альпы? Если погода была плохая здесь, то какой же можно ее назвать там, в горах?

Снаружи по-прежнему лил сильный дождь. Больница располагалась в старом здании. Оконные рамы в ней покоробились, в щели врывался ледяной ветер.

Два дня…

Внезапно Эмму охватила мрачная уверенность. Прошло слишком много времени. А Риччи еще совсем маленький. Так что в конце концов все закончилось. Полиция не успеет найти его вовремя.

Она взглянула на свой мобильный телефон.

— Батарея светится красным, — сказала она. — А зарядное устройство я не взяла.

— Не волнуйтесь, — успокоила Тамсин. — Если ваш телефон и отключится, существует много других способов, которыми полиция может связаться с нами.

Но Эмме было страшно. Она отчаянно вцепилась в телефон. На парковочной площадке, под фонарями, плотные желтые конусы капель закрутились быстрее.

— Пожалуйста, остановись, — обратилась она к дождю. — Пожалуйста, остановись, пожалуйста, остановись, пожалуйста, остановись…

Голос у нее сорвался. Подошла Тамсин. Эмма отчаянно нуждалась в ней, ее собственные силы иссякали.

Она прижалась к Тамсин, вцепилась в нее обеими руками, почувствовала, как возвращается надежда, и заплакала горько и безутешно.

На рассвете дождь прекратился.

Тамсин сказала Эмме:

— Вам нужно подышать свежим воздухом. Пойду узнаю, можно ли это устроить, и если можно, то как.

Она отправилась к медсестре за разрешением отлучиться хотя бы на день.

— Все устроилось, — сообщила она по возвращении. — Очередная перевязка у вас только завтра. Так что нет причины весь день оставаться здесь.

Медсестры и нянечки будили и готовили других пациентов к завтраку. Было всего шесть утра, а они уже брили мужчину в соседней палате. Похоже, они были только рады, что им остается на одного пациента меньше. Одна из сестер подошла к Эмме, чтобы помочь ей одеться и поправить повязку. Эмма достала из шкафчика свой телефон. Батарея уже настолько разрядилась, что телефон попискивал каждые пару минут.

Риччи снова показывали в новостях. Около укрепленного над столом дежурной сестры телевизора стояли несколько человек в белом и смотрели выпуск. Когда Эмма вышла из палаты, все как один повернулись к ней и что-то пробормотали. Она уловила сочувствие как на усталых после ночного дежурства лицах, так и на лицах врачей, только вышедших в дневную смену.

— У моих друзей есть виноградник, — рассказывала Тамсин, пока они шли по территории госпиталя к ее машине. — Как раз сейчас они в отъезде. Там можно спокойно прогуляться и подышать воздухом. И никто нам не помешает.

— А ведь у вас ненормированный рабочий день, — заметила Эмма. Ей только что пришло в голову, что Тамсин провела с ней большую часть ночи, а теперь возит ее по окрестностям.

— Сегодня я не работаю, — откликнулась Тамсин. — Я просто пришла повидать вас. Мне не хотелось оставлять вас одну.

Они остановились у большого одноэтажного дома с верандой, окна которого были забраны ставнями. Вокруг простирались поля с рядами темно-зеленых растений. Слабый ветерок шевелил листья, из-под которых просвечивали блестящие зеленые или пурпурные ягоды. Эмма и Тамсин прошли по винограднику до каменной стены. Кое-где за ней виднелись скопления белых и желтых домиков, которые, сливаясь с ландшафтом, были почти неотличимы от деревьев и земли.

Взошло солнце. Высокая трава хватала Эмму за лодыжки.

Риччи, лежащий где-то в поле… Господи, пожалуйста!

Ее мобильный телефон попискивал каждые две минуты.

Эмму опять охватило тяжелое предчувствие. Если ей не позвонят, если батарея в ее телефоне сядет окончательно и она не получит долгожданного известия…

Рука об руку женщины шли по траве.

И тут зазвонил телефон Эммы. Она взглянула на экран.

— Это французский номер, — сказала она, и сердце ее забилось с глухим тревожным стуком, каким звучат, наверное, барабаны судьбы.

До сих пор из полиции звонили только на номер Тамсин. Это казалось вполне разумным: у нее был французский мобильник и она могла перевести сказанное.

Обе поглядели на телефон, потом друг на друга. Тамсин побледнела.

Эмма отвернулась. Она шла, пока не очутилась за деревьями, в полном одиночестве. Все вокруг, казалось, обрело кристальную чистоту и ясность: зеленая трава, бледно-голубое небо, ветви деревьев над головой… При этом Эмма различала каждую песчинку под ногами, каждый сучок и крохотные веточки, покрытые трепетавшими листьями.

Эмма нажала кнопку.

— Алло, — сказала она.

Биип. Телефон снова предупредил, что разряжен.

— Мисс Тернер?

— Да.

— Говорит Эрик Перрен.

Биип.

— Я звоню вам, чтобы сообщить, что пятнадцать минут назад мы задержали миссис Филиппу Хант…

Биип. Биип.

— …при попытке пересечь границу в местечке…

Эмма больше не в силах была ждать, пока он перейдет к главному.

— Риччи… — сказала она. На нее, казалось, опускается темный мешок. Он накрыл Эмму с головой, заслонил свет, перекрыл дыхание. — Как там мой Риччи?

Биип. Биип. Биип.

Голос лейтенанта Перрена не изменился. Он оставался все таким же мягким. Успокаивающим. Очень добрым.

Эмма не знала, что стало тому причиной — его слова или тон, или она сама догадалась обо всем, — но внезапно она обрела возможность дышать, тревожный сигнал зуммера батареи зазвучал ровно, на одной ноте, а душный мешок лопнул, открывая небо.

И хотя телефон уже умолк у нее в руках, в ушах продолжал звучать мягкий голос: «С ним все в порядке. Ваш ребенок в безопасности. Он с нашими жандармами».

Эмма ждала в комнате консульства, где вдоль стен стояли кресла с кружевной вышивкой на спинках и стеклянный шкафчик с посудой, а в углу громоздились напольные дедовские часы.

В комнату стремительно вошла Тамсин Уагстафф, заправляя за уши гладкие, блестящие волосы.

— Еще пара часов, самое большее, — заявила она. — Сейчас они в Клермон-Ферране.

— Как он? — спросила Эмма. Она задавала этот вопрос каждые пятнадцать минут с тех пор, как ей позвонили, что малыш найден. — С ним все в порядке?

Она представляла себе Риччи в полицейской машине, мчащейся по Франции, и то, как его раскрасневшееся личико подпрыгивает за окном автомобиля.

— С ним все в порядке, — ответила Тамсин. — Его накормили и закутали в одеяло. Полицейские говорят, что он — стоический маленький мужчина. Они рассчитывают завербовать его в свои ряды.

Эмма улыбнулась.

Четыре часа дня. Эмма стояла в дверях бара «Пирог и лобстер» в Полбрэйте, вдыхая запах подогретого пива и моря.

— Закончила на сегодня? — поинтересовалась Сюзан, барменша.

— Ага.

— Тогда до завтра, Эмма.

— До завтра, Сюзан.

Эмма шла по главной улице. Магазинчик «Морские снасти» выставил на тротуар проволочные стеллажи, увешанные лопатами, ведрами и открытками с видами Корнуолла: лошади на закате, рыбаки в шерстяных шапочках чинят сети в гавани. Рядом с лавкой «Морские снасти» находился медицинский кабинет доктора Радд с начищенной медной табличкой на входной двери. За ним шел ряд домов, а дальше виднелся магазин, в котором продавались гидрокостюмы и доски для серфинга. В самом конце улочки располагался побеленный известкой коттедж с деревянной вывеской на дверях, гласившей: «Детский сад “Дельфины”: от 0 до 5». На рисунке ниже был изображен выпрыгивающий из воды веселый голубой дельфин.

Дверь отворила Джесс, заведующая детским садиком.

— Привет, Эмма! — Она дружелюбно улыбнулась. — Заходи. Они в саду.

Они прошли узким коридором. Джесс шла впереди, поднимая и отставляя в сторону крошечные стульчики. Стены украшали трафаретные рисунки Винни-Пуха и плакат с гигантской улыбкой и подписью «Не обижай свои зубы».

— Он хорошо себя вел? — спросила Эмма.

— Он всегда себя хорошо ведет, — заверила ее Джесс. — Весь день он развлекает меня рассказами о привидениях. Мне даже пришлось надеть на голову полотенце и завывать. Вуу-вуу…

— Ох, бедняжка! — Эмма не могла не рассмеяться. — Он обожает привидения. Пару недель назад он увидел одно по телевизору и с тех пор только о них и говорит.

Они вышли в кухню. Дверь в сад была открыта.

— Полюбуйся, — сказала Джесс, — вот и он.

Эмма уже и сама увидела сына. Риччи сидел на корточках рядом с песочницей, и его волосы ярко сверкали на солнце. Высунув от усердия язык, он выкладывал из ведерка игрушечные кирпичи. Рядом с ним еще один мальчуган засыпал песком пластмассового динозавра. Тут Риччи поднял голову и увидел мать. Он бросил ведерко и со всех ног кинулся к ней. Эмма присела на корточки, чтобы обнять его.

— Поцелуемся? — спросила она.

Риччи тяжело ткнулся мокрыми губами ей в щеку.

— Ммммааа!

— Чем ты сегодня занимался?

— Нет!

Он яростно затряс головой.

— Давай рассказывай. Что-то же ты должен был делать.

— Нет! Нет!

Риччи снова замотал головой, умирая от желания уйти домой. Потом подбежал к двери и повис на ручке.

— Должно быть, теперь учиться намного легче, чем в мое время, — заметила Эмма Джесс.

Обе рассмеялись и сказали друг другу «до свидания».

Джулиет — всего лишь подруга. И такое положение сохраняется уже давно. Мы действительно собирались встретиться, когда она приедет в Южную Америку, но до сих пор наши пути так и не пересеклись. И сейчас я думаю, что и не пересекутся.

Риччи пришел в восторг, когда они вернулись в их маленький домик на холме. Он бросился к красному грузовичку, припаркованному посередине гостиной, и попробовал въехать на нем в кухню, но под передним колесом лежал Боб-Строитель.

Эмма наблюдала, как сын пытается переехать Боба.

— Ты помнишь Рейфа? — спросила она.

Риччи наконец-то заметил Боба.

— Уг-гу… — ответил он.

Малыш слез с грузовика, чтобы вытащить из-под него Боба.

— Рейф вернулся из Южной Америки, после того как провел там целый год, — продолжала Эмма. — Завтра он приезжает к нам в гости. На уик-энд.

Риччи на мгновение поднял на мать глаза, но Боб намертво застрял в передней оси. Вытащить его будет нелегко. Тяжело вздохнув, малыш вернулся к своему занятию.

Позже, когда Риччи в обнимку с Гриббитом заснул в своей крошечной спаленке рядом с кухней, Эмма присела на ступеньках коттеджа, чтобы послушать шум прилива. Она вытянула правую руку и стала сжимать и разжимать ладонь, как учил ее физиотерапевт. Сегодня был нелегкий денек. Вместе с Сюзан и еще несколькими девушками они наконец-то закончили приводить в порядок кабинет в задней части бара. Они вынесли оттуда всю мебель, включая добрую сотню картонных коробок, книги и кипы бумаг. А потом принялись отскребать и мыть полы, окна, стены, даже потолок. Они смеялись, подшучивали друг над другом и испытали изрядное удовлетворение, когда захламленная и грязная комната превратилась в чистое помещение, готовое к покраске.

Именно доктор Радд из местной поликлиники посоветовала Эмме устроиться на работу в бар «Пирог и лобстер».

— Мои друзья решили приобрести его, — пояснила она. — Они намерены расширить помещение, провести перепланировку и косметический ремонт, открыть ресторан, и все это не закрывая бар. Если вы хотите заняться чем-нибудь в следующие несколько недель, они с радостью примут лишние рабочие руки.

Доктор Радд очень радушно и заботливо приняла Эмму и Риччи, когда они появились в Полбрэйте. Они приехали сюда только на лето, но были вынуждены встать на учет у местного участкового врача из-за Риччи. И еще потому, что Эмме требовались физиотерапевтические процедуры для руки.

Они приехали сюда после слушания уголовного дела, которое состоялось в мае. Эмму вызывали в суд для дачи показаний всего однажды, но до этого ей пришлось несколько раз встретиться с Линдси и детективом-инспектором Хиллом, чтобы рассказать, как похищение повлияло на нее и Риччи. Детектив Хилл, по-прежнему не снимающий своего светло-коричневого плаща, старался не встречаться с ней взглядом. В своем заявлении Эмма описала, как ужасно она себя чувствовала после похищения Риччи, как невыносимы были ее страх и боль. Она сообщила и о своей раненой руке, которая к тому времени только-только начала восстанавливаться, для чего понадобилось три операции и многомесячные физиотерапевтические упражнения. При этом Эмма была достаточно честна, чтобы признать, что перед самым исчезновением Риччи ее душевное состояние оставляло желать лучшего. Что теперь она проходит курс лечения по поводу своих переживаний и что пусть она не знает, что ждет ее в будущем, но из-за того, что сделали Ханты, она уверена, подобные чувства больше не вернутся.

В конце концов Дэвид Хант получил три года тюремного заключения. Филиппе дали четыре года, но она пока не начала отбывать срок. Из здания суда в Олд-Бейли ее прямиком увезли в больницу, и, насколько Эмме было известно, она все еще оставалась там.

Она видела Хантов в тот день в суде. Они сидели в задних рядах вместе с другими людьми: Дэвид в сером костюме, глядящий прямо перед собой; неподвижная Филиппа в черном, с опущенной головой. Женщина, сидевшая рядом, обнимала ее за плечи. Эмма едва успела бросить на них быстрый взгляд, а потом адвокат начал задавать вопросы, и ей пришлось обратить внимание на него, чтобы сосредоточиться. Ближе к вечеру в тот же день, выходя из здания, она еще раз увидела Дэвида Ханта. Вместе с группой мужчин он стоял в коридоре суда.

Увидев его так близко, от неожиданности она остановилась. Линдси, сопровождавшая ее, тихонько предложила, чтобы они вернулись в зал ожидания, пока Дэвида не уведут. Но тут он повернулся и тоже увидел их. Он постарел, волосы у него поредели. Он выглядел очень усталым. Он потерял все. Работу. Свой прекрасный дом во Франции. В сущности, жену он тоже потерял, даже если они и останутся вместе. И разумеется, он потерял своего сына.

Эмма смотрела на него, а он смотрел на нее, как смотрят при встрече старые знакомые. Ни у кого из них не дрогнуло лицо. Улыбок, разумеется, не было. Но не было и гнева или ненависти. Ни с его, ни с ее стороны. Пожалуй, она могла бы даже заговорить с ним, хотя для этого пришлось бы подыскивать слова. Но тут Линдси взяла ее под руку, и они пошли дальше по коридору, пока не оказались на улице.

При входе на станцию метро Святого Павла Линдси тепло обняла Эмму.

— Поздравляю! — сказала она.

— И я вас поздравляю!

Эмма улыбнулась. На пальце Линдси сверкало обручальное колечко с овальным бриллиантом.

— Вы точно не хотите, чтобы мы вас подвезли? — спросила Линдси. — Машина совсем рядом.

Эмма отрицательно покачала головой.

— На метро выйдет быстрее, — ответила она. — С Риччи сидит моя соседка, и я не хочу ее задерживать.

— Ну что же, как знаете.

С минуту они молча смотрели друг на друга. А потом обе заговорили одновременно. Рассмеялись. Снова обнялись и пожелали друг другу удачи. А затем Линдси развернулась и зашагала прочь. Ее темное пальто и аккуратно уложенные блестящие волосы затерялись в толпе. Эмма, стоя на эскалаторе, смотрела, как он несет ее вниз, к станции метро. Ее охватил вихрь самых разных чувств и эмоций. Но главным было ощущение мира и покоя. Вот и все. Она знала, что больше никогда не увидит этих людей…

У миссис Корнс была подруга, которая сдавала внаем пару славных небольших летних коттеджей в Корнуолле.

— Тебе нужно отдохнуть после этого уголовного дела, — заявила миссис Корнс. — Твоя мать всегда отдыхала в Полбрэйте, когда была маленькой. И не раз говорила, что ей там очень нравилось. Коттедж представляет собой всего лишь небольшой домик с двумя спальнями, но моя приятельница, миссис Касл, сдаст его за очень небольшую плату. И на столько, на сколько понадобится.

Эмма ответила:

— Мы с радостью принимаем это предложение. Но при одном условии: вы должны приехать туда и погостить у нас.

Люди были очень добры к ним. Как-то на огонек заглянула сияющая от счастья Розина и сообщила, что едет домой, на Филиппины, на целых три месяца. Она спросила, не хотят ли Эмма с Риччи поехать с ней хоть ненадолго, чтобы пожить с ее семьей у моря. Эмма отказалась, боясь, что путешествие может оказаться слишком долгим для Риччи, и Розина сказала, что приглашение останется действительным на то время, когда он станет постарше. Даже совершенно незнакомая им доктор Радд изо всех сил старалась помочь. Впрочем, как Мэри и Том, владельцы бара «Пирог и лобстер», предложившие ей работу. В течение многих недель газеты только и писали, что об Эмме и Риччи. Их фотографии смотрели на прохожих со всех киосков и магазинчиков. Одно время ей даже казалось, что их знают буквально все. И все хотят помочь. Но сейчас их узнавали все реже и реже. Фотоснимки в газетах казались устаревшими, они с Риччи стали совсем другими. Риччи больше не был малышом на красном грузовичке. Он вырос. Все думали, что ему уже три годика, а не два. Он учился плавать. Сын превратился в маленького мальчика. А когда в газетах появился отчет об уголовном процессе, Эмма с удивлением увидела, какой ее фотографией воспользовались репортеры. Она была сделана за несколько месяцев до похищения. Патронажная сестра сфотографировала ее с Риччи на руках, ему тогда было около пяти месяцев. Сама она выглядела исхудавшей, с черными кругами под глазами. Раздраженная и враждебно настроенная. Глаза ее были прищурены так, что превратились в щелочки, голова опущена, волосы собраны в небрежный узел на затылке. Неужели она действительно когда-то была такой?

Впрочем, жизнь ее и сейчас не была усыпана розами. Эмма до сих пор не знала, что они с Риччи будут делать после того, как лето закончится. Вернутся ли в свою квартирку в Хаммерсмите? Или, может быть, им стоит попросить что-нибудь побольше, раз уж теперь Риччи нужна своя комната?

Пару раз в Лондоне она виделась с Джоанной. Та рассталась с Барри вскоре после Рождества. Однажды она необычно рано вернулась с работы домой и застала его в постели с одной из сотрудниц.

— И вообще он мне надоел до чертиков, — заявила Джоанна за кофе в квартире Эммы. — Такой властный. Он всегда хотел, чтобы мы встречались только с его друзьями, а не с моими. — Она робко накрыла руку Эммы своей. — Мне очень жаль, что мы потеряли друг друга из виду, Эмс Нам следует встречаться почаще.

Вот только хотела ли этого Эмма? И дальше жить в квартире, предоставляемой государством, пусть даже большего размера, где у Риччи будет своя комната? Продолжать встречаться с Джоанной за кофе и делать вид, что их дружба осталась такой же, как была раньше?

Кроме того, не следовало забывать о деньгах. Ей очень нравилась легкая, дружеская атмосфера в баре «Пирог и лобстер», но ведь это всего лишь работа на одно лето. Как только она закончится, Эмме снова придется запустить руку в свои сбережения.

Иногда по ночам, лежа без сна, она размышляла об этом. А на следующий день, возвращаясь с Риччи с пляжа, где они купались в море и она хохотала до слез над выражением лица Риччи, впервые в жизни увидевшего краба, она ловила себя на том, что бездумно радуется и даже напевает песенку, случайно услышанную по радио.

Внизу снова зашумел прилив: шшшшш-шшшшш. Эмма вытянула руку, сжимая и разжимая кулак.

Завтра вечером здесь будет Рейф. Интересно, как сложатся их отношения? Будет ли им легко и просто? Или они не будут знать, что сказать друг другу? Прошел почти год с тех пор, как они виделись в последний раз. С той поры Рейф объездил всю Южную Америку. Он прислал ей несколько фотографий по электронной почте: бар, в котором он работал в Рио-де-Жанейро; лагерь у ледника в Чили; каноэ, на котором плавал, сопроводив его подписью: «Чувствую себя Индианой Джонс». Их жизнь наверняка покажется ему очень скучной. Ну что же. По крайней мере, она надеялась, что уик-эндом он останется доволен. Она хотела показать ему, как плавает Риччи, и утесы, и места, куда ходят кататься на волнах серфингисты. Было бы очень хорошо, если бы они остались добрыми друзьями.

«Если вы серьезно подумываете о том, чтобы вернуться в полицию, — написала она ему, — то можете включить в свое резюме и дело о возвращении мне Риччи».

Три месяца. А она по-прежнему здесь, в Полбрэйте. Она никак не рассчитывала задержаться тут так долго. Но теперь она понимала, почему матери так нравилось это место. Люди здесь привыкли заботиться друг о друге. И растить здесь ребенка было бы очень здорово.

Пару вечеров назад. Риччи влетел на кухню, разыскивая ее.

— Ма! — Он вцепился в ее рукав и потянул за собой в гостиную. — Ма!

— В чем дело? Что стряслось?

— Там! Там! — Он задыхался, отчаянно пытаясь объяснить, что его так взбудоражило.

Он втащил ее в непритязательную гостиную миссис Касл и вскарабкался на стул у окна. Уже смеркалось. Цветы на кусте под окном светились тускло-розовым светом. Линия горизонта, там, где море встречалось с небом, тоже была розовой, а небо отливало темно-синим.

— Вуу… — лепетал Риччи. — Вуу-уу…

— Привидение? — Эммы вгляделась пристальнее. — Где?

Риччи яростно тыкал пальцем в сад, но было очевидно, что он и сам не знает. Глаза его перебегали с места на место. А потом он присел, по-прежнему тыча пальцем и драматически ухая.

Эмма сказала:

— Ага, теперь и я вижу.

Она и в самом деле увидела. В сумерках над кустом кружила пара белых сов. В глазах Риччи, с восторгом следившим за ними, отражался розовый свет с моря.

— Очень красивые привидения, — сообщила сыну Эмма.

Она взглянула на него сверху вниз, на его личико в форме сердечка, на высокий, интеллигентный лоб, и снова, в тысячный уже раз, подумала о том, за что ей даровано счастье иметь такого сына.

Белые совы ринулись вниз. Их отражения мелькнули по стеклу фотографии, стоявшей на подоконнике. На ней были сняты Эмма с мамой и бабушкой в день ее рождения. Мать и бабушка сидели на диване, улыбаясь в объектив. Перед их лицами снова промелькнули и резко пошли вверх белые совы.

Риччи показал на фотографию.

— Вуу… — сказал он. — Вуу-вуу…

15 стран 25 миллионов читателей

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Курорт с минеральными водами в графстве Эйвон. (Здесь и далее примеч. пер.)

Накидка, скрывающая лицо и руки.

Плов по-индийски с курицей, шафраном и другими специями.

Персонаж сериала «Звездные войны».

Не найдется ли у вас… (фр.).

Каникулы (фр.).

У вас есть карта местности? (фр.).

Вон там, месье (фр.).

С завтраком.

Доброе маленькое существо в фольклоре юго-западной Англии, в графствах Корнуолл и Девоншир; по некоторым поверьям, в пикси воплощаются души младенцев, умерших до крещения.

«Добро пожаловать в Сен-Бурден» (фр.).

Прозвище лондонских полицейских, сокращение от Robert; по имени Роберта Пиля, реорганизовавшего лондонскую полицию в 1829 г.

Прошу! (фр.).

Две комнаты.

Сказочный замок из трилогии Толкиена «Властелин колец».

Фирменное название пшеничных батончиков из спрессованных хлопьев, подаются к завтраку с молоком и сахаром.

Фирменное название целлюлозной массы для гидроизоляции.

«Охотничья ферма: ореховое масло», «Охотничья ферма: гусиная печенка».

Гусиная печенка.

В Англии и Франции движение лево- и правостороннее, соответственно.