Солнце зашло за западный кряж, окрасив восточные отроги Драконьего хребта в причудливые красно-золотистые тона. От тасожских стойбищ на лагерь наползла синяя тень. Многим это показалось недобрым знаком. Еще пять лет назад князья долин и лорды побережья, науськиваемые возбужденными толкователями завета, вдрызг бы переругались друг с другом. Но за последний год Старейший, да пошлют ему духи предков силу и здоровье, крепко вбил в упрямые головы властителей почтение к верховной власти. Недаром Палата князей на треть опустела. Семнадцать родов князей и лордов под корень вырублены, и каких родов! А князь Баргот, самая голова непокорных, ныне держит штандарт Старейшего, покуда тот отбыл на юг. На него и легла вся тяжесть отпора. Да только никто не верил, что Старейший такую добрую драку пропустит, потому и сей недобрый знак с надеждой приняли, а не со страхом. Привык народ — от благородного старейшины тейпа до оборванного водоноса, — что чем хуже, тем быстрее Старейший объявится. Хотя вроде куда уж хуже-то — Большая орда! Такое лишь деды дедов помнили. Семь поколений прошло с той поры. Хоть и отчаянно дрались предки, да остановить тасожские тьмы не смогли. Обезлюдели в тот год долины. Кто не полег в боях, того угнали в тасожские степи, продали на горгосских рынках либо отдали на алтари открытых степным ветрам капищ, на которых грязные — ибо Великий Отец Степи орошает степь лишь дождями и не переносит другой воды — тасожские колдуны щедро поливали сухой степной ковыль горячей кровью горских женщин, дабы обильнее рос степной ковыль и тучнее становились тасожские табуны. Два поколения после того года гордые горянки покупали себе мужей на невольничьих рынках, и с той поры нередки стали в высокогорных селениях русые, каштановые, белокурые, рыжие ребячьи головки.

И вот опять старая напасть. Да только сейчас есть надежда. Предки дрались порознь, каждая долина сама за себя, а ныне все сорок родов прислали свои отряды. Да и лорды побережья прислали свои двенадцать дружин. Все пришли. Даже те, в коих Старейший весь род властителей под корень извел. Их дружины старейшины привели. Все горы в этой долине собрались, весь Атлантор. И лагерь един. От стройных рядов палаток Дивизии до пестрых шатров морских забияк лорда Газага весь лагерь обнесен валом с частоколом, и каждый вечер князья, лорды и старейшины собираются в палатке князя Баргота и… ждут.

Старейший, как всегда, появился внезапно и совсем не с той стороны, откуда его ждали. Солнце уже скрылось, только верхушки самых высоких пиков несли последний привет уходящего дня, когда дозорные у засек всполошенно вскинули пики навстречу возникшему как из-под земли всаднику на огромном серебристо-черном коне. Однако в то же мгновение пики восторженно взлетели вверх, и долину огласил радостный клич. Бойцы Дивизии, старейшины, ополченцы и охотники посыпались из шатров и палаток, повскакивали с истертых кошм и, узнав новость, присоединились к всеобщему реву. Старейший галопом проскакал к шатру князя Баргота, из которого степенно, но с явно читаемым на лицах облегчением выходили властители долин и побережья. Князь Баргот вышел последним, однако не остановился в пяти шагах от Старейшего, как того требовал обычай, а, шагнув вперед, резким движением выдернул длинный родовой меч из ножен, покрытых почерневшей от времени кожей, и бросил его к ногам Старейшего.

— Суди, Старейший, моя вина. — Он опустился на левое колено и откинул длинные волосы, перехваченные серебряным обручем, с крепкой широкой шеи.

По рядам князей и лордов пронесся шепот. Все знали, что, когда месяц тому назад к князю примчался Гагригд, командир первого полка Дивизии, с вестью о том, что дивизионная разведка видела сотни телег и тысячные табуны, медленно ползущие к горам, князь, кривя губы, фыркнул:

— Даже младенцу среди горцев известно, что степь не ходит в набеги по выжженной солнцем траве.

Гагригд, известный горячим нравом, на сей раз сдержался и глухо ответил:

— Все когда-нибудь происходит в первый раз. — Потом повернулся и вышел.

А на следующий день разослал верховых с запечатанными приказами Старейшего, велев вскрыть печать по дымовому сигналу. Поэтому, когда Большая орда, сбив слабый заслон Дивизии на Ореховом перевале, хлынула в долины Драконьего хребта и опомнившийся князь Баргот со своей дружиной, стиснув зубы от позора, рванул навстречу врагу, Гагригд встретил его с Дивизией у Змеиных отрогов и остановил его безумный налет словами:

— Дружины будут здесь через неделю. От твоей смерти, князь, выиграет только орда. Ты должен собрать войско.

И вот сейчас князь Баргот требовал суда. Столпившиеся вокруг шатра воины вытягивали шеи, пытаясь через головы властителей разглядеть, что будет дальше. Об умении Старейшего владеть мечом ходили легенды. Князей же занимал другой вопрос. Сейчас перед Старейшим стоял, преклонив колени, последний из князей, чей род когда-то давал Атлантору Старейших князей страны, последний, кто мог претендовать на каменный трон, высящийся у короткой стены Палаты князей. К тому же мятежник — единственный из выживших сторонников Древнего Пути. Один удар и… Старейший медленно наклонился и взял меч. Толпа затаила дыхание. Старейший покачал меч, приноравливаясь к балансу, потом высоко воздел над головой склоненного князя. Следующее движение не успел уловить никто. Меч исчез, гулко взвыл рассекаемый воздух, блеснувшее лезвие, совершив полный оборот, на мгновение вновь зависло в высшей точке и рухнуло вниз. Меч вошел в землю у самого обреза сапога, срезав тонкую, прозрачную стружку с кожаной подошвы.

— Есть, — вдруг заорал кто-то в толпе, — есть кровь!

Но князья и сами видели, что кожа на шее, натянутая между двумя позвонками, рассечена короткой царапиной, кровь выступила и лежала жирным, набухшим червяком. Однако ни одной капли не пролилось на землю. Князь Чегор восхищенно цокнул языком и, как старший по годам, громко выкрикнул древнюю формулу:

— Наказан и прощен!

Толпа возбужденно загудела. А Старейший вдруг наклонился и помог подняться князю Барготу. Тот был взмокший и растерянный. В миг, когда лезвие коснулось его шеи, он успел распрощаться с жизнью.

— Спасибо за заботу о домене, князь, — серьезно произнес Старейший и повернулся к остальным: — И вам спасибо, властители долин и побережья. Завтра к полудню жду вас на совет. Да пребудут с вами духи предков. — И, резко повернувшись, двинулся сквозь возбужденную толпу к палаткам Дивизии.

У полога штабной палатки он обернулся к отставшему на полшага Гагригду и ласково похлопал его по плечу:

— Ну что, ежик, пришлось сдерживать характер?

Тот смущенно хмыкнул.

— Ладно, иди отдыхай. О твоих делах я наслышан, одобряю, ну а подробности завтра доложишь.

В палатке, у стола, сидел человек в стандартном серо-черном комбинезоне «ночной кошки». Старейший плотно задернул полог и, знаком посадив вскочившего гостя, растянулся на разостланной в углу огромной шкуре пещерного медведя.

— Ну, что скажешь, король сумерек?

Посетитель соскочил с раскладного кресла и, опустившись на корточки, произнес:

— Завтра.

Старейший презрительно фыркнул:

— И все? Да об этом знает половина войска. Франк, сколько раз тебе говорить: что, где, когда — это тактика. Если мы ограничимся тактикой, они нас раздавят. Ты мне ответь — почему?

Собеседник медленно кивнул:

— Я думал, но… я не знаю.

— Думать, милый, мало, надо искать. — Старейший нахмурился, потом спросил: — Что ты можешь сказать о том большем шатре?

— Что у выхода из Лягушачьего лога? Это капище.

— А почему капище в шатре?

— Ну-у-у…

Тот, кого назвали Франком, озадаченно потерся щекой о правое плечо. А действительно, почему?

Старейший иронично посмотрел на него.

— Вот-вот, милый, я думаю, ты идентифицировал все собравшиеся кланы и роды, локализовал вождей и старейшин, прочесал каждый бугорок в долине, а ответа на мой вопрос не знаешь.

— Но мы и не искали, кому нужно капище?!

— А все-таки любое тасожское капище открыто всем ветрам, а это в шатре — почему?

— Ну-у-у… не знаю.

Старейший неодобрительно покачал головой, но глаза блестели, явно посмеиваясь над смущением молодого начальника «ночных кошек».

— Там Чернозуб.

— Что-о? — У Франка округлились глаза. — Но ведь это значит… — Он замолчал, не смея произнести вслух вспыхнувшую мысль.

— Ты прав, если они волокут за собой воплощение Великого Отца Степи, это не набег, это кочевье. Похоже, их кто-то выдавливает из степи. Или… тащит.

— И что же нам делать?

Старейший глубоко вздохнул:

— Займемся арифметикой. — Поймав удивленный взгляд Франка, рассмеялся: — Минус на минус дает плюс. Поднимай «ночных кошек». Сегодня ночью пойдем говорить с ханами. К заходу луны чтоб были готовы, а я пока вздремну. Третьи сутки в седле.

Когда за Франком упал полог, Старейший завернулся в медвежью шкуру и, засунув под голову кулак, попытался задремать, но сон не шел. Перед глазами вдруг как живые встали лица из другого времени и иного мира.

Полковник в отставке Казимир Янович Пушкевич на риторический вопрос: «Чем солдат отличается от убийцы?» — мог бы ответить так: «Солдат убивает намного больше». И был бы полностью прав, особенно если на место расплывчатого понятия «солдат» он поставил бы самого себя. Самый знаменитый убийца всех времен и народов — Джек-потрошитель — отправил на тот свет немногим более десятка жертв. Двадцатый век породил монстров, убивших сотни. За свою долгую воинскую судьбу полковник Пушкевич отправил на тот свет своими руками несколько тысяч человек, а если учесть и погибших в пущенных под откос эшелонах, а также иные жертвы его диверсий, то счет можно было вести уже на десятки тысяч. Возможно, если бы кто узнал, что невысокий, сухонький старичок, каждый день степенно прогуливавшийся по тенистым скверам Бульварного кольца, являлся одним из самых мощных видов оружия рухнувшей сверхдержавы, к нему бы тотчас прицепились километровые хвосты журналистов, а суматошные пикетчики расцветили его маршруты яркими плакатами, но сие было скрыто покровом тайны, за которым бдительно следили неутомимые стражи архива бывшего КГБ.

Между тем его детство никак не предвещало такую судьбу. Его отец был потомственным шляхтичем. На определенную традициями воинскую стезю у семьи Януша Пушкевича не хватило денег, поэтому весьма одаренный юноша вскоре очутился в Краковском ветеринарном училище. Блестяще закончив училище, он без экзаменов был принят на медицинский факультет Варшавского университета. Отдав дань модному в студенческой среде увлечению учением господина Маркса, студент Пушкевич благополучно отошел от р-р-революционной деятельности, чему не смогла помешать даже встреча с будущей звездой русской революции — господином Дзержинским. До самой войны господин Пушкевич практиковал в Варшаве и Лодзи, завел полезные знакомства и считался завидным женихом. Война, революция, немецкая оккупация и образование Польской республики пронеслись над головой частнопрактикующего врача, особо его не задев, но «санационный» режим Пилсудского заставил припомнить неосторожное увлечение юности и озаботиться дальнейшей судьбой. Доктор Пушкевич счел за лучшее исчезнуть из столичных салонов и, припомнив первую профессию, удалился во вновь присоединенные восточные земли, нанявшись управляющим у своего давнего варшавского знакомого.

Бурные волны буденновского прилива выбросили на обочину сего небольшого имения стройную русоволосую девушку и огромного бородатого и громогласного мужчину — ее отца, а в недалеком прошлом еще и приват-доцента кафедры металлургии Киевского университета. Хрупкая беженка, оказавшаяся бывшей «смолянкой», пленила сердце зрелого мужчины, и зимой 1922 года в скромном сельском костеле старенький ксендз сочетал законным браком «раба Божия Януша» с «рабой Божьей Ксенией». Громогласный тесть, пережив зиму с молодыми в господском доме, по весне обосновался в давно пустующей деревенской кузне и со всем жаром своей неуемной души отдался любимому делу. Тем же летом у придорожной кузни остановился передохнуть шустрый седенький старичок, который, услышав громкий голос кузнеца, заулыбался и, раскрыв объятия, кинулся внутрь. Это оказался профессор того же Киевского университета, известный почвовед Барский. Закончив лобзания, кузнец, как тесть управляющего, повел давнего знакомого в дом зятя, где тут же, к немалому облегчению Януша, слабо разбиравшегося в агрономических науках, был решен вопрос о трудоустройстве. Так у будущего Казимира появился, кроме дедушки Потапа, и дедушка Иосиф. Тяжелые скитания не прошли бесследно для Ксении, и первые две беременности закончились неудачно. Однако на третий раз Януш отказался от услуг дорогих варшавских гинекологов и из глухой деревушки под Белостоком привез бабку Олесю, знахарку-травницу. То ли помогли ее отвары, то ли Господь наконец сподобил, но весенним утром 1927 года Ксения разрешилась от бремени крепеньким мальчуганом, которого в том же костеле, где сочетались браком его родители, окрестили и нарекли Казимиром.

Казимир рос шустрым и пытливым мальчишкой. Дед Потап, с рождением внука перебравшийся к дочери, и дед Иосиф, занимавший пару комнат в господском доме, где жила и семья управляющего, в мальчугане души не чаяли. Но тесное общение семьи неожиданно принесло некоторые осложнения. Дед Потап оказался ярым монархистом, а дед Иосиф — убежденным кадетом. Поэтому их жаркие словесные баталии о судьбах рухнувшей великой империи временами не давали уснуть остальной части семьи до первых петухов. После решительного вмешательства мамы Ксении дискуссия приняла более цивилизованный характер, но продолжалась с неизменным упорством до самого рокового июньского дня 1941 года. С пяти лет Казимир выучился читать, и на семейном совете было принято решение создать для мальчика полноценную школу. Дед Потап был отряжен на занятия физикой и математикой, дед Иосиф — естествознанием, мать занялась языками и русской словесностью, а отцу достался польский язык. Кроме этого, каждый день к услугам мальчика были предметные уроки по медицине, ветеринарии, полеводству и кузнечному делу, а вечером — лекции по социологии и политологии. Пребывание в столь насыщенной знаниями атмосфере должно было бы отбить у мальчика всякое желание учиться, но неизвестно по какой причине произошло наоборот. Казимир учился не просто с удовольствием, а с жадностью. В десять лет он поверг в прострацию обоих дедов, выдав им наизусть цитату из «Политики» Аристотеля. В одиннадцать лет он собственноручно выковал себе набор хирургических инструментов, а в тринадцать, обливаясь потом, прооперировал аппендицит у районного уполномоченного, прикатившего в бывшее имение организовывать колхоз. Сия операция вкупе с удачно упомянутым Пушкевичем-старшим эпизодом его давней встречи с Дзержинским позволила единогласно избрать председателем вновь созданного колхоза «пламенного борца с царизмом и давнего друга Советского Союза товарища Пушкевича», чему крестьяне были чрезвычайно рады, поскольку Пушкевич-старший пользовался в имении чрезвычайным уважением.

Все закончилось жарким июньским утром 1941 года, когда на пороге комнаты, в которой вся семья собралась за традиционным воскресным завтраком, появился одетый в грязно-зеленую форму автоматчик и, осклабившись и проорав: «Коммунистен — швайн!» — швырнул на стол тяжелую гранату с деревянной ручкой. Через полчаса немецкие мотоциклисты покидали село, таща на поводу коров и коз, а Казимир, которого спас тяжелый дубовый стол и мощная длань деда Потапа, швырнувшего парня на пол, стоял на опушке леса и смотрел на столб дыма, поднимавшийся над тем местом, где был его дом. Так закончилось его детство.

Что он делал в следующие полгода, Казимир осознавал смутно. Опять он включился в реальность, стоя в землянке уполномоченного СМЕРШа партизанского отряда Кострова. Тот воткнул в Казимира тяжелый взгляд, потом поднялся, налил кружку спирта и сунул ему в руку:

— Пей.

Казимир залпом выпил. Костров покачал головой:

— Лихо пьешь, партизан, — потом помолчал несколько минут и, когда Казимира изрядно развезло, резко спросил: — Боишься меня?

— Нет, — пьяно качнувшись, ответил Казимир.

— Дурак, — подвел итог Костров, потом, помолчав, так же резко продолжил: — А смерти боишься?

— Нет, — упрямо гнул свое Казимир.

— Вдвойне дурак, — усмехнулся Костров, — по всему видать — тебя скоро шлепнут. Так вот, чтоб твой дурной героизм зазря не пропал, будешь работать на СМЕРШ.

— Я подрывник, — шатаясь, заупрямился Казимир.

— А я тебя в свою землянку и не зову. А теперь — пшел вон.

Через полгода Костров вызвал его снова. Как и прошлый раз, сунул в руку кружку со спиртом, но сейчас налил вполовину меньше.

— Боишься меня, Пушкевич?

— Нет.

Костров усмехнулся, покачал головой:

— Как был дураком, так им и остался. Но надо признать, дурак ты удачливый. Сколько людей полегло, а на тебе ни царапины. Ну да ладно, удачливые нам нужны. Я завтра улетаю на «большую землю». Ты летишь со мной.

— Я воевать хочу, — набычился Казимир.

Костров нахмурился:

— Мне насрать на то, что ты хочешь, я сказал, что ты сделаешь. А теперь — пшел вон.

Войну Казимир закончил капитаном с шестью боевыми орденами и десятком медалей. Когда его, едва отошедшего от трехдневного празднования Победы, вызвали в штаб, то, взявшись за ручку двери, он уже знал, кого там увидит. Костров, позаимствовавший на полчаса кабинет начальника штаба (еще бы, посмел бы тот отказать подполковнику государственной безопасности), традиционно сунул ему в руку кружку, наполненную теперь немецким шнапсом, и произнес:

— За Победу! — А выпив, поставил кружку на стол, утер губы и спросил: — Боишься меня?

Казимир хмыкнул и покачал головой:

— Нет.

— И зря. — Костров взял со стола какое-то предписание и сунул Казимиру: — Ознакомься, едешь со мной — устанавливать Советскую власть на Западной Украине. Там проверенные люди со знанием польского и немецкого — на вес золота.

Именно там Казимир получил прозвище, под которым потом проходил по всем картотекам западных разведок. Бандеровцы прозвали его Клыки. Однажды, после непрерывной двухнедельной погони, его опер-отряд вышел к глухому хутору, на котором, у одной из своих любовниц, передыхал знаменитый глава провода Зозуля. Операция была молниеносной и кровавой. Они положили всех: самого Зозулю, десяток его охраны, его молодуху, их сына. В живых остался только посеченный осколками гранаты престарелый отец молодухи, доживающий свой век бобылем с дочерью и внуком. Когда Казимир увидел щепки дубового стола и трупы Зозули, женщины и ребенка на полу, его вдруг поразило странное сходство с тем жарким июньским утром, которого он старался не вспоминать. Казимир резко повернулся и ударил по стволу ППШ, который его заместитель уже упер в грудь старика.

— Ты чего, командир? — не понял тот.

— Этого возьмем с собой.

— Да толку от него… — начал заместитель, но, натолкнувшись на яростный взгляд, осекся.

Так у Казимира появился дядько Богуслав. После трех дней допросов Казимир забрал его из подвалов Львовского управления МГБ и отвез к себе на квартиру. Дядько Богуслав довольно быстро обжился, завел знакомства с крестьянками, привозившими продукты на местный рынок, и однажды, когда Казимир с трудом разлепил глаза после дикой пьянки по случаю успешного завершения очередной операции, он увидел у своих губ кружку с огуречным рассолом, а ласковый голос произнес:

— Испей, Казимирушко, голове легше станет.

Он некоторое время ошарашенно разглядывал кружку, потом осторожно глотнул. Поздно вечером, хмуро наблюдая за тем, как дядько Богуслав суетливо накрывает на стол, Казимир внезапно произнес:

— Я твою семью под корень извел, а ты меня — рассолом…

У старика подкосились ноги. Рухнув на скамеечку, он грустно улыбнулся:

— Да ведь тебя раньше Бог наказал, как же на тебя сердиться-то, тебя жалеть надо. — И, вздохнув, добавил: — Одни мы с тобой на белом свете остались, Казимирушко, куда нам рядиться-то?

В конце сороковых Казимир уехал в Москву, на учебу. Однако, когда его сразу после выпуска срочно вызвали с банкета к ректору института, он был почти уверен, кого застанет в обширном кабинете.

— Боишься меня? — Костров звякнул граненым «мерзавчиком» о запотевший стаканчик Казимира.

Тот хмыкнул, а Костров, блестя новенькими полковничьими погонами, добродушно буркнул:

— Дурак, традиции соблюдать надо. — И, опрокинув стопку, продолжил: — Я тебя к себе забрал, на Дальний Восток.

Однажды, возвращаясь из очередной командировки, Казимир застал у дверей своей квартиры бравого милиционера. Тот грозно потребовал документы, но, увидев маленькую книжечку, побледнел и забормотал:

— Тут, я извиняюсь, родственничка вашего… того… ограбление, понимаешь, а он сопротивляться… медальки ваши не дал…

У Казимира потемнело в глазах. Через час он сидел у следователя, который вел это дело. Тот суетливо перекладывал на столе какие-то папки и убежденно рокотал:

— Найдем, чего ж не найти, я их, сук, на такой срок упеку…

— Погоди, капитан, — остановил его Казимир, — ты мне их просто так покажи, на улице, дальше мое дело.

Через неделю капитан позвонил Казимиру и попросил зайти. Когда Казимир вошел в кабинет, в глаза бросилась рельефная серебряная чарка, которую дядько Богуслав привез еще из Львова. Он шагнул к столу и коротким, без замаха, ударом врезал вальяжно развалившемуся на стуле фрайеру. Тот отлетел к стене и опрокинулся на пол. Капитан ошарашенно покачал головой:

— Да это не он, он шулер, эту штуку в карты выиграл, но о тех, кто вашу квартиру взял, он кое-что знает.

Когда очухавшемуся шулеру предъявили документы Казимира, тот сразу сник.

— Запомни, — инструктировал его капитан, — опишешь товарища майора как «кликушника». Ты его наказал на крупную сумму, и он расплатился с тобой церковной «рыжухой», причем ты просек, что ее у него много.

После этого Казимир стал гулять в указанном капитаном месте, у старых пакгаузов, с большим чемоданом. На третий день его встретили трое: два здоровых жлоба и маленький, шустрый мужичок со злыми глазами.

— Слушай, фрайер, — начал шустрый, — а тебе не кажется, что товарищ Сталин велел таких жлобов, как ты, на пику сажать? — И он выхватил финку. — Гони «рыжуху», козел.

А Казимир не отрываясь смотрел на маленький серебряный униатский крестик, который дядько Богуслав не снимал даже в бане, только заворачивал в дубовый листок от веника, чтоб не жгло.

— Ты че, фрайер, уже умер? — заржал шустрый.

Казимир отбросил чемодан и скользнул вплотную к бандитам. Через несколько мгновений один жлоб лежал в пыли со сломанным позвоночником, а второй пускал кровавые пузыри из пробитых осколками ребер легких. Казимир наклонился над повизгивающим шустриком, пытавшимся отползти, волоча за собой сломанные руку и ногу, и, заглянув в округлившиеся от ужаса глаза, спросил:

— Помнишь старика из квартиры на Краснофлотской?

Тот замер, а Казимир повернулся, подобрал финку и, захватив в кулак крестик, перерезал бечевку. Потом сунул его бандиту в лицо и сказал:

— Это его, — потом повернулся и, отойдя на десяток шагов, не поворачиваясь, метнул финку. За спиной раздался судорожный всхлип, потом все стихло.

Через неделю Костров вызвал Казимира к себе.

— Вот что, Пушкевич, если еще раз сотворишь что-либо подобное… Короче, ты меня понял, — он помолчал, — собирайся, сегодня вечером вылетаешь в Пномпень. Надо помочь корейским товарищам подготовить подразделения глубинной разведки. Так что это дело как раз для тебя. Да и здесь партийные органы успокоятся. — Костров хмыкнул. — Надо же, майор государственной безопасности взялся бандитов мочить. Что, руки зачесались? — И, не дождавшись ответа, закончил: — Там для твоих рук большущее поле деятельности скоро откроется.

Через неделю Казимир, сопровождаемый комиссаром и переводчиком, двигался вдоль строя «убежденных ленинцев-сталинцев, верных последователей дорогого товарища Ким Ир Сена», скептически разглядывая выпирающие ключицы и худые шеи, которые вкупе с остекленелыми глазами демонстрировали кандидаты в разведчики-диверсанты.

— Значит, четыреста человек?

Комиссар, улыбаясь, быстро закивал головой и что-то залопотал. Переводчик старательно перевел:

— Каждый из них горит классовой ненавистью к южным капиталистам и, руководствуясь путеводным учением товарища Ким Ир Сена, готов отдать свою жизнь за дело освобождения угнетенного рабочего класса и крестьянства юга страны от нещадной эксплуатации международным империализмом.

Казимир хмыкнул:

— Посмотрим. — Он окинул строй хмурым взглядом, потом повернулся к песчаной отмели метрах в ста от поляны, на которой выстроились курсанты. — Личные вещи из мешков! Мешки наполнить песком под завязку! Построение на своих местах через десять минут. Разойдись! — Потом повернулся к переводчику: — Бегом два мешка с песком мне и комиссару.

Он оставил тридцать пять человек. Всех, кто добежал двадцатый километр. Комиссара среди них не было.

Ровно через год, когда он подготовил уже второй выпуск, его разбудил среди ночи посыльный с приказом срочно прибыть в советскую торговую миссию. Там его ждал Костров.

— Я тебе давно говорю, Пушкевич, что меня стоит бояться. — Он потер почерневшее от бессонницы лицо. — Готовь группу глубинной разведки, можешь отзывать с фронта любого из своих орлов, группу поведешь сам.

— Куда?

— Пусан.

Казимир присвистнул.

— Там же американцы!

— Вот поэтому группу поведешь ты. — Костров поднялся, подошел к шкафчику, налил две чашки вонючей рисовой водки и сунул одну Казимиру. — И запомни, если вдруг… ну… ты понимаешь… американцы не должны получить от тебя ни одного целого куска. И желательно — ни одного живого из твоих корейцев.

Казимир кивнул и вышел.

Он припомнил этот разговор, когда с остатками группы уходил из района сплошного поиска. Трижды они чудом проскальзывали мимо засад, два раза сами устраивали бойню зарвавшимся «зеленым беретам». Вторую неделю они находились под проливным дождем. Последний раз ели четыре дня назад. А за последние двое суток ни на минуту не сомкнули глаз. Карты раскисли и расползлись. После последнего боя все оставшиеся патроны Казимир как лучший стрелок забрал себе. Имея при этом в виду и приказ Кострова. Получилось два магазина к ТТ и еще восемнадцать в рожке ППШ. Когда шедший прямо за ним радист Ким рухнул на тропинку и умер, Казимир понял, что им необходимо срочно отдохнуть хотя бы час. Он скомандовал привал, а сам полез на дерево. С трудом он преодолел три нижние ветки и вцепился в ствол, ожидая, пока исчезнут круги перед глазами. Когда он сумел сфокусировать взгляд, то совсем рядом, метрах в трехстах, увидел белую ступенчатую крышу какого-то здания, похожего на храм. Почти рухнув вниз, он чуть не пинками поднял троих оставшихся бойцов, и они двинулись сквозь заросли. Когда они подошли к пагоде, один из бойцов вдруг бухнулся на колени и что-то возбужденно залопотал. Казимир, у которого не осталось сил на вопросы, ткнул того кулаком и двинулся к зданию. Ен, лучше всех усвоивший русский язык, шатнулся за ним и, едва шевеля губами, проговорил:

— Лю говорит, что это храм Белого Шлема, его хранитель — искусный воин, в храм имеет право войти только претендент на должность хранителя. Если он проиграет, то старый хранитель его убьет.

Казимир раздраженно оттолкнул Ена и шагнул внутрь. У него не было ни сил, ни желания играть в эти игры. В храме было сухо и сумрачно. Казимир облегченно опустился на пол и привалился к стене. Вдруг откуда-то из-за стоявшей в нише конструкции, напоминавшей не то башнеподобную шапку, не то шапкообразную башню, выскочил какой-то седенький старичок. Издав громкий крик, он прыгнул к дверному проему и, кувыркнувшись в воздухе, засветил в лоб Ену и Ро и повернулся к Казимиру. В это мгновение бухнул ТТ, старичка отбросило на улицу. Казимир убрал пистолет и, кивнув бойцам на старичка, буркнул:

— Пусть помокнет. Я ему бедро прострелил. Уйдем — очухается.

Очнулся Казимир оттого, что из тонких стен пагоды летели щепки, а где-то совсем рядом грохотал крупнокалиберный браунинг. В голове мелькнуло: «Достали, сволочи». Казимир перекатился по полу, резанул длинной очередью прямо сквозь стену туда, откуда раздавался звук пулеметных очередей. Послышался вскрик, и пулемет замолчал. Казимир огляделся. Бойцы были мертвы. Их расстреляли сквозь стену. Видимо, они даже не успели проснуться. Послышались команды на английском. Казимир мгновенно выпустил остатки рожка в ту сторону, и очередная команда оборвалась на полуслове. Он успел отбросить ППШ, достать ТТ и перекатиться за башнеобразную конструкцию, как на пагоду обрушился шквал огня. Через минуту огонь прекратился, сквозь дыры в стене влетели две гранаты, шарахнуло. Башнеобразную конструкцию смяло в какую-то сюрреалистическую скульптуру. Потом в проеме двери и проломах стен показались рослые фигуры в зеленой форме. Казимир открыл беглый огонь из пистолета. Он успел вновь перекатиться, сменить и расстрелять последний магазин, когда фигуры исчезли. Больше патронов не было. Он вздохнул. Пора было выполнять приказ Кострова. Казимир сунул руку за пазуху, вытащил «лимонку» с примотанной к ней двухсотграммовой толовой шашкой и взялся за чеку, как вдруг кто-то тронул его за плечо. Казимир крутанулся, выдернул чеку и посмотрел на того, кто к нему подкрался. Это оказался тот самый седенький старичок. Знаками он показал, что ему нужно отодрать от пьедестала остатки башни. Казимир, несколько мгновений поколебавшись, свободной рукой достал нож и всунул в щель, работая лезвием как рычагом.

— Эй, рашен, — заорал вдруг кто-то на улице, — мы знать, что ты есть здесь, мы предлагать почетный сдача плен, мы обязаться сохранить личное оружие, предоставить медикел помощь и хороший питание.

Старичок с грохотом скинул остатки башни, вытянул из углубления пьедестала что-то напоминавшее перевернутую серебряную салатницу и, отскочив к стене, нажал на какой-то выступ. Часть пола ушла в сторону. Американцы, услышав грохот от упавшей конструкции, опять начали сумасшедшую стрельбу, а старичок нырнул в открывшийся люк, обернулся и поманил Казимира за собой. Тот наблюдал за ним широко открытыми глазами. В этот момент огонь прекратился, и сквозь проломы опять замаячили бегущие к пагоде люди. Казимир аккуратно положил «лимонку» с толовой шашкой у края люка и нырнул вниз.

Его выпустили только в 1956 году. У ворот зоны его ждала «Победа», в которой блестели генеральские погоны. Костров выгнал водителя и разлил армянский коньяк по массивным хрустальным стопкам.

— Ну, Пушкевич, поумнел? Это ж надо было додуматься — из секретного рейда приволочь за собой корейского монаха.

Казимир усмехнулся, а Костров, кинув в рот пластик специального ротфронтовского шоколада, продолжил:

— Ладно, подполковник, этот твой идиотизм сегодня нам изрядно помог. Слишком нелепо для американского агента таскать за собой бандеровца, мочить уголовников на улицах и якшаться с корейскими монахами. Короче, ты реабилитирован, но под подозрением, учти… — Он сделал паузу и, лихо опрокинув стаканчик, закончил: — У меня в отделе есть должность как раз по тебе.

— А если я не хочу?

Костров уставился на него тяжелым взглядом. Казимир залпом вылил в себя коньяк и зло заговорил:

— Ты знаешь, с какими людьми я сидел, Костров?.. Профессор медицины, архитектор, историк, металлург. Ты знаешь, какие здесь ножи делают? А ты видел операцию трахеотомии, сделанную обожженной щепкой? Что происходит с нашей страной, если такие люди сидят?

— А ты стал опасным человеком, Пушкевич. — Костров налил себе еще коньяку и залпом выпил. — Никогда, запомни, НИКОГДА больше не задавай таких вопросов. А насчет твоего желания… Не думай, что со смертью Сталина в нашей системе что-то изменилось. Отсюда, — он кивнул на маячивший за окном забор зоны, — для таких, как ты, всего два пути: либо обратно, либо в вечную мерзлоту. И радуйся, что при всех этих пертурбациях первый путь открылся. Через несколько лет все вернется на круги своя, и опять останется только вечная мерзлота.

Казимир задумчиво потер небритый подбородок.

— Ты ведь на меня поставил, Костров? Если я не соглашусь, то ты влетишь, ведь так?

Костров криво усмехнулся.

— Где кореец, генерал?

— Ты что думаешь, что я…

— Именно, Костров, именно… — Он сделал паузу и спросил, криво усмехнувшись: — Тебе никогда не приходило в голову, почему я тебя ни разу не сдал, не подставил, не подсидел? Ведь не от большой любви?

— Мы же с тобой с войны…

— Брось, — жестко рубанул Казимир, — я для тебя всю жизнь был лишь надежной ступенькой, которая бесперебойно подбрасывала тебя к новой должности, званию, ордену, и ничего больше. А я… я прекрасно знал, что ты дерьмо.

Он замолчал, в машине на несколько мгновений повисла мертвая тишина. Потом Костров, сгорбившись, потянулся за бутылкой, налил еще, выпил и повернулся к Казимиру:

— Ну и почему?

Казимир повторил его движения и, проглотив содержимое стопки, ответил:

— Просто ты — мое дерьмо. У меня были слишком умные родители и слишком талантливые учителя, чтобы мне нравилось все то, что творится в нашей стране. Хотя, пока я стараниями наших друзей не попал сюда, я о многом не догадывался. А ты входишь в круг людей, с которыми мне волей-неволей приходится общаться, и если тебя скинут, то придется привыкать к другому дерьму. А это более неприятно, чем общаться с тобой.

Костров окинул его ненавидящим взглядом.

— А кореец-то тебе зачем?

— Просто, кроме дерьма, хотелось бы, чтобы рядом был хотя бы один нормальный человек, а корейцу я обязан жизнью. Так что… я полечу в Москву на твоем самолете, генерал, но ты уж постарайся.

— А если он умер? — В голосе у Кострова сквозила безнадега.

— Костро-о-ов, — иронично протянул Казимир, — а оно тебе надо: эксгумация, экспертиза, поддельные дела, протоколы? Это ж ведь не Валленберг, подсадите его к толпе каких-нибудь буддистских монахов из Бурятии, а потом реабилитируйте всем скопом, и всего делов.

Когда Казимир вернулся из первой командировки, в его комнате пахло вареным рисом и хе, у окна сидел как будто совсем не постаревший Люй, а на доставшемся в наследство от прежних хозяев комоде аккуратно лежала вещица, похожая на перевернутую серебряную салатницу, оказавшаяся тем самым Белым Шлемом, в честь которого была построена пагода.

В шестьдесят втором Казимир женился. Все произошло быстро и неожиданно. После войны стандартным набором развлечений для офицерского круга были карты, водка, женщины. При том дефиците мужиков и относительной зажиточности людей в погонах все это было легко, доступно и быстро надоедало. Тем более в карты Казимир всегда выигрывал. Он помнил всю колоду по рубашкам уже после третьей раздачи. Пьянел он очень медленно и без кайфа, а общаться с пьяными мужиками будучи почти трезвым… А женщины… В конечном счете одна повторяла другую с точностью сестер-близняшек.

Тамара ворвалась в его жизнь как ураган. Она была младшей дочерью крупного дипломата и выросла в Индии. Еще подростком она увлеклась тантрическими культами. После окончания института защитила кандидатскую диссертацию по буддизму и с помощью отца укатила в Индию собирать материал для докторской, но вскоре была уличена в том, что под видом сбора материала принимала участие в тантрических оргиях. Ходили слухи, что дело было не столько в этом, просто один из тех всевластных людей, которые и решали судьбу совслужащих за границей, вознамерился затащить ее в свою постель, а она ответила, что сама выбирает, с кем спать, а он у нее вызывает только позывы к рвоте. Причем заявлено это было на приеме в советском посольстве при большом скоплении народа. Разразился крупный скандал. Несостоявшегося любовника отозвало родное ведомство, папашу быстренько выгнали на пенсию, дочку вернули и сделали невыездной, а кроме того, выжили с работы. Когда Казимир встретился с ней на одной из вечеринок московского бомонда, ему нашептали, что это — «шикарнейшая шлюха, мужиков заставляет на стенки кидаться, нигде не работает, но живет неплохо». Подобные дамы его не привлекали. Он в своих бесконечных командировках успел попробовать всяких женщин: от черных рослых африканок, до краснокожих хрупких индианок — и, как он считал, женщины теперь интересовали его только с точки зрения экзотики. Однако к концу вечера она сама подошла к нему:

— Здравствуйте, Воин, я давно мечтала с вами познакомиться.

Казимир удивился, до сих пор его так называл только Люй.

— А почему Воин?

Она рассмеялась, и он почувствовал, как от ее смеха у него пошли мурашки по коже.

— Но это же ваша сущность, и не пытайтесь от меня скрыться, бесполезно. Мы созданы как две части единого целого.

Из толпы вывернулся какой-то солидный мужчина в прекрасно сшитом костюме и, бросив неприязненный взгляд на Казимира, капризно спросил:

— Куда ты пропала, дорогая? Пойдем, машина ждет.

Тамара, не отрывая взгляда от Казимира, резко качнула головой.

— Отстань, я ухожу от тебя. К нему. Я согласилась пойти сюда с тобой, только чтобы встретиться с ним, и за это я тебе благодарна. А теперь уходи.

Мужчина ошарашенно разинул рот, а Казимир, преодолевая какой-то внутренний протест, сухо сказал:

— Извините, я привык сам решать, с кем мне встречаться, а с кем нет, — и, слегка кивнув, вышел.

Через неделю она пришла к нему домой. Люй, никогда и никому не открывавший дверь без предварительного звонка, без звука впустил ее в квартиру. Когда Казимир вернулся домой, она сидела, поджав ноги, на диване в его кабинете и разглядывала коллекцию оружия, развешанную на стене и наваленную на стеллажи.

— Здравствуй, Воин, как видишь, я была права. — Она указала пальчиком на сверкающие предметы убийства и спросила: — А что из этого самое смертоносное?

— Человек.

Она довольно улыбнулась.

— А ты философ?

— Нет, — Казимир покачал головой, — реалист. Обученный человек может убить тарелкой, подушкой, голыми руками, наконец. Неумелый со всем этим арсеналом только порежется.

Она встала, провела рукой по ножу-кхукри, индийской чакре, потом повернулась.

— Ты все это привез?

— Большую часть — нет, сделал по запомнившимся образцам.

— И всем этим умеешь пользоваться?

Казимир раздраженно поджал губы. Он не любил, когда кто-то посторонний узнавал о его «невинных» увлечениях.

— Более или менее.

Женщина усмехнулась.

— А ты разносторонний человек. — Она подошла к книжным стеллажам, провела пальцами по корешкам. — Макиавелли, Тарле, о, Кейнс! А это что, «История мостостроения»? Фантастика! Никогда не думала, что старшие офицеры КГБ интересуются подобными вещами, — она повернулась к Казимиру, — ну ладно, у меня есть для вас сюрприз, принесите бокалы.

Он прошел на кухню и рявкнул на Люя:

— Зачем пустил? Баб мне дома не хватало!

Люй покачал головой.

— Она — шакти. Кто я такой, чтобы противиться ее воле?

Когда он вернулся в кабинет, ее там не оказалось. Казимир посмотрел в столовой, постоял, прислушавшись, в коридорчике, потом осторожно заглянул в спальню. Она сидела на ковре у кровати, обнаженная, в позе лотоса. Перед ней горела какая-то пахучая свеча и стоял сосуд с рубиновой жидкостью. Казимир попытался прикрыть дверь, но она позвала его голосом, от которого у него все встало дыбом:

— Иди же ко мне, Воин, сегодня звезды благоволят нам.

Через месяц они поженились.

А через пять лет ее убили. Она была на втором месяце, когда ее затащили в машину молодые сластолюбцы из московской «золотой молодежи» и отвезли на чью-то отцовскую дачу. Костров, помня о Владивостоке, распорядился, чтобы до Казимира не дошло ни буковки из реальных фактов — все представили так, будто ее сбила машина, но Казимир докопался. Два года после этого он тщательно устанавливал и перепроверял имена тех, кто был на даче, а потом уехал в отпуск на Валдай. В течение одной недели все, повинные в смерти Тамары, были жестоко убиты. Когда Казимир появился на работе, Костров сумрачно покачал головой, но ничего не сказал.

Когда «ушли» Кострова, Казимир решил, что пришла и его пора собирать вещи. Однако все произошло по-другому. Новый начальник управления вызвал его в первый же день. После вежливых фраз, которые маскировали напряженную работу мозговых извилин, новый начальник вдруг выудил из сейфа бутылку английского джина и, показывая степень осведомленности, разлил два бокала.

— Не будем нарушать традиции.

Казимир молча кивнул и немного расслабился.

— Знаете, Казимир Янович, когда рассматривался вопрос о моем предшественнике, я сделал все возможное, чтобы он ушел с наименьшими потерями, но не из-за него…

Казимир держал паузу.

— Из-за вас.

Казимир поставил стакан на стол и поднял глаза.

— Чем обязан такой чести?

— Бросьте, вы все прекрасно понимаете. В вашей… вернее, в нашей структуре работают семнадцать оперантов вашего уровня. За последние десять лет мы имеем девятнадцать операций. Из них девять проведены со стопроцентной эффективностью, три с частичной, остальные провалены. Все девять успешных проведены вами.

— У тех семи были объективные причины, материалы разбора есть в архиве.

Начальник рассмеялся:

— Да, и это тоже есть в вашем психопрофиле. Знаете, как это обозвали наши психологи — «рыцарский комплекс». Вы остаетесь верны даже такому подонку, как Костров, и толпе бездарностей, если считаете себя частью команды.

Казимир усмехнулся:

— А вы считаете себя лучше Кострова?

Начальник прервал смех:

— А вы?

Казимир вдруг почувствовал какую-то тупую усталость и выдал такое, от чего сам оторопел:

— Нет. Я с ним из одного дерьма, и плевать на то, что я влез в него по молодости и глупости. Я давно не верю ни в библейские заповеди, ни тем более в моральный кодекс строителя коммунизма. Я, как и вы, убивал невинных, пытал женщин и сжигал деревни и особых угрызений совести не испытываю, поскольку дрался с врагом, который поступал не лучше. Но кое-какие принципы я для себя определил давно, когда начал понимать, кто я и что делаю.

Начальник суетливо бросил взгляд на статуэтку Дон-Кихота, в которой, как знал Казимир, был спрятан микрофон, но потом облегченно вздохнул и, демонстративно отодвинув ее в сторону, показал два обрезанных провода. Однако поспешил перевести разговор на другую тему:

— Знаю: «держи себя в кулаке».

Казимир покачал головой.

— И это раскопали.

— Да нет, сам Костров рассказал, только сумбурно. Не можете ли повторить?

— Что ж, большой палец — не прощай врагов, указательный — имей друзей, средний — не испытывай сожалений о том, что сделано, безымянный — меньше ври, мизинец — сумей достойно умереть. Но в общем-то это бравада, я сам принципы эти неоднократно нарушал, особенно последний.

— Все равно, когда человек даже просто формулирует что-либо подобное, это о многом говорит. — Начальник несколько мгновений помолчал. — Я знаю, вы публикуетесь. Сколько у вас работ?

— Не знаю, не считал, где-то около семидесяти.

— И в каких областях?

— Тактика, история, металлургия, материаловедение, психология, страховое дело, международное и морское право, экономический анализ… Но к чему эти вопросы, я не верю, что в моем личном деле нет полного перечня.

— Есть, но просто перечисление, а мне хотелось бы поточнее разобраться с кругом ваших интересов. — Он поднял на Казимира испытующий взгляд и, заметив, что тот демонстративно бросил взгляд на часы, добродушно усмехнулся: — Вижу, вы торопитесь, но если не возражаете, то я хотел бы позже продолжить разговор.

Казимир кивнул и поднялся.

— Разрешите идти?

— Да, пожалуйста.

В восемьдесят девятом Казимир вышел в отставку. Он принципиально отверг несколько предложений по прежнему профилю деятельности и устроился консультантом в издательство. Деньги ему были особо не нужны, хватало полковничьей пенсии. Доступ к спецраспределителю тоже остался, так что он хотел заняться чем-то для души. Он успел заочно получить звание почетного доктора в трех зарубежных университетах, которые считали его кто крупным невыездным ученым, занимающимся военными разработками, а кто диссидентом, скрывающимся от КГБ и потому публикующимся через третьи руки и под псевдонимом. Так что в издательство он пошел, скорее, для того, чтобы не особо маяться бездельем и иметь доступ к самым свежим новинкам. А через три года умер Люй. Он умер в день и час, который выбрал сам. Он сходил в парикмахерскую, постригся, тщательно вымылся, переоделся в чистое, взял Белый Шлем, подошел к Казимиру и сказал:

— Мне пора, когда будешь умирать, надень это.

Казимир не сразу понял, что он сказал, непонимающе посмотрел на Шлем и тупо спросил:

— Зачем?

Люй сунул Шлем ему в руки, сказал:

— Предопределено, — вернулся в спальню, лег на кровать и умер.

Казимир похоронил его на маленьком буддистском кладбище у свежеотстроенной сангхи. Когда он вернулся домой, Белый Шлем тускло поблескивал на кружевной салфетке рядом с трофейными декоративными тарелками, которые он привез из Германии. Казимира будто что-то потянуло к нему. Он взял Шлем и покрутил его в руках. Как-то, когда он достал Люя своими вопросами, тот скупо рассказал ему обрывок легенды, относящейся к Белому Шлему. Там было что-то о Змее миров, одной из чешуек которого и является Земля, о большой доске для игры в го, на которую боги вместо костей и камешков бросали людей, о великих воинах, чьим предназначением было странствие по чешуйкам Змея миров, а Белый Шлем был тем стаканчиком, в котором боги шелестели выбранными костями — судьбами, — прежде чем бросить их на доску. Короче, обычная восточная дребедень, которая именно сегодня вдруг показалась Казимиру странно значительной. В это мгновение Казимира пронзила мысль, что его больше ничто не держит на этой земле и почему бы ему не отправиться вслед за Люем, тем более что в одной из ваз лежал именной ТТ. Но Казимир невольно вздрогнул и торопливо отложил Шлем, будто именно этот предмет навеял ему такие мысли, а потом повернулся и вышел из комнаты.

Однажды к нему в дверь постучался шустрый молодой человек и предложил продать квартиру в обмен на полное обеспечение до конца жизни. Казимир печально улыбнулся и ответил, что привык сам заботиться о себе. На следующий вечер к нему в подъезде подошли три мордоворота и предложили «не ломаться». Казимир вежливо выслушал, потом сломал двоим из них берцовые кости, а самому наглому выдавил глаз. Через четыре дня его подстерегли в подъезде и «вырубили» ударом по голове. Когда он очнулся, то обнаружил, что лежит крепко связанный в своем кабинете, а у его стеллажей с оружием толпились какие-то мордовороты и один говорил другому:

— Ну дает печатник, то-то он наших вырубил.

Казимир шумно вздохнул и сплюнул кровавую пену. Парни обернулись, и один крикнул в коридор:

— Очухался.

Через несколько мгновений в кабинет вошли еще трое. Один из них выглядел более развитым и держал в руках его пенсионное удостоверение.

— Да-а, Казимир Янович, доставили вы нам хлопот, ну и мы хороши, собирались прижать простого типографского служащего, а нарвались на полковника КГБ. — Он присел на край диванчика и, разведя руками, заинтересованно спросил, будто продолжая некий давно тянущийся разговор: — Ну и что будем делать?

Казимир посмотрел на рубашку, шевельнулся и вскрикнул от боли.

— Развяжите, — сказал он, отдышавшись.

— Зачем? — нагло поинтересовался собеседник.

— Как я понял, вам нужна моя квартира?

— Ну она уже наша — все чин чинарем, подписи, печати.

— Ерунда, — Казимир поморщился от боли, — вы же знаете, что она не приватизирована.

— Ну это для нас не проблема…

— Нет, проблема, пока она находится в ведении управления делами нашей службы.

Собеседник удивленно посмотрел на него, потом нахмурился.

— И что вы можете предложить?

— Развяжите.

Тот кивнул одному из мордоворотов. Через несколько мгновений Казимира грубо подняли и перерезали веревки. Когда перед глазами перестали плавать красные круги, Казимир осторожно поднялся и, держась за стенку, подошел к серванту. Минуту передохнув, он опустил руку в большую вазу и достал именной ТТ. Двое дернулись, но пистолет бухнул дважды, и оба рухнули на том месте, где стояли. Главный сипло прошептал:

— Ты че, дед, тебя ж посадят?

Казимир грустно усмехнулся:

— У меня отбиты почки, сломаны два или три ребра, и одно из ребер пробило легкие, я уже не жилец.

Он захлебнулся кашлем, и в этот момент один из мордоворотов бросился к двери. Если бы он бросился на него, у одного из двух оставшихся был бы шанс, а так… Когда все было кончено, Казимир сполз по стене. «Неплохая смерть, — подумал он, — на поле боя, в окружении трупов врагов, но Люй бы не одобрил». Подумав о Люе, он поднял глаза и припомнил его странную просьбу. Шлем лежал на том же самом старом комоде. Сил преодолеть комнату еще раз не было, но Казимир, стиснув зубы и почти теряя сознание, протащился по стене до комода и натянул на голову металлический колпак. Удивительно, но боль ослабла. Он с удивлением припомнил, что никогда не видел, чтобы Люй что-то делал со Шлемом. Разве что пыль с него стирал. Дышалось тяжело. Легкие были забиты кровью. «Уже скоро», — подумал Казимир и откинулся к стене. Последней его мыслью было: «Глупо выгляжу… В салатнице…»

— Ну что же, достойнейший Грон, хоть я и не понимаю вашего решения, но у меня было достаточно времени, чтобы понять, что спорить с вами бесполезно. — Амар Турин важно захватил своими пухлыми пальцами широкую, как лопата, руку Грона и по аккумской традиции прижал ее к левой стороне груди.

Стоящий рядом Угром, ухмыляясь, протянул руку, научившись этому жесту у Грона. За спиной, скрипя сходнями, покачивался на волнах большой элитийский торговый корабль. Его хозяин, согласившийся по просьбе уважаемого Амара Турина взять Грона в охрану, нетерпеливо поглядывал на небо. Скоро начнет темнеть, и он хотел до темноты выйти за мол, чтобы в самое темное время пересечь ситаккские воды.

— Спасибо за добрые слова, благороднейший судья, но все уже решено.

Полгода назад Грон убедил торговца выложить половину средств за выставленную на публичные торги мастерскую покойного Йотама. Мастерская благодаря Грону была выставлена на продажу без обученных рабов и, благодаря уже старому хозяину, а скорее даже хозяйке, обременена изрядным количеством долгов. Поэтому цена была, можно сказать, смешной, и вторую долю приобрел достойнейший Угром, которого хозяин на время испытаний Гронова меча запер в подвал. Угрому все случившееся казалось чудом. Ему была уготована судьба раба. Хозяйка затянула его в свои сети еще до того, как появился Грон, и вынудила оставить немало долговых расписок у ткачей, ювелиров и банщиков. Угрому грозила долговая яма и продажа семьи в возмещение убытков. После гибели хозяина и хозяйки он впал в прострацию, ибо не видел выхода. А известие о продаже мастерской ввергло его в полную панику. Грону пришлось немало потрудиться, прежде чем он убедил Угрома занять у Амара Турина сумму, достаточную для покупки половины мастерской, а торговца уговорил дать эту сумму. Все получилось так, как Грон и рассчитывал. Партнеру достойнейшего Амара Турина кредиторы дали отсрочку, и сегодня в трюмах элитийского торговца лежало тридцать булатных мечей, а Угром вернул все долги. Грон за полгода отработал технологию и изготовил себе еще один меч, слегка напоминающий японскую катану, два десятка сюрикенов, два кинжала и сотню наконечников для арбалетных стрел (он сильно сомневался в своих способностях лучника, но намеревался в скором времени обзавестись арбалетом). Слава мастерской достойного Амара Турина распространялась со скоростью лесного пожара, и торговец изнывал от подспудного желания каким угодно образом устранить Грона и остаться единственным обладателем секрета булата, но, как человек прагматичный, понимал опасность подобных игр с Гроном и мирился с неизбежным.

— Ну что ж, достойнейшие, пора прощаться, я надеюсь, что наши планы увенчаются успехом и наша будущая встреча состоится. — С этими словами Грон двинулся по сходням на корабль, напоследок заметив быстрые взгляды, которыми обменялись торговец и капитан.

Грон усмехнулся про себя. Что ж, он ждал от Амара Турина чего-либо подобного и удивился бы, если б тот не попытался предпринять хотя бы одну попытку. Впрочем, и его последняя фраза тоже была совсем не безобидным прощанием.

— Я не знаю, какие у тебя дела с торговцами, чужеземец, но, коль ты нанялся в охрану, никто не будет стоять за тебя твою смену, — такими словами приветствовал Грона худой черноволосый венет — десятник охранников.

— Мое имя Грон, десятник, и я никогда не взваливал свою работу на других.

Тот окинул его скептическим взглядом.

— Прекрасно. Тогда, по традиции, твое время с полуночи до рассвета, но сегодня ты будешь стоять со мной. Я был бы полным тупицей, если бы доверил новичку вахту в ситаккских водах.

Грон кивнул и пошел вниз немного подремать перед вахтой. Сегодняшний день был суматошным.

Корабль оказался достаточно большим и неплохо вооруженным, чтобы плавать в этих пиратских водах, но ситаккские двойки могли взять на абордаж судно и побольше. Поэтому на ночную вахту встала увеличенная смена, состоящая из троих охранников и пятерых матросов. Ее возглавлял и сам капитан, и начальник стражи. Перед самым рассветом Грон тронул за плечо стоящего рядом с ним десятника и молча указал в сторону группы скал, выступавших из воды милях в четырех на запад. Тот прищурился и через мгновение заорал:

— Ситаккцы!

Начальник стражи развернулся к десятнику, проследил за его взглядом и поднес к губам дудку. Через несколько мгновений корабль наполнился голосами проснувшихся людей, топотом ног и скрипом разворачиваемых баллист. Спустя несколько минут на борту, обращенном к приближающимся ситаккцам, выросла стена щитов, за которыми укрылись лучники. На нижней палубе послышались гортанные крики и раздалось щелканье бичей. Тяжелые весла ускорили свое движение. Грон тронул десятника за плечо, но тот сварливо рявкнул:

— Отстань, молокосос.

— Ты не прав, старшой, я не молокосос. — Грон произнес это тем особым голосом, который еще не так давно заставлял Амара Турина багроветь и выкладывать золотые. — Я знаю эту публику, я плавал с ними две луны.

Десятник вздрогнул и удивленно повернулся к нему:

— Чужак на ситаккской галере?! — Он недоверчиво сощурился. — Клянусь душами предков, я слышал этой зимой странные байки о душе Хорки, вселившейся в чужака, и это было слишком невероятным, чтобы оказаться пустой болтовней.

— Сейчас речь не об этом. Как ты оцениваешь наши шансы?

Десятник смотрел на него недоверчиво, но ответ не требовал поворачиваться к Грону спиной или подставлять глотку, поэтому он пробурчал:

— Я думаю, мы достанемся им изрядно потрепанными и капитаны потеряют немало лой. Но я еще не встречал ситаккца, которого бы это остановило.

— Есть шанс вывернуться.

Десятник смерил его сумрачным взглядом.

— Знаешь… — он не решился назвать Грона сопляком, — я не доверил бы тебе и медного обола в день поминовения, но если ты не врешь… — И он, кивком приказав Грону следовать за собой, быстрым шагом двинулся к командиру охраны.

— Благороднейший, этот… стражник просит его выслушать.

— Нашел время для бесед, Айгор. — Командир охраны даже не оторвал взгляда от приближающихся ситаккских галер.

Грон негромко заговорил:

— Я знаю способ вывести из строя одну галеру, пока мы не разберемся с другой.

После этих слов капитан резко повернулся к Грону и смерил его недоверчивым взглядом, потом перевел взгляд на десятника:

— Хорки?

Десятник угрюмо пожал плечами:

— Пока он не сказал ничего путного.

— Ну что ж, оттого что мы его выслушаем, ничего непоправимого не произойдет.

Грон припомнил немало случаев как в пользу, так и категорически против такого мнения. Но это давало ему шанс, а значит, он должен был им воспользоваться в полной мере. До сих пор ни в этом мире, ни в прошлом жизнь никогда не давала ему второго шанса.

Через час торговец шел навстречу двум ситаккским галерам и капитан сквозь зубы материл этого чужеземца, который толкнул его на подобное безумие. Ситаккцы разошлись широким фронтом, чтобы предоставить возможность одной из галер в случае необходимости врезать тараном в широкий борт торговца. Впрочем, судя по всему, не стоило зря портить добычу. Корабли сходились, и ситаккцы стали замечать нечто непривычное в предстоящей схватке. Обычно торговцы старались держать относительно небольшую скорость, чтобы дать своим баллистам и лучникам возможность бить точнее и нанести нападавшим наибольший урон. Этот торговец шел полным ходом. Создавалось впечатление, что он сам своим тупым носом собирается протаранить пиратскую галеру. В последний момент ситаккец, почувствовав неладное, попытался отвернуть, но было уже поздно. Капитан остервенело заорал:

— Давай!

И десятник, отчаянно надувая щеки, засвистел в свою дудку. По этому сигналу десятки моряков и стражников вцепились в тяжелые весла левого борта и втянули их внутрь. Это было невероятно — длинные весла всегда закреплялись кожаными ремнями или канатами. На ситаккской галере Грон ни разу не был свидетелем того, чтобы корабли проходили борт о борт. И нападавшие, и защищающиеся берегли борта. Потерять весла означало положиться на милость Отца ветров, а этот бог всегда был слишком своенравным, чтобы полагаться только на него. Даже ситаккцы, которые построили ему храм на своем острове, и то не могли долго надеяться на его милость. Гребцы правого борта навалились, и торговец грянул своим левым бортом о низкий борт пиратской галеры. Послышался страшный треск, и весла левого борта пирата разлетелись в щепки. Грон кивнул десятнику, и пара дюжин горящих факелов упали на палубу и парус пирата. Еще несколько гребков — и торговец, скрежеща бортом, прошел вдоль пиратской галеры и оказался в чистой воде. Капитан второй галеры дернул себя за бороду и буркнул:

— Сдается мне, я уже встречал подобные штучки с огнем. — Он повернулся и рявкнул надсмотрщикам: — Эй, поторопите этих медуз, я не хочу упускать такую добычу. Эти парни перехитрили сами себя, у них по левому борту не должно остаться ни одного целого весла.

Торговец, будто оправдывая это предположение, двигался, подняв весла правого борта. Весельные порты левого борта оставались пусты, а вдоль бортов покореженной галеры плавали деревянные обломки. Галера быстро нагоняла движущийся по инерции корабль. Из-за тупоголовости лидера, попавшего в такую скверную ситуацию, второму пирату надо было зацепиться за корму торговца и попытаться подтащить его поближе к первой галере. Потому что в одиночку справиться с таким большим судном у пирата было мало шансов.

— Веселей, крысиная немочь, если мы не вцепимся в них через двадцать гребков, я посажу надсмотрщиков на весла вместе с рабами! — Капитан вцепился в борт, яростно уткнув горящий взгляд в приближающегося торговца.

Его «акулы» уже сгрудились на носу у абордажных мостков. Капитан глянул назад. На второй галере затушили пламя и лихорадочно перетаскивали весла с другого борта. Капитан осклабился. Ну что ж, возможно, эти черепахи успеют до конца схватки, но будь он проклят, если они получат равную долю. Он опять повернулся к элитийцу, тот явно готовил еще какую-то пакость. При обычном развитии схватки с борта элитийца уже должны были бы плотным потоком лететь стрелы и ядра баллист. Но сейчас все было тихо. Вдруг у самого обреза кормы на борт вспрыгнул какой-то человек. Он был обнажен и держал в руке странного вида меч: тот был почти на локоть длиннее старого доброго аккумского и на два пальца уже горгосского. «Акулы» удивленно замерли, пара лучников, напряженно ловившая малейшее движение на борту элитийца, рванула тетиву, но странный меченосец двумя неуловимыми движениями кисти отбил выставленным вперед мечом обе стрелы. В напряженной тишине капитану вдруг резануло по ушам хриплое, с надрывом дыхание рабов и шумный всплеск весел. Потом Загамба, стоявший за спиной капитана, заорал:

— Хорки!!!

Фигура исчезла, и в следующее мгновение с борта элитийца раздался гулкий хлопок баллистной тетивы. И тут же показался необычный снаряд. Два баллистных ядра были упакованы в плотные кожаные сетки и соединены вереницей кожаных ремней. Оцепеневшие «акулы» молча смотрели, как этот снаряд приближается к толпе, сгрудившейся на носу, и врезается в нее, опрокидывая ремнями стоящих пиратов, выворачивая руки и рвя гортани. Когда ядра рухнули в море с противоположного борта, утянув за собой три запутавшихся тела, а вся абордажная команда валялась на палубе, сверху упали веревки и произошло то, чего никогда еще не происходило в этих водах. Торговец пошел на абордаж пирата. Люди в доспехах стражников, полуголые матросы с кривыми ножами, купеческие приказчики, остервенело вопя на все голоса, горохом сыпались на палубу ситаккца и лезли вперед. Половина абордажников была зарублена, даже не успев подняться на ноги. Остальные тупо отбивались, не понимая, как такое могло произойти. Но когда в самой гуще схватки возник рослый воин с тем необычным мечом, разрубая лучшие аккумские щиты и срубая концы аккумских мечей, кто-то вновь тоскливо и безнадежно заорал:

— Хорки!

И капитан понял, что все кончено. Никто из его «акул» не рискнет убить Хорки — и это защищало его лучше любых доспехов. Капитан зло сплюнул и вытащил меч, отшвырнув богатую перевязь. Боги определили ему долю — стать первым ситаккским капитаном, которого взял на абордаж торговец. Что ж, но никто не может заставить его остаться ЖИВЫМ капитаном, а в этом случае что ему до проклятия Хорки? Пираты шарахались от Грона, стараясь не касаться его мечом, боясь даже поцарапать кожу. Грон в полной мере пользовался этим преимуществом, рубя, как мясник, направо и налево, не отвлекаясь на защиту, и поэтому едва не оказался подколотым на меч, как жук на булавку. Капитан рубанул его, поднырнув под широкий замах. Грон не успел отбить атаку и только дернулся в сторону. Бронзовый меч с витой, обтянутой кожей рукоятью полоснул по плечу и оставил глубокую царапину на предплечье. Среди пиратов кто-то восторженно заорал, а Грон перекинул меч в левую руку и отпрыгнул назад. Внезапно схватка прекратилась, рубящиеся пары распались, а пираты и торговцы, побросав своих противников, разбежались, освобождая место для главного боя. Увидя кровь, залившую руку Хорки, пираты воодушевились, а до стражников и матросов вдруг начало доходить, что они пытаются взять на абордаж ситаккскую галеру.

— Я пущу тебе кишки, чужак, и мне плевать, Хорки ты или нет. — Капитан презрительно харкнул на палубу и рубанул мечом воздух перед собой.

Грон бросил взгляд за борт: вторая галера медленно подгребала к сцепленным абордажными крючьями кораблям. С капитаном следовало кончать быстро.

— Не так давно я сделал себе меч, капитан. — Грон медленно двинулся по кругу. — Сегодня я решил дать ему имя. Хочешь знать, как я его назову?

Капитан ухмыльнулся и прыгнул вперед. Грон упал на колени, поднырнул под сверкнувшее лезвие и рубанул. Этот удар назывался «открыть шкатулку», его использовали викинги, когда требовалось задавить, смять, испугать противника. Клинок вошел в грудь капитана на уровне левого соска, и все время, пока тело по инерции двигалось вперед, клинок смещался вниз, разрубая ребра. Когда то, что было пупком, уткнулось в гарду, Грон развернул лезвие и оттолкнул тело, направив режущую кромку к правому соску. Тело капитана рухнуло на палубу, но не плашмя — верхняя часть туловища стояла на вырубленном из спины позвоночнике.

— Пожалуй, я назову его «Возвращатель долгов». — Грон поднял глаза на оцепеневших от ужаса пиратов и, обводя их ледяным и оттого еще более страшным взглядом, произнес несколько громче: — Я думаю, всем понравится такое название.

Это оказалось последней каплей. «Акулы», давя друг друга, бросились к борту и посыпались вниз. Через несколько мгновений на палубе остались только нападавшие. Грон почувствовал, как его покидает горячка боя, и повернулся к трупу капитана. Сейчас это зрелище производило жуткое впечатление, он вздрогнул и с трудом отвел глаза. Потом почувствовал, как пища поднимается по пищеводу, и через мгновение он уже блевал на палубу. Полковник Пушкевич, проживший долгую и жестокую жизнь, прошедший войну, борьбу с бандеровцами, своими руками убивший несколько тысяч людей, которых он считал врагами, стоял над трупом очередного своего врага и блевал от вида того, что сам сделал с ним несколько минут назад.

К полудню ишачий загон освободился. Когда последние продавцы торопливо гнали свой орущий и брыкающийся товар по крутой Пивиниевой дороге, подальше от рынка, в загоне начали появляться первые кандидаты. На базаре уже пол-луны было известно, что сегодня систрарх базара подбирает себе новых шакалов, и, как обычно, он избрал для сбора желающих ишачий загон.

Грон прибыл в Эллор как раз пол-луны назад. Он понимал, что вступил в борьбу с кем-то очень могущественным в этом мире, и власть его была тем более сильной, потому что была тайной и осуществлялась через многие руки. Но это было и его слабым местом. Любая законспирированная система отличается большим временем реакции. Сначала он подосадовал на то, что в свое время решил не трогать заггров, ибо сейчас испытывал сильные подозрения, что именно они доставляли этому невидимому властелину всю информацию о мире. Во всяком случае, некоторые. Но потом решил, что это к лучшему. Ведь все это время его преследовал один карлик, который узнал о нем еще в Тамарисе, а если бы он начал расспрашивать заггров, то вполне возможно, что повесил бы себе на хвост кого-то еще. Впрочем, мысль о том, что у него на хвосте только один карлик, была не более чем допущением, ибо он отметился всего лишь в нескольких неприятностях. Чем были остальные — случайностью или чьей-то злой волей, — Грон не знал. Но предпочитал не забивать себе голову лишней тревогой. Просто надо быть более внимательным. Вряд ли в этом мире у кого еще были навыки агентурной работы, подобные тем, которыми обладал он. Даже если изначально в той организации, к которой принадлежал карлик, и был хоть сколько-нибудь близкий уровень, в чем Грон, впрочем, сильно сомневался, то сейчас уже вряд ли что-то осталось. Просто потому, что в этом мире все это было не нужно. Всю дорогу до Эллора Грон устраивал разные проверки, петлял, оставлял метки, поворачивался и галопом возвращался назад по тропе, но не обнаружил никаких признаков наблюдения или погони. Временами он раздумывал: а не стоило ли связать карлика и, накачав его вином, попытаться поподробнее узнать об этой организации, но потом приходил к выводу, что, исходя из имеющихся данных и первоочередных задач, самой первой из которых была безопасность его друзей, он поступил правильно. Уж что-что, а прикрытие карлик должен был оставить. Хотя бы информационное. И даже если он был настолько некомпетентен или организация оказалась настолько закостенелой, что карлик действовал один, — рисковать не стоило. Во всяком случае, что сделано, то сделано, и сожалеть об этом не входило ни в ближайшие, ни в стратегические планы Грона. А эти планы были обширными. Причем он собирался засветить по хозяевам карлика со всей мощью, на которую был способен. Если коротко, то ему нужен был сначала отряд, потом народ и, в конце концов, государство. Мощная держава с серьезной системой образования и модернизированными, на основании знакомых ему технологий, промышленностью и сельским хозяйством. Короче, он начинал то, о чем подумал в последний день на Тамарисе. Он решил вплотную заняться этим миром. Но для начала ему надо было попасть в сотню базарной стражи.

В сотне базарной стражи не хватало двадцати шести стражников. Две луны назад в поножовщине между базарными нищими и горгосскими матросами прирезали и сунувшихся было разнимать стражников. Впрочем, между портовой швали ходили слухи, что стража никого разнимать и не думала. Просто потрошили каких-то несговорчивых купцов и не успели вовремя смыться, а горгосцы и базарная рвань на некоторое время забыли о разногласиях и быстро прирезали короткими горгосскими мечами и острыми осколками обсидана, которые заменяли базарным нищим ножи, всех замешкавшихся шакалов систрарха, а затем продолжили оттягиваться на полную катушку.

Через два часа, к базарному гонгу, в загоне уже торчало человек семьдесят. Все знали, что у базарной стражи жизнь недолгая, но подлая человеческая натура не могла упустить шанса покуражиться над купцами, теми, что помельче, почувствовать себя царем, хотя бы и среди ишачьего навоза.

Грон пришел одним из первых и к тому моменту, когда жара немного спала, а лепешки ишачьего навоза подсохли и уже не так воняли, успел проголодаться. А потому он, окинув взглядом собравшихся, отошел в сторонку и, достав из котомки кусок козьего сыра и лепешку, разложил все это на расстеленном скатеркой мешке у самой ограды, сел спиной к загону и стал жевать, запивая немного затхлой, теплой водой из деревянной бутыли. И тут появились ОНИ. Грон буквально спинным мозгом почувствовал, как в загоне возросло напряжение. Сначала люди, стоящие рядом с ним, начали суетливо вытягивать шеи, пытаясь кого-то рассмотреть, затем стихла заполнявшая загон беспорядочная болтовня, и в наступившей тишине стало отчетливо слышно, как чавкают по ослиному навозу чьи-то шаги. «Пятеро», — определил Грон, по-прежнему не оборачиваясь. Шаги замедлились и разделились. Через некоторое время в дальнем конце загона раздался звучный шлепок, и неожиданно красивый баритон грубо произнес:

— Ты и так слишком жирный, а пятерым усталым путникам надо немного подкрепиться после дальней дороги.

В другом конце загона чей-то голос рыкнул:

— Вино!

Затем раздался шумный глоток.

— Я возьму.

В этот момент чьи-то шаги остановились прямо за спиной Грона.

— Ну ты, помесь обезьяны с выдрой!

Грон продолжал жевать.

— Ты, образина, я к тебе обращаюсь!!

Стоящий за спиной поддел ногой шматок навоза и швырнул его на остатки хлеба и сыра. Грон спокойно взял мешок за уголки, стряхнул все на землю и, сунув деревянную бутылку внутрь, стал завязывать котомку.

— Клянусь Эором, эта вшивая куча навоза сейчас у меня будет жрать ишачье говно! — заорал сзади взбешенный голос.

Грон напрягся и, уловив движение, перехватил взметнувшуюся ногу и сильным толчком в подошву опрокинул нападавшего на спину. Несколько мгновений стояла мертвая тишина, затем раздался смех. Сначала четыре громких, уверенных голоса, а затем сдержанно загоготал весь загон.

— Ах ты! — Рев был похож на вопль быка, которому отрубили яйца.

Грон чуть повернул голову, в нос ударила вонь немытого тела, чеснока и ослиного навоза от раздавленных лепешек, краем глаза уловил яростный замах, пригнулся и, резко выбросив левую руку, сжал кадык на пролетающем мимо, напряженном от рева, горле. Рывок! Тело ударилось об ограду и рухнуло в навоз. Кровь хлестала из разорванной глотки. Грон подождал, пока фонтанчик чуть спадет, бросил на грудь трупу вырванный кадык и, оторвав от засаленного хитона кусок почище, вытер руку.

В гробовой тишине, повисшей над загоном, раздались чавкающие шаги четверых. Грон поднялся на ноги и обернулся. Сразу стало ясно, почему толпа затихла при появлении этой пятерки. Волки среди шакалов. На всех добрые калиги. Мечи, судя по всему, горгосской бронзы, а у одного даже бронзовый шлем. Подходят умело, полукругом, не мешая друг другу. Руки на рукоятках, но мечи еще в ножнах.

— Что здесь происходит?

Все обернулись к воротам. В воротах на рослом сивом жеребце сидел высокий черноволосый человек в черной тунике. Вокруг него пешими и верхом толпилось с десяток одетых в холщовые хитоны стражников. По толпе пронеслось: «Систрарх базара».

Систрарх тронул лошадь и, шагом проехав весь загон, остановился у трупа. Внимательно осмотрев тело, он повернулся и в упор уставился на Грона. Через некоторое время систрарх слегка раздвинул губы и выдохнул вопрос:

— Ну?

— Он неудачно упал, господин.

Систрарх перевел взгляд на четверых.

— Дезертиры?

Один из четверки пожал плечами:

— Славный город Домера задолжал нам за полгода. — Он замолчал.

Систрарх молча смотрел на говорившего. Тот усмехнулся и продолжил:

— Мы собрали с граждан Домеры должок и ушли. Но тем, кто платит честно, мы и служим честно.

Систрарх перевел взгляд на Грона:

— Мне нужен десятник.

Грон склонил голову.

— Но я не возьму любого бродягу драчуна.

Грон молчал. Систрарх перевел взгляд на труп, а затем повернулся к дезертирам:

— Ваш?

Те переглянулись. Потом тот, кто уже отвечал систрарху, молча кивнул.

— Ну-ка подколите этого, — кивнул систрарх на Грона.

Четверо ухмыльнулись, с охотой разворачиваясь к Грону.

— Господин, — Грон посмотрел прямо в водянистые глаза систрарха, — мне дозволено их убить?

Загон, зашевелившийся в ожидании развлечения, изумленно застыл.

— Как сумеешь.

Грон кивнул:

— В таком случае я постараюсь оставить их в живых.

По рядам придвинувшихся зрителей пронесся изумленный шепот. А Грон уже прыгнул на крайнего слева. Тот успел выхватить меч, но больше ничего. Удар в пах, бросок — и удар влет, под основание черепа. Остальные подскочили почти одновременно, но все-таки ПОЧТИ. Мельница, подсечка, бросок. Двоих уложил удачно, третий, споткнувшись о труп, рухнул на торчащий в его руке меч. Грон несколько задержался в стойке, но противники не двигались, и он расслабился. Толпа изумленно молчала. Систрарх посмотрел на свежего мертвеца и с усмешкой покачал головой:

— Ты же обещал оставить их в живых?

— Виноват, господин, у меня не получилось.

Систрарх некоторое время разглядывал Грона, будто стараясь понять, какие еще сюрпризы тот может ему преподнести, потом задумчиво произнес:

— Ты не любишь убивать.

Грон кивнул.

— Почему?

— Враги иногда становятся друзьями, господин, а если нет, то часто мешают друг другу. Мертвые же бесполезны.

Систрарх хмыкнул:

— Да ты философ, и когда же ты убиваешь?

— Когда на всех не хватает умения либо времени, а часто и того и другого.

Систрарх, размышляя, смотрел на него, и Грон продолжил:

— Впрочем, бывают другие причины.

Систрарх молча развернул коня и направился к воротам. У ворот он тихо бросил через плечо, не заботясь о том, чтобы его услышали:

— Ты — десятник. Свой десяток подберешь сам.

Грон проводил его взглядом и, шагнув вперед, пнул лежащего сверху:

— Ну вы, падаль, подберете еще шестерых и на вечер принесете мяса и вина, на весь десяток.

И он направился к выходу из загона.

Солнце уже село, когда Грон подошел к воротам в стене, за которой располагались казармы базарной стражи. Ночью стражникам появляться на базаре было небезопасно. Ночь — это время базарной рвани, шлюх, портовых крыс и бродячих собак. И все они сходились в одном, в том, что наиболее добродетельным поступком, без всякого сомнения заслуживающим одобрения милосердной Эноллы, было всемерное сокращение числа шакалов систрарха. И хотя Грон еще не переоделся в хитон стражника, весть о том, что он принят, а главное, — КАК принят в базарную стражу, уже давно разнеслась по всем базарным прилавкам, притонам и норам. Сам Толстый Убан, владелец таверны, в которой остановился Грон, встретил Грона на пороге и торжественно простил ему долг за целую четверть.

У ворот казармы стоял старший десятник и еще один стражник с лисьим лицом. Когда Грон подошел к воротам, «лисья морда» сверкнул злобными глазками и что-то зашептал на ухо десятнику. Тот недовольно сморщился, глянул на Грона и буркнул:

— Проходи, — затем шагнул во двор и заорал: — Эй вы, жирные свиньи, оторвите свои толстые задницы от того дерьма, в котором сидите, и закрывайте ворота.

Грон остановился и оглядел двор. Стражники заполняли двор, разбившись на десятки у своих костров. На треножниках висели котлы, распространявшие запахи прогорклого сала, кинзы и ячки. В углу двора, где разместились новобранцы, горел только один костер, и Грон увидел около него девять фигур, три из которых были очень знакомы.

— Ну ты, рвань, не путайся под ногами.

С этими словами Грону засветили по спине барганом, круглой деревянной палкой, обмотанной веревкой, вымоченной в густом соляном растворе. Грон молниеносно развернулся и, поймав занесенную для второго удара руку, резко вывернул запястье. Раздался хруст. Грон другой рукой сдавил горло, приглушая готовый вырваться крик, и, внятно и громко выговаривая слова, произнес прямо в округлившиеся от боли и страха глаза на остроносом «лисьем» лице:

— Я — десятник базарной стражи, а если ты еще не успел выяснить, как я им стал, стражник, я готов показать это прямо на тебе.

Над казарменным двором повисла мертвая тишина. Было слышно только потрескивание дров в кострах.

— Что-то ты больно шустрый, новенький, — раздался голос старшего десятника, — такие у нас долго не задерживаются.

Грон разжал руки, и лисьемордый рухнул в пыль.

Грон повернулся к старшему десятнику и почтительно наклонил голову:

— Прошу прощения, мой господин, но я не привык к подобным выходкам со стороны подчиненных.

Старший десятник, несколько сбитый с толку столь резким переходом от агрессии к почтению, буркнул:

— Э, Гугнивый после гибели Ронига-загребалы считал место десятника своим.

Грон спокойно заметил:

— Я не просил этого места, меня назначил сам систрарх, пусть на него и злится.

Эта мысль показалась старшему десятнику столь забавной, что он захохотал. Через несколько мгновений ржал весь двор. Шутка привела всех в доброе расположение духа, и Грон пробирался к своему костру под аккомпанемент гогота и сальных шуточек, однако произносимых с оттенком уважения. Когда Грон добрался до костра, там уже стоял снятый с огня котелок, и перед ним лежала не очень чистая баранья шкура. Девять пар голодных глаз смотрели на него, ожидая, когда он, как старший, по армейской традиции начнет трапезу. Грон скинул свой поношенный хитон и, молча ткнув пальцем в одного из дезертиров, кивнул ему на чан с водой в глубине двора. Тот, ни слова не говоря, поднялся и быстро принес полный ковш. Грон умылся и оглядел сгрудившихся у стены новичков. Пока тех разберут по десяткам, пройдет еще пара дней. Ни один десятник не рискнет взять в десяток человека, не узнав о нем хотя бы что-нибудь, и, возможно, кое-кого к исходу луны найдут на казарменном дворе с перерезанной глоткой. Грон повернулся к сидевшему у столба навеса здоровяку, явно из молотобойцев или портовых грузчиков, и коротко приказал:

— Ты. Возьми котел у чана, собери у всех продукты и свари похлебку.

На него с изумлением воззрился весь двор. Здесь явно не было принято думать о чужаках. А чужакам необходимо было завоевать право считаться своими. Здоровяк, мгновение помедлив, поднялся и пошел за котлом. Грон опустился на баранью шкуру и достал ложку. Несмотря на всю его выдержку, рот заполнила густая слюна. С восхода солнца он съел только по куску сыра и лепешки в ишачьем загоне. Грон зачерпнул варево из самой середины, там, где скопилось больше всего топленого жира, положил в рот, прожевал, глотнул и кивнул остальным. Ложки глухо зашлепали в котле.

Когда ложки аккуратно выскребли дно, к Грону, который уже давно кончил есть, но держал ложку в руке, давая насытиться остальным, ибо по казарменной традиции, когда десятник клал ложку, трапеза заканчивалась, подошел стражник и, вежливо поклонившись, передал, что его вызывает старший десятник.

Грон поднялся на ноги и, подождав, пока посланник достаточно удалится, оглядел свой десяток. Трое дезертиров, матрос-горгосец, четверо крестьян-южан, видимо согнанных с земли храмовыми управляющими, и пожилой, но еще крепкий ремесленник с наголо обритой головой. Он покачал головой — негусто для начала, потом ткнул пальцем в дезертира, сидящего слева.

— Ты будешь Первый. — Повел рукой по кругу. — Второй, Третий… — Закончив круг, он повернулся и, уже двинувшись, буркнул: — Посмотрим, проживете ли вы столько, чтобы я начал называть вас по-другому.

У старшего десятника была своя каморка, отгороженная от казарменного двора дощатой перегородкой. Когда Грон вошел, тот сидел у масляной лампы и, высунув от усердия язык, старательно выводил стилом на вощеной дощечке кривоватые буковки. Подняв глаза на Грона, он с облегчением отложил стило и кивнул на лавку:

— Садись.

Грон спокойно сел. Прежде чем начать разговор, старший достал обсидиановые щипчики и подровнял фитиль лампы, потом поерзал, почесал грудь и, откинувшись на замызганную подушку, в упор посмотрел на гостя:

— Значит, Грон.

Тот молча кивнул.

— Дезертир?

Грон молча мотнул головой. Десятник почесал бороду.

— Кто тебе разрешал кормить новичков, Грон?

Тот молча вздернул брови, демонстрируя удивление.

— Костер десятка — это семья, дом и храм стражника. Он может ненавидеть десятника и товарищей по десятку, но будет драться вместе с ними и защищать их спины, потому что ночью их обогревает один костер. — Старший пожевал губами и продолжил: — Первое тепло, которое получит новобранец на этом дворе, должно быть от костра десятка, а пока он не нашел своего десятка, он — ослиный навоз. Ты знаешь, нас называют шакалами. Так вот, шакалы могут выжить только в стае. Это тот урок, который должен быть накрепко вбит в голову каждого стражника.

Грон поднялся и почтительно поклонился:

— Я сожалею.

Десятник дернулся и ткнул рукой в сторону лавки:

— Сядь.

Потом опять почесался, достал не очень чистую тряпицу и шумно высморкался. По всему было видно, что ему было немного не по себе.

— Послушай, Грон, я не знаю, что тебе нужно в базарной страже, но ты не тот, кем кажешься большинству этих ослиных голов. — Он помолчал. — Мне рассказали, как ты справился с этими волками в ишачьем загоне, и я понимаю, что такой боец, как ты, мог бы найти место получше, чем базарная стража. Поэтому я хочу знать, что от тебя ожидать, пока ты будешь моим десятником.

«А этот толстый дядька совсем не так прост», — подумал Грон. Потом наклонился и хлопнул его по руке:

— Не беспокойся, старшой. — Он откинулся назад и отбросил показную почтительность. — У меня нет намерения ни вредить тебе, ни тем более занимать твое место. Ты прав, я не собираюсь надолго задерживаться в базарной страже, но я сделаю все, чтобы покинуть ее живым и здоровым, и с той репутацией, которая мне нужна. Так что, старшой, наши интересы по большей части совпадают. А что касается вероятного беспокойства, — Грон сделал паузу, — просто помни, что это ненадолго.

Старший десятник вновь пожевал губами и задумчиво кивнул:

— Что ж, посмотрим. — Он бросил взгляд на вощеную дощечку. — Завтра со своим десятком на охрану дальних пирсов. — И он кивнул Грону на дверь.

Грон вышел. Костры потухли и светились под ночным небом красными кругами углей. За спиной опять заскрипело стило. Грон вздохнул и не торопясь двинулся к своему костру. Надо бы запомнить этот день. Сегодня появился на свет его отряд.

Толла проснулась на рассвете. Потянувшись, она соскользнула с ложа и подошла к окну. Когда-то зрелище встающего солнца заставляло ее радостно смеяться, но сейчас она только улыбнулась. Тяжелые времена научили ее не только тому, что предстоящий день может быть препакостным, но и тому, что не стоит из-за этого встречать его кислой миной на лице. А сегодняшний день обещал быть именно таким. Толла вздохнула и прибрала ложе. Эта ее привычка первое время вызывала дикое изумление служанок, но ложе — место власти гетеры, и нельзя доверять его чужим рукам. Толла вздохнула. Она-то уже не гетера. Оглянувшись на комнату, которая, в отличие от спален многих патрицианок, всегда была в идеальном порядке, Толла накинула легкую, почти прозрачную накидку из тончайшей венетской шерсти и, завязав волосы узлом, стремительно сбежала по лестнице к купальне. Беллона уже была там.

— Долго спишь, подруга.

Толла улыбнулась и легонько шлепнула ее по руке.

— Сиэлы еще нет?

— Она спит гораздо больше, чем ты. С тех пор как пропал этот ее казначей, она редко кого допускает к себе. Ты чаще развлекаешься со своим соплячком Аметео, чем она с кем-нибудь из реддинов или сыновей Всадников.

— Ну ты-то развлекаешься за всех троих, — заметила Толла.

Беллона добродушно буркнула:

— Надо же кому-то поддерживать репутацию. — Она скинула накидку и потуже подтянула узел волос. — В конце концов, будем мы сегодня купаться или нет?

Тут со стороны входа в купальню послышался звонкий голосок:

— Это кто задает такие вопросы?

Беллона обернулась.

— Ну наконец-то, я уж думала, ты сегодня не появишься. Пошли, смою с себя этот вонючий мужской пот. Во всем этом деле мне не нравится только то, что они так потеют. — И она ласточкой нырнула в воду.

Подруги последовали за ней.

На завтрак они поехали в Сад сереброногих. Когда колесница базиллисы миновала стражу, состоящую из пяти девушек в высеребренных поножах, вооруженных копьями и мечами, и, обогнув кипарисовую рощицу, углубилась в заросли мирта, разделяющие сад на множество укромных и уютных полянок, отовсюду послышались приветственные голоса:

— Да хранит тебя Мать-солнце, Прекраснейшая.

— Прекраснейшая, иди к нам, боги послали нам сегодня рыбу-луну, наверно, мужчинам придется туго.

Толла ехала, купаясь в волнах дружелюбия, смеха и любви. Четыре года назад, когда отец был еще жив, она уговорила его позволить ей собрать девушек из патрицианских семей и семей самых знатных Всадников. Видимо, отец представлял, что это будет нечто вроде огромного девичника, где девушки из благородных семей будут чинно прясть и судачить о будущих женихах, но у Толлы были другие планы. Через полгода после своего появления во дворце она поняла, что Юноний, верховный жрец храма Отца-луны, привез ее сюда вовсе не для того, чтобы поддержать больного базиллиуса, вернув ему дочь, пропавшую так давно. А в то, что она действительно дочь базиллиуса, Толла поверила только спустя три месяца, когда ее старая нянька рассказала ей о том, как она жила здесь. Однажды она шла к отцу каким-то коридором, но вдруг остановилась — в памяти что-то сверкнуло. Она медленно подошла к нише, в которой стояла скульптура какого-то легендарного воина-реддина, и, протянув руку, извлекла из-за его плеча деревянную куклу-статуэтку, покрытую толстенным слоем пыли. Толла несколько мгновений рассматривала ее затуманенными от слез глазами, потом пошла дальше. Но Юнонию совсем не надо было, чтобы все поголовно признали в ней настоящую дочь базиллиуса и будущую наследницу. В таком случае она становилась слишком самостоятельной, а ему нужна была как раз такая же раскрашенная кукла, за спиной которой он мог бы безраздельно править. Кроме того, новая жена отца была одержима планами посадить на трон своего сына, который был на восемь лет моложе Толлы. Отец долго горевал о ее матери, прежде чем взял новую жену. Так что недоверие части систрархов и патрициев, угроза со стороны семьи жены базиллиуса, с одной стороны, и благодарность — с другой, должны были сделать из Толлы послушную марионетку в руках Юнония. И если бы она была обычной женщиной, то, вероятнее всего, так и произошло бы. Но она была гетерой.

Колесница остановилась напротив их любимого места. Сиэла ловко соскочила на траву и побежала вверх к полянке, легко неся на плече свернутый в трубку пушистый венетский ковер. Беллона спрыгнула и начала сноровисто распрягать кобылиц. Ее тут же обступила стайка юных нагих прелестниц, и послышался смех и шутки. Толла тоже расстегнула фибулы и перешагнула через упавшее платье. Ветерок приятно холодил кожу. В Сад сереброногих мужчинам доступа не было. Несколько десятков девушек, которых отец позволил ей собрать, теперь разрослись в тысячу, и занимались они не только рукоделием. У Толлы в руках оказалось три сотни колесниц с прекрасно подготовленными экипажами, а тысяча этеров, юношей из богатых и знатных семей, поклявшихся ей в верности именем Матери-солнца, могла бы поспорить в выучке с реддинами. Сегодня, через два года после смерти отца, никому бы и в голову не пришло оспаривать ее власть. Юноний признал свое поражение и не пытался больше открыто диктовать ей, но он по-прежнему оставался главой самой влиятельной группировки. Поэтому Толла старалась не особо портить с ним отношения. Базиллиса усмехнулась. Наверное, он сейчас локти кусает. Ее сводный брат был бы гораздо более послушным на ее месте. Правда, возникавшая в этом случае необходимость часто встречаться с его стервозной матерью была не последней среди причин, в свое время подвигнувших Юнония на поиски Толлы. Эта мысль немного подняла ей настроение, и Толла улыбнулась.

— Ну наконец-то, наша «барышня — грустные глазки» соизволила улыбнуться.

Толла подняла глаза. Девушки умело накрывали завтрак. Сиэла несла из Ключевого павильона полное блюдо мытых фруктов, а Беллона резала хлеб и овощи. Толла невольно залюбовалась крепкой, мускулистой фигурой подруги. Та заметила ее взгляд и рассмеялась:

— Вот вся ваша семейка такая. Вам кого покрепче подавай. Твой младшенький братец тоже вокруг увивается.

При упоминании о брате Толла поморщилась. Тот был весь в маменьку. Гонористый, шумный.

— Так в чем дело? По-моему, ты меняешь мужиков, как фибулы на платье.

— Все дело в том, что новых я выбираю из тех, кто мне нравится, а твой сопливый братик представляет собой всего лишь бледное и прыщавое подобие своей стервозной маменьки, так что меня от него тошнит. И если некоторые из наших дурочек, — она кивнула на резвящихся девушек, — прыгают к нему на ложе, потому что он все-таки сын базиллиуса и твой брат, то мне этого мало. Когда я с кем-то ложусь, я хочу чувствовать мужика, а не смесь мосла со студнем.

Тут вмешалась Сиэла:

— Ладно, девочки, кончайте разговоры, завтрак готов.

Они наполнили кубки дожирским. Беллона подняла свой и посмотрела на Сиэлу:

— Стрелок, — перевела взгляд на Толлу, — копейщик, — потом поднесла кубок к губам, — и возничий.

Сиэла рассмеялась:

— Все-таки, Толла, ты здорово придумала, когда организовала эту Тысячу. Мой отец никогда бы не позволил мне ходить вот так. — Она похлопола себя по голой груди, — а уж обучаться стрельбе из лука или искусству владеть мечом… — Она зажмурилась.

Некоторое время они жевали, со смехом указывая друг на друга, когда какая-нибудь виноградина лопалась на губах, обрызгивая лицо сладким соком, или арбузный сок капал на грудь. Потом Беллона растянулась во весь рост, поглаживая живот, и тяжело вздохнула:

— Уф, тяжело, не представляю, как это будет, когда понесу.

— Такими темпами, милая подруга, это может произойти очень скоро, — со смехом произнесла Сиэла.

Беллона вскочила на ноги:

— Ах ты маленькая дрянь…

Они помчались по траве друг за дружкой — юные, сильные, красивые. Толла откинулась на спину и прикрыла глаза. Скоро Сад сереброногих опустеет, девушки уедут на воинское обучение вместе с Тысячей этеров, а ей пора ехать во дворец, сегодня день казначейства.

Улмир вел Грона длинными дворцовыми коридорами. Он был суров и сосредоточен. На короткой грубой тунике тускло поблескивал сержантский шеврон. Уже год, как он прошел «давильный чан», и хотя он не имел десятка, но выполнял особые поручения Грона, а потому был в чине сержанта. Наконец они добрались до высоких двустворчатых дверей. Их уже ждали. Крепкий молодой человек расплылся в улыбке и шагнул к Улмиру, раскрыв объятия:

— Улмир, я страшно рад тебя видеть. Когда Смайр сказал, что ты просишь организовать встречу с казначеем, то я не поверил своим ушам. Прошло столько времени после смерти казначея Сфара и твоего исчезновения, что я уже не надеялся когда-нибудь увидеть тебя вновь.

Улмир в свою очередь распахнул объятия:

— Ну должен же я был дать осмотреться новому первому писцу, Асфагор.

Они обнялись, потом Асфагор шагнул назад и посерьезнел:

— Пошли, сегодня Прекраснейшая прибудет в казначейство, так что у нас очень мало времени. Боюсь, казначей не сможет уделить вам более одной четверти часа.

Улмир усмехнулся:

— Что, новая властительница крепко взяла все в свои прекрасные ручки?

Асфагор рассмеялся:

— Ну, не совсем, но, во всяком случае, мы не жалуемся. Теперь все знают, что у нас лучше ничего не просить. Все деньги распределяет она сама, и казначей не может добавить сверх этого ни единого золотого.

Улмир покачал головой:

— Старина Сфар такого бы не потерпел.

Асфагор кивнул реддину, стоящему у дверей, и открыл створку двери.

В кабинете Грон огляделся. Обстановка комнаты немного напоминала ту, что он видел у стратигария. Только в центре стоял большой стол с мраморной столешницей, заваленный свитками и вощеными дощечками, за которым сгорбился мужчина лет сорока с усталым лицом.

— Десятник Грон, господин казначей, — учтиво произнес Асфагор.

Мужчина поднял на них глаза, отложил перо и с хрустом потянулся.

— А, Асфагор. — Он пружинисто встал и пошел навстречу гостям. — Прошу простить, достойнейшие, сегодня много работы, ждем базиллису. Асфагор, распорядись о дожирском, пожалуй, можно немного развеяться, а то я был готов поклясться, что мой зад прирастает к креслу. — И он обаятельно улыбнулся. — Я слушаю вас, господа?

Грон вежливо поклонился и, раскрыв кошель, высыпал на ладонь золотой песок. Улыбка казначея замерла на губах.

— Что это? — хрипло спросил он.

— Золото, господин, — спокойно ответил Грон.

— Откуда?

— С северных рубежей.

Казначей поднял на него изумленные глаза:

— Но… что вы хотите?

Грон ссыпал песок обратно.

— Я готов поставлять вам золото в обмен на векселя казначейства.

Казначей потер виски:

— Постойте, вы — десятник базарной стражи, м-м-м… Грон, отправленный несколько лет назад по эдикту в дальний гарнизон охранять северные рубежи от кочевников, не так ли?

Грон кивнул.

— Но я не слышал, чтобы в каком-то из наших гарнизонов добывали золото.

— Гарнизоны оказались далековато от северных кочевников, и мне пришлось пройти чуть дальше на север, — сказал Грон.

— Но ведь там эти… дикие горцы!

Грон усмехнулся:

— Они оказались не совсем дикими. — Он тряхнул кошелем. — Так что вы на это скажете?

— О, конечно, но я не совсем понимаю, в чем для вас преимущество наших векселей.

— Ну, иногда мне приходится перемещаться очень быстро, а это невозможно с грузом золота или мешком монет. Да и в месте прибытия бывают необходимы значительные суммы.

Казначей задумчиво покачал головой:

— Знаете, поскольку вас рекомендуют благородные Улмир и Асфагор, а также потому, что я сам навел о вас кое-какие справки, я строго ЗА ваше предложение, но на какую сумму вы рассчитываете получить векселя?

— Я привез сорок мер золота. — Грон увидел, как у казначея расширились глаза. — Если мы договоримся, то они будут поступать к вам каждый год.

Казначей задумчиво потер подбородок:

— Боюсь, я не могу дать вам немедленный ответ. — Он замолчал, напряженно размышляя о чем-то, потом решился: — Вот что, сегодня вечером базиллиса дает аудиенцию просителям кредитов. Я вас запишу, хотя, конечно, вы не проситель, но… По-моему, это лучший выход. Правда, вам придется идти последним, список уже составлен.

— Благодарю вас, господин. — Грон тонко улыбнулся, как бы приглашая собеседника посмеяться вместе с ним, и закончил разговор шуткой: — Мы вообще-то ложимся спать довольно поздно, так что никаких проблем.

У ворот дворца друзья расстались: Улмир рвался отыскать какую-то девушку, а у Грона были дела на базаре.

Когда он подошел к знакомым воротам «ночного двора» и стукнул два раза по каменному рисунку рукояткой кинжала, около него будто из-под земли выросли пятеро нищих. Он заметил их давно, но все равно едва смог сдержать рефлексы. Уж очень резко они выскочили из своих укрытий. Окинув их нарочито ленивым взглядом, Грон процедил сквозь зубы:

— Вы, рвань, мне нужен Убогно-одноглазый.

Один из нищих злобно ощерил столбики гнилых зубов:

— А кто ты такой, чтобы из-за тебя беспокоить Убогно?

Грон так же лениво сплюнул под ноги нищему:

— Я думал, меня запомнят после прошлого посещения. Боюсь, придется освежить воспоминания.

Один из нищих вдруг побледнел:

— Да это же Грон!

Нищие несколько мгновений разглядывали его, потом первый произнес уже другим тоном:

— Прошу простить, уважаемый Грон, Убогно будет немедленно извещен.

Через полчаса он сидел в боковом покое напротив Убогно-одноглазого и попивал из не очень чистого серебряного кубка неплохое дожирское. Убогно исподтишка, но пристально рассматривал его своим единственным глазом, в котором светилась некоторая настороженность. Они молчали довольно долго, наконец Убогно не выдержал:

— Я думаю, уважаемый Грон пришел сюда не для того, чтобы развлечься дожирским.

Грон неторопливо поставил кубок на столик и поднял глаза на собеседника:

— Ну почему же? У тебя очень неплохое дожирское.

Убогно усмехнулся:

— Тогда я могу приказать принести еще.

Оба негромко рассмеялись.

— Я хочу просить об услуге, — произнес Грон.

Убогно неторопливо кивнул.

— Несколько лет назад от яда умер баши Дилмар. — Грон наблюдал за реакцией Убогно.

Тот вновь кивнул.

— Я хочу найти его убийцу.

Убогно задумался. Потом осторожно произнес:

— Мои крысы крутятся целый день, чтобы подобрать крошки на ужин.

— Сто золотых. — Грон заметил, как расширились глаза Убогно, и усмехнулся про себя. Одноглазый пока не представлял, во что ввязывается.

— Мы найдем его и принесем тебе его голову, — сказал Убогно.

Грон покачал головой:

— Нет, он нужен мне живым. — Он отстегнул от пояса кошель с монетами и кинул на стол: — Здесь задаток.

Убогно протянул руку, и кошель исчез. Грон улыбнулся.

— Когда вы найдете этого человека, то не хватайте его, — сказал он. — Я хочу, чтобы вы следили за ним, скажем, в течение трех лун. И нашли бы тех, с кем он встречается наиболее регулярно, а также тех, кто совсем не должен был бы с ним встречаться, но почему-то делает это. Потом также проследили бы и за ними. За каждого, о ком мне будет рассказано, я заплачу еще по десять золотых.

Убогно кивнул.

— Если вас заметят и попытаются как-то наказать или предложат деньги за то, чтобы вы сказали мне неправду…

Убогно перебил:

— Мы перережем ему глотку!

— Нет, — возразил Грон, — вы возьмете деньги и пообещаете ему все, что он попросит, но потом расскажете мне.

Убогно блеснул единственным глазом и снова кивнул. Грон поднял кубок, неторопливо допил дожирское, поставил кубок на стол и поднялся. Когда он уже подошел к двери, то вдруг остановился и произнес:

— Впрочем, ты можешь попробовать меня обмануть, Убогно. — И вышел.

Убогно схватил глиняную бутыль, налил полный кубок и залпом выпил. Но это не помогло. Перед глазами по-прежнему стояла картина истерзанного трупа Омера.

Грон почти опоздал. Асфагор встретил его у ворот и закричал:

— Быстрее, сейчас закроют Палату просителей.

— Казначей сказал, что я пойду последним.

— Да, но если мы не попадем внутрь вместе со всеми, то нас вообще не пустят.

Когда они подбежали к дверям, дюжий реддин уже закрывал створки. Асфагор закричал:

— Пропустите. Первый писец казначея с просителем.

Реддин, не поворачиваясь, буркнул:

— Время, — и попытался захлопнуть дверь.

Грон взялся рукой и слегка рванул, выдернув на себя и створку, и реддина. Тот вылетел в коридор и врезался в стену плечом и лбом. Пока он приходил в себя, они вошли внутрь.

Ждать пришлось действительно долго. Внутрь покоя пускали по пять человек. Большинство выходило сильно разочарованными, но на некоторых лицах цвели улыбки. Наконец подошла и их очередь. Когда Грон вошел в палату и увидел базиллису, то почувствовал, что его бросило в жар. Прекраснейшая сидела на кресле с высокой спинкой, повернув усталое лицо к очередному просителю. Тот что-то объяснял ей, размахивая руками. Рядом сидел казначей. Наконец базиллиса резко кивнула и что-то отметила стилом на вощеной табличке, которую держала в руке. Проситель просиял, упал на колени и поцеловал ступню базиллисы. Грон, не отрываясь, смотрел на нее. Она превратилась в прекрасную женщину, глаза чуть погрустнели, волосы убраны в изящную прическу, но не узнать ее было невозможно. Наконец пришел его черед.

— Десятник базарной стражи Грон.

Толла, которая массировала пальцами веки, вдруг почувствовала, что ее кожа покрылась мурашками. Сердце бешено заколотилось. Она медленно опустила руки. Вне всякого сомнения, это был ОН. Повзрослевший, возмужавший. С гордой осанкой человека, привыкшего повелевать. Некоторое время они смотрели друг на друга. Вне всякого сомнения, он тоже узнал ее. Казначей что-то говорил, он кивал. Потом она утвердительно склонила голову, он пал на колени и поцеловал ее ступню. Толла почувствовала, как от этого поцелуя у нее вскипела кровь, а внизу живота между ног стало влажно. О боги, после стольких-то лет и стольких мужчин! Наконец прием закончился, и она как во сне покинула покой.

Войдя в свою комнату, она лихорадочно скинула парадное платье и кинулась к зеркалу. О боги, как она выглядит! Мешки под глазами, волосы растрепались. Толла заметалась по комнате, потом натянула короткую, облегающую тунику и шагнула к двери. Уже взявшись за ручку, она остановилась. Боги, она не могла идти. Она — базиллиса, властительница этой страны, а он — десятник базарной стражи. Толла представила, что будет, когда завтра все станет известно Юнонию. Конечно, реддины не замедлят доложить. Она села на ложе и чуть не расплакалась. Потом зло хлестнула себя по щекам. Тряпка, истеричка, увидела своего первого любовничка и растеклась. Толла попыталась успокоиться. Она растянулась на ложе и прикрыла глаза. Но кровь клокотала в жилах. Девушка вскочила и несколько раз прошлась по комнате, потом посмотрела на окно. Нет, нет, это невозможно. Она сорвется, да и потом — как выйти из дворца, кругом реддины, и где его искать в ночном городе… Толла несколько мгновений стояла, не отрывая от окна горящего взгляда, потом резко вскинула подбородок и двинулась вперед.

Конечно, она сорвалась. Уже летя вниз, она попыталась ухватиться за выступающий камень, но только больно ударила руку. Она зажмурилась, готовясь к сильному удару, но вдруг почувствовала, как ее подхватили сильные руки, а изменившийся, но такой знакомый голос произнес:

— Ты так и не научилась лазать по стенам, Зеленоглазая.

Франк влетел в свои покои и остервенело рванул тунику на груди. Эта тварь опять отказала ему. О боги! Он рявкнул на подвернувшуюся нянечку и наконец содрал тунику через голову. Эта сучка спит со всеми подряд, но вот уже восьмой раз со смехом отвергает его предложение. Он швырнул стиснутую в ком тунику в стену. Проклятье. Она ни во что не ставит то, что он сын базиллиуса, сводный брат базиллисы. Сколь многие готовы прыгнуть к нему на ложе, стоит ему лишь пошевелить пальцем, да что там, всего лишь бросить ленивый взгляд. Но не она! Ну почему боги так несправедливы к нему! Франк подошел к зеркалу. Ну почему? Он высок, строен, правда, прыщи, но это же чепуха! Конечно, он не похож на эти накачанные мясные туши, но зато он хорошо играет на киафаре, у него великолепный голос, он прекрасно знает труды философов, поэтов и… В конце концов он сын базиллиуса! Переодевшись, Франк раздраженно оттолкнул няню, которая, кудахтая будто квочка, суетилась вокруг него, и сбежал вниз к конюшням. Дождавшись, когда ему оседлают его рослого майоранца, и злобно хлестнув коня по животу, он галопом вынесся со двора в ночь. Он промчался по ночным улицам, чуть не стоптав загулявшую компанию, и выехал на крутую Пивиниеву дорогу. Он еще подхлестнул коня, майоранец уже подустал, но Франку было наплевать на все. Он мчался не разбирая дороги. Вскоре город скрылся за поворотом. Франк снова огрел коня плетью и вломился в чащу. Ветки деревьев хлестали по груди и бокам, но он гнал и гнал коня сквозь густые заросли. Вдруг конь всхрапнул, и в следующее мгновение Франк почувствовал сильный удар, затем ощутил, что куда-то летит, и потерял сознание.

Грон и Улмир выехали из Эллора рано утром. Две одинокие женские фигуры провожали их с гребня стены Акрополя, возвышавшейся над Садом сереброногих и выходившей на Пивиниеву дорогу. Когда Эллор скрылся за поворотом, Улмир остановил коня:

— Знаешь, я так и не понял, где ты познакомился с Прекраснейшей. Сиэла попыталась мне объяснить, но, честно говоря, когда ее поутру растащило поговорить, я был что твой младенец, голову не мог держать, — он хмыкнул, — после такой-то ночи.

Грон вспомнил свою и улыбнулся. Сказать по правде, он сейчас тоже испытывал некоторые затруднения, сидя в седле. Да и Толла явно будет не состоянии особо рьяно вникать в государственные дела. О боги, что за женщина!..

— Я думаю, ты женишься на ней? — раздался голос Улмира.

Грон сделал удивленное лицо:

— С чего ты взял?

Улмир ухмыльнулся:

— Ну, когда вы прощались, у нее было такое лицо, будто еще несколько мгновений, и она плюнет на все свое государство и запрыгнет на круп твоего коня.

— Так же как и твоя Сиэла.

Улмир расхохотался:

— Знаешь, а мне показалось, что твой Хитрый Упрямец совсем не против такой дополнительной ноши. Во всяком случае, он не пытался ее укусить.

Грон любовно похлопал по шее Хитрого Упрямца. Этот конь стоил ему целых полторы меры золотом, как небольшой табун первоклассных майоранцев, и сегодня Грон был склонен считать, что степняки изрядно продешевили. По-видимому, они надеялись, что он сломает себе на нем шею. Впрочем, все чуть так и не произошло. Когда Грон взялся за выездку Хитрого Упрямца, этот конь промчал его бешеным галопом, регулярно взбрыкивая и пытаясь скинуть, более пятнадцати миль.

Улмир посерьезнел:

— Сиэла очень беспокоится о Толле. Ей нужна поддержка, Грон, и я не понимаю, почему ты не хочешь жениться.

Грон хмыкнул:

— Муж базиллисы — десятник базарной стражи, смешно.

— Ты — Старейший князь Атлантора, командир лучшего в пределах Ооконы войска!

Грон указал вперед:

— Это там, на севере, а здесь я по-прежнему всего лишь десятник базарной стражи.

Улмир некоторое время ехал молча.

— Насколько я тебя знаю, тебе не составит большого труда это изменить, — заметил он.

— У меня на родине бытовала пословица, — отозвался Грон. — Э-э, скажем так: раз ты воин, то воин ты всегда, а раз ты базиллиус, то этот раз лишний.

— А как же Атлантор?

— А зачем мне быть лишним ДВА раза?

В этот момент из тянущегося вдоль дороги леска послышался чей-то крик, потом ржание. Грон и Улмир, дав коням шенкеля, рванули в чащу.

Франк очнулся оттого, что его обшаривали чьи-то жадные руки. Он вскрикнул и раздраженно отпихнул эти руки в сторону. Тут ему засветили по лицу с такой силой, что голова загудела. Франк взвыл и потянулся к кинжалу, но рука нащупала пустоту.

— Явно из Всадников, гаденыш, — произнес чей-то грубый голос. — Те, чуть что, за плеть или кинжал.

Франк открыл глаза. На него смотрел какой-то заросший, вонючий мужик.

— Не трогай меня, пес, я сын базиллиуса.

Мужик присвистнул:

— Ты смотри, Глам, какой птенчик попался. С таким нам никакая Тысяча не страшна.

Вокруг захохотали. Франк повел взглядом по кругу. На поляне толпилось около десятка всадников и полдюжины пеших. Один из них держал под уздцы его коня.

— Не трогай моего коня, пес! — заорал Франк и снова получил по скуле.

— Молчать, сосунок.

— Как ты смеешь!

Следующий удар опрокинул его на спину. Мужик осклабился и пососал сбитые костяшки:

— Если будешь орать, свяжу.

Франк, шатаясь, поднялся:

— Вы все ответите за это. Вас… вас четвертуют.

Мужик снова опрокинул его ударом и пару раз пнул.

— Грязный пес, — выдохнул Франк.

Мужик удивленно произнес:

— Упрямый, — и принялся остервенело пинать его.

Тут Грон решил, что хватит оставаться сторонним наблюдателем, и, тронув коня, выехал на поляну.

— Зачем мальчонку бьют, атаман?

Все огорошенно повернулись в его сторону, кто-то охнул:

— Тысяча.

Но больше никто на поляне не появлялся. В наступившей тишине раздался слабый голос Франка:

— Я не мальчик, я — сын базиллиуса.

Атаман, которого голос Франка вывел из оцепенения, хмуро буркнул:

— А ты кто таков?

Грон выудил из притороченной к седлу кожаной сумки горсть изюма и лениво бросил в рот.

— Так, прохожий. Дай, думаю, заеду, парня подберу.

Атаман окинул окружающий лес настороженным взглядом — его беспокоила странная уверенность незнакомца, — потом кивнул пешим, и те бесшумно исчезли в лесу. А Грон неторопливо слез с коня и вразвалочку подошел к парню:

— Ну вставай, что ли. Хватит, отдохнул.

Франк сердито зыркнул на него и, поднявшись, заявил:

— Ты не должен со мной так разговаривать, я — сын базиллиуса.

Атаман все еще пялился на Грона, до сих пор не поняв, что происходит. Однако все происходящее ему явно не нравилось. Он шагнул к Грону и схватил его за плечо:

— Да кто ты такой, забери тебя Магр?

Грон воткнул в него ледяной взгляд и, когда пальцы атамана чуть дрогнули, шевельнул плечом. Рука атамана упала вниз. Грон неторопливо пошел к лошади Франка. Когда он помог парню залезть в седло, до атамана дошло, что сейчас у всех на глазах непоправимо рушится его авторитет.

— Эй, волки, а ну проучить этого нахала! — рявкнул он.

Грон круто развернулся:

— Ты совершаешь ошибку, атаман.

Тот было отшатнулся, потом зло ощерился и, выхватив меч, прыгнул вперед. Грон выбросил вперед обе руки, выпустив зажатые между пальцев сюрикены, и тоже выхватил мечи. Хитрый Упрямец пнул в грудь кованым копытом подскочившего к нему разбойника — у того изо рта выплеснулся фонтан крови — и рванул к Грону через поляну. Из-за деревьев выскочил Улмир, успевший кончить со всеми, кого атаман отправил в лес, и на ходу рубанул по сторонам. Разбойники завопили и попытались броситься врассыпную, но Улмир и Хитрый Упрямец умело отжимали их к Грону. Грон неуловимым движением кисти отклонил в сторону неуклюжий выпад атамана и, чуть повернув лезвие Возвращателя долгов, воткнул его бандюге между третьим и четвертым ребром слева. Приподнял другую руку, и следующий разбойник просто налетел горлом на острие второго клинка. Грон шагнул вперед, приближаясь к следующим. Два быстрых удара — и одному повезло больше, он просто лишился руки до плеча. Еще шаг — на траву валятся еще, и тут Грон обнаружил, что противники кончились. Он поднял глаза. На лице Улмира была написана легкая досада.

— Экие увальни. Со степняками пришлось бы повозиться, а на этих даже разогреться не успел.

Грон фыркнул:

— Приедем — погреешься. — Он повернулся к ошарашенному парню.

Тот, заметив, что на него смотрят, захлопнул разинутый рот и сглотнул:

— Кто вы?

Грон и Улмир переглянулись. Грон уклончиво ответил:

— Мы возвращаемся на север, в гарнизон, господин.

— Я хочу, чтоб вы научили меня так драться.

Они переглянулись. Потом Грон негромко произнес:

— Нам надо ехать, господин.

Франк открыл было рот, но в этих словах чувствовалась такая непреклонность, что он просто сказал:

— Тогда я еду с вами.

Грон и Улмир вновь переглянулись, но на этот раз непреклонно звучали слова Франка. Грон пожал плечами:

— Вы избиты, голодны, устали, может быть, стоит вернуться и подлечиться?..

Франк упрямо мотнул головой и, не оборачиваясь, двинулся в сторону дороги. Улмир негромко спросил:

— И что с ним делать?

Грон оценивающе протянул:

— Во всяком случае, у него есть мужество.

— Гонор, — возразил Улмир. — Через пару дней они бы его сломали.

Грон насмешливо поджал губы:

— Я знаю много народу, кто не выдержал бы и двух минут.

К тому моменту, как они добрались до крепости Горных Барсов, Франк окончательно достал обоих.

Сразу по приезде Грон поднялся в свою комнату и немедленно вызвал капитана Ограма. Когда тот появился на пороге, Грон подвел его к окну и показал на Франка, который со спесивым видом рассматривал долину, превращенную в крепость. Однако сквозь спесь прорывался жадный интерес. Зрелище действительно было впечатляющее. На месте деревянного частокола уже поднялась каменная стена с зубцами и машикулями. Вплотную к пещерам, соединенные с ними крытыми галереями, выросли каменные здания. А у скал в дальнем конце долины сверкали свежей дранкой обширные конюшни.

— Видишь того парня?

Ограм кивнул.

— Я хочу, чтобы ты отвез его в Восточный бастион, в учебный полк, в сотню Мронга.

Ограм хмыкнул. Мронг был известен своей жесткостью, но его выпускники были лучшими в учебном полку.

— На словах передашь, что он может делать с ним, что захочет. Парень только с виду дохлый, а так жилистый. Только два условия: он ОБЯЗАТЕЛЬНО должен закончить обучение и остаться живым и неискалеченным.

Когда Ограм вместе с Франком выехали из ворот, Грон облегченно отвернулся от окна и подошел к столу. В дверь постучали.

— Да?

Дверь отворилась, вошел Яг.

— Что? — вопросил Грон.

Яг усмехнулся:

— У нас новый кухонный рабочий.

— Из ЭТИХ?

— Судя по всему, да.

Грон вздохнул:

— Ты его еще не…

Яг покачал головой:

— Я решил подождать тебя.

— Какие-то неожиданности?

— У меня создалось впечатление, что ему нужен именно ты. А вот что нашли у него в вещах. — Яг протянул небольшую камею с женским силуэтом.

Грон несколько мгновений разглядывал камею.

— Забавная вещица, конечно, слишком ценная для простого кухонного рабочего.

Яг хмыкнул:

— Не только.

Грон взял камею и пригляделся повнимательнее.

— Ты прав, очень напоминает вдову Эсеру.

— У меня сложилось впечатление, — заметил Яг, — что он действует один.

— Интересно, кто она ему?

— Может, мать? По возрасту как раз подходит.

Грон вновь задумался.

— Что он собирается сделать со мной? — наконец полюбопытствовал он.

— Яд.

— Установили какой?

— Крошеный промбой.

— Не слышал.

— Изуверская штучка. Растворяется в любой жидкости, не дает осадка, не имеет ни цвета, ни запаха. А главное, никакого противоядия, стоит яду попасть в желудок…

— А если промывание?

Яг улыбнулся:

— Неужели ты думаешь, что мы позволим ему…

— Да.

— Что?!

Грон сурово сжал губы:

— Я давно ждал такого случая. Мне нужен человек из их среды. Мне нужен кто-то, кто поможет мне отыскать их.

— А почему ты считаешь, что он…

— С этим хотя бы есть шанс, — настаивал Грон. — Во всяком случае, он явно любит свою мать. И хотя из-за меня она осталась калекой, но, в отличие от многих других, она жива.

— Но яд…

— Рискнем. Слушай, что надо сделать. — И он склонился к уху Яга.

Сайторн не верил такой удаче. Несколько минут назад его вызвал старший повар, окинул придирчивым взглядом и раздраженно буркнул:

— Бегом переоденься. Понесешь ужин командору Грону. И чтоб бегом.

Сайторн галопом бросился к своим нарам, достал камею и бросил взгляд на лик матери. Поцеловав камею, он сунул ее обратно, затем осторожно вытащил искусно сделанную каменную капсулу с крошеным промбоем. Сердце колотилось. Сегодня могла свершиться месть и вновь воссиять истина. Он сунул капсулу за пояс и бросился на кухню. Повар вручил ему поднос и, ткнув растопыренной пятерней в сторону каменного здания штаба Дивизии, поднес к лицу увесистый кулак:

— И смотри у меня!

Уже темнело. Часовой медленно двигался в сторону ворот. Сайторн вошел в дверь, ногой затворил ее, потом поставил поднос, вытащил капсулу и щедро сыпанул содержимое в стеклянный кувшин с дожирским. Потом чуть приоткрыл дверь и кинул несколько крошек голубям. Те шустро слетели из-под стрехи и набросились на крошки. Сайторн уселся и принялся ждать. Через пару минут птицы вдруг стали вялыми, начали ходить, подволакивая ноги, затем и вовсе упали и стали сучить ножками. Сайторн удовлетворенно стиснул губы. Конечно, мертвые голуби могли вызвать тревогу, но он должен был убедиться, что яд действует. В таком деле необходимо исключить малейшую случайность. Юноша подхватил поднос и двинулся вверх по лестнице.

Когда Сайторн постучал, из-за двери донесся рассеянный голос:

— Войдите.

Сайторн вошел. Командор сидел за столом и что-то писал, не поднимая головы. Сайторн несколько мгновений постоял у двери, пытаясь справиться с дрожью в коленках, потом произнес чуть дрогнувшим голосом:

— Ужин, командор.

— Поставь.

Сайторн подошел и поставил поднос на край стола.

Командор, так же не поднимая головы, протянул руку, взял кубок и протянул ему:

— Налей.

Сайторн дрожащими руками ухватил кувшин и налил, стараясь не касаться края кубка. Командор отхлебнул и поставил на стол.

— Ладно, иди.

Когда Сайторн вышел за дверь, ему показалось, что сердце сейчас выскочит из груди. Надо было торопиться, но ноги стали будто ватными, и некоторое время он не мог сделать ни шага. Наконец он с трудом отлип от стены и на заплетающихся ногах скатился по лестнице вниз. Перед самой дверью он успокоил дыхание и не спеша пошел через двор. На каменных плитах валялись тушки голубей. Часовой мерил шагами двор, таращась на звезды. Сайторн заскочил в казарму, схватил свой узелок и кинулся к воротам. Шагов за сорок он заставил себя перейти на шаг. Часовой у ворот окинул его ленивым взглядом:

— Куда это ты на ночь глядя, парень?

Сайторн шаловливо рассмеялся:

— Тебе назвать имя, боец?

Тот добродушно улыбнулся:

— Ну, ну, не опозорь Дивизию.

Через три луны Сайторн уже был в Роуле. Когда он вошел в знакомый двор, у портика его встретил слуга:

— Что угодно господину?

— Я должен видеть обучителя Ихторма.

— Как доложить?

— Сайторн, сын сестры Эсеры из Саора.

Слуга исчез внутри, но буквально через несколько мгновений выскочил обратно:

— Обучитель Ихторм ждет.

Брат Ихторм поднялся ему навстречу:

— Рад тебя видеть, мой мальчик. Что привело тебя ко мне?

Сайторн торжественно произнес:

— Брат Ихторм, Измененный, убийца моей матери, мертв.

Ихторм посмотрел на него изумленным взглядом:

— Ты был в Атланторе?

— Да.

— Но ты же знаешь, что Хранители запретили нам там появляться.

Сайторн сверкнул глазами:

— Я не мог оставить смерть моей матери неотмщенной.

Ихторм задумчиво покачал головой:

— А как это произошло?

— Крошеный промбой.

Ихторм кивнул:

— Ты сам видел момент смерти?

— Нет, иначе бы я не стоял перед тобой. Но я видел, как он выпил яд.

— Это точно был яд? Подменить не могли?

Сайторн твердо кивнул:

— Прежде чем дать ему, я попробовал на голубях.

— Что ж, мой мальчик, ты совершил великий подвиг, это надо отметить. — Ихторм поднялся и подошел к великолепному резному буфету. Достал два кубка и кувшин с вином. Разлил и поднял свой: — За твой успех!

Они выпили. Ихторм помолчал некоторое время. Потом спросил:

— Как ты себя чувствуешь, мой мальчик?

— Пре… — Сайторн почувствовал, как перестали слушаться его руки и ноги. Он прошептал онемевшими губами: — Что это?

Ихторм печально выдохнул:

— Корень йцоромы.

— Но… за что?

— Прости, мой мальчик, но ты общался с Измененным. Таким Хранители не дозволяют оставлять жизнь. Мы сильны нашей верой и нашей чистотой, — он печально улыбнулся. — Кстати, твоя мать тоже умерла от моей руки. Измененный, по смешной прихоти, оставил ее в живых. Только отрубил ногу. Тебя также ждет нечто подобное. Пока ты будешь одурманен йцоромой, слуга отнесет тебя в бедняцкие кварталы и рядом с каким-нибудь трактиром перережет тебе глотку осколком кремния. — Он снова вздохнул. — Прости, мой мальчик, но такова воля Хранителей. Ни одной крупицы грязного знания не должно коснуться посвященных.

Сайторн дернулся.

— Ты… — Его уже не слушались даже губы.

Тут с грохотом рухнула дверь, выбитая страшным ударом. Ихторм вскочил и протянул руку к поясу, но в то же мгновение звонко хлопнула тетива арбалета, и его рука оказалась пришпилена к буфету. Внутрь заскочили два бойца со взведенными арбалетами и зорко оглядели комнату. Потом вошел еще один. Тот, о котором много шептались на кухне. Сайторн вспомнил, что его звали Яг. Подойдя к Ихторму, он легонько пнул его и покачал головой:

— И кто тебя за язык тянул, мразь? Над мальчонкой поиздеваться захотелось перед смертью? Ладно, нам легче с ним разговаривать будет, раз парень уже правду знает. — Он повернулся к двери: — Слуй!

Внутрь, пригибаясь, вошел воин с нашивкой десятника.

— Останешься здесь, поболтаешь с этим. — Яг указал на Ихторма. — Ежели сообщит что интересное, притащишь в крепость, а нет — кончишь здесь. Только особо уши не развешивай. Притащишь, если будет что-то ОЧЕНЬ интересное. — Потом он повернулся к Сайторну: — Ладно, парень, пора ехать, Грон тебя уже заждался.

Франк въехал во двор крепости и, спешившись, привязал Бучу к коновязи. Поднявшись по ступенькам штаба, он отыскал дежурного офицера и вручил ему предписание. Тот быстро прочитал его и бросил на Франка острый взгляд:

— Значит, в сотню «ночных кошек»? Поздравляю, парень. — Он повернулся и указал в дальний конец долины. — У них свое здание, вон там. Сотник Гагригд на месте. Представишься ему.

Франк отдал честь и, четко повернувшись, вышел из штаба. Солнце светило не по-осеннему ярко. Франк спокойным, но быстрым шагом двинулся через долину, с улыбкой вспоминая свое первое появление в крепости Горных Барсов. Он задержался здесь всего на час и по этому поводу устроил скандал. Франк вспомнил прошедший год. Они прибыли в Восточный бастион — новую крепость Дивизии, разросшейся до семи тысяч бойцов — на самом исходе осени. Сотник Ограм и его сотня, казалось, дошли до ручки от его придирок, и Ограм буквально за штаны сдерживал своих ветеранов, рвущихся хорошо проучить нахального сопляка. Бойцы хорошо знали, что Дивизия своих в обиду не дает, если что — накажут, возможно, даже более сурово, чем где-либо. Так что его гонористые заявления о том, что с ними сделают за неуважение к его персоне, только еще больше злили бойцов. К тому же большинство в сотне были горцы, и им было глубоко начхать на всяких там базиллиусов, и тем более на их сыновей, если бы они их так не доставали. Поэтому Ограму пришлось приложить героические усилия, чтобы не нарушить приказ Грона еще ДО передачи Франка на попечение Мронга. Обо всем этом Франку рассказал сам Ограм. Этой весной. Встреча же с Мронгом запомнилась сама по себе.

Тогда Франк подошел к сотнику, уже раздраженный тем, что встретил его всего лишь Ограм. Смерив сотника взглядом, он пренебрежительно скривил губы и произнес:

— Вот что, милейший, я прибыл сюда учиться искусству боя на мечах, и мне надоели все эти передвижения, я не намерен больше никуда отсюда ехать.

Мронг окинул его сумрачным взглядом, криво усмехнулся и заорал:

— Смив!

К нему рысцой подбежал мощный гигант с длинными руками и бычьей шеей. Мронг кивнул на Франка и произнес:

— В твой десяток. — И ехидно обратился к Франку: — Отсюда вы уже никуда не поедете, молодой господин, во всяком случае, ближайшие полгода. — После чего удалился куда-то в глубь двора.

Франк вспыхнул:

— Эй вы, а ну стоять, да вы знаете, с кем говорите? Мое имя — Франк Элот, я — сын базиллиуса.

Тут ему на плечо опустилась лапа размером, наверное, с седло и повернула его кругом. Франк уставился в хмурое лицо гиганта десятника.

— Тебя зовут Девятый, и так будет до тех пор, пока ты не завоюешь себе имя, понял, дерьмо собаки?

Потом начался ад.

…Франк подошел к казарме и поднялся по ступенькам. Его встретил дневальный. Бросив взгляд на предписание, он кивнул в дальний конец коридора:

— К капитану Гагригду.

Через десять минут Франк вышел из комнаты сотника с дюжим десятником, напоминавшим ему сержанта Смива. Они прошли по коридору и поднялись наверх. Сержант отворил дверь и шагнул в сторону, пропуская Франка вперед. Из-за спины раздался его голос:

— Франк Элот, Восточный бастион, второй полк, действительно рядовой, «давильный чан» прошел этой зимой.

Кто-то присвистнул:

— И уже в «ночные кошки»? Ну орел.

Франк улыбнулся и произнес:

— Просто я хорошо играю на киафаре и сладко пою.

Десяток несколько мгновений молчал, переваривая его слова, а потом стены комнаты затряслись от хохота.

Осенью, когда десятки вернулись из степи, Франка вызвал капитан Гагригд. Он окинул Франка сосредоточенным взглядом и неожиданно метнул ему что-то через стол. Франк машинально поймал предмет. Это оказался сержантский шеврон.

— У меня забирают десятника из второго десятка. Тебя представлю сегодня за ужином.

Франк поднял удивленные глаза:

— Но…

Капитан молча смотрел на него. Франк захлопнул рот, отдал честь и вышел.

Зима прошла в изнурительных тренировках. Временами накатывала тоска, но ни сил, ни времени поддаваться ей особо не было. Тут еще в крепости Грон открыл что-то, что назвал Академией, и Франка тут же взяли в оборот, так как он пристрастился в свободное время торчать в комнате обучителей. Те и настучали на Франка Сиборну, на которого Грон повесил это дело как на знатока философских трактатов. Франк раз семь мельком видел командора Грона, а два раза тот даже был на его занятиях, но подойти и поговорить не приходило в голову. Наконец пришла весна.

Грон ждал его, сидя в седле. Когда Франк подскочил к командору, предусмотрительно остановившись в недосягаемости крепких зубов Хитрого Упрямца, Грон окинул его спокойным взглядом и приказал:

— Догонишь по пути. Сам плюс три человека — эскорт. Едем надолго. — И, тронув коня, неспешно двинулся в сторону ворот.

Франк стиснул зубы, чтобы не выглядеть глупо перед бойцами линейных сотен, и бегом рванул в казарму. Через два часа они уже заняли место в куцей колонне командора.

В Эллор они прибыли к началу лета. Когда белоснежные стены города показались из-за поворота дороги, Грон подозвал Франка к себе, сумрачно улыбнулся и произнес:

— Ну что, сын базиллиуса, научился драться?

Франк улыбнулся уголками рта и еле заметно кивнул. Грон хлопнул его по плечу:

— Вот что, милый. Считай себя в бессрочном отпуске. Если надумаешь — вернешься. Нет — останешься дома.

Франк помолчал, потом спросил:

— Я УЖЕ в отпуске?

— Да.

— Тогда два вопроса, Грон.

Тот кивнул.

— А ТЫ бы хотел, чтобы я вернулся?

— Не знаю, парень, — чуть подумав, ответил Грон. — Стоит ли тебе это говорить, но… да. Мне нужны такие командиры. Но запомни, на тебе долг крови перед твоей страной. Так что думай.

— И второе, — помедлив, сказал Франк. — Как ты относишься к моей сестре? В казармах ходили разные разговоры.

Грон нахмурился:

— Если ты думаешь, что с ее помощью я хочу…

Франк резко мотнул головой:

— Нет, я спросил не об этом.

Грон помолчал. Потом осторожно ответил:

— Мне кажется, что она единственная женщина, с которой я мог бы связать свою судьбу. Но знай — этого никогда не будет.

Когда Франк вышел за дверь таверны, в которой остановился Грон, он улыбался. Грон был прав, на нем лежал долг крови, и он знал, как выполнить его наилучшим образом. Чтобы это сделать, надо дать Элитии наилучшего базиллиуса, а он знал — где его найти.

Дома его ждал полный восторг. Мать, которую за время его отсутствия задвинули на самые задворки дворцовых интриг, просто взлетела от счастья. Правда, с вернувшимся сыном она пробыла не более получаса, тут же укатила во дворец — восстанавливать утраченное реноме. Больше всех радовалась няня. Он два дня нежился в постели, объедался фруктами, а потом надел новую тунику и тоже поехал во дворец, в нижние покои. Молодежь встретила его несколько отчужденно, он даже слышал, как кто-то пробурчал:

— Явился, сын базиллиуса, где только прыщи свои потерял?..

Франк улыбнулся про себя: чему-чему, а терпению сержант Смив его научил. Посидев чуть-чуть, он взял в руки киафару и стал наигрывать простенькие, но приятные мелодии. Народ навострил уши, а потом стал перебираться поближе. Когда Франк запел, песню дружно подхватили, и он почувствовал, как отношение к нему начинает меняться. Подошло время обеда, все поднялись и пошли к дверям в обеденный зал, и тут от дверей раздался голос, от которого у него дрогнуло сердце:

— Ба, маленький сын базиллиуса, где же ты столько пропадал?

Франк улыбнулся и произнес:

— Здравствуй, Беллона.

Она подошла к нему, все такая же рослая, крепкая и гибкая, и окинула его насмешливым взглядом:

— А ты изменился, не знаю, правда, насколько?

Народ замер, с любопытством ожидая, что будет дальше. Франк, продолжая улыбаться, отложил киафару, поднялся и произнес:

— В чем-то изменился, а в чем-то нет.

Она впервые взглянула на него снизу вверх и спросила:

— А в чем да и в чем нет?

— Я избавился от прыщей и слегка подрос, но я все так же хорошо пою и играю на киафаре, и ты мне по-прежнему нравишься.

Встреча с сестрой прошла неожиданно тепло. Возможно, это была заслуга Грона. Во всяком случае, из ее личных покоев он вышел обладателем собственных покоев во дворце, о чем раньше страстно мечтал, но не мог даже надеяться.

Вечером он сидел в одном из дальних покоев, смотрел на звезды сквозь открытое окно и бездумно перебирал струны киафары. За спиной было обширное ложе, застеленное шкурами, и он подумывал о том, что, возможно, и не стоит возвращаться в выделенную ему комнату, а, когда потянет ко сну, завалиться прямо здесь. Тут дверь покоя тихо отворилась. Видимо, пришел хозяин комнаты. Франк взял еще несколько аккордов и вздохнул — надо было идти.

— Прости, друг, что задержался в твоей комнате, я уже ухожу.

Он встал и, повернувшись, замер. Беллона, нагая, сидела на ложе и насмешливо смотрела на него:

— Эй, ты случайно там не умер? Кто-то говорил мне, что я ему по-прежнему нравлюсь.

Франк шагнул к ложу, взял ее лицо в ладони, нежно поцеловал и опрокинул ее на ложе.

На следующую ночь она вернулась. И на следующую тоже. Потом он уже перестал их считать. Однажды ночью он проснулся и увидел, что она сидит на ложе и плачет. Он коснулся ее плеча и спросил:

— Что случилось?

Она дернула плечом.

— Ничего.

Он сел и обнял ее. Она уткнулась в его волосатую грудь и затихла. Только всхлипывала. Он поцеловал ее в макушку и нежно сказал:

— Расскажи мне, и, клянусь, я сделаю так, что ты больше никогда не будешь из-за этого плакать.

Она вдруг дернулась, оттолкнула его и отвернулась. Он схватил ее за плечи и повернул к себе. Она попыталась вырваться, но ей это не удалось. Минуту он смотрел в полные слез глаза, а потом она прошептала:

— Проклятье, я слишком стара для тебя.

Франк улыбнулся и провел рукой по ее крепкой груди:

— Я этого не заметил.

В этот момент в дверь грубо забарабанили. Франк погладил Беллону по волосам и пошел к двери. Когда он открыл, на пороге стоял Алкаст. Окинув Франка насмешливым взглядом, он иронично произнес:

— Прошу простить, но тебя хочет видеть мой отец и твоя мать.

Франк улыбнулся. Матушка добилась своего. Ее опять включили в политические расклады. Он мягко покачал головой:

— Сейчас ночь.

Алкаст высокомерно усмехнулся и шагнул в комнату, открыв стоящих за ним дюжих реддинов.

— Не бойся, дворец безопасен, к тому же тебя проводят.

Сопроводив свои слова выразительным взглядом, он повернулся к ложу. В то же мгновение его брови взлетели вверх, а потом он засмеялся:

— Так ты все-таки затащил ее к себе в постель? Поздравляю, ты присоединился к славному братству.

Франк почувствовал, как кровь хлынула к лицу, но он тут же взял себя в руки и расслабился. Алкаст шагнул к ложу и пренебрежительно махнул ему рукой:

— Иди, Франк, я побеспокоюсь, чтобы она не замерзла.

— Алкаст, тебе лучше уйти.

— Что-о? — удивленно повернулся к нему Алкаст.

— Ты меня раздражаешь.

— Ха-ха-ххек.

Франк ударил его кулаком по темечку, и Алкаст мешком свалился у ложа. Франк повернулся к реддинам:

— Заберите его.

Старший осторожно произнес:

— Нам приказано было проводить вас.

— И что вы будете делать, если я не пойду?

Реддины угрюмо переглянулись. Прямого приказа применять силу они не получали, и тот, кто мог бы его отдать, валялся без памяти. А проявлять подобную инициативу в отношении сына базиллиуса…

Когда утром Франк с Беллоной спустились в нижние покои, Алкаст встретил его ненавидящим взглядом и, презрительно кривя губы, что-то пробормотал. Плотная толпа подлиз вокруг него радостно загоготала, зашевелилась, и оттуда выскочил Ксун, один из ближних прихлебателей Алкаста. Окинув взглядом Франка, перебирающего струны киафары, он презрительно посмотрел на Беллону и громко произнес:

— Ну как, Франк, тебе понравилась моя подстилка?

Беллона сжалась как от удара, а Франк отложил киафару в сторону и спокойно, но так же громко произнес:

— Если ты еще раз произнесешь это слово, я отрежу тебе язык.

Над покоем повисла мертвая тишина. Ксун бросил встревоженный взгляд на Алкаста, но тот лишь криво усмехнулся, и Ксун вновь подбоченился и повторил:

— Что ж, если моя подстилка тебе нравится, я дарю ее те…

Франк неуловимым, но стремительным движением скользнул к нему и ударил… Ксун рухнул на колени. Франк надавил на болевую точку у основания нижней челюсти и, когда тот от боли разинул рот, молниеносным движением руки вытащил и растянул язык, а другой рукой полоснул по нему кинжалом. Ксун отчаянно завизжал. Франк брезгливо отбросил кровоточащую мякоть и, повернувшись к слуге, как и все оцепенело пялящемуся на эту картину, кивнул на Ксуна и произнес:

— Позови лекаря, надо прижечь, а то захлебнется собственной кровью.

Когда Ксуна унесли, Беллона подняла измученное лицо и тихо спросила:

— А что теперь?

Франк обнял ее, прижал к себе и произнес:

— Подожду, кто будет следующий, а потом отрежу язык ему. — Он повернулся к Алкасту и добавил чуть громче: — И тому, кто вложил в его губы эти слова.

Дома разбушевалась буря. Мать при любом малейшем шуме ахала, нюхала соль, стонала и жаловалась на ужасную мигрень, орала на него, как уличная торговка.

— Ты понимаешь, тупица, что ты наделал? Ты своими руками разрушил построенную мной, — она стукнула себя в грудь стиснутым кулачком, — твою дорогу к трону.

— Но разве я могу жениться на своей сестре?

Мать возмущенно втянула воздух:

— Да кто говорил об этой подзаборной сучке, которая вешается на всяких базарных нищих и портовых стражников! Ты стал бы единственным базиллиусом!

— А ты бы крутила мной на пару с Юнонием, — Франк саркастически улыбнулся. — Вернее, крутил бы Юноний, тебя бы он вряд ли подпустил близко к трону.

— Как ты разговариваешь с матерью? — взвизгнула она.

— Так, как она того заслуживает, — холодно ответил Франк и вышел из покоя, шарахнув дверью.

Ночью он предложил Беллоне выйти за него замуж и уехать с ним. Она печально улыбнулась и покачала головой:

— Нет, Франк, я не пойду с тобой к подножию богини и не уеду с тобой. Я не могу бросить Толлу и никогда не смогу смириться с тем, что тебе будут шептать обо мне в любой подворотне. Тебе не нужна такая жена. Но знай, когда бы ты ни приехал в Эллор, я жду тебя. И так будет до тех пор, пока ты сам меня не бросишь.

Он едва успел проскочить, пока не закрылись перевалы. Войдя в кабинет Грона, он увидел там Гагригда и Сиборна. Только он успел доложить о прибытии из отпуска, как Грон заявил:

— Ну вот, все проблемы решены.

Франк непонимающе посмотрел на них. Гагригд улыбнулся и объяснил:

— Сиборн будет заниматься только Академией. Ее переводят в Южный бастион, в долину Эгиор. Меня ставят на первый полк. Тебе принимать «ночных кошек».

Франк не верил своим ушам.

— Но… как же так… ведь я…

Грон рассмеялся:

— Ну вот, а ты говорил, что он, получив команду, не задает вопросов.

Франк захлопнул рот и отдал честь:

— Есть. Разрешите идти принимать сотню.

Грон одобрительно кивнул:

— Подожди на улице, капитан Гагригд сейчас спустится.

Франк вышел на улицу. Было не по-зимнему тепло. Солнце светило ярко, так что на обрезах крыш начали появляться сосульки. Франк вдохнул воздух полной грудью и улыбнулся. Он был дома.

Они лежали на густой медвежьей шкуре, прикрытые только роскошными волосами Толлы, которые разметались по его груди и животу.

— Боги, неужели ты опять уедешь?! — прошептала она.

— Еще не скоро, — мягко ответил Грон, — у нас есть еще почти две луны.

Толла отбросила волосы и села на шкуре.

— О, Грон, я больше так не могу. Всю зиму я жду, когда наконец приедешь ты, а когда ты приезжаешь, я теряю голову. Совершаю глупейшие ошибки. Юноний вертит мной, как хочет.

Грон сел.

— Ну уж в это я никогда не поверю.

Она повернула к нему мокрое от слез лицо.

— Понимаешь, наша связь уже для него не секрет.

Грон усмехнулся:

— Не только для него. Убогно еще год назад поздравил меня. Правда, когда он понял, что я не хочу продолжать эту тему, то больше к ней не возвращался.

Толла кивнула со слабой улыбкой, но потом снова посерьезнела:

— Кроме того, мне кажется, Юноний знает, кто ты.

Грон помолчал. О том, кто он такой, знала только дюжина самых близких друзей. Конечно, если не принимать во внимание посвященных. Впрочем, то, что Юноний обладает этим знанием, было лишним подтверждением тому, в чем он и так был уверен.

Толла тряхнула волосами.

— Ну почему боги так несправедливы ко мне?!

Грон вздохнул, протянул руку к одежде, комом валявшейся рядом со шкурой, и начал одеваться. Толла смотрела на него печальными глазами. Когда он затянул ремень, она тяжело вздохнула и произнесла:

— Мне придется выйти замуж, Грон.

Он замер, потом медленно повернулся к ней:

— За кого?

Она горько усмехнулась:

— Ты можешь догадаться.

Грон задумчиво покачал головой:

— Значит, Юноний перетянул на свою сторону солидную часть систрархов городов.

Толла поднялась на ноги и тоже начала одеваться. Грон испытующе смотрел на нее:

— Я могу помочь тебе справиться с этим.

В ее глазах вспыхнула надежда, но через мгновение погасла.

— Как?

Грон свистнул, и Хитрый Упрямец степенно вышел из-за деревьев. Грон подсадил Толлу в седло ее белоснежной Нэрос и вскочил в седло сам. Некоторое время они ехали молча, потом Грон договорил:

— Понимаешь, мы все только думаем, что поступаем только так, как хотим сами. На самом деле у каждого из нас торчат во все стороны такие невидимые ниточки, как у кукол-марионеток. Дерни тебя за одну — поднимется рука, за другую — откроется рот.

Толла усмехнулась:

— Я уже десять лет дергаю за эти ниточки.

Грон кивнул:

— Правильно. А сейчас дернули тебя, и тебе кажется, что некуда деваться.

— Я уже выросла из того возраста, когда кажется, что, стоит только рвануться, и ниточки оборвутся, — молвила Толла. — Если я откажусь стать женой Алкаста, Юноний начнет гражданскую войну.

— Вот видишь, — пришла очередь усмехаться Грону. — Ты дергала за ниточки, и другие люди прыгали, как тебе хотелось, но стоило кому-то дернуть твои, как ты пришла в ужас.

Она недоуменно посмотрела на него:

— Что ты хочешь этим сказать?

— А то, что Юноний так же, как и ты, забыл, что где-то болтаются концы и его ниточек. Он так часто двигал людьми, как куклами, что стал казаться себе чем-то вроде бога — не хуже тех, кто наверху, — вершащего судьбы мелких людишек. А это ошибка — что в политике намного хуже, чем преступление. Он такой же, как и все, и может очень скоро в этом убедиться.

Толла смотрела на него широко распахнутыми глазами, потом лицо ее прояснилось, и она восторженно прошептала:

— Ты хочешь потянуть за его ниточки?

Грон рассмеялся:

— Это изрядно испортит ему настроение.

Они выехали из леса и остановились на опушке, за гребнем начинался Сад сереброногих. Толла встревоженно посмотрела на Грона:

— Как ты будешь спускаться?

— Так же, как и поднимался. — Он с улыбкой похлопал Хитрого Упрямца по шее. — Этот сварливый парень, по-моему, может забраться даже по отвесной стене не хуже горного барса.

Грон наклонился в седле, притянул девушку к себе и поцеловал.

— Держись, все поправимо.

— Когда я тебя увижу?

Грон задумался.

— Слушай, а почему бы не завтра на аудиенции. В конце концов, разве я не достоин того, чтобы меня пожаловали во Всадники.

Она ахнула:

— Ты… — ее голос сорвался, — ты понимаешь, что будет?

Грон расхохотался, глядя в ее изумленное лицо.

— Ну, во-первых, Юноний решит, что ты преподнесла ему подарок. — Он погладил ее по щеке. — Не бойся, мне нужно, чтобы он хорошенько натянул свои ниточки.

К полудню Грон был уже на «ночном дворе». Он прибыл туда в сопровождении лейтенанта Слуя, правой руки Яга, который держал в своих руках ниточки к очень многим людям в Элитии. Убогно встретил их, как всегда, радушно.

— Ты всегда был щедр, Грон, и никогда не нарушал своего слова, поэтому тебе всегда рады на «ночном дворе».

Грон небрежно кивнул Слую и уселся на знакомый ковер.

— Похоже, ты расстилаешь его к моему приходу.

Убогно хихикнул:

— Нет, просто перед твоим прибытием в Эллор мне приносят новый с таким же рисунком.

Оба широко улыбнулись.

— Что привело ко мне достойного Грона? — подвел к делу Убогно.

Грон неторопливо отхлебнул традиционного дожирского.

— До меня дошли слухи, что у тебя проблемы, Убогно?

Тот нахмурился:

— У всех иногда бывают проблемы.

— Я говорю о Сногге и его шайке, — уточнил Грон.

Убогно замер, потом принужденно рассмеялся. Сногг пытался сбить из молодых нищих сильную стаю и обвинял Убогно в том, что при нем нищие стали слишком мягкотелыми и не получают того дохода, что был при Омере.

— Ты многое знаешь, Грон.

Грон кивнул и улыбнулся:

— Ну, ты-то обо мне знаешь не меньше.

Убогно немного повеселел:

— У тебя есть просьба?

Грон небрежно кивнул:

— Я хочу предложить тебе одно дело, которое позволит заткнуть рот Сноггу, изрядно обогатит твою мошну и немного поможет мне.

Убогно ухмыльнулся:

— Я думаю, что более правильно было бы поставить эти три цели в обратном порядке.

— Мы будем спорить о порядке слов?

Убогно энергично мотнул головой:

— Я слушаю тебя очень внимательно, уважаемый Грон.

Грон поставил кубок и наклонился к Убогно:

— Известно ли тебе, зачем Юноний луну назад собрал Паштора, Тагруса Дайорку и еще десяток купцов в своем доме?

— Он просил денег.

— И?

— Они дали.

— А знаешь ли сколько?

Убогно пожал плечами:

— Видимо, немало. Но что нам до тех денег, нам их не видать, как своих ушей.

— Ты не прав.

Убогно насторожился:

— Ты хочешь сказать…

Грон кивнул и вновь отхлебнул из кубка.

— Они дали ему сто тысяч золотых.

Убогно присвистнул. Грон усмехнулся:

— Взамен он пообещал, что на будущий год медальоны останутся только у них.

— Тогда они не прогадали. — Убогно сузил глаза. — Но я не представляю, как он сможет это сделать. Базиллиса…

— Сможет, если женит на ней своего сына.

Убогно откинулся на мягкий валик. Помолчал.

— Сегодня ты трижды смог удивить меня, Грон. Что же ты предлагаешь?

— Я знаю, где эти деньги.

Убогно подался вперед.

— Сто тысяч золотых! — прошептал он севшим голосом. Несколько мгновений он рассматривал Грона лихорадочным взглядом, но потом повалился назад. — Невозможно. Я еще не выжил из ума, чтобы связываться с Юнонием и вешать себе на шею реддинов.

Грон улыбнулся и допил дожирское.

— Ты не понял, Убогно. С Юнонием свяжусь я и сделаю все так, что он будет знать это. Золото тоже возьму я. От тебя потребуется только немного понаблюдать кое за кем и подставить спины своих нищих под мешки, которые положат на них мои люди.

Убогно некоторое время раздумывал.

— Какова же будет моя доля? — поинтересовался он.

— Треть.

Убогно снова помолчал.

— А что ты хочешь сделать с Юнонием?

Грон зловеще улыбнулся:

— Ну мы-то с тобой знаем, что это он направил руку того купчишки, что подсыпал яд баши Дилмару.

Убогно посмотрел прямо в глаза Грону:

— Ты не оставил мне шанса.

— Я сделал тебе предложение, от которого ты не смог отказаться, Убогно. — Грон хлопнул его по плечу и кивнул на Слуя: — Это один из моих лейтенантов — он объяснит детали. — И покинул «ночной двор».

Алкаст ворвался к отцу мрачнее тучи:

— О боги, она сошла с ума!

— Что случилось?

— Она приказала приготовить к аудиенции текст эдикта, возводящий этого базарного десятника в достоинство Всадника!

Юноний резко повернулся:

— Ты шутишь?!

— Клянусь Эором-защитником.

Юноний посмотрел на языки пламени в камине.

— Значит, эта высокомерная сучка решила отвергнуть мое предложение. — Он сделал паузу. — Что ж, скоро она сильно пожалеет об этом.

Он поднял колоколец и зазвонил. Когда вошел слуга, Юноний обратился к сыну:

— Ступай, Алкаст, и ничего не бойся, я займусь подготовкой неприятного сюрприза для нашей базиллисы. Конечно, грешно так поступать с влюбленной женщиной, но она потеряла разум, а это непростительно.

Когда Алкаст вышел, Юноний усмехнулся и вполголоса произнес:

— Спасибо, дорогая. Я никогда не был в восторге от идеи свадьбы. Ты казалась мне слишком умной, чтобы я мог чувствовать себя спокойным.

Вечером следующего дня Грон сидел в своей комнате в таверне «Трилистник» и слушал Слуя. Церемония посвящения во Всадники прошла, как и ожидалось, спокойно. То, что об этом событии заранее знала каждая собака от порта до стен дворца, тоже не было неожиданностью. Юноний хорошо позаботился об этом. И в домах патрициев кипели нешуточные страсти о наглости «этой девчонки». Но сейчас Грона волновали более важные вопросы. Слуй закончил доклад и Грон спросил:

— Значит, ты считаешь, что после этой «ночи длинных ножей» весь север и центр Элитии будет чист от влияния Хранителей?

Слуй пожал плечами, что при его размерах смотрелось угрожающе.

— Возможно, кто-то и останется, но сети не будет, это точно. — Он расплылся в улыбке. — Спасибо брату Ихторму — он заслужил те месяцы жизни, которые получил.

— Прекрасно. Через две луны состоится Совет систрархов, и я думаю, Юноний постарается приурочить свой удар именно к нему. Пошли гонцов, пусть и мы ударим день в день.

— А вам не кажется, что если бы до систрархов успели дойти некие известия ПЕРЕД Советом, то многие были бы сговорчивее.

Грон усмехнулся:

— Я позабочусь о том, чтобы кое-кому кое-что стало известно до Совета, но не хочу раньше времени тревожить Юнония. Если он действительно посвященный, то до него вести могут дойти намного раньше, чем до систрархов, а мне нужно, чтобы он пребывал в уверенности, будто полностью контролирует ситуацию. Тогда ничто не помешает ему плыть по МОЕМУ каналу.

Прошли полторы луны.

Юноний стоял, привалившись к косяку прочной двустворчатой двери, и насмешливо наблюдал, как систрарх Саора трогает золото дрожащими руками.

— Как видите, благородный Элизий, я не бросаю слов на ветер.

Систрарх повернул к нему взмокшее лицо:

— И когда же я могу получить обещанное, благородный Юноний?

Тот шагнул в сторону, освобождая дверной проем, и жестом указал на выход:

— После Совета, достойнейший, сразу после того, как мы спасем нашу великую державу, вырвав ее из рук обезумевшей шлюхи.

Элизий сосредоточенно кивнул:

— Но я хотел бы быть уверенным…

Юноний усмехнулся. И этот туда же.

— Хорошо, за день до Совета я вручу вам в качестве задатка четверть оговоренной суммы.

Систрарх обрадованно закивал. Верховный жрец проводил его до двери, сердечно попрощался, лично прикрыл дверь и презрительно улыбнулся. Низкие твари, как мало надо, чтобы купить систрарха. Если бы он раньше предполагал это, сколько проблем вообще бы не возникло. А он-то сомневался, когда Хранитель Порядка предложил ему эту идею. Юноний вздохнул. Да, Измененный основательно потряс Орден. Никогда раньше ему не приходилось полагаться на собственные ресурсы. До сих пор все его проекты финансировались щедрой рукой. А сейчас даже сеть младших посвященных приходилось содержать за свой счет. Он уже основательно порастряс мошну храма, и, если бы не деньги купцов, можно было бы прикрывать лавочку. Юноний бросил взгляд в сторону прочной, обитой бронзой двери. Конечно, систрархов это впечатляет. Но он-то знает, что большая часть этих денег не позднее чем в день Совета уйдет на юг и запад — местным посвященным, а систрархам придется подождать с выплатой остальных трех четвертей до лучших времен. Которые — впрочем, Юноний в этом не сомневался — обязательно наступят. Только его энергичные действия пока отвратили от Элитии угрозу горгосского и венетского вторжений. Хранитель Порядка твердо заявил ему об этом. Элитию может спасти лишь его успех. Юноний вздохнул и, окинув взглядом двух могучих реддинов, стоящих у дверей, поднялся в свою комнату.

Слуй увидел, как погасли окна, и подал знак. Сержант, стоящий рядом с ним, несколько раз махнул полой плаща, заставляя огонь маленькой лампы то появляться, то исчезать. Слуй завернулся в плащ и принялся ждать. По этому сигналу его люди, проникшие в дом через вырытый подземный ход, откроют вентиль бронзового баллона, и внутрь потечет воздух, который Грон называл мудреным словом «закись азота». Что это означало, Слуй не знал, но тому, как это действует, свидетелем был не раз. Через некоторое время дом наполнился звуками хохота, потом все стихло. Слуй подождал еще некоторое время, потом осторожно махнул рукой. Бойцы и нищие бросились вперед. Дверь выбили быстро. Через некоторое время окованные бронзой двери в глубине комнаты распахнулись, и наверх стали рысью подниматься люди с мешками, в которых позвякивало золото. Не прошло и часа, как все было кончено.

Грон спрыгнул с подоконника и неслышно подошел к ложу. Толла спала нагая. Волосы разметались во сне. Он присел на край и стянул с головы капюшон «ночной кошки», оставлявший открытыми только глаза. Некоторое время он смотрел на обнаженную женщину, потом нежно провел ладонью по ее груди. Она улыбнулась во сне, потянулась, как кошка, потом открыла глаза и села на постели. Он положил ладонь ей на губы, предупреждая готовый сорваться крик. Несколько мгновений она напряженно смотрела на него, наконец взгляд прояснился.

— О, Грон! Как ты сюда попал?

Он, улыбаясь, кивнул в сторону окна:

— Вспомни, я всегда умел неплохо лазать по каменным стенам.

Она улыбнулась и прижалась к нему.

— Зачем ты здесь?

— Ты должна кое-что знать, но Юноний не должен знать о том, что ты об этом знаешь. Я понятно изъясняюсь?

Она сосредоточенно кивнула. Грон достал тубу.

— Тебе предстоит поговорить с некоторыми систрархами. Здесь кое-что, что позволит сделать их несколько более сговорчивыми. Но главное вот что…

Когда он закончил и, поднявшись, стал натягивать капюшон на голову, она вдруг тонко улыбнулась, вытянула ногу и провела пальцами по его животу и бедру.

— Любимый, я не видела тебя целую четверть, неужели ты так и уйдешь?

Грон шепотом ругнулся:

— Женщина, до рассвета два часа, а если меня увидят реддины, наш план полетит псу под хвост.

Толла молча откинулась на спину и провела ладонями по своей груди, животу, бедрам, потом шаловливо высунула язычок. Грон скрипнул зубами и принялся стаскивать комбинезон «ночной кошки».

Юноний оцепенело стоял в центре Места власти. Все провалилось! Золото пропало, и то, каким образом это было сделано, указывало, что к похищению приложил руку сам Измененный. Систрархи же, не получив обещанных денег, пошли на попятный все, как один. А то, с каким остервенением они торговались и требовали оговоренной суммы сразу, без всяких отсрочек, также наводило на мысль, что их кто-то предупредил. Но на самом Совете разразилась еще большая катастрофа. Двое братьев, которых Юноний с огромным трудом сумел сделать систрархами небольших городов на сеющем зерно востоке, были обвинены базиллисой в растрате и схвачены прямо в зале Совета. Обвинения были настолько хорошо подготовлены, что вечером братцы были уже удавлены. Теперь вряд ли кого из систрархов заставишь выступить против базиллисы. Юноний поднял кожаный кошель и потянул завязки.

— Спешишь доложить о своем провале, брат Юноний?

Жрец вздрогнул и замер, но спустя мгновение его рука метнулась к кошелю. Хлопнула тетива арбалета, и рука, на волос не дотянувшись, оказалась пришпилена к бедру. Юноний рухнул на каменные плиты. Грон выступил из густого сумрака пещеры.

— Как ты прошел? — простонал Юноний. — Там же «смертельное дыхание»?

Грон пожал плечами, отпихнул ногой кошель и, уперев в горло Юнонию острие кинжала, во избежание лишних движений с его стороны, выдернул арбалетную стрелу.

— Так же, как и ты, только раньше.

— Но как ты узнал?

— Секрет. А если откровенно, спасибо брату Ихторму. Он сумел долго протянуть, сообщая нам интереснейшие вещи. По одной за четверть жизни.

Юноний попытался подняться, опираясь на целую руку, но снова упал.

— Что ты сделаешь со мной?

Грон развязал кошель и, достав оттуда два маленьких свертка, осторожно насыпал две горки порошков, тщательно следя, чтобы ни одна крупинка одного не попала на другой. Потом поднял взгляд на побледневшего Юнония:

— Догадался? — Грон отступил на шаг и вытащил меч. — Во всяком случае, у тебя будет больше шансов, чем у баши Дилмара. Ты знаешь, откуда придет смерть, и у тебя осталась еще одна здоровая рука и одна здоровая нога. — И Грон движением меча смешал порошки.

Этой ночью он впервые открыто пришел к Толле, но когда утром он вернулся в таверну, его ждал Слуй.

— Что?

— Ночью прискакал гонец.

Грон молча ждал продолжения. Слуй вздохнул и произнес:

— Большая орда.

Хранитель Порядка повернулся на скрип двери. Брат Эвер подошел и склонил колени.

— Говори.

— Все верно, мудрейший, вы оказались правы. Эта нечестивица осталась базилиссой. — Он помолчал. — Но я принес еще более печальные вести.

— Ну?!

— По всем северным и центральным провинциям сеть разгромлена, старшие посвященные схвачены и увезены в Атлантор, младшие погибли.

— А что брат Юноний?

Эвер вздохнул:

— Скорее всего, мертв.

Хранитель Порядка стиснул кулак, так что побелели костяшки. Несколько мгновений он пытался справиться с охватившей его яростью. Наконец ему это удалось.

— Что ж, жаль только, что надежда на брата Юнония несколько задержала наши планы. Конечно, если бы он встал у власти, вторжение прошло бы гораздо легче.

Брат Эвер поднял на него удивленные глаза. Он слышал своими ушами, как Хранитель Порядка обещал брату Юнонию остановить вторжение, если его план увенчается успехом. Но кто может проникнуть в мысли мудрейшего?

— Степняки уже выступили?

— Да, мудрейший.

— Отправляйтесь туда. Поможете брату Свазайру поддержать их порыв. А мне придется отправиться в Горгос.

Брат Эвер склонил голову и вышел. Его била нервная дрожь. Он, побочный сын акробата и карлицы из бродячей труппы, был причастен к великим свершениям и бросал в горнило невиданно кровавой войны сотни тысяч людских судеб. Да, это было то, о чем он мечтал.

Грон подъехал к долине перед рассветом. Костры степняков уже погасли, но склоны были покрыты сплошным черным ковром степных шатров. Он некоторое время рассматривал открывшуюся картину, цепким взглядом замечая и откладывая в памяти все, что представляло хоть малейший интерес, потом подал коня назад и двинул вдоль гребня. Спустя полчаса неторопливой трусцы Хитрый Упрямец вдруг прянул ушами и, еле слышно всхрапнув, остановился. Грон соскочил с коня и, взяв арбалет на изготовку, скользнул к валуну на самом гребне. Осторожно выглянув из-за камня, он увидел в небольшой лощинке потухший костер и троих степняков, сладко дремавших, завернувшись в косматые плащи, чем-то напоминающие кавказские бурки. Грон внимательно оглядел окрестности, отложил арбалет и достал из заплечного колчана два болта. Степняки спали слишком безмятежно — рядом явно был часовой. Вряд ли бы они расслабились под боком у Дивизии. За последние пару лет «ночные кошки» сумели внушить к себе достаточно уважения. К тому же довольно странно, что эти трое вздумали заночевать не в стойбище своего клана. Значит, им по какой-то причине тоже необходима скрытность. Это было интересно. Грон еще раз окинул взглядом лощинку. Вроде чуть левее, у двух сосен, вздымающих свои вершины несколько выше неровного купола леса, маячит что-то непонятное. Грон пригляделся. Нет, неясно, ну что ж, воспользуемся советом Наполеона: ввязаться в бой, а там посмотрим. Он отодвинулся за камень, воткнул в землю болты, потом укрыл их плащом так, чтобы это ничуть не напоминало что-то естественное, и плавно скользнул в сторону. Когда между ним и камнем образовалось расстояние шагов в двадцать — тридцать, Грон приподнялся, вытащил из колчана еще четыре болта и воткнул в землю перед собой, опустился на колено и вскинул сдвоенный арбалет, который только начали производить мастерские Дивизии. Звонко хлопнула тетива, Грон нажал на второй спуск, потом резко развернул арбалет стременем вниз и, зацепив крюком тетиву первого лука, двумя движениями рычага взвел первую тетиву. Арбалет хлопнул третий раз. Третий из степняков, который, недоуменно озираясь спросонья, сел у потухшего костра, захрипел и, вцепившись руками в торчащий из груди арбалетный болт, повалился на спину. Грон быстро натянул обе тетивы, упал на землю и уже лежа воткнул под зажимы новые болты. Несколько мгновений ничего не происходило, потом от того места у двух сосен, которое сразу показалось Грону подозрительным, послышался гортанный крик, в котором звучали вопросительные ноты. Несколько мгновений стояла тишина, затем раздался лошадиный топот, и от стены леса отделился сгусток темноты, который быстро обретал очертания. Всадник подскакал к лежащим телам, и в следующее мгновение в руках у него появился лук, и он бешено закрутил коня, яростно высматривая врага. И тут же три стрелы, одна за другой, пробили плащ, оставленный Гроном. Грон повернул голову и, наклонившись к самой земле, чтобы нельзя было точно установить, откуда пришел звук, издал глухой стон. Степняк радостно вскрикнул и послал коня в сторону камня. Грон тем временем вскинул арбалет и напряженно уставился на лес возле двух сосен. Его внимание было вознаграждено. В темноте что-то шевельнулось. Грон, не дожидаясь, пока цель станет более отчетливой, спустил тетиву, и тут же резко повернулся, чтобы выстрелить по всаднику, до которого оставалось не более сорока шагов. Тот, услышав хлопок тетивы, резко развернулся и вскинул лук, но выстрелить уже не успел. Арбалетный болт вошел в переносье, навылет пробил череп и, выйдя из затылка, сдернул труп с седла. Однако Грон этого не видел. Еще при первом выстреле он свистнул Хитрому Упрямцу и сейчас уже подбегал к коню. Когда на спине оказалась привычная тяжесть, Хитрый Упрямец тут же пустил с места в карьер — человек, оседлавший его, должен быть достоин такой чести. А если он не может удержаться, то это его проблемы.

Пятый, тот, кого Грон подстрелил у двух сосен, был еще жив. Это был совсем молодой парнишка. Болт пробил ему грудь, чудом не задев сердца, но легкое было разовано, поэтому, когда Грон подлетел к нему и, соскочив с коня, повернул к себе свесившуюся на грудь голову степняка, у того на губах уже лопались кровавые пузыри. Если Грон хотел что-то узнать — следовало поторопиться. Он на мгновение задумался. Обычный метод быстрого получения сведений сейчас не годился, парня и так корежило от боли при каждом вздохе. Грон наклонился к самому лицу степняка и произнес:

— Я — Грон.

Глаза юнца широко распахнулись, и он прошептал что-то вроде:

— Враг Степи! — Но в следующее мгновение у него из горла хлынула кровь, и он обмяк.

Грон опустил парня на землю, выпрямился. Что ж, нельзя было сказать, что он ничего не узнал. Если даже рядовой степняк знал, кто такой Грон, и именовал его Враг Степи, значит, этот набег явно имел некий ритуально-религиозный оттенок. Что подтверждало подозрения, зародившиеся из целой цепочки несоответствий: степь пошла в набег по выжженной солнцем траве, Большая орда собралась необычайно быстро, еще в начале лета о ней никто и слыхом не слыхивал, к тому же он не мог припомнить ни одного хана, который даже номинально мог бы претендовать на роль объединяющего лидера… А теперь еще и Враг Степи, причем каждое слово с большой буквы. То есть все это очень напоминало использование некой технологии манипуляции массовым сознанием, которой в этом мире обладал только Орден. Грон двинулся обратно к кострищу. Следовало попытаться получить ответ еще на один вопрос: что пятеро степняков делали здесь, в стороне от основного стойбища?

Когда он закончил, уже совсем рассвело. Грон задумчиво осмотрел сложенную у костра кучу вещей и развернул свиток, найденный в кошеле одного из степняков, который был одет в балахон колдуна. Прежде чем заняться свитком, следовало закончить с обыском, потому что в любую минуту в лощине могли появиться степняки. Но сейчас настало время и для свитка. После первых же прочитанных слов он улыбнулся. Теперь можно было считать, что его вылазка закончилась полным успехом. Он перехватил важного курьера.

«Свазайр, посвященный второго ранга, к Хранителю Порядка.

Да исполнится воля Творца, мне удалось убедить ханов, что Измененный есть воплощение Исутара, повелителя демонов песчаной бури и огненной стены, Великий Враг Степи, и что его низвержение есть завет, наложенный на ханов, а отказ от участия в его свершении повлечет за собой проклятие всего рода. Клянусь Творцом, это было довольно сложно. И не столько из-за того, что ханы не верили, сколько из-за того, что Дивизия, созданная Измененным, всеми ханами почитаема за слишком опасного противника. После того как прошлым летом, после набега хана Уггойка, воины Измененного углубились в степь на три недели пути и внезапным броском уничтожили все три стойбища рода Сайгака, приколов самого хана Уггойка к тотемному столбу полусотней арбалетных болтов и отбив весь полон, многие из ханов пришли к выводу, что с Измененным лучше не ссориться. Кроме того, необходимость тронуться именно теперь изрядно осложнила задачу, ибо ханы традиционно не ходят в набеги по выжженной солнцем траве. Однако теперь все позади. В убеждении ханов сильно помогло дозволение воспользоваться Местами власти, ибо я смог убедить ханов родов Белого волка, Степной совы и Ворчливого оленя, что сам Великий Отец Степи покровительствует мне. А после ритуала заклания жеребенка, когда присланный вами порошок сжег упрямого хана Сонгайка, все еще продолжавшего противиться походу, остальные ханы приняли волю Творца. В настоящее время мы стоим против войска народа долин. Надобно заметить, что они собрали немалые силы, но присланная вами «бесшумная смерть» должна обеспечить нам преимущество и внести смятение в войска неприятеля. Однако для укрепления духа степняков я собираюсь провести обряд вызывания духа Великого Врага Степи и наложения на него проклятия страха, что должно еще больше укрепить сердца ханов перед решительной битвой. После разгрома воинов Измененного опишу все подробнее, а теперь же в заключение сообщу, что вряд ли смогу точно уложиться в объявленные сроки, ибо степняки, несомненно, примутся грабить долины, что сильно замедлит продвижение, но заверяю, что приложу все усилия, дабы опоздать ненамного.

Да свершится воля Творца!

Свазайр, посвященный второго ранга».

Грон удовлетворенно свернул свиток. Теперь расклад был ему абсолютно ясен. Ханы шли, потому что боялись Свазайра больше, чем Грона. Чтобы переломить ситуацию, надо всего лишь сделать все наоборот. Он свистом подозвал Хитрого Упрямца и, одним движением вскочив в седло, двинулся в сторону стойбища. Следовало попытаться разузнать, где и когда Свазайр собирался накладывать проклятие на душу Великого Врага Степи.

На закате он неторопливо трусил на Хитром Упрямце в сторону костров войска народа долин. Грон улыбался. Судя по всему, и Свазайра, и его хозяина сегодня ночью ждал очень неприятный сюрприз.

Лучшие воины всех родов и кланов стояли вокруг шатра на расстоянии ста шагов от него. Рука со сжатым в ней мечом могла дотянуться острием до плеча соседа. Ни один из них не сомкнул глаз всю ночь, ибо каждый знал, что все ханы и колдуны собрались на волшбу. Сегодня с первыми лучами рассвета сам премудрый Свазайр даст ответ ханам по желудку священной овцы. Какой уж тут сон?

Свазайр потер виски длинными тонкими пальцами. Церемония тянулась уже несколько часов. Курительницы сожгли достаточно анаши и чистой маковой соломки, чтобы ханы и колдуны впали в наркотический транс. Свазайр и сам чувствовал, что, несмотря на противоядие, душная атмосфера шатра действовала и на него. Колдун тряхнул головой — впереди было еще много работы. Он бросил в жаровню, установленную на треножнике, горсть порошка и воззвал:

— Явись, Враг Степи, явись, ибо я призываю тебя именем Великого Отца.

Вспышка озарила грубое лицо идола с красными губами и черными, как смола, зубами. Свазайр швырнул еще порошка, но в следующий момент слова заклинания замерли на его губах. Там, где еще мгновение назад был лишь деревянный идол, стояла фигура, закутанная в темный плащ. О, кобылья течка, неужели эти воскурения подействовали и на него самого. Но фигура шагнула вперед и, распахнув плащ, произнесла:

— Ну, я пришел.

Несколько мгновений висела тишина, потом колдун возопил и, выхватив ритуальный нож, бросился вперед. Грон захватил кисть и привычным движением развернул нож к телу колдуна, уткнув острие ему в живот. Свазайр упал. Грон переступил через труп и негромко произнес:

— Здесь не мешало бы проветрить.

Через несколько минут из боковых стен шатра были вырезаны целые полосы, а курительницы выкинуты наружу подальше. Спустя некоторое время ханы стали понемногу отходить от наркотического оцепенения и приходить в себя. И вид Грона, сидящего на каменном жертвеннике, а главное — молчаливые фигуры бойцов в черных комбинезонах, по одному возле каждого хана, с обнаженными кинжалами, привели их в крайнее изумление. Когда у всех ханов глаза приобрели осмысленное выражение, Грон поднялся и, пнув ногой труп колдуна, сказал:

— Он звал меня, ханы, и я пришел. А поскольку я здесь, я хочу спросить вас: что вам нужно в наших долинах?

Ханы молчали, косясь на фигуры в черном. Грон усмехнулся:

— Они здесь только для того, чтобы вы, очухавшись, не наделали глупостей.

Грон зажмурил глаза и бросил в воздух магниевую бомбочку. Когда у ханов восстановилось зрение, рядом с ними никого не было. Грон с усмешкой наблюдал за их обалделыми лицами, он предусмотрел еще пару трюков, но их время еще не наступило.

— Итак, ханы, я задал вопрос.

Престарелый хан, сидевший в первом ряду, еще слегка пошатываясь, поднялся на ноги.

— Мое имя Тейлеп, демон песчаной бури. Ты — Враг, ты пришел к нашим извечным врагам в облике человека и зачаровал их сердца, но нас не обманешь. Мы не будем говорить с демоном.

Грон покачал головой:

— Ты не прав, Тейлеп, я не демон, хотя после того, как я низверг Исутара, я могу заставить демонов песчаной бури и огненной стены повиноваться мне. — По рядам ханов прошелестел вздох изумления, а Грон, сделав паузу, во время которой он уставился на ханов, сурово насупя брови, смягчил выражение лица и продолжил хоть и грозно, но менее сурово — И я не враг народу степи. Мои воины ходили далеко в степь и подходили к кострам ваших стойбищ, разве не так, ханы Куюй и Сучум?

Грон снова сделал паузу, бросив взгляд на глав кланов, чьи пастбища лежали у самых гор. Патрули «ночных кошек» и линейных сотен из Восточного и Западного бастионов действительно иногда подбирались к самым стойбищам, оставляя после себя, озорства ради, воткнутый в землю арбалетный болт. Оба хана утвердительно кивнули, и Грон продолжил:

— Но разве они нанесли урон? Разве угнаны табуны, порезаны овцы и убиты воины? И разве демоны песчаной бури и огненной стены приходили этим летом на ваши пастбища?

Ханы переглянулись. Потом Тейлеп негромко спросил:

— А род Сайгака?

— Это — возмездие, — заявил Грон. — Оно настигает только тех, кто это заслужил.

В шатре вновь установилась тишина. Потом Тейлеп, сглотнув горькую слюну, решился задать еще один вопрос:

— Чего же ты хочешь, Великий хан народа долин?

Грон поднялся:

— Разве народ долин — враг народа степи? Разве нет у народа степи более достойного врага, на которого можно было бы обрушить свой гнев? НАШ ОБЩИЙ гнев. — Он оглядел ханов.

Со всех сторон раздался шепот, в котором наиболее четко можно было различить только два слова: Горгос и Герлен. Грон согласно кивнул. Он добился того, что его теперь боятся больше, чем трупа Свазайра, но такая масса людей обладала гигантской инерцией. Большая орда не могла уйти просто так. Ей необходимо было дать иную цель. И Грону показалось, что ему это удалось. Он еще раз окинул взглядом ханов: их глазки прямо заблестели от перспективы сражаться не ПРОТИВ Грона и его Дивизии, а ВМЕСТЕ с ним, и уверенно продолжил:

— Я хочу, чтобы вы увели орду дальше в степь, а потом сами пришли говорить со мной. Обещаю, что ни один хан не будет убит или схвачен. Это не место, чтобы говорить о судьбе наших народов. Я приглашаю вас в крепость Горных Барсов.

Он вскинул руку над головой, выкрикнул какую-то абракадабру, которая пришла ему на ум. Из-за идола Великого Отца Степи выпрыгнуло трое «ночных кошек» в серебряных масках. У каждого изо рта вырывался язык пламени. Это было земляное масло, набранное в рот и выдуваемое через примитивное сопло, сделанное в виде рта. «Кошки» вскинули Грона на плечи. Вновь полыхнула магниевая вспышка. За шатром негромко хлопнули тетивы арбалетов, и над головами ханов и воинов, стоящих вокруг шатра, воя и полыхая, пронеслись в ночном небе четыре стрелы с привязанными к ним трубками, заполненными пороховой мякотью. Так Грон, повелитель демонов песчаной бури и огненной стены, покинул стойбище народа степи.

Орда стояла еще четыре дня, а утром пятого снялась и ушла, оставив на месте лагеря вытоптанное поле и около сотни дорогих ханских шатров. Грон понял, что ханы приняли его предложение.

Брат Эвер стоял на гребне стены и смотрел из-за зубца на вздымавшиеся ввысь горные пики. Если сделать шаг назад и посмотреть с другой стороны зубца, то в лицо бы ударил сухой и горячий степной ветер. Здесь, на узкой полосе побережья между горами и степью, на стыке двух удобных бухт и выстроил горгосский император Вранг II два столетия назад могучую крепость, которую назвал Герлен. За двести лет крепость разрослась, но так и не стала городом. Никакому купцу не придет в голову везти сюда товар — нет покупателей. Издавна в Герлен отправляли самые отбросы общества, это было место ссылки, место, куда удалялись проштрафившиеся при дворе «золотоплечие» и многие другие офицеры.

Карлик вздохнул. Что-то было неладно. Вестник к брату Свазайру ушел две четверти назад, и до сих пор никаких известий. Брат Эвер повернулся и начал спускаться со стены. Горгосский офицер проводил его раздраженным взглядом. О боги! За что ему такое наказание? Уже пять лет он в этой дыре, и четыре года назад в этих стенах начали твориться странные дела. Сначала появились какие-то подозрительные жрецы Щер и Магр, которые не проводили церемоний и молений, не приносили жертв, а только о чем-то шушукались с тощими степными колдунами, которые также стали появляться в крепости. И трогать этих грязных варваров было запрещено. Дальше — больше. Крепость стала наводняться какими-то подозрительными личностями. Проштрафившихся солдат и офицеров присылали все меньше, а прошлым летом две трети воинов вообще посадили на корабли и отправили в Горгос. Среди солдат ходили слухи о каком-то вторжении, которое возглавит сам принц. Офицер нахмурился: вторжение вторжением, но он остался с гарнизоном, который едва может выставлять охрану на этих гигантских стенах. Если что случится… Он бросил взгляд за стены и досадливо сплюнул. Что здесь может случиться?! За две сотни лет Герлен раз тридцать пытались захватить степняки и пять раз горцы. Но Герлен был, есть и всегда будет горгосским. Офицер бросил еще один взгляд за стену. Заходящее солнце окрасило горные пики в кровавый цвет. Со стороны гор, по извивающейся дороге, полз фуражный обоз из восьми широких телег, крытых полотном. Горгосец поморщился — опять фуражиры не успеют до темноты. И, свесившись в сторону воротной башни, рявкнул:

— Эй, там, ворота замкнете на щеколду, затвор не опускать, пропустить фуражиров, когда доползут.

Брат Эвер нетерпеливо топтался на пирсе. Он вновь почувствовал, как его охватывает дрожь, а руки и ноги холодеют, словно он опять смотрел в глаза Измененного. Он до сих пор не мог понять, почему его не убили. По древним правилам Ордена, все, кого коснулся взгляд Измененного, считались «грязными» и подлежали смерти. Но он был жив. Что-то шло не так, явно не так.

В ворота заколотили, солдат нехотя выбрался из караулки и побрел к воротам. Грохот продолжался. Солдат досадливо поморщился, заорал:

— Да сейчас, сейчас, — и стал отодвигать щеколду.

Из караулки высунулся десятник:

— Кто там?

— Кто-кто, фуражиры, мать их. — И солдат потянул за створку ворот. И оцепенел — перед ним стоял воин в незнакомом доспехе. Воин улыбнулся, прижал палец к губам, но, увидев, что горгосец уже набрал в рот воздуха, резко выбросил вперед руку с мечом, разрубив ему горло. Через несколько мгновений во двор хлынуло несколько десятков бойцов, до этого прятавшихся на телегах, а в черноте степи послышался нарастающий топот. Ночную тишину разорвал дикий визг и вопли атакующей орды.

Через час все было кончено. Грон стоял на гребне стены, рядом с ханом Тейлепом, который не отрываясь смотрел на беснующихся внизу степняков и охваченную пожаром крепость. Сам Грон провожал глазами фонарь, раскачивающийся на верхушке мачты корабля, выходящего из бухты. Хан Тейлеп повернулся к Грону и торжественно произнес:

— Спасибо, Великий хан народа долин. Сегодня мы совершили то, о чем мечтали наши отцы, и наши деды, и отцы наших дедов, и…

Грон усмехнулся. До сего момента Герлен интересовал его только потому, что казался удобным громоотводом, который мог бы привлечь внимание степняков не меньше, чем поход против народа долин, и если бы Тейлеп не рассказал, что именно отсюда приходили к Свазайру какие-то тайные гонцы, и если бы один такой гонец, рассказавший Ягу, что его послал карлик, не попался им в руки, то Грон вряд ли бы вообще появился бы под Герленом и, вполне возможно, тот еще долго торчал бы костью в горле степняков. Ибо горгосцы были неплохими солдатами, и даже захват ворот, который удался степнякам впервые в жизни — правда, с помощью бойцов Грона, — еще ничего не гарантировал, а Грон вряд ли стал бы рисковать жизнью своих воинов. Но все изменилось, и сейчас, глядя вслед кораблю, на полном ходу устремившемуся к выходу из гавани, Грон вдруг подумал о другом.

— Прости, грозный Тейлеп, но этого не будет.

— Чего?

— Мы не разрушим Герлен.

— Но люди «бронзовых клинков»…

— Застанут здесь МОЙ гарнизон.

Тейлеп некоторое время смотрел вниз, обдумывая новую информацию. Кто-то из степняков поднял голову и заметил их на фоне всходившей луны. Послышался вопль:

— Хан Тейлеп — Великий хан!

Этот крик подхватили, и вскоре весь двор орал:

— Хан Тейлеп — Великий хан!

Тейлеп надулся, выбросил из головы сомнения и потряс саблей. Вдруг кто-то заорал, заглушая остальных:

— Хан Грон — Великий хан!

Двор на мгновение замер, а потом подхватил с еще большим воодушевлением:

— Хан Грон — Великий хан!

Когда крики немного поутихли, Тейлеп расслабился и вкрадчиво спросил:

— А не скажет ли хан Грон, зачем ему понадобился Герлен?

— Понимаешь ли, грозный Тейлеп, — молвил Грон, — я вдруг понял, что пора обзаводиться флотом.

Дивизия шла на рысях. Грон оставил сильный гарнизон только в Герлене. В Западном и Восточном бастионах, а также в крепости Горных Барсов остались лишь учебные полки и каждая десятая сотня линейных. Но более четырех тысяч клинков во главе с Сиборном ушли в степь вместе со степняками терзать венетов, поэтому он вел всего три тысячи клинков.

Когда Яг утром прискакал в Герлен, Грон лазал по обгорелым зданиям с обрушившимися крышами и перекрытиями и прикидывал, сколько и чего надо, чтобы разместить здесь приличный гарнизон. Увидев Яга, он кубарем скатился с крыши.

— Что?

— Горгосцы высадились на южном побережье Элитии.

— Как давно?

— Три луны назад.

Грон стиснул зубы. Он предполагал нечто подобное, когда прочитал тот свиток. Степняки должны были одолеть горы к определенному сроку, но, по его расчетам, до этого срока оставалось еще около луны…

— Началось!

Яг покачал головой:

— Это еще не все.

— Что еще?

— Венеты идут побережьем и к весне должны дойти до восточных отрогов.

Грон зло выругался.

— Что Дивизия?

— Сиборн объявил сбор в крепости Горных Барсов.

— Хорошо. — Грон повернулся в сторону обгорелых коновязей: — Эй, там, приведите коня.

Возле коновязи возникла суматоха, потом раздался вопль — Хитрый Упрямец, как обычно, не упустил момента.

Яг взглянул на остатки крепости:

— Степняки погуляли?

Грон кивнул.

— А ты-то что здесь задержался?

— Здесь будем строить флот, — сказал Грон и, помолчав, добавил: — Если выживем.

Дивизия собралась через луну. Дело шло к зиме, поэтому Грон не стал ждать ополчения, хотя все долины прислали известия, что готовы отправить дружины, — а вышел сразу, боясь, что перевалы закроются. Дорн рвался к ним, орал, что готов идти простым бойцом, но Грон жестко оборвал его:

— Я ухожу на юг, Сиборн — на север, мне нужно, чтобы здесь остался человек, который знал, что надо делать и чего опасаться. И еще я хочу быть уверенным, что всегда смогу, прислав за помощью или оружием, получить и то и другое.

Дорн лишь скрипнул зубами. Пока они шли долинами, к Дивизии пыталось прилипнуть много народа. Студенты организованных им колледжей, рабочие кузнечных, стекольных, шерстяных мануфактур, шахтеры железных рудников. Люди чувствовали — дело идет к тому, что будет решаться их судьба. По долинам ползли слухи, будто таинственные враги, подославшие князьям несколько лет назад фальшивых толкователей завета, захотели изничтожить весь народ долин. Но Грон отказал всем. Только в долине Эгиор, когда к нему подошел старшина стекольного цеха и попросил принять в дар отличную подзорную трубу, которую они только что изготовили, и в помощь двух его сыновей, которые были дружинниками у князя Эгиора, Грон не смог отказать. Да и труба оказалась просто чудо. Мастерам наконец-то удалось получить очень чистое и однородное стекло, без пузырьков. К началу зимы Дивизия вышла к Алесидрии. По здешним меркам перевалы и ущелья, ведущие к Фарнам, были уже непроходимы, но бойцы привыкли к гораздо более суровым зимам и глубокому снегу, и Дивизия пошла вперед. Через луну после Новогодья они уже были в Эллоре.

Толла встретила его в военном лагере, раскинувшемся в начале огромного плато, в двух часах пути от Эллора. Когда Грон отдал приказ ставить лагерь, а сам с десятком подъехал к огромной палатке, стоявшей в самой середине лагеря, на него взирало немало любопытных глаз. В основной массе простые ополченцы и Всадники уже не помнили, кто такой Грон. А те, кто шушукался о нем по углам, знали лишь, что он увел небольшой отряд на северную границу, к дикарям и кочевникам, и кем-то там стал за это время. Но воспринималось все это на уровне мелкого Всадника с сотней ополченцев, потому-то к его возведению в сан Всадника прошлой весной отнеслись хотя и раздраженно, но с некоторым снисхождением. Мол, базиллиса решила побаловать свою игрушку, так пусть потешится. И когда сегодня утром на лесной дороге показалась колонна всадников, закованных в тускло поблескивающие булатные кольчуги, в необычных остроконечных шлемах, с притороченными к седлам арбалетами, висящими на седельных крюках арканами и с длинными, взметнувшимися над головой пиками, в лагере начался легкий переполох. Как потом говорили, сам Алкаст Великолепный, верховный жрец Эора-защитника, командующий Священной Тысячей реддинов, вскочил на коня в одном исподнем, то ли собираясь ринуться на врага с голыми руками, то ли дать деру. Панику погасила базиллиса. Она в сопровождении двух своих сереброногих вышла из палатки, посмотрела на всадников и громко произнесла:

— Это — друзья. — И все трое тут же скрылись обратно.

Грон спрыгнул с коня, кинул поводья подбежавшему воину, буркнул на ходу:

— Осторожнее с ним, — и двинулся ко входу в палатку, привычно ожидая вопля из-за спины.

Тот раздался, когда Грон был уже внутри. Толла возлежала на подушках в дальнем конце палатки. Ее лицо было сосредоточенно и бледно. Рядом стояли стратигарий, Алкаст и еще около двух десятков Всадников из знатных патрицианских семей, а также несколько систрархов наиболее крупных городов, прибывших с городскими ополчениями. Грон склонился в глубоком поклоне. Вперед выступил Алкаст:

— Мы рады приветствовать вас, Всадник Грон, и от имени базиллисы выражаем вам благодарность за то, что вы привели столь сильный отряд. Каково общее число воинов, как они вооружены и насколько обучены?

Грон несколько мгновений рассматривал собравшихся, пытаясь понять, что изменилось, но Толла улыбнулась ему одними глазами, и он решил, что напыщенный вид Алкаста — всего лишь мишура.

— Со мной три тысячи двести три бойца. Все обучены и вооружены. Каждый имеет шлем, двухслойную кольчугу, выдерживающую попадание стрелы, выпущенной из большого лука на расстоянии двадцати шагов, треугольный щит, сдвоенный стальной лук на деревянном ложе, бьющий на триста — четыреста шагов, два меча, боевой бич, три метательных ножа, кинжал, четырехметровую пику и аркан.

Пока Грон перечислял вооружение, в палатке нарастал возбужденный гул. И когда он наконец закончил, вся палатка бурлила. Алкаст ошарашенно уставился на него, а потом, запинаясь, произнес:

— Вы хотите сказать, что ваши люди умеют пользоваться всем этим?

— Испытайте, — предложил Грон.

Толпа загомонила и повалила к выходу. Толла с тревогой взглянула на Грона, но он успокаивающе улыбнулся и отправился следом за всеми.

Когда быстро разросшаяся толпа подошла к лагерю Дивизии, там уже натягивали палатки. Грон с легким поклоном повернулся к Алкасту:

— Выбирайте любого.

Тот окинул работающих бойцов внимательным взглядом и ткнул пальцем в ближайшего:

— Вот этот.

Грон сделал знак раздетому по пояс бойцу, и тот, подбежав, четко представился:

— Сержант Крой, пятый десяток второй сотни третьго полка.

Грон обратился к Алкасту:

— Что хотите испытать, господин?

Алкаст указал на какого-то воина со щитом:

— Пусть попадет в этот щит с… двухсот шагов. — В толпе раздался удивленный гул, а Алкаст закричал солдату: — Дальше! Отойди дальше!

Грон усмехнулся. Алкаст Великолепный поставил сложную задачу, но он помнил этого сержанта, тот входил в сборную полка по стрельбе. Пожалуй, Алкаст будет удивлен, хотя останется ли он довольным, еще вопрос.

— Зачем, благородный Алкаст? Пусть дальше отойдет стрелок. А мы будем наблюдать рядом со щитом.

По толпе пробежал испуганный шепоток, но никто не ушел. Принесли две пики и воткнули их в землю. Воин гордо поставил между ними щит и широким шагом отошел в сторону. Сержант одним движением вскочил на коня, рысью отъехал шагов на сто шестьдесят и резким движением натянул тетиву обоих луков. Грон поднял руку и резко опустил. Первый болт прошел под бронзовым умбоном и пробил щит навылет, а второй воткнулся прямо в центр. По рядам зрителей пронесся восхищенный шепот. Грон обернулся к Алкасту:

— Будет ли, господин, проверять что-то еще?

Тот величественно кивнул:

— Пусть покажет, как он владеет этим, как ты назвал, арк…

Грон почтительно наклонил голову:

— Это просто веревка с петлей.

По толпе пронесся пренебрежительный шепоток. Грон поднял ладонь и сделал знак пальцами. Сержант кивнул и, дав шенкеля коню, с места ушел в галоп. Шагов за пятнадцать до зрителей он гибким движением взметнул над головой скрученный в кольца аркан, пару раз крутанул его и метнул. Петля хлестнула по лицу стоящих рядом с Алкастом двух реддинов и упала на их копья, — сержант рывком затянул петлю, накинул конец аркана на седельный крюк и развернул коня. Копья звонко стукнулись друг о друга и полетели вслед за конем, а один из реддинов, не успевший выпустить копье, рухнул на землю. В толпе раздались смешки, реддинов никогда особо не любили. Алкаст досадливо поджал губы и отвернулся. На этом испытания закончились.

Вечером Грон, Франк, Улмир, Толла, Сиэла и Беллона собрались в палатке Франка. «Ночные кошки» расположились недалеко от его палатки в самой середине лагеря Дивизии. Грон коротко обрисовал обстановку.

— …Так что нас пытаются зажать сразу с двух сторон. Мы должны покончить с горгосским вторжением не позже чем через год. И вплотную заняться венетами. Хотя, вполне вероятно, Сиборн сможет разобраться сам. А что известно о горгосцах? Сколько их и где они?

— Известно мало, — отозвалась Толла. — Алкаст велел перехватывать крестьян, бегущих от войны, но те знают мало, а часто просто несут околесицу. Во всяком случае, все — и стратигарий, и Всадники — настаивают на том, что зимой воевать нельзя. Они предложили распустить войско до весны, а весной, после посева, собрать вновь.

Мужчины удивленно переглянулись. Потом Франк выпалил:

— Да они что, с ума сошли? От южного побережья до Эллора пол-луны пешим ходом, а сколько собирать войско: луну, две? Да горгосцы захватят столицу, стоит только последнему ополченцу добраться до дому.

— Всадники думают о том, кто будет по весне засевать их землю, — нарочито серьезно заметил Грон.

Франк фыркнул и прижал к себе Беллону:

— Если горгосцы захватят страну, то это уже будет не их земля.

— Кстати, а почему Алкаст — твой полководец? — спросил Грон у Толлы.

Девушка усмехнулась:

— Когда пропал его отец, в храме Эора, Отца-луны, ждали две луны, а потом объявили сыном Луны его сына. Элития очень долго не воевала, так что опытных командиров нет, а если следовать традиции, то только стратигарий или командующий Священной Тысячей могут командовать войском. Так что Алкаст Великолепный просто меньшее из зол.

— Ты сама могла бы командовать, — не согласился Грон. — К тому же если вызвать его на схватку на мечах, то любая из твоих девушек срубит его напыщенную башку через пять ударов.

Толла улыбнулась:

— Ну я не даю ему слишком много воли.

Некоторое время они молчали, потом Грон, вздохнув, произнес:

— Делать нечего, надо идти на юг. Нельзя драться вслепую, и еще более опасно сидеть и ждать, пока горгосцы придут и откроют нам глаза.

Эта ночь была ночью неистовой любви. Все осознавали опасность, и где-то подспудно витала мысль, что эта встреча может быть и последней.

Когда они разошлись, Грон посмотрел на Франка, печально смотрящего вслед ушедшим девушкам, и ткнул его в бок:

— Что, очередной раз отказалась?

Тот кивнул. Грон обнял его за плечи:

— Не переживай, закончится эта война, я сам с ней поговорю. — И когда Франк, слегка повеселев, уже скрылся в ночной тьме, тихо добавил: — Если останемся живы.

Через три дня Дивизия покинула лагерь войска и двинулась на юг. Полки шли фронтом колонн, перекрывая почти пятьдесят миль и широко раскинув щупальца патрулей с обученными собаками. Через пол-луны патрули обнаружили первых горгосцев. И те, кто выжил, попали к Ягу.

Когда Яг закончил доклад, Грон спросил:

— Значит, говоришь, корабли с войсками продолжают приходить, несмотря на зимние шторма?

Яг кивнул и добавил:

— Стоит порыскать и отловить кого поинформированнее. Пока притаскивали только уровень сотника, да один раз был тысячник из наринцев.

Грон задумчиво покачал головой:

— Согласен. Все-таки семьдесят тысяч, и еще везут… Создается впечатление, что они хотят взять массой, чтобы элитийцы ничего не смогли поделать.

Яг хмыкнул:

— Или знают о Дивизии.

Грон рассмеялся:

— Ты прав, я что-то упустил из виду столь очевидный ответ.

На следующий день Дивизия двинулась в сторону побережья. Полки разошлись широким веером, подстерегая отбившиеся отряды и вражеских фуражиров, так что вскоре горгосцы стали покидать захваченные города, лагеря и опорные пункты только отрядами в полторы-две тысячи человек. Через некоторое время Грон решил, что и этого мало.

Однажды ясным солнечным утром отряд численностью в две с половиной тысячи человек, с большим обозом, двинулся по дороге к Саору. Когда Грону доложили об этом, он приказал полкам собраться у отрога Бездомного пастуха. Там долина Сойры была достаточно широка, чтобы провести конную атаку.

Полки подошли вовремя. Грон быстро расставил части и стал ждать. Где-то около полудня от поста, выставленного у скалы Хакона, примчался гонец.

— Горгосцы остановились на обеденный привал у колодца Пяти лугов, — доложил он.

Грон махнул рукой, приказывая выступать. По дороге двигался только первый полк. Два шли соседней дорогой, за лесом. Когда они подошли к месту привала, горгосцы уже покончили с обедом и вытягивались в колонну. Пять сотен третьего полка перекрыли дорогу к лагерю войска и приготовились отсечь и окружить обоз. Остальные замерли у опушки в ожидании атаки. Горгосцы спокойно шли по дороге, не подозревая о засаде. Наконец весь отряд вытянулся в колонну. Грон дал знак горнисту. Над долиной Сойры разнесся звонкий голос горна. Сразу вслед за этим послышался топот копыт, и над рекой взмыл грозный клич: «Бар-р-ра». До колонны было не более сотни шагов. Первые шеренги всадников едва успели спустить тетивы и опустить пики. Горгосцы показали себя умелыми воинами. Замешательство длилось всего несколько мгновений, они тут же попытались выстроить фалангу. Но уже не успели. Сотни врубились в строй горгосцев, буквально снеся первые четыре шеренги. Горгосцы не выдержали и побежали. Пошла рубка бегущих. Но первый полк не смог перекрыть всю длину колонны, и остановившиеся и ощетинившиеся было копьями нетронутые сотни попытались помочь попавшим в беду товарищам. Грон ждал именно этого момента. Третий полк ударил в стык обоза и отряда, а второй — в тыл оставшимся сотням. Строй смешался, и началось избиение. Бой продолжался немногим более двух часов. А еще час спустя его нашел Яг. Когда Грон увидел встревоженное лицо друга, то понял, что что-то случилось.

— Ну, что нового узнал?

— Мне приволокли командира отряда, — мрачно заявил Яг. — Кочевряжился он недолго. И сообщил, что часть войск должна была высадиться рядом с Саором. Кроме того, он упомянул, что ходят слухи о еще каком-то месте высадки, но он ничего о нем не знает. Возможно, просто слухи.

— О черт, — Грон выругался. — Еще два места. И Саор… Они же зажали Эллор в клещи!

Яг молча кивнул, потом успокаивающе добавил:

— Пленник говорит, что наступление на Эллор ожидается только весной. А вот Саор они хотят взять немедленно.

— Что ж, — решил Грон, — мы свою задачу выполнили. Надо идти в Эллор и рассказать о том, какая опасность грозит Саору.

Вечером того же дня они двинулись в путь.

Лагерь встретил их некоторым запустением. Толла вернулась во дворец, и в лагере хозяйничал Алкаст. Выслушав доклад Грона, он сообщил:

— Мы уже знаем об этом. К нам вчера прибыл гонец от систрарха Саора. Тот передает, что к стенам города подошел отряд горгосцев числом около пяти тысяч воинов, и просит немедленной помощи.

— По нашим сведениям, там высадился отряд не менее чем в десять тысяч воинов, — заметил Грон.

Алкаст нахмурился:

— Чепуха, систрарх точно написал, что не более пяти тысяч. — Он льстиво улыбнулся. — Я понимаю, ваши люди устали, но мне некого послать кроме вашего отряда. Войско сильно уменьшилось, многие Всадники увели свои отряды до весны. Существенную часть реддинов мне пришлось отправить с базиллисой. Так что, кроме вас, идти некому, — он развел руками, — кроме того, о «длинных пиках» уже ходят легенды. Я пошлю с вами писцов. Пусть опишут поход «длинных пик» на Саор как одну из ярких побед в этой войне.

Грон поморщился, не хватало ему еще писцов, и попробовал отказаться, но Алкаст сумел настоять. На следующее утро они вышли на Саор.

Ну не хотелось ему идти перевалом Совы. Стратегически все было правильно. Поэтому, когда Алкаст Великолепный предложил Дивизии идти на помощь городу, Грон не нашел, что возразить. Нельзя было отдавать Саор горгосцам. Да к тому же если сообщение гонца верно отражало силы осаждающих — а не доверять сообщению систрарха Саора не было никаких оснований, — то появлялась возможность, скоординировав силы осажденных и Дивизии, уничтожить сильную группировку горгосцев, что в конечном счете могло существенно повлиять на исход войны. Впрочем, в исходе никто не сомневался, даже сам Грон. Успешное завершение битвы при Саоре лишь приближало предопределенный исход. Но с самого начала у Грона где-то глубоко внутри засело беспокойство. Может, это было вызвано полной предсказуемостью его действий. Успеть к Саору они могли только через перевал Совы. Местность вдоль дороги была дикая, дорога узкая, и привалы можно было делать только в определенных местах. Первый у Каменного ключа, второй у Зубастых отрогов, а третий, перед самым перевалом, у подножия Пещерных дворцов. Были еще промежуточные стоянки — дорога на Саор была тореным караванным путем, — но Дивизия могла передвигаться быстрее, чем караван, и Грон знал, что они могут достигнуть Саора всего за шесть дневных переходов. Если ничто не помешает. Это знали все. И именно это больше всего беспокоило Грона. Он не любил быть столь предсказуемым.

В течение двух переходов до Зубастых отрогов его беспокойство возрастало. Грон то злился на себя, то принимался «прокачивать» всю доступную информацию, то подзывал писцов из храма Луны, которых отправил с ним Алкаст, и начинал дотошно выуживать крупицы сведений из того потока слухов, сплетен и вранья, который они обрушивали на него, то звал гонца и в очередной раз заставлял его рассказывать, что тот видел своими глазами, что велел передать систрарх и что слышал в городе сам гонец. Но беспокойство не проходило. В конце концов утром третьего дня пути Грон вызвал командиров, приказал набрать воды, нарвать охапки травы для коней и приготовиться к ночлегу в походной колонне.

— Разве мы не будем сегодня ночевать у Пещерных дворцов? — удивился один из писцов, всю дорогу околачивающихся рядом с Гроном.

— Нет, — отрезал Грон и, отворачиваясь, успел заметить испуганный взгляд писца.

Это его насторожило, и он решил позже поподробнее побеседовать с писцом. Но на следующее утро писец исчез. Грон вызвал ночную стражу, и выяснилось, что тот трижды за ночь подходил к патрулям в голове колонны и, извинившись за то, что заблудился, возвращался обратно.

— Дивизии — «сбор». Выступаем через полчаса. Старшего писца ко мне. — Грон скрипнул зубами, это дело начинало так вонять, что мог учуять любой стервятник, скажем, мили за три отсюда. Больше писец вряд ли успел пройти.

Когда ему привели старшего писца, Грон уставился в побелевшее лицо сумрачным взглядом и, дождавшись, пока того начало трясти от страха, грубо спросил:

— Ну?

Писец едва разлепил жирные, дрожащие губы:

— Я не виноват, это сын Луны… Я не посмел…

— Заткнись! — Грон был зол на себя — не разглядеть предательства у себя под носом, кретин!

Простой, примитивный мир, но подонок везде подонок. А он-то решил, будто вторжение горгосцев заставит Алкаста отказаться от такой возможности свести счеты.

— Кто нас ждет на перевале? Горгосцы? Систрарх Саора?

— Я… не знаю, — проблеял писец, — я ничего не знаю, это все Агир. Он был личным писцом сына Луны, я сам удивился, что сын Луны отправил его с нами.

— Послушай, писец, ВЫ укрыли предателя. Если бы у меня было время, я бы поджаривал вам пяточки, пока не узнал бы и то, что вы предполагаете, и то, что знаете, и то, о чем вы только догадываетесь. Но сейчас у меня времени нет, поэтому я вынужден вас убить. — Грон помолчал. — Впрочем, ты можешь попробовать убедить меня, что знаешь что-то полезное. У тебя есть время, пока я сяду на коня. — И Грон повернулся к Хитрому Упрямцу.

Писец судорожно всхлипнул. Грон вскочил в седло, и в этот момент писец рухнул на колени и заверещал:

— Сын Луны послал еще одного, его зовут Мантор.

Грон вскинул глаза, но Яг уже рванул в сторону, где сидели писцы. Молодой, худой писец вскочил на ноги и выхватил кинжал, но Яг, не останавливаясь, выдернул из-за пояса боевой бич и одним движением кисти полоснул по его руке. Писец взвизгнул, выронил кинжал и, схватившись за руку, упал на колени. Остальные вскочили и стали что-то орать. Яг схватил писца за шиворот и поволок к Грону. Старший писец торопливо бормотал:

— Они все время шушукались, а Мантор оставлял какие-то записки на дороге под камнями.

Грон выругался про себя: «Значит, враг не только впереди, но и сзади». А Яг, уткнув нож в горло писцу, повалил его на колени и, заломив ему руку, повернулся к Грону. Вдоль колонны уже скакали командиры полков. Грон махнул рукой.

— Если успеет до начала движения найти свою последнюю записку, принесешь мне… не успеет… — Грон хищно ощерился и сделал красноречивый жест рукой, а потом повернулся к подскакавшим командирам. — Не докладывать, слушать, — он говорил резко и отрывисто. — Впереди и сзади засады. Движение начинаем немедленно, идти плотным строем, но в готовности к разворачиванию. Все лишнее выбросить. Гагригд, выставить сильный заслон и выслать конный разъезд назад по дороге, время разведки — час. Через час после начала движения колонны заслону двигаться вдогон. Задачи командирам поставить в ходе движения. Ставр, две сотни вперед, прочесать Пещерные дворцы, выдели арбалетчиков. Дальше Пещерных дворцов не ходить, ждать колонну. Свободны.

Когда топот копыт стих вдали, перед мордой Хитрого Упрямца возник Яг с каким-то листком бумаги. Хитрый Упрямец не мог упустить такого момента и прихватил его зубами за мякоть руки. Яг завопил и отшатнулся:

— У-у, чертова тварь!

Грон хмыкнул — лошадка была в своем репертуаре, — потом взял записку и посмотрел на неровные строчки:

«Сообщаю господину, что Измененный что-то почувствовал. Мы остановились на ночлег в получасовом переходе от Пещерных дворцов, так что горгосские сторожа вряд ли услышат, что мы недалеко. К тому же Измененный велел не разводить огня и выставить больше охраны. Агир отправился вперед, но я не знаю, удастся ли ему предупредить горгосцев. Уповаю на помощь Отца-луны. Братья Снорм и Павен ведут непотребные разговоры, хвалят Измененного и его людей, а старший писец сего не пресекает, а когда Агир пресек сие непотребство, строго его одернул. Ропота в войске нет, все ослеплены Измененным, так что, может, будут биться. Уповаю на то, что горгосцы Вами предупреждены, ибо льщу себя надеждой, что переживу завтрашний день и, как прежде, буду ревностно служить моему господину. Преданный Вам Мантор».

Грон смял листок и сунул в карман седла. Направляющий впереди дал отмашку, и три тысячи всадников двинулись по каменистой дороге. Засвистели флейты командиров полков, созывая сотенных командиров. Грон поскакал во главу колонны.

У Пещерных дворцов к Грону приволокли двоих горгосцев в изодранных хламидах горных пастухов.

Командир сотни доложил:

— Не ждали, грелись у костра, а рядом куча хвороста и охапка сырой травы. — Сотник хмыкнул: — Если б наши секреты так службу несли, тасоги давно бы долины опустошили.

Грон спешился и подошел к старшему горгосцу, тот упрямо вскинул бороду. Рядом тут же возник Яг.

— Сколько войск ждут в засаде, где, кто командует, сколько пехоты, конницы, лучников?

Горгосец сплюнул Грону под ноги. Грон кивнул Ягу:

— Левая рука.

Яг выхватил меч и рубанул горгосца по левому плечу. Рука упала на камни. Горгосец завопил. Яг ласково попросил:

— Ты не ори, а говори.

Но горгосец продолжал орать. Грон поморщился:

— Правая. — И вторая рука присоединилась к первой.

Горгосец завизжал.

— Левая нога. — Горгосец рухнул на камни, сил орать уже не было, он судорожно хрипел.

— Прикончи его. — Грон повернулся ко второму. — Сколько войск ждут в засаде, где, кто командует, сколько пехоты, конницы, лучников?

Тот с трудом отвел взгляд от корчившегося в агонии соплеменника и уставился на Грона. «Готов», — подумал Грон и холодно, но, давая понять Ягу, что в этом случае торопиться не надо, произнес:

— Левая рука.

Яг неторопливо замахнулся мечом, горгосец очнулся и рухнул на колени:

— Нет, господин, нет, нет, о боги! Нет, господин, пожалуйста…

— Говори.

Горгосец сглотнул.

— Десять тысяч, наринцы, конных немного, сотни три, но лучников две тысячи. Они в ущелье на перевале Совы.

— Кто командует?

— Эндиск Забарра.

Грон вспомнил досье, которые Яг собирал на горгосских командиров, и на сердце слегка отлегло. Единственная хорошая новость. Грон знал о нем: толстый, самоуверенный болван, получивший свою должность только благодаря широким связям среди высших иерархов Магр. В горгосской армии он считался олицетворением лени и чревоугодия. Но, черт возьми, совсем не нужно быть гением, чтобы разгромить врага на идеальной для засады позиции, к тому же обладая более чем тройным численным превосходством.

— Баллисты, катапульты?

— Нет, господин, их не затащить на склоны ущелья.

— Где еще наблюдательные посты?

— Господин!

— Говори, или я посмотрю, как ты будешь отскребать свои кишки с этой дороги, после того как по ним пройдет вся Дивизия.

— Я не знаю, господин, но, когда нас посылали сюда, говорили о Триглавой скале и Совиных воротах.

— Так. — Грон задумался. На Триглавую скалу так просто не забраться, а с Совиными воротами совсем беда. Там местность просматривается на две лиги.

Под дробь копыт подскакал Гагригд.

Грон обернулся:

— Ну?

— Взяли «языка».

Грон мотнул головой:

— Нет времени, говори.

— Около семнадцати тысяч. Среди них — три тысячи элитийцев, в том числе почти полная Тысяча реддинов. В трехчасовых переходах.

Грон сплюнул. Веселые новости. Прорываться назад — мертвое дело. Алкаст о нем сильно позаботился.

— Ставр, десяток арбалетчиков вперед. Милях в трех будет скала с тремя зубцами. У тебя во второй сотне Нороон, он ходил этой дорогой, знает. Скорее всего, на ней еще один наблюдательный пост, будем надеяться — не бдительнее этих. Пусть попробуют снять. Вдруг повезет.

— Может, «ночные кошки»?..

— Не успеем. У нас всего три часа, пока нас не зажали с тыла. Если не успеем прорваться — раздавят.

Дивизия двинулась вперед. Определенно боги сегодня были на их стороне. Пост на Триглавой скале арбалетчикам удалось расстрелять. Но с Совиными воротами такой номер не прошел. Грон вел Дивизию плотной колонной. Они успели пройти на рысях почти до самых Совиных ворот, когда над скалами взвился столб дыма. Дивизия втянулась в ущелье. Грон мчался впереди колонны. У дальнего конца были видны какие-то сооружения. Грон затормозил и достал подзорную трубу. Забарра зря времени не терял, выход из ущелья перегораживали упорные стены, заваленные булыжниками, приготовленными к осыпи. Никакой надежды на конную атаку. Но склоны ущелья были пусты, — видимо, лучники еще не успели занять карнизы. Грон махнул флейтисту. Тот заиграл «сбор сотенных». Грон притормозил и, не дожидаясь всех, заговорил:

— Передать всем, кто не успел. Вперед не прорваться. Я и пять сотен первого полка — с пятой по девятую — штурмуем левый склон. Постараемся пробиться вдоль склона к воротам. Гагригд прорывается на правый склон. Как только захватит карниз, оставшимся — вверх, лошадей бросить. Гагригд, Дивизию поведешь ты, уходите по леднику. Мы постараемся оттянуть их на себя. — Грон осадил яростным взглядом готовые сорваться вопросы. — Свободны. Яг, разворачивай штандарт, понесешь впереди меня.

Яг просиял, Грон припомнил: «…Ропота в войске нет. Все ослеплены Измененным, так что, может, будут биться». Он спрыгнул с коня и обхватил за шею Хитрого Упрямца:

— Прости… — Потом резко отстранился и огляделся: вокруг спешивались бойцы.

Лица были суровы, но в глазах разгорался яростный огонь, Грон усмехнулся про себя: «Будут, еще как будут», — и полез наверх, крикнув:

— Догоняй, кто отстал.

Они успели преодолеть половину откоса, когда снизу послышались хлопки арбалетных тетив. Оставшиеся внизу бойцы прикрывали атакующих. Грон выбрался на карниз первым и тут же отбил удар копья. Резким выпадом он разрубил напавшего, но тут горгосцы полезли густо. Он рубил, колол. Ему полоснули по щеке. Несколько раз ударили по шлему. Панцирь и оплечья уже трещали от града ударов. Потом все прекратилось. Грон перевел дух и огляделся. Край карниза густо усыпали тела горгосцев. Бойцы лезли через карниз с бешеными глазами. В воздухе висел рев: «Бар-р-рра». Горгосцы ошеломленно откатывались назад. Впереди жидкий десяток бойцов свирепо налетел на почти сотню горгосцев. Ребята осатанели. Грон бросил взгляд через ущелье. Гагригд вышиб горгосцев со всего склона. Грон не верил своим глазам: горгосцы всюду бежали, почти не принимая боя. Он выругался. Такого предвидеть было невозможно — на стенах Герлена его маленький гарнизон дорого продал свои жизни, да и на юге со многими пришлось повозиться. Он перевел взгляд вниз, на дно ущелья. Ставр готовил конную атаку! Грон повернулся к выходу из ущелья. Пока он, как простой боец, махал мечом, сотники повели людей вдоль карниза, сбивая редкие группки горгосцев, пытающихся дать отпор. Он побежал вдоль карниза к выходу из ущелья. Передовые бойцы уже спрыгивали на упорные стены и бежали к канатам, удерживающим стены с грудами камней. У канатов не было видно ни одного человека. Забарра не оставил дежурных рубщиков, и сейчас некому было обрушить на атакующих бойцов сметающие все на своем пути каменные осыпи. Ставр ждал именно этого момента. Стоило бойцам захватить упорные стены, как снизу послышался грохот копыт и нарастающий рев: «Бар-р-рра!!!» Почти две тысячи бойцов, выставив длинные пики, накатывались на перегородившую выход горгосскую фалангу. Забарра не успел построить все войско. Фаланга насчитывала едва три тысячи воинов. Всадники стоптали две сотни пехотинцев в проходах между упорными стенами и, сбив строй, ударили в середину фаланги. Удар был столь силен, что первые шеренги были опрокинуты и покатились по земле. Фланги, как огромные крылья, налетели на дрогнувший строй и опрокинули горгосцев.

Толпа не может противостоять строю, пехотинец не может убежать от всадника — старые истины нашли свое подтверждение и в этот день. Дивизия гнала горгосцев на протяжении двух часов. Только тогда Ставр остановил погоню. Но все это Грон узнал позже. А сейчас он опустился на землю, привалился спиной к камню и прикрыл глаза. Грон почувствовал, как он устал.

Спустя некоторое время рядом с ним затих топот копыт, кто-то спрыгнул. Грон приоткрыл глаза. Около него стоял Яг, держа под узцы Хитрого Упрямца.

— Стоять, тварь.

Грон вздохнул. Пора было возвращаться к своим баранам.

— Где командиры полков?

— Ставр горгосцев гонит, только треск стоит. Гагригд и Ливани собирают полки. Гагригд спрашивает, что делать с пленными?

Грон поднялся. Его бойцы удивили его самого, но времени удивляться не было.

— Сколько пленных?

— Да уже тысячи четыре.

— Для себя отобрал?

Яг покривился:

— Армейцы… Так, повязал десятка полтора. Забарру жалко зарубили, зато его духовник вроде как не совсем и духовник. По дороге разберусь, — Яг хохотнул, — кстати, знаешь, как они прозвали принца?

— Как?

— Лупоглазый.

Они расхохотались. Потом Грон задумался. Тянуть пленных за собой, имея на плечах семнадцатитысячный корпус…

— Передай Гагригду: разоружить, доспехи и оружие во вьюки — и на всех трофейных лошадей. Пусть пленные и работают. Объяви, что тех, кто успеет загрузить до нашего отхода, отпустим. Через два с половиной часа быть готовыми встречать гостей, что у нас на хвосте. — Он кивнул на упорные стенки и кучи рогаток, заготовленных воинами Эндиска Забарры. — Грешно оставлять все это богатство неиспользованным.

Яг искривил губы в улыбке и посмотрел на учиненный разгром.

— Мне жалко горгосцев, бедные… Откуда они могли знать, с кем столкнутся? Знаешь, — сказал он Грону, — я не уверен, что горгосцы будут особо рваться в бой, они же рассчитывали зажать нас между двух огней, а тут… Боги сегодня явно не на их стороне.

Грон усмехнулся:

— Да-а-а, ну пошли, бог войны, пора заняться божьим промыслом.

Всю ночь лил холодный дождь со снегом. Поэтому кони шли по бабки в глинистом киселе, с трудом вырывая из липкой грязи кованые копыта. С рассветом дождь прекратился, но вставшее солнце не было видно за густым туманом, который просачивался под плащи и холодил тело, вызывая озноб. Грон оглянулся. Видно было только первые две шеренги, да и в тех по пять-шесть бойцов. Дальше только туман, в котором вырисовывались неясные тени да изредка доносились то лошадиное всхрапывание, то глухое звяканье кольчужных колец. Дивизия была похожа на армию призраков, готовую тронуться в путь по зову неведомого мага. Грон поежился. Насквозь промокшая одежда совершенно не держала тепло. Вдруг впереди послышался топот, потом голоса и снова топот. Ехавший рядом с ним Гагригд подался вперед. Из тумана вынырнул Франк. Заметив Грона, он натянул поводья:

— Идут.

— Пехота готова?

— Готова.

Тут Грона пробрало так, что он вздрогнул всем телом и захлопал себя по бокам. Гагригд тоже поежился и произнес:

— Главное, чтоб ополченцы выдержали, не побежали с первого же удара.

— Не побегут, — успокоил его Грон, — за зиму наслушались о горгосских порядочках, теперь зубами драться будут, а до своих домов горгосцев не допустят.

Горгосцы за зиму захватили весь юг и подошли вплотную к столице, окружив ее со всех сторон. Грон был отрезан в Саоре, хотя мелкие патрули «ночных кошек» время от времени прорывались в долину Эллора. Как Грон и предполагал, Алкаст сдал войско. Однако около одиннадцати тысяч воинов во главе со Всадниками, которых Толла лично попросила не распускать отряды до весны и остаться в столице, сумели закрыть ворота перед показавшимися уже на Пивиниевой дороге горгосскими отрядами, отбить нападение реддинов-предателей и выдержать два горгосских штурма. Столица держалась, и потому элитийцы, ошеломленные столь стремительным зимним маршем горгосцев и молниеносной потерей почти трети провинций, воспрянули духом. Потом с юга начали приходить известия о диких грабежах, пожарах, выжигавших целые города, массовых казнях Всадников, обучителей, торговцев, писцов и о рабах, отправляемых в трюмах горгосских кораблей. Цветущие и богатые южные провинции превращались в безжизненную пустыню, и к Дивизии, ставшей лагерем у стен Саора, как к последней надежде, потянулись люди. Шли всю зиму, в одиночку и семьями: отец с сыновьями. Безоружные и вооруженные. Всадники приводили отряды, ремесленники приходили цехами, систрархи приводили городские ополчения. И все просили, требовали, умоляли привести Дивизию именно к их городу, в их селение, долину, провинцию. В конце концов Ставр, которому Грон поручил принимать настаивающих на встрече, взвыл. Он пришел к Грону и сказал, что скоро повесится от этих соплей, слез, раздраженных требований и высокомерных указаний, которые обрушивали на него Всадники, старосты и систрархи. Грон хмыкнул и спросил:

— Сколько всего собралось?

Ставр выудил вощеную табличку, на которой каждый вечер отмечал прибывших:

— Если никто не ушел, то почти восемнадцать тысяч. Из них семь тысяч в отрядах систрархов и Всадников, все вооружены, правда вразнобой, и кое-как обучены, еще почти шесть тысяч — цеховые отряды и просто землячества, вооружены кое-чем, остальные — мясо.

Грон задумчиво кивнул:

— Ладно, деваться некуда. Придется вешать на шею организацию армии. Больше это делать некому. Слава богу, у этой сволочи Элизия толковый начальник ополчения. Тысяч на десять пехоты вооружения хватит, плюс ополчение Саора — не меньше пяти тысяч. Уже сила.

Ставр усмехнулся:

— Десятитысячный отряд горгосцев слопает эту силу, даже не поморщившись.

— Вот наша задача и сделать так, чтобы они застряли как кость в глотке у горгосцев. — Он хлопнул Ставра по плечу. — Ладно, завтра собирай всех твоих просителей. Сколько их будет?

Ставр хитро прищурился:

— Да сотен пять.

Грон присвистнул.

— Тогда давай в амфитеатре Саора.

Грон смотрел на сидевших на каменных скамьях людей, и ему вдруг пришло в голову, что здесь сидят люди, которые пришли вверить свою судьбу и судьбу Элитии именно ему. Эта мысль заставила Грона вздрогнуть, и на сердце у него слегка похолодело. Он взял себя в руки и шагнул на подиум:

— Мое имя — Грон, есть ли среди вас кто-нибудь, кто не знает, кто я такой?

Трибуны молчали. Грон обвел сосредоточенные лица суровым взглядом и произнес:

— Завтра я начну создавать армию, которая будет способна вымести горгосцев с земли Элитии. Вы можете считать себя умелыми воинами или опытными военачальниками, но для меня и моих командиров все вы — ничто. Чтобы занять свое место в этой армии, каждый должен показать все, на что он способен, и может случиться так, что горшечник встанет выше Всадника, а крестьянин выше систрарха. Тот, кто не согласен, может убираться вон. У него есть время, до завтра. Тот, кто останется, должен будет принять мои условия, а как я наказываю за неповиновение, вы уже знаете. Если нет — можете узнать у моих бойцов.

Он еще раз окинул их суровым взглядом и, не дожидаясь возмущенных воплей Всадников и систрархов, резко повернулся и ушел с подиума.

К утру ушло восемнадцать Всадников и трое систрархов. Но их отряды по большей части остались. К тому же к пришедшим поодиночке селянам и цеховым отрядам ремесленников за это время набежало земляков. Потому, когда Грон устроил перепись, оказалось, что собралось почти девятнадцать тысяч. Можно было начинать.

Туман постепенно рассеивался, и издали стали доноситься крики, лязг и гул сражения. Грон кивнул Гагригду, напоминая, чтобы тот был наготове, и медленно тронулся вверх по заросшему лесом склону. Небольшой холм, за которым стояла Дивизия, весь был покрыт лесом. И Грон, перевалив гребень, двинулся между деревьями вниз к небольшой прогалине. Сзади, хрипя и соскальзывая, шагали кони трубача и троих порученцев. Когда они достигли прогалины, солнце уже разогнало туман, и картина сражения раскинулась перед ними во всей своей неприглядности.

Пару лун назад Грон разогнал Дивизию. Каждый боец, и сержант, и даже сотник получили под свое начало десять ополченцев, и начался «давильный чан» по ускоренной программе. Занятия длились почти три четверти луны. Первые десять дней люди валились с ног. Часть начала разбегаться. Через луну Грон уже имел сбитые десятки и немного слаженные сотни. Он опять собрал большую часть бойцов и начал учить сотни держать строй при движении и выставлять «ежа». Бойцы ходили в конные атаки, приучая пехотинцев твердо держать строй перед неудержимо накатывающейся конной лавой. Когда четверть назад «ночные кошки» принесли известие, что со стороны Эллора идет пятнадцатитысячный отряд, Грон решил не занимать оборону в ущельях, а пропустить их на равнину. Конечно, горгосцев можно было легко удержать на перевале одним полком, но разгромить их там было невозможно, даже если бы Грон привел полную Дивизию. Он ясно представлял, что то, что произошло на перевале Совы, было невероятной удачей, чудом, на повторение которого в ближайшие сто лет надеяться не стоило. А так как он вскоре собирался двигаться к Эллору, то, если сейчас остановить горгосцев на перевале, они позже смогут проделать то же самое с Дивизией. К тому же Грон решил попробовать, чего стоят его новые воины. Риск, конечно, был, но куда от него денешься. И вот сейчас едва слаженные сотни, стеная, сдерживали свирепый натиск горгосцев. Грон подозвал порученца:

— Дивизии, — вперед.

Поле, на котором элитийцы встретили горгосцев, было пропитано водой как губка и сейчас превратилось в грязевое месиво. Грозные горгосские колесницы утонули в грязи по ступицы, а всадники спешились и держали коней в поводу. Но несмотря на это, горгосская пехота оттеснила элитийскую фалангу к подножию дальнего холма — почва там была более сухой и каменистой, и сейчас, по идее, командир горгосцев должен был бросить в бой пять тысяч своих всадников. Грон ждал именно этого момента. За колесницей командира горгосцев зарокотал огромный сигнальный барабан. Горгосские всадники сели на лошадей и двинулись верхом через грязевую жижу в сторону подножия холма, за которым была укрыта Дивизия. Грон усмехнулся. Все было правильно. Сейчас всадники достигнут плотного грунта, собьют колонну и ударят плотной массой во фланг обороняющейся фаланге. Крайние ряды будут опрокинуты, и всадники пойдут сечь спины бегущих. Сзади послышалось всхрапывание и приглушенная ругань. Грон обернулся — возвращался порученец. Увидев, что Грон смотрит на него, он торопливо доложил:

— Командор, Дивизия готова к атаке.

Грон посмотрел на поле боя. Момент был самый подходящий. Почти вся вражеская пехота уже выбралась на твердое место, а всадников успела перебраться только половина, остальные еще тащились через грязь, сломав строй. Грон кивнул горнисту, и над лесом пронесся высокий, чистый звук. Командир горгосцев встрепенулся и, вытянув шею, уставился в сторону леса. А у опушки раздался нарастающий топот и рев: «Бар-р-ра!» Конные сотни горгосцев суматошно закружились на месте, пытаясь сбить строй и развернуться в сторону новой угрозы, но уже захлопали тетивы арбалетов, а первые шеренги склонили грозные длинные пики. Ставр со своим полком только слегка задел конников и, выбравшись из леса, развернулся и двинул в сторону горгосской пехоты. Те попытались завернуть фланг, но арбалетный залп расстроил их ряды, и в следующее мгновение «длинные пики» врезались в разрозненную толпу, сминая первые ряды и прорубаясь все дальше. Весь пехотный строй поплыл и опрокинулся обратно в грязевое месиво. Грон нетерпеливо бросил горнисту:

— На дистанцию стрельбы.

И над полем боя разнесся сигнал, по которому бойцы прорвались сквозь смешавшиеся ряды горгосской пехоты и отъехали от места рубки на сотню шагов. Засвистели дудки капитанов, и вскоре снова мерно захлопали арбалетные тетивы, собирая на поле битвы обильный урожай смертей. Когда горгосский отряд ополовинел, Грон дал сигнал двигаться в обход. К полудню полторы тысячи оставшихся в живых горгосцев, грязных как чушки, сдались в плен. К Грону привели командира. Он посмотрел на облепленное глиной лицо и приказал:

— Помыть — и к Ягу.

К началу лета они вышли на южную равнину. У Эллора горгосцы держали около семидесяти тысяч солдат, что явно было слишком для его армии, даже выросшей уже до тридцати тысяч воинов. Грон принял решение идти к южным портам и отрезать горгосцев от линий снабжения. Воины шли мимо спаленных деревень, мимо шеренг остро отточенных кольев, на которых висели почерневшие и гниющие тела людей, и сжимались кулаки, и все ярче разгоралось в сердцах пламя ненависти.

За два перехода от Сторы, порта, в котором Грон впервые ступил на землю Элитии, разведчики Дивизии обнаружили двадцатитысячный горгосский отряд. Грон отправил половину своих войск разбираться с отрядом и передал командование над ними Гагригду, а сам двинул в сторону Сомроя, главного порта на юго-западе, через который и шел основной поток войск.

Завидев издали стены Сомроя, Грон решил рискнуть и передал по колонне: «Галопом вперед». Дивизия перешла на галоп. Горгосцы опомнились, когда до ворот оставалось не больше двадцати шагов. Из ворот выбежали воины и схватились за створки, но тут же упали, истыканные арбалетными болтами, что твои дикобразы. Какой-то горгосский десятник, не разберешь — смелый или глупый, попытался остановить лаву, выстроив жиденького «ежа» из полутора десятков воинов прямо в проеме ворот, но они были сметены мгновенно. Дивизия промчалась по опустелым улицам и вылетела к пирсам, у которых загружались новыми рабами горгосские суда. Бойцы заскочили на борт галер, прямо не слезая с коней, и началась рубка. Скоро набежали горгосцы, которых в городе скопилось почти пятнадцать тысяч, Дивизию зажали на пирсах, и завязалась тяжелая и кровавая рукопашная. Но оставленные у ворот три сотни продержались до тех пор, пока не подошли элитийские тысячи. Когда от ворот послышался знакомый боевой клич и по улицам загрохотала сапогами элитийская пехота, жители валом поперли из домов, подхватив что под руку попадется, и теперь уже горгосцы оказались зажаты меж двух огней. К вечеру поверхность воды в гавани густо покрывали трупы горгосцев, а из трюмов галер вышли на свет семь тысяч элитийцев, которые не стали горгосскими рабами.

К исходу лета Грон имел под своим началом уже не менее восьмидесяти тысяч бойцов. Все южные порты были отбиты, а с севера пришло известие, что приближается Сиборн с тридцатитысячным ополчением Атлантора и двадцатитысячной ордой степняков. Венеты не выдержали зимних атак и повернули домой. Сиборн уже отбил Домеру, Роул, и горгосцы оказались отрезаны и от западных портов. Принц стягивал войска к Эллору. Но у него набиралось всего около ста пятидесяти тысяч солдат. Все шло к тому, что к зиме они покончат с войной. Короче, перспективы вырисовывались очень неплохие, пока однажды утром в палатку Грона не влетел Франк и не сообщил помертвевшим голосом:

— Эллор пал.

Грон стиснул кулак, в котором держал кубок с дожирским, а потом отшвырнул в угол искореженную посудину.

— Как это произошло?

— Точно неизвестно, — сказал Франк, — но подозревают предательство. Ходят слухи, что среди реддинов, что были с базиллисой, нашелся один, который открыл ворота. Акрополь держался почти сутки, но там было слишком мало воинов.

Грон поднялся.

— Завтра выходим к Эллору.

— Ты хочешь брать крепость со стапятидесятитысячным гарнизоном всего с восемьюдесятью тысячами бойцов? — Полог откинулся, и внутрь палатки вошел Яг.

Грон зло усмехнулся:

— Ты не веришь, что я это сделаю?

Яг серьезно кивнул:

— Верю. Но вот тебе еще новость: у Сомроя высадились войска под командованием легата императора, числом более ста тысяч, но город брать не стали, рабов ловить по окрестным деревням тоже не стали, корабли немедленно отправили обратно, а сами двинули на соединение с Лупоглазым.

Грон выругался:

— Так. Было паршиво, а стало еще паршивее.

Сердце рвалось в Эллор. Он готов был идти туда один и с голыми руками. И это, наверное, было более разумно, чем вести армию, но Грон понимал, что он является в некотором смысле знаменем этой армии, существенной частью ее силы, духа. Среди населения юга страны их называли «Барсы Великого Грона», и он не мог бросить их в преддверии неминуемых битв. А было ясно, что они близко. За зиму они уничтожили около ста тысяч горгосцев, но приход армии легата означал, что горгосцы восстановили свои силы.

— Ладно, если уже не произошло ничего непоправимого, то, я думаю, Эллор подождет. Франк, к Эллору — усиленные патрули, сами выходим на соединение с Сиборном. И еще, — он повернулся к Гагригду, — я думаю, свеженькие солдатики легата пока незнакомы с обычаем старожилов не выходить из поля зрения, кроме как отрядом в несколько тысяч человек, поэтому пошли «волчьи стаи» — пусть пустят кровь овечкам легата.

Они вышли через два дня. Каждый день марша приносил известия о том, что число горгосцев, прибывших с легатом, уменьшилось еще то на десяток, то на сотню, то на несколько сотен. К исходу четверти бойцы «волчьих стай» ехали уже не скрываясь, на расстоянии нескольких сот шагов от колонн горгосцев, те, наученные горьким опытом, скрипели зубами от злости, наблюдая за тем, как десятки стрелков подскакивали на сто шагов, залпом разряжали свое оружие и галопом уносились обратно, оставляя после себя раненых и убитых. От тяжелого, кованого арбалетного болта с булатным наконечником, выпущенного со ста шагов, не спасали ни дощатый щит с бронзовым умбоном и накладками, ни бронзовые же доспехи. Болт пробивал щит и доспехи и застревал в теле, оставляя солдата пришпиленным к щиту, как жука к планшету. Наконец горгосцы добрались до гигантского лагеря у Эллора и скрылись за его валами, рогатками и рядами кольев, и «волчьи стаи» вернулись к армии, а через два дня передовые патрули повстречали патрули Сиборна. Они стояли лагерем в соседней долине в половине дневного перехода. Грон приказал остановиться и разбивать лагерь.

Сиборн прискакал, лишь только ему доложили. Он слетел с коня и так сжал Грона в объятиях, что у него кости затрещали, потом отстранился и возбужденно заговорил:

— Командир, клянусь Эором, это была мечта! Венеты драпанули так, что оставили нам половину обоза. — Он вдруг хитро улыбнулся. — Кстати, у меня для тебя сюрприз. — Он кивнул, и из сотни, приехавшей с ним, выехал всадник и спрыгнул с коня.

Это был Сайторн. Сиборн засмеялся:

— Когда я вернулся с севера, он торчал в крепости Горных Барсов. Я двинулся на соединение с тобой, а он увязался за мной, сказал, что ему надо с тобой поговорить.

Грон обратился к Сайторну:

— Ты можешь подождать?

— Да.

— Тогда тебя проводят в мою палатку. — Грон обнял Сиборна за плечи: — Пошли, расскажешь о своих подвигах.

В своей палатке он появился только к вечеру. Сайторн поднялся со шкуры, но Грон махнул рукой:

— Сиди. — Потом испытующе посмотрел на Сайторна.

Тот вскинул голову и решительно сказал:

— Я принимаю твое предложение, Измененный.

Когда, несколько лет назад, Сайторн вошел в его комнату, вот так же гордо вскинув голову, готовый к самой мучительной смерти, Грон встретил его усмешкой и знаком отпустил охрану. Затем встал, разрезал веревки и положил кинжал рядом с его рукой. Сайторн бросил на него быстрый взгляд, но тут же отвернулся, стараясь не смотреть ни на него, ни на кинжал. Несколько минут они молчали, наконец Сайторн не выдержал и спросил:

— Как ты смог выжить, Измененный?

— По твоей милости я выпил два ведра отвара лохта и все выблевал обратно, и после того меня еще целую луну била лихорадка.

— Значит, ты знал?

Грон кивнул.

— Но почему тогда… — Сайторн несколько мгновений напряженно размышлял, потом покачал головой. — Я не понимаю.

Грон спокойно смотрел на него:

— Я хочу, чтобы ты перешел на мою сторону.

Сайторн вскочил.

— Нет! Никогда! Ни ты, ни кто другой из твоих палачей не сможете меня заставить.

Грон невозмутиво выдержал этот взрыв, потом твердо сказал:

— Сядь. — Глядя прямо в глаза Сайторну, он поинтересовался: — Значит, ты предполагаешь, что я сам беседую со всеми, кого потом отправляю своим палачам?

Сайторн непонимающе смотрел на него. Грон продолжил:

— Тебя не схватили заранее и позволили совершить то, что ты хотел, потому что так приказал я. Хочешь знать мои мотивы?

Сайторн кивнул.

— Как ты понял за последние дни, ваш Орден представляет из себя нечто отличное от того светлого образа, который вбивали тебе в голову твои наставники. Я знаю об этом намного больше тебя. Все, с кем я встречался до тебя, были мразью, считавшей, что они имеют право на все: на убийство, подкуп, шантаж, насилие, только потому, что они посвященные.

Сайторн смутно понимал, что все сказанное не намного отличается от тех истин, которые внушали ему наставники, но то, как Грон это излагал, представляло эти истины в очень неприятном свете.

— Нам дозволено многое, но лишь для блага людей, — слабо заявил он.

— Я еще не встречал людей, которым приносил благо крошеный промбой.

— Ты убил!.. — Сайторн осекся, ведь теперь он знал, что его мать убил не Грон. А тот насмешливо улыбнулся:

— Вот поэтому я и выбрал тебя. Я увидел, что в тебе еще сохранились иные чувства, кроме презрения, вседозволенности и жажды власти. Но мне нужно было, чтобы ты сам почувствовал, КАК у вас награждают за искренние порывы души. Ведь ты решил убить меня сам, не по поручению Хранителей?

Сайторн с усилием кивнул. Они помолчали, потом Грон сказал:

— Я не жду от тебя ответа сейчас. — Он наклонился и вытащил из-под стола туго набитый дорожный мешок, теплый плащ и бросил все это Сайторну, потом указал на кинжал и, достав ножны для него, негромко произнес: — Возьми. Поброди по долинам, посмотри, как живут люди и что им дало мое «грязное» знание, а если решишь принять мое предложение, подойди к воротам и покажи кинжал. Тебя проведут ко мне.

Сайторн с недоверием уставился на Грона, а тот улыбнулся и вышел из комнаты. Через полчаса Сайторн вышел за ворота крепости.

И вот сейчас он вернулся. Грон улыбнулся:

— Я рад.

В это мгновение полог палатки откинулся, на пороге вырос Франк. Было видно, что он очень измотан. Грон вскочил и усадил его на кошму у входа.

— Горгосцы вышли в сторону Роула, — заговорил Франк.

Грон внимательно слушал, и Франк продолжил:

— Их около двухсот тридцати — двухсот сорока тысяч, но главное другое, — он перевел дух, — Лупоглазый объявил, что на праздник Воскрешения возьмет в жены Толлу.

Грон скривил губы в улыбке, но Франк покачал головой.

— Он загнал в святилище Девы всех ее сереброногих и пригрозил, что, если она не согласится, он отдаст их своим солдатам, а потом принесет в жертву Магру. И она согласилась. — Франк поморщился. — Но все это напрасно, Лупоглазый уже объявил гарнизону, что в честь его свадьбы он дарит им тысячу развратных элитийских рабынь.

Грон побледнел.

— Праздник Воскрешения через четверть?

— Нам не успеть, — вздохнул Франк.

Грон скрипнул зубами.

— Какой гарнизон остался в Эллоре?

— Тысяч пятнадцать, не больше.

Грон вскочил на ноги:

— Дивизия успеет. — И крикнул в сторону полога: — Гагригд, ты уже давно там торчишь?

В ответ послышалось:

— Да, Грон, я уже приказал поднимать людей.

— Выступаем через час, — сказал Грон, — но ты остаешься с войском.

Гагригд вскинулся было, но смолчал. Когда Грон говорил ТАК, спорить с ним было бесполезно.

Конечно, арфисты все переврали.

Хитрый Упрямец никогда не имел крыльев. Среди воинов Грона не было младших сыновей богов, и их было больше тысячи, а точнее, почти три.

Грон вывел к Змеиному ущелью две тысячи семьсот сорок два бойца. Люди были измучены непрерывным шестидневным маршем. Грон остановился, посмотрел на светлеющий восток, жестом подозвал Ставра и, кивнув на белеющие камни дороги, приказал:

— Людям — шесть часов сна. За это время «ночным кошкам» заменить патруль. Будем надеяться, что сегодня никто из горгосских офицеров не будет особо проверять патрули. За полчаса до полудня, приспустив пики, чтоб они смотрелись не длиннее горгосских, церемониальным строем пройдете через Досониевы ворота — а ну как примут еще за одно подразделение, спешащее на церемонию, — и поднимитесь к площади у ворот акрополя. Если я в течение часа не открою ворота — уводи людей.

Грон полоснул тяжелым взглядом, предупреждая несогласие, и, повернув коня, двинулся вверх. Через несколько минут только сыпавшиеся камни указывали на то, что где-то наверху движется всадник. Ставр тряхнул своей знаменитой гривой, махнул рукой, подзывая Франка, и, спешившись, двинулся к выходу из ущелья.

Грон в полной темноте поднимался по крутому склону ущелья, он помнил этот путь еще со времен базарной стражи. Тропка была еле намечена, но Хитрый Упрямец, как обычно, каким-то шестым чувством угадывал, куда ставить ногу. Он тоже порядком подустал, но шел резво, и дыхание было спокойным, и Грон в который раз удивился, сколько силы и выносливости было в этом животном странного черно-серебряного окраса и несносного характера. Когда Грон перевалил через хребет, уже совсем рассвело. Он быстро спустился по террасам Сада сереброногих и, остановив коня у зарослей мирта, спешился. Стена акрополя была не более чем в сотне шагов. Первоначально он думал оставить Хитрого Упрямца и, переодевшись в маскбалахон «ночной кошки», подняться по каменной кладке. Как прорваться к воротам и открыть их, а главное, как удержать их открытыми, пока не промчатся мимо, грохоча копытами, знаменитые «длинные пики» Дивизии, он не представлял. На протяжении всего марша эта мысль ныла в его голове, как застарелая заноза. Эта и еще одна. Он чувствовал себя как Авраам, убивающий сына своего Исаака. За малым исключением. Он знал, что над ним не было Бога, у него не было веры, зато были все основания для уверенности в том, что все, кто с верой и желанием следует за ним, на этот раз будут жестоко обмануты. И в конце пути их не ждет ничего, кроме смерти. Именно поэтому он был сейчас один. Гарнизон Акрополя, по его прикидкам, насчитывал не менее десяти — одиннадцати тысяч человек, и все они будут стоять в полном вооружении на широкой, мощенной мрамором площади между храмами и дворцом базиллиуса, кроме того, на церемонии, несомненно, будут присутствовать все высшие офицеры, жрецы и, по-видимому, коллаборационисты, так что помочь ему могло только чудо. А чуду все равно, сколько человек примут в нем участие, один или сотня. Зато в случае провала погиб бы только он один. А поскольку Грон твердо решил идти ва-банк, он шел на приступ пятнадцатитысячного гарнизона вооруженный, по существу, лишь собственным нахальством и некоторым опытом в сотворении чудес. И дай бог ему удачи. Аминь!

Грон отошел подальше в сад, сел и привалился к стволу груши. Все это время у него где-то глубоко внутри теплилось странное чувство, что и на этот раз все обойдется. Может, это был самообман — человеку свойственно надеяться на лучшее, но тем не менее… Грон прикрыл глаза и расслабился. Раньше, когда ничего не приходило в голову и он чувствовал, что мозги закипают от неудачных попыток найти выход, он частенько забирался в укромный уголок и старался выкинуть из головы все тяжелые размышления, позволить мыслям бродить где-то по периферии сознания, и частенько случалось, что ответ приходил как бы сам собой.

Он очнулся от громких голосов. Солнце стояло почти в зените. Грон выругался про себя: тяжелый переход сыграл с ним злую шутку — он заснул. Голоса приблизились. Грон вскочил и, подобравшись к миртовым зарослям, осторожно высунулся и посмотрел в сторону, откуда неслись голоса. Увиденная картина заставила его яростно стиснуть зубы. У Ключевого павильона расположились на отдых полсотни горгосских солдат. Как он мог упустить из виду, что горгосцам плевать на запреты элитийцев! Около дюжины солдат с громкими криками носились по саду, пытаясь поймать Хитрого Упрямца. Видимо, они только что его обнаружили, потому что командир этой полусотни, озабоченно осматривая сад, что-то приказывал десятникам. Догадаться, о чем он говорил, не составляло труда. Оседланный конь с полным снаряжением «длинной пики» Дивизии показывал лишь одно — где-то рядом прячется всадник, а может, даже и сама Дивизия. Для Грона это означало, что времени у него нет. Ни о каком скрытном подъеме теперь не могло быть и речи. Он еще раз выругался — все рушилось, и тут его как молнией ударило. Он внимательно осмотрел Ключевой павильон. Тот был построен совсем недавно, когда Толла организовала своих сереброногих и приказала разбить сад, куда имели доступ только женщины. Именно тогда был построен этот ступенчатый павильон, прямо над ключом нимфы Галлели. Но сейчас Грон видел перед собой лестницу, ведущую прямо на стену акрополя. Черт, если бы догадаться заранее, тут можно было бы провести сотню всадников, и все проблемы решились бы в одно мгновение. Но он был один…

Грон свистнул, и Хитрый Упрямец, до этого с шаловливым видом носящейся по саду, ускользая от охотников, развернулся и помчался к нему, стоптав мимоходом троих ловцов. Грон хлопнул в ладоши и крутанул кулаком над головой, показывая коню, что тот должен сделать. Хитрый Упрямец прибавил ходу, подскочил по дуге левым боком, и Грон на ходу запрыгнул в седло. Послышались сердитые крики, но конь перешел на галоп и помчался прямо сквозь толпу солдат. Грон судорожно прикидывал расстояние до ступенчатой крыши павильона — второй попытки не будет, а на каждом уровне конь сможет сделать не более двух-трех шагов. Посыл! Два шага, посыл! Еще три шага, посыл! И Хитрый Упрямец ступил передними копытами на стену. Задние ноги царапнули по каменной кладке, и конь вскарабкался на стену. Грон выровнялся в седле и поднял глаза. Прямо ему в лоб летело вращающееся блюдо, в котором, звеня, перекатывался какой-то обруч с повязанной на нем золотой парчовой лентой. Грон вытянул руку и отбил блюдо, но обруч выскользнул и наделся ему на руку. Снизу донесся многоголосый вскрик, и Грон обнаружил, что стоит на гребне стены, прямо над Дорогой Богов, под прицелом глаз всех присутствующих на церемонии. Счет шел на секунды. Грон бросил коня вперед.

Хитрый Упрямец мчался по лестнице как ураган, но Дорога Богов обрывалась впереди террасой высотой в четыре человеческих роста, и ни один конь не мог спрыгнуть с нее, не поломав ноги. Грон, повинуясь какому-то озарению, сорвал аркан с крюка у седла и, не замедляя бешеного аллюра, раскрутил и метнул его на руку огромной статуи Матери-солнца, простирающей свою мощную длань над мрамором храмовой площади, и в тот момент, когда Хитрый Упрямец с полным доверием к всаднику оторвал передние копыта от полированного туфа Дороги Богов, Грон отчаянным движением натянул прочную веревку, изо всех сил стиснув ногами бока коня. В нижней точке траектории Грон почувствовал, как зазвенели сухожилия и затрещали кости, но конь уже грянул копытами, запнулся, но выровнялся и продолжил сумасшедшую скачку к воротам. Навстречу вывернулись трое в шлемах, увенчанных красными перьями. Это были «золотые плечи» — лучшие воины Горгоса. Грон почувствовал, как по шлему и по плечам грянули стрелы, добрая сталь выдержала, но от удара он чуть не вылетел из седла. Его опрокинуло назад, он поймал болтающуюся пику и еле успел развернуть ее острием в сторону одного из золотоплечих, и тут Хитрый Упрямец чуть повернул и прыгнул. Грон метнул пику, и она прошла прямо над щитом, пробив верхнюю часть нагрудника и войдя в незащищенное горло. Грон выпустил древко и, почувствовав, как передние копыта коня с хрустом вошли во что-то очень непрочное, вроде человеческой грудной клетки, выхватил меч из-за спины и рубанул последнего, как успел, поперек. Удар получился.

На глазах у всего гарнизона одинокий боец из «длинных пик» как на крыльях слетел с огромной стены и, ни на мгновение не задержавшись, промчался сквозь золотоплечих, оставив после себя три трупа: один был насажен на пику, как жук на булавку, второй, с проломленной грудной клеткой, сполз по боку коня и сложился у передних копыт точно кипа грязных тряпок, а третий просто распался на верхнюю и нижнюю половины. Эффект был убийственный. Все окаменели. Лишь один какой-то толковый гвардеец попытался выстроить латников перед воротами, но те, увидя результаты предыдущей схватки, бросились врассыпную. Однако пятеро упрямо остались на месте, выставив копья. Грон скрипнул зубами. Пика осталась позади, в теле одного из золотоплечих, а мечом не достать, копья длиннее. Он выпустил поводья и сунул руки в седельную сумку. Сюрикены привычно скользнули между пальцев. Бросок был аховый, больше чтоб испугать. Но сегодня боги явно были на его стороне: из восьми звездочек шесть, блестя на солнце отточенными лучами, нашли свою цель, поразив четверых. Хитрый Упрямец, уловив брешь на месте падающих копейщиков, рванул вперед и прыгнул. Грон дотянулся мечом до последнего оставшегося в живых и хлестким ударом рубанул по открытому горлу. Голова, кувыркаясь и разбрасывая струи крови, взмыла вверх. Тело постояло еще несколько мгновений, испуская фонтан из обрубка шеи, потом рухнуло. Это оказалось последней каплей. Стража у ворот кинулась в стороны. Грон спрыгнул с седла, в два прыжка подскочил к воротам, уперся плечом в тяжеленный воротный брус и, напрягая натруженные мышцы, вытянул брус из скоб. Его повело, но он извернулся и сбросил брус у стены, вдоль прохода, и потянул за створки. Ворота, скрипя, начали открываться, снизу, от подножия холма, послышался нарастающий топот. Бегущие к нему солдаты притормозили. А когда, заглушая топот, снизу раздался грозный боевой клич Дивизии: «Бар-р-ра-а-а», солдаты, распихивая друг друга, рванули назад. Из налетающей в туче песка конной лавы послышались резкие хлопки арбалетных тетив, потом перед тучей песка заблестели хищные жала пик, и первая шеренга всадников страшной Дивизии влетела внутрь акрополя. Не готовые к бою, пришедшие на праздничную церемонию солдаты были застигнуты врасплох одиноким всадником, который показал, на что способны «длинные пики», поэтому, когда внутрь ворвались тысячи этих дьяволов, о сопротивлении никто не думал. Горгосцы падали на колени и прыгали со стены. Но Грон этого уже не видел, он вытер лоб, тряхнул дрожащими руками, вскочил на коня и рванул вперед, во внутренние покои храма Матери-солнце, ибо место первой жрицы было там. Перед самым храмом «золотые плечи» сомкнули ряды и попытались задержать атакующих. Спешившиеся, ибо лестница Дороги Богов была слишком крута, бойцы Дивизии остервенело рубились, но золотоплечие доказывали, что недаром считаются лучшими бойцами Горгоса. Грон направил Хитрого Упрямца вверх, по ступеням. Тот возмущенно фыркнул, но стал подниматься, раздраженно клацая зубами и кусая всех, кто неосторожно оказывался в пределах досягаемости. У края лестницы из толпы вывернулся Франк:

— Она там, ее уволокли вслед за Лупоглазым.

Грон бросил щит под ноги коню и требовательно протянул левую руку:

— Меч.

Франк быстро сунул свой. Хитрый Упрямец вздрогнул от удара пятками и, почувствовав близкую схватку, рванул вперед. Набрав скорость за десять шагов, Грон свистнул, бойцы прянули в сторону, и обученный конь прыгнул вперед, молотя коваными копытами. Грон почувствовал, как под брюхом Хитрого Упрямца что-то хрустнуло, и резко рубанул по сторонам обеими руками. Такой удар разваливал пополам даже тяжелый, обитый бронзой колесничий щит. Попавшие под мечи кусками посыпались на плиты. Конь рванул вперед, опрокидывая потрясенных золотоплечих, и в следующее мгновение в образовавшуюся брешь бросились бойцы. Сзади на круп шмякнулось что-то тяжелое и послышался возбужденный голос Франка:

— Быстрее, они, наверное, в Купольном зале.

— Черта с два, или я плохо знаю твою сестру, или она уже рубится у святилища Девы. Этим тупым горгосцам не стоило бы забывать, что она не всю жизнь провела в золотой клетке наследницы трона.

Грон резко дернул поводьями, галереи храма явно не были рассчитаны на то, что по ним будут галопом носиться всадники. Они с грохотом обрушились по лестнице Восхода и несколькими скачками пересекли внутренний двор. Святилище Девы было за стеной. Грон и Франк подтянули ноги и прямо с седла прыгнули на стену. Франк окинул взглядом представшую перед ними картину и хмыкнул:

— Ты, как всегда, прав, Старейший, самое время вмешаться.

Грон указал подбородком в сторону дальнего угла двора, Франк кивнул, и они побежали по стене.

Их заметили, только когда они уже спрыгнули со стены. Большая часть золотоплечих наседала на десяток сереброногих, удерживающих вход в святилище, так что с принцем было только четверо, для них двоих все равно что ничего… Видимо, эти четверо сами думали так же, потому что заорали как резаные. Франк метнул сюрикены, и двое рухнули на камни двора, однако оставшиеся с белыми от ужаса лицами шагнули вперед, выставив мечи. Грон отбил неуклюжий выпад и врезал по виску рукоятью меча, Франк был менее великодушен. Увидя, что он остался один перед двумя «богами смерти», Лупоглазый выпустил меч, судорожно всхлипнул и осел по стене. Грон остановился у бесчувственного тела, и уперев острие меча в ямку под горлом принца, повернулся к бегущим к ним золотоплечим:

— Если вы не остановитесь и не бросите оружие, он умрет.

Бегущий впереди воин со знаком командира на левом плече сделал еще несколько шагов, потом до него дошел смысл сказанного, и он, резко затормозив, вскинул руки, останавливая остальных. Все застыли. От входа в святилище раздался гневный женский крик:

— Убей его, Грон!

Командир золотоплечих удивленно вскинул брови и торопливо заорал:

— Бросить мечи, всем бросить мечи, — и первым швырнул свой под ноги Грону, после чего опустился на одно колено и срывающимся голосом произнес — Вверяю вам жизни моего господина и моих солдат.

От шеренги сереброногих отделилась фигура в накидке подружки невесты и побежала к коленопреклоненному командиру золотоплечих. Воздев меч, Франк хмыкнул и, одним движением кисти вытянув из-за пояса туго свернутый боевой хлыст, выбросил руку вперед. Хлыст резко хлестнул по руке разъяренной сереброногой.

— Ай.

Она остановилась, придерживая другой рукой покрасневшую от удара кисть.

Из строя сереброногих раздались возмущенные возгласы.

Беллона закричала:

— Да как ты смеешь, сопливый мальчишка!

Грон заметил, как напряглись плечи Франка, но он справился с собой и спокойно ответил:

— Они сдались, моя сладкая, а Дивизия не воюет с поверженными. — Он рассмеялся и добавил: — Я вот жду не дождусь, когда так же поступишь и ты.

От этой шутки всем стало легче. В это мгновение распахнулась калитка, и во двор ворвались бойцы Дивизии во главе со Ставром. Увидев Грона живым и невредимым, он просиял и, бросившись к нему, закричал:

— Внутренний двор весь в наших руках, горгосцы сдаются пачками. Около двух тысяч золотоплечих забаррикадировались в рабском бараке и конюшнях, но долго они не продержатся, к воротам валом валит ополчение. Победа!

Грон повернулся к командиру золотоплечих:

— Я думаю, вам стоит приказать своим бойцам сдаться.

Тот поднялся с колен, бросил сумрачный взгляд на валявшееся в ногах Грона тело принца.

— Я могу быть уверен, что им оставят жизнь?

Грон кивнул. Золотоплечий стянул перевязь меча, бросил под ноги и, сгорбившись, двинулся к калитке. В этот момент появилась ОНА. Грон знал, что она любит эффектные штучки, но в этот раз… Когда она, пригнувшись, чтоб не повредить высокую прическу, шагнула из сумрака святилища во двор, быстро заполнившийся бойцами, ополченцами-элитийцами, жрецами и неизвестно откуда возникшей толпой горожан, каждый почувствовал, что его непреодолимо тянет опуститься на колени и восторженно заорать, но она шла в полной тишине. Грон почувствовал, что у него тоже отвисла нижняя челюсть, разозлился и, нарочно отвернувшись от приближающейся Толлы, стянул с головы шлем и ладонью утер блестевшее от пота лицо. Шаги остановились рядом с ним, потом раздался скрип песка и многоголосый изумленный вскрик. Грон резко обернулся и замер. Толла стояла перед ним на коленях, склонив голову, и на поднятых руках протягивала ему белоснежную девичью «перистальку». Это было уже слишком. Грон наклонился и зло зашептал:

— Ты что, Зеленоглазая, с ума сошла?

Она медленно подняла голову, и он увидел в ее глазах торжество. Грон понял, что влип, где и когда, пока неясно, но влип на полную катушку, а Толла улыбнулась и вполголоса ответила:

— Я всего лишь заканчиваю брачную церемонию, муж мой.

Грон ошалело уставился на нее. А она вполголоса продолжала:

— Ты загасил девичье пламя в моей чаше предков, и на твоей руке мой обруч-оковы. Тебе осталось принять лишь мой символ девичьей чистоты, к тому же только ты можешь дать честный ответ перед богами, что сам лишил меня девственности. — Она улыбнулась так, что Грон возблагодарил богов, что надел тугую набедренную повязку, и промурлыкала: — Ну же, воин, заканчивай церемонию.

Грон прикрыл глаза, вспомнив тот странный поднос, чуть не засветивший ему в лоб на гребне стены, потом медленно протянул руку и сжал пальцами тонкую шелковистую материю. Со всех сторон: во внутреннем дворе, на карнизах и галереях храма, а потом на площади акрополя и дальше по всему Верхнему городу — раздался восторженный крик. Толла гибким движением поднялась на ноги и протянула руки Грону, он стиснул их так, что она вскрикнула, и, притянув ее к себе, заорал ей в ухо, стараясь перекричать нескончаемые радостные вопли:

— Будь я чуть суевернее, я решил бы, что вся эта история с горгосским вторжением затеяна тобой, вместе с твоей Матерью-солнцем, с одной-единственной целью.

Она высвободила руки, обхватила его за плечи и мстительно впилась зубками в мочку уха. Несмотря на боль и дикую усталость, Грон почувствовал, как его обдало жаркой волной. Он сердито отстранился, поднял ее на руки и, сопровождаемый нескончаемыми криками, понес сквозь толпу, а она, уютно устроившись на его руках, вдруг прошептала:

— Разве можно быть в чем-то уверенным, когда за дело берутся две женщины? Тем более когда одна из них богиня, а вторая гетера.

Брат Эвер снова стоял у огромных двустворчатых дверей. Как и в прошлый раз, он не знал, что ждет его за этими дверями. Измененный по-прежнему жив. А Хранитель Порядка мертв. Брат Эвер содрогнулся, припомнив страшных всадников, ворвавшихся внутрь акрополя, когда он стоял рядом с раздраженным Хранителем Порядка и братом Траггом, духовником принца. Их миссию нельзя было считать полностью выполненной. Принц отказался удавить эту красивую стерву, ту, которая жила с Измененным. Брат Эвер скривился. Боже, если у нее родится ребенок, что это будет за чудовище? Потом внутрь ворвались ЭТИ создания Измененного, его меч, его копье — и пошла резня. Брат Эвер поежился. Там он еще раз убедился, что все, что ему говорили об Измененном, — истинная правда. Люди не могут сражаться с таким неистовством!

Вдали послышались чьи-то размеренные шаги, но брат Эвер, захваченный своими жуткими воспоминаниями, не повернул головы.

Брат Трагг кинулся вниз, к принцу, и сгинул в водовороте битвы. Как рассказал один из золотоплечих, чудом выбравшийся из Эллора, его зарубил один из оставшихся в живых реддинов, которых выпустили из храмового подземелья, куда их запер бывший командир. Брат Эвер вздохнул. Столь великий человек, каким был Хранитель Порядка, погиб, а это ничтожество выжило. Он вспомнил, какой ужас охватил его самого, когда один из этих неистовых чудовищ направил в их сторону свое страшное оружие, он закричал и упал на холодный камень портика, закрыв голову обеими руками, а Хранитель Порядка зашатался и рухнул, пробитый навылет двумя странными короткими стрелами. Брат Эвер испустил судорожный стон. В этот момент двери дрогнули и поползли в сторону.

На этот раз пустовало два трона. Кроме трона Хранителя Порядка, как и в прошлый раз, пустовал трон Хранителя Творца. Брат Эвер преклонил колени.

— Встань, брат Эвер.

Он поднял глаза. Хранитель Закона ласково смотрел на него. Это было невероятно.

— Совет Хранителей рассмотрел степень твоей вины в том, что очищение зараженной земли не завершилось успешно. — Он сделал паузу. — Ты полностью оправдан. — Хранитель Закона поднялся и, подойдя к нему, наложил ладони ему на голову: — Мы знаем, что ты был самоотвержен, выполняя свой долг. Нет твоей вины в том, что степняки последовали за Измененным, ты прибыл слишком поздно, чтобы что-то сделать. Нет ее и в том, что, прибыв в столицу Элитии, ты не смог предотвратить разгром. Не твоя вина и в том, что трусливый легат обменял святое предначертание Творца на жизнь своего никчемного принца и возможность покинуть пределы Элитии. Они были слишком испуганы Измененным, а с гибелью Хранителя Порядка и брата Трагга некому стало предотвратить столь пагубный шаг. Ты мужественно исполнял свой долг и ревностно служил Творцу, и ты достоин награды.

Брат Эвер с удивлением увидел, что все Хранители встали, а Хранитель Власти шагнул в Круг Правды. В руках у него была маска и мантия Хранителя Порядка. Все это было похоже на чудо. Зазвучали торжественные ноты гимна, и Хранитель Закона принял из рук Хранителя Власти знаки достоинства Хранителя и накинул мантию на плечи брата Эвера.

— Именем Творца и по велению Совета Хранителей возведен в сан Хранителей брат Эвер из Тамариса, заслуживший сию честь ревностным служением делу Ордена. И да свершится воля его, Эвей!

И все Хранители громко возвестили:

— Эвей!

Когда брат Эвер пришел в себя, то обнаружил, что сидит на до сего момента пустующем троне Хранителя Порядка, а Хранитель Власти, обращается к нему:

— …брат Эвер, совершить сие во славу Творца и Ордена?

— Чего? — ошалело переспросил брат Эвер.

Хранитель Власти нахмурился.

— Тебе поручается покинуть Твердыню и отправиться в Элитию, а возможно, и в Атлантор, дабы предстать перед Измененным и предложить ему перемирие на пять лет.

Брат Эвер изумленно посмотрел на Хранителя Власти и сдавленно произнес:

— Мир с Измененным?!

Хранитель Власти фыркнул и отвернулся, а Хранитель Закона успокаивающе произнес:

— Пойми, орден обескровлен, скажу более, брат Хранитель, мы на грани того, что о нас станет известно массам низших. Мы не в состоянии продолжать войну. К тому же мы не собираемся соблюдать предложенные ему условия, кто может обвинить нас в том, что мы обманем Измененного? Но мы сделаем это тогда, когда будем способны навсегда уничтожить его и вернуть наш мир на путь, предначертанный Творцом. А до этого мы должны обезопасить себя. Пусть он думает, что сумел напугать нас.

Когда брат Эвер покинул совет, Хранитель Власти брезгливо поджал губы:

— Вы думаете, он сможет добраться до Измененного и вернуться обратно?

Хранитель Закона пожал плечами:

— Посмотрим. До сих пор он демонстрировал умение выживать в самых невероятных обстоятельствах, чего стоит только его побег из захваченного степняками Герлена. К тому же нам не так уж нужно, чтобы он возвратился, достаточно, если он доберется только туда.

Три луны спустя новоиспеченный Хранитель Порядка вышел из огромных двустворчатых дверей Тронного зала и, вытерев лоб дрожащей рукой, двинулся по коридору столь памятного ему дворца, все еще не веря, что ему позволили уйти. Он спешил поскорее покинуть эти внушающие ужас стены. А в оставшемся за его спиной Тронном зале Яг повернулся к стоящему у правого подлокотника трона базиллисы Грону и скептически вопросил:

— И ты веришь ему, Грон?

Грон только усмехнулся:

— А что скажет стратигарий?

Франк поджал губы и жестко произнес:

— Ложь.

Грон развел руками:

— Как я могу не доверять мнению столь опытных людей?

Все рассмеялись, а Грон задумчиво произнес:

— Угадайте, что меня больше всего обнадежило в этом посланце?

Все выжидательно посмотрели на него.

— Это брат Эвер из Тамариса.

— Я догадался, — заметил Яг.

— Он следовал за мной с первых дней моего появления в этом мире и, несмотря на отчаяные усилия, ни разу не преуспел. Зато показал великолепную способность к выживанию. Ведь он был обречен даже по их законам. Не говоря уж о том, что он не выполнил порученного, — никто, коснувшийся Измененного, не имеет права жить, чтобы ненароком ни запятнать чистоту посвященных. А он не только выжил, но и вознесся до высшего ранга.

— И что? — нетерпеливо отозвался Франк.

— А ты подумай, что можно сказать об эффективности организации, в которой на высшие посты выдвигаются люди, единственным талантом которых является умение выживать?

Все некоторое время размышляли над его словами, потом Сиборн задумчиво произнес:

— Потому-то ты и дал ему утвердительный ответ?

Грон отрицательно покачал головой:

— Нет. Просто у меня сейчас нет ни сил, ни желания продолжать эту войну, и есть масса более важных дел, чем плыть за три моря, чтобы попытаться пролезть в их Твердыню. Но я буду готовиться. И когда буду готов и решу, что настало время, то сегодняшнее обещание меня не остановит.

Яг облегченно вздохнул:

— Я уж испугался, что ты со своим дурацким правилом всегда держать слово и на этот раз упрешься как буйвол.

Грон скорчил шутливую обиженную гримасу:

— Яг, неужели я выгляжу таким глупым?

Все расхохотались, а Грон вздохнул:

— Во всяком случае, мы живы, молоды и победили, так что кончай болтать, у нас еще куча дел.

Толла встала с трона, и все двинулись к дверям из Тронного зала.