Сегодня Клунг поднялся еще затемно. Вообще-то он вставал рано всегда. Рабы-хермы, ухаживавшие за священным оазисом, и послушники, отряженные жрецом-распорядителем на скотные работы, частенько могли видеть, как сутулая, долговязая фигура Рта Сха, шаркая ногами, неторопливо ковыляет через темный колодец внутреннего двора, в который еще не проникли скудные лучи восходящего светила. Впрочем, в этом затерянном в песках огромном храме, скорее напоминавшем город, чем отдельное, хотя и очень большое здание, мало кто обращал внимание на что-то, не относящееся к его непосредственным обязанностям. Служение Сха, великому и мудрому Отцу-змее, не терпит суеты (как, впрочем, и нерасторопности тоже). Так что когда кто-то замечал согбенную фигуру в черном балахоне, то просто равнодушно отводил глаза. Все на этом свете одинаково ничтожно пред божественным ликом Сха. Что сам Рот Сха, что последний херм-золотарь. Их жизнь и смерть, страдание и благоденствие в Его руках. Как угадать, кто счастливее — блистательный фстрат, повелитель богатой провинции, или херм-лопата, если первый каждую ночь ворочается в своей роскошной постели, в страхе прислушиваясь, не раздастся ли под окнами топот копыт гонца, примчавшегося из сердца Хемта — великолепного Фивнесса — с намотанным на руку золоченым витым шнурком-удавкой, а второй, наломавшись за день и набив брюхо пареной перловой крупой с золой вместо соли, спит без задних ног на своей драной подстилке?

Однако обычно ранний подъем Клунга был вызван тем, что его старые кости к утру начинали ныть, словно ощущая и здесь, в самом сердце иссохшей пустыни, неизбывную предутреннюю сырость, бывшую столь привычной в далекие времена его служения в Горном храме. Тот храм был вырублен в скальном массиве под водопадом. Столь необычное расположение было вызвано тем, что храм тот одновременно служил и местом, куда весь год, до прихода каравана из Фивнесса, свозилась добыча из окрестных золотых рудников. Так что сырости там хватало. И, судя по всему, за те пятнадцать лет, что он служил в Горном храме, она успела настолько пропитать все поры его тела, что теперь каждое утро, примерно за час до рассвета, он поднимался и, не вызывая послушника, собственноручно растапливал жаровню. А затем усаживался над углями, придвинув поближе распухшие от артрита колени и улавливая жар растопыренными пальцами. Но сегодня у Рта Сха была более веская причина подняться пораньше. Предстоял особенный день. Вчера приехали гости, которых он давно ждал. Они прибыли в храм еще днем, около полудня. Но долгое путешествие через пустыню утомительно даже для человека, привычного к местному климату. Что уж говорить о гостях, прибывших из такого далека. Поэтому Клунг не стал назначать встречу в день прибытия, а послал сообщение, что Рот Сха примет гостей завтра, сразу после утреннего Возглашения Величия. Так что нынешний утренний подъем не имел никакого отношения к ноющим суставам (во всяком случае, Клунгу очень хотелось так думать).

Сегодняшнее утро Рта Сха началось с парной бани. Целый час он сидел в плотном кожаном мешке, в который по длинному медному колену поступал ароматный пар из котла, наполненного ключевой водой, редкими травами, толченым янтарем и серебряными монетами. После парной телом господина занялся толстый евнух с сильными руками. Когда он закончил, преподобный Клунг чувствовал себя словно петрушка в салате. Еще и от того количества оливкового масла, которое евнух-массажист не просто втер, а прямо-таки вбил в его кожу. Затем последовала маска из целебной глины, педикюр и облачение. Уже месяц как было объявлено, что в один из дней Перевала лета Рот Сха лично отслужит одно из Возглашений Величия Сха. Поэтому за глинобитными внешними стенами Храма вот уже полторы луны скапливались паломники. К настоящему моменту в палаточном лагере их уже было более восьми тысяч душ. А вчера утром, когда высланный навстречу гостям разъезд храмовой стражи принес весть, что к полудню гости достигнут пределов Храма, Старшим глашатаем было объявлено, что Рот Сха избрал для личной службы следующее утреннее Возглашение.

Когда Хранитель облачений опустил на чело Клунга массивный золотой обруч с изображением вздыбленного Отца надо лбом, Рот Сха повернулся к полированной бронзовой пластине вделанной в стену рядом с аркой двери, окинул себя придирчивым взглядом и удовлетворенно кивнул. Парадное облачение Рта Сха весило в общей сложности почти сорок стоунов, и вынести в нем трехчасовую службу было бы нелегкой задачей даже для молодого и здорового человека. Но Клунгу было важно показать гостям, что он еще вполне в силе. Просто высокий пост, для того чтобы вести разговор на равных (а именно так он и собирался вести разговор), в его глазах ничего не значил. Необходимо было и виртуозное владение искусством интриги (без чего, как все понимали, невозможно было подняться до столь высокого поста в иерархии Сха), и достаточное физическое здоровье. Поскольку затеваемая интрига, с одной стороны, должна была занять довольно длительное время, а с другой — иметь крайне ограниченный круг посвященных, обе стороны должны были иметь основания надеяться, что влияние случайностей, связанных со здоровьем этих посвященных, будет сведено к минимуму. И сейчас, после столь длительной и сложной подготовки, Клунг чувствовал себя в силах провести утреннее Возглашение таким образом, чтобы у гостей (которые, естественно, были приглашены на службу) не осталось никаких сомнений в его отличных физических кондициях. Жрец еще раз придирчиво окинул взглядом свое отражение и величественно кивнул. Старший распорядитель, уже половину боя переминавшийся с ноги на ногу в проеме двери, торопливо обернулся и махнул церемониальным платком. По этому знаку на хорах Храма гулко заревели рога, а церемониальные служки загремели трещотками, этим божественным звуком возглашая появление пусть и не самого Отца (он-то, наверное, смог бы объявить о себе и без помощи погремушек, вытесанных из благородного нефрита), но уж во всяком случае лица, ближайшего к Нему. Рот Сха выждал еще мгновение и шагнул вперед, совершенно не почувствовав своих больных суставов. Да, пожалуй, несмотря на тщательно культивируемую среди иерархов и послушников легенду о скромности и безыскусности жития Рта Сха стоит подумать над тем, чтобы почаще отдавать свое тело в умелые руки этого евнуха… Трапезу накрыли в Приделе водяных змей. Гостей провели северной колоннадой, а сам Клунг, сбросив тяжкое облачение, к концу службы уже ощутимо клонившее его к земле, и совершив скорое омовение, добрался до Придела по подземной галерее. Он должен был появиться перед гостями уже умытый и по-прежнему свежий, запоздав лишь слегка и продемонстрировав тем самым, что долгая трехчасовая служба не слишком его утомила.

Когда он неторопливым, но по-молодому упругим (несмотря на гудящие ноги) шагом вошел в Придел, гости еще омывали руки в поднесенных каждому из них золоченых чашах с водой, ароматизированной мускусной эссенцией. Клунг поднял обе руки в традиционном приветствии, характерном для местности, из которой прибыли гости, а те склонили головы, прижав обе ладони к левой стороне груди, как это было принято среди народа Хемта. Клунг помедлил мгновение и заговорил торжественным голосом:

— Я рад, что вы откликнулись на мое приглашение и доставили себе труд совершить столь долгое и многотрудное путешествие, дабы выслушать мои скромные предложения.

Старший из присутствующих согласно наклонил голову.

— Мы счастливы видеть и внимать Рту Сха, известному своей мудростью далеко за пределами Хемта.

Оба едва заметно скривили губы в намеке на улыбку, как бы показывая, что воспринимают эти фразы всего лишь как формальность, пусть и обязательную. После чего Клунг сделал радушный жест в сторону накрытого стола и, сделав шаг вперед, опустил свой сухопарый зад на приготовленное для него место…

Первые полчаса беседа вертелась вокруг довольно безобидных тем. Младший из гостей оказался неплохим знатоком фалеристики. Так что жрец получил немалое удовольствие, подробно обсудив с ним тонкости изменений в изображении грифа на нагрудной бляхе горгосского центора от эпохи Гнарга I до падения Горгоса. Впрочем, Клунгу было понятно, что подобный выбор сопровождающего в первую очередь имел целью показать ему, что, несмотря на тяжкие удары, полученные Орденом от Измененного, его силы и умения отнюдь не утеряны…

Спустя полтора часа, когда гости отдали должное изысканным блюдам и слуги, внеся кувшины с легким вином и подносы со сладостями, наконец оставили их одних, жрец решил, что настало время для серьезного разговора.

— Не соблаговолит ли мой уважаемый гость сообщить мне, что думают в Ордене по поводу Корпусных школ?

Губы старшего из гостей тронула легкая улыбка.

— Мы предполагали, что ваша обеспокоенность вызвана в основном деятельностью Измененного именно в этом направлении. Поэтому я готов со всей ответственностью заявить, что Орден полностью разделяет вашу тревогу. — Гость сделал паузу, многозначительно глядя на собеседника. — Семнадцать лет назад, когда Измененный только разворачивал свою деятельность в этом направлении, мы уже пытались обратить внимание многих на всю опасность его попыток, но нас мало кто послушал. И вот время показало, что наши предостережения имели достаточные основания.

Клунг согласно наклонил голову:

— Да, вы правы. Многие совершили эту ошибку. Я и сам тогда не был склонен придавать слишком большое значение этому требованию Измененного. Конечно, в то время от меня мало что зависело, но, должен признать, позиция нашего прежнего Верховного, считавшего эту уступку неожиданно легким способом избежать вторжения Корпуса, полностью соответствовала моему пониманию ситуации.

Гость кивнул уважительно-понимающе, как бы показывая, что оценил откровенность собеседника.

— Увы, в то время подобной позиции придерживалось большинство из тех, к кому мы обратились за поддержкой. Но сейчас, я думаю, вам стало более понятно наше стремление ограничить распространение того, что мы называем «грязным знанием».

Клунг с трудом сдержал ехидную усмешку. Ну конечно, вот только если бы Орден еще не присвоил себе право самолично определять, что причислять к «грязному знанию», а что нет. Один из его предшественников на посту Рта Сха был удушен убийцами Ордена именно за покровительство тому, что Орден посчитал «грязным знанием». И если бы те времена благодаря Измененному (вот ведь какой парадокс) не канули в прошлое, никому в Ордене не пришло бы в голову отправлять в Храм представительную делегацию по первому же зову Клунга. Поэтому жрец не удержался от легкой шпильки:

— Увы, тогда еще мы были не столь полно знакомы с опытом и мудростью Ордена, как, скажем, жрецы Магр…

Гость усмехнулся, показав, что намек понят, а хозяин между тем продолжал:

— Так вот, сегодня мы вынуждены признать, что предостережения Ордена по поводу Корпусных школ имели под собой все основания. И в настоящее время мы полностью разделяем мнение Ордена, что с этими школами надо что-то делать. — Тут Клунг дал волю эмоциям: — Эти мерзкие гнездовья греха и вольномыслия растлевают неокрепшие детские души, отвращают наследников самых влиятельных родов от веры и благолепия предков, сеют смуту в молодых умах. Ни одно вражеское войско не смогло бы нанести большего вреда нашему народу, чем эти… эти… — Рот Сха задохнулся от возмущения и умолк.

На некоторое время в зале воцарилась напряженная тишина, рот Сха был занят тем, что приводил в порядок свое возбужденное дыхание и мысли, а гости просто держали паузу. Наконец Клунгу удалось с собой справиться и его лицо вновь приняло невозмутимое выражение. Старший их гостей взял бокал с вином, неторопливо сделал большой глоток и, повернувшись к жрецу, вкрадчиво произнес:

— Что ж, я рад, что теперь наши позиции совпадают. Однако мне бы хотелось услышать, чем, по вашему мнению, Орден может помочь вам в решении столь благородной задачи. По-моему, у высших иерархов Сха есть все необходимые силы и авторитет для того, чтобы полностью выжечь скверну в землях, подвластных руке Сха.

Клунг чуть вздернул верхнюю губу (мысленно кляня себя за нервный срыв, который изрядно подпортил его реноме в глазах гостей) и степенно ответил:

— Это так. Более того, что касается опасности, которую представляют Корпусные школы для нашего народа, то тут мы единодушны как никогда. Но, — тут он позволил себе слегка опустить уголки губ в намеке на горестную улыбку, — причина, по которой прежний Верховный жрец согласился с требованиями нечестивого Грона (это имя он произнес так, словно выплюнул), никуда не исчезла. Поэтому, если мы попытаемся очистить нашу землю от этой скверны, последствия сего угодного богам поступка будут ужасающими.

Гость понимающе кивнул. За прошедшее время слава Корпуса достигла самых дальних уголков Ооконы. Его тяжелые мечи и длинные пики успели испробовать на прочность щиты армий всех племен и народов, о которых было известно географам Ооконы, да в придачу еще и доброй сотни тех, о существовании которых они прежде и не подозревали. И всем было памятно то, что сделал Корпус с Ситаккой, жители которой, подстрекаемые местными жрецами, разгромили две из трех Корпусных школ, находившихся на острове.

— Что ж, я вполне разделяю ваши опасения. Но мне пока сложно догадаться, каким образом Орден может помочь вам решить эту проблему.

Уголки губ Клунга дернулись в легкой иронической улыбке:

— У Ордена есть возможности это сделать. Достаточно вспомнить, что в рядах этого нечестивого воинства всего лишь около пятидесяти тысяч копий. И если, скажем, бунты черни, подобные тому, что произошел на Ситакке, вспыхнут сразу в нескольких местах, то у Корпуса просто не хватит сил… — Клунг замолчал, однако его красноречивый взгляд показал старшему из гостей, что он мог бы продолжать, но из уважения к присутствующим ограничится многозначительным молчанием.

Впрочем, продолжение лежало на поверхности. Скоординированные по времени выступления в разных концах Ооконы показали бы Грону, что за всеми этими бунтами торчат уши той могущественной организации, с которой он так долго и в общем-то успешно сражается в этом мире. А значит, основной удар Корпуса пришелся бы по землям, простирающимся далеко от тех, что находятся под благословенной властью Сха.

Губы старшего гостя сложились в ответную улыбку.

— Возможно, вы правы. Хотя Орден и ослаблен преследованиями Измененного, мы все же располагаем достаточными силами, чтобы обеспечить нечто подобное. Но все дело в том, что подобные действия всегда рассматривались нами в качестве одного из этапов более глобального плана, направленного на полную очистку нашего мира от скверны, занесенной Измененным. А мы пока еще не готовы к полному и всеобъемлющему осуществлению этого плана. Так что… — Гость развел руками, словно извиняясь.

Клунг недовольно дернул ногой, правда, еле заметно. Ну естественно, он и не сомневался, что у Ордена существуют планы по поводу того, как вернуть себе былое влияние в Ооконе. Но он и не подумает способствовать реализации этих планов. Конечно, терпеть эти богомерзкие Корпусные школы дальше нет совершенно никаких сил, ибо они подрывают самоё основу цивилизации. Но если платой за их разрушение станет восстановление былой власти Ордена, то… он лучше потерпит школы. Потому что в ином случае он будет каждый вечер укладываться на ложе без всякой надежды вновь увидеть рассвет. Поэтому было жизненно необходимо убедить гостей действовать немедленно.

— Возможно, это не самая разумная мысль. Гость с деланным недоумением вскинул бровь:

— Вы сомневаетесь в мудрости Хранителей Ордена?

На лице Клунга изобразилось сложное выражение, в котором можно было прочитать и сарказм, и сочувствие, и иронию.

— Я ничуть не сомневаюсь в том, что Орден возглавляют ныне весьма достойные люди, но… Мудрость Хранителей (он нарочито выделил эти два слова, поскольку предполагалось, что рот Сха никоим образом не должен был знать внутреннее название библиотеки Острова) ныне покоится на морском дне… — Клунг мгновение помедлил, стараясь придать своему молчанию максимальную многозначительность. — И… разве тех, кто не покладая рук трудится ради восстановления величия Ордена, не беспокоит мысль, что Измененный может просто не дать им времени закончить эти труды. Почему бы вам не воспользоваться ситуацией и не принять помощь тех, кто готов стать вашим союзником, уже сейчас, не дожидаясь, пока до Измененного дойдут странные слухи и он решит вновь обрушиться на Орден? Клунг замолчал и демонстративно приник к кубку с чрезвычайно редким в этих краях дожирским вином. Гость некоторое время сидел, задумчиво глядя перед собой, затем повернулся к увлеченному вином жрецу:

— И вы готовы принять участие в убеждении… нерешительных?

Клунг сурово сжал губы:

— Среди служителей Сха нет нерешительных. А что касается остальных… то до меня дошли слухи, что служители Фанера и его жен тоже озабочены деятельностью Корпусных школ в Венетии. Тамарис тоже на грани волнений. Так что не думаю, чтобы для убеждения имеющих власть в иных местах, еще не подвергнувшихся разлагающему влиянию Измененного настолько глубоко, как Элития, потребовалось бы приложить так уж много усилий.

Гость кивнул:

— Но вы понимаете, что устранение этой скверны будет лишь началом… партии, причем следующий ход сделает Измененный?

Рот Сха мысленно усмехнулся. Похоже, окунь заглотнул наживку.

— Несомненно… несомненно… Но все дело в том, что никто не собирается оказывать Корпусу серьезного вооруженного сопротивления. Во всяком случае, У НАС дело обстоит именно так. Пусть даже Корпус войдет в Сетх. Пусть Измененный потребует репараций. Верховный готов выплатить любые, самые неразумные репарации и даже изрядно уменьшить армию. Это и к лучшему. Когда чернь наконец поймет, КТО главный виновник их голода и нищеты, у нас окажется недостаточно сил, чтобы сдержать голодные бунты и оградить обучителей вновь отстроенных школ (а я не собираюсь мешать Измененному их отстраивать) и небольшие гарнизоны, оставленные для их защиты, от лавины оголодавших и жаждущих мести простолюдинов. Многие из которых, несомненно, окажутся обученными солдатами, выброшенными из армии после сокращений.

Гость несколько мгновений молчал, размышляя над сказанным, затем восхищенно цокнул языком:

— Воистину мудрость служителей Сха не знает границ. Недаром среди большинства цивилизованных народов Отец-змея является символом разума. Я немедленно доведу до Хранителей ваши мудрые мысли…

На следующее утро гости Рта Сха тронулись в обратный путь. Когда мрачная громада Храма скрылась за волнистой линией горизонта, старший повернулся к своему младшему товарищу и, скривив губы в насмешливой улыбке, презрительно произнес:

— Теперь ты понял, Играманик, в чем заключается величие Ордена? Мы готовы были выступить еще два года назад. Но тогда мы оказались бы одни, а те, кто сейчас умолял нас стать союзниками, со злорадством наблюдали бы, как Измененный гоняется за остатками Ордена, будто стая гончих за лисой. Так что мы набрались терпения и попытались вложить в головы этих тупоумных прислужников каменных идолов наши собственные мысли… ну, и слегка подтолкнуть Грона к активным действиям. — Он хохотнул, — Нет, ты вспомни, с каким апломбом этот мелкий служка окраинного божка излагал передо мной мои же собственные идеи! — Старший бросил быстрый взгляд через плечо, проверяя, не услышали ли чего подозрительные храмовые стражники, составляющие их охрану и почетный эскорт, и, понизив голос, добавил: — Так что теперь первый удар Измененного обрушится именно на них. А уж мы постараемся этим воспользоваться…

— Команда-а-а, разой-дись!

Четкий строй слегка вздрогнул и потерял свою безупречную четкость. И сразу стало видно, что стоящие в строю люди никакие не военные. Одеты они были довольно разношерстно: одни — в короткие туники, другие — в принятые среди горцев Атлантора бешметы и жилеты, а кое-кто щеголял в горгосских и венетских нарядах. У большинства за плечами висели туго набитые мешки, когда-то, вероятно, выглядевшие абсолютно одинаковыми, но с тех пор успевшие изрядно пообтрепаться и обрасти разноцветными заплатами и шрамами грубой штопки, а у ног некоторых стояли слегка пооббитые морские рундучки. Впрочем, пока эти люди стояли в строю, вся эта разношерстность совершенно не резала глаз, ее затмевала четкость линий коротко остриженных затылков, вскинутых подбородков и разведенных на строго выверенное расстояние носков.

Хотя отданная команда предписывала разойтись, большинство людей остались на своих местах, только развернулись друг к дружке. Кое-где вспыхнул разговор, кто-то достал кисеты с «чихальником», кто-то — фляги. Этих людей связывало слишком многое, чтобы вот так сразу выкинуть последние пять лет своей жизни и разбежаться в разные стороны. Корпус дал им очень многое: силу, уверенность в себе, гордость, а некоторым и шанс начать жизнь сначала. Недаром в Корпусе было очень много людей, которые после «давильного чана» меняли свои имена на прозвища. Как видно, имена эти стоили того, чтобы их навсегда забыть. Но дело было не только в этом. Корпус… это было что-то особенное, эта была жизнь. Жизнь трудная, наполненная свистом стрел, многосуточными маршами, тяжкой работой, но жизнь, в которой каждый из них мог быть полностью уверен в том, кто с ним рядом, в том, кто стоит с ним спина к спине. Бывший раб или портовый нищий, которые раньше, заслышав свист бича надсмотрщика или топот портовой стражи, тут же спешили забиться в самую узкую щель, моля всех известных богов, чтобы на этот раз беда обрушилась на кого-то другого, только не на него, теперь, спустя пять лет, знали, что есть на свете люди, с которыми они примут все — и бич, и меч врага, и мор… потому что: «Мы заботимся о Корпусе, Корпус заботится о нас».

— Ба-а-а, никак Кремень?

Крепкий невысокий мужчина со слегка кривоватыми ногами и ежиком седоватых волос обернулся на голос:

— А, это ты, Булыжник… Давненько не виделись. Подошедший ухмыльнулся:

— Да почитай с самого «давильного чана». А ты, я вижу, до сержанта дослужился. — Он показал кивком на пятно на левом плече, своей формой напоминавшее сержантский шеврон. Пятно явственно выделялось своей яркостью на выгоревшем фоне.

Тот, кого назвали Кремнем, усмехнулся в ответ:

— Ты, я гляжу, тоже. — И он кивнул на точно такое же пятно на левой стороне груди товарища; такое расположение показывало, что обладатель сержантского шеврона служил во флоте. — Ты тоже в этой партии? И как, уже надумал, куда двинуть?

Булыжник вытянул губы трубочкой, отчего его лицо приняло задумчиво-лукавое выражение:

— Кто знает, кто знает… — Он помедлил. — Ты как, все еще со зверем?

Кремень помрачнел и несколько секунд стоял молча, видимо вспоминая что-то неприятное, потом вновь поднял глаза на собеседника:

— И да, и нет. Коготь… его зарубили. Но я выдрессировал щенка из его последнего помета. Его зовут Джуг.

Булыжник удовлетворенно кивнул:

— Я на это надеялся.

Кремень нахмурился, но служба в Корпусе в первую очередь приучает к сдержанности, поэтому он нарочито ленивым движением потянулся к висящему на поясе кисету с размятыми сушеными листьями «чихальника», захватил горсть, неторопливо скатал шарик, засунул в левую ноздрю, втянул воздух, на мгновение замер… и оглушительно чихнул. Бывший сержант Булыжник наблюдал за его манипуляциями с кривой усмешкой.

— Ну что, так и будем стоять? Или все-таки пойдем пропустим по кружечке? — наконец выдавил из себя Кремень.

Булыжник рассмеялся:

— Когда это сержант-ветеран отказывался от доброго пойла? Таверна «Рыбий коготь» ничем не отличалась от таких же таверн, частой сетью облепивших порты и рыночные площади — закопченный потолок, длинные столы с лавками вдоль стен, очаг с вертелом и короткая стойка для тех, кто зашел лишь пропустить стаканчик-другой. Только она была немного почище, лавки и столы были покрыты кое-какой резьбой, а стоявшие на стойке стаканы и кружки выглядели (в отличие от большинства таких же заведений, где подобные предметы использовались до тех пор, пока не протирались до дыр) почти новыми. Два ветерана уселись у дальней стены. Не успели они опустить на лавки свои сухопарые зады, как у стойки возникла упитанная служанка с симпатичными ямочками на щеках:

— Что пожелают господа сержанты? Булыжник довольно хмыкнул:

— Где ты так научилась разбираться в воинских званиях, красавица?

Та полыценно хмыкнула:

— Тоже мне наука. Да в наш порт каждый год приходят маршевые команды уволенных из Корпуса. Да и хозяин наш тоже из ваших. Так что здесь любому ветерану всегда ставят одну бесплатную кружку солодового хмеля.

Тут Булыжник с размаху засветил себе ладонью по лбу:

— О темная Магр, мне же рассказывали о таверне старого Пагрима. Так ведь зовут вашего хозяина?

— Ну да. — Служанка кивнула.

— В таком случае, красавица, живо зови своего хозяина. Скажи ему, что с ним хочет выпить ветеран с Багровой эскадры.

По-видимому, это название что-то сказало служанке, потому что она тихо ойкнула и тут же исчезла, оставив витать над столом нежный запах лавандового масла. Как видно, она была изрядной чистюлей и тратила не такое уж и большое жалованье на благовония. Кремень хмыкнул. Да-а-а, за те пять лет, что он провел в рядах Корпуса, жизнь на гражданке изрядно переменилась. Если уже и простые служанки могут себе позволить покупать благовония, то сколько добра можно снять с тех, кто побогаче… Но эта мысль прошла как-то краем, просто по инерции, не вызвав ни малейшего желания действовать. Если народец так оброс жирком, значит, популяцию шакалов, каким и он сам был раньше, изрядно проредили. По правде говоря, пять лет назад он запродался (как он тогда считал) корпусному вербовщику именно из-за того, что «волкодавы» стратигария уже дышали ему в спину. От некогда лихой банды, заставлявшей отстегивать дань даже самые большие караваны, следовавшие по Пензалийской дороге, остались лишь жалкие ошметки — все ближайшие соратники либо были в колодках, либо украшали собою придорожные дубы, а он метался между Пензалой и Роулом, мучительно ища щель, в которую можно было бы забиться…

— Значит, это ты с Багровой эскадры, сынок? Кремень отряхнул воспоминания и повернул голову на голос.

К их столу неторопливо подошел мужик, одетый в поношенную, но чисто выстиранную и выглаженную деревянным катком тунику, на которой, к их удивлению, красовался почти новый сержантский шеврон. Кремень удивленно присвистнул:

— Тебя наградили правом носить шеврон? Мужик усмехнулся:

— Нас всех наградили таким правом… всех, кто выжил тогда… Кремень замер. Он слышал только об одном случае, когда всех выживших… и мертвых занесли в списки Корпуса «навечно», что автоматически давало право носить знаки различия Корпуса и после увольнения из его рядов. Впрочем, на тех, кто был занесен в списки Корпуса навечно, понятие «увольнение из рядов» не распространялось. Они считались «в бессрочном отпуске», причем все — и живые, и мертвые. Поэтому им продолжали платить денежное содержание (за мертвых его получали вдовы или, если таковых не было в наличии, сиротские приюты), а живых приглашали на присягу и церемонии вручения сержантских шевронов. Кремень окинул взглядом таверну. Да-а, теперь понятно, как этому ветерану удалось прикупить таверну на таком бойком местечке и так прилично ее обустроить. В Корпусе платили не то чтобы очень щедро, но неплохо, так что и он, Кремень, мог при желании купить себе таверну, но где-нибудь подальше, в мелком порту, куда заходят в основном только рыбацкие посудины, или в не слишком крупном селении на каком-нибудь торговом маршруте. Вот только на большинстве торговых маршрутов ему делать нечего. Его там уже успели запомнить. Накрепко. И если для «волкодавов» стратигария он теперь уважаемый ветеран Корпуса, то для большинства тех, с кем он встречался в прежние времена и кто знает его под старым именем, он по-прежнему грязный бандит и убийца…

— Значит, ты один из Сорока бойцов?

Голос Булыжника отвлек Кремня от размышлений. Хозяин таверны опустил на стол три кружки с солодовым хмелем, которые принес, пододвинул две из них гостям, а третью поднес ко рту и сделал звучный глоток.

— Слушай, а мне всегда было интересно, как там у вас было на самом деле? Похоже на то, как рассказывают?

Хозяин шумно вздохнул и сделал еще один глоток.

— И да, и нет. Я, честно говоря, и не помню. Когда нас подняли по тревоге, нам никто ничего не объяснил. Ни сколько там будет этих тварей, ни как далеко нам идти. Впрочем, если честно, никто из нас об этом и не спрашивал. Лейтенант сказал, что вансаны захватили шестерых наших и собираются посадить их на кол. А то, что этих вансанов было больше шести сотен, мы узнали только после боя. А тогда… мы просто торопились. Очень торопились. И все-таки опоздали… Так что когда мы вышибли ворота и увидели наших ребят, корчащихся на кольях, и измазанные их кровью рожи тех тварей… мне уже было некогда считать, сколько их там. — Он хмыкнул. — Когда мы наконец добрались до ворот, я думал, что сейчас упаду и больше не смогу пошевелить даже пальцем…

Булыжник понимающе кивнул:

— Ну еще бы, вы прошли за сутки почти пять десятков миль…

— Так вот, когда я увидел ребят… откуда только силы взялись. Говорят, лейтенант погиб одним из первых. Поймал арбалетный болт еще в воротах. Может быть. Стреляли они густо. Когда я очухался, во мне самом торчало три штуки, вот здесь, здесь и здесь. — Хозяин задрал рукав, оттянул ворот и задрал полу туники, показывая шрамы. — Но там уже не надо было никем командовать. Да и невозможно. Мы просто взбесились…

И он поднял кружку. Оба гостя стукнули о нее своими, и все трое молча выпили. Этот молчаливый тост имел свое название: «За тех, кого с нами больше нет». По традиции он был третьим по счету. А четвертый звучал так: «За то, чтобы за нас не пили третий». Хозяин крякнул и, чуть повернув голову, крикнул:

— Лаиса! Неси еще солодового… и свинину с овощами тоже.

Когда на столе перед ними появилось большое блюдо с кусками тушеной свинины и овощами, а их кружки вновь наполнились хмельным напитком, старый сержант повернулся к Булыжнику:

— Так ты, сынок, с Багровой эскадры?

Тот кивнул:

— Да.

— Меня зовут Пагрим. Я когда-то ходил на самой «Росомахе».

— Меня зовут… Булыжник, а это Кремень. Мы с ним вместе проходили «давильный чан» в Западном бастионе.

Хозяин таверны понимающе кивнул и, прищурившись, заметил:

— Судя по именам, вы в свое время изрядно погуляли на караванных путях. Ну да ладно. Не мне вас судить. Я и сам когда-то… — Он хмыкнул и, подняв кружку, провозгласил: — За Корпус, ребята! За то, что он дает шанс любому. И да будут прокляты те, кто не сумеет им воспользоваться.

Булыжник и Кремень незаметно переглянулись. Они слышали, что нет более страстных ревнителей славы Корпуса, чем старые сержанты-ветераны. Сказать по правде, Кремень и сам чувствовал в себе что-то такое. Недаром его охватило омерзение, когда в одном из поселений вольных бондов, в котором они остановились на ночлег во время дальнего рейда, он стал свидетелем публичной порки. Многие ветераны, после увольнения сбившись в команды, уходили дальше в степь и основывали там новые поселения. Корпус поощрял подобную практику, бесплатно снабжая их так называемым набором поселенца со всяким необходимым добром, начиная от плотницкого и земледельческого инструмента, отрезов материи и одежды и кончая семенами, а также покупая на венетских и хемтских рынках рабынь и поставляя их в подобные поселения в качестве домохозяек. Кроме того, Корпус охотно выделял людей для конвоирования караванов, перевозивших товары, заказанные поселенцами и закупленные для них купцами. Рабыни чаще всего не особо долго носили ошейники, через какие-то полгода становясь полноправными хозяйками свежеотстроенных домов, а потом и матерями многочисленных семейств. Весь быт таких поселений очень сильно напоминал распорядок дня приграничных фортов. Впрочем, это было объяснимо. Эти поселения частенько становились объектом налетов незамиренных кочевников. Да и сами поселенцы не оставались в долгу, частенько сбиваясь в ватаги и пощипывая незамиренных. Как правило, основным объектом охоты во время подобных рейдов становились скот и женщины… Привезенных рабынь на всех не хватало, и недостаток жен восполнялся таким вот образом. Жены из пленниц получались ничуть не хуже, чем из рабынь. Так вот, один из поселенцев из только что прибывшей партии, выполняя обязанности пастуха, умудрился продать часть скота какому-то кочевью. Когда его проступок стал известен, Совет командиров приговорил виновного к полусотне плетей, лишению имени и… запрету взять женщину в дом в течение года. «Пока, — как гласил приговор, — Совет не убедится, что преступник сможет воспитать своих будущих детей как сыновей и дочерей ветерана Корпуса, а не как ублюдков безымянного преступника». Но больше всего его поразила формулировка преступления. Преступник был наказан не за обман, не за мошенничество, не за нанесение ущерба имуществу других, а за… «небрежение честью Корпуса». Эти люди готовы были простить многое, но Корпус, по их твердому мнению, должен был остаться незапятнанным. Хотя, так же как и Корпус, они оказались способны дать человеку второй шанс. И сейчас хозяин таверны намекнул им об этом же…

— А ты на каком корабле ходил? Булыжник пожал плечами:

— Да так, на разных. Я вообще-то из «мокрой команды». Пагрим удивленно вскинул брови:

— Так ведь вас же не… кха… — Он оборвал сам себя, покосился на Кремня и сменил тему: — Ну и как там теперь?

Кремень сделал вид, что не заметил едва не случившейся обмолвки, но решил держать ушки на макушке. То, что Булыжник не так прост, каким хочет казаться, он понял еще во время «давильного чана». Тот появился в их десятке через два дня после того, как сержанты учебки начали их дрессировку. И Кремню еще тогда показалось, что все то, чем они занимались, для Булыжника просто семечки. И право на имя он получил третьим в десятке только потому, что по каким-то своим, одному ему известным причинам не захотел сделать этого раньше. Его интерес к своей персоне Кремень тоже почувствовал сразу и поначалу инстинктивно попытался не подпустить его к себе. Но тот оказался достаточно настойчивым и дружелюбным, чтобы преодолеть настороженность Кремня, и к концу «давильного чана» они сошлись довольно крепко. Кремень даже размышлял над тем, как бы им попасть в одно подразделение. Но судьба не дала им такого шанса. И, судя по всему, Булыжнику повезло оказаться в одной из тайных команд Корпуса, о которых в линейных частях ходили кое-какие слухи. Вот только, по слухам, на эти команды не распространялся пятилетний ценз службы, и что Булыжник делает в составе команды уволенных — не совсем понятно…

Спустя час, когда таверна начала заполняться народом и хозяин покинул гостей, Булыжник, только что смачно обсосавший мозговую косточку, повернулся к приятелю:

— Ну так что, какие у тебя планы?

Кремень оторвался от свиной лопатки, которую как раз тщательно освобождал от мяса, усмехнулся и ответил:

— Ну, судя по тому, как тебе понравилось, что я по-прежнему с псом, наверное, мне стоит сначала выслушать твои предложения.

Булыжник рассмеялся:

— Ай да Кремень! Не зря, не зря я сразу подумал о тебе.

Кремень продолжал невозмутимо обгрызать лопатку. Что толку спрашивать, когда это Булыжник о нем подумал. Раз разговор начался — сам все расскажет. Булыжник отложил кость, вытер руки тряпкой, сделал еще один глоток из кружки, поставил ее на стол и задумчиво произнес:

— Хочешь остаться в Корпусе?

Зубы Кремня, только что сомкнувшиеся на хряше, замерли, не закончив движения. Кремень пару мгновений неподвижно сидел, переваривая сказанное. Корпус давал право любому вступить в свои ряды только на пять лет. На ПЯТЬ лет! Дольше в рядах Корпуса служили только офицеры. Но для того чтобы стать офицером Корпуса, нужно было не только стать достойным рубакой и доказать свою преданность. Требовалось иметь достаточно гибкие мозги, хорошую память и… темные боги, желание стать этим самым офицером. А Кремень, при всем своем уважении к тем, кто ими командовал (вот умора-то, скажи ему кто, что он начнет испытывать уважение к офицерам), не испытывал особого желания вешать себе на плечи офицерские шнуры. Впрочем, были еще люди, которые числились служащими Корпуса, но они не имели никакого отношения к военным. И о том, чтобы занять место в их рядах, Кремню нечего было и думать. Это были обучители Корпусных школ.

— В каком качестве?

Булыжник довольно тряхнул головой, подцепил еще один кусок свинины, плавающий в уже застывающем жире между тушеных овощей, и, бросив на Кремня хитроватый взгляд, ответил:

— В том же самом. Сержантом боевого подразделения. — Он сделал короткую паузу и добавил почти тем же и все же несколько иным тоном: — Правда, об этом будем знать только ты, я и еще несколько человек. В том числе сам Командор. А для всех остальных ты будешь считаться уволенным, как и все остальные из нашего призыва.

Кремень отложил остатки лопатки, тщательно вытер пальцы, сгреб кружку, сделал глоток, чтобы освежить внезапно пересохшее горло, и, повернувшись к Булыжнику, твердо произнес:

— Да.

Грон стоял у окна и смотрел вниз на двух юношей, азартно фехтующих на малой арене. Их тела блестели от пота, а глаза возбужденно сияли. Похоже, они были почти равны по мастерству, поэтому ни один из фехтовальщиков пока не выказывал явного преимущества. Мечи звенели, воздух шумно вырывался из разинутых ртов, но тонкая вязь колющих и рубящих ударов, блоков и хитрых захватов ткалась над ареной все с той же скоростью. Наконец один из фехтовальщиков сильным ударом заставил соперника попятиться и на мгновение потерять равновесие, отчего тот был вынужден отбросить руку с мечом далеко в сторону. Фехтовальщик радостно вскрикнул и, сделав выпад, попытался зафиксировать победный укол. Но его вроде бы уже выведенный из строя соперник внезапно вскинул другую руку, оканчивающуюся причудливым металлическим крюком-захватом, и, поймав лезвие меча атакующего, отклонил его в сторону, одновременно с этим молниеносно зафиксировав укол собственным мечом. Обманутый досадливо зарычал:

— Эй, Югор, так нечестно!

Победитель, уже выпустивший меч соперника, на мгновение замер, потом медленно вскинул собственный меч и, направив острие на соперника, негромко произнес:

— Не стоит сомневаться в моей чести, Бирак.

Что-то было в его тоне такое, что заставило проигравшего поспешно пояснить:

— Я не имел в виду ничего плохого, Югор, просто… у меня ведь нет такой руки.

— А у меня есть, — ответил победитель, легкой улыбкой давая понять, что извинения приняты, — но ты об этом забыл. И это означает, что твой проигрыш закономерен. Впрочем, если ты считаешь, что такая рука ВСЕГДА является преимуществом, сходи на конюшню и попроси, чтобы тебе тоже оттяпали кисть. А я договорюсь с кузнецом, чтобы тебе сделали такой же крюк. Клянусь, это не будет стоить тебе ни единого медяка.

Бирак рассмеялся:

— У тебя всегда была склонность к мрачноватому юмору, Югор. Но все-таки я не понимаю, почему ты никогда не участвуешь в первенстве Академии. Если уж ты выиграл у меня, то как минимум можешь рассчитывать на ленту одного из призеров.

Югор пожал плечами:

— Зачем?

— Ну… как? Разве ты не хочешь стать лучшим?

Югор растянул губы в легкой усмешке и, подхватив сумку с полотенцем и ножны с тяжелым фехтовальным мечом, двинулся в сторону душевой, на ходу бросив:

— А разве я уже не лучший? Я ведь выиграл у чемпиона.

— Да, но… это, по большому счету, ни о чем не говорит. Победить одного, даже если он чемпион, не так уж сложно. И Трай, и Кунар, да и большинство других фехтуют совсем не хуже меня. Чемпионат именно потому и нужен, чтобы научить концентрироваться в течение всего времени его проведения, преодолевать усталость, раздражение, возбуждение от только что выигранной схватки или злость от проигрыша. А один бой…

Югор остановился в дверях и снова усмехнулся:

— Интересно, а что бы ты сказал, если бы проиграл я? — И он нырнул в душевую. Бирак бросился следом за ним, и из душевой тут же донесся его возмущенный голос.

Грон покачал головой. Да, пожалуй, командиры и обучители в Академии знают свое дело очень неплохо. Он повернулся и пошел к лестнице, ведущей на верхнюю галерею, кольцом охватывающую купол Академии.

Галерея встретила его зябким ветерком, тут же взъерошившим отросшие волосы и разметавшим полы теплого шерстяного плаща. Грон поежился. «Старею», — подумал он и, упершись взглядом в отчетливо видимые в чистом горном воздухе горные пики погрузился в воспоминания.

Он появился в этом мире около сорока лет назад. Казимир Янович Пушкевич, полковник НКВД в отставке, известный спецслужбам вероятного противника по агентурной кличке Клыки после трагической гибели в схватке с бандитами попал в этот мир. Его сознание и память оказались в теле недоразвитого мальчугана, прибившегося к шайке портовых воров, промышлявших в порту острова Тамарис. Первое время он и не думал о том, чтобы стать кем-то большим, чем обеспеченный обыватель. Риска и борьбы он по горло нахлебался еще в своем мире. Однако, как оказалось, этот мир контролировала таинственная организация, название которой он перевел как Орден. Эта организация обладала такими технологиями, которые были необычны не только для этого мира, но и для намного более развитой цивилизации Земли.

Среди прочего она умела засекать факт переноса сознания. Поэтому за Измененным, так Орден называл тех, кто подвергся переносу разума, началась настоящая охота. Сначала его спасло то, что, умея засекать факт переноса, Орден не мог точно определять, какой конкретно человек подвергся переносу. Поэтому уничтожению подвергались все, кто находился в ареале действия Стража, оповещающего о переносе. Позже, убедившись в том, что многие из внезапно обрушившихся на него бед вызваны не просто жестокостью этого мира, а чьей-то злой волей (причем примирение невозможно), Грон (его новое тело лучше всего отзывалось на это имя, которое носил мальчик, с чьим сознанием слилось его собственное) вступил с Орденом в войну. Сначала казалось, что у него нет никаких шансов, что Орден, по чьему слову приходили в движение огромные армии и снимались с места народы, не только раздавит самого Грона, но и зальет кровью и выжжет самоё землю, по которой он ходил. Но Грон создал Корпус. И Корпус сокрушил Орден. Полтора десятка лет назад центральная резиденция Ордена — Остров — была уничтожена адским пламенем, а самое могучее государство этого мира Горгос, полностью находившееся под контролем Ордена, было стерто с лица земли. И все решили, что наконец-то наступил мир. Но, как оказалось, все не так просто, не так просто…

Гагригд ждал его в своем кабинете:

— Ну и как тебе?

— Семьдесят пять.

— Что семьдесят пять? — не понял Гагригд.

Грон усмехнулся. Ну откуда Гагригду знать анекдот о штурмане и связи?

— Да так, ерунда. Новое здание Академии, конечно, впечатляет у тебя здесь в два раза больше площадей, чем было в старом.

Гагригд кивнул:

— Это верно. И наконец-то появился зимний манеж. Так что теперь твои идеи по поводу обучения в Академии сыновей правителей разных народов Ооконы вполне осуществимы.

Грон кивнул в ответ и, мгновение подумав, спросил:

— Как, ты говоришь, зовут архитектора?

— Старинкей, сын раба-венета из пленных, тех, что Сиборн взял еще во время Первой войны с Орденом.

— Раба?

— Ну, рабом он пробыл недолго, папаша оказался неплохим каменотесом, и Второй, Шестой и Двенадцатый пограничные форты как раз его работа. А сынок выдался в папу и попал в Университет. И уж там его заприметил Улмир.

Грон кивнул:

— У Улмира нюх на таланты. — Он помолчал. — А как мой?

Гагригд задумчиво потер переносицу.

— Не знаю я, Грон, — честно признался он, — в общем-то хорошо, но… Югор частенько ставит меня в тупик. Как и ты в свое время. В нем как-то странно сочетаются жестокость и милосердие, открытость и недоверчивость, сострадание и равнодушие.

Грон вздохнул:

— Он и меня ставит в тупик. Черт возьми, я, который считал, что могу понять и оценить любого и приспособить к делу его достоинства, более-менее отодвинув на задний план его недостатки, не могу разобраться в собственном сыне.

Гагригд усмехнулся:

— Тут мы с тобой в равном положении. И знаешь, что я тебе скажу. Все дело в том, что остальных мы оцениваем достаточно спокойно и по возможности беспристрастно, а вот на собственных детей мы смотрим сквозь линзу любви и надежды. Ведь мы вкладываем в них все свои нереализованные надежды и мечты.

Грон вздохнул:

— Наверное, ты прав, но вот Толла общается с ним с какой-то спокойной уверенностью, а я иногда теряюсь, то рычу не по Делу, то, наоборот, молчу, когда стоило бы рявкнуть.

Гагригд понимающе кивнул:

— Это понятно. Но, могу дать руку на отсечение, матери он может и не послушаться, а вот для того, чтобы заслужить твою одобрительную улыбку, парень готов лбом прошибить крепостную стену…

Они помолчали. Гагригд поднял взгляд на Грона и печально усмехнулся:

— Знаешь, что мне сказал мой? Грон молча пожал плечами.

— Вы, старшие, уничтожили всех, кто мог бы бросить вызов Корпусу, и теперь нам никогда не завоевать СВОЕЙ славы. Мы навсегда обречены быть вашими бледными тенями.

Грон растянул губы в горькой усмешке:

— Пусть не боится. Он даже не представляет, сколько работы им еще предстоит.

Гагригд несколько мгновений молча обдумывал слова Грона.

— Так ты думаешь, что эти покушения… — нерешительно заговорил он, запнулся, не осмеливаясь говорить дальше о том, о чем Грон, как он сам ясно дал понять, говорить не желает, и скомкал фразу: — …и скоро все начнется по новой?

Грон кивнул:

— Да. Мы были очень наивными, когда посчитали, что полностью уничтожили Орден.

— То есть? Насколько мне известно, за покушениями на тебя стоят жрецы, недовольные деятельностью Корпусных школ. И потом Остров…

Грон криво усмехнулся:

— Да нет, с Островом покончено. Но подумай, разве мог бы Орден контролировать развитие цивилизации на целой планете на протяжении пятидесяти циклов протяженностью в тысячу с небольшим лет каждый, если бы все его силы располагались в регионе, занимающем от силы одну двенадцатую часть пригодной для проживания суши? Например, в моем мире известно два параллельно развивающихся центра цивилизации, расположенные на двух концах одного и того же материка. А кто знает, сколько их было всего? Так что я уверен, что существует как минимум еще один центр силы. А может, их гораздо больше. И разбираться с ними, скорее всего, придется именно нашим детям. — Он немного помолчал, улыбаясь своим мыслям, и заговорил снова: — Орден опять переиграл сам себя. Мне как-то не очень верится, что неодолимое желание покончить со мной руками наемных убийц, вдруг охватившее жрецов Венетии, Хемта, Тамариса и других, появилось в их головах без посторонней помощи. Как-то уж слишком одновременно это произошло. Так что вполне возможно, несмотря на все улики, жрецы имеют к этим покушениям не столь уж непосредственное отношение, как кажется большинству из нас.

Гагригд некоторое время сидел молча, потом встал с кресла и подошел к широкому окну высотой в рост человека. Появление окон таких размеров стало возможным лишь после того, как стекольные мануфактуры Корпуса освоили производство плоского стекла больших размеров. Но для массового использования оно было пока слишком дорого.

— Знаешь, я последнее время стал задумываться над тем, что с нами случилось. Мы вознеслись на самую вершину нашего мира, сокрушили могущественных врагов, но… я часто ловлю себя на том, что, наверное, был бы гораздо счастливее, если бы все это сделал кто-то другой, а все те бури, через которые я прошел, пронеслись бы мимо меня…

Грон задумчиво кивнул:

— Ты прав, мне тоже частенько так кажется, но, понимаешь, мы с тобой из той породы людей, которые на вопрос: «Если не я, то кто?» всегда дают абсолютно однозначный ответ. — Он тяжело вздохнул. — Ну да ладно, мне пора собираться.

Гагригд повернулся к Грону:

— А почему ты решил собирать Совет командиров в той долине?

Грон усмехнулся:

— Просто… это будет не совсем обычный Совет. И мне хочется заложить традицию.

— Какую?

Грон прошелся по кабинету, остановился у двери и, привалившись плечом к косяку, окинул Гагригда безмятежным взглядом:

— Я думаю, ты все узнаешь на Совете. И начальник Академии понял, что продолжать расспросы бесполезно. Поэтому он лишь едва заметно пожал плечами и сменил тему.

— Уезжаешь завтра?

— Да, на рассвете. — Лицо Грона озарила мягкая улыбка. — Толла, наверное, ужасно соскучилась. Мы не виделись почти пять месяцев.

Гагригд усмехнулся:

— Вот-вот, и я о том же, а представь, как здорово было бы если бы ты жил в небольшой усадьбе где-нибудь под Роулом, в домике, окруженном фруктовым садом, всего с парой слуг и гувернером?

Улыбка на лице Грона стала насмешливой.

— И самой большой моей заботой была бы заготовка ковлиевого варенья по осени и подрезка претутковника… — И оба рассмеялись, представив эту нелепую картину…

Грон выехал из ворот, когда верхушки самых высоких пиков только-только окрасились розовым. На этот раз его эскорт был почти в два раза больше, чем обычно. Хмурая Бука шла плавной иноходью, похрустывая инеем, за ночь покрывшим землю тонким ажурным кружевом. Через два часа, когда уже совсем рассвело, они подъехали к первой башне гелиографа. Телеграфист в полной форме торчал навытяжку у двери, встречая своего Командора. Грон остановил лошадь:

— Как дела, сержант?

Седой как лунь телеграфист расплылся в счастливой улыбке. Ну как же, его помнит сам Командор. Хотя, если честно, это было не совсем так. Просто Грон знал, что большинство телеграфистов — ветераны Корпуса. Он сам поощрял такую практику.

— Все отлично, мой Командор! Техника в исправности, последнее сообщение передал час назад. Сменщик уехал в крепость за провиантом.

Грон кивнул:

— Спасибо за службу, старина. — Грон тронул лошадь.

Он знал, что вот такая короткая остановка, пара как бы случайно брошенных слов рождают и поддерживают легенду о Великом Гроне, знающем и помнящем всех и вся и никогда не делающем ошибок. И хотя лично ему это было не очень-то и нужно, армия, безгранично верящая в своего полководца, становится намного сильнее, часто превращая его ошибки в гениальные находки. Как, скажем, произошло в битве у Совиных Ворот, когда он счел, что им не прорваться через практически непреодолимый заслон горгосцев и их единственный шанс — это, оставив заградительный отряд и бросив лошадей, попытаться уйти через ледники. А Корпус, тогда еще называвшийся Дивизией, просто разметал заслон, порвав на холодец втрое превосходящие силы, которые к тому же занимали подготовленные для обороны укрепления…

К исходу луны они добрались до Роула. На ферме все было нормально. После смерти Врена всем здесь заправлял Сторм, сам уже совершенно седой и слегка сгорбившийся. Впрочем, основные заботы лежали на его детях и внуках, каковых насчитывалось уже добрых два десятка. Но Сторм, которому принадлежала треть фермы, был достаточно обеспечен, чтобы дать каждому из них достойное образование, а троим, делавшим в гимнасиуме большие успехи, оплатить учебу в Университете. Так что на самой ферме жило не более десятка потомков Сторма, притом некоторые из них уже имели и собственные семьи.

Вечером Грон со Стормом сидели на лавочке и смотрели на звездное небо.

— …жизнь стала другой, — тяжело вздыхая, говорил Сторм. — Люди мотаются по свету, как перья. Я помню, когда отец после смерти матери ушел с нами из деревни на плато, все считали его не совсем в себе. А теперь двое моих сыновей живут в Эллоре, дочь замужем за торговцем из Саора, а трое внуков обучились в Роуле и теперь служат обучителями в Корпусных школах в Хемте, Атланторе и на Тамарисе. И никто не считает это чем-то необычным.

Грон кивнул:

— Ты прав, Сторм, сегодня все меняется намного быстрее, чем раньше. И я сам не знаю, хорошо это или плохо. Люди стали жить богаче, многие беды ушли, но им на смену пришли другие. И так будет всегда, даже когда человек научится летать как птица или плавать как рыба.

Сторм немного помолчал, потом повернулся к Грону:

— А тогда зачем все это?

Грон несколько мгновений молча смотрел перед собой невидящим взглядом, вздохнул так же тяжко, как и Сторм, и ответил:

— У нас не было другого выхода.

— Но почему все это продолжается? Творец мертв, Орден уничтожен, Горгос повержен, а ты снова мучаешь наш мир новым знанием. Зачем? Неужели нельзя остановиться?

Грон усмехнулся:

— Даже если бы все это было правдой, мы все равно не смогли бы остановиться. Человек живет ради будущего, своего, детей, внуков. И он всегда будет стараться обезопасить это будущее. Но каждый раз, когда ему будет казаться, что еще чуть-чуть, еще один рывок, и можно успокоиться, отныне он самый сильный и самый умный, и больше можно не напрягаться, тут же откуда ни возьмись вылезает новая угроза. Если не Творец с его Катаклизмом, значит, неведомый народ со страшным оружием, пришедший из-за океана, или несколько уродов с праведным гневом в глазах, готовые разнести на куски и себя, и еще кучу народу вокруг, а то и огромная гора, рухнувшая с неба. Так что мы обречены всегда быть наготове и платить своими жизнями и жизнями наших детей за то, чтобы оно всегда существовало, это будущее. А знания как-никак дают возможность платить… несколько меньше. Разменивать не один на одного, а, скажем, одного к трем или к десяти. Так что я просто даю своим… нашим потомкам шанс немного вырваться вперед, обогнать ту, неведомую угрозу. — Грон горько усмехнулся. — Причем еще не факт, что они сумеют им воспользоваться, успеют научиться тому, как отвратить угрозу. Но тут уж от меня ничего не зависит.

Сторм несколько минут размышлял над тем, что услышал, затем осторожно поинтересовался:

— А почему ты сказал — ЕСЛИ БЫ это было правдой? Разве это не правда?

Грон вздохнул:

— И да, и нет. Остров действительно уничтожен, и Горгос тоже повержен, но… Орден жив. И как обстоит дело с Творцом, я тоже не знаю. Вполне возможно, что остатки Ордена сумеют как-то помочь ему возродиться. Патрульные униремы, которые Гамгор регулярно отсылает к остаткам Острова, уже несколько раз встречали там следы пребывания людей. Причем это явно не какие-нибудь глупые паломники. Эти люди изо всех сил стараются скрыть следы своего пребывания на Острове. И если бы в составе команд были следопыты похуже, то, вполне возможно, им это и удалось бы. — Грон замолчал и, прищурившись, посмотрел на Сторма. — А ты и сам изменился, Сторм. Раньше тебя не очень-то волновали такие вопросы.

Старик вздохнул:

— Понимаешь, тут многие знают, что когда ты возвращаешься с севера, то всегда заглядываешь на свою старую ферму. И этой зимой ко мне кое-кто приходил, просили дать знать, когда ты объявишься. Вели разные разговоры… Я, конечно, сразу же послал своего младшенького в Роул, к одному из твоих лейтенантов, но он что-то долгонько собирался. Они приходили ко мне трижды, прежде чем он взял их в оборот. Причем приходило ко мне двое, а лейтенант нагреб аж дюжину. Говорят, у них были арбалеты с отравленными стрелами. И зачем? Всем же известно, что яды на тебя не действуют.

Грон понимающе кивнул и усмехнулся:

— Ясно, значит, ты людей тех отправил куда надо, а сомнения остались?

Сторм неловко поежился:

— Да уж… очень они складно говорили. Оба умолкли. Молчание нарушил Грон.

— А знаешь, вполне возможно, что правы именно они, а не я, или истина лежит где-то посредине, — задумчиво сказал он. — Я ведь тоже привношу в этот мир не все знание, которое мог бы. Но… вся моя жизнь научила меня, что, если ты вляпался в какое-нибудь дерьмо, мучиться сомнениями — последнее дело. Иди вперед и делай то, что считаешь должным, а уж там как получится… — Он замолчал, бросил последний взгляд на купол неба и поднялся.

— Ладно, пошли спать, а то, чует мое сердце, скоро наступят такие времена, когда я начну жалеть о каждой минуте, которую мог бы отдать сну, но не сделал этого.

— …и это рыбье дерьмо все, что ты сумел насобирать?

Худой чернявый нищий с лицом, изуродованным ударом обсиданового ножа, зло уставился на Кремня. Сержант спокойно выдержал злобный взгляд и, изобразив подобие насмешливой улыбки, смиренно ответил:

— Да, старшой. Чернявый зло взрыкнул:

— И зачем Убогно навязал мне на шею это убожество? Да у меня любой пацан или старуха собирают за день в три раза больше, чем ты.

И на этот раз голос сержанта был тих и смиренен:

— Я знаю, старшой.

Чернявый раздраженно сморщился, но, как видно, предупреждение, которое Кремень сделал чернявому две луны назад, все еще сохраняло свою убедительность, потому что нищий только дохнул сквозь злобно стиснутые зубы и кивком головы отпустил сержанта. Кремень все так же смиренно поклонился и отошел к дальней галерее, где располагался его десяток. В принципе он мог бы и ничего не приносить, поскольку это был последний день их пребывания в этой крысиной норе.

Они прибыли на «ночной двор» Эллора почти две луны назад. Сначала их всех собрали в Одиннадцатом форте, о котором уже давно ходили всякие странные слухи. Кто говорил, что в нем хранится золото Корпуса и поэтому внутри этого форта устроен специальный лабиринт с жуткими тварями, которых приручил сам Грон, когда ходил внутрь Проклятого острова. Другие рассказывали, что его строители были умерщвлены сразу после завершения работ по страшному степному обряду безногим рабом, бывшим тасожским колдуном из рода Черной змеи, а их изуродованные останки замуровали в стены. Но сам Кремень больше склонялся к версии, что этот форт облюбовали «ночные кошки». Отсюда и вся эта чертовщина с пугающими нечеловеческими воплями и воем, ночными шабашами и иной необъяснимой дребеденью, что регулярно творилась рядом с Одиннадцатым фортом. За время службы он три раза ходил в конвое, сопровождавшем обозы, которые следовали в Одиннадцатый форт. И все три раза конвой доводил обоз до широкой поляны, где повозки с таинственным грузом, плотно укрытые грубым некрашеным полотном, окружали молчаливые фигуры, затянутые в черные и синие комбинезоны «ночных кошек», и на этом работа конвоя считалась законченной. Так что дорога до форта была ему знакома. И когда повозка, которой управлял весело балагурящий и горланящий песни Булыжник, свернула с Восточной рокады на узкую, неприметную дорогу, которая, несмотря на свою крайне скромную ширину, была идеально отсыпана щебнем и лёссо-земляной подушкой, поверх каковой была высеяна тщательно отсортированная травяная смесь, Кремень сразу понял, куда они едут.

В форт прибыли перед самым закатом. Когда повозка со слегка поутихшим Булыжником на облучке миновала знакомую поляну, Кремень влез на козлы и уселся рядом с возницей. Джуг, дремавший в соломе, вскинул морду, но, увидев, что хозяин просто переменил дислокацию, вновь опустил морду на лапы и смежил веки. Такая мелочь, как птичий гомон, боевого пса совершенно не интересовала. Булыжник бросил на присоединившегося к нему Кремня понимающе-насмешливый взгляд:

— Интересуешься? Кремень молча кивнул.

— Командоровых тварей опасаешься?

Кремень скорчил рожу, по которой сразу можно было установить направление, в котором он видал этих тварей, и еще пуще завертел головой, с любопытством оглядываясь. Вокруг все казалось совершенно мирным. То есть окружающий лес спокойным назвать было нельзя. По обеим сторонам дороги вовсю трещала, верещала и заливалась разнообразная пернатая сволочь, в глубине сумрачных лесных прогалин то и дело мелькали рыжие беличьи тела, а где-то впереди с громким треском продирался через бурелом кабан. Внезапно до Кремня дошло, что живности вокруг как-то многовато. Уж какой глухой ни выглядела эта дорога, все же не так далеко, в паре лиг впереди стоял гарнизон числом не менее нескольких сот рыл. И можно было дать голову на отсечение, что эти рыла активно шляются по этому лесу. А значит, все это лесное зверье и пернатые суматошники, по идее, давно должны были выбрать себе для проживания местечко поспокойнее, а их тут было едва ли не больше, чем в самой глухой чащобе. Он озадаченно нахмурился, пытаясь понять, в чем тут секрет. Булыжник некоторое время с усмешкой наблюдал за его потугами, потом спросил:

— Удивляешься, откуда здесь столько птиц?

Кремень неопределенно пожал плечами. Булыжник натянул вожжи, остановил повозку и, соскочив на землю, подошел к ближайшему дереву.

— Вот, смотри. — Он откинул большую ветку и, поманив к себе Кремня, указал куда-то наверх.

Кремень задрал голову и удивленно присвистнул. Вверху, на высоте трех или четырех человеческих ростов, к стволу была примотана конструкция, в которой он с некоторым трудом опознал обыкновенную птичью кормушку.

— И зачем это? Летом в лесу птицам и так еды от пуза.

— Эта кормушка не столько для кормежки, сколько для того, чтобы привязать птиц к нужному месту. Птицы — отличные сторожа и достаточно сообразительны, чтобы отличать тех, кто насыпает им корм, от всех остальных. Как ты наглядно убедился на нашем примере, секреты охранения могут не только услышать, что по дороге или, скажем, через лес следуют какие-то чужаки, но и, используя птичий гомон, издали отслеживать скорость и направление перемещения.

Кремень усмехнулся:

— Хитро придумали. Да тут часовому можно спать в секрете. Такой шум мертвого подымет.

Булыжник усмехнулся в ответ:

— Все не так просто, старина. В линиях птичьей охраны есть довольно большие промежутки. Иногда ведь надо кое-кого, наоборот, провести в форт так, чтобы ни одна живая душа не Догадалась, что кто-то прошел. Так что большинство секретов перекрывает именно те тропы, а охрана вдоль дороги выставляется в основном в случае резкого осложнения обстановки. Кремень кивнул, пару минут подумал и осторожно спросил:

— А почему ты все это мне рассказываешь? Булыжник беззаботно пожал плечами:

— А что?

— Мне казалось, что все это тайны Корпуса. Булыжник усмехнулся:

— Да, ты прав, вот только это те тайны Корпуса, которые отныне придется беречь и тебе тоже. И это еще не самые большие из тайн, которые тебе предстоит беречь.

Об этом Кремень уже и сам догадался. Поэтому он с непроницаемым лицом перебрался обратно на повозку и, завалившись на спину, уставился в темнеющее небо, спрашивая себя: а стоило ли ему вляпываться во все это дерьмо? Впрочем, сейчас вопрос был уже чисто риторическим. Кремень был уверен, что если бы даже он сейчас соскочил с повозки и попытался дернуть в лес, то не успел бы сделать и десятка шагов, как у него между лопаток выросло бы новое украшение в виде черенка арбалетного болта. Джуг повернул морду, лизнул хозяина в ухо и снова отвернулся. В этот момент дорога сделала поворот, и повозка выкатилась из леса на вырубку, в дальнем конце которой возвышалась укрытая вытянувшимися предзакатными тенями мрачная громада Одиннадцатого форта.

В форте они провели почти три луны. Кремень всегда считал себя неплохим бойцом. Даже до того, как вступил в Корпус. Для того чтобы держать в руках буйную вольницу «лихих», нужно постоянно подтверждать, что ты самый сильный и злой пес во всей своре. И сам Корпус тоже немало добавил к его воинскому умению. Именно тогда он понял, что позволяет сотне «длинных пик» практически без потерь порвать на холодец впятеро и более многочисленного противника. Превосходство в вооружении и тактике, всесторонняя индивидуальная подготовка и железная дисциплина — вот что. Однако именно здесь, в Одиннадцатом форте, он понял, почему на бойцов специальных подразделений не распространяется ограничение одного пятилетнего контракта. ТАКИХ бойцов нельзя было выпускать в Оокону без жесткой и короткой узды Корпуса. Ибо все его воинское искусство по сравнению с тем, что умели «ночные кошки», теперь казалось ему детской игрой. И он был полностью согласен с теми, кто считал, что Одиннадцатый форт населен жуткими тварями. Вот только эти твари имели по две руки и ходили на двух ногах.

Впрочем, Булыжник был настроен более скептически: — Да, все эти штуки, конечно, впечатляют, но арбалетному болту по большому счету глубоко плевать, умеешь ты карабкаться по абсолютно гладкой стене или бегать бегом по натянутой веревке. А что касается всех этих метательных колец, чакр и сюрикенов… то хотел бы я посмотреть, как эти ребятки подберутся на расстояние броска к парню из «мокрой команды» со старым добрым «пружинником» в руке.

Но занимался он охотно. И дела у него шли гораздо веселее, чем у Кремня.

Однажды вечером, когда уже подходила к концу третья луна их пребывания в Одиннадцатом форте, ворота распахнулись и внутрь въехала кавалькада из пары дюжин всадников. Они с Булыжником как раз успели набить брюхо вечерней пайкой, которая была не в пример обильнее и разнообразнее обычного довольствия, каковое Кремень и так при всем желании не рискнул бы назвать скудным. Впрочем, при таких нагрузках они все равно перед каждым приемом пищи испытывали легкое чувство голода. Когда ворота форта распахнулись и первый из всадников показался в проеме ворот, Булыжник, пялившийся из-под ладони на ворота, внезапно тихо присвистнул. Кремень повернул голову.

— Что?

За последнее время они уже привыкли переговариваться друг с другом односложными словами, условными знаками или сигналами. Булыжник цыкнул, продолжая напряженно вглядываться в гостей. Когда за последним из прибывших закрылись тяжелые ворота, он отнял руку ото лба и, повернувшись к Кремню, коротко произнес:

— Финиш!

Кремень чуть вскинул брови, показывая, что желал бы получить разъяснения. Булыжник понимающе усмехнулся:

— Первый — капитан Слуй.

Да, если в форте появился сам Черный Капитан, это действительно означало финиш. Кремень нахмурился и несколько мгновений переваривал информацию, потом спросил:

— Остальные? Булыжник пожал плечами и то ли ответил, то ли спросил:

— Небось такие же, как мы?..

На следующий день занятия отменили. До обеда они приводили в порядок оружие и снаряжение, если это можно было так назвать (Кремень диву давался тому, как вроде совершенно безобидные предметы в умелых руках внезапно оказывались убийственно смертоносными), а сразу после него их пригласили в Зал собраний форта.

Когда они вошли в помещение, там уже находились начальник форта, несколько бойцов из состава гарнизона и все прибывшие вчера вечером. Капитан Слуй сидел чуть в стороне, как раз напротив дверей, и, как только они возникли на пороге, Кремень почувствовал, как в него воткнулся жесткий, цепкий взгляд. Но он сделал вид, что ничего не заметил.

Спустя минуту после того как двери были плотно закрыты, начальник гарнизона, испросив взглядом разрешения у Черного Капитана, негромко подал команду:

— Господа офицеры!

Офицеров среди присутствующих было едва ли четверть, но по традиции считалось, что любой сержант спецподразделения обладает статусом офицера. Это выражалось и в их «бессрочном» контракте, и в том, что их нормы обеспечения всеми видами довольствия полностью соответствовали офицерским. Капитан Слуй приподнялся с легкого кресла и, чуть кивнув головой, так же негромко произнес:

— Господа офицеры… — И после короткой паузы: — Прошу садиться.

Кремень мысленно усмехнулся. Если бы подобная команда подавалась где-нибудь на совещании, пусть даже офицерского состава, но линейных подразделений, то она была бы произнесена так, что у соседей подававшего команду еще с минуту звенело бы в ушах. А здесь все негромко, с некой демонстративной мягкостью. Дескать, «мы, конечно, члены Корпуса и соблюдаем всю эту уставную дребедень, но не обращаем на нее особого внимания». Однако в следующее мгновение ему стало не до размышлений по поводу нюансов поведения. Черный Капитан выпрямился во весь рост и оперся руками о спинку креслица, на котором прежде сидел.

— Господа, настал тот день, которого вы так долго ждали… — Он окинул взглядом присутствующих, и Кремню показалось, что уголки его рта слегка приподнялись в легкой улыбке. Впрочем, через мгновение он уже готов был поклясться, что это ему почудилось. А Черный Капитан продолжал: — Всех вас отобрали из числа обычных бойцов линейных подразделений, уволенных из рядов Корпуса по окончании стандартного пятилетнего контракта. Это было сделано неспроста. По нашим предположениям, те кому мы противостоим, располагают возможностями следить за перемещениями наших подразделений. Вот почему, хотя для выполнения предстоящих задач мы вполне могли бы использовать уже имеющиеся в составе Корпуса подразделения, нам пришлось отказаться от этого и предложить возобновить сотрудничество с Корпусом вам. — Капитан помолчал, переводя внимательный взгляд с одного лица на другое. — Некоторые из вас проходят подготовку уже в течение двух лет, большинство были отобраны из состава прошлых команд уволенных, а некоторым пришлось довольствоваться подготовкой всего в течение нескольких лун. Правда, из последних команд мы постарались отобрать людей, уже имеющих опыт самостоятельных действий, пусть даже, так сказать, не на нашей стороне. И, судя по последним докладам инструкторов, они сумели даже за столь короткое время показать вполне удовлетворительные результаты.

Черный Капитан умолк и уставился прямо на Кремня, которому показалось, что ему со всего размаха засветили веслом по затылку. Он никогда особо не верил разговорам о «втором шансе», во всяком случае в отношении себя. То есть всякую мелкую шушеру типа рыночных воров и ночных грабителей, конечно, могли простить или, вернее, «не заметить», но у него самого на руках было столько крови, что он был совершенно уверен в том, что, если бы кто из офицеров узнал, кто он такой на самом деле, его ждала бы прямая дорога на колесование. Поскольку на его совести были не только жирные купцы и тупые систрархи мелких городишек, но и несколько членов Корпуса, среди которых было даже два офицера. А такого Корпус не прощал никому. Собственно, все его трудности как раз и начались в тот момент, когда он напал на Корпус. Смешно, но тогда он считал, что поймал свою самую большую в жизни удачу. Потому что когда с неприметной, но крепкой повозки был откинут еще склизкий от крови бойцов Корпуса полог, ему в лицо ударил жирный блеск золотых брусков. А потом начался ад… И вот оказалось, что все это время в Корпусе знали, кто он такой! Между тем капитан Слуй заговорил снова:

— Так вот, сегодня вы наконец узнаете, для чего вас так упорно готовили. — Он повернулся к стене, задернутой тяжелым пологом-занавесью (Кремня всякий раз, когда он бывал в этом зале, мучило любопытство, что же там, за этим пологом), и одним движением отдернул его. За пологом оказалась белая оштукатуренная стена, покрытая множеством линий и значков. До Кремня не сразу дошло, что это карта. За время службы в Корпусе он имел дело с множеством карт, да и сам овладел неплохими навыками картографии. Его десяток получал раз двадцать задание откартографировать заданный район или разведать обнаруженную тропу, что в обязательном порядке предусматривало изготовление кроков. Но эта карта была совершенно другой. Такую Кремень видел только один раз, когда, еще во время прохождения «давильного чана», к ним в десяток пришел офицер-обучитель Академии. Он начал урок с того, что вежливо поздоровался и (страшно подумать) предложил десятку присесть. Безымянные (как называли всех, проходящих «давильный чан»), привыкшие к оглушительному реву сержантов и к тому, что все, даже отправление естественных надобностей, им теперь необходимо научиться делать не только стоя, но еще и на бегу, пару мгновений оторопело пялились на мужчину в легком поддоспешнике с капитанским эполетом на левом плече, а потом осторожно опустились на землю. Офицер благодарно кивнул и таким же мягким, занудным голосом принялся рассказывать о картографии, видах карт и способах их вычерчивания. Через пару минут большинство бывших бродяг, фермеров, беглых рабов и воров, уже начавших было задумываться, действительно ли контракт с Корпусом стал их спасением или это просто один из наиболее изощренных способов наказания, впало в некое остекленение, которое часто охватывает страшно недосыпающего человека в тот момент, когда ему монотонно бормочут о чем-то совершенно неинтересном. Но Кремень успел уловить холодную льдистость взгляда этого внешне такого мягкого и вежливого (особенно по сравнению с сержантами учебного полка) человека. Поэтому он изо всех сил боролся со сном и вслушивался в монотонный голос.

— …я бы хотел, чтобы вот тот молодой человек в серой тунике повторил все, что я только что сказал.

Кремень готов был поклясться, что в тот момент, когда офицер-обучитель произносил эти слова, ни его голос, ни интонация совершенно не изменились. Только страшный шрам, располосовавший ему левую щеку, слегка потемнел. Произнеся эту фразу, офицер замолчал и уставился на совершенно другого бойца.

Десяток очнулся от оцепенения и уставился на того, на кого был устремлен офицерский взгляд. Офицер молча подождал секунды две, нарочито ленивым движением завел руку за спину и, произнеся:

— Я попросил повторить все, что я рассказал… ВАС! — резким движением выбросил вперед руку с внезапно появившимся в ней боевым бичом в сторону того самого бойца в серой тунике, к которому обращался, но на которого в это мгновение не смотрел вовсе. Боец, абсолютно не ожидавший нападения, взревел от боли и опрокинулся на спину. Но это ему не помогло. Следующий удар рассек ему губу, очередной располосовал кожу на животе, затем он лишился глаза, а потом рухнул на землю, зажимая руками место, где у мужчины обычно находятся гениталии. Завершающим ударом офицер разрубил ему кадык, и надсадный рев убиваемого тут же перешел в клокочущий хрип. Офицер отбросил конец бича назад, пару раз щелкнул им, отряхивая от крови и кусочков приставшей плоти, потом одним легким движением кисти скатал его в кольцо и повесил на крюк, прикрепив к поясу сзади, откуда он его и извлек. За спинами десятка раздался рев сержанта:

— Эй, третий, восьмой, отволоките эту пад…

— Не стоит, сержант. — Голос офицера был все так же тих, вежлив и монотонен. — До конца занятий у нас остался всего лишь один колокол, так что не будем терять время. Труп уберете потом. — Он повернулся к десятку, снова впавшему в оцепенение, на сей раз от скорой и жестокой расправы, и спокойно произнес — Итак, рассмотрим преимущества проекции обучителя Кларма для карт особо мелкого масштаба. — С этими словами он развернул карту, которая очень напоминала ту, что сейчас была изображена на стене…

Капитан Слуй посмотрел на присутствующих:

— Как вы уже, вероятно, поняли, это — карта Ооконы, известной нам части мира. Кроме многого другого на ней отмечены все Корпусные школы, расположенные за пределами Атлантора, Элитии и Новых земель (так назывались земли на севере, на которых утвердились поселения свободных бондов и ветеранов Корпуса). И у нас есть основания полагать, что вскоре все эти школы подвергнутся скоординированной атаке.

Черный Капитан замолчал и прошелся вдоль стены с картой, Давая всем возможность как следует разглядеть рисунок. Да уж, там было обозначено гораздо больше, чем Корпусные школы.

Кремень насчитал все двенадцать пограничных фортов, отыскал линии аж трех строящихся, рокады в Новых землях, заметил что рядом с Герленом и другими базами флота мелом выведено число кораблей, базирующихся на них. От жадного разглядывания карты его оторвал голос Слуя:

— Так вот. Уровень координации действий и силы, задействованные для подготовки этого нападения, позволяют предположить, что за этим стоит извечный враг Корпуса — Орден.

В зале прошелестел изумленный вздох. Орден — жив?! Это было страшной новостью. Слуй несколько мгновений наблюдал за удивленно напрягшимися лицами.

— Да, — сухо сказал он. — Как оказалось, Орден гораздо сильнее и изощреннее, чем мы думали. За прошедшие годы он сумел оправиться от удара и вновь пытается нанести вред Великому Грону и Корпусу. И Корпусные школы всего лишь первый рубеж, по которому они хотят ударить. Но мы хотим, чтобы этот удар не только не достиг цели, но и в процессе его отражения мы смогли бы захватить кое-кого, кто был бы осведомлен о дальнейших планах Ордена.

Кремень понимающе кивнул. Что ж, все ясно. Сказать по правде, он не очень-то понял, с какой стати предпринимать такие усилия для защиты этих Корпусных школ. Поскольку, по его мнению, все, что в них было от Корпуса, — это только название. Сами школы располагались за пределами гарнизонов, а часто и вообще в местах, где не было никаких гарнизонов. И хотя обучение в них было обязательным для всех бойцов Корпуса на протяжении пяти лет службы, никто не воспринимал их персонал как своих. Поскольку ни обслуга, ни большинство обучителей не имели к Корпусу никакого отношения. Они не проходили «давильного чана». Так что подавляющее большинство бойцов относилось к Корпусным школам как к некой причуде Великого Грона, которую ТАКОМУ человеку вполне можно простить.

— Вы замените всю обслугу этих школ. А некоторые, те, кто на это способен, заменят и часть обучителей. И в тот момент, когда враг атакует школы в полной уверенности, что ему предстоит славная резня беззащитных обучителей… — Тут Черный Капитан сделал паузу и усмехнулся. Всем стало ясно, что он имеет в виду. И ЭТО им всем понравилось. Но капитан Слуй тут же стер улыбку с лица и заговорил жестким тоном: — По нашим сведениям, в качестве основной ударной силы они собираются использовать городскую чернь. Поэтому, прежде чем вы разъедетесь по назначенным вам школам, вам предстоит еще пройти… скажем так, стажировку на «ночном дворе» Эллора. Вы должны хорошо изучить повадки ваших будущих противников, их условные знаки, сигналы, психологию, слабые места. Ваша стажировка будет продолжаться не более двух лун. Постарайтесь использовать это время по максимуму. Потому что мне не нужна ваша победа любой ценой. Мне нужна «самая дешевая победа»!

И все поняли, что инструктаж закончен. Ибо этой фразой заканчивались ВСЕ инструктажи в ЛЮБОМ подразделении Корпуса.

Часовой, скукожившийся под набухшим от дождя плащом, настороженно встрепенулся и высунул из-под полы короткий пружинный морской арбалет, зло блеснувший в сумраке непогоды острием болта. В этот момент чавкающий звук, который как раз и привлек его внимание, повторился еще раз. На этот раз гораздо ближе, чем раньше. Часовой с облегчением вздохнул. Если бы к посту приближался недруг, он вряд ли подарил бы часовому возможность второй раз услышать свое приближение. А если это даже и недруг, то такой, который не заслуживает особого внимания. И когда звук раздался еще раз, часовой окончательно успокоился и опустил взведенный арбалет, одновременно выпустив изо рта сигнальный свисток. Спустя мгновение из-за поворота тропы появилась согбенная щуплая фигура, почти полностью скрывшаяся под огромной вязанкой хвороста. Этого низкорослого аборигена часовой уже встречал. Этот тип был здесь чем-то вроде слуги и ключника. Часовой ухмыльнулся (вот чудак, ну кто собирает хворост в такую погоду?) и беззлобно проворчал:

— И чего ты шастаешь? Мозгов не хватило подождать, пока дождь не кончится?

Тщедушная фигура на мгновение замерла, попытавшись разогнуться и получше рассмотреть того, кто тут собирается его учить, но огромная (для столь невеликого тела) масса хвороста отклонилась назад, и щуплому носильщику, чтобы восстановить равновесие, пришлось тут же отчаянно качнуться вперед всем телом. Поэтому он только ругнулся и, пошатываясь, засеменил дальше по направлению к приземистому хлевоподобному строению, которое было единственным капитальным сооружением на всем плато. Часовой тихонько хохотнул — уж больно потешно было наблюдать, как этот дохляк пытается одновременно двигаться и ругаться, — и, поплотнее закутавшись в плащ, вновь повернулся в сторону тропы, ведущей вниз, в ущелье. В конце концов у него своя работа…

В принципе никто толком не знал, почему Грон решил собрать Совет командиров здесь, на этом забытом всеми богами плато в глухой горной местности между Роулом и Дожирской долиной. Среди тех, кто был посвящен в сам факт внезапного созыва Совета, ходили самые невероятные слухи, но никто не знал ничего конкретного. Бойцы из подразделений, выделенных для охраны, затерзали вопросами сержантов «ночных кошек», из числа которых Грон традиционно набирал конвойные десятки, но те либо по привычке отмалчивались, либо отвечали, что сами ни хрена не понимают. Но заявляли они это с таким наглым видом, что все пришли к выводу: проклятые «кошаки» все-таки что-то знают. Правда, похоже, пытать их об этом бесполезно.

Командиры начали съезжаться на плато еще луну назад. Первыми прибыли флотские, которые тут же застолбили для себя самый живописный уголок в конце долины, рядом с небольшим озерком. Чуть погодя прибыли продубленные зимними степными ветрами полковники, командиры строевых полков, два дня назад съехались генералы, а сегодня в обед прибыл и сам Грон…

Грон сидел у камина, протянув ноги к огню. Комнатка была маленькой, и камин занимал большую ее часть. Еще в комнатке был большой сундук, на котором была устроена лежанка, стол со стоящим на нем массивным подсвечником, полка, заваленная свитками, и кресло, в котором как раз и сидел Грон. На лежанке валялась пара изрядно потертых медвежьих шкур, еще одна шкура занавешивала входную дверь, а вторая дверь, более массивная и, судя по цвету плах, прорубленная гораздо позже, чем входная, не была завешена ничем. Огонь в камине уже почти потух, и только редкие дрожащие язычки, лениво облизывавшие лиловые угли, бросали на лицо сидящего багровые отблески. Грон не отрываясь смотрел на огонь. В этот момент входная дверь со скрипом распахнулась и в комнатушку, откинув медвежью шкуру, с шумом ввалился ее хозяин, щуплый мужичонка.

Грон окинул вошедшего ироническим взглядом, наклонился вперед, взял кочергу и, пошуровав ею, другой рукой подкинул в камин пару полешков. Огню это понравилось, и он, с минуту потужась, загорелся веселее.

— Ну как, много насобирал?

Мужичок разинул рот, собираясь, судя по всему, произнести что-то сердитое, но… чихнул. Как видно, подобное развитие ситуации ему крайне не понравилось, потому что он сердито насупился, молча скинул насквозь промокший плащ и, с трудом дотянувшись до деревянной перекладины сушилки, укрепленной на стене у левой стенки камина, натянул на нее плащ. И только после этого сварливо проворчал:

— Почему твои сержанты такие зануды? Грон усмехнулся:

— Прости, но это основной критерий, по которому я отбираю сержантов. Понимаешь, сержант может быть умным или глупым, сильным или слабым, храбрым или трусливым — это уж как повезет, но он должен быть абсолютным занудой. Иначе это не сержант, а… недоразумение.

— Надо же, а я-то считал, что у тебя в Корпусе не так уж много слабых, тупых и трусливых. Во всяком случае, гораздо меньше, чем в армии венетского царя или Верховного жреца Хемта.

Грон кивнул:

— Да, это так. Но только потому, что я выбираю самых сильных, толковых и смелых зануд. НЕ зануда не может стать хорошим сержантом. Бойцом — возможно, офицером — не исключено, певцом, ученым, архитектором — вполне вероятно, но сержантом… — Грон замолчал. Хозяин комнаты совершенно не ожидал столь подробного развития этой темы, и потому речь гостя слегка выбила его из колеи. Он задумчиво потерся щекой о плечо и, наклонившись над камином, протянул к огню озябшие ладони. Постояв так несколько минут, он тихо заговорил:

— Ты умеешь очень хорошо управлять людьми, Грон, как это говорят, дергать их за ниточки… лучше всех, кого я знал в своей жизни. И я не вижу ни одного, кто мог бы тебя заменить… Ты твердо решил уйти?

Грон повернул голову и посмотрел в лицо собеседнику, которое в причудливой игре бликов было похоже на ритуальную маску какого-нибудь черного колдуна диких народов, по слухам обитающих далеко на юге Хемта.

— Да.

Его собеседник поежился и, хотя разгоревшийся камин дышал жаром, поплотнее закутался в накидку, скрывавшую его тщедушное тело от подбородка до самых пяток.

— Я не понимаю… Ты всегда был для меня загадкой, Грон. Ты мог бы завоевать весь мир… Как военной силе Корпусу до сих пор нет равных. А уж после уничтожения Горгоса у тебя в руках была армия, способная пройти сквозь всю Оокону, как горячий нож сквозь масло. Все, все лежали бы у твоих ног — и венеты, и Хемт, и остальные страны и народы… Почему?

Грон пожал плечами:

— А зачем? Вот твой Орден когда-то добился всего того, что ты предлагаешь мне. И что?

— Они властвовали над этим миром пятьдесят тысяч лет! Во вселенной не было владык могущественнее, чем они.

Грон усмехнулся:

— А сами при этом были слугами безмозглого устройства типа колодезного ворота.

Его собеседник, когда-то носивший имя брата Эвера из Тамариса, досадливо дернулся:

— Я уже слышал это твою тупую аналогию. Грон ухмыльнулся:

— Согласен, аналогия не слишком изящная. Все дело в том, что она правильная. Понимаешь, несмотря на все наши беседы, ты все еще продолжаешь считать, что Творец всего лишь некий посредник между Посвященными и богами. А это не так…

— Чушь! Ну как ты не понимаешь? Хранитель Творца не раз обращался к нему за советом либо предсказанием, и Творец всегда, понимаешь, ВСЕГДА оказывался прав.

— И в моем случае тоже?

— Да! Представь себе. Вспомни Книгу Мира Тридцать третьей Эпохи! Он еще семнадцать Эпох назад предсказал, что появится Измененный, который сможет временно прервать череду Эпох. Но в этом предсказании было сказано, что спустя некоторое время Орден сумеет вновь вернуть ситуацию под свой контроль.

Грон поморщился:

— Слушай, ты же сам заметил, что эта приписка сделана совершенно другими чернилами и явно другой рукой. Так что, скорее всего, она была сделана позже. Каким-нибудь дальновидным Хранителем. Для того чтобы у грядущих поколений Посвященных не возникло сомнений в незыблемости существующего порядка.

— Но даже если это и так, все равно ты не сможешь отрицать, что Творец предвидел твое появление!

Грон вздохнул:

— О боги, ну сколько тебе можно объяснять, что даже в мое время существовали механизмы и устройства, способные одновременно хранить, обрабатывать и выдавать объем информации, равный, скажем, десятку тысяч книг, и при этом основным своим предназначением они имели рутинную работу типа той, что исполняет писец или раб, зажигающий свечи. Они назывались компьютерами, и в моем мире их было как грязи. А Творца явно создал кто-то более знающий, чем самые крутые умники из моего времени. И чтобы сделать ТАКОЕ предсказание, достаточно только заложить в него возможность статистической обработки материала. В моем мире один шутник доказал, что если… м-м, тупому и безграмотному рабу дать перо и предоставить бесконечное количество времени, то рано или поздно он напишет все философские трактаты, которые только смогли напридумывать мудрецы. Это — статистика. — Грон на мгновение замолчал и добавил убедительным тоном: — Поверь, Я — был в контакте с Творцом и ТОЧНО ЗНАЮ, что это всего лишь тупой исполнительный механизм.

В комнате воцарилась напряженная тишина, которую нарушил тот, кого когда-то звали Эвером.

— Тогда почему ты все-таки не стал владыкой мира? — тихо спросил он.

Грон ответил не сразу. Он снова пошуровал кочергой, подкинул в камин еще пару поленьев, откинулся на спинку кресла, жалобно заскрипевшего под его тяжестью, и лишь после этого повернулся к собеседнику:

— Понимаешь, я никогда не испытывал желания, как бы это сказать, забраться на самую вершину. Для этого надо быть человеком совершенно особого склада, основным отличительным признаком которого является непомерное властолюбие. А я всегда считал таких убогими. Если бы Орден не пытался с таким маниакальным упорством отделить мою голову от тела, я бы, скорее всего, прожил тихую, спокойную жизнь торговца лошадьми и мирно кончил бы свои дни в собственной постели в кругу семьи.

Карлик скептически скривил губы, явно собираясь возразить, но Грон не дал ему открыть рот:

— Да нет, не надо меня ловить. У меня ДЕЙСТВИТЕЛЬНО довольно много власти. Но ее ровно столько, сколько мне надо для того, чтобы я мог делать то, что считаю нужным. И… довольно. Его собеседник поджал губы.

— Распространять «грязное знание»? Грон усмехнулся:

— И это тоже. Но это, как ты его называешь, «грязное знание» не самоцель, а всего лишь средство. В частности, для того чтобы удержать ту толику власти, которая мне нужна.

Карлик хмыкнул:

— Толику?

Грон никак не отреагировал на выпад, поэтому его собеседник продолжил:

— Для того чтобы удержать твою ТОЛИКУ власти, тебе достаточно было бы всего лишь прекратить увольнять бойцов из Корпуса по окончании пятилетнего срока их службы.

Грон покачал головой:

— Ты совершаешь общую ошибку.

— То есть?

— Ты продолжаешь воспринимать Корпус всего лишь как мощную военную силу.

— А это не так?

— Совершенно не так. — Грон покачал головой, словно колеблясь, стоит ли продолжать эту тему, но ему было известно, что сидевший напротив него человек вот уже десять лет как пишет новую Книгу Мира. Книгу Мира этой Эпохи, ставшей самой длительной Эпохой за все время существования этого мира.

— Понимаешь, я никогда не разделял мистически-дебильного отвращения Ордена к любому новому знанию. В конце концов этот подход Орден и погубил. Вы торчали на самой большой технологической вершине этого мира, умея то, что всем остальным казалось чудом, и считали свое положение незыблемым. Но тут пришел НЕКТО, у которого оказались СВОИ технологии, другие, но, как оказалось, вполне адекватные вашим, и… результат известен. Но я вполне принимаю постулат о том, что знание может быть опасным. Причем ЛЮБОЕ, в том числе и «дозволенное». Если окажется в поганых руках. И Орден этому самое яркое подтверждение. Поэтому я постарался принять меры для того, чтобы в Ооконе появились люди, которым можно доверить это самое знание. — Грон глубоко вздохнул, собираясь с мыслями. — Корпус, несомненно являясь мощной военной силой, давно уже не является только ею. Вернее, он никогда только ею и не являлся. Иначе зачем я заставляю бойцов учиться чтению, письму и счету и таскаться в школу все пять лет службы? По сути дела, за последние десять лет Корпус сам превратился в огромную школу. Или скорее в кузницу. Где выковываются новые люди. Те, кто, как я надеюсь, сумеет не только воспринять новые знания, но и ПРАВИЛЬНО ими воспользоваться. Именно в этом и состоит предназначение Корпуса. А то воинское соединение, которое называют Корпусом… Ничто не вечно. Рано или поздно Корпус падет так же, как пал и Орден. Придет новый враг, более сильный, обладающий лучшим оружием или более многочисленный. А может, переродится сам Корпус и его генералы передерутся между собой. Но те, кого воспитал МОЙ Корпус, останутся. И то, что я и Корпус вкладываем в них сейчас — представления о чести, о достоинстве, о том, что должно делать настоящему мужчине, как правильно жить и правильно умереть, — станет, да нет, уже стало образом жизни многих. И это сохранится в их семьях, станет уже СЕМЕЙНОЙ традицией. А это значит, что настоящий, мой, Корпус не исчезнет. Несмотря на то что, возможно, когда-то в будущем это название кто-то будет произносить с ненавистью и отвращением. И это самое драгоценное наследство, которое я могу оставить своим детям. — Грон замолчал, уставившись на огонь. Карлик некоторое время молчал, изумленно глядя на своего собеседника, потом тихо произнес:

— Ты снова удивил меня, Великий Грон. Я никогда не заглядывал так далеко.

Грон вздохнул:

— Вот поэтому я и ухожу с поста Командора…

Карлик подождал немного, не последует ли разъяснений, но его собеседник молчал, поэтому он заговорил сам:

— Но я не вижу в этом смысла. Разве не более разумно было бы вести ТВОЙ Корпус верной дорогой до самой твоей смерти?

Грон криво усмехнулся:

— И ввергнуть его в свару после? Корпусу надо выстроить систему преемственности высшего командования. И устранить или хотя бы изрядно затруднить будущие попытки избавиться от «обузы» в виде Корпусных школ.

— Именно поэтому ты и выбрал для себя должность инспектора Корпусных школ?

Грон хмыкнул:

— Ну… не совсем только из-за этого. Просто твои бывшие друзья оказались гораздо более многочисленными, чем мы раньше предполагали. И, по-видимому, те экземпляры Книг Мира, которые попали нам в руки, были отнюдь не единственными. И во всех копиях точно те же фразы насчет меня и возрождения Творца, которые ты тут цитировал. Так что я прогнозирую новую вспышку борьбы с «грязным знанием».

Карлик понимающе ухмыльнулся:

— И ты опять решил размять косточки?

На серьезном лице Грона не дрогнул ни один мускул.

— Не только, — сказал он. — Я решил принять меры, чтобы предварить тот крайне маловероятный случай, что обе половины этой написанной разным почерком фразы окажутся одинаково верными…

Грон въехал в Эллор поздно вечером. Причем снова, как и много лет назад, с приключениями. Он, как обычно, оставил конвойный десяток на последней перед Эллором заставе, изрядно разросшейся за последние годы и представлявшей собой теперь целую деревню или, вернее, торговый поселок. Над поселком возвышалась громада башни базовой станции гелиографа с тремя полными сменами сигнальщиков. Именно здесь сходилось аж пять линий гелиосвязи, самая протяженная из которых начиналась от Герлена. В поселок Грон прибыл в обед. Комендант, уже вторую четверть специально загонявший на верхнюю площадку дополнительный наряд сигнальщиков, дабы не пропустить давно ожидаемого прибытия Великого Грона, встретил его еще в воротах и, браво доложившись (что вкупе с его солидным брюшком смотрелось довольно потешно), сопроводил важного гостя в свой кабинет.

Грон на правах старшего уселся в уютное, слегка продавленное комендантское кресло (и как это так получается, что кресла становятся уютными, лишь когда хоть немного продавливаются) и принялся расспрашивать хозяина кабинета о последних новостях. У дородного коменданта был не слишком бравый и боевой вид, свидетельствовавший о подверженности греху чревоугодия и лени, но при всем при этом он обладал одним ценным качеством. Он хорошо умел слушать и запоминать. И Грон держал его на этом посту именно потому, что, обладая финансовыми и кадровыми возможностями, которые не шли ни в какое сравнение с теми, что имел Слуй, он тем не менее умудрялся выдавать на-гора совершенно невероятный объем информации. Грон даже как-то однажды, улучив момент, спросил у слегка захмелевшего коменданта:

— И как ты все это разузнал?

Тот хитровато прищурился и махнул нетвердой рукой.

— Да ничего… такого странного… У нас, почитай, по три каравана зараз на ночевку становятся. Ну, я купцов и караванщиков к себе на ужин… Благодаря вам, мой Командор, у меня всегда отменное дожирское… Так что языки у купцов развязываются быстро… Кое-какие новости матушка Туменья (так звали вдовушку, что вела хозяйство коменданта) с рынка принесет. Пока купцы у меня потчуются, их люди по нашему рынку шляются и тоже языки чешут. А еще почтовые гонцы у меня частенько свежих лошадей меняют… Вот я и слушаю, что люди говорят. А потом… — комендант сделал замысловатое движение пальцами и хлопнул себя по лбу, — вот сюда все укладываю. И оно тут варится-парится… — Коменданту подумалось вдруг, что он уж больно расхвастался и, глупо хихикнув, он покраснел и смешался. — То есть… мой Командор… я это…

И Грон, чтобы его не смущать, быстро перевел разговор на другое…

Но на этот раз комендант явно был чем-то обеспокоен. Он плотно притворил дверь своего кабинета и замер у стола, переминаясь с ноги на ногу. Грон усмехнулся. Он приблизительно знал, какие новости собирается поведать ему комендант:

— Садитесь, уважаемый…

Комендант рухнул в гостевое кресло, стоявшее по другую сторону столика, большую часть которого занимал массивный письменный прибор.

— Мой Командор… Грон махнул рукой:

— Оставьте, комендант, я больше не Командор.

— Что-о-о… — комендант задохнулся от изумления, — но… как же так… ведь…

Грон добродушно ухмыльнулся:

— Не бойтесь. Я не изгнанник. И в Корпусе тоже все в порядке. Никакого мятежа. Просто две четверти назад состоялся Совет командиров, на котором я попросил об отставке. Так что теперь Корпусом командует генерал Ставр, а я всего лишь скромный инспектор Корпусных школ.

Комендант несколько мгновений ошарашенно пялился на Грона. Что ж, его удивление было объяснимо. В этом мире еще никто не произнес слова: «Вы никогда не попросили бы меня об этом, если бы увидели мою капусту». Правителей убирала с трона только смерть или мятеж. Поэтому даже мысль о том, что Грон ушел сам, по своему желанию, не могла зародиться в голове этого исполнительного служаки. Но представить, чтобы в Корпусе возник мятеж против Великого Грона… да и тон Грона был слишком уверенным для беглеца, а на мертвого он был тем более не похож. Так что комендант решил отодвинуть свою оторопь подальше и пока обращаться к Грону так, будто его уши еще не слышали признания Командора, что он больше не Командор.

— Коман… — Комендант поперхнулся, но тут же поправился — Великий (за этим обращением последовала короткая пауза и быстрый взгляд, после чего комендант продолжил несколько более уверенным тоном)… купцы с юга и востока принесли странные слухи. Мне рассказывали, что в одном поселке недалеко от Сомроя рыбаки убили троих, которые высадились в этом глухом месте с венетской шелаки и, употребив в местной таверне крепкого вина, начали похваляться, как они убьют «грязного старика Грона». Рыбаки просто забили их насмерть поленьями, сваленными у камина в той таверне… — Комендант умолк, воткнув в Грона испытующий взгляд. Тот спокойно кивнул:

— Продолжайте, уважаемый. Ведь это не все, что вы собирались мне рассказать?

Комендант обрадованно закивал в ответ. Судя по всему, он немного опасался реакции Грона.

— Потом, значит, торговцы шерстью, которые прибыли из Саора, рассказывали…

Рассказ коменданта продолжался почти полтора часа. Грон слушал внимательно, мысленно поздравляя себя с тем, что опять сумел верно просчитать ситуацию. За столь массовым нашествием тупых подонков, решивших неплохо подзаработать на его убийстве, настолько явственно ощущалась рука Ордена, решившего столкнуть лбами Грона и недовольное его деятельностью ортодоксальное жречество, что лучшего доказательства того, что Орден жив и деятелен, просто не существовало в природе (хотя сам он был уверен в этом уже давно). Но количество незадачливых убийц явно превышало все разумные пределы. И, судя по рассказам коменданта, а также докладным Слуя, которые он внимательно изучал всю эту зиму, все они отличались откровенной тупостью и явной невоздержанностью на язык. Уж больно все это выглядело демонстративно. Впрочем, не стоило переоценивать Орден. Все это могло объясняться избыточным усердием низовых исполнителей. Тем просто поставили задачу отобрать сколь возможно большее число людей, способных попасться и сообщить ребятам Слуя, что их послали злобные жрецы, чтобы убить «проклятого Грона». Вот ребятки и принялись с энтузиазмом отрабатывать поставленную задачу. Орден состоял из людей ЭТОГО времени. Причем его лучшие кадры явно были похоронены вместе с Островом…

— Что ж, спасибо, уважаемый. Я всегда ценил вас как человека, который открывает мне глаза на многие проблемы. И сегодня получил этому еще одно подтверждение.

Комендант, естественно, ждал похвалы, но чтобы такой… Он ошалело разинул рот, затем захлопнул его и зарделся словно девица на выданье. В этот момент в дверь кабинета робко постучали. Комендант развернулся и грозно рявкнул:

— Что за дебил там рвется? Я же предупреждал — никому не беспокоить.

За дверью ответили не сразу, причем в голосе ответившего явственно звучали нотки откровенной иронии:

— Это не дебил, это я — капитан Слуй. — Дверь распахнулась, и в комнату вошел Слуй.

Коменданта охватил столбняк. Пару мгновений он просто разевал рот, то ли собираясь что-то сказать, то ли просто стараясь поглубже вздохнуть. Как бы там ни было, в результате он подавился слюной и зашелся в кашле. Слуй на мгновение остановился рядом с отчаянно кашляющим комендантом, окинул его ласковым взглядом, легонько хлопнул по спине (отчего коменданта унесло в угол кабинета), после чего повернулся к Грону и четко отдал честь.

— Мой командор… Грон хмыкнул:

— Уж тебе-то следовало бы знать, Слуй, что я уже не Командор. Слуй безмятежно пожал плечами:

— Я знаю, что вы уже не Командор Корпуса, генерал Грон, но вы по-прежнему МОЙ Командор. И так будет, пока я не умру.

Из угла послышался восхищенный вздох коменданта. О боги ну почему в ответ на признание Грона он не догадался с чувством произнести что-то подобное, а промямлил нечто невразумительное. Грон вздохнул и сокрушенно покачал головой.

— Я и не заметил, когда ты научился придворной лести, Слуй. Слуй пододвинул ногой легкое креслице и, осторожно опустившись на него, пробурчал:

— А куда деваться? Сами засунули меня в этот долбаный Эллор. Вот я всякого дерьма и нахватался.

Комендант в углу замер. При нем ТАК с Гроном еще никто не разговаривал. Значит, он все-таки уже не совсем тот Грон, который… ну, в общем…

Грон усмехнулся:

— Смотри. Выпорю.

Слуй тяжко вздохнул, посмотрел на коменданта и, слегка выпятив нижнюю челюсть, отчего его лицо тут же приняло несколько свирепое выражение, произнес:

— Господин комендант, вы не могли бы на некоторое время оставить нас с Командором наедине?

Комендант, глядя словно завороженный на оттопыренную челюсть Черного Капитана, сомнамбулически кивнул и беззвучно направился к выходу. Слуй проводил его все тем же ласковым взглядом и повернулся к Грону:

— Не понимаю, почему ты до сих пор терпишь здесь эту бестолочь. Под его командованием застава совершенно разложилась. Здешние бойцы больше подрабатывают грузчиками, чем занимаются боевой подготовкой.

Грон с легкомысленным видом пожал плечами:

— А я не понимаю, что ты хочешь от меня? Во-первых, это застава элитийской армии, а я не командую элитийцами. Как ты уже знаешь, я теперь не командую даже Корпусом. Так что тебе скорее следует обратиться к Франку…

Слуй криво усмехнулся. Грон посмотрел на капитана с деланным недоумением, его губы раздвинулись в ответной усмешке.

— А во-вторых, — заговорил он снова, — здесь совершенно не нужен истый служака. Да что там говорить, тут вообще не нужно воинского гарнизона. И если бы не этот комендант, я бы давно уже убрал отсюда солдат. Но зачем менять то, что уже сложилось? Комендант имеет уши и умение слушать. И ей-богу, он стоит мне и Корпусу намного дешевле, чем ты и твои ребята, а информации приносит ненамного меньше. Вернее, мне он стоит всего сто ящиков дожирского в год. А все остальные расходы покрывает Франк, — Грон лукаво прищурился. — А что, может, мне вообще сократить всех твоих ребят во главе с тобой, а взамен отыскать еще десяток таких комендантов? Так и быть, разорюсь на тысячу ящиков дожирского.

— А вот и хрен, — ерническим тоном отозвался Слуй, — ты теперь не Командор. Так что тебе ничего уже сократить не удастся. Раньше надо было думать. — И оба рассмеялись…

Заставу они покинули спустя два часа. Слуй подтвердил многое из того, что рассказал комендант. Все-таки у этого смешного толстяка была какая-то странная способность выуживать из множества слухов и сплетен, что обрушивали на него подвыпившие купцы и кумушки с рынка, успевшие пообщаться с помощниками караванщиков и возницами, золотые крупицы достоверной информации.

Они ехали бок о бок неторопливой рысью. На этот раз Грон изменил своей обычной привычке — остаток пути до Эллора преодолевать в гордом одиночестве. Короткий привал они сделали у того озерца, на берегу которого он когда-то, много лет назад остановился подремать после бурной прощальной ночи с Толлой. Что в тот раз спасло ему жизнь. Сейчас их сопровождал конвой, приведенный Слуем. Впереди, на расстоянии арбалетного выстрела, легкой рысью выписывали петли полдюжины всадников. Сзади, приблизительно на таком же расстоянии, неторопливо ехало еще около дюжины. Тема покушений уже была обсуждена, и сейчас они говорили о вещах более важных. Вернее, говорил Слуй. Грон больше слушал. За эту весну Черный Капитан успел сделать очень многое. Многое, но не все…

— Значит, ты считаешь, что у нас еще есть время? Грон повернул голову к Слую. Тот кивнул:

— Да. Я не думаю, что они начнут атаку до осенних штормов. Они понимают, что нападение на школы подставит их под удар Корпуса. А у Корпуса, даже без поддержки элитийской армии, достаточно сил, чтобы раскатать в блин те карликовые армии, которые ты разрешил иметь Венетии, Хемту и остальным. Не говоря уж о том, что из-за столь маленьких армий у них практически нет воинского резерва.

— И ты уверен, что они не задействуют солдат? Слуй отрицательно покачал головой:

— На первом этапе — наверняка нет. А дальше все зависит от того, что получится у нас. Если мы сумеем тут же зацепить и выдернуть тех высших жрецов, которые стоят во главе заговора, и как следует напугать остальных, то… вполне вероятно, что на этом жреческий мятеж и заглохнет. И мы останемся один на один с Орденом… — Слуй замолчал, вопросительно глядя на Грона. Но тот ничего не сказал, и Слуй продолжил: — А если не получится, то вполне может начаться всеобщая свалка.

Грон все так же молча кивнул. Он все это понимал. Более того, он просчитал действия намного дальше. Эта пауза в речи Слуя как раз и была вызвана тем, что капитан как бы деликатно намекал, что пора бы посвятить его и в дальнейшие планы Грона. Но Грон пока не собирался этого делать. У Слуя и без того хлопот полон рот. Вот пусть и занимается текущими проблемами. Всему свое время.

В этот момент передовой патруль внезапно разделился. Четверка с места в галоп рванула вперед, а двое оставшихся развернули коней и шустрой рысью устремились к ним. Слуй придержал коня. Старший конвоя, следовавший с остальными в тылу, проорал команду, и вышколенные бойцы мгновенно отпрянули в стороны, образуя вокруг Грона и Слуя широкое кольцо охранения. Грон одобрительно кивнул. Что ж, этого следовало ожидать. Первых «ночных кошек» он отбирал и обучал лично. Приятно видеть, что его уроки усвоены и… пожалуй что и углублены.

— Что там?

Подскакавший сержант, старший передового охранения, четко отдал честь и доложил:

— Приметливый засек странный блеск в кустах, и я отправил его и Ящерку посмотреть, что там такое.

Слуй кивнул и, растянув губы в усмешке, повернулся к Грону, всем своим видом показывая, что вот оно, очередное подтверждение всех этих историй, которые поведал ему комендант и он сам…

Через полчаса впереди показалась двойка бойцов на конях. Они гнали перед собой трех запыхавшихся людей. Слуй скривился, бросил вопросительный взгляд на Грона и, поймав в ответ его равнодушное покачивание головой, повернулся к старшему конвоя:

— Криман, выдели одного, пусть отконвоирует их на наше подворье. Пусть ими займется Полаб. — Слуй пришпорил коня и поскакал вдогонку за Гроном, уже успевшим отъехать далеко вперед. Если даже это и были очередные убийцы, то явно из той же когорты придурковатых неудачников, что и все остальные д это значит, что тратить на них свое время совершенно не стоило.

Больше никаких неожиданностей до самого Эллора с ними не приключилось…

Когда они въехали в ворота, солнце уже садилось. Стражники у ворот, узнав Грона, восторженно проорали приветствие. Грон вскинул в ответ руку и, кивком попрощавшись со Слуем, дал шенкеля Хмурой Буке. Вот он и вернулся…

— И все-таки я не понимаю, почему ты бездействуешь?

Грон усмехнулся и, легонько тронув бока Хмурой Буки шпорами, вырвался вперед. Франк недовольно тряхнул волосами, в которых уже явственно пробивалась седина, и тоже пришпорил коня. Несколько минут они мчались резвым галопом, потом Хмурая Бука, почувствовав, что всадник не против, снова перешла на легкую иноходь. По поводу того, где и как сачкануть, эта крапчатая кобыла неизвестно какой породы, превосходившая, однако, мощью и размерами даже могучих майоранцев, могла дать сто очков вперед любому живому существу. Франк догнал Грона и снова поехал рядом, сердито молча. Грон покосился на него и тихо рассмеялся. Франк, насупившись, пробормотал:

— Не вижу ничего смешного. — Но, не удержавшись, хохотнул. Грон натянул поводья и остановился.

— Франк, ты один из самых коварных и изощренных типчиков, которых я видел…

— Чья школа? — сварливо отозвался тот.

— …но как только речь заходит о безопасности твоей сестры или моей, весь твой ум и изощренность начисто улетучиваются, а остается только какой-то животный страх. Нам ничто не угрожает.

— Ничего себе животный страх! — Голос Франка срывался от возмущения. — Ничего себе не угрожает! Да за последние два года мы взяли почти три сотни человек, которым прямо-таки Не терпелось истыкать тебя арбалетными болтами или украсить стряпню повара моей сестры какой-нибудь специей вроде крошеного промбоя. Прямо какой-то обвал убийц.

— Ну и как ты оцениваешь этих убийц?

Франк поджал губы и некоторое время ехал молча.

— Все равно их слишком много, — сказал он наконец. — Кому-то может и повезти.

Грон покачал головой:

— Возможно. Но это та случайность, с которой мы ничего не можем поделать. И так вокруг нас раскинута очень частая сеть. А каждый новый убийца, по существу, делает благое дело — он тренирует нашу охрану. Но… главное не в этом. Как ты думаешь, ЗАЧЕМ они засылают в Элитию и Атлантор столько идиотов и дилетантов?

Франк вздохнул. Он слишком давно варился в устроенном Гроном котле, чтобы не иметь ответа на этот вопрос.

— Значит, ты считаешь, что это всего лишь туман, попытка отвлечь внимание от места главного удара?

Грон молча кивнул.

— И где же они собираются нанести этот главный удар? Грон улыбнулся:

— А как ты думаешь, почему на недавно прошедшем Совете командиров новым Командором Корпуса стал Ставр, а я занял скромную должность инспектора Корпусных школ?

Франк изумленно воззрился на Грона:

— Какого… Ты считаешь, что они?.. Грон кивнул:

— Определенно. У них просто нет другого выхода. Они ВСЕГДА боролись с тем, что называют «грязным знанием». А тут у них перед носом живет и действует целая сеть учреждений, как раз и распространяющих это самое «грязное знание» по всей Ооконе.

Франк озадаченно почесал затылок:

— Магрова задница! А мы-то на Совете развесили уши. — Он хмыкнул. — Слышал бы ты, что заявил после Совета этот сопляк Инкут.

Грон усмехнулся:

— Ну, догадаться нетрудно: «Грон уже стар и хочет отдохнуть». Кстати, он не так уж и не прав. Я действительно стар для того, чтобы забивать себе голову ежедневными заботами Корпуса. Так что по поводу ремонта Восточного бастиона пусть теперь Ставр мозги себе ломает. Как и по поводу финансирования новой линии гелиографа до восточного побережья. А я буду наслаждаться отдыхом в кругу семьи и… иногда совершать тихие конные прогулки со старыми друзьями.

Франк покосился на лениво бухающую подковами Хмурую Буку, припомнил, каким дьяволом становится это создание при звуке горна, дающего сигнал к атаке, и хмыкнул. Да уж, тихие конные… Между тем Грон подтянул повод и дал шенкеля своей кобыле. На этот раз Хмурая Бука четко уловила, что сачкануть не удастся. Поэтому она послушно перешла на средний аллюр. На СВОЙ средний аллюр. Но каурому жеребцу Франка пришлось попотеть, чтобы удержаться на хвосте могучей кобылицы. И тот вновь восхитился выбором Грона. До сих пор считалось, что «великих» и «могучих» должен носить белоснежный либо угольно-черный жеребец, как правило майоранской породы. Но Грон всегда подходил к выбору своего коня с сугубо практической точки зрения. Поэтому, когда Упрямый Хитрец, сын легендарного Хитрого Упрямца, стал слишком стар, чтобы отвечать требованиям, которые Грон предъявлял к своему коню, а в его собственных (кстати, очень неплохих) табунах не нашлось подходящего, среди торговцев лошадьми начался настоящий переполох. Грон слыл знатоком лошадей, так что торговец, доставивший ко двору лошадь, на которую он положил бы свое седло, мог быть спокоен за свое будущее. Однако на этот раз удача улыбнулась отнюдь не знаменитым и богатым, которые буквально заполонили манеж дворца базиллисы белоснежными и черными майоранскими жеребцами, а бедному пастушку из вольных бондов, который пригнал в Орлиное гнездо одинокую степную кобылицу (рядом с которой, правда, все майоранские жеребцы выглядели как пони). Его подняли было на смех (ну еще бы, предложить Великому Грону кобылицу, да еще неизвестно какой породы и странноватого желто-черного окраса), но, когда Грон, выйдя на двор, тут же приказал принести седло и накинул на устрашающую морду Буки свою прочную кожаную уздечку, все смешки умолкли. Бука раздраженно заржала и так лягнула неосторожного конюха, пытавшегося затянуть подпругу, что тот отлетел к коновязи и сломал горизонтальный брус. Если бы не приказ Грона не приближаться к кобыле без легких стрелковых лат, из того точно вышибло бы дух. А Грон рассмеялся, рывком уздечки отвел в сторону крепкие желтоватые зубы (размером с добрый булыжник каждый), уже примеривающиеся к его шее, и произнес:

— Ну совсем как старина Хитрый… — Отпустив уздечку, он внезапно хлопнул обеими ладонями по лошадиным ушам. Бука вздрогнула, всхрапнула, присела на задние ноги и попыталась ошеломленно мотнуть головой. Но Грон не позволил. Он стиснул руками лошадиную морду и, зло оскалившись, заглянул Буке в глаза:

— Запомни, милая, я — страшнее и злее. Поэтому теперь ты будешь слушаться меня.

Бука снова захрапела и попыталась вырвать голову, но Грон вывернул ее вверх, заставив кобылицу сильнее присесть, а затем еще раз ударил ей по ушам. И, пока та трясла головой, ласточкой взлетел в седло, на котором очухавшийся и уже гораздо более осторожный конюх успел-таки затянуть подпругу. Бука яростно заржала, встала на дыбы, но Грон огрел ее семихвостой плеткой, когда-то поднесенной в дар тасожскими ханами и до сего дня пылившейся на стене, и дал шпоры.

Через два часа Бука вновь въехала во двор Орлиного гнезда. Ее шкура была белесой от клочьев пены, бока тяжело вздымались при каждом вздохе, но шаг она держала твердо. И каждый, кто в этот момент мог лицезреть лицо Великого Грона, понял, что тот нашел себе коня. С того дня Грон ни разу не пожалел о своем выборе…

— А вот и хозяин!

Франк отвлекся от своих воспоминаний и натянул поводья. Грон остановил Буку перед извилистым спуском, круто сбегающим к небольшой бухте, берега которой были укрыты густым лесом. На опушке, шагах в двадцати от воды, была устроена большая хижина на сваях с обширной террасой, охватывающей хижину по всему периметру, а чуть дальше, в двух-трех сотнях шагов от воды, на большой лесной прогалине виднелись крыши еще трех хижин поменьше, загон для скота и сарай, крытый соломой. На террасе большой хижины в плетеном кресле-качалке развалился могучий, дочерна загорелый человек. Грон хмыкнул:

— Похоже, старина Тамор потерял нюх.

Но тут, как бы опровергая сказанное, человек в кресле-качалке вскинул руку и лениво пошевелил ладонью в приветственном жесте.

— Нет, — глубокомысленно ответил Франк, — он просто обленился. — И оба расхохотались…

Спустя полчаса они сидели на залитой солнцем террасе с бокалами дожирского в руках и смотрели на закат. Франк вдруг вздрогнул и повел носом. Тамор взглянул на него с ухмылкой:

— Ну что, молодой, что говорит тебе твой нос? Франк улыбнулся:

— Он говорит мне, что эти фрукты, которые принесла нам одна из твоих не менее аппетитных служанок, будут не единственным угощением сегодняшнего вечера.

Тамор фыркнул и повернулся к Грону.

— Клянусь потрохами голубой акулы, за те годы, что провел рядом с тобой, Грон, я заразился от тебя всякой дребеденью. Еще утром я почуял, что меня сегодня посетят важные гости. И велел этому немому бездельнику приготовить вымоченную в вине парную баранину, запеченную на углях.

— Немому? Тамор сморщился:

— Ф-ф, я ж тебе не рассказал, у меня новый повар. — Он жадно припал губами к бокалу, выпив одним глотком половину содержимого, поставил его обратно на стол и откинулся на спинку кресла. — Так вот, как ты знаешь, после того как Грон отправил меня в отставку якобы за большие потери в битве у Каменистых куч, все считают меня несправедливо обиженным. И потому ко мне регулярно наведываются некие представительные делегации, мечтающие помочь мне разобраться с «обидчиками»…

Франк усмехнулся. Конечно, сейчас, через пять лет после отставки, Тамор мог рассуждать об этом с иронией. Но Франк помнил, как адмирал был уязвлен своей отставкой. Правда, когда Грон приказал Тамору удалиться из Эллора после пьяного дебоша, устроенного им в портовых трактирах в вечер отставки, тот принял ссылку без особого гнева, хотя многие решили, что он просто не подает виду. Однако пять лет, проведенные Тамором в уединении, вдали от роскоши и величия Эллора и соленых ветров Герлена, судя по всему, пошли ему на пользу. Во всяком случае, сейчас Франк не мог уловить в голосе отставного адмирала ни намека на обиду.

— …больше всего меня поразила его жадность. Представьте, мужики, этот лопающийся мешок сала предложил мне отомстить Грону, убив его жену, причем всего за два кошеля золота! — Тамор раскатисто захохотал.

— А при чем тут твой немой повар? Франк вздрогнул. Когда в голосе Грона звучат ТАКИЕ нотки, следует держать ухо востро. Но Тамор ничего не понял:

— Так этот урод был его телохранителем. Правда, дерьмовым. — Тамор сморщился и почесал увесистый шар своего левого бицепса. — Сказать по правде, когда я выдернул арбалетный болт из своего левого плеча, у меня было сильное желание свернуть ему шею. Но оказалось, что в стряпне стервец может дать сто очков вперед моей кухарке. И я оставил его на кухне.

Тут деревянные ступеньки заскрипели под тяжестью немалого тела, и Тамор оживленно вскинулся.

— Вот, кстати, и он. Как узнал, что я ожидаю важных гостей, так с утра выгнал всех из кухни, запер дверь и колдует. Кухарка говорит, что он готовит что-то сногсшибательное.

Франк, который уже был настороже, заметил, как Грон слегка развернулся и будто бы случайно уронил руку с подлокотника к левому бедру, к которому был пристегнут морской кортик, сейчас укрытый длинной полой дорожного хитона. Спустя мгновение из-за угла хижины показался рослый чернокожий с подносом, уставленным соусницами, вазами с овощами и кувшинчиками. Посередине величественно покоилось блюдо с живописно уложенными на нем кусками хорошо прожаренного мяса, истекающего ароматным соком. Грон (по поводу которого Франк готов был поклясться, что еще мгновение назад он готов был воткнуть в появившегося из-за угла свой кортик) восторженно взревел. И любому, кто посмотрел бы на него в этот момент, сразу стало бы ясно, что последние полчаса этот человек остервенело грыз ногти в ожидании еды и вот наконец-то ее дождался. Тамор с энтузиазмом присоединился к этому реву. Повар осторожно поставил поднос на стол и склонился в низком поклоне. Грон совершенно беспечно нагнулся прямо к мясу и с выражением неземного блаженства на лице втянул ноздрями аромат.

— Да-а-а, кусочек этого блюда надо отправить в храм. Боги не простят нам, если мы сожрем ЭТО без их участия.

Тамор самодовольно надулся:

— Я же говорил — этот парень отличный повар. Грон согласно кивнул головой:

— Да-а, и подобное мастерство требует вознаграждения. — Он повернулся к повару и, запустив руку под левую полу дорожного хитона (отчего Франк напрягся), выудил из-под него кожаный кошель с золотом.

— Вот, — Грон величественно протянул повару золотой, — возьми, милейший, ты заслужил. И еще… — Он повернулся к блюду с мясом, наколол на свой кортик (и когда он успел его вытащить?) верхний кусок, другой рукой налил стакан дожирского и протянул повару. Тамор, уже успевший ухватить один из наиболее аппетитных кусочков, озадаченно следил за его манипуляциями. Еще бы, до него наконец-то дошло, что сидящий сейчас рядом с ним человек ничем не напоминает его старого друга. Он скорее похож на талантливого актера, играющего сценку «Великий Грон на отдыхе, в кругу друзей, милостиво одаривает искусного повара», чем на самого Грона.

Повара слегка перекосило (впрочем, если бы Франк не был так насторожен, он вполне мог бы принять это за, скажем, благоговение перед Великим), с низким поклоном он принял монету, засунул ее за щеку, затем взял предложенное угощение. Грон упер в него свой знаменитый взгляд, воспетый не одним десятком поэтов. Повар несколько мгновений оцепенело держал мясо в руке и вдруг с отчаянным вскриком отбросил его в сторону и бросился на Грона. Грон рухнул на пол вместе с креслом и откатился в сторону, а Тамор, к тому моменту уже понявший, что происходит что-то неладное, выпрыгнул из своего кресла и, схватив со столика серебряный столовый нож, с надсадным хеканьем вонзил его в глаз своему взбесившемуся повару. Лезвие ножа было закругленным, так что, если бы Тамор промазал хотя бы на палец, этот работник ножа и черпака отделался бы простой царапиной, но у старого морского волка все еще была твердая и верная рука. Повар умер сразу, не успев даже осознать того, кто и как его убил, а грузное тело, продолжая движение по заданной траектории, разнесло вдребезги изящный столик черного дерева со стоящим на нем подносом с едой, обдав всех троих шрапнелью из мяса и запеченных овощей.

Когда они, отплевываясь от ошметков овощей и вытирая с лица соус, поднялись на ноги, Франк наклонился над телом и прижал палец к основанию шеи. Выпрямившись, он с огорчением покачал головой:

— И зачем тебе было его убивать? Тамор зло огрызнулся:

— А чего еще было с ним делать? Франк зло оскалился:

— Ну, я бы не отказался задать ему пару вопросов.

— Немому?

— Не беспокойся, я нашел бы способ разговорить и немого… или, может, тебе НАДО было, чтобы он умер ДО ТОГО, как я начну задавать вопросы ТВОЕМУ повару?

— Что?! Ах ты, проклятый сын…

— А не заткнуться ли вам обоим?! Голос Грона подействовал как обычно, заставив спорщиков мгновенно умолкнуть и повернуться к командиру в ожидании приказаний. Грон задумчиво соскреб шматок соуса с правой щеки и в данный момент как раз снимал пробу.

— А ты был прав, Тамор, он был очень неплохим поваром. Франк вскинулся:

— Грон, ты что?! Это, может быть, яд… Грон рассмеялся:

— Да нет, ребятки. Когда Тамор рассказал, КАК готовит мясо его новый повар, я понял, ЧТО он собирается сделать. — Он кивнул на мясо. — Он собирался нас отравить, все так. Но подумай, где твой повар мог бы взять хорошего яда? А то, что было под рукой, требует больших концентраций и неминуемо портит вкус блюда. И потому накормить нас этим в достаточной мере — нереально. Так что у него был один выход. — Грон с иронией посмотрел на Франка, перевел взгляд на адмирала, словно приглашая сказать вслух совершенно очевидную вещь. И тут Тамор со всего размаху засветил себя по лбу:

— Ах Щеровы яйца! Кухарка же рассказывала мне, что он хранит кожу и потроха тримаглов в стеклянной амфоре с притертой пробкой!

Грон согласно кивнул:

— Что и следовало доказать. А характерный привкус этой отравы отлично маскируется вином. Вот тебе и мясо в вине. — Он повернулся к Франку: — Что же до того, чтобы разговорить немого, то, увы, в ЭТОМ случае все наши старания были бы бесполезны. — Грон подошел к трупу и легонько пнул его ногой. Тело перевалилось на спину. — Видишь насечки на виске?

Франк наклонился над трупом, внимательно посмотрел на насечки, потом распрямился и обратил вопросительный взгляд на Грона.

— Это знак секты калфов. Они промышляют тем, что подбирают беспризорников на рынках и делают из них вышколенных и преданных слуг.

— Немых?

— Не обязательно, но если таково будет желание заказчика… Так вот, этих ребят обучают… вернее, даже дрессируют в духе абсолютной верности хозяину.

Франк хмыкнул и открыл рот, явно собираясь что-то сказать, но Грон его опередил:

— Причем это обучение построено на методах болевого принуждения. Поэтому их очень сложно принудить к чему-то болью. Потому-то они так и преданы своему хозяину, что его появление означает для них освобождение от боли. Ну, почти… но это не имеет почти ничего общего с тем что им приходится терпеть В ПРОЦЕССЕ дрессировки.

Франк закрыл рот. Минуты две они молчали, затем Грон вздохнул, еще раз провел рукой по щеке, счищая остатки соуса, и тихо произнес:

— Ладно, прикажи слугам прибраться, а мы пока пройдемся. Пора обсудить, как мы будем разгребать все то дерьмо, что вот-вот посыплется на наши уже седые головы.

— МЫ?! — Франк удивленно покосился на Тамора, затем перевел взгляд на Грона.

Тамор усмехнулся:

— А ты так и не понял, почему я тогда так быстро успокоился после отставки? Просто на следующий день Грон объяснил мне, зачем ему нужен опытный, заслуженный и СИЛЬНО ОБИЖЕННЫЙ адмирал недалеко от Эллора.

Служанка последний раз провела вычурным костяным гребнем по волосам и, отступив на шаг, окинула свою работу придирчивым взглядом. Толла чуть повернула голову и, не отрывая взгляда от тонкого серебряного зеркала, сначала чуть опустила, а затем немного вздернула подбородок. — Спасибо, Линкимета, все хорошо.

Служанка с сомнением качнула головой, снова окинула прическу Толлы цепким взглядом, сделала шаг вперед, еще раз провела гребнем над левым ухом, но потом все-таки поклонилась и выскользнула в коридор.

Толла улыбнулась. У нее было всего три служанки, но каждая из них была упряма и безапелляционна, как судья на гонке колесниц. Однако свои обязанности все три знали просто блестяще, а уж выполняли прямо-таки самоотверженно. А когда Толла попыталась хоть немного утишить их рвение, заявив, что ей уже не семнадцать, у нее взрослые дети и она вполне имеет право не тратить больше столько времени на свой внешний вид, Линкимета, старшая из трех, строго ответила: «Благородная госпожа, народ знает вас под именем Прекраснейшей, и вы не вправе разочаровывать свой народ». Причем это было сказано таким тоном, что со стороны могло показаться, что если особа, именуемая Прекраснейшей, еще раз заикнется о чем-либо подобном то Линкимета просто отшлепает ее по мягкому месту.

Толла еще раз окинула взглядом результат почти часовых мучений и признала, что они того стоили. Морщинки в уголках глаз и у губ были практически незаметны, седые пряди у висков укрыты в ее еще густой гриве, а их корни тщательно задрапированы локонами, волосы на затылке убраны в причудливый хвост, подчеркивающий все еще стройную, без складок шею. Поднявшись с низкой табуреточки, Толла повернулась и, слегка отставив ногу, чуть прогнулась в пояснице, так чтобы платье обрисовало высокую и еще упругую грудь и тяжелые, но изящные шары ягодиц, а потом тихонько рассмеялась. Да, она еще Прекраснейшая. И не только в глазах Грона. В конце концов, ее неуемный любимый муж чаще всего видит ее уже ночью, когда теплый сумрак, слегка подсвеченный огоньками свечей и масляных ламп, скрывает пороки и оттеняет достоинства. Впрочем, она твердо знала, что, даже если бы у нее была всего одна нога и не было бы передних зубов, она все равно осталась бы для него Прекраснейшей. Их связывало слишком многое, чтобы этому многому могли помешать какие-то чисто внешние недостатки. Толла, конечно, не исключала, что в своих многочисленных странствиях он мог согреть постель и какой-то другой женщине, но твердо знала, что он все равно вернется к ней, обнимет ее своими сильными руками, вдохнет запах ее волос и совершенно счастливым голосом произнесет: «Ну вот, малыш, я и вернулся». И эта уверенность была самой главной опорой и основным смыслом ее жизни. А то, что она базиллиса самого могущественного государства Ооконы… что ж, не может же в жизни везти во всем и всегда, и каждому приходится нести свою ношу.

Толла легко вздохнула и, вскинув руки, еще немножко покрасовалась перед зеркалом, потом повернулась и вышла из спальни.

В зале утренних приемов она сразу заметила дюжую фигуру в простой полотняной тунике, скромно притулившуюся у дальней арки. Впрочем, вся эта скромность пропадала втуне. Ни один из более чем десятка присутствующих (каждый из которых имел немалую власть и влияние при ее дворе, поскольку в зал утренних приемов могли попасть только самые высокопоставленные и важные чиновники и секретари) не мог себе позволить не заметить этого… вряд ли у кого мог повернуться язык назвать его просителем. Но каждый также знал, что этот человек очень не любит, когда на него обращают излишнее внимание. Поэтому Толла чуть не рассмеялась, узрев на лицах присутствующих забавную смесь показного безразличия и дикой, до колик в желудке, внутренней напряженности. Пожалуй, надо было ей не вертеться у зеркала, а поторопиться и поскорее избавить своих подданных от присутствия этого человека. А то, вполне возможно, если бы она еще немного подзадержалась, кто-нибудь из находящихся в этом зале успел бы заработать на нервной почве язву желудка. А впрочем, может, кто-то уже и заработал.

— У тебя есть что-то для меня, Слуй?

Фигура отделилась от стены и согнула могучую выю в старательной попытке изобразить придворный поклон.

— Да, госпожа. Но это не срочно. Я могу подождать, пока вы примете тех, кому назначено.

Толла усмехнулась про себя, представив, что случится с ее людьми, если Слуй будет маячить в зале, скажем, до обеда, и качнула головой в жесте легкого отрицания:

— Да уж нет, пойдем. — И, чуть повернув голову к остальным, добавила: — Я прошу простить, господа, мне придется слегка пересмотреть расписание приема и попросить вас немного подождать.

На лицах тех, кто склонился перед ней в поклоне, было написано неописуемое облегчение.

Войдя в покои, она не стала подниматься на небольшое возвышение, на котором был установлен легкий трон, сидя на котором базиллиса обычно принимала посетителей, а подошла к стоящему в углу комнаты изящному резному столику, на котором высились ваза с фруктами и высокий кувшин с охлажденным дожирским. Толла молча налила бокал, протянула гиганту и присела на стоящее рядом со столиком небольшое канапе.

— Итак, Слуй, какие у нас проблемы?

Тот с задумчивым видом осушил вместительный бокал и сморщил лоб.

— Толла, то, что я хочу… я должен тебе сказать, не должно дойти до ушей Грона.

Толла несколько мгновений непонимающими глазами смотрела на Слуя, потом с озадаченным видом откинулась на канапе:

— Слуй, поясни, пожалуйста, я не поняла: ты хочешь рассказать мне что-то, чего не должен знать Грон?

Слуй сумрачно насупился:

— Не хочу. Более того, рассказывая тебе все это, я впрямую нарушаю приказ Грона, но… я должен это сделать. И… все это Грон уже знает, просто он не придает этой информации должного значения.

Толла покачала головой:

— Значит, ты считаешь, что лучше Грона понимаешь ЧТО и КАК?

Слуй упрямо набычился:

— Не во всем и не всегда, но… я занимаюсь своим делом уже двадцать с лишним лет и за это время успел заразиться от Грона тем, что он называет «интуиция». А последние полгода мой нос чует запах жареного, да, Магровы яичники, меня уже воротит от этого запаха. — Он схватил кувшин с дожирским и отхлебнул из него, словно это была кружка. — Ты знаешь, за последние два года нам удалось перехватить несколько сотен… личностей, имевших намерение заработать некоторые деньги путем убийства Грона, тебя или ваших детей…

Толла кивнула, с трудом сдержав изумленный возглас. Ей было известно о семи случаях, но брат как-то проговорился, что ей сообщали не обо всех, а только о наиболее опасных. Посему она думала, что покушений было два, а то и три десятка, но цифра, названная Слуем… Однако тот был, похоже, слишком увлечен своими мыслями и потому не заметил тени изумления, промелькнувшей на лице базиллисы. Тем более что она прошла слишком хорошую школу правительницы, чтобы позволить какому-либо чувству отразиться на лице так, чтобы кто-то успел это заметить.

— Конечно, большинство из них были просто тупыми идиотами, но их было слишком много. К тому же сейчас положение изменилось… — Слуй запнулся и досадливо поморщился, словно никак не мог найти подходящие слова. То ли от излишнего волнения, то ли от чего-то еще.

— Так вот, Грон считает, что все это чепуха и основной удар остатки Ордена нанесут по Корпусным школам. А все эти попытки покушения — всего лишь дымовая завеса, попытка заставить нас испугаться, распылить наши силы. Сказать по правде, еще полгода назад я был склонен разделять его позицию, но сегодня… — Слуй на мгновение замолчал, глядя на Толлу, и заговорил с неожиданным отчаянием в голосе: — Я не знаю, как это выразить, чтобы ты поняла… я слишком давно нюхаю это дерьмо, чтобы понять, что у него незаметно, но ощутимо изменился запах. Понимаешь… сейчас ситуация совершенно другая. Хотя внешне все выглядит совершенно как раньше, но в игру вступили игроки другого уровня. За последние полторы луны было совершено две попытки покушения на Грона, и обе едва не закончились успехом. Причем оба эти чуть не оказавшихся успешными покушения были как бы скрыты в двух других, абсолютно дебильных, попытках, ничем не отличавшихся от большинства тех, с которыми мы сталкивались за эти два года.

Грона чуть не убили! Толла стиснула челюсти так, что заболели зубы, и негромко произнесла:

— Расскажи поподробнее.

— Одно покушение попытался совершить раб, воспитанный в секте калфов. Его хозяин попытался соблазнить Тамора на покушение двумя кошелями золота. А после того как Тамор свернул ему шею, выяснилось, что этот немой раб — неплохой повар. И Тамор взял его к себе. Тот прожил у него почти луну, прежде чем в его хижине появился Грон. И тут выяснилось, что раб решил выполнить работу, которую принял на себя его покойный хозяин.

— А второе?

— Тут не менее интересно. После того как Сайторн подсыпал в пищу Грона крошеный промбой, о чем, как ты знаешь, нынче достаточно хорошо известно тем, кто хочет побольше узнать о Гроне, считается, что отравить командора невозможно. Во всяком случае, ядами. Так что попытки отравления достаточно редки и предпринимаются теми, кто не имеет доступа к необходимой информации. Как, скажем, тот повар. Отчего его попытка чуть не оказалась самой успешной. Но мы не подумали о толченом стекле…

Когда Слуй закончил рассказ, Толла поймала себя на том, что не может сидеть на месте. Она вскочила на ноги и стремительным шагом пересекла комнату из конца в конец. Слуй угрюмо наблюдал за ней.

— И что ты хочешь от меня? Слуй нахмурился:

— Осторожности.

Толла изумленно вскинула брови:

— Пытаются убить Грона, а ты говоришь об осторожности МНЕ?

Слуй свирепо мотнул головой:

— Ты не поняла, Толла. Грон живет во всем этой дерьме уже… вторую жизнь. И я не знаю человека, который был бы более него готов к тому, что откуда-то из темноты внезапно прилетит арбалетный болт или за спиной возникнет тень с занесенным ножом. То есть, если какой-нибудь убийца прорвется через все кольца охраны, ему придется еще иметь дело с самим Гроном. И, сказать по правде, я ему не завидую. А вот ты… Толла нахмурилась:

— Как ты помнишь, Слуй, я тоже не изнеженная патрицианская дочка.

Слуй усмехнулся:

— Если бы я считал тебя изнеженной патрицианской дочкой, то никогда бы не затеял этот разговор… понимаешь, мне кажется, что Грон до сих пор не понял, что то, что раньше, возможно, действительно было всего лишь дымовой завесой, теперь стало чем-то намного более серьезным. И продолжает считать, что ни ему, ни вам не угрожает никакой серьезной опасности. И если по поводу Грона это, возможно, так и есть, именно потому, что он — Грон, то ты должна быть готова к тому, что между тобой и твоими убийцами либо убийцами твоих детей останешься только ты сама.

Толла несколько мгновений молчала, словно продолжая вслушиваться в уже отзвучавшие слова, потом подошла к колонне и прижалась лбом к холодному мрамору. О боги, неужели опять? Эти годы они прожили как во сне. Ну почему сейчас?!

Когда луну назад Грон, несмотря на все выставленные ею дозоры, как всегда внезапно появился на пороге ее спальни, она как раз разобрала ложе (суровая школа гетеры настолько въелась ей в кровь, что она до сих пор не допускала служанок до своей постели) и сидела перед зеркалом, расчесывая волосы и мучительно размышляя, почему Грон в этом году так задержался. Линкимета уже затушила все масляные лампы, кроме двух, стоящих по обеим сторонам зеркала, и ушла, так что Толла была одна. Поэтому, когда в сером сумраке серебряного зеркала блеснули чьи-то глаза, Толла на мгновение замерла, быстро окинув взглядом столик, на котором лежали любимые ею тяжелые бронзовые заколки, а потом, когда до нее дошло, ЧЬИ это глаза, вскочила на ноги и резко развернулась, едва не опрокинув лампу. Грон шагнул вперед, стиснул ее в объятиях и впился в ее рот губами. Она задохнулась от охватившего ее восторга и застонала, почувствовав, как ее охватила судорожная истома и стало горячо и томительно внизу живота. О боги! Ни один мужчина в мире не мог доставить женщине ничего подобного всего лишь одним своим прикосновением.

— О Грон, ну почему ты всегда появляешься так… неожиданно…

Но Грон был совершенно не склонен к разговорам. Толла почувствовала, как его руки резко вздернули подол ее платья. Тонкая венетская ткань, стоящая почти два веса золотом, не выдержала столь грубого обращения и затрещала, платье, превратившееся в тряпку, отлетело в угол, и руки мужа обхватили ее обнажившуюся грудь. Толла вскрикнула и стиснула голову Грона, погрузив свои тонкие пальцы в его коротко стриженные волосы, а затем опрокинулась на ложе, увлекая его за собой… Когда она почувствовала его внутри себя, то вскинула ноги и, обхватив его бедрами, изо всех сил качнулась вперед, моля Мать-солнце о том, чтобы удержаться и не кончать как можно дольше, растянуть эти восхитительные мгновения на минуты или даже часы. Но, как обычно, Мать-солнце не обратила никакого внимания на эту ее молитву. Как и на все остальные в ту дивную ночь…

А утром она проснулась совершенно счастливая. В промежутках между бурными ласками Грон рассказал ей, что он наконец-то сбросил со своих плеч командование Корпусом и теперь ему нет никакой необходимости каждый год по осени оставлять ее одну и отправляться на север, в Корпус. Так что с того утра она пребывала в полной уверенности, что достигла всего, о чем только может мечтать женщина. И впереди бесконечная череда счастливых дней… и ночей.

Толла оторвалась от колонны и пристально посмотрела на Слуя.

— А почему Грон не хотел, чтобы ты мне все это рассказал?

Слуй пожал плечами:

— Не знаю. Кто может знать мысли Грона? — Он мгновение помолчал, словно ища ответ. — Возможно, он просто не хотел тебя тревожить. Он вообще считает, что основной удар по-прежнему направлен на него. Скорее всего, это так и есть. Но люди, которые сумели мобилизовать ТАКОЕ количество убийц, вполне могут выделить пару-тройку десятков и для удара по вам. И… за вас я боюсь гораздо больше, чем за Грона. Тем более что сейчас, как мне кажется, среди этих толп дебилов и придурков вполне могут затеряться и один-два более умелых.

Толла кивнула и, обхватив плечи руками, зябко вздрогнула.

— Что ж, спасибо, Слуй. Я учту твое предупреждение. К тому же теперь, как мне сказал Грон, он все время будет рядом с нами. Так что, — она вымученно улыбнулась, — у нас теперь будет еще один рубеж обороны. Который, по твоим словам, намного более опасен для нападающих, чем остальные. Не так ли?

Слуй вздохнул:

— Это… в общем, не совсем так. Понимаешь, по большому счету Грон перестал быть Командором Корпуса только номинально. Если завтра он решит, что, скажем, будет полезно перерезать глотку Ставру, а булаву Командора передать Гагригду, то все это будет выполнено в течение суток. А то и быстрее. Так что хотя теперь он и не будет уезжать от тебя на всю зиму, но… это не значит, что он вообще никуда не будет от тебя уезжать.

Толла молча прикрыла глаза и откинула назад голову, прижавшись затылком к мрамору колонны. Слуй несколько секунд смотрел на скорбную складку на ее великолепном лбу, лучше любых слов говорившую ему о ее состоянии, и тихо произнес:

— Прости, но это судьба всех… настоящих мужчин. Жить так, как велит долг и честь. И ты вряд ли полюбила бы Грона, если бы он был другим, не так ли?

Толла открыла глаза и мотнула головой, стряхивая бриллиантовые бусинки слез, которые, несмотря на все ее усилия, все-таки скопились в уголках глаз.

— О боги, эти две луны я позволила себе поддаться иллюзии и поверить, что смогу забрать его только себе… Знаешь, когда мы, девчонки, созреваем настолько, что начинаем задумываться о мужчинах, нам всем кажется, что уж мы-то обязательно встретим кого-то совершенно особенного. Это будет красавец, богач, но, самое главное, все его время будет занято только мной одной. Он будет носить меня на руках, покупать мне дорогие и красивые подарки и жестоко наказывать тех, кто посмеет допустить по отношению ко мне хотя бы тень неуважения, а также мыть посуду, выбивать перины и чистить мои сандалии. А все вокруг будут восхищаться им и завидовать мне. Но так не бывает. Красавцы и богачи, как правило, сильно избалованы женским вниманием, и ты для них всего лишь одна из… Те, что победнее, покривее и действительно питают серьезные намерения, видят в тебе прежде всего кухарку, уборщицу и мать своего будущего наследника. И если ты выйдешь за него, то тебе придется согласиться на его условия, которые в общем-то не так уж и плохи, какими кажутся молодым и глупеньким. А если тебе все-таки удается женить на себе красавца и богача, то он, как потом выясняется, либо мот и кобель, либо безвольный тип, тряпка, о которую не очень-то приятно даже вытирать ноги. Но когда нам встречается тот, который ДЕЙСТВИТЕЛЬНО способен носить тебя на руках и встретить грудью и мечом любые обрушившиеся на тебя беды, вскоре выясняется, что ты должна делить его со всем остальным миром. Потому что мир, оказывается, тоже не может без него обойтись. Но, знаешь, в глубине души мы по-прежнему продолжаем верить, что произойдет чудо и когда-нибудь он будет принадлежать только тебе одной, правда, не надейся, что он займется мытьем посуды и чисткой сандалий… — Толла мгновение помедлила, печально глядя на Слуя, и почти шепотом проговорила: — Ты просто напомнил мне, что все, о чем я мечтала и на что надеялась, это всего лишь иллюзия молоденькой и глупой девчонки. Так что спасибо тебе за это и… будь ты проклят за это же!

Слуй молча поклонился и вышел из покоя. Толла еще некоторое время постояла, помассировала виски и двинулась к трону. Усевшись на привычное место, она протянула руку и дернула за шнур, отчего в зале утренних приемов звякнул колокольчик. Спустя мгновение в проеме дверей возник распорядитель. Толла царственно вскинула голову и произнесла совершенно спокойным голосом:

— Я начинаю прием. Можете запускать просителей. Начинался еще один обычный день.

Эсмерея подошла к высоким двустворчатым дверям чертога Великого Ока точно в назначенное время. В тот самый момент, когда она остановилась напротив двух массивных литых ручек, выполненных в виде причудливо изогнувшихся кломов, уродливой помеси ящерицы и мурены, служка отработанным движением перевернул песочные часы и качнул подвешенное на бронзовых цепях серебряное било. Меньший, правый колокол, боем которого в Скале отмечали половину каждого часа, отозвался гулким, звенящим звуком, который по специальным звуковым каналам разнесся по всем закоулкам города. Эсмерея повернула голову влево, бросила взгляд на огромную, в два человеческих роста, серебряную пластину-зеркало, тронула рукой высокую прическу и, чуть раздвинув губы, блеснула зубами в сторону замершего у дверей могучего стража. В принципе никакого особого смысла так раздаривать улыбки не было. Все стражи Скалы поголовно были евнухами. Но Эсмерея никогда не упускала случая лишний раз попробовать свои чары. Вот и сейчас, несмотря на искусственную бесполость, это подобие мужчины не смогло не отреагировать на ее чувственный посыл. Эсмерея заметила, как у стража дрогнули губы и шевельнулось левое колено. Но продолжить соблазнение несоблазняемого ей не удалось, потому что массивные двери дрогнули и их створки медленно поползли в стороны, причем никаких людей, тянущих эти створки, рядом с дверями видно не было. Одно время Эсмерею сильно занимало, каким образом распахиваются эти створки, но потом она заарканила одного раба из «нижних галерей». Причем, хотя считалось, что никто не может проникнуть в «нижние галереи», эту святая святых Скалы, ей это не составило никакого труда. Несколько взглядов, язычок, вовремя увлажнивший ее полные чувственные губы, соблазнительный изгиб спинки, явственно обрисовавшаяся крепкая, изящная грудь под мокрой рубашкой, и раб сам нашел время и место для их встречи наедине. А во время этой встречи выболтал много интересного о том, что происходит в загадочном мире, который носил незатейливое название «нижние галереи». Среди прочего Эсмерея узнала, что двери чертога Ока растворяют шестеро рабов, укрытых в двух узких клетушках, вырубленных в толстенных стенах чертога. Нет, не зря высшие Посвященные добровольно лишают себя мужественности. Самцами так легко управлять. Порой кажется, что большая часть мозгов болтается у них между ног. Так что Эсмерея не испытывала ни малейшего сожаления, когда после бурно проведенной ночи поутру заявилась к Хранителю Ока и рассказала ему все, что ей стало известно. Тот молча выслушал ее, едва заметно улыбнулся, покачал головой и спросил:

— И откуда же ты все это узнала? Эсмерея шаловливо высунула язычок:

— У-у-у, вы были правы, Учитель, когда рассказывали мне о павлинах. В ЭТОТ момент все самцы стараются изо всех сил распушить перья и показаться в глазах самок как можно более значительными. — Она усмехнулась. — Моего последнего самца зовут Труян, он раб из «нижних галерей».

Улыбка Хранителя стала шире.

— Вот уж не думал, что ты так скоро дозреешь до соитий с рабами.

Эсмерея презрительно фыркнула:

— ВСЕ самцы — рабы, и есть у них на шее ошейник или нет — ничего не меняет. Так что главное — результат. И если проще всего достигнуть его, подчинив себе раба, то зачем придумывать что-то еще?

Хранитель удовлетворенно кивнул:

— Ты далеко пойдешь, моя девочка. И у меня появилась надежда, что довольно скоро я начну гордиться тобой.

На следующий день раб «нижних галерей» по имени Труян был колесован в чертоге Боли, и Эсмерея с удовольствием наблюдала эту увлекательную процедуру вместе с Учителем. А почему бы и нет, в конце концов, людям часто доставляет удовольствие наблюдать за работой искусного повара, занятого приготовлением шашлыка из живого барашка или ухи из не менее живой рыбы, а палачи в Скале были настоящими мастерами своего дела…

Дверные створки отошли на установленный угол, ограниченный, как она знала, длиной приводного рычага, и замерли. Эсмерея коротко выдохнула и шагнула вперед. Ей никогда не нравился этот момент первого шага. Она знала, что массивная плита размером три на три человеческих роста, которая начиналась сразу за порогом чертога, на самом деле была отнюдь не такой массивной, какой казалось на первый взгляд. Внутри нее был скрыт поворотный механизм, который Хранитель Ока мог привести в действие, если тот, кто в этот момент ступал на плиту, заслуживал примерного наказания. То есть его наказание должно было послужить примером для других. Хотя никаких признаков подобного неудовольствия в отношении ее самой пока не наблюдалось (еще бы, никто из нового Поколения не удостаивался столько раз Хвалы Хранителей, как она), Эсмерея отнюдь не была уверена, что однажды, когда она меньше всего будет этого ожидать, эта опасная плита не провернется вдруг под ней и она не рухнет в находящуюся под плитой крысиную яму. Хвала хвалой, но в Питомнике Хранителя вполне может объявиться какая-нибудь талантливая девчонка, которую Хранитель Ока посчитает существенно более перспективной, чем Эсмерея, и тогда ей вполне могут отвести роль учебного пособия для демонстрации того, КАК Орден наказывает за недостаточное рвение. А быть растерзанной крысами… бр-р-р, мерзкая смерть. Конечно, постоянно крысы там не топтались, подобное наказание совершалось не очень часто, ибо до порога чертога Ока допускались, как правило, только самые верные и преданные Посвященные, поэтому яма лишь изредка радовала крысиное племя свежей пищей. Тем не менее такое случалось время от времени вот уже на протяжении нескольких Эпох, поэтому яма была буквально пронизана крысиными ходами. Дно страшной ямы было утыкано заостренными кольями, и человек, падая вниз, неминуемо накалывался на пару-тройку тщательно вытесанных кипарисовых пик. И можно было лишь удивляться, как быстро крысы сбегались на запах свежей крови. Как будто они заранее знали, что нынче им перепадет вкусного и сладкого человеческого мясца, и не успевал еще человек рухнуть вниз, как они, побросав все свои дела, набивались в норы под ямой и с нетерпением ждали, когда сверху им упадет свежатинка.

Но медлить больше было нельзя, Эсмерея шагнула вперед и, грациозно вскинув голову, двинулась по предательской плите. Слава Творцу, на этот раз все обошлось…

Учитель, как обычно, стоял у Ока и наблюдал за тонкой игрой искорок внутри него. Эсмерея неслышно подошла и встала рядом и чуть сзади, смиренно сложив руки у груди. Действительно, Око зачаровывало. После нескольких минут, проведенных рядом с ним, все мечты и устремления, которые до того переполняли тебя, вдруг начинали казаться чем-то мелким и несущественным, а в твоей душе воцарялся невероятный покой. Но Око было коварно. Как-то Эсмерея слишком засмотрелось на пляшущие огоньки внутри Ока, и Учитель с трудом привел ее в сознание. Он потом сказал ей: «Нельзя долго смотреть в Око, иначе оно начинает вглядываться в тебя». Но даже несколько минут рядом с Оком… ради этого стоило жить.

Учитель оторвался от созерцания Ока и повернулся к Эсмерее.

— Я рад тебя видеть, девочка моя.

Эсмерея молча склонилась в низком поклоне. Учитель фыркнул:

— Перестань, мы здесь одни. Ты знаешь, я всегда ценил в тебе дерзость не менее, чем послушание, так что будь самой собой. Ну-ка расскажи о своем последнем… путешествии. Как все прошло?

Эсмерея снова поклонилась, но на этот раз ее поклон ничем не напоминал предыдущий.

— Это было несложно, Учитель. Вы же знаете, самцами так легко управлять. А молодыми самцами управлять еще проще. У них вообще нет никакого разума, одни эмоции. — Она усмехнулась и пояснила: — Немного слез, парочка коровьих взглядов, несколько поз, знаменующих отчаянную беззащитность, и молодой теленок уже готов ради тебя на многое. Затем десяток вздохов, дюжина поцелуев, потом несколько порций мужского семени внутрь под сладострастные стоны и снова порция слез, чуть побольше, чем в первый раз. И молодой принц уже готов выступить против отца, да и всего мира в придачу. Так погиб строптивый Властитель Манджа, которого совершенно зря именовали Бессмертным.

Хранитель покачал головой:

— Да-а-а, как это печально — пасть от руки собственного сына. — Он изобразил на лице весьма убедительную скорбную мину, но что-то все-таки мешало Эсмерее воспринимать ее серьезно. Возможно, то, что она знала своего Учителя СЛИШКОМ хорошо. — …Но, насколько я знаю, тебе удалось не только это.

До меня случайно дошли слухи о том, что с самим принцем ты обошлась не менее… оригинально.

Эсмерея чуть не фыркнула — «случайно дошли слухи», хотела бы она видеть того, кто попытается скрыть от Хранителя Ока хоть какую-нибудь информацию. Причем желательно еще живым и хотя бы относительно целым. Уж больно редкое зрелище.

— Это было еще проще. Достаточно было шепнуть некоторым родственникам, которые в момент безвременной кончины Властителя находились вдалеке от дворца, о роли принца в смерти своего отца, а затем немного возбудить чернь, дабы у этих родственников было основание вернуться в столицу в сопровождении верных войск, и принц сам надел себе на шею ошейник раба. — Она скривила губы в презрительной усмешке. — Этот дурачок до сих пор думает, что я, рискуя жизнью, укрыла его от бушующей толпы, а затем вывезла из столицы. И все это исключительно из любви к нему.

Они оба рассмеялись. Потом Учитель опустил взгляд и с интересом уставился на предмет, который Эсмерея вертела в руках.

— А это что?

Эсмерея с улыбкой протянула ему небольшую изящную вещицу, напоминающую то ли глубокую миску, то ли широкий котелок.

— Это — самая охраняемая реликвия всей династии. Была… Я позаимствовала эту вещицу из сокровищницы Властителей Манджа. Уж не знаю, что в ней такого, но для нее внутри сокровищницы была выстроена отдельная камера, забранная бронзовой решеткой с вот такими толстыми прутьями. А я помню, что вы любите занятные вещицы. Вот и принесла ее вам. — Она на мгновение умолкла, потом с лукавой усмешкой добавила: — Может, когда-нибудь Ордену покажется более выгодным не принуждать нового Властителя к чему-нибудь, а получить от него услугу в обмен на эту незатейливую безделицу.

Учитель кивнул и направился к высокому окну. Там он постоял, глядя на великую пустыню, расстилавшуюся по ту сторону Черного кольца, потом вдруг резко повернулся и окинул Эсмерею испытующим взглядом. Та подобралась. Неужели наконец…

— Что ж, девочка моя, сегодня ты еще раз доказала, что ты — лучшая из моих учениц. А их на протяжении моей долгой жизни было немало. И теперь пришло время взяться за то, ради чего тебя учили так много лет. Перед тобой будет поставлена новая цель… — Он снял с шеи тонкий шнурок из великолепно выделанной кожи со спины пустынной ящерицы-крама, считавшейся во многих местных племенах воплощением Духа пустыни, с подвешенной к нему крупной геммой и двинулся в глубь чертога.

— Идем.

Они прошли весь чертог, повернули за колонну и вошли в узкий темный коридор. Сердце Эсмереи гулко билось в груди. До сих пор она была лишь в парадных комнатах чертога Ока, и вот наконец ее допустили в святая святых — внутренние покои. Шли они недолго, два поворота коридора — и перед ее взором предстала узкая арка, занавешенная тяжелым пологом. Учитель остановился и осторожно отдернул полог. За пологом обнаружилась обычная двустворчатая дверь, но Учитель не стал ее открывать, а замер на месте, ощупывая внимательным взглядом резной косяк. Увидев, очевидно, то, что искал, он поднес гемму к верхнему правому углу. Раздался гулкий удар, от которого дрогнули стены, что-то заскрежетало. Учитель схватил Эсмерею за руку и, толкнув левую створку, шагнул вперед, таща ее за собой.

— Ни до чего не дотрагивайся, — шепнул он.

Они очутились в небольшом помещении. Учитель с облегчением выдохнул и пробормотал себе под нос:

— А говорили, что вдвоем невозможно…

У Эсмереи екнуло под ложечкой. Она прекрасно представляла себе, чего можно ждать от ловушек, устроенных в недрах Скалы ее искусными строителями. В отличие от высокомерных обитателей Острова, которые почему-то решили, что в кольце Стражей Остров находится в абсолютной безопасности, и потому испытали жестокое разочарование, когда Измененный лишил их и этой уверенности, и самого Острова, строители Скалы не стали полагаться на пустыню и непреодолимость Черного кольца и нашпиговали Скалу огромным количеством смертельных ловушек. По существу, в Скале не было ни одного безопасного коридора, ни одного безопасного чертога, ни одной двери, не таящей в себе какой-нибудь угрозы. Каждый из коренных обитателей Скалы знал о ловушках, находящихся на территории, на которой протекала его жизнь. Ему ничего не стоило пройтись по знакомому коридору, в нужном месте перепрыгнув через плиту, скрывающую под собой стальные челюсти капкана, способного перерубить неосторожному ногу, а в другом пригнуться, чтобы не задеть нить настороженного самострела… Однако стоило ему завернуть за незнакомый угол, и его жизнь могла тут же бесславно кончиться. Поэтому среди живущих в Скале любопытство было совершенно не в чести. Уж слишком мало любопытных выживало в этом месте. — Иди сюда, девочка моя.

Эсмерея очнулась от размышлений и послушно подошла к Учителю. Тот стоял перед высоким треножником, на котором находилось нечто, укрытое толстым пологом, скрадывающим очертания. Учитель взглянул на нее и вдруг резким движением сдернул полог. Перед взором Эсмереи предстал мраморный бюст юной женщины. Тонкая, стройная шея, правильные черты лица, полные, чуть вывернутые чувственные губы и горделивый поворот головы. Несомненно, эта соплячка знала себе цену. Эсмерее достаточно было бросить на нее всего один взгляд, чтобы тут же возненавидеть эту гордячку. Она вскинула подбородок, собираясь тут же дать этой стерве уничижительную характеристику, но что-то во взгляде Хранителя Ока (в этом человеке как-то вдруг совершенно не осталось ничего от ее строгого, иногда даже жестокого, но справедливого Учителя) ее удержало, и она бросила на бюст еще один взгляд. Эти черты явно напоминали ей кого-то очень знакомого. Эсмерея всмотрелась повнимательнее и, еще не веря собственным глазам, повернулась к большому серебряному зеркалу, вделанному в стену рядом с дверью (все зеркала в Скале располагались рядом с дверями).

— О Творец! Я и не знала, что кто-то изваял мое изображение.

Учитель (да, стоящий перед ней человек вновь превратился в ее Учителя) усмехнулся:

— Ты права и не права, девочка моя. Это не твое изображение, но ты на него очень похожа. Настолько, что когда я впервые увидел тебя, тогда еще совсем юную наложницу караван-сарая в оазисе Аль-Эреми, то просто поразился сходству.

Эсмерея чуть поджала губы. Она не любила вспоминать ту часть своей жизни. Эсмерея не знала, кто она и откуда. У нее не сохранилось никаких воспоминаний о родителях и о том месте, где она появилась на свет. Первым, что она осознала, когда начала что-то понимать, был рабский ошейник на детской шее. По-видимому, его надели на нее, когда она была еще совсем маленькой. Она потому и запомнила этот ошейник, что он немилосердно жал ей шею. И кузнец одного из рабских загонов, который расклепал ее ошейник, надставил его и вновь заклепал на ее тощей шейке, показался ей тогда самым добрым человеком на свете. В девять лет ее лишили девственности двое пьяных надсмотрщиков. Несмотря на свой нежный возраст, она выглядела не меньше чем на двенадцать, поэтому оба надсмотрщика сразу обработали ее по полной программе, вкусив своими отростками ее крови не только спереди, но и сзади, да еще и заставив ее облизать эту кровь с тех частей их тел, где они замарались. А когда Эсмерее исполнилось одиннадцать, ее купило племя Аль-Эреми, чтобы она удовлетворяла похоть купцов и погонщиков, которые останавливались со своими караванами в этом оазисе. И (да будет проклят тот оазис!) ей приходилось ерзать на спине с самого рассвета и до последних звезд, чтобы дать удовлетворение всем, кто хотел попробовать необычную в этих местах рабыню с зелеными глазами. Бывало, что к закату, когда караваны трогались в путь, число ее клиентов доходило до пяти десятков. Вечером у нее все болело так, что она не могла даже сидеть, и трубка с тлеющими листьями бегучего кустарника, успокаивающими боль и дающими забытье, выпадала из ее натруженных губ. И когда Эсмерея попала в Орденскую школу, она поклялась себе: что бы ни случилось, этот оазис навсегда остался в прошлом…

Но сейчас ей было не до воспоминаний. Она уставилась на Учителя напряженным взглядом, начиная о чем-то догадываться и еще не веря себе до конца и не желая верить.

Усмешка на лице Учителя стала еще шире.

— Ну же, девочка, попробуй сама догадаться. Подумай, почему до сих пор ты выполняла задания только на востоке от Скалы?

— Я не верю… — прошептала Эсмерея.

— И тем не менее это так, — сказал Учитель. Он снял бюст с треножника, поднес его к плечу Эсмереи и повернул лицом у зеркалу. — Посмотри сама.

Это действительно было одно лицо. Учитель вернул бюст на место.

— Она, так же как и ты, когда-то была женщиной для услады мужчин, в странах Срединного моря их называют гетерами, но ее клиентами были только очень богатые и знатные мужчины. И один из них заказал себе на память ее изображение. Ее дом был одним из самых просторных и роскошных в городе. Ей прислуживало более десятка слуг. А затем она вознеслась на самую вершину, став базиллисой самой могущественной державы Срединного моря и заполучив себе в мужья самого великого из самцов этого мира…

Эсмерея вскинула подбородок, устремив удивленный взгляд на Учителя. ТАК сказать об Измененном… Тот кивнул головой, словно подтверждая, что это было сказано не случайно.

— Наши собратья с Острова в свое время совершили ошибку, недооценив этого человека, и жестоко поплатились за это. И если мы не хотим повторить их судьбу, то не стоит поддаваться иллюзиям. ЭТОТ Измененный — велик, и… он и есть твоя новая цель, потому что… — Учитель помедлил, пристально глядя ей в глаза. — Потому что, несмотря на все свое величие, он — не более чем самец. А ты моложе его жены почти на двадцать лет. То есть сейчас ты в самом расцвете своей и ЕЕ красоты.

Несколько секунд Эсмерея стояла неподвижно, сама не понимая, что она чувствует и как относится к тому, что только что было произнесено, потом медленно опустилась на колени и приникла губами к обутым в легкие сандалии стопам Учителя.

Караван добрался до Сумерка на закате. Солнце успело сесть, и на востоке уже сияли крупные звезды, но ровная полоса горизонта на западе все еще была окрашена розоватым отсветом уходящего дня. В этот забытый всеми богами уголок пустыни караваны заходили не часто, да и те по большей части были странными. Настолько, что их даже прозвали сумчук-кайе — так одно из племен пустыни, хоронившее своего вождя по странному обряду, запаковав его труп в самый дорогой ковер и привязав к седлу верблюда, называло этого самого похоронного верблюда. Его обычно отводили далеко в пустыню, не меньше чем на пять-шесть дней пути от стойбища, а затем подрезали животному сухожилие. Верблюд пытался вернуться в стойбище, но гарзмани, пустынные шакалы, обычно чуют раненое животное за десятки лиг и способны пробежать за сутки полтора, а то и два дневных перехода. Так что обычно верблюду не удавалось добраться до своего стойбища, и племя считало это добрым знаком. А вот когда раненое животное, отбившись от стаи гарзмани, все-таки находило дорогу домой, все племя молча скатывало шатры и удалялось от своей стоянки со всей возможной скоростью, изо всех сил стараясь так отдалиться от измученного верблюда, чтобы шакалы сумели преодолеть свою природную трусость и наконец догнали бы сумчук-кайе. Внешне эти караваны ничем не отличались от других — два-три десятка верблюдов, охраняемые молчаливыми дородными мужчинами, чьи расплывшиеся фигуры намекали на то, что в обмен на некие религиозные убеждения или материальные выгоды они когда-то предпочли расстаться с самым явным признаком принадлежности к своему полу. Но это никого не удивляло. Здесь, в Великой пустыне, это было обыденным явлением. Право на размножение имели только самые сильные и удачливые. Причем удачливость имела большее значение, чем сила. Ибо сила способна только усмирять врагов и держать в узде родичей, а чтобы выжить в пустыне, одной силы недостаточно. Как говорили траммы, истинные хозяева этих песков, самое сильное, мудрое, но и самое загадочное племя из числа Песчаных племен: «Кричи — не кричи, все равно не перекричать песчаную бурю». Поэтому Хозяин песков разрешил одному мужчине брать столько жен, сколько он может прокормить. А если удача по тем или иным причинам отворачивалась от какого-нибудь мужчины, он вполне мог поступиться правом продолжения рода в обмен на толику удачи своего вождя. Потому что любой хан Песчаных племен в личные сотни набирал только евнухов. Ибо тот, кто не может продолжить свой род, не имеет права на власть. Так же как тот, кто не думает о наследстве для своих детей, никогда не станет хорошим вождем. Примеру Песчаных племен в этих местах следовали многие, и потому евнухи здесь всегда пользовались большим спросом. И в тех караванах никто не видел бы чего-то необычного, если бы не одно обстоятельство. Ни один из этих охранников, как, впрочем, и погонщиков и всех остальных, ехавших в таких караванах, никогда не возвращался обратно. Обратно возвращались другие…

Но этот караван был не таким. Это был обычный караван, который снаряжает иногда отчаявшийся купец в поисках неожиданной удачи. На последние деньги. Чудом. Потому что удачливые купцы чаще всего ходят знакомыми маршрутами. Их караваны водят богато одетые караванщики на холеных верблюдах. А тюки на их вьючных верблюдах туго набиты товарами, которые принесут в этих местах самую большую прибыль. Да и сами верблюды выглядят как верблюды, а не как… Короче, в этом караване все было настолько понятно и не вызывало никакого интереса, что зеваки, собравшиеся на окраине города, едва только босоногие мальчишки принесли весть о том, что на горизонте появился караван, начали расходиться еще до того, как этот караван пересек городскую черту. Но не всегда то, что видится издали как заурядное и неинтересное, вблизи оказывается точно таким же. Именно это и произошло. Решившие остаться и подождать были вознаграждены за свое терпение. Когда караван подошел поближе, так, что уже можно было разглядеть людей и их одежды, по толпе зевак пробежал изумленный шепоток. Караван был невелик, тощие верблюды выглядели убого, зато охрана была многочисленной. Вблизи стало видно, что половина тех, кого зеваки поначалу приняли за погонщиков и просто прибившихся к каравану пеших путников, вместо посохов опираются на луки со спущенной тетивой, и на поясах у них болтаются короткие бронзовые мечи в потертых ножнах с непривычно прямым и широким лезвием. А из-под выцветших лохмотьев выглядывают настоящие бронзовые латы и шлемы, на которых кое-где сохранилась даже следы позолоты. Зеваки возбужденно загалдели. Кто-то тут же помчался стремглав на базар, спеша поделиться с ранее ушедшими или вообще не появлявшимися на окраине приятелями интересной новостью, а остальные взволнованно зашевелились, вытягивая шеи и стараясь получше рассмотреть необычных гостей. Поэтому очень многие услышали, как караванщик, ехавший впереди цепочки изможденных верблюдов, остановил свое животное, выглядевшее ненамного лучше остальных, и, повернувшись к высокому мускулистому воину, который, похоже, был вождем, сказал:

— Вот и все, уважаемый, здесь мы с вами расстаемся. Я, как и обещал, довез вас до Сумерка, мои верблюды везли вашу воду, а вы хорошо охраняли караван.

Мужчина, к которому обратился караванщик, нахмурился:

— А может быть… Караванщик его оборвал:

— Нет! Я же сказал, до СКАЛЫ вы будете добираться сами. Я не знаю туда дороги и пока еще не сошел с ума до такой степени, чтобы пытаться ее узнать. — Он ударил в бока своего верблюда босыми пятками и шустро потрусил в сторону рыночной площади.

Толпа на мгновение замерла, затем начала стремительно редеть. Если чьи-то губы произнесли ЭТО слово, то самое разумное — побыстрее оказаться как можно дальше от того, кто совершил подобную глупость. Через какие-то две минуты от плотной толпы зевак осталась лишь пара калек да толстый увалень-евнух с явными признаками дебильности на лице. Мужчина, собиравшийся отправиться к Скале, окинул их угрюмым взглядом, посмотрел на скопище глинобитных хижин размером от силы пять на шесть локтей и на видневшийся за ними уродливый сарай побольше, по-видимому изображавший из себя центральный храм города Сумерк, и повернулся к товарищам.

— Кранк, лучникам натянуть тетиву. Сбагр, возьми троих меченосцев и поймайте мне какого-нибудь урода из этого городка. Кого-нибудь, кто может указать нам путь к Скале или хотя бы указать того, кто знает туда дорогу. — Он презрительно усмехнулся. — Я не намерен церемониться с придурками, населяющими это забытое богами место, и медлить, когда мы почти у цели.

Через десять минут меченосцы приволокли троих испуганных мужчин крайне субтильного телосложения, что было характерно для здешних мест. По их изрезанным морщинами лицам было совершенно невозможно даже приблизительно определить их возраст. Тот, кого звали Сбагром, звонко брякнул кулаком по левой стороне истертой бронзовой кирасы и хрипло доложил:

— Исполнено, центор. Эти собаки разбегаются при нашем появлении. Мы сумели поймать этих троих, но вот этот чуть не откусил Грамку палец.

Центор хмуро кивнул и, повернувшись к пленникам, окинул их презрительным взглядом:

— Эй вы, дерьмо. Кто сможет проводить меня к Скале?

Ни один из троицы ему не ответил. Центор подождал некоторое время, потом вытянул из ножен тяжелый бронзовый меч и, качнув его в руке словно в раздумье, вдруг резко, с оттягом, рубанул по шее крайнего справа. Солдат, стоявший рядом с этим пленником, еще во время замаха скользнул назад и влево, так что, когда голова пленника с влажным хрустом отделилась от тела и из обрубка шеи выплеснулся фонтан крови, на солдата не попало ни капли. По такой слаженности действий можно было понять, что эта казнь отнюдь не первая. Тело, отброшенное ударом тяжелого меча, рухнуло на землю. Двое пока еще живых пленников молча повернули головы и проводили невозмутимым взглядом падение трупа, после чего все с той же невозмутимостью вернули головы в прежнее положение и смежили веки. Центор скривился. Он рассчитывал произвести несколько большее впечатление. Ну да ладно, еще не все потеряно. Центор растянул губы в косой усмешке. Тоже мне, стоики… В этом забытом всеми богами краю Ооконы готовность к безропотной смерти почему-то считалась доблестью для мужчины. Но у него было достаточно опыта, чтобы знать, как прихватить даже таких безропотных уродов.

— Сбагр, назначь две пятерки и поводи этих уродов по улицам. Если из какого двора выскочат женщины и начнут причитать — всех в том дворе вырезать… женщин, стариков, детей, особенно мальчиков… вернее, мальчиков сначала кастрировать, а уж потом зарезать… Договорить он не успел. Безучастно стоявшие перед ним полуживые трупы в одно мгновение превратились в двух разъяренных гарзмани, остервенело пытающихся дотянуться до горла стоящего перед ними человека зубами и ногтями. Однако солдаты были готовы к такому развитию событий, и этим подобиям песчаных шакалов не удалось дотянуться до вожделенной цели, что еще раз подтвердило — вся эта сцена была уже не раз отработана.

Когда обессиленные пленники повисли на руках удерживающих их солдат, центор довольно осклабился и, примерившись, пнул одного, потом другого в пах.

— Это чтобы больше не дергались…

Когда пленники перестали корчиться от дикой боли, он подошел к ним, ухватил обоих за подбородки, задрав головы вверх, и спросил, переводя взгляд с одного перекошенного лица на другое:

— Ну… надумали чего?

Несколько мгновений оба молчали, затем левый, скривившись, натужно прошептал:

— Я покажу… кто знает.

Центор удовлетворенно кивнул и коротким привычным движением ударил правого в межреберье. Меч был несколько толще, чем промежутки между ребрами этого доходяги, поэтому удар сопровождался звонким хрустом сломавшихся ребер. Центор выдернул меч, ловко отведя лезвие в сторону, чтобы не слишком сильно измарать его в крови, и вытер то, что было на лезвии, о намотанную на голову трупа чалму, после чего спокойно убрал меч. Двое солдат, державших тело, выпустили его, и труп просто сполз в пыль, сложившись кучкой, будто старое тряпье. Судя по спокойной размеренности действий, ни сам центор, ни его солдаты не видели во всем этом ничего особенного. В конце концов, зачем им еще один пленник? Да и потом — должно же быть какое-то преимущество у того, кто согласился сотрудничать!

Дом, к которому они подошли, находился на противоположной окраине поселения и, несмотря на такой же тускло-песчаный цвет стен и нависающую грибом крышу из пластов высушенной глины, немного отличался от остальных. Вернее, этот дом отличался от других СИЛЬНО, просто… кто-то довольно умелый приложил немало усилий, чтобы эти отличия не особенно бросались в глаза. И действительно, форма и материал стен и крыши, глинобитный заборчик, окружавший внутренний дворик, — все было очень похоже, но стоило приглядеться, как становилось понятно, что этот дом построили с гораздо большим тщанием и аккуратностью, причем сделали это люди, имеющие представление, КАКИМ должно быть нормальное человеческое жилище.

Проводник остановился перед невысокой калиткой, которая была врезана в глинобитную стену немного под углом, отчего ее явно несколько большие размеры не так бросались в глаза, и, немного поколебавшись, протянул руку и схватился за привязанную к двери узловатую деревянную колотушку, изготовленную из корня песчаной колючки. Центор уже встречал такие в других поселениях Великой пустыни и помнил, как его удивило, что невзрачный на вид кустик имеет такую мощную корневую систему.

По переулку разнесся звонкий стук. Несколько мгновений ничего не происходило, потом за забором послышались шаркающие шаги и дребезжащий старческий голос прошамкал:

— Прошу простить, эме, но нынче у меня занято.

Центор фыркнул: похоже, в этой дыре все-таки иногда встречаются приличные люди (обращение «эме» было принято в среде венетской знати и означало, что говоривший обращается к равному себе). Конечно, большинству купчишек, добиравшихся до этого заброшенного местечка, подобное обращение показалось бы вполне приемлемым, но он не собирался позволять какому-то владельцу занюханного постоялого двора на окраине Ооконы считать себя ровней центору «золотоплечих». По-видимому, эти мысли слишком ясно отразились на его обветренном лице, а может, его люди за много лет уже научились читать любые его мысли и желания или у всех его спутников за эти годы мозги начали одинаково работать, короче, не важно, что послужило этому причиной, но Сбагр, не дожидаясь команды, крепко пнул дверь и заорал:

— Ну ты, верблюжье дерьмо, открывай, иначе я с охотой поучу тебя приличным манерам!

Внутри на мгновение установилась тишина, затем калитка поспешно распахнулась. Сбагр, уже держащий ногу наготове, тут же пнул открывшего так, что тот с испуганным хеканьем упал навзничь, и, скользнув внутрь, замер в настороженной позе.

Спустя мгновение он выпрямился и, коротким кивком показав центору, что ничего подозрительного не заметил, отступил в сторону, освобождая проход. Центор неторопливо шагнул вперед, не обращая внимания на приглушенный топот за спиной и по бокам. Его бойцы привычно рассыпались по двору, натянув луки и взяв под контроль все окна, углы, да и просто дырки, откуда могла прилететь стрела или пращная пуля.

Центор остановился посередине дворика, неторопливо огляделся и хмыкнул. Ну еще бы… внутренняя часть дворика тоже была необычной, он располагался почти на полметра ниже уровня улицы, поэтому, хотя крыша дома была не выше остальных, в этом доме, в отличие от соседних жилищ, наверняка можно ходить не пригибаясь. Он повернулся к хозяину, который, тихонько постанывая, поднялся на четвереньки, да так и застыл, опасаясь распрямиться и подставить столь грубым гостям для удара наиболее чувствительную часть тела.

— Этот? — спросил он проводника.

Тот молча покачал головой и указал подбородком в сторону дома. На его жест тут же отреагировал Сбагр:

— Ну ты, дерьмо, зови постояльца.

Хозяин побледнел (и центор понял, что на этот раз они наткнулись на что-то стоящее), но отказывать столь «вежливым» посетителям явно было себе дороже, поэтому он выпрямился и, испуганно косясь на Сбагра, двинулся к входной двери. При этом его спина выражала страстное желание чуда, которое заключалось для него в том, что сейчас с неба свалятся дэвы и унесут его куда-то подальше от этого места. Да, этот тип явно был согласен даже на этих ужасных духов преисподней, лишь бы не тревожить своего постояльца…

Но ему и так не пришлось это делать. Когда оставалось всего два шага до двери, та внезапно распахнулась и на пороге появилась… молодая женщина. Центор и его бойцы замерли. ТАКОГО они не ожидали. Женщина была, наверное, красива. И точно богата. Ее изящная фигура была затянута в дорогие ткани а из-под подола великолепно скроенного платья выглядывали изящные парчовые туфельки, расшитые жемчугом и мелкими рубинами. Ее лицо по местному обычаю было закутано в тонкий платок, так что виднелись только глаза глубокого изумрудного цвета. Увидев эти глаза, центор вздрогнул, словно от удара, и напрягся. Женщина замерла на пороге, окинула взглядом напряженные фигуры воинов и двинулась вперед уверенным шагом, грациозно покачивая бедрами. Когда она сделала пять шагов, центор начал обеспокоенно вспоминать, насколько туго он утром затянул на чреслах набедренную повязку.

Остановившись прямо перед ним, женщина вскинула голову и произнесла нежным, но твердым голосом:

— Чем обязана столь шумному посещению?

Центор, не отвечая, несколько мгновений напряженно вглядывался в линию подбородка, обрисованную тонкой материей платка, потом протянул руку и сдернул платок с лица женщины. Зеленые глаза сердито сверкнули, женщина открыла рот, видимо собираясь выразить свое неудовольствие такой вопиющей бесцеремонностью… но в следующее мгновение центор оказался у нее за спиной и, грубо обхватив тонкую и стройную женскую шею своей грубой лапой, поднес к ней кинжал:

— Засада! К бою! К бою! К бою!

Бойцы молниеносно рассыпались по дворику, заныривая в любое мало-мальски пригодное укрытие. А центор отчаянно вертел головой, пытаясь угадать, откуда должен прилететь смертоносный арбалетный болт, для которого его бронзовая кираса была все равно что тростниковая бумага, и моля богов дать ему возможность почувствовать момент, когда исчезнет последняя надежда вырваться из этой западни и придет время воткнуть в горло этой твари свой кинжал. О, как он хотел это сделать! И если бы не впитанная за десятки лет службы в гвардии ответственность за судьбу подчиненных, он бы уже вонзил острие в трепещущее женское горло…

Шли мгновения, ничего не происходило. Никто ни на кого нападать не собирался, и бойцы совершенно напрасно вертели головами и щурились, стараясь разглядеть притаившегося врага в совсем уж невероятных местах типа крысиных нор или под высохшими до звона лепешками ишачьего навоза. В этот момент в напряженной тишине раздался раздраженный голос заложницы:

— Ну, сколько еще вам нужно времени, центор, чтобы понять, что я, хотя, по-видимому, и очень похожа на одну вашу знакомую, ВСЕ-ТАКИ НЕ ОНА!

Центор, не отрывая кинжал от горла пленницы, грубым движением развернул ее лицом к себе. Несколько мгновений они сверлили друг друга взглядами, потом центор, все так же не отнимая кинжала, хрипло спросил:

— Кто ты?

Женщина, которой острие кинжала, натянувшее кожу на горле, казалось, не причиняет никаких неудобств, скривила губы в злой усмешке:

— Мы не называем своих истинных имен непосвященным. Так что можешь называть меня как тебе вздумается. — Она замолчала, всем своим видом давая понять, что больше в ТАКОМ положении не произнесет ни слова. Центор, немного помедлив, отвел руку с кинжалом, внимательно следя за каждым ее движением.

— Кранк, возьми десяток и осмотри соседние дворы, — сказал он и, мгновение помолчав, обратился к женщине: — Прошу простить, госпожа, но вы ДЕЙСТВИТЕЛЬНО очень напоминаете одну… короче, я очень хорошо запомнил эту тварь.

Взгляд женщины слегка смягчился (похоже, она вполне разделяла отношение центора к общей знакомой), она понимающе кивнула:

— Что ж, центор, если я правильно поняла конечную цель вашего путешествия в глубь Великой пустыни, похоже, вы наконец-то пришли куда нужно. — Она перевела взгляд на пленного проводника: — Кто это?

Центор, уже успевший позабыть о том, кто их сюда привел, оглянулся:

— А, этот… он привел нас к вашему дому. Женщина вскинула брови:

— А что вы у него спросили?

— Мы, — центор ухмыльнулся, — «попросили» проводить нас к Скале или указать человека, который может это сделать.

Женщина стремительно повернулась к пленнику, от чего тот отшатнулся и на его лице сквозь загар и слой грязи проступила смертельная бледность. Центору показалось, что это движение женщины чем-то сильно напоминает бросок кобры.

— Вот как… — Она на несколько мгновений замолчала, меряя стоящее перед ней жалкое подобие человека острым взглядом сузившихся глаз, и снова повернулась к центору: — Этим людям запрещено произносить ЭТО СЛОВО даже мысленно. А он не только УСЛЫШАЛ его, но и привел вас сюда…

Ее следующее движение еще больше утвердило центора в мысли, что эта женщина похожа на кобру: перед его глазами молнией мелькнула тонкая рука — и тот, кто привел их сюда, начал с судорожным всхлипом заваливаться назад, а у него под подбородком появился новый, глупо ухмыляющийся окровавленный рот, никак не предусмотренный богами, когда они задумывали человека. И эта безжалостная расправа окончательно убедила центора, что перед ним ДРУГАЯ.

А женщина, не дожидаясь, пока тело рухнет на землю, убрала в рукав тонкий стилет и, повернувшись к центору, спокойно произнесла:

— Ну что ж, пойдем внутрь, «золотоплечий», нам надо о многом поговорить.

Ящерица выползла на гребень бархана и замерла на нем изящной статуэткой. Дневное светило клонилось к закату, и песок успел немного остыть. В пустыне просыпалась жизнь. Вернее, проснулась она еще раньше, когда раскаленный шар удалился от зенита настолько, что обратные скаты барханов, куда палящие лучи падали уже под очень острым углом, перестали дышать нестерпимым жаром и немногочисленные (только по сравнению, скажем, с джунглями) обитатели пустыни смогли передвигаться там без угрозы обжечься. Сейчас, пожалуй, жизнь уже была в полном разгаре, хотя самый пик был еще впереди. В Великой пустыне жизнь расцветает под звездами. Именно тогда пустынные ящерицы затевают свои любовные игры, гарзмани берут след, а змеи, выбравшись из уютных песчаных нор, скользят, тихо шурша, по теплому песку. И только человек, самый странный и, пожалуй, опасный обитатель пустыни, с наступлением темноты прекращает свое неуклонное движение по горячим пескам и замирает у маленького языка дневного светила, неведомо каким образом сошедшего с небес и отвоевавшего у благословенной темноты великих песков кусочек дня. Это выглядит странным, необычным, пугающим, поэтому с этими существами почти ни один из коренных обитателей пустыни предпочитает не связываться. Кроме глупых гарзмани, у которых вместо мозгов пустые желудки. За что они регулярно и нарываются на неприятности. Что же до более мудрых и древних обитателей песков, то они просто стараются не замечать эти загадочные существа, предпочитающие столь непривычный образ жизни. А если судьба, по каким-то своим одной ей известным мотивам, внезапно сталкивает их с людьми… что ж, можно просто с достоинством отойти в сторону, сделав вид, что причиной сего действа является всего лишь твое собственное желание, и ничего больше.

Вот и на этот раз, стоило только нескольким десяткам характерных силуэтов, в отличие от всех остальных приличных существ вытянутых в высоту, попасть в поле зрения ящерицы, как она, пару минут помедлив, с достоинством развернулась, величественно сползла с гребня и исчезла. Так что когда небольшой караван добрался до подножия бархана, о присутствии ящерицы на его вершине уже ничто не напоминало.

— Стой! — Центор махнул рукой и, тяжело ступая, двинулся к гребню, на каждом шагу глубоко проваливаясь в песок и мысленно чертыхаясь. Он бродил по этим пескам уже почти пять лет, но так и не понял до сих пор, как этим проклятым туземцам удается лазить по песку почти не проваливаясь. А может, все дело было в том, что эти уроды в большинстве своем едва доходили ему до плеча и, вздумай кто их взвесить, для того чтобы выравнять весы, на другую чашу пришлось бы поставить по меньшей мере троих. Впрочем, сейчас центора занимали совсем другие мысли.

Взобравшись на гребень, он вскинул руку к бровям и осмотрел горизонт, потом повернулся спиной к ветру и, стянув наконец проклятый платок, закрывавший иссушенный рот, прокричал:

— На ночь остановимся здесь. Место не очень, но лучшего не видно, а стемнеет уже скоро.

Через десять минут у подножия бархана вовсю кипела работа. Несколько человек вбивали в землю невысокие колышки и натягивали на них защитные пологи, остальные сгружали с верблюдов поклажу, разводили костры и рубили жесткий и ломкий пустынный кустарник. Больше впрок, поскольку несколько верблюдов везли на себе груз дров. Кроме того, караван был многочислен и хорошо вооружен, а потому можно было не поддерживать огонь всю ночь. Как это ни удивительно, но гарзмани, безмозглые твари, каким-то образом понимали, что за караван двигается по великим пескам и как он охраняется. Еще ни разу они не напали на караваны, сопровождаемые крепкой стражей. Зато стоило купцу, понадеявшись на многочисленность слуг и погонщиков, сэкономить на охране, как путешествие по пустыне тут же превращалось в настоящий кошмар.

Когда ночь уставилась на пустыню своим многоглазым ликом, к центору, удобно разлегшемуся у одного из ярко горевших костров, подошел молодой раб Госпожи (теперь ее называли только так):

— Прошу простить, уважаемый, но Госпожа просит вас прийти в ее шатер.

Центор поморщился. В этом путешествии его многое раздражало. Во-первых, он так и не дошел до той цели, к которой с таким упорством двигался последние десять лет.

В тот день, едва лишь они переступили порог дома, он решил сразу расставить все точки над «и». Но не успел он раскрыть рта, как женщина повернулась к нему и резким движением рванула вырез своего платья. Тонкая ткань треснула, и упругие шары грудей вывалились наружу. Да, сначала он уставился именно на груди, уж больно они были хороши — тяжелые, упругие, с крупными дразнящими сосками, но затем его взгляд скользнул по толстой нити, которая струилась вниз по соблазнительной ложбинке, и уперся в предмет, болтавшийся чуть выше чувственного пупка. Центор окаменел. Это был томг, знак особой власти. Центор начинал свою службу в храмовой страже и не раз сталкивался с такими вещами, но, Магровы яичники, как давно он не видел ничего подобного! Томги давали своим обладателям небывалую власть над людьми. Низшие томги вручались гонцам, спешащим с особыми поручениями, строителям, сооружающим особо важные укрепления или мосты, а также, в особых случаях, ремонтирам и провиантщикам… Это были очень искусно сделанные серебряные пластины с изображением известных мелких животных — ящерицы-бегуна, бобра, куницы. Они давали своим обладателям право использовать для выполнения поручения любую доступную помощь. Но только для выполнения именно этого, совершенно конкретного поручения… Томги рангом выше выдавались судьям и наместникам, усмиряющим взбунтовавшийся город или провинцию, в знак того, что они имеют право казнить и миловать, отбирать и одаривать по своему усмотрению. На них уже были изображены существа благородные — орел, лев, касатка… Но самой высшей властью обладали томги с изображением животных магических. Они давали его обладателю практически неограниченную власть. На том томге, что сейчас покачивался на шнурке, были изображены кломы…

Конечно, Госпожа все очень четко объяснила и разложила по полочкам, но он за свою жизнь успел столько натерпеться от женщин, что научился им не доверять. И потому он чувствовал бы себя существенно лучше, если бы добрался все-таки до Скалы и поговорил с каким-нибудь Хранителем. Потому что в Скале обязательно должны быть Хранители. Не могли же они все погибнуть вместе с Островом. Тогда они… дерьмовые Хранители, а эта мысль была настолько кощунственной, что он не допускал даже намека на нее. Но женщина показала томг и велела быть готовым с рассветом тронуться в обратный путь.

Во-вторых, Госпожа оказалась большой любительницей путешествий с комфортом. Поэтому половина верблюдов в их караване была занята ее многочисленным скарбом. А на каждой остановке ему приходилось отряжать людей для того, чтобы ставить для нее шатер. В-третьих, все это не нравилось не только ему…

Когда центор добрался до просторного шатра, установленного с обратной стороны бархана, две молчаливые старухи-туземки в длинных одеждах, которые вместе с тем молодым и явно изнеженным рабом (странноватая причуда, ну да кто их, господ, поймет) и составляли свиту Госпожи, уже развели костер и хлопотали над каким-то ароматным варевом. Центор обошел костер, на миг остановился перед пологом, поправил перевязь со своим старым, добрым мечом, стиснул его рукоятку, словно прося у старого друга помощи и поддержки, потом решительно откинул полог и шагнул вперед. Внутри горели две масляные лампы, установленные на высоких витых подставках. И то, что центор разглядел в свете этих неярких огоньков, заставило его густо побагроветь и попятиться. Госпожа была почти нагая. На ней были лишь легкие прозрачные штанишки, едва доходящие до щиколоток, и тонкое шелковое полотенце, завязанное на поясе. Госпожа стояла перед большим серебряным зеркалом и натирала плечи и грудь какими-то ароматными благовониями.

— Доброй ночи, центор, садитесь. К сожалению, я не успела закончить туалет до вашего прихода, но мне осталось недолго. — Госпожа помолчала, не прекращая умащения, и добавила извиняющимся тоном: — Мы, женщины, вынуждены уделять много времени тому, чтобы сохранить нашу красоту. Ибо если сила мужчин в мощи их мышц и доблести их сердец, то сила женщин в красоте. А в этом мире признают только тех, кто обладает силой. — Скосив глаза, она бросила через зеркало лукавый взгляд на побагровевшего центора. — Не так ли?

Центор с натугой кивнул, стараясь отвернуть голову так, чтобы его взгляд не падал на зеркало, в котором ярко, будто еще две масляные лампы, сверкала пара роскошных грудей с крупными ярко-алыми сосками, и все время ловя себя на том, что взгляд сам по себе все равно возвращается к предательской серебряной пластине. А эта стерва, как будто дразня, принялась втирать благовония в свои груди, заставляя соски соблазнительно подрагивать и колыхаться. Вот Магровы яичники, ну как можно так издеваться над человеком, он же все-таки не раб, а офицер. А эта… и не скрывает, что издевается.

— Прошу простить, что отвлекаю, офицер… — Легкая ехидца в голосе и короткая, но многозначительная пауза показали, что Госпожа прекрасно знает, КУДА направлен взгляд центора. — Но не могли бы вы рассказать мне, каково настроение у людей вашего отряда? Все-таки вы так долго шли к Скале и были вынуждены повернуть, когда до цели оставалось лишь несколько дневных переходов.

— Ну, э-э-э…

Центор с трудом оторвал взгляд от зеркала и уставился на маячившую перед ним спину, но это ничуть не облегчило положение. Просто удивительно, как много женщина может выразить спиной. Поэтому попытка центора хоть немного сосредоточиться и привести в порядок пришедшие в полное расстройство мысли потерпела полную неудачу. А Госпожа уже закончила с грудью и, опустив руки, слегка сдвинула полотенце ниже на бедра, обнажив глубокий, рельефный пупок, отчего у центора пересохло в глотке, и снова спросила, теперь уже несколько иным, томным голосом:

— Ну так как, офицер, как настроение ваших людей? Я жду ответа.

— Э-э-э, все нормально, Госпожа.

Это было не совсем правдой (а вернее, совсем не было правдой, солдаты ворчали и даже верный молчун Кранк заметно помрачнел), но ответить по-другому в этот момент он не мог. Однако этот ответ, по-видимому, ее не удовлетворил. Она повернулась к центору всем телом и шагнула к нему, отчего ее обнаженная грудь почти коснулась его накидки. После сего действия центор начал сомневаться в прочности ткани собственной набедренной повязки, уж больно могучие усилия были направлены на то, чтобы ее порвать.

— Это правда, офицер?

Центор, сделав героическое усилие, сумел-таки оторвать взгляд от ее груди и перевести его на лицо (ему казалось, что даже скрипнули глазные мышцы, отдавшись резкой болью в висках), но ее лицо оказалось ничуть не меньшим испытанием. Похоже, эта кошка специально подвела брови и нанесла краску на веки и губы или сделала еще что-то такое, что делают женщины, когда хотят, чтобы мужчина потерял голову. Во всяком случае, еще ни одна женщина не действовала на него ТАК.

— Э-э-э, не совсем. Но вам… не стоит беспокоиться. Мои солдаты… это самое, они верны мне и… я готов выполнить любое ваше пожелание.

И тут она подошла еще ближе, КОСНУЛАСЬ его своей обнаженной грудью и обдала горячим дыханием. Центор окаменел. Несколько мгновений ее глаза загадочно мерцали в двух пальцах от его глаз, а ее дыхание ласкало его губы, потом она отодвинулась и, повернувшись, грациозным движением протянула руку к ложу. Взяв легкую накидку из тончайшей шерсти, она накинула ее на свои плечи и благодарно (центору очень хотелось, чтобы это было именно так) кивнула.

— Что ж, офицер, я рада, что сделала правильный выбор. Вы сразу показались мне человеком, достойным моего доверия. Спасибо за верность. Я умею за нее вознаграждать. — Она опустилась на ложе. — Вы можете идти.

Центор, о чье лицо сейчас можно было зажечь свечу, пулей выскочил из шатра и, торопливо пробежав мимо костра, рванул в пустыню, где остановился лишь через полторы сотни шагов. Дрожащими руками он вытер лицо, покрытое испариной, и рухнул на песок, ах… вот ведь… вот Щерова мошонка, он, который провел в казарме большую часть своей жизни, не находил слов для того, чтобы обозвать эту тварь. Какой позор! Центор страдальчески сморщился и просунул руку себе между ног. Кончить в набедренную повязку, будто пятнадцатилетний пацан… и от единственного прикосновения. Центор стиснул кулаки и тихо взвыл от бессилия. Ведь, несмотря на всю свою злость, он осознавал, что эта сучка поймала его на крючок. Теперь он не сможет спокойно ни спать, ни есть, ни даже дышать, потому что перед его глазами все время будет стоять эта роскошная грудь, стройная нервная спина и изящная щиколотка. И даже если бы он сейчас бросил все и умчался в пустыню, то дня через два все равно приполз бы обратно, будто побитый пес. О великая Магр, он всегда боялся женщин и не доверял им. Даже к проституткам он ходил раз в пять реже, чем другие гвардейские офицеры. И вот такой поворот…

Он вырос в школе при храме Щера. Туда попадали дети матерей, которые пришли в главный храм Магр, чтобы перед ликом богини совершить ритуальное самоубийство. Когда он подрос достаточно, чтобы задавать вопросы, его стало интересовать, почему у других есть матери и отцы, а у него нет. Как-то он задал этот вопрос Наставнику, улучив момент, когда тот был в изрядном подпитии. Поэтому ответ Наставника оказался не совсем таким, какой прозвучал бы из его уст в ином случае. Наставник пьяненько рассмеялся и, покачнувшись, заговорил непослушным языком:

— А-а-а, эта дура удавилась… они все удавились… все… а я теперь вожусь с ихними щенками… во жизнь-то досталась… они выбросили детей на помойку и ушли… — он ткнул рукой куда-то вверх, — к Магр. А мне теперь мучайся… — И он заплакал пьяными слезами от жалости к себе. А центор на всю жизнь запомнил охватившую его детскую обиду на мать за то, что она ушла к богине и бросила его одного на этой земле. И эта обида послужила первопричиной его настороженного отношения к женщинам. Потому что именно тогда он осознал простую истину: «Женщины-предательницы». Поэтому, когда он подсмотрел, как девочка из соседнего класса, за которой он пытался неуклюже, по-мальчишески, ухаживать и которая казалась ему в тот момент воплощением его самых жарких мечтаний, вполне сноровисто обслуживает в сарае за дарохранительницей сразу двух младших жрецов, в стену его недоверия добавился еще один кирпичик. Так что когда старая гадалка в храме Магр нагадала ему, что свою смерть он примет от руки женщины, это предсказание легло на подготовленную почву. И сколько ни говорили ему сослуживцы, что эта старая стерва делает такие предсказания каждому второму посетителю, он продолжал упорно сторониться женщин, решив, что если уж так ему написано на роду, то надо по крайней мере постараться отдалить этот момент. Но где-то в глубине души центор был готов к тому, что эта роковая встреча однажды произойдет. Именно поэтому он так и не воткнул кинжал в податливое горло…

Минут через двадцать центор поднялся на ноги, вздохнул и, устало передвигая ноги, пошел туда, где горели костры его солдат.

А в шатре между тем шел совсем другой разговор.

— …я слышал твое дыхание. Ты пыталась его обольстить! И не смей отпираться, Эсмерея… — Молодой раб с пунцовыми от возмущения щеками сердито притопнул ногой.

Эсмерея растянула губы в легкой улыбке, в которой только очень внимательный взгляд мог бы разглядеть намек на пренебрежение, и нежно провела рукой по густым волосам стоящего перед ней юноши.

— Успокойся, милый, если ты будешь так кричать, наша с тобой сокровенная тайна скоро станет известна всем. И тогда нам обоим грозит смерть.

Юноша снова сердито топнул ногой, однако сбавил тон:

— Но я не могу видеть, как ты вертишь обнаженной грудью перед этим солдафоном.

Эсмерея поднялась с ложа, томно потянулась всем телом, гибким движением на мгновение прильнула к стоящему перед ней молодому человеку и легонько укусила его за ухо.

— Оставь, милый, ты же знаешь, прежде чем я смогу открыть наш с тобой секрет Хранителю, я должна завоевать достаточно прочное положение в Ордене. Потому что только Орден может защитить нас от преследования твоих могущественных родственников, а затем и вернуть тебя на трон. А для этого мне нужен этот грубый солдафон. Да и многие другие, которых нам еще предстоит встретить. Только вы, мужчины, можете увлечь людей своей смелостью, верой и мужеством, а у нас, женщин, в распоряжении один-единственный инструмент, и меня с детства учили владеть им в совершенстве. И я не имею права не оправдать доверия моих учителей. — С этими словами Эсмерея отстранилась и, присев на край ложа, зябко обхватила себя за плечи руками. — Неужели ошибка, которую я совершила, полюбив вас, принц, послужит причиной моей гибели, а все слова о любви и терпении, которые вы мне говорили, всего лишь низкая ложь? Юноша несколько мгновений молча стоял, переминаясь с ноги на ногу, потом протянул руку и, коснувшись ее плеча, покаянным тоном произнес:

— Прости меня… я знаю, чем ты рисковала, когда решила вопреки воле твоих… учителей вывезти меня из столицы. Но ты не представляешь, как мне больно видеть, как ты обнажаешься перед другими…

Изящная женская головка отклонилась назад, и он почувствовал на своей руке прикосновение ее шелковистой щечки.

— Милый, с тех пор как я узнала и полюбила тебя, это тоже стало для меня ненавистно, но вспомни, меня всю жизнь учили и дрессировали как шлюху…

— Не говори так!

— Перестань, ведь это же именно так, и я ДОЛЖНА оправдать доверие моих учителей. Иначе меня просто уничтожат. Пока я для них всего лишь инструмент, причем инструмент, УЖЕ вышедший из повиновения. Представь, как они будут реагировать, если я еще вдруг перестану пользоваться тем, чему они меня так долго учили. Поэтому я терплю. Потерпи и ты, милый. Когда-нибудь мы отомстим им за все.

На глазах юного раба блеснули слезы, и он обеими руками ухватил себя за ошейник.

— О, как мне ненавистен этот ошейник и как я мечтаю о том дне, когда смогу наконец сорвать его и вновь взять тебя под свою защиту. Клянусь, я сделаю так, что ты позабудешь обо всем этом… и никогда больше не вспомнишь!

В этот момент полог откинулся и в палатку, сгорбившись, вошла одна из старух-прислужниц. Эсмерея торопливо подалась назад, быстро провела ладонью по глазам, утирая навернувшиеся слезы, и сказала дрогнувшим голосом:

— Ты можешь идти, раб.

Юноша бросил на нее отчаянный взгляд, представляя, очевидно, какие бури бушуют в душе любимой и сколько всего ей приходится переносить из-за него, и поспешно, чтобы не дать волю слезам, выскочил из палатки. Старуха проводила его сумрачным взглядом, повернулась к госпоже, неподвижно сидящей на ложе спиной к выходу, и произнесла на языке траммов, одного из народов Великой пустыни:

— Зачем он тебе, госпожа? Он глуп, нетерпелив и доставляет много проблем.

Эсмерея повернулась к старухе, глядя на нее совершенно сухими глазами, растянула губы в лениво-пренебрежительной улыбке и ответила на том же языке:

— Оставь, он помогает мне постоянно находиться в тонусе. В конце концов, мне приходится быть довольно изобретательной, чтобы соблазнять самцов и заниматься с ними любовью на глазах того, кто уверен, что мое сердце принадлежит ему одному. Это бодрит и возбуждает. К тому же он забавен и сам по себе, а эти путешествия через Великую пустыню так скучны.

Старуха молча пожала плечами и, поставив на земляной пол принесенную чашу с розовым маслом, опустилась на колени и принялась осторожно втирать масло в изящные ступни госпожи. А Эсмерея откинулась на ложе и расслабилась. Что ж, прошел еще один день, который вновь подтвердил, что она может завладеть ЛЮБЫМ самцом. И от этого ее уверенность в том, что Измененный тоже не сможет устоять перед ней, еще больше окрепла. А это открывало перед ней такие перспективы, что захватывало дух. В конце концов, во всей Ооконе остался всего один Хранитель, и он уже стар. И что с того, что раньше сан Хранителя никогда не занимала женщина. Ведь раньше не было женщин, подобных ей. Но главное, она еще раз подтвердила самой себе — тот оазис навсегда остался в прошлом.

Последний звук боя часового колокола уже затих под сводами зала, когда Хранитель отстранился наконец от Ока и утер рукой выступивший пот. Его лицо все еще горело, а глаза кололо словно мелкими иголочками, но Око горело ярким, ровным светом. И это означало, что ритуал полностью удался. Хранитель немного полюбовался на возвышающееся над ним на высоком постаменте средоточие небывалой мощи и с усилием повел плечами. Ритуальное облачение немилосердно давило на плечи и терло шею.

И как только ушло возбуждение, охватывающее всякого, кто приводит в действие даже малую частичку силы Ока, Хранитель почувствовал, что у него подкашиваются ноги. Поэтому он неуклюже привалился к каменному столику, установленному в трех шагах от Ока, и, взяв тонкое серебряное било, ударил им по пластинке алмазной слюды, вделанной в самую середину столика. Звук от удара промчался по искусно сделанному каналу, проходящему через сердцевину массивной ножки-колонны столика, нырнул в канал, проложенный под полом, и, наконец, через стенной канал ворвался в помещение, в котором, ожидая сигнала, возбужденно грыз ногти Младший Посвященный (зрелище было еще то, поскольку живого веса в этой могучей фигуре было под десять пудов). Звук ударил по его барабанным перепонкам, он вздрогнул всем телом, как будто его внезапно огрели плетью, вскочил на ноги и пулей вылетел из комнаты. Через десять секунд он уже был перед медленно раскрывающимися дверями чертога Ока.

Когда он, громко топая ногами и поспешно разворачивая полотенце, ввалился в чертог, Хранитель стоял выпрямившись, в величественной позе. Негоже показывать перед младшими свою слабость, пусть даже вполне объяснимую и заслуженную. Когда Посвященный, сдержав свой бегемотоподобный бег, приблизился к Хранителю, тот отвлекся от созерцания Ока и произнес немного усталым, спокойным голосом:

— Вот и все, Экумен, сегодня я закончил последний из ритуалов Возрождения.

Младший Посвященный запнулся (если бы он упал, то, наверное, снес бы столик вместе с Хранителем да и, возможно, постамент Ока), но тут же выправился и, протянув Хранителю полотенце, с благоговейным страхом посмотрел на Око:

— Значит, Творец скоро возродится, Учитель?

Хранитель усмехнулся и начал расстегивать застежки своего облачения.

— О нет, не скоро. Пройдет еще несколько лет, прежде чем Творец возвестит о своем возрождении, а затем еще несколько раз по стольку, прежде чем он войдет в полную силу. Но остановить это уже никто не в силах.

— Даже Измененный? Даже так же, как он… ну если он повторит то, что уже один раз сделал с Творцом?

Хранитель покачал головой:

— Даже Измененный. Во-первых, он вряд ли сможет повторить нечто подобное. В тот раз мы были совершенно не готовы к тому, что он может сотворить ТАКОЕ, а сейчас мы просто не дадим ему этого сделать. Те люди, которых он будет убивать, принося в жертву своей чудовищной силе, взбунтуются. Мы позаботимся об этом. Ныне мы вполне способны не допустить повторения этого ужасного события. Но даже если бы он и смог, это все равно не принесло бы ему ничего. Творец слишком глубоко, чтобы ему можно было как-то повредить с поверхности земли. Есть лишь один-единственный способ ему повредить. — Хранитель усмехнулся, как будто мысль об этом способе казалась ему совершенно бредовой. — Это уничтожить Око.

Младший Посвященный инстинктивно перевел взгляд на указанный предмет, но тут же, поймав себя на этом, поспешно отвернулся. Нет, это просто бред, и думать нечего.

Между тем Хранитель покончил со своими многочисленными застежками и сбросил облачение на руки Экумену. Тот даже присел, когда длиннополое, многослойное облачение, сплетенное из вызолоченных свинцовых нитей, упало ему на руки (скорее от неожиданности, чем от недостатка сил), однако удержался и уже открыл было рот, чтобы спросить что-то еще, но увидел, что Хранитель снова уставился на Око. Посвященный понял, что Учителю не до него, и торопливо пошел к двери, с опаской посматривая на плиту под ногами (вбегая в Чертог, он совсем забыл о плите, а сейчас снова про нее вспомнил). Хранитель, полуобернувшись, посмотрел ему вслед и опять устремил взгляд на Око. Да, сегодня ритуал прошел очень удачно. Око до сих пор сияло тускло-багровым светом. И это означало, что процесс возрождения мощи Творца вступил в завершающую фазу. Что и как там происходит, Хранитель представлял слабо. До сих пор ни ему, ни его многочисленным предтечам не приходилось прибегать к мощи Ока для того, для чего оно, видимо, и было изначально предназначено. Во всяком случае, на священной плите из талуминита, материала, о котором никто не знал ничего, даже откуда появилось само это название, — был описан только ритуал Возрождения. А описание всех остальных известных составляющих могущества Ока дошло до Хранителя в пергаментных свитках или записях на потемневших листах шелковой бумаги. И это укрепляло его в убеждении, что изначально Око предназначалось только для возрождения сил Творца, а все остальные возможности Ока были открыты его предшественниками на посту Хранителя.

Хранитель покачал головой и направился к тяжелому пологу, закрывавшему одну из арок, ведущих куда-то в глубь Скалы…

Через полчаса, когда медленно колыхавшаяся лифтовая платформа достигла наконец самого нижнего уровня Скалы, Хранитель, все это время стоявший у перил, окинул взглядом низкие своды небольшого чертога, вырубленного в коренной породе, составляющей подложку Скалы, и зябко передернул плечами. Здесь было мрачно и затхло. Приводимые в движение рабами огромные мехи, которые разгоняли воздух по всем нижним ярусам Скалы, на такой глубине уже не справлялись со своими обязанностями, поэтому дышать здесь было довольно тяжело. Но на этом уровне было не так уж много тех, кому нужно было дышать, во всяком случае из числа двуногих. А те, кто был, уже как-то привыкли.

Откуда-то спереди послышались шаркающие шаги, затем из-за угла коридора, узкой расщелиной терявшегося в дальнем углу чертога, показалось слабое сияние, и почти сразу же за ним маленький огонек, осветивший тощую, сгорбленную фигуру, одетую в какое-то грязное серое тряпье. Фигура остановилась и, приподняв повыше дрожащий огонек фитиля закопченной масляной лампы, вгляделась в прибывшего, затем громко икнула и, бросившись вперед, неуклюже рухнула на колени.

— Господин…

Хранитель величественно кивнул, позволил Смотрителю уровня поцеловать полу своего балахона и негромко приказал:

— Проводи меня к Крысиной норе.

Смотритель поспешно поднялся и, резво развернувшись на пятке, торопливо пошел вперед…

Через двадцать минут блужданий по хитросплетению коридоров, частью явно прорубленных в породе человеческими руками, а частью проточенных водой или образовавшихся в результате каких-то непонятных природных катаклизмов, Хранитель оказался перед массивной дверью, изготовленной, судя по ее характерному иссиня-черному цвету, ясно видимому даже в свете дрожащего огонька старой масляной лампы, из кремневого дерева. Такие двери имел не каждый дворец. Но поскольку те, кто содержался в этой камере, как правило, представляли собой очень большую ценность, неведомые строители Скалы пошли на то, чтобы оснастить ею эту тюрьму. Кроме чрезвычайной редкости двери из кремневого дерева славились еще и тем, что не поддавались гниению, были не по вкусу грызунам (даже крысы обходили их стороной) и вообще служили очень долго. Настолько долго, что часто переживали даже каменные стены, в которых были прорублены сами дверные проемы. Хранитель достал с полки над дверью масляную лампу, являвшую собою почти точную копию той, что находилась сейчас в руке Смотрителя, зажег ее и приказал:

— Все, можешь идти. Как понадобишься — позову свистком.

Смотритель подобострастно кивнул и, шаркая изуродованными артритом ногами, исчез в темноте коридоров. Хранитель наклонился к небольшому зарешеченному окошку, проделанному почти в самой середине двери и, приподняв лампу, попытался разглядеть, что происходит внутри камеры. Но тот, кто должен был в ней находиться, по-видимому, прятался в каком-то темном углу. Хранитель криво усмехнулся и, наклонившись, с натугой оттянул в сторону толстый золотой засов. Золото использовалось здесь по той же причине, что и кремневое дерево, — этот металл не ржавел и не портился, а прочность достигалась за счет массы. Например, если можно было бы снять засов, а также петли и полосы, которыми была укреплена эта дверь, и продать где-нибудь на рынках Нумора или Ллира, то человек, провернувший эту операцию, вполне смог бы претендовать на место в первой сотне самых богатых жителей этих городов. Если бы дожил…

Обитатель камеры, как и ожидалось, обнаружился в дальнем углу. Он лежал на грязноватом матрасе, набитом пальмовой стружкой, отвернувшись к стене. Хранитель предусмотрительно остановился в двух шагах от матраса и, раскрыв принесенную с собой сумку, извлек оттуда бутыль с густым и ароматным крепким вином, лепешку и небольшую головку козьего сыра, завернутые в чистый холст. Положив гостинец у изголовья, Хранитель присел на небольшой чурбачок, служивший обитателю этой камеры в зависимости от ситуации то сиденьем, то столом, и уставился на лежащее перед ним существо, некогда бывшее самым могущественным в этой части Ооконы, а теперь более всего напоминавшее старую тряпку, небрежно натянутую на брошенную в угол измочаленную швабру…

Все Хранители неустанно изучали Око. Некоторые из них добивались успеха. Другие (их было ничуть не меньше, чем первых) сходили с ума и кончали с собой либо умерщвлялись насильственно. А третьих могущество Ока вконец иссушало, отбирало их жизненную силу, выпивало глаза и истончало кожу. Наверное, они тоже сходили с ума, но это было не так заметно, и потому они еще могли принести пользу своим преемникам. В отличие от тех, чье сумасшествие было очевидным, им сохраняли жизнь. Но эта жизнь была лишь жалкой тенью той, которую они вели прежде. Впрочем, были и иные причины…

— Ты долго будешь так лежать, Амас? — Хранителю надоело ждать, но тело на матрасе никак не отреагировало на человеческую речь.

Хранитель вздохнул и, слегка поморщившись, пнул лежавшего сандалией. Ощущение было такое, будто он пнул кучу тряпья. Да и ответ был такой же. Хранитель усмехнулся. Что же, оставался последний способ.

— Знаешь, Амас, сегодня я провел заключительный ритуал Возрождения.

Тряпье на матрасе взвилось вверх причудливым фонтаном, который, опав, обнажил обтянутый кожей череп с возбужденно горящими глазами навыкате, с тонкими, стиснутыми в нитку губами.

— Как? Расскажи, как это было? Эхимей, ты должен мне все рассказать! Ты единственный из нас, кому судьба подарила счастье испытать всю мощь Ока (при этом слове голос говорившего дрогнул)… Ты ОБЯЗАН мне все рассказать. О Творец… Эхимей, ну что же ты молчишь?! Неужели тебе жалко рассказать мне об этом… — С этими словами бормочущая куча тряпья сдвинулась с места и поползла к Хранителю, продолжая причитать и протягивая к нему тонкую руку, больше похожую на птичью лапку, чем на человеческую конечность. Это было лишнее. Хранитель брезгливо оттолкнул Амаса ногой и прикрикнул:

— Замолчи! Как я могу тебе что-то рассказать, когда ты не даешь мне вставить слово?

Тряпье, отброшенное к стене, резко оборвало бормотание и замерло, яростно сверкая глазами, будто боясь, что сидящий перед ним посетитель передумает и решит вообще не открывать рта. Хранитель перевел дух:

— Ну вот, так-то лучше. Понимаешь, Амас, я пришел к тебе не только для того, чтобы рассказать об Оке. Сказать по правде, только во время этого ритуала я понял, какая мощь сокрыта в нем. Но во время его проведения у меня появились некоторые вопросы, на которые ты можешь знать ответы или хотя бы укажешь мне направление дальнейших поисков. — Хранитель умолк, не отрывая глаз от Амаса, но тот старательно молчал, стиснув тонкие губы так, что его рот превратился в тонкую ниточку.

— Так вот, если ты расскажешь мне, ЧТО и КАК ты почувствовал в тот момент, когда Измененный нарушил баланс, разрушив западную половину Творца, то я готов поделиться с тобой тем, что открылось мне во время ритуала Возрождения.

Обитатель камеры мелко-мелко закивал головой и разлепил губы, распахнув неожиданно большой и черный рот, как будто тьма этой камеры пропитала все его внутренности. На этот раз его речь ничем не напоминала то жалобно-горячечное бормотание, которое до сего момента исторгала его глотка. Нет, теперь его голос звучал торжественно.

— В тот день я с самого утра чувствовал, что должно произойти что-то особенное. Ночью мне было видение, которое я рассказал Антиману…

Хранитель еле сдержал улыбку. Так звали Старшего Посвященного, которого Амас готовил себе в преемники. Они оба были под стать друг другу — два спесивца, склонных к мудрствованию и словесному поносу. Они считали себя высшими существами и не обращали ни малейшего внимания на Эхимея, который тогда был всего лишь ключником верхних чертогов. Вернее, не обращал внимания Амас, а Антиман не упускал случая наградить Эхимея пустым, равнодушным взглядом. Так он выражал презрение. Да еще время от времени, поджав губы, брезгливо цедил:

— В левом притворе от пыли уже мухи дохнут… — или: — А вам не кажется, милейший, что одежду стражи уже пора бы постирать? — И всегда тихо, вполголоса, чтобы Эхимей, пытаясь расслышать замечание столь важной персоны, посильнее напряг слух и склонил голову поближе к устам вещающего (Амас был очень маленького роста и ученика подобрал себе под стать). Поэтому Эхимей даже удивился, каким громким может быть голос Антимана. Это обнаружилось в тот момент, когда ему на жертвенном камне вырезали печенку. Палач еще не довел до конца первый надрез, а от воплей Антимана уже лопнула слюда в левом подсвечнике. Ну да ладно о прошлом…

— …он был согласен со мной, что это ЗНАК. Правда, до того как с Острова сообщили, что Измененный вошел в чертог Творца, мы считали его добрым… — Голос узника дрогнул, и Хранитель понял почему. В тот день рухнул мир…

Через полчаса Хранитель понял, что если Амаса не заткнуть, то можно захлебнуться в потоке слов. К тому же главное, что ему хотелось выяснить, он уже понял. Хранитель поднял руку (отчего исступленно бормочущая куча тряпья запнулась и замолчала) и, наклонившись к бывшему Хранителю Ока, занимавшему свой пост долгие двадцать лет, произнес:

— Значит, ты говоришь, что почувствовал гнев, охвативший Творца?

Амас мелко затряс головой, каковой жест с некоторой натяжкой можно было принять за утвердительный кивок, и снова зашелестел его горячечный шепот:

— Да-да-да-да… меня по-настоящему поразил ужасающий гнев Творца, а также ненависть… ненависть к Измененному! И еще сожаление… но не гнев! Сожаление о том, что мы, его слуги, не смогли защитить своего Творца. Мы оказались недостойны его…

— Скажи, Амас, а… боли или, скажем, страха ты не почувствовал?

— Боли? — Амас рассмеялся дребезжащим смехом. — О чем ты говоришь, Эхимей? Боль… страх… разве Творец может испытывать столь низменные чувства? Это слишком низкие чувства.

Хранитель поджал губы. Что ж, значит, Измененный был прав… Вот, значит, в чем дело. Он, Эхимей, готовил заговор против Хранителя Амаса и его ученика долгие восемь лет… осторожно подбирал людей, укреплял недовольство среди Младших Посвященных, прибирал к рукам служителей и ключников, но когда он наконец решил действовать, переворот, которого он так желал и так боялся, произошел неожиданно легко. По сути дела, сопротивление попытался оказать один только Антиман. Но его с радостью скрутили Младшие Посвященные, которым его заносчивость и спесь уже давно были поперек горла. Амас, которого захватили в самом чертоге Ока, безропотно дал себя связать, а затем столь же безропотно проследовал в темницу. Все эти годы Эхимея мучил вопрос, почему Хранитель Амас даже не попробовал воззвать к страже или хотя бы обрушиться на мятежников с тяжкими обвинениями. И вот теперь, похоже, он наконец-то узнал ответ на этот вопрос. Впрочем, догадку, которая у него возникла, следовало проверить.

— Значит, ты говоришь, гнев…

Похоже, Амас почувствовал, какими будут следующие слова, потому что его бормотание внезапно оборвалось, а маленькое, сморщенное старческое личико перекосила судорога.

— А вот я не почувствовал ничего, — жестко произнес Хранитель и поднялся на ноги, — понимаешь, НИЧЕГО! Ни боли, ни радости, ни благодарности, ни гнева…

Бывший Хранитель вновь мелко затряс головой, и эти движения уже больше походили на отрицание.

— Нет, Эхимей, нет, ты не должен так говорить, ты не смеешь так говорить! Это Измененный, он враг… мы не должны слушать врага! Он пытается подорвать нашу веру…

Хранитель усмехнулся:

— Ты как был, так и остался идиотом, Амас. При чем тут Измененный? Как ты помнишь, я родился в семье пастуха, и мне в детстве приходилось часто помогать отцу лечить овец или принимать роды у коров. Так что я знаю, что всякое живое существо, независимо от того, насколько оно разумно, в первую очередь обладает способностью испытывать страх и чувствовать боль. Все остальное может зависеть от разума, воспитания либо чего-то еще, но эти два чувства присущи всем живым. Ты меня понял, ЖИВЫМ! А Творец — НЕ ЖИВОЙ!

Хранитель посмотрел с насмешкой на скорчившуюся на полу фигуру и поднес к губам свисток. Что ж, все стало на свои места. ТОГДА Амас оказался таким покладистым, потому что воспринял его мятеж просто как еще один камень, вывалившийся из стены стремительно рушащегося здания его мира. Причем камень не самый большой и тяжелый. Разве что-то может сравниться с низвержением БОГА?

Полчаса спустя Хранитель ступил на шаткую платформу лифта. Смотритель последний раз подобострастно заглянул в глаза господину и замер, увидев, что его взгляд сфокусировался на нем. Хранитель несколько мгновений сверлил взглядом сгорбленную фигуру, затем перевел взгляд на черный зев коридора, который он только что покинул, и тихо сказал:

— Удави его…

Перед человеком, который узнал истинную природу Творца, открывались поистине невероятные возможности. Творец — всего лишь механизм. А любой механизм можно подчинить. И человек, который сумеет это сделать, сам станет богом. Но это только в том случае, если знать эту страшную тайну будет только он один…

— Термен! Посмотри, кто там?

Голос говорившего звучал раздраженно и капризно. Похоже, этот человек был сильно недоволен тем, что его побеспокоили.

— Это к вам, господин, они… настаивают на встрече.

По голосу слуги чувствовалось, что он испуган, хотя поначалу тоже был исполнен спеси и раздражения. Эсмерея усмехнулась, убрала томг за пазуху, кивнула центору и двинулась вперед. Слуга дернулся, будто собираясь преградить ей дорогу, но остался на месте. Ибо если на свет божий вновь оказались извлечены томги, значит, истинные хозяева вновь явились в этот мир и перечить им себе дороже. За то, что он побеспокоил господина, его ожидает всего лишь порка, какая чепуха, не стоит даже сравнивать с тем, чему может подвергнуть его обладатель томга. Хозяина дома, в ворота которого их караван уперся полчаса назад, они обнаружили на обширной, выложенной мрамором террасе с прекрасным видом на море. Он возлежал на роскошном канапе. Перед ним стоял невысокий стол с остатками обильной трапезы — говяжьими и куриными костями, объеденными виноградными гроздьями, хлебными корками и иными неприглядными предметами. Человек, устроивший этот разгром, в данный момент был занят тем, что тщательно и с удовольствием облизывал свои пухлые пальцы. Он был так увлечен этим занятием, что заметил Эсмерею и сопровождавшего ее центора, лишь когда они подошли к нему вплотную. Заметив гостей, он оторвался от пальцев, вытаращил глаза и возопил:

— Термен! Термен!! Кто эти люди и почему они… — Закончить он не успел. Центор, повинуясь знаку Эсмереи, выхватил из ножен меч и упер его острие в складку между третьим и четвертым подбородками хозяина. Эсмерея, полюбовавшись этим зрелищем, заговорила таким тоном, словно и не было меча, упершегося в упрятанное под складками подбородков горло хозяина.

— Как ваше драгоценное здоровье, Амар Турин, все ли хорошо с вашей печенью и кишечником? — Она легким движением руки сдернула со стола скатерть, заляпанную соусами и фруктовым соком, сбросив на мраморные плиты стоявшие на ней тарелки с объедками, вытерла чистым углом скатерти угол стола и присела на него, скромно сведя колени.

— А как ваши домашние, все ли здоровы? — Эсмерея уперла в дрожащий кусок желе, которому уткнувшийся в глотку меч не позволял раскрыть рта, вежливый взгляд дамы, ведущей светскую беседу. — Хорошо ли идет торговля?

Она коротко кивнула центору, тот отвел меч от глотки и, сделав шаг в сторону, навис над левым плечом хозяина.

— Ну так я жду ответа. — На этот раз голос Эсмереи был холоден как лед.

Амар Турин со всхлипом втянул воздух и… с шумом выпустил его из отверстия, расположенного на противоположной стороне тела. Возможно, несмотря на большие габариты, его внутренности были слишком малы для такого количества воздуха, но Эсмерея склонна была объяснять подобную реакцию тем, что она как раз в этот момент вытащила из-за пазухи томг и, скромно потупя взор, аккуратно расположила его между грудей поверх платья.

— А-ва-ва-ва…

— Заткнись, — с удовольствием рявкнула она (ибо разговаривать с подобными слизняками именно таким образом ей действительно доставляло удовольствие), — и слушай. Орден дал мне поручение, для выполнения которого мне понадобилась твоя помощь. Именно поэтому я здесь. И первое, чего я от тебя потребую, это предоставить пищу, кров и уход мне и моим людям. Теперь тебе ясно, КТО эти люди и почему они здесь?

Хозяин растерянно кивнул головой.

— Ну так что же ты еще сидишь?

По знаку Эсмереи центор наклонился над купцом и, схватив его за шиворот, сбросил с канапе. Эсмерея проводила взглядом жирное тело, скользящее по полированному мрамору, тяжело вздохнула, встала со стола и устало опустилась на канапе.

— Центор, позаботьтесь о том, чтобы мне принесли что-нибудь перекусить, только не надо мяса, оно слишком отягощает желудок. И приставьте к этому жирному слизняку солдата. Пусть ходит за ним и дышит ему в затылок. Это заставит нашего гостеприимного хозяина двигаться несколько побыстрее. Он, знаете ли, патологический трус.

Вечером, когда все прибывшие гости были с удобствами размещены и устроены в обширном доме, хозяина вызвали в его собственную спальню. Когда он, дрожа, переступил порог комнаты, которая еще утром казалась ему самым защищенным местом во вселенной, ее нынешняя обитательница расчесывала волосы. Заставив его несколько минут постоять, исходя потом, она наконец заметила, что в помещении есть кто-то еще. Вместо приветствия она одарила хозяина насмешливым взглядом и кивнула на подушку, лежавшую около ее левой ножки.

— Садись, уважаемый Амар Турин. У нас сегодня будет долгий разговор. — Заметив, как побагровели и напряглись его лицо и шея, она сердито рявкнула: — И не вздумай вновь, как утром, гонять ветры! Тогда это случилось на дворе, а здесь мне еще спать…

И купец, приложив неимоверные усилия, сдержал привычный и абсолютно естественный в этой ситуации порыв своего кишечника.

Дождавшись, пока купец с трудом уместит свой объемистый зад на небольшой подушечке, Эсмерея отложила в сторону гребень (очень, кстати, недурственный даже по ее меркам) и, повернувшись к купцу, приблизила к нему свое лицо.

— Итак, уважаемый (по ее интонации можно было понять без труда, насколько она ДЕЙСТВИТЕЛЬНО уважает сидящего перед ней человека), меня интересует один человек, который однажды повстречался на твоем пути. — Она на миг замолчала, усмехнулась, представив себе, как примет ее вопрос собеседник, и закончила: — Ныне он известен под именем Великий Грон.

Что ж, реакция собеседника ее не разочаровала, но вот спальню после этого пришлось не только проветривать, но и мыть…

Спустя четверть Эсмерея вызвала к себе центора. Когда тот явился пред очи Госпожи, она завтракала там же на террасе, где они застали хозяина в день своего прибытия. Правда, столик был уставлен яствами куда скромнее. Заметив центора, Госпожа опустила ноги с канапе и кивнула.

— Садитесь, центор, отведайте фруктов.

Центор, который на любую встречу с Госпожой предпочитал теперь приходить в панцире, отрицательно мотнул головой.

— Благодарю, я жр… э-э уже поел.

Во взгляде Госпожи мелькнул отблеск иронии, но улыбка осталась все такой же благосклонной.

— Что ж, не стану вас неволить. Как вам гостеприимство нашего хозяина?

Центор хмыкнул, оценив шутку.

— Вы, наверное, гадаете, почему я так УСЕРДНО пользуюсь его гостеприимством?

Центор пожал плечами. За годы службы во дворце он успел накрепко усвоить святое правило: «Меньше знаешь — целее будешь». Однажды, когда он еще только начинал службу, во время его дежурства у императорских покоев десяток неумелых прихлебателей молодого императора почти четверть часа рубили прежнего легата. Тот начинал службу еще при батюшке последнего, прошел с ним многое и потому позволял себе делать замечания молодому государю. К тому же старого легата сильно уважали в армии. И молодой император посчитал его возможной угрозой своему всевластию (об измене с его стороны речи не было, он никогда бы не предал сына своего друга и господина). Так что во время одного из посещений дворца молодые лизоблюды из числа императорского окружения с молчаливого одобрения императора напали на старика и попытались искрошить его в капусту. Они думали, что это не потребует особого труда.

Легату уже было далеко за шестьдесят, а старшему из убийц едва исполнилось тридцать. Но когда они, одетые в панцири, зажали легата, вооруженного всего лишь старым боевым мечом, с которым он не расставался даже на дворцовых пирах (ему старым императором была дарована такая привилегия), оказалось, что похоронить старого воина не такая уж простая задача. И она стоила своре молодых шакалов трех жизней, да в придачу еще и четырех увечий в виде отрубленных рук и ушей и выбитых глаз. Так вот, схватка шла почти четверть часа, и каждый удар, полученный стариком-легатом, болью отдавался в сердце центора, но он продолжал невозмутимо стоять на своем посту, памятуя о том, что разборки высокорожденных — их внутреннее дело. И когда со стариком было наконец покончено, один из более-менее целых убийц, успевший завладеть отрубленной головой легата и потому сразу ставший как бы их лидером (поскольку основной инициатор этого предприятия был зарублен еще в первые секунды схватки), остановился перед ним, окинул его взглядом и удовлетворенно кивнул:

— Что ж, гвардеец, я вижу, ты хорошо понял, как надо служить твоему новому императору. Я это запомню.

Через два дня этот молодой убийца стал новым легатом, но почему-то предпочел забыть о своем обещании. А молодой гвардеец предпочел о нем не напоминать.

— Ответ прост, центор. Это — возмездие. Дело в том, что этот слизняк когда-то мог остановить Измененного, но предпочел с его помощью поплотнее набить себе мошну. Но за НЕПРАВИЛЬНЫЕ поступки рано или поздно всегда приходит возмездие. — Эсмерея улыбнулась какой-то своей мысли и добавила загадочно: — А если эти поступки ДО ТАКОЙ СТЕПЕНИ неправильны, то возмездие удваивается.

Центор насупился:

— Как вы хотите, чтоб его убили, Госпожа? Та удивленно вскинула брови и рассмеялась:

— Нет, центор, ПОКА он нужен мне живым. И, желательно, способным разговаривать. Я вызвала вас не для этого. Мне нужно, чтобы вы послали в порт какого-нибудь толкового человека, пусть соберет побольше сведений о некоем капитане Арамии из Кира. Для этого у него будет несколько дней. И еще. Где-то на следующей четверти в порт должно прибыть судно из Хемта. На этом судне прибудут двое… Когда вы пришлете своего человека ко мне, я опишу их ему подробнее. — Она улыбнулась. — Поверьте, центор, дело не в недоверии к вам, просто мое описание будет точным, но несколько… специфическим. И ваши губы вряд ли смогут произнести некоторые… характеристики Посвященных, которые буду употреблять я. Но, можете мне поверить, я буду их употреблять исключительно для точности описания.

Следующие несколько дней прошли спокойно. А к исходу четверти из порта вернулся посланный туда Сбагр с гостями.

Госпожа встретила прибывших у порога дома, в котором она чувствовала себя абсолютной хозяйкой. Когда старший из гостей приблизился к ней, Эсмерея пала на колено и, приподняв полу его грязного дорожного плаща, прикоснулась к ней губами. Маячивший за их спинами Сбагр чуть не поперхнулся, поскольку слова, какими Госпожа описывала гостей, посылая его их встречать, никак не предвещали такого отношения. Но старший из гостей, похоже, воспринял это как должное:

— Встань, дитя мое… — Голос Посвященного звучал ласково, но властно. — Я тронут, что ты не забываешь того, кто научил тебя когда-то многому из того, что ты знаешь и умеешь. То, что ты отрядила одного из своих людей встретить нас и сопроводить до сего места, где мы сможем отдохнуть после долгого и тяжелого путешествия, показывает доброту твоей души и память сердца, но, право, не стоило так беспокоиться. Мы должны торопиться, чтобы успеть доложить… твоему Учителю о результатах нашей миссии.

Эсмерея поднялась с колена и, ласково улыбнувшись, произнесла:

— Но неужели вы не разделите со мной трапезу?

Старший из гостей несколько мгновений смотрел в устремленные на него умоляющие глаза, лицо его смягчилось, он бросил самодовольный взгляд на своего спутника и благосклонно кивнул:

— Что ж, на такое время мы вполне сможем задержаться, не так ли, Играманик?

Младший из гостей показал знаком, что согласен, но взгляд, который он исподтишка бросил на Эсмерею, скорее напоминал взгляд готового ко всему настороженного охотника, внезапно оказавшегося в логове льва, чем человека, благодарного за приют.

Первым на террасе, где, как обычно, был накрыт стол, появился именно Младший Посвященный. Воровато оглянувшись, он подскочил к Эсмерее и, чуть приглушив голос, спросил:

— Что происходит?

Эсмерея ответила ему безмятежным взглядом:

— Тебя что-то смущает? Ее собеседник осклабился:

— Ха! Ты хочешь сказать, что я поверил, будто ты затеяла всю эту комедию только для того, чтобы оказать уважение этому спесивому индюку Гнергу, которого ты всегда называла помесью змеи и свиньи? Перестань, Эсмерея, за те десять лет, что мы хлебали одну похлебку и спали в соседних клетушках, я узнал тебя достаточно, чтобы не поверить в такое чудо. Ты скорее способна на то, чтобы воткнуть человеку, занимающемуся с тобой любовью, стилет в горло, чем на благодарность.

Эсмерея едва заметно усмехнулась:

— Ну, раз ты это понимаешь, то я не советую тебе мешать мне и пытаться как-то испортить мою игру.

Трапеза началась в атмосфере приторно-сусального преклонения перед мудростью Учителя и Наставника. К середине трапезы, когда Гнерг успел уже солидно накачаться отменным дожирским (любой в Скале знал об этой пагубной склонности Старшего Посвященного, которую во внешнем мире он, однако, держал в узде), Младшего уже просто тошнило от потока лести, который лился в уши его Старшему. Впрочем, время от времени этот поток прерывался вопросами о миссии, которую уважаемый Гнерг исполнял в Хемте, Горгосе и на Тамарисе. Эти сведения несли на себе статус «сокровенной тайны Ордена», поэтому, услышав первый из таких вопросов, Младший встрепенулся и открыл было рот, собираясь предостеречь Гнерга, но, наткнувшись на зло блеснувший взгляд Эсмереи, счел за лучшее прикусить язык. Немного позже он похвалил себя за это решение. Если сначала вопросы Эсмереи были замаскированы под обычное праздное любопытство, то постепенно они становились все более и более откровенными. Но главным, на что обратил внимание Младший, было то, что эти вопросы выявили неожиданно большую осведомленность этой молоденькой стервы о целях и особенностях их миссии. Поэтому он решил последовать совету, не вмешиваться и посмотреть, как дальше будут развиваться события.

Наконец вопросы стали настолько откровенными, что даже до пьяного Гнерга дошло, что любознательность этой соплячки переходит все разумные пределы. Он встрепенулся, соединил брови и, сурово воздев палец, заявил:

— А вот это не твоего ума дела, низшая. Это сведения, которые я сообщу только… только… только… — Он замолчал, забыв, по-видимому, как называются те, кому он может сообщить «эти сведения».

Эсмерея все так же уважительно склонила голову (впрочем, Младшему показалось, что в этом уважительном жесте на этот раз сквозила издевка).

— Вы правы, уважаемый Гнерг, есть сведения, которые вы не должны сообщать никому, кроме тех, кто обладает необходимыми полномочиями. — В ее глазах мелькнули искорки удовольствия и даже некоего торжества. — Во всяком случае, пока они не предъявят эти полномочия, — неожиданно добавила она.

Гнерг пьяно нахмурился:

— О чем ты, низшая?

Эсмерея больше не скрывала насмешливой улыбки:

— О, ничего особенного, я всего лишь вспомнила ваши слова, которые вы так любили произносить, когда обучали меня неким… особенностям сексуальных пристрастий некоторых отсталых племен. Помните, после того как вы поработали с теми деревянными амулетами-фаллосами, я неделю не могла не только нормально сидеть, но и испражняться?

Гнерг сумел, хотя и с трудом, придать своему лицу суровое выражение и вновь воздел палец.

— Все это делалось исключительно во славу и на благо Ордена. Я ВЫНУЖДЕН был оставаться суровым по отношению к своим ученикам, поскольку любое послабление в наших рядах суть щель, в которую пролезает леность, небрежение долгом, а затем и гибель… — Тут он вынужден был прерваться, чтобы вобрать в легкие неожиданно закончившийся воздух (отчего впечатление от его суровой отповеди оказалось смазанным), и заговорил снова: — Любой из нас вынужден быть суровым и безжалостным, даже по отношению к своим. И если найдется такой, кто этого не понял, — значит, он плохо усвоил мои уроки.

Усмешка на лице Эсмереи стала еще шире, она с воодушевлением произнесла:

— О Творец, оказывается, вы по-прежнему остаетесь для меня Учителем, уважаемый Гнерг. Что ж, в таком случае мне остается только показать вам, насколько я ценю ваши уроки и как я последовательна в их выполнении. — С этими словами Эсмерея извлекла из глубокого выреза своего платья томг с изображениями кломов и положила себе на ладонь. Посвященный Гнерг одеревенел. А Эсмерея повернулась к Младшему Посвященному и произнесла, четко выговаривая слова:

— Перед лицом Творца и иных Посвященных я обвиняю Старшего Посвященного Гнерга в небрежении долгом и потворстве врагам Ордена… — Она перевела дыхание, и во время короткой паузы Гнерг успел с ужасом разглядеть свою судьбу в этих сияющих торжеством глазах. — И приговариваю его к наказанию медленной смертью!

И это был еще один шаг на пути, уводящем от оазиса. Если она хочет подняться на вершину, следует уже сейчас приучить окружающих не к тому, что оазис остался навсегда в прошлом, а к тому, что его никогда не было…

— Перестань, Играманик, мы же столько лет делили с тобой одну подстилку. Ну когда мы не одни — я еще понимаю, но зачем ты обращаешься ко мне так сейчас? — Голос Эсмереи был необычайно благожелателен, но Играманика этим трудно было обмануть. Всякий раз, когда он приближался к Эсмерее, его спина покрывалась мурашками, а во рту становилось сухо. Наверное, нечто подобное испытывает змеелов, приближающийся к смертельно ядовитой змее: он не замечает ни ее красоты, ни ее грации, ни ее совершенства, он видит в ней только источник возможной гибели. Правда, шансы на выживание у змеелова, приближающегося к змее, все-таки существенно выше, чем у него.

— Прошу простить, Госпожа, что вызвал ваше неудовольствие…

— Ай, ну сколько можно! — Эсмерея раздраженно всплеснула руками и, резко поднявшись, вышла из зала. Играманик перевел дух. С того момента, когда Старший Посвященный Гнерг был заключен в яму, прошло уже почти две четверти. И все это время Играманик жил в диком страхе. Ночами он лежал без сна, ожидая, что тяжелые занавеси, прикрывающие дверной проем, вот-вот распахнутся и на пороге вырастет один из псов-горгосцев Эсмереи. И утро он будет встречать в яме, расположенной по соседству с той, в которой держат Гнерга. Однажды горгосец действительно появился, только отвел его не в яму, а в спальню Эсмереи. Но та ночь оказалась для него еще большим кошмаром, чем ночь, проведенная в яме… А потом наступало утро, и она заставляла его приходить к яме, в которой держали Гнерга, вместе с ней.

Тут снаружи раздался голос Эсмереи:

— Ну, ты еще долго будешь там стоять? Играманик вздрогнул, вскочил на ноги, пробормотал:

— Да, Госпожа, — и потрусил к выходу из трапезной.

У рабских ям высилась фигура одного из горгосцев. Заметив Эсмерею, он с лязгом вырвал меч из ножен и взял «на караул». Эсмерея благосклонно кивнула, отчего горгосец довольно осклабился и бросил на Играманика пренебрежительный взгляд.

— Как прошла ночь, Гнугр? Тот ухмыльнулся:

— Как обычно, Госпожа, полночи он уговаривал нас отпустить его, суля столько золота, сколько весит каждый из нас, и угрожая привязать к моему животу мешок с голодными крысами, чтобы они выели мне внутренности, если я откажусь, а вторую половину ночи умолял не рассказывать ничего тебе.

— Мешок с крысами? — Эсмерея усмехнулась и покачала головой. — По каким интересным местам, оказывается, путешествовал наш уважаемый Гнерг. Я это запомню. Может скоро пригодиться.

Из ямы послышался приглушенный стон. Похоже, у пленника были свои предположения по поводу того, для чего может пригодиться вариант с мешком голодных крыс. Эсмерея удовлетворенно кивнула:

— Ладно, Гнугр, откинь решетку и отойди в сторону. Мне снова надо поговорить с пленником.

— Слушаюсь, Госпожа…

Спустя пару минут они стояли на полу ямы. Гнерг был прикован за ногу к кольцу, вбитому в выложенную гранитными блоками стену ямы. Сама яма была в длину почти десять шагов. В трех шагах от дальней стены стоял широкий поднос, на нем была разломленная лепешка, ломоть хорошо прожаренного мяса и кувшин с ароматным подогретым вином.

Эсмерея остановилась рядом с подносом и спросила, скромно потупившись:

— Дозволено ли мне будет поинтересоваться, как прошла ночь, уважаемый Старший?

Гнерг, сжавшийся в дальнем углу, только хрюкнул в ответ, уставившись на Эсмерею затравленным взглядом. Та наклонилась к подносу и втянула носом воздух.

— Да-а-а, все уже давно остыло. — Она выпрямилась, хлопнула в ладоши и, когда сверху показалась лохматая голова горгосца, приказала: — Гнугр, сходи на кухню и прикажи принести свежего хлеба, горячего мяса и хорошенько нагретого вина. — Она снова повернулась к пленнику: — Ну что, Гнерг, что интересного ты хочешь рассказать мне сегодня? Подумай хорошенько, ты же знаешь, если мне понравится твой рассказ, то поднос с едой придвинется к тебе еще на длину ступни.

— Ничего, о отродье змеи и ящерицы, ничего ты от меня больше не услышишь. Ты, которая воспользовалась властью, данной тебе Орденом, чтобы стать на путь измены и предательства… И ты, изменник Играманик, тот, которого я учил и защищал, ты тоже не уйдешь от возмездия, ибо все, кто окажется рядом с предательницей, понесут наказание… И оно будет страшным! Ибо… ай! — Пленник взвизгнул и засучил ногами, а Эсмерея принялась неторопливо сматывать тонкий хлыстик, за мгновение до этого извлеченный из широкого рукава платья.

— Ты опять увлекся и открылся, уважаемый Гнерг, — насмешливо проговорила она, — что еще раз доказывает справедливость понесенного тобой наказания. Ибо самым большим недостатком для Посвященного является отнюдь не невоздержанный язык — что, впрочем, тоже наказуемо, — а тупость. А ты за это время так и не смог понять, что я ОЧЕНЬ ХОРОШО знаю все уязвимые места мужчин и с удовольствием указываю им на них. Не так ли, Играманик?

Больше всего на свете Младшему Посвященному хотелось в этот момент оказаться как можно дальше от этой ямы, желательно вообще на другом конце Ооконы, но он не смел не ответить на вопрос, заданный Госпожой.

— Да, Госпожа…

Сверху послышался шорох, в яму свесилась нога Гнугра. Вскоре на месте старого подноса появился новый, источающий запахи, от которых даже у недавно позавтракавшего Играманика заурчало в животе. А оголодавший до колик Гнерг жалобно заскулил и пополз вперед, звеня цепью. Эсмерея с усмешкой наблюдала за ним, пока короткая цепь не вытянулась во всю длину и «уважаемый Гнерг» не замер, бесполезно царапая пальцами каменный пол ямы в шаге от вожделенного подноса.

— Ну так как, Гнерг, ты придумал, о чем будешь мне сегодня рассказывать?

— Да, да, я все расскажу, Эсмерея, все, что ты захочешь, только позволь мне отщипнуть кусочек от лепешки, прошу тебя…

Из ямы они поднялись около полудня. Эсмерея проследила за тем, как Гнугр надвинул решетку, и, не обращая внимания на доносящиеся из ямы подвывания, больше похожие на вопли зверя, чем на звуки, издаваемые человеческой глоткой, тщательно расправила платье, бросила шаловливый взгляд на Играманика (отчего того вмиг пробила испарина) и направилась к террасе, сделав Младшему Посвященному знак следовать за собой.

Остановившись у парапета, она некоторое время вглядывалась в даль, потом повернулась к Играманику и, вперив в него испытующий взгляд, произнесла:

— Я думаю, Играманик, у тебя было достаточно времени, чтобы сделать выбор.

Младший Посвященный еле заметно вздрогнул и облизнул разом пересохшие губы.

— О чем вы, Госпожа?

Эсмерея скривила губы в злой улыбке:

— Неужели ты до сих пор не понял, почему охоту на Измененного поручили именно мне?

— Но… ты же сама сказала, ты очень похожа на его жену — базиллису Элитии!

Изумление на его лице было столь велико, что Эсмерея не выдержала и рассмеялась.

— О Творец, я даже не подозревала, насколько ты туп, Играманик! — Она покачала головой. — Неужели ты не понимаешь, что Орден уже давно мог бы уничтожить Измененного? Да, пусть потребовалось бы несколько попыток, пусть несколько десятков или даже сотен попыток, но смерть неизбежно настигла бы его.

Играманик поежился. Ему совершенно не хотелось ей возражать, но он просто кожей чувствовал, что она жаждет его возражений. Они позволят ей наиболее убедительно сформулировать свои аргументы и еще раз получить удовольствие от осознания превосходства собственного ума. Играманик был не слишком умен, но в Орденской школе на уроках риторики их учили распознавать такие моменты, когда собеседнику требуется грамотное возражение. Это очень важный момент в искусстве ведения беседы. Умному собеседнику ни в коем случае нельзя просто поддакивать. Это только тупицы любят, когда с ними постоянно соглашаются. Для умного же важно, чтобы результат беседы он мог поставить себе в заслугу. И Играманик уже не раз убеждался в том, как мало нужно, чтобы заставить записных умников плясать под дудку Ордена. Похоже, и Эсмерея сейчас попалась в эту же ловушку (но не дай Творец перегнуть палку и позволить ей осознать этот факт).

— Но Хранители с Острова пытались, и у них ничего не получилось. Да и мы тоже…

Эсмерея саркастически улыбнулась:

— Хранители с Острова… эти тупицы. На что они годны? Они считали себя самой большой властью в Ооконе и потому привыкли править просто повелевая. А вы… о Творец, неужели ты не понял, Играманик? Я же… беседовала с этим уродом Гнергом вместе с тобой?

Играманику стало неуютно при упоминании об этих беседах.

— Никто и не собирался убивать Измененного. Все эти покушения, которые вы как бы организовывали, имели единственной целью выманить его из Элитии и Атлантора. Как и организуемая вами атака против Корпусных школ. Потому что главная цель — это ОН. — Эсмерея прервала свою речь, уставившись на Играманика испытующим взглядом, но он потерянно молчал. Творец тебя возьми, он даже не мог себе представить, какого ответа она от него добивается.

Эсмерея тяжело вздохнула, изображая огорчение:

— Ну попробуй напрячь мозги и подумать, например, над тем, почему эти атаки начались именно сейчас, а не десять или, скажем, пять лет назад?

— Почему?

Эсмерея воздела руки вверх и на мгновение замерла, снова вздохнула и заговорила подчеркнуто терпеливым тоном:

— Вспомни, Играманик, КЕМ был до своего возвышения нынешний Хранитель Ока.

Тот пожал плечами:

— Старшим ключником, ну и что?

— Ты все-таки ужасно туп, Играманик. А теперь подумай, почему Хранителем Ока стал именно СТАРШИЙ КЛЮЧНИК, а не, скажем, Старший обучитель или Старший архивиус? Или еще кто-то… В Совете Старших Посвященных состоят двадцать семь человек, и каждый из них имел не меньше прав на статус Хранителя, чем Старший ключник. Ведь прежний Хранитель не назвал его своим преемником. Более того, Старший ключник убил того, кто был назван преемником Хранителя…

Играманик наморщил лоб. На этот раз это была не игра, он действительно не понимал, чего хочет Эсмерея.

— Ну… когда прежний Хранитель сошел с ума, именно Старший Эхимей организовал охрану Ока и регалий, созвал Совет Старших, и потому было вполне естественным…

Эсмерея зло расхохоталась:

— У меня больше нет сил говорить о твоей тупости. В том пресловутом Совете Старших участвовало только одиннадцать человек, остальные были в отъезде и поставили свои подписи под решением позже, когда вернулись в Скалу. Неужели не догадываешься, ПОЧЕМУ они это сделали и КАК Хранителю Эхимею удалось заручиться их согласием?

Играманик угрюмо насупился. О Творец, до того, как он вновь повстречал Эсмерею, мир казался ему таким простым и понятным: были низшие и высшие, он принадлежал к высшим, и для того, чтобы еще больше возвыситься, ему надо было всего лишь слушаться старших и старательно выполнять их указания. А теперь все так перепуталось… Но Эсмерея ждала его очередного тупого вопроса.

— И что из этого следует? Эсмерея пожала плечами:

— Только то, что у Хранителя Эхимея не больше прав на этот пост, чем у любого другого Старшего Посвященного. И он прекрасно понимает это. Об этом свидетельствует хотя бы тот факт, что он постоянно держит большую часть Старших вдали от Скалы. И все эти годы он не открывал охоту на Измененного именно потому, что тот, кто убил бы Измененного, получил бы отличный шанс сместить его с трона. А сам он не может это сделать, поскольку, чтобы организовать успешное убийство, которое потом можно будет поставить себе в безусловную заслугу, надо находиться поблизости от того, кого надо убить. Но Хранитель не может надолго покинуть Око.

— А почему он решил, что теперь настало время? Эсмерея презрительно фыркнула:

— Потому что появилась Я, тупица, ИНСТРУМЕНТ, который может добраться до Измененного, а создание и использование этого инструмента будет, безусловно, поставлено в заслугу Хранителю. Ибо он — мой УЧИТЕЛЬ, а я всего лишь женщина. — Она замолчала, смерив его взглядом. А Играманик стоял не открывая рта, ошеломленный свалившимися на него откровениями. Почувствовав, что молчание затянулось, Эсмерея спросила: — Ну так как, Играманик, каким будет твой выбор?

В глазах Играманика застыло недоумение.

— Какой выбор, Эсмерея? — Он был так ошарашен, что забыл свое собственное решение — при обращении к Эсмерее говорить «Госпожа»?

Та зло скрипнула зубами:

— Неужели ты до сих пор не понял, Играманик?

— Что не понял?

— Я НЕ ХОЧУ быть всего лишь инструментом и начинаю свою собственную игру. Так что тебе надо определиться: с кем ты, с прежними Старшими, — она кивнула в сторону ямы, в которой сидел Гнерг, — или со мной.

Играманик, на которого за последние полчаса свалилось слишком много чего, озадаченно почесался ухом о плечо.

— Конечно, с тобой, Эсмерея, но я не очень-то понял: чего ты хочешь добиться? Если ты убьешь Измененного, у тебя и так будет все — почет, деньги, свой дом, любые удовольствия. Орден должен незабываемо вознаградить того, кто уничтожит Измененного…

Эсмерея зашлась злым смехом:

— Ты полный идиот, Играманик. Я — ИНСТРУМЕНТ, который после выполнения ТАКОЙ задачи неминуемо должен стать опасным для всех, и в первую очередь для своего создателя, хотя я — женщина. Поэтому мне не жить. О, я не сомневаюсь, что моя смерть будет обставлена так, будто Орден не имеет к ней никакого отношения, более того, Орден раскошелится на роскошные похороны. Да и сам Хранитель будет долго скорбеть о достойной дочери Ордена, «столь безвременно покинувшей наши ряды».

У Играманика сжалось сердце — уж больно ужасно выглядело то, что она описала. Он робко произнес:

— Но почему, Эсмерея, ты же сама сказала, что ты всего лишь инструмент. Значит, какая им может быть от тебя опасность?

Она криво усмехнулась:

— Ну вот, начал соображать. Пойми, дурачок, это пока я просто инструмент, а потом я стану ИНСТРУМЕНТОМ, УБИВШИМ ИЗМЕНЕННОГО. Такие инструменты уже перестают быть ПРОСТО инструментами. — Эсмерея замолчала, и на террасе воцарилась тишина. Наконец Играманик тихо спросил:

— И что же ты хочешь сделать? Эсмерея растянула губы в улыбке:

— О, это будет достойно моих учителей. Я собираюсь стать Хранителем.

Играманик выпучил глаза:

— Но это… это невозможно. Ты не можешь… ты женщина и вообще… ты не решишься.

— Я — это Я, Играманик, и ты даже не подозреваешь, на что я могу решиться и чего я способна добиться. Тем более если у меня в руках будет инструмент, способный перевернуть не только Орден, но и весь этот мир.

Играманик вгляделся в ее горящие глаза, судорожно сглотнул и спросил, уже зная ответ и заранее ужасаясь тому, что он вот-вот услышит:

— О каком инструменте ты говоришь, Эсмерея? Она торжествующе усмехнулась:

— Об Измененном. ОН будет моим инструментом.

— Так ты все понял?

Играманик торопливо кивнул. Даже если бы это было не так, он все равно не рискнул бы вызвать гнев Эсмереи отрицательным ответом, но на этот раз дело обстояло именно так. Эсмерея так долго и подробно объясняла ему его задачу, что он мог кивнуть ей в ответ со спокойной душой. Да, он все понял.

Они стояли посреди двора, заполненного суетящимися людьми. Эсмерея покидала поместье. Те три луны, которые она провела здесь, были очень плодотворны. И толстый слизняк Амар Турин, и эта сволочь Гнерг оказались очень полезными источниками информации. Так что теперь она неплохо представляла и то, как будут развиваться события в ближайшие полгода, и то, как, вероятнее всего, на них отреагирует Измененный. А это означало, что ей уже пора расставлять ловушку. Но не это было самым главным. Главным было то, что все эти сведения теперь не получит Скала и сам Хранитель Эхимей. И это значило, что Эсмерея на некоторое время становилась самой информированной особой всей Ооконы. А недаром Великие говорили: «Информация — это власть», или как-то там еще, но суть от этого не меняется…

— Ну ладно, езжай.

Играманик снова кивнул и неуклюже взгромоздился на простую дорожную колесницу, на которой в качестве возничего возвышалась шкафообразная фигура одного из горгосцев. Эсмерея нахмурилась, она не очень-то любила, когда такая существенная часть ее планов перестает зависеть от нее самой, но делать было нечего. По ее планам Измененный должен был попасться в ее сети здесь, в Венетии, но ситуацию с атакой на Корпусные школы тоже нельзя было выпускать из-под контроля. Играманик должен был не только проследить за тем, чтобы все намеченные для атаки Корпусные школы были разорены, но и позаботиться, чтобы у нее появились новые источники информации. Более приближенные к Измененному по времени и своему статусу, чем тот же Амар Турин, обучители Корпусных школ подходили для этого практически идеально. По имеющимся в Ордене сведениям, Измененный подходил к комплектованию персонала Корпусных школ чрезвычайно серьезно. Он лично отбирал каждого обучителя, и каждый из них удостаивался личной беседы с ним.

Конечно, для допроса можно было воспользоваться обучителями одной из трех школ, расположенных в крупнейших городах Венетии. Но атака на ЭТИ школы должна была начаться несколько позже, после практически неизбежного нападения Корпуса на те государства, где школы УЖЕ подверглись разорению. Так было задумано для того, чтобы Венетия подверглась наименее сильному удару. А источники информации Эсмерее нужны были как можно скорее. Так что Играманик отправлялся в Хемт, чтобы организовать захват обучителей Корпусной школы, расположенной в столице Хемта, блистательном Фивнесе, и переправку их туда, где Эсмерея смогла бы побеседовать с ними со своей обычной обстоятельностью.

Эсмерея проводила взглядом колесницу и повернулась к неслышно подошедшему к ней центору. Тот вздрогнул. Он никак не ожидал, что Госпожа почует его приближение.

— Ну что, долго вы еще будете копаться? Центор нервно сглотнул:

— Никак нет, Госпожа, думаю, через полчаса можем трогаться.

— Отлично, я собираюсь добраться до Кира не позднее завтрашней полуночи…

— Полуночи? — переспросил центор с удивлением.

— Ну да, я не очень люблю, когда у людей возникают вопросы по поводу того, откуда приперлась такая толпа солдат, а главное, ЗАЧЕМ они приперлись. — Она улыбнулась, думая о чем-то своем, и добавила: — Впрочем, есть еще одна причина, по которой мне желательно прибыть именно в это время. Центор наморщил лоб:

— Но ворота… Эсмерея махнула рукой:

— А вот ворота меня не волнуют. Тот, к кому мы едем, живет за городскими стенами, в западном приделе. Так что полночь для нас — самое время. — Заметив некоторую растерянность на лице центора, она усмехнулась. — Не волнуйтесь, центор, на этот раз вам не придется отряжать людей закапывать труп хозяина. Впрочем, по поводу гостей я такого гарантировать не могу. — Сказав это, Эсмерея отвернулась от центора и пошла к своему дорожному шатру, подвешенному между двух верблюдов…

До окраин Кира караван добрался примерно в час после полуночи. Дорога выдалась спокойная, и, если бы не запрет Госпожи делать привал даже в самые жаркие часы, можно было бы сказать, что путешествие прошло приятно. Впрочем, если бы они остановились на отдых, то не успели бы ко времени.

Когда до смутно видневшегося в темноте скопища глинобитных заборов и тростниковых крыш осталось около полумили, Госпожа приказала каравану остановиться и подозвала к себе центора.

— Вот что, сначала поеду я. Отправьте со мной пару своих людей, они могут мне понадобиться, а потом покажут дорогу остальным. И еще: там, где мы будем, нет места для лошадей и верблюдов. Поэтому отрядите людей, пусть найдут стойла для животных и отгонят их туда. И предупредите их, пусть сделают это потише. Я не хочу, чтобы о нашем прибытии был извещен весь Кир.

Нужный дом оказался почти на самой окраине. Госпожа остановилась у калитки, окинула скептическим взглядом глинобитную ограду и повернулась к Сбагру, которого центор отправил вместе с ней.

— Вот что, десятник, сейчас вы переберетесь через ограду и спрячетесь где-нибудь неподалеку от двери в дом. Сдается мне, у нашего гостеприимного хозяина уже есть гости, причем такие, которых он не особо жаждет кому-то показывать. И потому он наверняка попытается избавиться от них ДО того, как я войду. Так что позаботьтесь, чтобы этого не произошло, но потихоньку, чтобы не насторожить нашего хозяина. Я хочу, чтобы этот козырь оставался у меня в рукаве до последнего момента…

Реакция на громкий стук, который методично производил второй солдат, оставшийся с Эсмереей, последовала не сразу. Сначала в доме что-то зашуршало, потом зажегся свет, и лишь после этого хлопнула входная дверь и за оградой послышались шаркающие шаги.

— Ну кто там еще? Не стучите, иду-иду. Всех соседей перебудите.

Калитка открылась с легким скрипом, показывающим, что хозяин иногда тратится на масло для смазки петель, и перед Эсмереей выросла странная фигура. Человек, долговязый и худой как палка, держал в одной руке масляную лампу, а другой поддерживал обтрепанную шаль, накинутую поверх длинной, до пят, ночной рубашки, когда-то сшитой, наверное, из белоснежного полотна.

Солдат шагнул вперед, отпихнув его в сторону, и настороженно оглядел двор. Человек тихо ахнул:

— Золотоплечий…

Эсмерея усмехнулась. Что ж, она оказалась права. Эсмерея сделала шаг вперед, движением ладони приказав солдату отойти на несколько шагов, и произнесла:

— Рада видеть вас в добром здравии, Старший Посвященный Облион.

Человек вздрогнул и отшатнулся.

— Нет… я не… кто вы такая? Эсмерея с усмешкой пожала плечами:

— Вы считаете, что эти вопросы нужно обсуждать здесь, на улице, у открытой калитки?

Хозяин дома опомнился:

— Нет… то есть, конечно, пройдемте в дом.

Когда за ними затворилась укрепленная бронзовыми полосами входная дверь, на которую, судя по ее толщине и конструкции, возлагалась задача, сходная с той, которую несут крепостные ворота, Эсмерея окинула взглядом внутреннее убранство комнаты. Предметы, которые находились здесь, были отнюдь не характерны для обитателей подобных домов на этой окраине Кира. Полка со свитками, несколько сундуков, покрытых явно тамесской резьбой и закрытых на массивные штырьковые замки, низкое, широкое ложе, укрытое медвежьими шкурами, вместо ковра с подушками на полу — все это указывало на то, что хозяин этого жилища обладает несколько иными вкусами, чем исконные уроженцы Венетии.

— Что ж, Посвященный, вижу, свое жилище вы обставили в соответствии со своими вкусами. — Эсмерея сделала шаг вперед и, прикоснувшись пальцами к изящному семисвечнику, спросила невинным тоном:

— Такие светильники были популярны на Острове, да, Облион? Хозяин жилища несколько мгновений сверлил ее напряженным взглядом, затем, поняв, что отнекиваться смысла не имеет, как-то обмяк и, отводя глаза в сторону, пробормотал:

— О Творец, как давно я не слышал этого названия… — И вдруг выпрямился как пружина: — Откуда вы обо мне узнали?

Эсмерея усмехнулась:

— Это было не так уж сложно. В предпоследний день своего существования Старший Посвященный Гнерг был ОЧЕНЬ откровенен со мной.

— Вы… убили Гнерга?

Эсмерея небрежным жестом выудила томг из выреза платья и пояснила:

— Он оказался опасно невоздержанным на язык. Впрочем, вы, как видите, тоже оказались жертвой этого его недостатка.

Хозяин жилища поник головой, но лишь на миг — ему удалось взять себя в руки.

— Что вам от меня надо? — сердито спросил он. Эсмерея пожала плечами:

— В принципе то же, что и от всех, с кем я встречаюсь последнее время. — Она приблизила свое лицо к лицу собеседника и, пристально глядя ему в глаза, тихо произнесла: — Я интересуюсь Измененным.

Хозяин жилища скрипнул зубами:

— О Творец, ОН настиг меня и здесь!

Эсмерея понимающе кивнула. Она и сама была потрясена, когда узнала, что один из коренных обитателей Острова остался в живых. Естественно, что он ненавидел Измененного, который лишил его всего, что он имел и на что рассчитывал в будущем. Гнерг узнал о его существовании совершенно случайно. Когда-то давно, когда он был еще Младшим Посвященным, старый Хранитель отправил его на Остров взять там и привезти в Скалу какой-то магический артефакт, который нельзя было доверять чужим рукам. Гнерг и сам не знал, что он привез, поскольку тот предмет был упакован в ларец из толстой кожи, запертый на столь популярный на Острове горгосский штырьковый замок. Каково же было его удивление, когда уже после гибели Острова он увидел на базаре Кира человека, который вручил ему когда-то этот самый ларец. Он проследил за ним, а затем нагрянул к нему домой. Состоялся полезный для обеих сторон разговор. Гнерг дал Облиону немного денег, а взамен получил от него кое-какие вещи, которые пока еще были практически бесполезны, но потом, после возрождения Творца, могли дать их хозяину очень существенные козыри. Эсмерея оказалась права в оценке ситуации внутри Ордена. Все Старшие Посвященные, в том числе даже такой придурок, как Гнерг, спали и видели, как бы скинуть Хранителя Эхимея с места, которое, как все они считали, он занял незаконно.

Облион поднял голову и посмотрел на Эсмерею. На его лице не было ни намека на испуг или растерянность.

— Итак, что вам от меня надо? — Он усмехнулся. — КРОМЕ информации об Измененном.

Эсмерея покачала головой. Этот Посвященный произвел на нее впечатление. Несмотря на непрезентабельный внешний вид, он совсем не походил на тех тупиц и лизоблюдов, которые составляли основную массу постоянного населения Скалы. Впрочем, это было вполне объяснимо. Скала всегда была неким захолустьем, практически не имеющим связей с внешним миром, этаким тайным уголком, запасным командным пунктом. А такие уголки очень часто становятся местом ссылки различных серых личностей, не сумевших добиться ничего существенного, но и не замеченных ни в чем предосудительном, либо людей надломленных, уставших от постоянной гонки за властью и влиянием, каковой была жизнь в основных центрах Ордена. А Остров снимал сливки. Туда стремились все, кто был умен и честолюбив. Ибо Остров всегда был средоточием власти и могущества.

— Знаете, уважаемый Облион, сначала я думала поступить с вами так, как поступила с этим уродом Гнергом. Выжать как лимон и выбросить, чтобы вы не путались под ногами, но теперь… — Эсмерея задумчиво покачала головой. — Пожалуй, я не прочь заключить с вами некое соглашение. Если меня удовлетворят ваши старания, я готова обеспечить вам необходимый… статус, который позволит вам обустроить свою жизнь в соответствии с вашими вкусами.

Облион замер на миг, затем вкрадчиво произнес:

— А вы обладаете подобными полномочиями?

Эсмерея усмехнулась и провела себя по груди, на которой покоился томг.

— Пока — да, и в наших с вами интересах сделать так, чтобы это ПОКА продлилось как можно дольше. Ну а в знак того, что мое отношение к вам действительно изменилось, я сделаю вот что. — С этими слова она повернулась и, приоткрыв дверь, крикнула наружу:

— Сбагр, отпусти… пусть идет сюда.

Дверь распахнулась, и на пороге появилась молоденькая девушка, почти ребенок. На руках она держала кулек, из которого слышался приглушенный несколькими слоями материи детский плач.

Облион побледнел.

— Не пугайтесь, — успокоительным тоном сказала Эсмерея. — Об ЭТОМ не известно никому. Просто голод очень обостряет память, а Гнерг обладал достаточно острым взором, чтобы заметить некоторые детали, но совершенно недостаточными аналитическими способностями, чтобы сделать правильный вывод. К тому же он решил, что вот это, — Эсмерея показала на несколько заскорузлых полых деревянных трубок с отверстием в боку, — один из артефактов, вывезенных вами с Острова. А я видела, как женщины в оазисах подкладывают такие своим младенцам-мальчикам, чтобы их пеленки не так сильно намокали.

Облион с натугой кивнул.

— Как умер Гнерг? — внезапно спросил он. Эсмерея усмехнулась:

— От заворота кишок. Я две луны не давала ему пищи, а когда он наконец дорвался до еды, то съел столько, что его кишечник не выдержал. — Она лицемерно вздохнула и тоном, который не оставлял сомнений в том, что никакого огорчения она не испытывает, добавила: — Я его предупреждала, что не стоит так набрасываться на еду, но он был такой непослушный…

Облион хмыкнул и отвернулся.

На следующий день Эсмерея, ставшая в этом доме, как и везде, где она останавливалась на более или менее длительный срок, полновластной хозяйкой, пригласила Посвященного Облиона на обед.

Обед начался в молчании. Облион не питал никаких иллюзий по поводу обещанного Эсмереей соглашения и демонстрируемого благожелательного отношения. Он неплохо изучил такую породу людей. На Острове их было предостаточно. И пусть ТАМ они предпочитали обходиться без убийств, их сущность от этого не менялась. Просто все понимали: если при игре на таком замкнутом пространстве, как Остров, допустить возможность физического устранения соперника, сразу же начнется такая резня, что Остров быстро обезлюдеет. Да и то, что Эсмерея ночью демонстративно отпустила его женщину и ребенка, тоже ровным счетом ничего не значило. Он был уверен, что она проследила, где они скрываются, и может в любой момент вернуть их обратно. Или переправить в любое другое место, которое будет ей угодно. Этот жест скорее имел целью дать ему понять: «Я знаю твое слабое место». Поэтому Облион был подчеркнуто вежлив, предупредителен и с готовностью внимал Госпоже.

К тому времени, когда подали десерт, Эсмерея изложила весь свой план действий на ближайшее будущее. Наконец она замолчала. Облион некоторое время сидел, обдумывая услышанное, поднял свой стакан, отпил глоток вина, поставил его обратно на столик и повернулся к Эсмерее.

— Да… раньше с этим было легче. Раньше Орден имел очень густую сеть наблюдателей, да и проблемы со связью практически не существовало. Места власти располагались не дальше чем в одном дне пути друг от друга по всей Ооконе. — Он замолчал и наморщил лоб. — Впрочем, кое с чем я, как мне кажется, смогу вам помочь. — С этими словами он поднялся, подошел к одному из своих сундуков и, открыв замок, осторожно извлек из него два небольших туго набитых мешочка. Эсмерея подозрительно на них посмотрела:

— Что это? Облион хмыкнул:

— Мы называли это «смертельным дыханием». И вот что я предлагаю сделать…

Эсмерея слушала объяснения Посвященного и мысленно хвалила себя. О да, Скала не обладала и десятой частью тех технологий, которые использовали люди Острова, а она получила в руки то, что осталось, да еще и человека, который умеет все это использовать. И это означало, что сегодня нет в Ооконе человека более могущественного, чем она. Что бы там ни думал о себе Хранитель Эхимей.

Капитан Арамий болтался по морям уже добрых два десятка лет. Он был невысок, жилист, продублен морской водой, дочерна прожарен на солнце, и лишь седые нити, кое-где серебрившиеся в его по венетскому обычаю тщательно ухоженной, завитой и умащенной благовониями бороде, намекали на то, что капитан уже не так молод, как можно подумать. В Кире и Арнаме, самых богатых и крупных портах западного побережья, было немало хороших капитанов, но все, от самого богатого купца и до последнего грузчика-улая, знали, что Арамий — лучший. Купцы, которые доверяли ему свои товары, могли не тратиться на покупку страховки Корпуса. За те двадцать лет, что Арамий провел на палубе своей акки, он еще ни разу не терял товар. Он всегда успевал вовремя укрыться в порту перед началом шторма, первым замечал пиратов, будь то лихие ребята из недалекого Ллира или с островов, а то и ситаккцы. И даже когда несколько капитанов из Арнама, сговорившись, специально наняли известного пиратского вожака Тримания, чтобы тот положил конец череде удач Арамия, это казавшееся абсолютно беспроигрышным дело к удивлению всех закончилось совсем не так, как ожидалось. Триманий, к изумлению всех, кто был в курсе этой истории, в назначенное время не смог отыскать акку Арамия. И это при том, что Арамий шел обычным, сотни раз хоженным маршрутом в соседний недалекий Арнам. Вернее, ДОЛЖЕН БЫЛ идти. После двух суток безрезультатного ожидания Триманий взбесился и начал потрошить всех подряд. Он успел взять на меч двоих кирцев, перевозивших шерстяные ткани, тамесианца с грузом меди, а потом нарвался на ситаккскую двойку и получил удар двойным ситаккским топором по башке. Так что недоброжелатели Арамия благополучно потеряли деньги. Подобная удачливость была чем-то из ряда вон выходящим. Поэтому среди моряков по поводу Арамия ходило множество слухов один невероятнее другого. Например, поговаривали, будто Арамий в молодости «покрыл» морскую нумру, полуженщину-полурыбу, богиню прибрежных вод. И той так понравился «прибор» молодого моряка, а также то, как он им сработал, что она подарила ему сукар, камень, отводящий глаза. Поэтому, мол, стоит только Арамию захотеть, его тут же перестают видеть пираты, а также шторма, ураганы, рифы и все, кто мог бы причинить ему вред. Другие утверждали, что это чепуха, а все дело в том, что в киль Арамиевой акки заделан кусочек настоящего дерева итумар, одного из тех, что растут на дне, в саду самого Верховного морского владыки. И потому ничто на море не может причинить его кораблю никакого вреда. Слуги Морского владыки тут же ополчаются на любого, кто пытается это сделать. Как оно было на самом деле, никто не знал, но зато всем было известно, что Арамий берет за свои услуги ту цену, которую считает достойной своей репутации, и все равно не испытывает недостатка в желающих ими воспользоваться. Вот почему, когда в таверне «Акульи зубья», считающейся лучшей таверной Кира, появился хорошо одетый человек, чей золоченый ошейник, однако, выдавал в нем раба (и это самым лучшим образом указывало на богатство его владельца, поскольку кто еще станет одевать раба в хорошую одежду, кроме обладателя сундуков, набитых деньгами), никого не удивил его вопрос, как ему найти капитана Арамия. Хозяин таверны быстро оценил и одежду раба-посыльного, и его юношескую тонкость и красоту, и хорошие манеры, намекающие на то, что этот раб скорее всего принадлежал когда-то к высшим слоям, а сейчас, вполне возможно, тешит не только самолюбие, но и похоть своего владельца, и решил, что такой заказчик стоит того, чтобы побеспокоить сон великого Арамия, хозяина морской удачи. Окинув раба барственным взглядом, он молча кивнул (вот еще, тратить слова на какого-то раба) и, оставив стойку на сына, поднялся по лестнице на второй этаж.

К счастью, капитан Арамий уже встал и занимался туалетом. Он был большим модником и тщательно следил за собой, не упуская случая, находясь на берегу, лишний раз совершить необходимые косметические процедуры. Так что когда пришел хозяин таверны, рабыня, присматривавшая за комнатами, как раз умащивала тело дорогого гостя лучшим оливковым маслом и благовониями, кувшинчики с которыми хозяин самолично принес в его номер не далее как вчера вечером.

— Да возвеличится Фанер, желаю тебе доброго дня, уважаемый Арамий, — громогласно приветствовал гостя хозяин. — Хорошо ли почивал и нет ли какого недовольства?

Гость любил вежливое, приятственное обхождение, и хозяин, не желая лишаться такого клиента, всячески потакал ему в этой слабости. Ну еще бы, чуть ли не половина самых денежных клиентов выбирала его таверну по причинам, так или иначе связанным с тем, что в дни, когда знаменитый капитан Арамий находился в Кире, проще всего отыскать его было именно в таверне «Акульи зубья». Один приезжал сюда в надежде нанять капитана, другому не терпелось взглянуть хотя бы одним глазком на славного моряка, а некоторым достаточно было просто провести ночь в его комнате, когда капитан был в плавании, а потом хвастать в кругу друзей, что спал в комнате «самого Арамия».

— Благодарение Фанеру и морским нумрам, ночи в твоей таверне всегда услаждают мое тело и разум, уважаемый. Так же, как, впрочем, мои дни — ваш кошелек, — с улыбкой ответил капитан. Он кивнул служанке, и та, торопливо накинув на спину капитана пушистое полотенце, выскользнула из комнаты. — Садитесь, уважаемый. Что привело вас ко мне в столь прибыльное время?

Хозяин таверны грузно опустился на скамью и, коротко хохотнув (дабы показать Арамию, что оценил его шутку насчет прибыли), приступил к делу:

— Дело в том, уважаемый капитан Арамий, что внизу, в зале, вас ожидает раб.

Капитан пошевелился и, повернув голову, уставился на хозяина таверны. В принципе среди знати была довольно распространена привычка — посылать раба с приглашением прийти и переговорить по поводу взаимовыгодного предложения, но Арамий был настолько известен, что самые высокопоставленные особы довольно часто прибывали к нему лично. И хозяину таверны было об этом известно.

— Я никогда не видел этого раба в Кире, однако он одет в новую шерстяную накидку с рисунком, который делают в мастерских Ллира, на нем дорогая колама, а его ошейник вызолочен. — Хозяин сделал многозначительную паузу и продолжил вкрадчивым голосом: — Я думаю, что пославший его никогда не видел дна своих сундуков с деньгами и может предложить великому капитану Арамию достойную цену.

Капитан некоторое время лежал, задумчиво глядя на пару массивных масляных ламп, стоящих в изголовье его кровати (эти лампы были лишним подтверждением тому, насколько хозяин таверны ценил своего гостя, ибо во всех остальных комнатах этого этажа было только по одной лампе, а гости попроще из нижних комнат довольствовались сальными свечами), потом решительно откинул полотенце и сел.

— Хорошо, уважаемый, я сейчас спущусь.

Хозяин с облегчением вздохнул. Наниматели находили капитана Арамия и в порту, и на улице, во время прогулок по городу, и во многих других местах, но, если сделка заключалась в таверне «Акульи зубья» либо хозяин таверны тем или иным образом участвовал в ее заключении, капитан аккуратно выплачивал ему не менее пяти золотых. А один раз, когда заключенная сделка оказалась чрезвычайно выгодной для капитана, тот отсыпал ему от своих щедрот целых пятнадцать монет. И с того дня хозяин мечтал превзойти эту сумму.

Арамий появился в зале спустя полчаса. Его борода была, как обычно, тщательно расчесана, завита и подкрашена хной. Раб, к этому моменту уже изъелозивший всю лавку, на которую его усадил хозяин таверны, тут же вскочил и бросился было к капитану, но, натолкнувшись на его равнодушно-презрительный взгляд, покраснел и застыл на месте. Хозяин расплылся в улыбке. Похоже, мальчик попал в рабы совсем недавно и еще не успел привыкнуть к своему положению. А его хозяин — большой оригинал. Отпускать новообращенного раба в город одного, без надсмотрщика… впрочем, возможно, его первые предположения верны и у этого раба особые отношения с хозяином. Если это так, то и одежда, и манеры, и золоченый ошейник — все это находит свое объяснение. Почему бы не побаловать любимую игрушку?

Арамий степенно уселся на свое место, которое во время его пребывания в «Акульих зубьях» хозяин никому не разрешал занимать, и, отхлебнув из услужливо поднесенной хозяином кружки горячего лакао, соизволил наконец посмотреть на переминавшегося с ноги на ногу раба:

— О чем тебя просили мне сообщить?

Раб еще пуще покраснел и заговорил срывающимся голосом:

— Вы — капитан Арамий, не так ли?

Капитан не удостоил раба ответом, отхлебнул лакао и слегка нахмурился. Хозяин сочувственно качнул головой и зло зыркнул на раба. Вот идиот, ну разве так раб должен разговаривать с самим капитаном Арамием? Этак он может оскорбить капитана, и тот вообще откажется разговаривать с его хозяином. И тогда плакали денежки. Между тем раб заговорил снова:

— Моя хозяйка велела передать, что она ждет вас сегодня к полудню, чтобы побеседовать о предложении, которое, как она надеется, покажется вам достаточно выгодным, чтобы его принять.

Арамий нахмурился еще больше, а трактирщик зло скрипнул зубами. Нет, ну что за идиот? Он ведет себя так, будто он не раб, а свободный человек. А раб все говорил:

— А в благодарность за беспокойство она велела передать вам вот этот кошель. Причем он останется у вас, даже если вы решите отклонить предложение моей хозяйки. — Раб положил на стол кожаный кошель размером с пару кулаков хозяина. Хозяин замер. Если даже там медь, то сумма вознаграждения всего лишь за короткую пешую прогулку весьма неплохая, а уж если серебро… Арамий сделал еще один глоток, небрежно взглянул на кошель, протянул руку и дернул завязку. В следующий момент оловянная тарелка, которую хозяин протирал, выскользнула у него из рук и со звоном ударилась о стойку. Но хозяин этого не заметил. В кошеле было золото…

Ровно в полдень капитан Арамий остановился у невысокой глинобитной ограды, над которой шелестели слегка увядшими от жары листьями две шелковицы. Указанный дом находился на западной окраине Кира, там, где обычно селились купцы и караванщики, торговавшие с Великой пустыней. Впрочем, те, кто торговал с пустыней, селились не только там. Ни один из тех, чьи утопавшие в мягкой зелени садов и звоне искусственных водопадов дома образовывали Зеленый придел, охватывавший город с юга, не смог бы достигнуть своего нынешнего величия и богатства, если бы пренебрегал Великой пустыней. Все дело было в том, что ни один из них не ограничивал себя ТОЛЬКО ЕЮ. А тем, кто селился на западной окраине, не удалось или недостало удачи подняться так высоко, как обитателям Зеленого придела, и они довольствовались лишь пустыней. Арамий окинул взглядом пыльный проулок и поежился. Вопреки слухам, его удачливость не имела ничего общего с мифическими подарками нумры или Верховного морского владыки. Просто Арамий обладал потрясающим чутьем. А также умом, отвагой и осторожностью, смешанными в чрезвычайно удачной пропорции. В тот едва не ставший для него роковым день он узнал о Тримании совершенно случайно. Зашел к знакомому маклеру поставить пару золотых на бега в честь Дня стрижки и услышал, как один из клиентов ставит двадцать золотых на то, что известный пират Триманий прижмет к ногтю молодого, но уже известного не менее, чем он, капитана Арамия еще до Дня стрижки (и каких только ставок не принимали маклеры). Арамий не стал делать ставку и тихонько ушел. У него достало ума не отказываться от груза, осторожности — не переть напролом, надеясь каким-то чудом проскочить мимо Тримания (тот ждал его в самом узком месте рифового барьера, у скалы под названием Глотка), и отваги — провести корабль через полосу рифов миль за двадцать до Глотки, где, как считалось, пройти через рифы совершенно невозможно. Но Арамий плавал с пяти лет, и покойный отец, у которого отвага все-таки чуть перевешивала осторожность, в свое время показал ему несколько мест, где, при удачной волне, можно было рискнуть и проскочить полосу рифов. Так что Триманий благополучно лишился головы, а репутация Арамия упрочилась настолько, что никто больше не отваживался проделывать с ним подобные шутки. И сегодня его чутье прямо-таки вопило о том, что задание, которое ему собираются предложить, чревато смертельной опасностью. Но это же чутье с еще большим усердием подсказывало ему, что отказаться от него — значит обречь себя на еще большую опасность. Поэтому Арамий, промучившись полдня, затянул на кошеле с золотом тонкий шнурок и, передав его на хранение хозяину таверны (еще не хватало шляться по улочкам Кира с ТАКОЙ суммой), оделся в свою самую лучшую одежду и, вручив свою судьбу в руки Фанера — отца овец и Верховного морского владыки, коим не раз приносил обильные жертвы, двинулся по указанному адресу.

Калитку ему отворил тот же самый раб. Окинув капитана строгим взглядом (отчего рука Арамия сама собой потянулась к висящей у пояса плетке, предназначенной для того, чтобы отгонять бродячих псов), он поймал его взгляд и, опомнившись, спрятал дерзкие глаза за вежливым поклоном:

— Проходите, уважаемый капитан, Госпожа вас ждет.

Но на этом неожиданности не кончились. Когда Арамий, низко склонив голову, преодолел низкий проем калитки и оказался внутри дворика, его рука чуть не дернулась к висящему на поясе бронзовому кортику. Небольшой двор был забит людьми, причем людьми необычными. Капитан готов был поклясться, что все они — горгосцы, а тяжелые бронзовые мечи, с которыми они не расставались даже здесь, во дворе, недвусмысленно указывали на то, что они — воины. С тех пор как Великий Грон поверг ниц Горгос, капитан Арамий ни разу не встречал сразу столько горгосских воинов. Причем, судя по их жестким, обветренным лицам и мощным шеям, это были опытные ветераны, которые после гибели Горгоса так и не сложили оружия. Капитан Арамий вздрогнул. О боги, в какую же неприятность он вляпался? Ни в Кире, ни в его окрестностях не было ничего такого, что требовало бы присутствия такого количества закаленных ветеранов. С таким числом опытных солдат решительный человек мог бы запросто захватить город. То есть если бы эти солдаты подошли к городским стенам, на которых выстроилось бы готовое к бою городское ополчение и отряды стражи, то у них ничего бы не вышло. Для правильного штурма их было явно недостаточно. Но они уже находились в городе. И городская стража ни о чем не подозревала. А судя по размеру и содержимому кошеля, главе этих солдат решительности было не занимать. Впрочем, вряд ли его пригласили для участия в чем-то подобном — для того чтобы захватить город, помощи Арамия совершенно не требовалось.

— Госпожа ждет… — Голос молодого раба вывел капитана из состояния временного столбняка. Арамий сумрачно кивнул и двинулся к двери дома.

Госпожа ожидала его в центральной зале, у бассейна. Наличие и размеры бассейна в доме показывали, что, несмотря на непрезентабельный район, владельцы этого дома были достаточно состоятельны, чтобы каждый день покупать не меньше чем по три дюжины бурдюков с пресной водой. Впрочем, здесь, в Кире, цена бурдюка была еще довольно приемлемой. То ли дело в Арнаме, куда воду доставляли из горных ручьев, а до ближайшего из них было почти три часа ходу.

Арамий вошел и остановился, ожидая, пока глаза привыкнут к полутьме внутренних помещений. И в этот момент ему ударил в ноздри запах, очень необычный запах. Он, несомненно, принадлежал женщине, вернее, самке. Потому что простое существо второго сорта, именуемое женщиной, пахнет не так. От женщины исходит множество запахов, и не все из них неприятны, но такого… Арамий почувствовал, как ноздри его хищно раздулись, а чресла буквально вздернулись, проверяя на прочность набедренную повязку. Сходя на берег, капитан время от времени посещал шлюх. И среди них попалось несколько таких, которые сумели доставить ему столько удовольствия, что он, человек не скупой, счел необходимым сверх оплаты преподнести еще и дорогой подарок. И вот теперь он чувствовал, что все, испытанное им прежде, не идет ни в какое сравнение с тем, что он может получить у женщины, находящейся в этом доме. Наверное, нечто подобное ощущает пес, когда становится на след течной суки. О боги, куда он попал?

— Капитан Арамий? Я рада вас видеть, уважаемый. Прошу вас, садитесь.

Тон, которым были произнесены эти слова, был сух и деловит, но голос… голос заставлял забыть обо всем.

Арамий, глаза которого уже привыкли к полутьме, сделал три шага вперед и опустился на валик, аккуратно уложенный на ковре рядом с низким дастарханом. Напротив него, уютно расположившись между подушками, возлежала… гурия. О нет, она не была вульгарно обнажена. Напротив, ее тело, от кончика носа и до ступней было укутано в свободные шелковые накидки, которые, однако, скорее дразнили, чем скрывали.

— Угощайтесь… мне сообщили, что вы неравнодушны к сахарным орехам, и я постаралась вам угодить.

Арамий послушно взял с широкого блюда горсть орехов, обжаренных в топленом сахаре, и захрустел ими, изо всех сил стараясь отвлечься от мыслей, которые назойливо лезли ему в голову.

Лежащая перед ним госпожа чуть изменила положение ног, отчего ее холеная, ухоженная ступня на мгновение попала в полосу света, льющегося из отверстия в крыше, и блеснула ярко-алыми ноготками. Арамий чуть не поперхнулся.

— Вот вино из Ллира, а если вы предпочитаете северный урожай, то вон в том кувшине неплохое дожирское. — Это было сказано вежливым, любезным тоном, как и положено в легкой застольной беседе, предваряющей серьезный разговор. — О вас ходят настоящие легенды, уважаемый капитан, не могли бы вы рассказать о ваших путешествиях?

Спустя полтора часа, когда капитан покинул наконец этот дом, его хитон и коламу можно было выжимать. Нет, в доме было прохладно, но вот Госпожа (он и сам не заметил, как начал мысленно произносить это слово с большой буквы)… Более всего его угнетала мысль, что она не сделала ему ни единого намека, в ее поведении не было ни малейшей двусмысленности. Но он чувствовал, что ради того, чтобы завоевать эту женщину, он готов на все. Готов отказаться от любых контрактов и торчать все лето на голом и пустынном острове, ожидая сигнала от каких-то неведомых караульщиков.

Когда фигура капитана, чья спина выражала высшую степень ошеломленности, скрылась за поворотом улицы, Эсмерея отошла от узкого окна и, бросив удовлетворенный взгляд на свое отражение в зеркале, хлопнула в ладоши… Раб появился только после третьего хлопка. Он остановился на пороге и уставил на нее обвиняющий взгляд.

— Ты опять жгла супрему.

Эсмерея молча подошла к юноше и положила головку ему на грудь. Тот попытался было отшатнуться, но… остался на месте. Эсмерее было слышно, как часто бьется его сердце. Она подняла лицо и заглянула ему в глаза.

— Глупый… ну сколько можно тебе объяснять?

— А что объяснять? — запальчиво воскликнул юноша. — Почему нельзя было просто предложить ему денег? Зачем тебе понадобилось возбуждать его, одеваться вот так…

— Для ЭТОГО капитана денег мало. Он — лучший. И денег у него хватает. А мне нужны именно лучшие. И поэтому я воспользовалась тем, чему меня учили. Но, как видишь, я ограничилась только одеждой и гранулами супремы. — Она хихикнула. — И для него этого оказалось достаточно. Ну же, перестань дуться, ты же знаешь, что мое сердце принадлежит только тебе.

Юноша горестно вздохнул, поднял руки и обнял ее.

— Прости, но мне стало казаться, что ты играешь со мной. Так же, как со всеми остальными.

Эсмерея ласково рассмеялась:

— Вот глупый, разве я пыталась завлечь тебя ЭТИМ, разве, когда ты приходил ко мне, ты чувствовал запах супремы, разве я обнажалась перед тобой в танце, как перед тем купцом из Панчандаркама, который вывез нас из города? — и тут же сама ответила: — Нет. Я просто полюбила тебя. Так полюбила, что ты не смог не ответить на мою любовь.

Когда за рабом закрылась дверь, Эсмерея мгновенно стерла с лица влюбленное выражение и нахмурилась. Эта глупая ревность, которая раньше только забавляла ее, теперь начала раздражать. Пожалуй, надо потихоньку прекращать игру. Но сначала следует продумать, как извлечь из этой ситуации максимальную пользу. Что выгоднее — передать новоиспеченному Властителю Манджа голову его родственника, которого он так долго искал, или, наоборот, тихо спрятать обезображенное (на случай, если кто-нибудь раскопает тайную могилу) тело. Тем самым она заставит излишне самоуверенного Властителя еще долгое время опасаться возможного появления претендента на трон. Впрочем, об этом можно подумать и завтра.

Толла стояла, закутавшись в теплую накидку, и смотрела вдаль. Внизу, на берегу раскинувшейся под ее ногами небольшой бухты лежала, подпертая с обоих боков жердями, «Росомаха». Между ней и домиком Тамора-изгнанника сновали люди. Они шустро сбегали по мосткам с правого борта судна и рысью неслись к домику и чуть дальше, к сараям, где лежали наваленные грудами тюки, мешки, большие кувшины, очевидно, с водой и вином (просто удивительно, сколько всего совершенно ненужного для тихой одинокой жизни хранилось, оказывается, в Таморовых сараях), и уже заметно медленнее, отягощенные грузом, шли обратно. И снова бежали к домику…

Лето пролетело как во сне. Грон все время был рядом. Он не мотался, как в прошлые годы, по разным гарнизонам и городам, проводя во дворце не дольше четверти. За более чем четыре луны он лишь один раз съездил в Сомрой, причем отсутствовал дома всего две четверти, ну и еще раз десять вместе с Франком навестил Тамора. Но это можно и не считать — такие поездки отнимали день, два, не больше. Так что Толла уже стала забывать тяжелый разговор со Слуем. Тем более что с того дня он как-то не попадался ей на глаза. Целых четыре луны…

Когда на ее плечи осторожно опустились руки мужа, Толла откинула голову назад и, коснувшись его лица затылком, смежила веки. Несколько мгновений они стояли, наслаждаясь близостью друг друга, вдыхая запах, чистый и свежий — у нее и терпкий, чуть отдающий мускусом и солью, — у него. Толла тихо произнесла:

— Это несправедливо…

Руки Грона сжали ее чуть крепче.

— За счастье надо платить, малыш, — сказал он также тихо. — И недолгая разлука — не слишком высокая цена по сравнению с той, какую, возможно, пришлось уплатить, если б я остался.

— Я понимаю… но все равно это несправедливо. Вокруг нас так много сильных, умных, жестоких и молодых… почему опять ты?

Грон вздохнул:

— Я — намного опытнее и потому могу действовать эффективнее. Не забудь — я занимаюсь этим уже вторую жизнь. И ТАМ мои противники были гораздо сильнее и опаснее Ордена.

Толла вздохнула:

— Да, понимаю… Знаешь, последнее время я часто чувствую себя старухой, которая видит людей насквозь, знает все их тайные мысли. Ведь и не сосчитать, сколько их припадало к подножию моего трона с жалобами, просьбами и мольбами о помощи, зачастую фальшивыми, скрывавшими на самом деле алчность и жестокость. Но рядом с тобой я кажусь себе все той же молоденькой девчонкой, которую ты взял на камнях дровяного двора храма богов-близнецов Тамариса… — Толла запнулась, всхлипнула и еле слышно, жалобным голосом проговорила: — Не оставляй меня, пожалуйста! Вернись ко мне!

Грон нежно развернул ее к себе и, сняв поцелуями слезинки с век, шутливо поморщился:

— Ну вот, соль развела, моря тебе мало? И вообще, откуда такие мысли? Я что, первый раз ухожу? Тем более сейчас… Это всего лишь небольшая морская прогулка. Не пройдет и трех лун, как я опять проберусь в твою спальню, когда ты меньше всего будешь меня ждать, и, клянусь богами, на этот раз твое старое ложе не выдержит моего напора. Так и знай!

Но Толла не приняла его тона, она снова всхлипнула и отчаянно помотала головой.

— Нет, муж мой, Я ВИЖУ, ты оставляешь меня надолго. Твой путь уведет дальше, чем ты ожидаешь. И боги сделают все, чтобы НАВСЕГДА оторвать тебя от меня. Но я знаю, ты умеешь заставлять богов повиноваться своей воле. Так что я буду ждать…

В этот момент снизу послышался скрип и дружный рев десятков мужских глоток:

— Опа-на! Опа-на! Опа-на!

«Росомаха» дрогнула и, скрежеща днищем по гальке, начала медленно сползать в воду.

— Опа-на! Опа-на!

Вот уже всплыла корма, и длинный, изящный корпус с двумя рядами весел повело немного в сторону. Однако те, что сталкивали корабль, были опытными моряками. Они поднавалились, отчего выкрики стали натужнее, корабль выровнялся и пошел по уже проторенной килем колее.

— Опа-на! Опа-на!

Толла выпрямилась и, легонько оттолкнув Грона, гордо вскинула голову:

— Тебе пора, муж мой. Твой корабль уже качает волна, а те минуты, что ты еще можешь подарить мне, ничего не изменят.

Грон кивнул, еще раз крепко сжал жену в объятиях и пошел вниз, к своему кораблю. А Толла застыла неподвижно, высоко держа голову, чтобы не дать слезам скатиться по щекам.

Через несколько минут над бухтой гулко разнесся выкрик Тамора и два ряда новых кипарисовых весел с плеском ударились о тугую гладь залива. Толла опустила голову. Все ее старания были напрасны. Слезы потоком побежали вниз, прочертив на щеках блестящие дорожки. Неслышно подошедшая сзади Беллона ласково полуобняла ее и прошептала на ухо:

— Ну перестань, подруга, разве впервые Грон уходит за горизонт? Он же всегда возвращается. Вспомни, как говорят в Корпусе: «Грон всегда приходит вовремя».

Толла резко мотнула головой и, каким-то вдовьим жестом (от которого у Беллоны защемило сердце) накинув на голову тонкий венетский платок, расцвеченный алыми квадратными спиралями по краю, негромко проговорила:

— Он ушел, Беллона, ушел навсегда. Возможно, он придет вовремя туда, где будет решаться — жить или умереть нашему миру, но это его последний поход…

Она резко повернулась и, не дожидаясь, пока корабль выйдет из бухты и скроется за восточным мысом, пошла к колеснице. Эта часть жизни для нее кончилась. Надо учиться жить без Грона…

«Росомаха» ходко шла на юг. Тамор, вновь почувствовав босыми ступнями палубу, был в приподнятом настроении. Его зычный голос метался над палубой и трепетал в парусах. Кипарисовые весла, новые, но уже успевшие притереться к уключинам и ладоням гребцов за недолгий, всего в две четверти, переход от Герлена до Эллора, легко резали воду.

Грон стоял на передней штурмовой площадке и, привалившись плечом к вертикальной балясине «журавля» лобового штурмового трапа, смотрел на горизонт. Впередсмотрящий деликатно отошел к левому борту, дабы не мешать своему Командору размышлять. Сзади натужно заскрипела лестница. На корабле был только один человек, кроме него самого и Тамора, который мог заставить скрипеть так громко добрые дубовые ступени. Поэтому Грон, не оборачиваясь, негромко бросил через плечо:

— Решил составить мне компанию, Слуй?

Черный Капитан подошел и встал рядом, оглядывая морскую гладь из-под ладони.

— Тихо?

Этот вопрос не требовал ответа. Когда-то эти места кишмя кишели венетскими пиратами. Да и ситаккцы не брезговали заходить сюда на промысел. Не говоря уж о горгосских триерах, которые вообще чувствовали себя здесь хозяевами и делали все, что хотели. Но с тех пор как появились юркие униремы Корпуса, число тех, кто мешал морской торговле, изрядно поубавилось. Причем по всему Срединному морю, а не только в местах, столь близких от Эллора.

— И все-таки, почему именно Хемт? Грон пожал плечами:

— А почему бы и нет?

Слуй усмехнулся. Что ж, Великий Грон мог ограничиться и таким ответом. Тем более что кое-какие мысли на сей счет были и у самого Слуя. Грон, однако, не удовольствовался одной фразой, а, повернувшись к Черному Капитану, негромко спросил:

— Ну а какие предположения по этому поводу у тебя?

Слуй несколько мгновений молча смотрел на волны, наклонился вперед и, облокотившись на тяжелое резное ограждение передней штурмовой площадки (за те два десятка лет, что прошли после спуска на воду, «Росомаха» успела стать изрядной щеголихой), ответил:

— Предположения… их всегда много. Нас там ждут меньше всего? В Горгосе у них нет шансов особо развернуться, там очень популярен культ Защитника и Посланца — Слуй так произнес последние два слова, что, будь рядом кто-то третий, ему сразу стало бы ясно, что он имеет по поводу этого Защитника и Посланца свое мнение, несколько отличное от мнения Грона, недаром тот поморщился. — Ситакка и Тамарис, — продолжал Слуй, — слишком слабы, чтобы там имелись сколь-нибудь знающие фигуры. Венетия сегодня покрыта сетью Ордена почти как Горгос ТОГДА. И это значит, что мы рискуем запутаться в связях мелких и средних фигур и потерять темп. А в Хемте позиции Ордена никогда не были особенно сильны. Так что кроме всего прочего там наибольшие шансы на то, что цепочка до действительно крупной фигуры окажется самой короткой.

Грон кивнул и, немного помолчав, задумчиво добавил:

— ЕСЛИ они заранее не просчитали такую возможность.

Оба застыли в молчании, глядя на волны. В любой схватке, будь то обычная рукопашная или тонкая игра мастеров удара из-за угла, чаще всего выигрывает не тот, у кого больше сил и оружия, а тот, кто умеет играть минимальными силами, но с максимальной эффективностью. Тут главное — не ошибиться в оценке возможностей противника. Ибо СЛИШКОМ МАЛЫЕ силы будут разбиты прежде, чем успеют провести хотя бы толковую разведку боем. А если силы СЛИШКОМ ВЕЛИКИ, то это тоже знак того, что ты неправильно оценил возможности противника. И та часть его сил, для подавления которых ты вывел в точку удара излишек своих, находится сейчас где-то в другом месте и готова нанести внезапный удар. Впрочем, Грон и Слуй, планируя свои действия, опасались больше того, что силы, предназначенные для отражения первого удара по Корпусным школам, скорее недостаточны, чем того, что они избыточны. Последние бойцы из групп ветеранов, призванных заменить обслугу Корпусных школ, должны были прибыть на место уже четверть назад. Заброска групп осуществлялась самыми разными способами — и морскими судами, и сухопутными купеческими караванами. Где-то это делалось скрытно, где-то приурочивалось к плановой замене. Причем в группах прикрытия были не только бойцы, замаскированные под обслугу. Некоторые из бойцов должны были замаскироваться под местных бродяг-дервишей, каковых, например, по дорогам Венетии шлялось неимоверное количество, и прибиться к школам в самый последний момент. А часть вообще не должна была появляться в школах, устроившись в качестве рабочих, грузчиков или слуг в каких-нибудь близлежащих мастерских. Группа прикрытия каждой из Корпусных школ должна была состоять из двенадцати — двадцати опытных бойцов. И их было вполне достаточно. ЕСЛИ они правильно просчитали силы и направление первого удара…

На третий день пути, когда они двигались вдоль побережья островов Бродячих туманов, марсовый засек дымы на одном из островов, расположенных с внешней стороны рифовой гряды. Похоже, кто-то подавал сигнал. Тамор тут же сыграл «боевую тревогу» и приказал разбудить Грона и Слуя. Оба появились на рулевой площадке через минуту. Грон несколько мгновений рассматривал небольшие клубы дыма, взлетавшие с неравными промежутками над одним из островков, задумчиво хмыкнул и повернулся к Тамору:

— Ну что скажешь, старый пират? Кто это там семафорит?

Тамор пожал плечами:

— Кто его знает? Гамгор говорил, что наши патрули не заходили в эти воды уже года два. Просто не за чем было. Всех, кто был более-менее опасен, уже давно вздернули на реях, а местную шваль разогнали по норам. Так что если даже это и какая-нибудь пиратская шайка, то они нам не страшны. Сильной эскадры за два года не собрать, а прибрежная шелупонь ничего нам не сделает. Чтобы атаковать «Росомаху», лодчонок и двадцативесельных суденышек мало. — Тамор помолчал, внимательно вглядываясь. — Думаю, это скорее всего наблюдательный пост какой-нибудь рыбачьей деревеньки. Уж больно примитивный код. Всего два сигнала повторяются. Похоже, пока наших ребяток здесь не было, местная шваль повылезала-таки из норушек и стала потихоньку щипать рыбаков. Вот они и поставили пост. А сейчас они, видно, на промысле, вот он вовсю и семафорит своим, что вблизи деревни появились опасные люди.

Слуй, все это время продолжавший молча разглядывать остров, негромко сказал:

— И все-таки я думаю, нам стоит поближе посмотреть на этих сигнальщиков.

Грон и Тамор удивленно повернулись к Черному Капитану, но тот, не говоря больше ни слова, пошел вниз по трапу на палубу, где боцманы уже строили абордажную команду. Грон хмуро кивнул Тамору:

— Вот что, Тамор, давай-ка правь к острову. Может, это и паранойя, но лучше пусть будет так, чем потом окажется, что мы приняли за рыбацкий пост соглядатаев Ордена и потому вляпались в подготовленную засаду.

Тамор выругался себе под нос и оглушительным басом прокричал команды.

«Росомаха» со скрипом развернулась на киле и двинулась к острову. Как полагается перед боем согласно требованиям Морского боевого устава, на весла села свежая смена гребцов…

Деревенька оказалась маленькой. Но расположена она была крайне неудачно для тех, кто решился бы ее штурмовать. Когда «Росомаха» завернула за мыс, Тамор удивленно присвистнул. На узкой полоске земли между обрывистым откосом и полосой прибоя лепились к скалам десятка полтора небольших лодочных сараев. А наверх вела узкая тропа. В самой середине подъема, там, где тропа делала крутой поворот, была прилажена деревянная площадка, на которой сейчас толпилось пятеро лучников.

— Ты гляди, как все устроено! Такую позицию с ходу не возьмешь.

Грон приставил к глазам подзорную трубу и, присмотревшись, ухмыльнулся:

— Да нет, все не так печально. Скорее всего, их мужчины на промысле и сигнал подавался именно им. На стрелковой площадке пацаны лет по тринадцать да какой-то дед, который сейчас орет на них и отвешивает им подзатыльники. — Он повернулся к Тамору. — Для нас это не противник. Но ты прав, эта деревянная площадка… Не думаю, чтобы рыбаки сами додумались до устройства такой стрелковой площадки. Ведь здесь древесина дорого стоит. Да и конструкция выглядит уж больно продуманно. Во всяком случае, по сравнению с лодочными сараями. Но я хочу, чтобы твои ребята взяли эту площадку аккуратно, без трупов. А то потом, когда я буду беседовать с жителями, это может создать определенные проблемы.

Тамор кивнул:

— Раз там пацанва, то это ерунда. У них силенок не хватит, чтобы хорошенько натянуть лук. Да и луки у них, как я уже вижу, венетское дерьмо. — Он прокричал команду.

Когда умолкло эхо, разбуженное его зычным голосом, Грон с сомнением сказал, качая головой:

— Ну, сверху вниз, положим, и пацаненок может пустить стрелу с достаточной силой. Но будем надеяться, что они не очень умелые стрелки.

Тамор сверкнул зубами в улыбке, каковая всегда озаряла его лицо в преддверии схватки, и прорычал:

— Ничего, сейчас мы им гонору поумерим… — Он навалился на рулевое весло, и «Росомаху» чуть повело в сторону. В этот момент арбалетчики, уже заполнившие носовую штурмовую площадку, одновременно спустили тетивы. Две дюжины арбалетных болтов с гулким хлопком ударили в одну из опор площадки, она с хрустом треснула и подломилась, тех, кто был на площадке, ощутимо тряхнуло. Пацаны, уже успевшие изготовиться к стрельбе, выпустили из рук луки и испуганно уцепились за перила. И тут «Росомаха» въехала носом на прибрежный песок. Абордажная группа горохом посыпалась с обоих бортов. Бойцы рысью пролетели открытый промежуток между обрезом воды и первым поворотом тропы и, шустро перебирая ногами, полезли наверх. Дед бранью и затрещинами сумел заставить пацанов вновь взять в руки луки, двое даже успели спустить тетиву, но мальчишки были так напуганы, что стрелы пролетели далеко в стороне от карабкавшихся по тропе абордажников, которые умело прикрывались щитами. Момент, когда защитники могли доставить им хоть какие-нибудь неприятности, был упущен. Горная подготовка была непременной частью подготовки любого бойца Корпуса. Она начиналась еще во время прохождения «давильного чана» и продолжалась все время прохождения службы. Поэтому снять бойца Корпуса на горной тропе было очень нелегко даже для опытного стрелка…

Через полчаса после первого залпа арбалетчиков на вершине скалы появился боец абордажной команды. Он помахал мечом, показывая, что все кончено.

Грон, Слуй и Тамор, ожидавшие окончания штурма у глубоко врезавшегося в гальку форштевня, пошли к тропе.

Деревня действительно оказалась небольшой, в полтора десятка хижин. Впрочем, как посмотреть. Вполне возможно, что на островах это был почти мегаполис. Абордажники согнали всех жителей на центральную площадь, отделив от толпы старейшин, пятерых незадачливых лучников, щеголявших свежими синяками и шишками, и еще двоих — худенькую девчушку и дюжего парня с явственно написанным на лице диагнозом. Насколько Грон помнил, в его прежнем мире эта болезнь называлась синдромом Дауна. Слуй, поднявшийся чуть раньше них, уже успел переговорить с боцманом, возглавлявшим абордажную команду, и сейчас беседовал с одним из старейшин. Тамор остановился у края скалы и окинул взглядом открывающуюся панораму.

— Отличный вид, Грон. Как-то во время рейда на Рузмус я… Его прервал напряженный голос Слуя, неведомо как выросшего у него за спиной:

— Тамор, мы сможем догнать венетскую акку? Тамор уставился на него с недоумением:

— Акку? Да запросто.

Слуй протянул руку, куда-то показывая:

— Не торопись. Акка стояла в бухте вон у того островка. И снялась с места сразу, как только заметила дымовой сигнал.

Тамор устремил взгляд туда, куда показывал Слуй.

— Значит, нас ждали? — подал голос Грон. Слуй мрачно кивнул:

— Полгода назад на острове появилась какая-то странная болезнь. Туманы начали приносить с собой, как они говорят, «злой воздух». Если этот злой воздух заставал рыбаков в море, то, недолго подышав им, люди слабели, покрывались струпьями и умирали или как минимум выходили из строя почти на целую четверть Так продолжалось около луны. А потом на острове появились какие-то странные люди. Они говорили со старейшинами и пообещали очистить туманы от «злого воздуха». А взамен обязали старейшин установить пост для наблюдения за проходящими судами и выделить для обучения двух сигнальщиков. — Слуй кивнул в сторону девчушки и дауна. — Эти двое — сироты, поэтому старейшина недолго думая скинул эту обязанность на их плечи…

Тут Тамор в сердцах выругался:

— Ах ты, Магровы яичники! Там же полоса рифов. Придется делать крюк в полтора десятка миль. Если они снялись сразу, как эти ублюдки начали дымить, мы вряд ли успеем догнать их до темноты. А потом — ищи ветра…

Грон задумчиво повел головой:

— Очень интересный расклад получается. Я бы многое отдал, чтобы узнать, ОТКУДА им было известно, что мы пойдем этим маршрутом. — Он повернулся к Тамору: — Знаешь, мне бы ОЧЕНЬ хотелось пообщаться с командой акки.

— Но… Грон… понимаешь… — Тамор побагровел, насупился и, повернувшись к абордажникам, прорычал: — Все на борт! Уходим! — После чего обратил сердитое лицо к Грону:

— Вот что, Великий Грон, мы пойдем ЧЕРЕЗ рифы, и, если кончится тем, что наши кишки намотаются на камни, — пеняй на себя.

Грон усмехнулся и кивнул.

Сегодня с утра капитан Арамий был немного не в духе. Впрочем, это было заметно только тем, кто давно его знал. В море капитан всегда был спокоен и невозмутим. Но тем, кто проплавал с ним большую часть жизни, было видно, что капитан недоволен. Это и понятно. Вот уже третью луну они торчали на этом проклятом островке. И это в самое горячее время! Конечно, предложенная плата с лихвой компенсирует все затраты. Редко когда им удавалось заработать за сезон так много. Но ведь деньги — это еще не все. Три луны команда валяет дурака на забытом всеми богами островке. На акке уже по десятку раз надраены все бронзовые детали, даже скобы и шляпки гвоздей, из закупленного на полученный аванс материала сшито два новых паруса, а сигнала все нет как нет. Команда, поначалу даже обрадовавшись такому ничегонеделанию, принялась потихоньку роптать. Все они были моряками, и сидеть три луны подряд, не ощущая качания палубы под ногами, не слизывая с губ соленых брызг, не видя танца дельфинов и не слыша гула ветра в снастях, было для них слишком тяжким испытанием. Тем более что эти три луны они провели вдали от портовых шлюх и припортовых кабаков. Вот и сегодня с утра двое матросов успели сцепиться, да так, что боцману Манасию, чтобы их успокоить, пришлось крепко приложить обоих — одного по уху, а другого в живот. В таких ситуациях гигант Манасий был совершенно незаменим. К тому же он боготворил своего капитана и считал его лучшим моряком всех времен и народов, за что ему прощалось некоторое тугоумие и недостаток знаний в морском деле. Несмотря на то что боцман плавал с капитаном уже пятый год, Арамий до сих пор не решался оставить на него вахту даже в открытом море и при самой спокойной погоде. Ибо не был уверен, что к тому моменту, когда он вновь вернется на рулевую площадку, на корабле все будет в порядке. Вот и сейчас боцман, по идее, должен был бы уловить признаки надвигающейся склоки заранее и задавить ее в зародыше, но Манасий с самого утра был чем-то очень увлечен и потому обратил внимание на свару, лишь когда дело дошло до потасовки…

— Вот, капитан, отведайте акульего супа. Куманию и Ваимару удалось ночью загарпунить акулу.

Манасий вырос за плечом капитана с глиняной миской, от которой шел аппетитный запах. Его глаза сияли собачьим восторгом от того, что он вроде бы сумел угодить своему кумиру (то, что капитан Арамий любит акулий суп, было известно по всему побережью). Так вот чем был занят Манасий все утро. Но сейчас даже любимое блюдо не могло поднять капитану настроения. Однако, чтобы не обижать боцмана, он взял миску и благодарно кивнул. Манасий просиял и тихо испарился. А Арамий вновь вернулся мыслями к тому дню, когда он дал согласие заняться делами той… Госпожи.

Он вернулся в таверну в полном смятении чувств. Всю свою жизнь капитан Арамий относился к женщинам довольно спокойно, если не сказать больше. Для него женщины всегда были чем-то вроде… редких благовоний, что ли. Слава богам, у него никогда не было своего дома, требующего постоянного присутствия хозяйки, и он не забивал себе голову бытовыми проблемами типа стирки и приготовления пищи, в море питаясь солониной, сухарями и свежевыловленной рыбой, а на берегу отдавая эти проблемы на откуп хозяину таверны. Так что с бытовой точки зрения женщины его совершенно не интересовали. Встречались еще женщины-заказчицы, и среди них попадались такие, которые были не против немного увеличить доход капитана от совершенной сделки, правда, в несколько иной валюте. Но он всегда старался дать понять, что относится к ним точно так же, как к другим заказчикам, инстинктивно понимая, что любая попытка дать слабину принесет ему гораздо больше проблем, чем удовольствия. Так что он просто не замечал, что его заказчики — женщины. Ну а для всего остального были шлюхи. И вот их-то он отбирал словно редкие благовония или дорогие ткани — тщательно и неторопливо, прислушиваясь к мнению тех, кого считал специалистом в этой области. Но так было до того момента, пока он не столкнулся с Госпожой…

— Капитан, капитан! Дымы! Дымы!!

Арамий вскочил на ноги. Точно, над небольшой пальмовой рощей, закрывавшей бухту от противоположного берега островка, напротив которого как раз и располагался тот остров, где несли дежурство неведомые капитану караульщики, ритмично взмывали в небо мохнатые хлопья дыма. Арамий обернулся. Кричавший матрос держал в руке поварешку, а это означало, что тот, кому было назначено следить за сигналом, прозевал его, и неведомые караульщики подавали сигнал уже неизвестно сколько времени. Вообще-то это было не так уж страшно, поскольку между капитаном и его возможным преследователем лежала полоса рифов, но у Арамия отчего-то екнуло сердце.

— Боцман — всем на судно, отплываем немедленно. Манасий подобострастно кивнул и закричал:

— Куманий, бери троих — снимайте палатку. Ваимар — грузите паруса и сушеную рыбу…

— Манасий! — Голос капитана был непривычно резок, от чего боцман оцепенел. — Я что сказал? Всем на борт. Бросить все — уходим.

Манасий повернулся к капитану и уставился на него изумленным взглядом.

— Но капитан…

— Ты не понял?

В тоне капитана было что-то такое, от чего Манасий подавился словами и, торопливо повернувшись, заорал:

— Бросить все — всем на борт. Живо-живо-живо!

Через десять минут акка выскочила из бухты. Преследователей они заметили сразу. Манасий охнул и, достав из-за пазухи амулет из храма Верховного морского владыки, начал прикладываться к нему губами и бормотать маны, прося сурового и своенравного покровителя моряков спасти и уберечь. С противоположенной стороны полосы рифов им наперерез шла боевая дирема Корпуса. А любой капитан Срединного моря знал, что нет на море более страшного противника. Несколько минут все напряженно всматривались в приближающуюся смерть, затем Манасий обратил к капитану лицо с расплывшейся на ней ухмылкой и обрадованно прокричал:

— Капитан, эти идиоты идут прямо на камни! — Заметив, однако, что капитан не разделяет его веселья, он тут же стер с лица ухмылку и насупился. Арамий еще несколько мгновений вглядывался в идущую атакующим темпом дирему, затем повернулся к кормчему:

— Ну и что ты думаешь, Исмарок?

Тот с минуту молчал, вглядываясь в буруны, вскипающие с обоих бортов диремы при каждом гребке, затем пожал плечами:

— Не знаю, капитан, осадка у них гораздо больше, чем у нас, но их капитан достаточно опытен. Я сам не сразу приметил это место, приглядел дырку вон там, на два пальца левее загнутого зуба, но для их диремы там слишком мелко… А они углядели вот эту щель, тут, конечно, можно ободрать оба борта, но на высокой волне глубины может хватить. По-моему, нам стоит посадить на банки полную смену гребцов.

Манасий несколько мгновений переводил взгляд с одного на другого, все еще не веря, что капитан и кормчий говорят серьезно, и, поняв наконец, что они не шутят, громко скомандовал:

— Эй, рыбья немочь, на весла, на весла, на весла! Корабль мгновенно наполнился топотом босых ног, грохотом весел, торопливо продеваемых в уключины, тихим матерком спешащих людей, сбитых с толку непонятной кутерьмой. Но Арамий этого совершенно не замечал. Он не отрывал взгляда от диремы, которая, набирая скорость, неслась к узкой расщелине в рифовой стене. Кормчий еще раз обернулся через плечо и, скривившись, пробормотал:

— О Фанерова мошонка, они идут так, будто уверены, что пройдут. Я знаю только одного человека, который рискнул бы ТАК идти на рифы, — добавил он после короткого молчания. — Он был адмиралом Корпуса, но потом поссорился с Гроном и поклялся никогда вновь не становиться за рулевое весло. Его звали Тамор…

Арамий, ничего не ответив, резко повернулся к боцману и отрывисто приказал:

— Боцман, максимальный темп! Манасий поспешно кивнул, прокричал:

— Максимальный темп! — и принялся отсчитывать гребки: — И-па! И-па! И-па…

Акка, подгоняемая толчками двух десятков весел, начала быстро набирать ход. Боцман облегченно выдохнул и довольно улыбнулся. Акка перешла на гребной ход всего за три минуты — это было рекордным временем. Все-таки он очень неплохо вышколил команду. Манасий, не переставая отсчитывать темп, самодовольно покосился на капитана, но тот продолжал напряженно всматриваться в дирему, стремительно летевшую над волнами. Кормчий, оглянувшись, тихо выругался:

— Ах ты Фанерова мошонка, они сбавили ход…

Боцман с недоумением посмотрел на него, не понимая, что в этом плохого. Капитан, однако, понял.

— Поджидают высокую волну, — заметил он.

Несколько мгновений на рулевой площадке стояла напряженная тишина, а затем доносившиеся до акки ритмичные удары бронзового била, которыми боцман на диреме задавал темп гребцам, едва заметно участились, капитан Арамий качнулся вперед, стиснув обеими руками ограждение кормовой площадки, и пробормотал:

— Сейчас…

Тамор, стоявший на рулевой площадке диремы, вцепившись в левое рулевое весло, отчаянно взревел и навалился на него, боцман дико вскрикнул, гребцы первых трех банок в обоих рядах полоснули по канатам, удерживающим весла в уключинах, отчаянным движением вытолкнули рукоятки наружу и рухнули между банок, а остальные поспешно потянули свои весла внутрь. Дирема взвилась на высокой волне и ухнула в разрыв между рифами. С обоих бортов послышался гулкий удар, короткий треск и… дирема опустилась уже по другую сторону рифа. Тамор не медля скомандовал:

— Палубная команда — осмотреть днище! — и чуть повернув голову: — Боцман, что там у нас в гребном наряде?

Тот ответил спустя несколько мгновений:

— Одного убило, троим расшибло голову. Задели риф веслами четвертого и пятого ряда, которые не успели до конца втянуть, а эти дубины не успели пригнуться.

Тамор зло ощерился:

— Ну венетские ублюдки… Заменить весла, дополнить наряд, и полный ход, Магровы яичники, полный ход!

Матрос палубной команды, высунув голову из люка, доложил:

— Между пятым и шестым шпангоутами треснула обшивка по обоим бортам, течи.

— Большие?

Матрос весело сверкнул белыми зубами:

— Если десяток бурдюков в час набежит, и то хорошо. Да и заплату сейчас заведем.

— То-то! — проворчал Тамор, расплываясь в улыбке. Он уставился на отчаянно улепетывающую акку. — Ну венетская лягушка, теперь держись…

Они догнали акку примерно за час до заката. Когда акка оказалась в радиусе поражения бортовыми баллистами, Тамор, увлеченный преследованием, заорал:

— Натянуть тетиву! Заряжай огнем! Сейчас поджарим этих венетских свиней!

Но тут сбоку раздался спокойный и даже несколько иронический голос Слуя:

— Тамор, было бы неплохо, если б ты оставил для меня несколько человек, я хотел бы задать им пару вопросов.

Тамор выругался, сердито скрипнул зубами и приказал уже потише:

— Отставить огонь. Передовую баллисту снарядить абордажным якорем, остальным — отбой. И… поживее, боцман, что мы ползем как черепахи?

Боцман обиженно насупился — дирема летела как стрела, — но все-таки слегка прибавил ходу. Стрелки, забравшиеся на переднюю штурмовую площадку, начали натягивать тетивы арбалетов, отчего над палубой разнесся скрип воротов. Вторая смена гребцов, которой на этот раз выпало стать абордажной командой, неторопливо строилась на палубе. Бойцы были веселы. Команда акки обычно состояла не более чем из двадцати моряков, вооруженных по большей части луками и ножами, но даже если акка на сей раз была под завязку забита вооруженными до зубов пиратами, то все равно вряд ли на этом суденышке могло поместиться более восьми десятков вояк, не говоря уж о том, что до выучки бойцов Корпуса им было далеко, так что никакого серьезного сопротивления ждать не приходилось.

Через полчаса они подошли к акке на расстояние двух десятков локтей, с передней штурмовой площадки она была видна как на ладони. Грон окинул взглядом немногочисленных моряков, изо всей силы нажимавших на весла, трех человек, торчавших на кормовой рулевой площадке, и приказал:

— На поражение не бить.

Старший арбалетчик громко продублировал команду. За спиной звонко гукнула тетива передней баллисты, и в воздух, гремя цепью, взвился абордажный якорь. Он с грохотом упал на кормовую рулежную площадку акки, едва не задев венетского боцмана, осипшим голосом отсчитывавшего темп. Тот подпрыгнул и отскочил в сторону, чуть не вывалившись за борт. Еще раза два-три гребцы махнули веслами в такт, потом начался разнобой, и акка резко снизила ход. Заскрипел ворот цепи, на которой налегло десяток воинов, и дирема, сделав рывок, тут же нависла над левым бортом акки. Над палубой прогремели команды Тамора:

— Правый борт: с первой по пятнадцатую банку — весла внутрь, остальные — табань! Абордажные крюки на борт! Тяни!

Дирема с размаху ударила бортом акку, ломая ей весла левого борта, в воздух взвились десятки абордажных крюков, и тут же через все сужающуюся щель сигануло не менее пяти десятков абордажников в полных боевых доспехах. Они стремительно рассыпались по палубе с обнаженными мечами в руках, убив в зародыше всякую мысль о каком бы то ни было сопротивлении. Спустя мгновение громкий треск показал, что акка и дирема соединились в одно целое. Абордаж закончился.

Грон и Слуй неторопливо перешли на акку по перекинутому абордажному мостику. Команду согнали на нос, оставив на кормовой площадке только капитана и кормчего. Поэтому здесь, рядом с мачтой, они были одни. Грон окинул взглядом засыпанное щепой от сломаных весел и банок пространство и, хмыкнув, кивнул подбородком в сторону пустых зевов грузовых ям.

— Что ж, ты был прав, эти ребята явно занимались только тем, что поджидали нас. Видишь — никакого груза, и это в самый сезон…

Слуй кивнул и двинулся в сторону кормовой площадки.

Когда они приблизились, капитан вздернул свою напомаженную и завитую по венетскому обычаю бороду и с вызовом спросил:

— С каких это пор корабли Корпуса начали нападать на мирных моряков?

Слуй хмыкнул:

— А вы здесь совсем оборзели. Корабли Корпуса нападают на того, на кого захотят. И если до сих пор это были пираты, никто не обещал, что всем остальным будет так же сладко всю оставшуюся жизнь…

— Прошу меня простить, благородный господин, — прервал его кормчий акки, — но не можете ли вы мне подсказать… того господина, что сейчас стоит за рулевым веслом вашей диремы, зовут не Тамор?

Слуй быстро повернулся к нему и прищурился:

— А почему ты так решил?

Этот вопрос, похоже, сказал кормчему все, что ему хотелось узнать, потому что он удовлетворенно кивнул и, повернувшись к своему капитану, заявил:

— Простите, капитан Арамий, но если это Тамор, то, как я знаю, есть только один человек, ради которого он рискнул бы нарушить свою клятву. Этот человек — Великий Грон. И я не сомневаюсь, что он сейчас стоит на палубе нашей акки.

Со стороны носа, где толпилась команда, донесся протяжный вздох. А капитан Арамий оцепенело застыл, растерянно глядя то на Слуя, то на Грона. Грон некоторое время молчал, от души наслаждаясь этой сценой, потом не выдержал и расхохотался.

— Ладно, Слуй, я думаю, не стоит больше нагонять страху на наших пленников. Давайте лучше пригласим капитана и его кормчего на «Росомаху». Мне кажется, капитан и сам с удовольствием расскажет нам все, что мы захотим узнать.

На имя «Слуй» реакция была не менее бурной — со стороны команды донесся испуганный говорок: «Черный Капитан…», а капитан Арамий даже слегка отшатнулся. Слуй же растянул губы в легкой улыбке, которая (как, впрочем, и любое другое выражение на его лице) всем показалась угрожающей, и произнес:

— Капитан Арамий? Что ж, мне будет очень интересно познакомиться с лучшим капитаном Венетии…

Центор пыхтел словно буйвол, распространяя вокруг запах крепкого мужского пота, чесночной похлебки и оружейной смазки. Но Эсмерея этого ожидала. И во многом именно из-за этого она и выбрала такую позу (на жаргоне портовых шлюх она называлась собачьей) — стоя на локтях и коленях с выгнутой спинкой. Во всяком случае, в такой позиции центор не дышал ей прямо в лицо… О боги, ну сколько еще это животное будет пыхтеть? Она хорошо подготовила его к соитию руками и языком, поэтому сам акт должен был продлиться не так уж долго, но этот буйвол все никак не кончал. Может, у него срамная болезнь? Тогда это действительно проблема. Говорят, будто те, кто страдает срамной болезнью на последней стадии, совершенно не могут кончить, потому что испытывают боль даже при мочеиспускании. Конечно, она позаботилась о том, чтобы на сегодняшнем свидании центора охватила страсть, несмотря ни на какую срамную болезнь, и, слава богам, заранее натерла промежность смесью кайны и леванды со щепотью порошка из кристалла кланаки, которая, как она знала еще с детства, хорошо предохраняет женщин от всякой заразы, да и от нежелательной беременности тоже. Впрочем, судя по запаху набедренной повязки центора, у него вряд ли есть особые проблемы с мочеиспусканием. Но его пыхтение уже начало ее потихоньку раздражать. Эсмерея, чуть изогнувшись, просунула руку под своим животом, нащупала болтающуюся мошонку своего партнера и начала умело тискать ее и поглаживать. Результат ее усилий не замедлил сказаться. Через несколько мгновений центор взревел, навалился на нее всем своим весом и, пребольно стиснув ей груди, резко увеличил силу и частоту толчков. Эсмерея отпустила мошонку и, приподняв кисть, обхватила его отросток большим и указательным пальцем, сильно сдавив у самого основания. Еще толчок, и она почувствовала, как этот скользкий корень запульсировал в ее пальцах. Центор вскрикнул и еще сильнее стиснул ее грудь, а Эсмерея сильными, резкими движениями бедер еще несколько раз насадила свою вульву на вздыбленную головку мужского отростка и только потом отпустила пальцы. Рев центора перешел в утробный вой, а она почувствовала, как внутрь нее ударила горячая струя мужского семени, и, не выдержав, тоже застонала… С ложа она поднялась первой. О Творец, эти мужчины после соития так беспомощны… Эсмерея накинула на плечи легкую накидку из тонкой шерсти, налила в бокал вина, прополоскала рот, сплюнула, сделала большой глоток и, чуть повернув голову, бросила взгляд на ложе. Центор зашевелился и уставился на нее озадаченным взглядом. Ну еще бы, любой самец, загнавший какой-нибудь самке своего толстуна под кожу, тут же начинает ощущать себя ее господином. Но она уже успела вбить в голову этому тупому вояке достаточно почтения к своей особе, поэтому он чувствовал себя сейчас несколько не в своей тарелке и не знал, как ему себя с ней вести. Что ж, пожалуй, надо ему помочь.

— Ну, долго вы еще собираетесь мочить мое ложе своим потом, центор?

Тот дернулся и соскочил с ложа будто ошпаренный.

— Да, Госпожа!

Она хмыкнула и произнесла уже более снисходительно:

— Да ладно, я не сержусь, все же вы сумели доставить мне сегодня некоторое удовольствие.

Центор торопливо натянул набедренную повязку, сграбастал тунику и, пробормотав:

— Да, Госпожа, — устремился к двери.

— Передайте служанке, пусть принесет таз и воду для омовений.

— Да, Госпожа, — послышалось уже из-за занавеси.

Эсмерея окинула насмешливым взглядом все еще колышущиеся занавеси и вновь отхлебнула вина. После ЭТОГО ее всегда немного мучила жажда. Интересно, а как сам центор отсылал шлюх, после того как они выполнили то, для чего он их вызывал? Так же, как она отослала его самого? Занавесь колыхнулась и разошлась, пропуская служанок, одна из которых несла большой медный таз, а другая два кувшина теплой воды с лепестками роз и белоснежную хлопковую простыню, перекинутую через плечо. Первая поставила таз на пол и устремилась к ложу. Она знала, что Госпожа не любит, когда от постельного белья несет мужским потом. Вторая осторожно налила немного теплой воды в таз и приподняла кувшин повыше. Эсмерея сбросила накидку и шагнула в таз, одновременно подбирая волосы. Омовение было одним из ее любимых занятий…

На следующий день она поднялась довольно поздно. Лето подходило к концу, и здесь, на побережье, ночами и по утрам было уже довольно прохладно, особенно для нее, проведшей большую часть жизни в самом сердце Великой пустыни. Поэтому Эсмерея решила понежиться в постели. Да и куда было торопиться — все приготовления завершены, сеть раскинута, оставалось только ждать, пока не завибрирует какая-нибудь нить. Конечно, сеть можно было сделать еще гуще, используя Посвященных и наблюдателей Ордена, коих в одном только Кире и его ближних окрестностях было не менее десятка, но пока она предпочитала обходиться своими силами. Посвященные неминуемо информировали бы обо всем происходящем Скалу, а Эсмерея собиралась предпринять кое-какие действия, которые сразу заставят Хранителя Эхимея насторожиться и задать себе вопрос: «А что ДЕЙСТВИТЕЛЬНО собирается предпринять мое орудие, и против кого оно на самом деле направлено?» Так что пока ей представлялось более разумным действовать, опираясь только на свои ресурсы. А их было вполне достаточно. Казалось, сама удача легко несла ее на своих крыльях. Как будто Творец, пребывая в зачарованном сне, передоверил ей весь свой запас сил и успеха. Ну надо же, буквально на третий день ее прибытия в Сумерк, где она собиралась провести не менее луны, в занятой ею резиденции появились горгосцы. Горгосцы сообщили ей, где нашел пристанище старый знакомец Измененного, богатый аккумский торговец Амар Турин. Правда, он сбежал с Аккума именно для того, чтобы укрыться от излишнего внимания Измененного, но все же между ними сохранилась некая странная связь. Деньги торговца участвовали в прокладке линии гелиографа, в производстве медной посуды на мануфактурах Измененного, плавали на его кораблях, вливались в его подвалы в виде страховок, таможенных пошлин и утекали из-под его руки прибылью и дивидендами. Так что хотя Амар Турин покрывался холодным потом, стоило лишь кому-то упомянуть при нем мирское имя Измененного, тем не менее они были связаны тысячами невидимых нитей делового интереса. И это делало торговца бесценным источником информации. Это, ну и еще, конечно, то, что он лично был знаком с Измененным…

Затем был Старший Посвященный Гнерг. Это блюдо оказалось приправлено еще и сладостью личной мести. Гнерг был одним из самых больших подонков, которые встретились Эсмерее на ее жизненном пути. Впрочем, он оказал, наверное, и самое существенное влияние на ее характер. Именно под воздействием Гнерга она поняла, что всегда будет одна против этого враждебного мира. А у Творца слишком много более важных дел, чем хоть сколь-нибудь заметное участие в ее судьбе. Так что Гнерг пожал то, что вырастил. И он сообщил ей об Облионе…

Так одно цеплялось за другое, и все вместе позволило ей, во многом неожиданно даже для нее самой, абсолютно самостоятельно выстроить очень крепкую ловушку. Сейчас Эсмерея осознавала, что, отдавая ей томг, Хранитель как бы подталкивал ее к самому простому и удобному пути — воспользоваться ресурсами Ордена, ведь мир уже почти забыл о том, что такое томги. А он с его помощью смог бы контролировать ее действия, любой ее мало-мальски серьезный шаг. Но тут судьба повернулась другой стороной, и, похоже, Творец обратил-таки на нее свой благосклонный взгляд. И это еще больше укрепляло Эсмерею в ее, по существу, преступных намерениях. Если Творец, всевидящий и всезнающий, не только не воспротивился ее намерениям, но и послал ей удачу, значит, как бы ужасно ни выглядели на первый взгляд ее намерения, похоже, именно она исполняла волю Творца. Она была игроком, а Хранитель и остальные Старшие были всего лишь фигурами на доске. Во всяком случае, она уже почти убедила себя в этом. Вот только этот сопляк-раб с каждым днем становился все несноснее…

День прошел в благостно ленивом ничегонеделании. После обеда Эсмерея позвала служанок, и они два часа расчесывали ее роскошные волосы. Со двора доносились резкие, гортанные выкрики центора, который с самого утра гонял своих орлов. За время путешествия с Эсмереей они изрядно отъелись и, хотя, находясь в поместье Амара Турина, центор проводил кое-какие занятия, изрядно обленились. Солдат всегда должен быть занят — такова первая заповедь любой армии. Если у солдата остается время побалдеть и подумать, его боеспособность снижается. Солдат должен думать только о том, как убить врага и самому остаться в живых, хотя последнее не всегда есть обязательное условие. Уж такова она — доля любого солдата, будь это рядовой мечник или центор. И тот, кто пошел в армию только покрасоваться перед подружкой с обнаженным мечом и в красивых доспехах, очень быстро окончит свой земной путь. Если его не зарубит враг в первом же бою, то, как только выяснится, что он такое, как-нибудь втихаря придушат свои. Никто не захочет терпеть в своем строю «дырку». Слишком дорого может обойтись на поле боя слабина даже одного бойца. Встал в строй — так дерись и молись, чтобы сегодня Магр не обратила на тебя своего взора. А там уж как она решит…

Вечером Эсмерея вновь призвала к себе центора. Тот вошел и остановился у порога, неловко переминаясь с ноги на ногу и мучительно соображая, зачем его позвали на этот раз. Вчера, когда он вошел. Госпожа встретила его лежа на ложе, едва прикрытая тончайшей шелковой простыней, а сегодня она сидела у зеркала затянутая в глухое, от ступней до горла, плотное шерстяное платье. Ее шею украшало ожерелье, на руках были массивные браслеты, а сложную прическу венчала изящная диадема. В таком виде скорее подобало присутствовать на приеме «Тысячи огней» во дворце императора, чем встречать любовника в своем алькове.

Некоторое время в комнате висела тишина. Эсмерея отложила перстни, которые она примеряла, когда вошел центор, и негромко спросила:

— Как прошел день, центор?

Тот откашлялся и четко отдал рапорт, как он, наверное, это делал на строевом плацу своего легиона. Эсмерея сморщила носик. И незаметным движением пальцев бросила в небольшую жаровню, стоявшую у изголовья ее ложа, пару шариков супремы.

— Что ж, я рада, что вы наконец обратили внимание на боевую готовность ваших людей. А то у меня сложилось впечатление, что ваши люди стали забывать, что такое мечи и луки.

Центор побагровел. Обвинение явно было несправедливым, но сладковатый аромат супремы уже ударил ему по мозгам, и его мысли приняли совсем другое направление. Да еще сидевшая перед ним женщина слегка изменила позу, чуть отставив ножку (так что обнажилась щиколотка) и приподняв плечи, отчего отлично видимая в большом серебряном зеркале грудь поднялась и напрягшиеся соски вызывающе натянули ткань. Вообще-то супрема одинаково действовала на любую особь вне зависимости от пола, но Эсмерея уже привыкла к ней и могла держать себя в руках.

— Я… э-э… да, Госпожа. — Центор облизал внезапно пересохшие губы.

— Что «да»? Я больше не могу рассчитывать на ваших людей, как на хороших воинов?

— Э-э-э… нет, Госпожа, то есть… — Центор уже слабо соображал, прилагая неимоверные усилия, чтобы удержаться на месте. Эсмерея едва заметно улыбнулась и втянула воздух раздувшимися ноздрями. О Творец, супрема все-таки действовала и на нее, и сегодня эта смесь терпкого мужского пота, чеснока и немытого тела, которая вчера вызывала у нее отвращение, действовала весьма возбуждающе. Что ж, это даже хорошо — сказать по правде, вчерашняя поза не принадлежала к числу ее излюбленных. Но сначала надо было покончить с одним делом…

Эсмерея медленно поднялась на ноги, стараясь, чтобы ее позы, перетекающие одна в другую словно вода, были воплощением сладострастия, так же медленно повернулась, при этом умело зажав подол между длинных стройных ног и прижавшись бедром к столику, отчего толстая материя туго натянулась, растянув вязку и превратившись в тончайшую сетку. У центора перехватило дыхание. Он вдруг понял, что, несмотря на плотность платья и обилие украшений, стоящая перед ним женщина практически обнажена… и бесстыдно демонстрирует это.

— Итак…

О-о, сейчас это был совершенно другой голос. Голос, буквально сорвавший центора с места и бросивший его к этой женщине. Эсмерея рассерженно вскрикнула и звонко хлестнула его по щекам, но для опытного ветерана чувствительными могли быть только удары, после которых остаются шрамы. Поэтому Эсмерее пришлось закричать. В следующее мгновение дверь резко распахнулась и на пороге выросла фигура молодого раба с искаженным лицом и с кинжалом в руке. Центор был слишком опытным воином, чтобы его можно было достать вот так запросто, с открытой для удара спиной, даже на самой вожделенной женщине. Он отшвырнул Эсмерею в сторону, отчего она рухнула на ложе, пребольно ударившись бедром о его край, и, поняв, что вытащить меч, который болтался у него на боку, он уже не успеет, резко выбросил вперед руку. Кинжал скользнул по предплечью, располосовав руку до локтя, но в следующее мгновение другая рука центора уже вцепилась в горло раба и сдавила его. Тот захрипел и попытался вновь ударить кинжалом, но центор уже сноровисто перехватил его руку и еще сильнее сдавил горло. Его движения были точны и экономны (еще бы, в конце концов это была та работа, которой он занимался всю свою жизнь). Раб задергался, выпустил кинжал и попытался обеими руками вцепиться в его пальцы, стискивающие горло. Центор довольно оскалился и, зарычав, еще сильнее стиснул пальцы. В горле у юноши что-то хрустнуло, он дернулся и, выплюнув увесистый кровяной комок прямо в лицо центору, обмяк. Центор довольно крякнул и, отшвырнув тело, повернулся к женщине. О боги, она полулежала на ложе совершенно нагая. Всю ее одежду составляли только те самые браслеты на руках, ногах и ожерелье на стройной шее. Ее глаза сверкали, влажные губы были приоткрыты от прерывистого дыхания, а левая рука была просунута между ног и подрагивала. Центор ошеломленно тряхнул головой. Внезапно Госпожа гибко извернулась и, захватив его за талию обеими ногами, хищно выброшенными вперед в каком-то змеином движении, с силой притянула его к себе. Центор рухнул на ложе, по пути неизвестно каким образом (эти ноги оказались настоящими змеями) повернувшись так, чтобы упасть спиной, а в следующее мгновение Госпожа оказалась на нем верхом. Когда его вздыбленная плоть протиснулась в горячую, влажную пещерку, стенки которой уже вибрировали в сладострастном предвкушении, Госпожа вдруг наклонилась к его шее и какими-то животными, звериными движениями принялась торопливо слизывать с его лица и шеи оросившую их кровь раба, а затем изогнулась и, вонзив ноготки в его плечи так, что ему показалось, будто с него сдирают кожу, утробно завыла. И в этот момент он понял, что НИКОГДА не сможет покорить эту женщину. Скорее стоило помолиться Магр о том, чтобы богиня прибрала его прежде, чем Госпожа покорит его настолько, что он станет тряпкой под ее ногами…

Следующим утром она вызвала к себе служанку из племени траммов. Та молча вошла и остановилась у двери. Эсмерея облизала губы, гортанный язык траммов всегда изрядно напрягал ее горло.

— Скажи, ты не видела в Кире кого-нибудь из своего народа? Траммка поджала губы и несколько мгновений рассматривала Госпожу, потом настороженно спросила:

— Что желает Госпожа?

Эсмерея нахмурилась. Траммка была ее прислужницей уже более десяти лет, с того момента как Орден впервые выпустил ее на охоту за самцами. Но Эсмерея так и не сумела стать для траммки настоящей госпожой. Та была отдана в рабство Ордену в качестве какого-то откупа, но у траммов были свои, несколько своеобразные представления о рабстве. У них господин получал право только на труд раба, а во всем остальном раб из числа траммов считал себя свободным человеком. И если господин начинал требовать от трамма что-то такое, что, по его разумению, не относилось к трудовым обязанностям, требовалось необыкновенное хитроумие, чтобы заставить трамма это исполнить. Причем господином мог быть только один человек, ни продать, ни подарить трамма было невозможно. Эсмерея уже давно подумывала о том, чтобы избавиться от этой своенравной старухи, но ее всякий раз останавливало одно — траммку невозможно было ни подкупить, ни запугать, для нее верность господину или госпоже была столь же естественна, как, скажем, дыхание. А поскольку она за десять лет своего рабства так и не удосужилась выучить ни слова на венетском или на каком-нибудь еще цивилизованном языке, существовала большая вероятность, что извлечь из нее какие-нибудь сведения не смогут даже умелые пытки. Уж больно сложным и странным был язык траммов, и вряд ли во всей Ооконе нашелся бы кто-нибудь, владеющий этим языком, кроме, естественно, самих траммов и Ордена.

— Ты знаешь, вечером был убит мой глупый раб… Траммка молча кивнула.

— Я хочу, чтобы его голову отделили от туловища и сохранили. А поскольку, как я слышала, ваш народ владеет искусством бальзамирования, намного превосходящим даже искусство жрецов Хемта, ибо обработанные вашими мужчинами головы врагов остаются вполне узнаваемыми даже спустя двадцать лет, я хотела бы, чтобы ты отыскала кого-нибудь из своих соплеменников и договорилась с ним о такой работе.

Траммка несколько мгновений размышляла над ее словами, затем накинула на голову платок и молча вышла из комнаты, оставив Эсмерею гадать, выполнит ли она то, что от нее требовалось, или, наоборот, подойдет к трупу и молча изуродует ему голову, чтобы у Госпожи не было соблазна попытаться заставить ее сделать то, что траммка категорически не хочет делать.

— Давай-давай, проходи, не задерживай.

Стражник в легком хлопковом шлеме и тонкой шерстяной накидке сердито пихнул Грона в плечо и устремился к большой двухколесной арбе, запряженной парой буйволов. Грон ухмыльнулся и, потирая плечо, «обласканное» тяжелым кулаком, двинулся вперед.

Он высадился с «Росомахи» два дня назад. Это произошло в десяти милях отсюда, на глухом мысу, в два часа пополуночи. «Росомаха» подошла к берегу на четверть мили, а остаток пути Грон преодолел на лодке, весла которой были обмотаны тряпками. Так что существовала некоторая надежда, что Ордену пока неизвестно, в каком именно месте побережья Великий Грон ступил на землю Венетии. Что же касается самого факта, что он таки ступил на этот берег, то о нем Ордену или уже доложили, или должны были доложить с минуты на минуту.

Капитан Арамий оказался хорошим рассказчиком. У него действительно была довольно интересная жизнь, и не все грузы, которые он перевозил, были так уж безобидны. Сказать по правде, те, которые можно было считать безобидными, довольно редко бывали на борту его акки. Ибо глупо нанимать судно за цену, раз в пять превышающую обычную, чтобы переправить на нем шерстяную ткань из Ллира на Тамарис. Так что Слуй смог изрядно удовлетворить свой профессиональный интерес. Но главное капитан Арамий рассказал в первые же полчаса их беседы…

— Ну что рот разинул, урод! — За спиной Грона послышался свист бича, и он, не оборачиваясь, быстро шагнул в сторону. Бич хлестнул по дороге, подняв тучу пыли, воспользовавшись которой Грон двинул ногой и аккуратно наступил сандалией на самый кончик бича. Из-за стены пыли послышалась ругань возницы, собиравшегося чувствительно наказать нерадивого пешехода, а затем возница рванул бич обратно, чуть не вырвав зажатый под сандалией конец. Из пыльного облака послышался новый взрыв ругани, Грон едва заметно усмехнулся и приподнял сандалию. Следующий рывок был призван высвободить зажатый конец бича, но, поскольку он и так был свободен, рывок этот привел к тому, что конец бича попал по его владельцу. Куда именно, Грон не увидел, поскольку не стал оборачиваться, но вопль и последовавшие за ним глубокие исследования возницей его, Грона, родословной, показали, что удар был достаточно чувствителен. Как раз в этот момент Грон разглядел в паре шагов впереди ступени, ведущие в небольшую таверну, коих всегда много вблизи ворот, рынков и портов, и шагнул к двери. Внутрь он вошел как раз под громко заявленное: «А дед твой был сыном свиньи и ерша, и его мать рожала его хвостом вперед…», но никто из присутствующих не обратил внимания на эти слова. Грон остановился на пороге, осматриваясь. Да-а-а, маленький вход вовсе не означает, что помещение маленькое, впрочем, наверное, все это двухэтажное здание принадлежит одному хозяину и под таверну отдан весь полуподвальный этаж, а основной вход в таверну не с улицы, а со двора. Грон хмыкнул, вспомнив начало своего похода на Горгос, и шагнул вперед…

Сведения, которые сообщил венетский моряк Арамий, заставили их со Слуем серьезно пораскинуть мозгами. В принципе ситуация сложилась для них чрезвычайно удачно. Они узнали довольно много о расстановке фигур на доске еще до того, как был сделан первый ход. Но пока в голове крутилось больше вопросов, чем ответов. Кто та женщина, что наняла капитана Арамия? Какой у нее ранг и какую роль она должна выполнить в атаке на Корпус и Грона? Почему информаторы Слуя не сообщили о ней никакой информации? Откуда у нее столько горгосских солдат… И еще десятки вопросов, на которые у них пока не было ответа. К утру, окончательно сломав мозги, они выработали первоначальный план. Слуй должен был на «Росомахе», как это и предполагалось ранее, двигаться в Хемт. А Грон — в одиночку высадиться на побережье недалеко от Кира Его задачей было идти вдоль побережья, время от времени привлекая к себе внимание мирных обывателей, но стараясь не попасть в руки преследователей. Где-то через пару лун они должны были встретиться где-нибудь в районе Ллира и обменяться полученной информацией. И тогда уже решить, что делать дальше…

— Ты пришел жрать или пялиться в дверях, оборванец? Грон отшатнулся, отчего рыло, возникшее перед его лицом из густого смрада, висевшего над столами, немного не достало своим лоснящимся лбом до его носа (как, видно, было изначально задумано), и, улыбаясь, миролюбиво ответил:

— Конечно, жрать, хозяин.

— Ну так проходи в зал и не заслоняй вход, — рявкнул хозяин уже несколько дружелюбнее. По-видимому, реакция гостя произвела на него некоторое впечатление. Грон кивнул и двинулся к дальнему столу, за которым, как он успел увидеть, было не слишком много народу. Хозяин дернулся, будто собираясь что-то сказать, но один из тех, кто сидел за столом, к которому направлялся Грон, повернулся и бросил на хозяина быстрый взгляд, и тот сделал вид, что его ждут неотложные дела в противоположном конце зала. Грон, заметивший этот быстрый обмен взглядами, хмыкнул про себя — ну еще бы, с чего это в такой переполненной людьми таверне один из столов практически пустует. Но он всегда предпочитал в незнакомом месте сразу заручиться поддержкой самого крутого бугра, что лучше всего было сделать, как следует надрав задницу ему и его ближайшим прихвостням…

Ему дали спокойно выхлебать похлебку из овечьей требухи, что было продиктовано, естественно, не милосердием, а практическим смыслом. Во-первых, человек с полным желудком теряет в выносливости и скорости реакции, поскольку существенная часть крови оттягивается включившимся в активную работу желудком, а во-вторых, когда потенциальная жертва достает кошель, чтобы расплатиться за еду, можно прикинуть, стоит ли тратить на нее силы. Так что когда Грон, вытерев губы сухой тряпицей (что было вопиющим нарушением местных правил поведения), сделал попытку подняться из-за стола, его остановил грубый голос:

— Эй ты, сын рыбы и ящерицы, а кто будет платить за стол? Грон замер. Интересно, кто это здесь объявился такой смелый?

Хотя на шее и лице Грона уже появились старческие морщины, а голова была наполовину седой, он по-прежнему выглядел ОЧЕНЬ внушительно. Грон медленно поднялся и повернулся к говорившему. Ах вот оно что: говоривший был не один. За спиной лохматого мужика, чья выдающаяся вперед нижняя челюсть порождала сильные сомнения по поводу видовой принадлежности его отца, сгрудилось еще трое мужичков такого же звероватого вида. Все они были сутулы, грязны и лохматы. Четверо против одного — достойный расклад, впрочем, когда Грон поднялся во весь рост, четверка опасливо подалась назад. Но такое развитие ситуации шло вразрез с его планами.

— За стол? — Грон постарался, чтобы в его голосе прозвучало не только недоумение, но и нотка растерянности. Похоже, ему это удалось, поскольку все четверо тут же приободрились и вновь качнулись к нему.

— Да, урод, ты сидел за столом «крысиных волков». А подобная честь стоит немало. Так что давай выкладывай свое серебро.

— Серебро? Главарь расхохотался:

— Вы слышали, ребяты? У этого сына свиньи и угря нет денег. Что ж, тогда ты будешь работать на нас, пока не отработаешь долг. Что ты умеешь делать, раб?

Вот теперь можно было перестать притворяться (бог ты мой, как смелеет хамло, услышав нотки неуверенности в голосе). Эта ходячая куча дерьма уже успела сделать достаточно громогласных заявлений, чтобы любая попытка ретироваться стоила ей потери лица. А в уличных бандах это никому не прощается — ни главарю, ни даже самому последнему прихлебале. Потеря лица есть потеря влияния, потеря доходов, потеря возможностей к выживанию, в конце концов.

Грон неторопливо окинул взглядом толпу, уже собравшуюся у их стола, и растянул губы в хищной улыбке:

— Значит, говоришь, я должен тебе серебро?

Главарь ответил не сразу. Он, похоже, что-то уловил в тоне, во взгляде, в положении как бы расслабленных рук, но он всю свою сознательную жизнь поклонялся примитивной арифметике: двое сильнее одного, четверо сильнее двух, большой сильнее маленького, и ему не хватило ума попытаться хотя бы поискать выход.

— Ах ты… — С этими словами главарь хотел засветить Грону в лоб, но в следующее мгновение обнаружил, что столь широкая и удобная цель куда-то исчезла, а вот его собственный лоб стремительно сближается с толстыми плахами стола Бум-м-м! Судя по звуку, черепная коробка у главаря оказалась еще более пустой, чем предполагал Грон. Толпа замерла, а Грон, дав бессознательному телу с деревянным стуком шмякнуться на пол, захватил большим и указательным пальцами край стола и нарочито небрежным движением оторвал добрую половину тяжелой дубовой плахи. Поднеся ее к носу, Грон несколько мгновений демонстративно разглядывал оторванную щепку (размером с доброе полешко), потом поднял глаза на троих оставшихся «крысиных волков»:

— Стол как стол. Убей меня боги, не могу понять, за что здесь платить серебро?

Троица ошарашенно смотрела на Грона выпученными глазами. Даже чтобы отколоть от этого стола щепку ножом, и то надо было постараться, а этот незнакомец отломал кусок голыми пальцами. Однако глаза незнакомца смотрели сурово и требовательно. Поэтому самый бойкий из троих сглотнул и почтительно произнес осипшим голосом:

— Так это… кушайте, чего уж там. Грон криво усмехнулся:

— Спасибо. Уже поел. — Он окинул растерянную троицу насмешливым взглядом. — Ну ладно, «крысы», где здесь может спокойно провести ночь ветеран Корпуса?

Таверна ахнула. О Корпусе в городе были наслышаны (да и могло ли найтись в Ооконе место, где не были бы наслышаны о Корпусе), но испуг от первого столкновения с Корпусом и (скорее всего) планомерная работа Ордена принесли свои плоды. Корпус здесь представлялся всем безжалостным, злобным монстром, время от времени кровожадно набрасывающимся то на один, то на другой народ исключительно ради того, чтобы потешить свою ненасытную утробу. Среди простого люда ходило много страшилок о Корпусе. Поэтому народ слитно охнул и отшатнулся.

Грон «прокачал» все это в течение пары секунд и решил тут же воспользоваться ситуацией. Он нахмурил брови и угрожающе рыкнул:

— Ну!

Две трети толпы, собравшейся посмотреть на избиение, тут же будто ветром сдуло, а перед Гроном как из-под земли вырос хозяин таверны:

— Благородный господин! У меня есть отличная комната на третьем этаже. Она большая и чистая… и кроме топчана там есть еще светильник и стол! — Заискивающий голос хозяина подрагивал от страха. Похоже, он решил, что кровожадный ветеран этого ужасного Корпуса сейчас начнет пить людскую кровь прямо здесь, посередине его таверны. Грон еще сильнее нахмурился (от чего душа хозяина окончательно ушла в пятки) и сварливо пробурчал:

— Да ты небось цену ломишь?

Хозяин, в вылупленных глазах которого мелькнула надежда, что, может быть, все как-нибудь обойдется и без публичного кровопития, торопливо замотал головой:

— Нет-нет, уважаемый господин, цены вполне умеренные, я сдам вам комнату всего… за пять облов. Пять медных облов!

Похоже, это действительно была невероятно низкая цена, поскольку по таверне тут же пронесся вздох, выражавший не меньшее изумление, чем когда Грон обнародовал свою принадлежность к Корпусу. Поэтому Грон ухмыльнулся (что еще больше проредило ряды зевак) и произнес ленивым тоном:

— Ну ладно, пойдем, посмотрим твою комнату… Комната действительно оказалась довольно просторной, во всяком случае, для привратной таверны, хозяева которых обычно выкраивают каждый угол, чтобы сдать его очередному постояльцу. Грон с удовольствием оглядел комнату и степенно кивнул:

— Ну что ж, хозяин, я, пожалуй, займу эту комнату. — С этими словами он выудил из кошеля горсть медных монет и высыпал в протянутую ладонь хозяина. Однако хозяин, из ладони которого попавшие туда монеты каким-то магическим образом испарились, отнюдь не торопился покинуть своего нового постояльца. Он замер у двери, неуклюже переминаясь с ноги на ногу. Грон бросил на кровать дорожный сидор, развязал завязки и начал неторопливо выкладывать свои вещи, демонстративно не замечая хозяина. Если тому от него что-то нужно, пусть сам первый начнет разговор…

Наконец хозяин не выдержал и, деликатно кашлянув в кулак, вежливо начал:

— Прошу простить мою настойчивость, благородный господин, но у меня к вам дело, которое, как мне кажется, должно вас заинтересовать… к нашей обоюдной выгоде.

Ох уж эта венетская велеречивость! Венеты были нацией торговцев, и все их успешные «завоевания», как правило, ограничивались покорением совершенно отсталых племен. Ни в одной из войн с цивилизованными народами они так и не смогли преуспеть, хотя всякий раз начинали войну с многократным численным перевесом. Ничего не поделаешь, не было у них ни угрюмой стойкости горгосцев, ни благородной храбрости элитийцев, ни темного фанатизма уроженцев Хемта. Так что вся экспансия венетов строилась на торговле и основании колоний. А для этих дел крайне необходим хорошо подвешенный язык. И в этом венеты преуспели гораздо больше, чем на воинской стезе, настолько, что в Ооконе была широко известна поговорка: «Болтает как венет». Грон неторопливо завязал мешок, аккуратно положил его в изголовье кровати и только после этого повернулся к хозяину:

— Ну?

Хозяин, обрадованный тем, что гость обратил-таки на него свое внимание, пустился в длинные объяснения…

Через полчаса Грон понял, что речь идет о заказном бое. Гладиаторская арена Кира славилась далеко за пределами Венетии. Подобную арену в Венетии имела каждая деревня. На деревенских аренах местные силачи схватывались в рыночные дни либо по деревенским праздникам с самыми свирепыми быками из местных стад и дикими кабанами, которых удавалось изловить. В городах побольше колотили друг друга люди поопытнее, а на аренах блистательных Кира, Арнама и Ллира в бой вступали уже целые подразделения. Впрочем, в отличие от таких же арен в Горгосе, где кровь лилась рекой, а победители частенько во славу Магр лишали себя жизни сразу же вслед за побежденными, венеты были менее кровожадны. И на их аренах смерть была гораздо более редкой гостьей, чем в том же Горгосе. Да и вообще, гладиаторские бои в Венетии представляли собой смесь корриды с борьбой в грязи, рестлингом и спортивными состязаниями, но победители пользовались здесь не меньшей популярностью, чем звезды футбола или хоккея в прежнем мире Грона. Информация об этом содержалась в тех справках-обзорах, которые Слуй регулярно клал ему на стол, вот только этот раздел Грон всегда просматривал бегло и без особого интереса, так что названное хозяином имя чемпиона, с которым тот предлагал ему схватиться, ничего Грону не говорило.

— А зачем это мне, хозяин? — лениво поинтересовался Грон. — Деньги у меня пока есть, а подставлять свою морду, чтобы ее поцарапал какой-нибудь ретивый идиот, мне совсем не хочется.

Хозяин всплеснул руками:

— Ну как же, благородный господин, во-первых, деньги никогда не бывают лишними, к тому же, — он хитро прищурился, — я уж не знаю, какие причины заставили вас забраться так далеко от Атлантора, но, по-видимому, они оказались очень вескими. Так что надо пользоваться любой возможностью пополнить кошель. А если те слухи, что ходят у нас о Корпусе, верны хотя бы на треть, вы с легкостью победите любого нашего чемпиона. И вообще…

Через десять минут Грону надоело слушать его болтовню, и он решительно рубанул ладонью:

— Ладно, иди, я подумаю.

Когда дверь за хозяином захлопнулась, Грон вытянулся на лежанке и, подложив под голову свой старый походный сидор, задумался, глядя в потолок. Пока все шло так, как он и рассчитывал. Сейчас, наверное, эта молодая Посвященная, которая наняла Арамия, уже вовсю разворачивает деятельность по его розыску. И спустя пару-тройку дней она должна его отыскать. Конечно, у Ордена в Кире есть своя сеть и она наверняка густая, но Кир — город большой, так что, пока она сумеет собрать и оповестить соглядатаев, да пока они разойдутся по кабакам и рынкам, пока их уши уловят слух о ветеране Корпуса, пока этот слух проверят, пройдет немало времени. От трех до пяти дней у него есть. И за это время надо покинуть благословенный город Кир и двинуть дальше. Впрочем, слухи могут дойти и раньше, ЕСЛИ он ввяжется в эту авантюру с гладиаторской ареной. Так что, рассуждая логически, соглашаться на предложение хозяина таверны Грону не было никакого резона. Но все-таки что-то не позволило ему вот так просто взять и отказаться. Возможно, то, что ему до сих пор не было ясно до конца, какую роль играет во всем предприятии та молодая Посвященная. Судя по описанию Арамия, она слишком молода для того, чтобы иметь ту власть, которой она, похоже, обладает. Кто же она такая? А искать ответы на подобные вопросы удобнее всего в плотном контакте, в цейтноте, когда противнику кажется, что ты уже у него в руках. И для подобного ускорения событий вариант с гладиаторской ареной подходил лучше всего. Если еще задействовать кое-кого из людей Слуя, обосновавшихся здесь достаточно прочно… Короче, все это надо было хорошенько обдумать.

Эсмерея почувствовала боль в левой руке. О боги, похоже, она от нетерпения крутила перстни и слишком сильно надавила на один из них. Она поднесла руку к глазам и увидела на безымянном пальце медленно набухающую капельку крови. Эсмерея вскочила на ноги и нервно прошлась по комнате. О творец, эти горгосцы… они все такие увальни! Ну куда подевался этот Сбагр?! Эсмерея раздраженно стиснула кулачки и притопнула левой ногой. У нее больше нет сил ждать!

Все началось вчера вечером. Они с Облионом садились ужинать, когда во дворе раздался торопливый стук. У Эсмереи екнуло сердце. Облион молча поднялся и исчез из комнаты. Послышался скрип открываемой калитки, приглушенный разговор, затем дверь распахнулась, и на пороге нарисовалась сухощавая фигура капитана Арамия. Эсмерея выдохнула:

— Ну?

Капитан с достоинством кивнул:

— Вы оказались правы, Госпожа. Корабль появился там, где вы и ожидали. И это был боевой корабль Корпуса. Дирема. Мне удалось даже прочитать название, начертанное на ее борту. «Росомаха».

Эсмерея вздрогнула и уставилась на капитана испытующим взглядом. Это название было широко известно среди моряков Срединного моря, а ей не очень хотелось, чтобы по припортовым тавернам пошли слухи о том, что НЕКТО интересуется флагманским кораблем Грона. Но капитан Арамий безмятежно улыбнулся:

— Люди любят подражать своим кумирам, так что владелец этой НОВОЙ диремы явно хочет показать всем, что он преклоняется перед Великим Гроном.

Эсмерея слегка расслабилась. Что ж, такой ход ее устраивал. Конечно, надежнее было бы попросту устранить капитана и его команду, но подобное решение порождало гораздо больше проблем, чем решало. Во-первых, в этом случае пришлось бы задействовать людей Ордена, поскольку горгосцы не сумели бы сделать это тихо и незаметно, а Эсмерея считала, что обращаться к ресурсам Ордена еще рано. Во-вторых, даже если бы само устранение прошло без сучка без задоринки, исчезновение столь знаменитой личности, каковой был капитан Арамий, породило бы очень много вопросов, а главное, масса людей принялась бы искать на них ответы. И их нейтрализация потребовала бы намного больше усилий, ресурсов на которые могло бы уже не хватить. Так что лучше пусть капитан живет, но ничего не знает. Эсмерея обворожительно улыбнулась:

— Спасибо за службу, капитан Арамий. — Подойдя к небольшому сундуку, стоящему у стены, она подняла крышку и извлекла объемистый кошель. Он был настолько тяжел, что ей пришлось вытаскивать его обеими руками.

— Вот то, о чем мы с вами договаривались. Как вы и хотели — только золото, никаких камней.

У капитана блеснули глаза, но этот блеск был столь мимолетным, что если бы не умение Эсмереи подмечать малейшие нюансы, можно было бы сказать, что капитан вообще никак не отреагировал на то, что в его владение сейчас перейдет почти тысяча золотых стеариев, самой тяжелой золотой монеты Ооконы. На эту сумму капитан мог бы купить три таких акки, как у него, и еще осталось бы на то, чтобы нанять на них опытные команды. Впрочем, подобная показная невозмутимость капитана в принципе была вполне объяснима. Капитан Арамий был одним из самых удачливых капитанов Ооконы (а некоторые считали его самым удачливым) уже на протяжении почти двух десятков лет. А удачливость капитанов всегда хорошо оплачивается. Так что, очень вероятно, у капитана и без этого гонорара было достаточно денег, чтобы купить десяток судов, а то и два… но все равно, для одного сезона это был очень неплохой доход.

Кошель капитан принял с достоинством:

— Благодарю вас, Госпожа. Нет ли у вас ко мне еще какого поручения?

Эсмерея отрицательно качнула головой:

— Пока нет, капитан, в ближайшие несколько лун я буду занята делами на суше.

Капитан склонил голову в вежливом поклоне:

— В таком случае я могу со спокойной совестью принять предложение уважаемого Взварата. Он почти пол-луны дожидался, когда я объявлюсь в «Акульих зубьях». — Капитан развел руками, словно извиняясь. — Сезон заканчивается, Госпожа, и надо ценить людей, прибывших издалека, чтобы сделать хорошее предложение.

Эсмерея вновь улыбнулась и спросила, стараясь, чтобы ее голос звучал с вежливым безразличием:

— А откуда прибыл этот уважаемый человек?

— С Тамариса. Он рассчитывал нанять меня на две или три луны, но сезон уже почти закончился. И он предложил мне направиться с ним, чтобы успеть добраться на Тамарис до начала осенних штормов. Он согласен даже оплатить мне зимнюю стоянку, лишь бы оказаться по весне первым моим клиентом.

Эсмерея понимающе покачала головой:

— Ну кто не слышал о капитане Арамии? Что ж, капитан, желаю вам успеха…

Подобный расклад ее вполне устраивал. Чем дальше Арамий окажется этой зимой от берегов Венетии, тем ей будет спокойнее, а потом… вполне возможно, что к весне уже все разрешится, а если нет, то… путь на Тамарис долог и опасен, так что капитана вполне может прибрать к рукам Верховный морской владыка. Ну а если его удачливость сработает и на этот раз, а ей нужно будет, чтобы капитан исчез… что ж, когда-нибудь ей придется задействовать сеть Ордена, и тогда вполне можно будет отправить весточку на Тамарис, чтобы там побеспокоились о судьбе излишне везучего капитана…

Как только Арамий ушел, Эсмерея послала за Облионом. Не успел Посвященный перешагнуть через порог, как ему в уши ударил восторженный шепот (вернее даже шипение) Эсмереи:

— Он здесь!

Облион замер, ему почудилось, будто вместо красивого женского лица на него смотрит треугольная голова змеи. Наваждение длилось какое-то мгновение и исчезло. Облион хрипло спросил:

— Кто?

Эсмерея злобно рассмеялась:

— Измененный! Нет, как просто, оказывается, контролировать самцов! — Она вскочила и, не в силах сдерживать себя, стремительно прошлась по комнате. Облион следил за ней, стараясь справиться с охватившим его ознобом. До сих пор там, где появлялся Измененный, вскоре начинали рушиться стены, гореть города и осыпаться неубранные поля, изрядно удобренные человеческими останками. И никто не мог этому противостоять — ни могучие крепостные стены, ни многочисленные армии, ни океанские волны, ни мудрость Хранителей, ни могущество самого Творца. Впрочем, та, что сейчас стояла перед ним, ломая руки в нервном возбуждении, по его ощущениям была, возможно, опаснее всех их вместе взятых. И теоретически было бы довольно интересно понаблюдать, что произойдет, когда они столкнутся, но Облион слишком высоко ценил свою жизнь и потому предпочел бы в этот момент находиться как можно дальше от этого места, желательно вообще на противоположном конце Ооконы.

— Он здесь, в Венетии, а может, даже в Кире, или вот-вот будет… — Эсмерея вновь почти бегом пересекла комнату и, остановившись прямо перед Облионом, уперла в него свой горящий взгляд: — Ты мне поможешь!

— Как? — Голос Облиона прозвучал сипло, но Эсмерея этого не заметила. Ее мысли вообще уже перескочили на другое. В принципе сейчас Облион был нужен ей только для того, чтобы было перед кем излить свои восторги (ну не перед центором же это делать?). Так что, покончив с этим, она тут же перевела свои мысли в практическую плоскость:

— Центор!

Облион вздрогнул от неожиданности. Он даже не подозревал, что эти сладостные губки могут исторгать столь немузыкальный (но громкий) рев. Через пару мгновений за стеной послышались бухающие звуки, дверь распахнулась, и в комнату ввалился центор с обнаженным мечом. По-видимому, после того случая с молодым рабом центор ждал момента отличиться еще раз (и снова получить такую же награду), но, к его сожалению, на этот раз Госпоже, похоже, не угрожала никакая опасность.

— Центор, пошлите людей, пусть пройдут по кабакам, потолкаются в порту. Меня интересуют чужаки, а также любые слухи, сплетни, неожиданные происшествия… короче, все, что будет связано с появлением в Кире или его окрестностях новых людей.

И вот уже третий день горгосцы просеивали Кир мелкой сеткой, каждый вечер принося в уединенный дом Облиона кучу слухов и сплетен, которые, впрочем, оказывались на поверку полной чепухой. И это бесило Эсмерею. Конечно, ожидать от горгосцев многого не приходилось, в конце концов это были всего лишь старые рубаки, их опыт, знания и умения были весьма далеки от того, что требовалось для решения подобных задач. Поэтому многие не столько собирали информацию, сколько, наоборот, распугивали возможных ее носителей. Соглядатаи Ордена сумели бы отыскать Измененного намного быстрее и незаметнее, но она пока не могла воспользоваться сетью Ордена.

Сначала ей надо было встретиться с Измененным… Правда, вчера вечером появился один интересный слух — вроде бы в одной из привратных таверн остановился какой-то человек, называющий себя ветераном Корпуса. Но этот слух был слишком вызывающим, для того чтобы оказаться правдой. Чтобы Грон мог назвать себя ветераном Корпуса… скорее уж он назвался бы своим собственным именем. Но тем не менее утром она отправила Сбагра посмотреть, что это там за ветеран (Сбагр был одним из четверых горогосцев, которые видели лицо Измененного). И сейчас, спустя два часа после его ухода, ей вдруг стало мерещиться, что она непростительно опоздала, что там был сам Измененный, но сейчас он уже исчез… что Измененный узнал Сбагра и убил его… что Измененный захватил Сбагра, вызнал у него все и сейчас мчится сюда, а в доме кроме нее только Облион…

Она была уже на грани истерики, когда дверь распахнулась и снаружи послышался хриплый голос Сбагра:

— Это он!

Горгосец ввалился в дверь, хрипя и надсадно кашляя. Судя по всему, он бежал всю дорогу от таверны или еще откуда там его принесло. Эсмерея вскочила на ноги:

— Ну!

Сбагр наконец откашлялся:

— Я нашел его, Госпожа. Это точно он, Измененный.

— Сам?! — Эсмерея восторженно цокнула языком. — Где ты его нашел?

— Сегодня он дерется с Благом-катафалком.

— С кем?

Сбагр с молчаливым недоумением смотрел на Госпожу, пока до него не дошло, что она, вероятно, не слишком интересуется ставками на гладиаторских боях, а потому (как бы кощунственно это ни звучало) вполне может и не знать, кто такой Благ-катафалк.

— Это чемпион среди одиночников… ну, среди тех гладиаторов, что дерутся один на один.

— Один на один?

— Ну да, только Благ-катафалк такой бугай, что иногда выходит и против нескольких. Однажды он убил шестерых. Они прибыли из Кавлата и похвалялись, что там им не было равных, а Благ вышел и убил их всех… — Тут он увидел выражение лица своей Госпожи и невольно попятился, ожидая бури, но бури не случилось. Эсмерея некоторое время стояла, готовая разразиться проклятиями — ведь вся тщательно разработанная ею хитроумная конструкция может рухнуть из-за одного тупого убийцы, — но затем ей пришла в голову другая мысль.

— Значит, говоришь, он будет сегодня драться с этим самым Благом? И когда?

Сбагр, по тону голоса почувствовавший, что гроза миновала не разразившись (или хотя бы отодвинулась), обрадованно закивал головой:

— В пять пополудни. На большой арене. Уж и не знаю, кому удалось подбить его на такое…

Эсмерея усмехнулась:

— Что ж, пожалуй, на это стоит посмотреть. Сбагр замялся. Эсмерея нахмурилась:

— Ну, что еще?

— Так это… он убьет его, то есть Благ-катафалк. Он такой… что Фанеров бык-убийца… его уже как-то пытались завалить… ну, те, кто на нем много денег проиграл… но он своих убийц голыми руками… в клочья! Я сам видел. Мы как раз были в Кире в тот раз… ну, когда мы шли к Скал… — Он осекся.

Эсмерея скривила губы в надменной усмешке:

— Ты думаешь, о чем говоришь, горгосец? Этот человек не только ушел от лучших убийц Ордена, но и втоптал в грязь гордый Горгос, разрушил Орден, добрался до самого Острова и поверг его! Что ему какой-то… — она насмешливо фыркнула, — как его… Благ-катафалк? — Эсмерея мгновение помедлила. — А если он не сможет справиться с ним, что ж, значит, такова судьба и я… — Она оборвала себя, поняв, что чуть не проговорилась, и сердито взмахнула рукой: — Ладно, нечего болтать. Иди, вели приготовить мой паланкин.

На лице Сбагра появилось смущенное выражение.

— Ну, теперь что?

— Так это… на арену женщины не допускаются. Эсмерея несколько мгновений смотрела на него непонимающими глазами, потом ее губы снова дернулись в усмешке.

— Что ж, тогда найди центора и передай ему мой приказ — пусть собирает отряд. Я думаю, ЭТОЙ арене придется сегодня изменить свои правила. Или кто-то очень сильно об этом пожалеет…

Такого большая городская арена не видела уже давно. Вообще-то никто из служителей арены, имеющих свою законную мзду с каждого посетителя, никогда не мог пожаловаться на недостаток зрителей. Даже в самые тухлые времена трибуны арены, на которых могло вольготно разместиться почти двадцать тысяч зрителей, заполнялись не менее чем наполовину, но сегодня… Похоже, что на трибунах, забитых до отказа, собралось едва ли не все мужское население города. Народу набилось столько, что многим пришлось усаживаться боком, люди толпились на лестницах, толкались в проходах, гроздьями висели на колоннах и крышах портиков, предназначенных для особо уважаемых зрителей, а людской поток все не иссякал.

Этот паланкин старший служитель внешнего западного портала заприметил сразу. Сегодня ему выпала невероятная удача. Уважаемый Илораний, владелец третьего портика нижнего алого яруса, свалился с лихорадкой, вцепившейся в него так сильно, что заядлый любитель боев вынужден был остаться дома во время ТАКОГО боя. Служитель, уже прослышавший о болезни уважаемого (и щедрого) клиента, специально отправлял мальчика, чтобы еще раз уточнить, верно ли, что Илораний не в состоянии подняться с постели, но тот вернулся ни с чем. Жена Илорания, справедливо полагая, что, услышав о предстоящем бое, ее едва начавший оправляться супруг тут же вскочит на ноги и пулей дернет на арену, не пустила мальчика даже на порог. Служитель был этим очень доволен, поскольку отличный, просторный и удобный портик оказался в полном его распоряжении. И последние полтора часа, пока к арене тянулись возбужденные любители боев, служитель всматривался в толпу, стараясь угадать, кому можно, не продешевив, предложить столь удобное место. Надо было найти богатого провинциала или гостя из Ллира или Арнама, поскольку местные любители из числа состоятельных имели свои собственные портики. Этому человеку надлежало быть достаточно состоятельным, чтобы предложить служителю цену, на которую тот рассчитывал, и достаточно безумным, чтобы ее заплатить. Это было чрезвычайно редкое сочетание. Но в дни ТАКИХ боев многие состоятельные люди отбрасывали все свое благоразумие, и потому у служителя был шанс, что его планы осуществятся. Но пока ему не очень-то везло. Конечно, тех, кто мог утяжелить карман служителя на пять либо даже семь-восемь золотых, в текущей мимо толпе наметанный глаз уже выделил немало, но он твердо решил взять ЦЕНУ. Такой случай мог подвернуться еще очень не скоро (а возможно, и вообще никогда). Хотя Благ-катафалк пользовался всеобщим обожанием, бои с его участием уже давно не вызывали прежнего ажиотажа, поскольку у великого бойца давненько не было достойных противников. Нечто подобное творилось на арене полгода назад, когда Благ-катафалк принял вызов братьев из Кавлата. Но с тех пор ничего интересного не случалось. Так что, вполне возможно, такого боя надо будет ждать еще очень долго, и к тому же кто может поручиться, что и в тот раз в его секторе окажется свободный портик.

Так что когда паланкин, окруженный двумя десятками крепких мужчин, плащи которых подозрительно топорщились, поравнялся со служителем, он склонился в чрезвычайно учтивом поклоне:

— Чем я могу помочь господину?

Как он и ожидал, ответ раздался не из-за задернутых занавесок паланкина. Вперед выступил дюжий охранник:

— Благородному лицу нужно удобное место для наблюдения за сегодняшней схваткой.

Служитель скорчил грустную рожу и вновь низко поклонился.

— Увы-увы, сегодняшний бой вызвал слишком большой интерес. Все лучшие места давно выкуплены нашими постоянными клиентами, и все они прибыли, чтобы посмотреть на сегодняшнюю схватку, а те, что я мог бы предложить, не оскорбляя столь уважаемого господина, тоже уже заняты.

— Чего?! — Охранник насупился. — Ты что, не понял, благородное лицо желает посмотреть бой. И если ты не сможешь предложить достойное место, мы сами его отыщем…

В этот момент из глубокой чаши арены послышался восторженный рев. Похоже, бойцы вышли на арену для парада, каким открывался всякий бой. Служитель дернулся. Конечно, правильная раскрутка клиента на ЦЕНУ требует долгих переговоров, обмена угрозами и извинениями и еще кучу всяких словесных па-де-де, но ведь так можно и не успеть… но тут из-за полога планкина послышался мелодичный ЖЕНСКИЙ голос.

— Центор, мы опаздываем, дайте ему кошель, а если у него недостаточно мозгов, чтобы понять, что от него требуется, просто перережьте ему глотку и пойдем дальше.

Служитель вздрогнул. Женщина! На арене?! Но в следующую секунду до него дошло, ЧТО она приказала, он отшатнулся и выхватил свисток, чтобы позвать стражу. Однако эта мысль как прилетела, так и улетела, потому что дюжий охранник, с которым он вел разговор, шагнул вперед и, свирепо набычившись, сунул в руку служителю тугой кошель. Служитель машинально стиснул пальцы и остолбенел. Сквозь тонкую кожу кошеля его пальцы нащупали знакомые шестигранники полновесных золотых стеариев. Притом в кошеле их было не менее сотни! Служитель сглотнул. Он рассчитывал заработать десятка два, а тут… Полог паланкина слегка отдернулся, и в узкой щели показалось прекрасное, но до крайности сердитое женское лицо.

— Центор, он еще жив?!

Служитель опомнился. Да за сотню стеариев он готов был…

— О да… благородное лицо! У меня есть то, что вам нужно, прекрасный уединенный портик в нижнем алом ярусе… прошу… прошу.

Через пять минут Эсмерея откинула полог и, поплотнее закутавшись в накидку, уперла нетерпеливый взгляд в высокие золоченые ворота посередине северной стены арены. Арена была пуста. Бойцы уже совершили приветственный круг в парадных одеждах и сейчас скрылись в раздевалке, чтобы надеть на себя боевое облачение. Рядом слышалось напряженное сопение центора. Эсмерея несколько мгновений нетерпеливо ерзала, затем нервно хрустнула пальцами и, повернувшись к центору, негромко прошипела:

— Центор, перестаньте сопеть, вы можете дышать ртом? И отодвиньтесь, от вас несет потом.

Тот торопливо кивнул и вдруг замер. Эсмерея повернулась к арене. Ворота медленно распахнулись…

Слуй сел на койке и потер ладонью лицо. Судя по тонким лучикам, пробивавшимся сквозь дощатую стенку каюты, давно уже наступил новый день, но он все равно чувствовал себя уставшим. Эта проклятая жара… Стук в дверь, разбудивший его, повторился. Слуй разлепил губы и сердито пробурчал:

— Ну что там еще?

— Почта из Атлантора.

Слуй вздохнул. Этой причины было явно недостаточно для того, чтобы потревожить его сон. Просто капитан, по-видимому, решил, что его высокопоставленному гостю уже пора вставать. Ох уж эти капитаны Корпуса…

— Ладно, сейчас…

На побережье Хемта они торчали уже почти луну, но ничего не происходило. И Слуй начал потихоньку нервничать. Ему хотелось как можно быстрее вернуться в Венетию и отыскать Грона. Конечно, он сообщил Грону адреса и пароли всех своих агентов (которых, к сожалению, было не особо много), но Слуй подозревал, что его неугомонный командир снова пустится в свободный поиск. А ведь уже не мальчик…

Выйдя на палубу, Слуй сразу понял, почему капитан решился прервать его сон. Палуба была почти пуста (здесь находился только один человек, но какой…), зато перекладины мачт и обе абордажные площадки были буквально забиты людьми. Над левым бортом торчали ремонтные брусья, использовавшиеся сейчас совсем не по прямому назначению — на их выдвинутых над водой концах были подвешены стандартные флотские стрелковые мишени. Чуть поодаль на легкой зыби покачивалось с десяток тростниковых лодок, изготовлением которых экипаж «Росомахи» был занят последние две четверти (любой офицер Корпуса был ярым сторонником святого армейского правила — у солдат не должно быть много свободного времени, так что если оно появляется — срочно придумай занятие). В лодках маячило по десятку бойцов с арбалетами в руках. Слуй вздохнул. Все понятно — утром вернулся Тамор и объявил стрелковые учения. А его самого разбудили потому что, как только начнется стрельба, Слуй мгновенно проснется и еще, чего доброго, спросонья выскочит на палубу с мечом, решив, что на «Росомаху» напали.

Тамор хмыкнул и ворчливо буркнул:

— Ну наконец-то проснулся…

Слуй почесал щеку и мирно спросил:

— Когда приехал?

— Утром, к первой склянке, — ответил Тамор более добродушно, — а вот ты что-то совсем разленился.

Слуй и на этот раз пропустил упрек мимо ушей:

— Ну и как съездил?

Тамор хмыкнул и, тряхнув изрядно отросшей шевелюрой, в которой едва начали пробиваться седые нити, ответил совсем миролюбиво:

— Если касаемо того дела, ради которого мы здесь, то никак, ничего нового я тебе не расскажу, а вообще… нормально. Некоторые из моих знакомцев со времен службы у Верховного жреца лишились головы, зато другие живут и здравствуют, так что кое-какие новости есть. — Он хлопнул Слуя по плечу. — Ладно, ребятам пора начинать стрелять, пойдем на рулевую, там и расскажу…

Не успели они подняться на рулевую площадку, как капитан «Росомахи» махнул флажком и над палубой взвился рев болельщиков. Гребцы ударили веслами, и неуклюжие тростниковые лодки, предназначенные только для того, чтобы с них удобно было вытягивать сети, тронулись с места. Спустя мгновение в круги мишеней, раскачивающихся на ремонтных балках, ударили первые болты…

Соревнования закончились победой второго стрелкового наряда. Шестнадцать стрелков из его состава превысили высший норматив, причем пятеро положили в «бычий глаз» все стрелы. А количество лодок, выигравших заплыв у своих соперниц, оказалось практически равным — восемь у второго и десять у первого наряда. Одна пара пришла ноздря в ноздрю, но стрелки из команды второго наряда и там оказались лучшими. Тамор пробурчал: «Хотел бы я посмотреть, как эти ребята попробуют проделать то же самое при свежей волне», но по его лицу было заметно, что он доволен. В конце концов, неуклюжая тростниковая лодка, дергающаяся при каждом гребке, не слишком удобная платформа для призовой стрельбы.

Когда изрядно вымокших участников третьего, финального, заплыва подняли на палубу, Тамор (от которого Слуй, естественно, так и не дождался ни одного внятного слова, зато вдоволь наслушался воплей типа: «Давай-давай!», «Шевели веслом, икра макрелья!», «Да проснись ты, крабье семя!») подбежал к победителям и хорошенько отдубасил по спине весь экипаж победившей лодочки. Но на него никто не обиделся. Моряки знали, что их адмирал был очень азартным человеком, в чем он, впрочем, не сильно отличался от них самих. Вот и сейчас, когда большинство столпилось вокруг мокрых участников, некоторые отошли к борту и достали кошели, чтобы рассчитаться по сделанным в горячке ставкам.

Когда Тамор выбрался из возбужденной толпы и подошел к Слую, тоже уже спустившемуся с рулевой площадки и стоявшему, привалившись к косяку двери своей каюты, тот с усмешкой спросил:

— Ну как, успокоился? Кое-кто обещал мне рассказать кое-какие новости еще на рулевой площадке…

Тамор попытался нахмуриться, но он был слишком возбужден и доволен, чтобы проявить даже столь малые признаки неудовольствия, поэтому он бросил подобные попытки и оглушительно расхохотался.

— А-а, ладно, зато смотри, как реагирует команда. Я, как прибыл, сразу почувствовал, что ребята застоялись. А это опасно. Вот и пришлось по-шустрому организовывать эти соревнования, чтоб народ немного разогнал кровь… Так что не бухти, пошли в каюту, сейчас все и расскажу, вот только… — Он повернулся и оглушительно рявкнул: — Драник! Сообрази чего-нибудь пожрать. А то капитан Слуй еще не завтракал, да и я уже успел проголодаться. Да, и волоки почту…

Слуй удивленно вскинул брови:

— Значит, почта все-таки есть? Но откуда? — Он, резко развернувшись, оглядел горизонт.

Тамор хмыкнул:

— Ищешь посыльную унирему? Ну-ну. А мог бы подумать, как она нас разыщет в этих зарослях. Я хорошо знаю, что в этих плавнях сам Великий змей вряд ли сможет что-нибудь отыскать, недаром привел сюда «Росомаху». Так что я еще перед отходом приказал доставлять почту одному знакомому купцу в Фивнесе. — Заметив, что Слуй сердито нахмурился, он торопливо махнул рукой: — Не волнуйся, это — человек надежный, он уже давно выполняет для меня кое-какие деликатные поручения. Так что я ездил в Фивнес не только восстановить кое-какие старые связи, но и разузнать, не прислали ли нам что-нибудь из Элитии и Атлантора.

Слуй смерил Тамора долгим взглядом, медленно кивнул и, оторвавшись от косяка, молча толкнул плечом дверь каюты.

Завтрак, как обычно, был довольно обильным, но на этот раз не таким однообразным. Слуй указал подбородком на сочные листы салата-лемука и дымящийся шмат свинины и тихо спросил:

— Ты привез?

Тамор довольно кивнул и запихнул себе в рот здоровенный листок.

— Я решил, что ребятам надо слегка поразвлечься. А то от сухарей, солонины, сушеного лука и рыбы у них уже скоро заворот кишок случится. И можешь не волноваться: казне Корпуса это не стоило и медяка. Один мой старый друг стал вторым казначеем храма Имнекет — вот уж никогда бы не подумал, что найдется такой идиот, который рискнет доверить деньги Исмеренесу, — ну так вот: все это оплачено из казны храма.

Слуй поперхнулся:

— Постой, на чем ты прибыл на «Росомаху»? Этот… твой приятель нанял тебе лодку?

Тамор скривился:

— Ну ты что, идиотом меня считаешь? На той лодке я доплыл только до селения рыбаков у дальнего мыса, а там меня уже подобрала наша шлюпка.

Слуй с трудом протолкнул в глотку полупережеваный кусок свинины и хрипло спросил:

— Когда ты добрался до рыбацкой деревушки? Тамор нахмурился:

— Где-то за час до рассвета, а что?

Слуй резко отодвинул от себя тарелку и, вскочив на ноги, подбежал к двери. Распахнув ее, он закричал во всю глотку:

— Капитан, боевая тревога! Корабль к бою и походу изготовить! Снятие с якоря по готовности…

Из-за спины раздался гневный голос Тамора:

— Ты что, настоя трубочника нажрался и совсем мозги потерял?!

Слуй резко повернулся и, сузив глаза, сердито проговорил:

— Тамор, я же не учу тебя командовать флотом во время боя, хотя мне тоже кажется, что я не хуже тебя понимаю, что и как надо делать. Вот и ты заткнись и доедай свою свинину…

Над их головами уже вовсю свистели боцманские дудки, и корабль наполнился топотом босых ног, лязгом надеваемых лат, хлопками разворачиваемых парусов и сотней других звуков, которые обычно сопровождают отправляющийся в путь корабль.

Тамор набычился:

— Но ты же не думаешь… Слуй не дал ему закончить:

— ДА! Ты сделал все так, что даже самый тупой из отобранных и обученных мною людей знал бы точку якорной стоянки «Росомахи» уже через два часа после рассвета. Так что если у твоего старинного друга был какой-нибудь злой умысел, то сейчас сюда идут боевые корабли Верховного жреца. А согласись, что это место, может, и неплохо как укрытие, но в случае атаки мгновенно превращается в не менее великолепную ловушку. — Заметив, как багровеет лицо Тамора, он вскинул руку и торопливо добавил: — Я не утверждаю, что все так и есть, но считаю, что лучше быть живым параноиком, чем беспечным мертвецом. Так что извини, сейчас мы сделаем так, как считаю нужным я! — С этими словами, не дав Тамору взорваться и выплеснуть на него свой гнев, Слуй распахнул дверь и вышел из каюты.

Хемтские корабли они встретили уже у самого устья. Их было пять — три небольших юрких судна с одним рядом весел и легким бронзовым тараном в виде бараньей головы, вознесенным над ватерлинией, чтобы не мешать ходу, и два существенно больше, скорее не военных, а грузовых, на обширных палубах которых тем не менее были установлены по две мощные катапульты. Тамор, которому Слуй уже успел разложить по полочкам, как можно по количеству и набору продуктов питания определить и численность экипажа, и приблизительное расстояние до укрытия, а также еще некоторые хитрости из арсенала тайных агентов, успел остыть и признал, что в словах Черного Капитана есть свой резон. И все же появление столь сильного отряда застало его врасплох. Уж здесь-то ему не надо было ничего объяснять, он прекрасно представлял себе, что сделали бы с «Росомахой» эти катапульты, останься они на прежнем месте. Он побагровел, смущенно покосился на Слуя и взревел:

— К бою! Натянуть тетиву!

И в то же мгновение послышался скрип воротов, тонкий и короткий у арбалетов и более густой и долгий — у баллист. Бойцы тоже заметили корабли и уже были наготове, ожидая лишь команды.

— Палубная команда — мачту к Магр! Боцман, атакующий темп! Рулевой, таранная атака левой пары ониер! — Тамор скрипнул зубами. — Я покажу этим засранцам, как следить за Тамором. Ну, Исмеренес…

Дирема набрала таранную скорость буквально за четыре гребка, украсившись белыми бурунами, разбегавшимися от хищного зуба стального тарана, высунувшегося из воды. На хемтских кораблях послышался многоголосый вопль. По палубам заметались люди. Хемтцы никогда не были хорошими моряками, а уж вояки из них были и вовсе никудышные. Ну разве что против венетцев они чего-то стоили. Так что внезапное появление идущей на полном ходу боевой диремы Корпуса, над бортами которой тускло поблескивали шлемы уже изготовившихся к бою абордажников, повергло команды судов противника в панику. Слуй усмехнулся, представив себе, какой неприятной неожиданностью оказалась для нападавших изготовившаяся к бою «Росомаха». Вряд ли разведчики хемтцев подобрались к «Росомахе» так близко, чтобы рассмотреть, что за судно стоит в той узкой протоке. Все камышовые протоки в радиусе мили контролировались выставленными им еше луну назад патрулями на лодках. Так что, скорее всего, хемтцы рассчитывали, что Тамор приплыл на каком-нибудь торговце или, максимум, на униреме. Впрочем, даже дирема в той узкой извилистой протоке, позволяющей двигаться только по гребку в минуту, ощупывая дно шестами, это совершенно не то, что та же самая дирема, вышедшая на боевой курс атакующим темпом.

— Артиллерия, накрытие переднего носителя катапульт, четыре залпа… товсь! Залп!

Гулко бумкнули тетивы баллист. В воздух взвились фарфоровые ядра, наполненные земляным маслом, и спустя мгновение послышался радостный рев старшего артиллерийского офицера:

— Есть накрытие!

Тамор удовлетворенно буркнул:

— Еще бы не было — такие коровы и всего сотня шагов… — и тут же скомандовал: — Беглый огонь, после четвертого залпа — перенос огня на вторую цель!

Впереди послышался гулкий, протяжный звук спущенных тетив и почти сразу вслед за ним протяжный вопль впередсмотрящего:

— Таран! Таран! Таран!

Все стоящие на палубе торопливо вцепились во что попало, и в следующее мгновение послышался гулкий удар, дирема резко дернулась, слегка завалилась на борт, а затем над палубой взмыл рев Тамора:

— Оба борта — табань!

Пара гребков — и «Росомаха» с легким покачиванием выровнялась на киле. Раздался выкрик впередсмотрящего:

— Таран чист!

И тут же вслед за ним палубу диремы вновь покрыл рев Тамора:

— Право на борт! Правый борт — табань, левый — греби!

И сразу же отрывистые выкрики старшего артиллерийского офицера:

— Залп! Натянуть тетиву!

Спустя полчаса оба корабля с катапультами превратились в пылающие факелы, одна из ониер уже затонула, вторая с совершенно разбитым левым бортом сумела выброситься на левый берег устья, а третья торопливо улепетывала к горизонту (впрочем, совершенно без шансов на успех). Тамор стянул с головы шлем и, утерев пот с красного лица, повернулся к Слую:

— Вот уроды, когда таран застрял в борту второй ониеры, наш борт был открыт для атаки почти минуту, а эти придурки даже не успели развернуться.

Слуй негромко спросил:

— А если бы успели, то что? Они могли бы выиграть? Тамор смачно сплюнул:

— Хрена! Мы свободно порвали бы на холодец два таких отряда, но борт попортить они могли бы вполне, все-таки кое-что, а так… — Он шумно высморкался и закричал: — Боцман, мы что, собираемся догонять эту ониеру или как? — и опять повернулся к Слую: — Ты вот что, Грону… не рассказывай, как я облажался.

Слуй усмехнулся и, кивнув подбородком на плавающую на поверхности воды щепу, негромко произнес:

— Что-то я не заметил, когда это ты облажался? Тамор нахмурился:

— Ну это… не ерничай. Сам знаешь… Слуй вздохнул:

— Тамо-ор, помнишь, как ты расстроился, когда Грон объявил, что старшим начальником этой экспедиции он назначает меня.

Тамор покраснел:

— И ничего я не…

Но Слуй прервал его коротким движением руки:

— Так вот, я, конечно, совсем мало понимаю в кораблевождении и не столь опытен, как ты, в управлении кораблем в бою, но основная наша работа будет как раз по моей части. Да и противостоят нам здесь люди, которые играют как раз на том поле, на котором я, как известно, совсем неплохой игрок. И сегодня мы видели этому подтверждение. Так что Грон, как обычно, был прав, делая меня старшим, а это значит, что все твои ошибки — это, в первую очередь, МОИ ошибки. А я совершенно не собираюсь подробно информировать Грона о СВОИХ ошибках. — Слуй улыбнулся и неожиданно сказал: — Кстати, как мне представляется, все повернулось к лучшему.

Тамор удивленно воззрился на него. Слуй пояснил:

— Хемтцы так долго медлили с атакой на школу, что я уже начал волноваться. А после твоего появления в Фивнесе и встречи с этим твоим приятелем Исмеренесом события должны получить необходимую динамику… А то я даже уже подумывал, не устроить ли какую-нибудь небольшую провокацию, чтобы подхлестнуть наших противников. — Заметив озабоченно-удивленное выражение на лице Тамора, он заключил: — Одним словом, скорее всего они атакуют школу сегодня ночью. Так что как только разберемся с этой ониерой — поворачивай к Фивнесу. Тамор несколько мгновений размышлял, затем резким движением нахлобучил шлем и, повернувшись в сторону палубы, рявкнул:

— Боцман — атакующий темп! Натянуть тетиву!

В конце концов Слуй прав: Грон назначил его старшим оперативным начальником, вот пусть и морщит лоб. А все эти игрища для ума — не для него. Ему что попроще: отправить на дно пяток-другой кораблей и вовремя прибыть к пирсам Фивнесского порта. Сказано ночью — значит будем ночью.

Туметес притаился под навесом торговца тростником. Навес имел в задней части угловой плетень из того же тростника, правда, уже старого и высохшего, за которым могли укрыться целых три, а то и четыре Туметеса. Так что Туметес мог бы спокойно просидеть здесь всю ночь. Но, увы, это было невозможно. Потому что там, впереди, за невысоким глинобитным забором притаилась скверна.

Об этом он узнал вчера ночью. Туметес не совсем понял, что говорил тот молодой жрец, он вообще всегда был туговат на голову. Зато очень удачно изображал припадочного. Ему даже не надо было жевать мыло перед тем как начать. Пена у него на губах появлялась сама по себе, в процессе, так сказать, представления. И потому Кметлок, старшина нищих, побирающихся у храма Имнекет, богини исцеления и совокупления, считал его «весьма полезным дерьмом». Для Туметеса это было важно. Впрочем, наверное, это было бы важно для любого. Если такой человек, как Кметлок-урод, считает тебя, как это… «весьма полезным дерьмом», то это, несомненно, важно для любого, да, для любого. Поэтому Туметес честно продремал в углу двора всю речь того жреца, а потом подошел к старшине и, натянув на рожу привычное при обращении к Кметлоку униженно-испуганное выражение, спросил:

— Че делать-то надо, дядька Кметлок?

Тот как раз обсуждал какой-то серьезный вопрос со жрецом, поэтому от неожиданности даже подпрыгнул и, резко развернувшись, заехал Туметесу по горбу своей увесистой клюкой.

— Ты, падаль, ты что, не видишь, что я занят?

Туметес отскочил назад и совсем уже было собрался привычно грохнуться на землю и забиться в припадке (он давно заметил, что стоило ему так сделать, как его тут же прекращают бить), но старшина завизжал, разбрызгивая слюну:

— И не вздумай устраивать тут свой поганый припадок, а то я обломаю свою клюку о твою тупую башку!

Это вполне могло быть правдой, поскольку именно на дядьку Кметлока его припадки никак не действовали. Поэтому Туметес только скрючился и замер, гадая, чего это старшина так взбеленился. Но тот уже успокоился и, повернувшись к заинтересованно наблюдающему за всем происходящим жрецу, снисходительно пояснил:

— Это наш идиотик. Полное дерьмо, но вы бы видели, как он изображает падучую… — Он снова повернулся к Туметесу: — Ну чего тебе, убогий?

— Так я, это, не понял, что мне делать-то?

Кметлок ухмыльнулся щербатым ртом, в котором с трудом можно было отыскать с десяток черных, гнилых пеньков, назвать которые зубами уже ни у кого не поворачивался язык.

— Большой желтый дом у рыночной площади знаешь?

— Ага.

— Так вот, там засела эта, как ее… скверна.

— Чего?

Старшина зло сморщился:

— Молчи, дурень, не перебивай. Так вот, сегодня ночью мы должны напасть на этот дом, всех там перебить, все, что найдем, — сжечь.

— Чего-о-о?

Кметлок раздраженно дернул рукой, и его клюка очередной раз показала Туметесу, что этот его вопрос в контексте данного разговора совершенно неуместен.

— Заткнись, я сказал. Рухлядь мы, конечно, возьмем, но вот всякую муть — книги там, свитки и так далее — сожжем.

— А-а-а, — понятливо протянул Туметес, — а когда идти-то?

— Вот убогий канкут, — ругнулся старшина, — все, сгинь. Когда позову — тогда и пойдешь.

Весь день Туметес шлялся по рынку, пялясь на большой желтый дом и пытаясь увидеть, что это там за скверна такая и где она прячется. Но в том доме все было как обычно. К обеду к воротам сбежалось три десятка команд носильщиков (сплошь дюжие асбинцы стоимостью не менее пятнадцати золотых за голову) с паланкинами. После второго полуденного боя в дом набились детишки попроще, из чиновничьего сословия и ремесленников, что позажиточней. К вечеру из трактира, что у пристани, притащили целое блюдо жареной рыбы, овощей и несколько кувшинов с пивом (отчего у Туметеса слегка свело брюхо), а затем в дом потянулись посетители из числа взрослых. Некоторых из них Туметес знал. Например, вон того худого, жилистого мужика. У него была своя кичма с двумя противовесами и косым тростниковым парусом, типа рыбацкой, но побольше. Иногда, проходя мимо, он швырял Туметесу кусок сухаря или пару подгнивших рыбин. И потому Туметес считал его хорошим, но глуповатым человеком. Ну еще бы, отдать такое богатство просто так, даже не за ради милости Имнекет, которая благоволит тем, кто помогает страждущим и больным, — это, конечно, глупость. Впрочем, те, кто подавал ему после припадка, тоже по большому счету не могли рассчитывать на благоволение Имнекет. Ведь он только притворялся припадочным. Но они об этом не догадывались, поэтому такой расход достояния с их стороны вполне можно было считать оправданным. А черноволосый просто так подавал. Ну не глупец ли? От таких мыслей Туметесу стало как-то приятнее. Хорошо осознавать, что на свете есть люди гораздо глупее тебя. Но скверны он так и не увидел.

Когда совсем стемнело, Туметес вернулся на двор. В связи с тем что он весь день пялился на дом, стараясь не пропустить, когда появится эта самая скверна, его дневной улов недобрал до положенного почти на треть. Но, к его удивлению, Кметлок только пару раз огрел его своей клюкой и велел убираться и готовиться к ночной охоте. И Туметес уселся на своей подстилке, гадая, какую охоту имел в виду старшина. Но потом до него дошло, что речь, по-видимому, идет об охоте на ту самую хитрую скверну, которая за весь день так и не показалась ему на глаза.

Со двора они вышли после второй стражи. К удивлению Туметеса, «на охоту» вышли почти все обитатели двора, даже те, кто отродясь не выползал за ограду. Во всяком случае, на памяти Туметеса. Он ошалел, когда мимо него торопливо проковыляла толстая одноглазая старуха по прозвищу Кривая Мать, которая так давно кухарила на дворе, что казалась всем ее обитателям чем-то вроде пятой стены. Такой же обшарпанной, полуобвалившейся и… неизменной. Но сегодня ночью и она выползла со двора. Но тут Кметлок шикнул, и все порскнули по щелям. А Туметес забился за этот плетень…

Некоторое время ничего не происходило. Полсотни возбужденных глаз настороженно ощупывали невысокую глинобитную стену, темные окна, прикрытые тростниковыми ставнями, и тускло мерцающую масляную лампу в глубокой нише над входом, но все было тихо. Затем кто-то расхрабрился, и в стену рядом с нишей для лампы врезался камень. Все замерли. Туметес припомнил, как жрец рассказывал, что в доме живут шестеро обучителей и трое слуг, убиравших двор, классы и комнаты обучителей. Впрочем, слова «шестеро», «трое» ему ничего не говорили. Он не был обучен счету. К тому же, сколько бы там ни было этих обучителей и слуг, их-то он совершенно не боялся. Но вот эту таинственную скверну он немного побаивался… Спустя сотню ударов сердца стало ясно, что удар камнем в стену никого внутри не насторожил, и сзади раздался визгливый голос Кметлока:

— Да пребудет с нами милость Имнекет… бей!!

У Туметеса екнуло сердце, но сзади уже нарастал топот босых ног, а спустя мгновение мимо навеса промелькнули стремительные тени, и он тоже выскочил из-за плетня. Кто-то впереди надсадно заорал, и все тут же подхватили этот вой. От навеса, где Туметес прятался, до дома было довольно далеко, но его тут же зажало в толпе и понесло, так что он даже не заметил, как очутился прямо под стеной. Вернее, в стене. На последних шагах Туметесу пребольно заехали локтем в бок, так что он чуть не упал, удержавшись на ногах только потому, что плашмя впечатался в как-то внезапно возникшую перед ним стену. Но пока он растирал кровавые сопли, кто-то уже прыгнул ему на спину и ловко перемахнул через стену. Потом еще один, еще, еще… Короче, когда Туметес наконец пришел в себя, оказалось, что он стоит под стеной в позе ослицы перед тем, как ее покроет осел, а рядом с ним никого нет. Крики слышались уже из-за стены. Туметес застонал, с трудом разминая истоптанные плечи и спину, и понял, что он сам перебраться через стену уже ни за что не сможет. Но тут ему в голову пришла одна мысль, и он заинтересованно завертел головой. Рядом не было никого, а это означало, что все, в том числе и Кривая Мать, сумели найти способ перебраться через стену. А Кривая Мать была женщиной поистине великанских размеров. Так что через забор ей не перебраться ни в жисть. Значит, существует еще какой-то способ проникнуть внутрь. И Туметес, прихрамывая и тихонько подвывая, побежал вдоль забора. Через десять шагов его мысленные усилия были вознаграждены полной мерой. Калитка, на которую он пялился, сидя за плетнем торговца тростником, была распахнута настежь. Причем тот, кто ее распахнул, явно не пожалел силушки для этого действа. Поскольку теперь калитка болталась на одной петле. Туметес восторженно взвыл и рванул внутрь. За забором когда-то, наверное, было очень уютно. То есть Туметес такого слова не знал, но при взгляде на ухоженный дворик, небольшой бассейн, обложенный камнем, даже скорее крохотный искусственный пруд, и беседку рядом с ним душа его наполнилась чем-то вроде умиления. Он представил, как дети, которые сегодня днем прибегали сюда, рассаживаются в беседке на низеньких лавочках, кладут на колени дощечки для письма и косятся на садовые лилии, плавающие в этом прудике. А у дальней стены беседки, где была установлена грифельная доска, ходит седобородый обучитель. Однажды, давным-давно, он видел такую картину. Тогда еще в нем не открылся его основной талант, и он с другими оборванцами промышлял налетами на сады состоятельных горожан. Как-то раз они пробрались в сад одного богатого горгосского купца, по каким-то своим одному ему понятным причинам обосновавшегося в Фивнесе. Сад оказался настолько богат плодами, что они не только набрали полные мешки, но и до отвала налопались сами. Вернее, они сначала налопались, а затем начали собирать добычу. Так что к рассвету их всех пробил понос. И потому они не успели до прихода прислуги выбраться из сада, и им пришлось укрыться в сенном сарае и затаиться, моля Имнекет отвести глаза взбудораженным слугам и дать им возможность переждать день. К третьему бою суматоха среди слуг, вызванная налетом на сад, немного улеглась, ночного сторожа и садовника отхлестали по пяткам на конюшне, а в саду появилось трое пацанят. Туметесу, у которого то ли желудок был покрепче, чем у остальных, то ли он съел поменьше других, было очень хорошо видно, как юные отпрыски горгосца все утро упражнялись с оружием — фехтовали, метали «желуди» из пращи и бросали копье, а в полдень пришел обучитель и усадил непосед за письмо и счет. Туметес помнил, как он, не так обессилевший от поноса, как остальные, взобрался на самую верхотуру под стропилами сарая и оттуда пялился на троих сыновей горгосца, старательно, высунув языки, выводящих на дощечках для письма какие-то мудреные значки, которые, как он потом узнал, могут рассказать другим все, что хочет тот, кто умеет их чертить…

Тут впереди раздался протяжный вопль, и сразу после него еще один, потом еще… Туметес вздрогнул. Эти вопли совершенно не напоминали восторженные крики людей, добравшихся до чего-то ценного… или наконец-то отыскавших кого-то, кого давно искали. Скорее в этих воплях слышались страх и удивление. У Туметеса екнуло под ложечкой. Он растерянно завертел головой. Все его инстинкты, выработанные годами жизни «на дне», прямо-таки кричали ему, что надо как можно скорее удирать. Но все, с кем он прожил эти годы, с кем терпел голод и холод, от кого получал тычки и… кусок лепешки, ругань и… мокрую тряпку на побитую базарным стражником рожу, побои и… тепло зимнего костра, сейчас находились впереди, там, где кричали. Поэтому Туметес все еще стоял, испуганно пялясь в темноту и не решаясь развернуться и рвануть обратно. А потом стало поздно…

Сержант Кремень настороженно окинул взглядом тихий дворик, но больше никого не было видно. Он вновь перевел взгляд на труп худого паренька, который после короткого удара морским кортиком, зажатым в левом кулаке, сложился у его ног будто деревянная игрушка-богомол, из тех, что выпускала одна из мануфактур Корпуса, легким шипением подозвал пса и неслышным, скользящим шагом двинулся вперед. Из дома по-прежнему доносились отчаянные крики и визг, но он не беспокоился. В пятерке Булыжника были ребята что надо. Да и из шести обучителей двое были ветеранами из числа «ночных кошек». Причем один из них был старшим над всей их командой. Так что вероятность того, что из дома сумеют вырваться так уж много нападавших, была исчезающе мала. А уж с десятком-другим этих уродов его ребята должны справиться легко. Ну а ему надлежало выполнить свою собственную задачу. По описаниям, приведенным в ориентировках, главарем этих убогих был весьма приметный тип. Конечно, существовала вероятность, что того типа в суматохе успокоят ребята Булыжника, но сержант не считал ее особенно возможной. Во время стажировки у Убогно Одноглазого он насмотрелся на тех, кто выбивался наверх из отбросов городского «дна». Их основным талантом была невероятная живучесть. Так что Кремень готов был поставить десять против одного, что этот тип, проходивший по ориентировкам под именем Кметлок-урод, непременно выберется из дома. И не попадет под первый арбалетный залп его ребят. А вот самому сержанту упускать его никак не следовало. Иначе грош цена ему и его верному Джугу…

Ставни окна на втором этаже с грохотом разлетелись, и в проеме окна возникла крепкая, рослая фигура. Сержант напрягся и положил руку на загривок Джуга, но тут хлестко хлопнула тетива арбалета, и земли коснулся уже труп. Сержант расслабился и выругался сквозь зубы. В общем-то фигура явно не подходила под описание, но кто его знает… В зияющем проеме что-то снова шевельнулось, и в то же мгновение к окну, под аккомпанемент хлопков спущенных тетив, мгновенно унеслись еще два арбалетных болта. Изнутри раздался сдавленный всхлип, и все затихло. Конечно, в такой ситуации существовала вероятность зацепить кого-то из своих. Но простые обучители уже вторую луну на ночь спускались в подвал и имели строжайший приказ на случай нападения запереть дверь и не открывать до самого утра. А остальные были ветеранами, прекрасно натасканными на ночной бой. И знали, что не может быть большей глупости в ночном бою, чем нарисоваться на фоне открытого окна, да еще находящегося под прицелом арбалетчиков. А уж если кто подставится, то сам виноват.

В этот момент Джуг встрепенулся и с еле слышным свистящим звуком выпустил воздух между зубов. Сержант насторожился. Джуг явно что-то почуял. Кремень легонько шевельнул пальцами, и лохматая тень огромными прыжками рванула влево, вдоль забора. Сержант бросился следом.

Он обогнул два угла, прежде чем увидел Джуга, взгромоздившегося передними лапами на какую-то бесформенную кучу и тихо рычавшего. Слева от пса маячила другая фигура с дрыном наперевес. Фигура была толстой, неуклюжей и, судя по неловким движениям, хромой. То есть для Джуга она никакой опасности не представляла. Но рядом могли быть другие. Сержант перешел на шаг и задержал дыхание, внимательно осматриваясь и прислушиваясь$7

— Уходи, Кривая Мать… уходи, беги… ты мне уже не поможешь… И смета, именем Имнекет молю… уходи… во имя того, что у нас было… беги…

Кремень не знал языка, на котором раздавалось это бормотание, но ему и так было ясно, что эти двое что-то злоумышляют против его Джуга. Наивные. Джуг был натаскан на схватку в конном строю, так что двое убогих вряд ли представляют для него какую-то опасность. Вернее, представляли. Сержант ухмыльнулся и, перехватив кортик за лезвие, с коротким замахом выбросил руку вперед. Фигура с дрыном коротко всхлипнула, палка выскользнула из ослабевших пальцев, и безжизненное тело опрокинулось на спину. Со стороны кучи послышался короткий стон, тут же перекрытый злобным рычанием Джуга, и все затихло. Кремень коротким броском преодолел расстояние до трупа и склонился над распростертым телом. Перед ним лежал труп старухи, она была крайне уродлива. Сержант повернулся ко второму поверженному и спустя мгновение довольно оскалился. Судя по всему, они с Джугом выполнили-таки свою задачу. Если он что-то понимал в словесном портрете, то под лапами Джуга испуганно скорчился именно тот, кого он не должен был упустить. На всякий случай сержант выдернул из шеи трупа кортик и, отозвав Джуга, склонился над распростертым телом:

— Кметлок-урод?

Из интонации вопрошающего Кметлок четко уловил, что если его ответ будет отрицательным, то склонившийся над ним ночной убийца просто равнодушно перережет ему глотку и исчезнет в ночной темноте. На мгновение его охватило желание отрицательно мотнуть головой и тем оставить с носом это исчадие ночных кошмаров, но звериная привычка до последнего цепляться за свою никчемную жизнь взяла верх. Он кивнул головой и натужно произнес:

— Да…

Старший появился спустя пару минут. В доме почти все затихло. Старший возник совершенно бесшумно, полностью оправдывая славу, которая закрепилась за «ночными кошками». Всего мгновение назад сержант окинул взглядом этот сектор и чуть повернул голову, чтобы посмотреть левее, но тут по шкуре Джуга, лежавшего у левой ноги, пробежала легкая дрожь. Кремень вновь посмотрел направо — в двух шагах от него уже возвышалась фигура, затянутая в темный комбинезон «ночной кошки». Старший окинул взглядом пленника, распластанного в позе «гнутого стрижа» (в этой позе человеку для того, чтобы пошевелить хотя бы пальцем, требовалось приложить усилие, которого в обычных условиях хватило бы на то, чтобы закинуть средних размеров бревно на уровень второго этажа), и удовлетворенно кивнул:

— Отлично, сержант. Пока я пообщаюсь с этим уродом, собери свою пятерку.

Кремень козырнул и исчез в ночной мгле. Старший наклонился над пленником и тихо произнес на языке Великого Хемта:

— Можешь опустить руки и бедра.

Кметлок обессиленно уронил конечности в пыль.

— Осторожно, не делай резких движений, перевернись на спину. — И после того как Кметлок выполнил команду: — Сядь.

Кметлок сел и уставился в лицо, до бровей закутанное темной материей, так что оно казалось лицом раба-асбинца.

— Хорошо, вижу, ты достаточно разумен, чтобы я рискнул дать тебе шанс остаться в живых.

Сердце Кметлока дало перебой. Он облизнул внезапно пересохшие губы и тонко проблеял:

— Что угодно господину?

— Мне нужен тот, кто подвигнул тебя напасть на школу. — Говоривший сделал паузу, но не успел Кметлок начать торопливо вываливать все, что знал, тихий и однако такой властный голос зазвучал снова: — Я не спрашиваю у тебя, где вы с ним встречались, что тебе о нем известно и где он назначил тебе встречу по окончании этого дела. Просто прими к сведению, что с ним желает познакомиться сам капитан Слуй. И подумай, как этому помочь…

За бортом плескалась вода. Сквозь прорезанные в корме узкие оконца в каюту вливался яркий солнечный свет. Над головой прошлепали чьи-то босые ноги. Там, за стенами каюты был обычный солнечный день. А здесь… Играманик почувствовал, как его вновь охватывает дрожь, и слегка повел плечами. В этот момент сидящий перед ним человек отложил перо и, выпрямившись, потер пальцами веки. Играманик замер — передышка окончилась. Человек отнял руки от лица, несколько раз согнул и разогнул пальцы и повернулся к Играманику.

— Ну что ж, продолжим. — Он заметил испуг Играманика, на лице его вновь мелькнула усмешка. — Не трясись, я же тебе сказал, что не ем человечины на завтрак, разве что иногда на ужин… а до него еще далеко. Да и вообще, мне нравится твое старание. Так что если ты и дальше будешь столь же послушен, я, пожалуй, ограничусь солониной.

Играманик затравленно кивнул…

В тот день он уже с утра почувствовал, что все пошло наперекосяк. Вернее, все пошло наперекосяк сразу же, как только он прибыл в Фивнес. Ему не удалось убедить Наблюдателя, что он вполне может заменить Гнерга. Гнерг был опытным Посвященным, и его знали лично многие из местной сети Ордена. А на Играманика смотрели пока лишь как на мальчика на побегушках. У него не было способности Эсмереи сразу же внушать к себе уважение, не отличался он и особым умом или звериным нюхом. Основным талантом, который развился в нем за время обучения в Школе, был талант выживания.

Говорят, раньше, когда Орден правил миром во всем своем могуществе, у него было много различных школ, большая часть которых располагалась в Горгосе. Им рассказывали, что в начале Эпохи Хранители специально «подработали» мифологию культа Магр, выкристаллизовавшегося из верований людей, переживших Катаклизм, для того, чтобы под ее прикрытием действовать совершенно свободно. Но даже в то время Школа Скалы стояла в их ряду особняком. Как, впрочем, и сама Скала. Большинство Посвященных низших рангов даже не знали о ее существовании, а те, кто что-то слышал, по большей части считали ее легендой, фантомом, сказкой, причем чрезвычайно глупой и, скорее всего, придуманной врагами и завистниками Ордена. Какая Скала? Есть Остров, средоточие блеска и могущества Ордена, есть Посвященные, есть Наблюдатели, есть обычные люди — паства и поле Ордена, зачем еще в этой стройной системе придумывать какую-то Скалу? И даже те, кто знал, что Скала действительно существует, всегда считали ее нелепым вывертом, странным капризом Творца. Поэтому обитатели Скалы всегда жили своим замкнутым мирком, пася своих немногочисленных овец на полях, расположенных по другую сторону Великой пустыни, и особо не высовываясь. Вертикаль Посвященных, подчиненных Хранителю Ока, всегда была немногочисленной и по большей части формировалась из выпускников Школы Скалы, иногда, впрочем, разбавляясь проштрафившимися Посвященными из других вертикалей, поскольку остальные Хранители считали Скалу отличным местом для ссылки. Короче, Скала и все с ней связанное было неким табу, соблюдавшимся не столько из опасения быть наказанным, сколько из-за того, что в «обществе» говорить о подобных вещах считалось неприличным. Такое положение дел не могло не сказаться на Школе, и все время своего существования Школа испытывала дефицит достойных обучителей. Так что это заведение скорее напоминало не школу, а некий дрессировочный загон. Поэтому способность к выживанию там значила гораздо больше, чем талант, светлая голова или умелые руки. Впрочем, такой подход имел свои преимущества, в конце концов такие самородки, как Эсмерея или окончивший эту же Школу нынешний Хранитель Эхимей, лишь огранили в ней свои таланты, а иные, не сумевшие сдать самый главный экзамен Школы, сгинули, не успев в самый неподходящий момент навредить Ордену своей смертью. Но все дело было в том, что подавляющее большинство выпускников к моменту выпуска овладевали только одним этим предметом, а в остальном оставались такими же тупицами, как и в тот день, когда переступили порог этой школы-загона. А, как он теперь убедился, для того чтобы противостоять ЭТОМУ Измененному и его проклятому Корпусу, этого было явно недостаточно…

— С кем еще Посвященный Гнерг встречался на Тамарисе? Играманик облизал пересохшие губы и начал перечислять… Когда Слуй выбрался из каюты, багровый шар солнца уже почти скрылся за горизонтом. Тамор стоял на рулевой площадке и смотрел на закат. Слуй покосился на солнце, но он слишком устал, чтобы любоваться красотой спокойного моря, расцвеченного радужными отблесками лучей заходящего солнца. Поэтому он резко дернул головой, разминая затекшую шею, и двинулся вверх по лесенке, ведущей на рулевую площадку. Лесенка заскрипела под его мощным телом, и Тамор обернулся:

— Ну что, как прошла беседа?

Слуй тяжело оперся на ограждение площадки, несколько мгновений помолчал, потом негромко произнес:

— Нам придется разделиться, Тамор. Тот ухмыльнулся:

— Ну наконец-то подеремся… Слуй хмыкнул:

— ПОДРАЛИСЬ мы вчера утром, а теперь предстоит РАБОТА. И тебе придется труднее, чем мне. Потому что, как мне кажется, Грон начал свою игру и твоей основной задачей будет не потопить пяток-другой кораблей и не разбить сотню-другую голов, а… не испортить Грону его игру.

Он умолк. Тамор нахмурился и некоторое время стоял, уставившись глазами на морскую гладь и напряженно размышляя над словами Грона, затем, смущенно кашлянув, предложил:

— А может, это… ты сам пойдешь к Грону и… Слуй отрицательно помотал головой:

— Нет, Тамор, у меня своя задача, с которой ты уж точно не справишься.

— Почему это? — набычился Тамор. Слуй хмыкнул:

— Ну хотя бы потому, что, ПО МОЕМУ МНЕНИЮ, она намного сложнее, чем помочь Грону, не испортив его игру. — Он с насмешкой взглянул на Тамора. — Ты по-прежнему готов спорить со мной?

Тамор вздохнул:

— Нет.

Они помолчали.

— Когда? — тихо спросил Тамор. Слуй пожал плечами:

— Через пару дней. Мне надо закончить беседу с нашим пленником и оформить записи, потому что ты повезешь их Грону, к тому же надо еще пополнить припасы и прикупить десяток лошадей. Мне предстоит рейд через пустыню.

На лице Тамора изобразилось недоумение, но лишь на долю мгновения. Он все понял.

— Ты хочешь захватить Главный храм Сха? — с придыханием спросил он.

— НЕ ЗАХВАТИТЬ, Тамор, то есть да, захватить, но так, чтобы большинство его обитателей ни о чем не догадывалось. И в этом все дело… — Он пожевал губами. — Видишь ли, нам надо устроить небольшой дворцовый переворот, но так, чтобы никто, кроме его участников, ничего об этом не знал. Причем, как ты уже догадался, не в Фивнесе. Вернее, в Фивнесе он тоже произойдет, но потом, когда мы твердо уверимся в том, что тот, кто станет преемником нынешнего Верховного жреца, будет нашим искренним другом.

Тамор хмыкнул:

— Ты хочешь сказать — будет плясать под нашу дуду? Слуй взглянул на Тамора с сожалением:

— Ох, Тамор, Тамор, ты уже столько лет рядом с Гроном, а до сих пор не понял, что Грон терпеть не может марионеток. Марионетки, несмотря на все преимущества абсолютного послушания, крайне ненадежный вариант. Они, как правило, слишком трусливы и тупы. И очень часто, пытаясь угодить тому, кого считают хозяином, либо, наоборот, страшась его возможного неудовольствия, заводят ситуацию в такой тупик, что потом оказывается, что лучше бы было иметь дело с неприкрытым врагом. Так что лучше во всех отношениях иметь дело с абсолютно самостоятельным человеком, который, однако, будет искренне полагать, что самой выгодной политикой для него лично и его народа будет неустанная работа на поддержание самых дружеских отношений с Корпусом и Элитией. При этом, конечно, необходимо ему внушить, что для него будет крайне полезно постоянно подтверждать эту дружбу делами, не ограничиваясь когда-то данными обещаниями и заверениями. Тогда он на протяжении десятилетий будет неустанно трудиться на благо своей страны и тем самым работать на нас. Причем делать это он будет, прилагая к сему всю свою изобретательность, все свои таланты и умения, а не ожидая месяцами указаний из Атлантора или слезно моля нас прислать на поддержку его трона наши копья и мечи. — Слуй замолчал, а Тамор, минуту поразмышляв, тряхнул головой и зычно выкрикнул:

— Боцман, четверть смены на весла. Малый темп. Рулевой, курс — Фивнес, — после чего повернулся к Слую и, усмехнувшись, сказал: — Ладно, это ваши с Гроном проблемы. Вот вы их и решайте. А я уж пособлю как смогу…

В это утро Клунг проснулся гораздо раньше обычного. Вернее, он вообще почти не спал. Его кости разболелись так, что ни о каком сне не могло быть и речи. Северный ветер прорвался через невысокий Утехемский хребет, промчался над пустыней, не до конца растеряв морскую влажность, слегка освежил раскаленные пески и… скрутил отчаянным приступом Рот Сха. Весь вчерашний день Клунг проторчал на плоской крыше храмовой библиотеки, делая вид, что серьезно занят изучением свитков. Хотя основная причина его пристального внимания к свиткам заключалась в том, что крыша библиотеки была единственным местом, которое, с одной стороны, давало беспрепятственный доступ благотворным лучам Рна к его искалеченным болезнью коленям, а с другой — была прикрыта с севера и востока астрономической башней и главным зданием храма, возвышающимся над библиотекой на три немаленьких яруса. Подобное неожиданное внимание Рта Сха к древним свиткам тут же нарушило размеренный ритм жизни Храма. Во-первых, среди младших жрецов началась тихая паника. Откуда-то появился слух, что на Рот Сха снизошло озарение и он разглядел в близком будущем признаки Ёоплощения проклятия Никникета II, остановить которое, как все давно знали, можно было только ритуалом пяти тысяч голов. Проклятие уже три раза обрушивалось на Хемт, но Верховные жрецы каждый раз успевали вовремя провести ритуал, во время которого, правда, для верности умерщвлялось не пять, а все пятнадцать, а то и двадцать тысяч человек, среди которых были не только младшие жрецы и бедняки, но и представители весьма влиятельных жреческих семей. Но сейчас многонаселенный Фивнес был далеко, а главное, что требовалось, чтобы отвести проклятие, — это быстро провести ритуал. Так что многие живо почувствовали на своей шее лезвие жертвенного меча. Правда, высшие иерархи сохраняли спокойствие, и это слегка ослабило накал, поскольку, как гласили описания, во время ритуала никто не мог чувствовать себя в безопасности, стражники Верховного врывались в дома самых высокопоставленных жрецов, хватали их и, невзирая на вопли и требования собрать Ареопаг, волокли к Жертвенному камню. Все эти три раза пришлись на моменты серьезных кризисов, когда царствовавшие в те времена Верховные жрецы находились под угрозой смещения, и на Жертвенном камне оказывались как раз представители тех жреческих семей, которые противостояли Верховному жрецу. Конечно, сейчас ничего подобного не наблюдалось, но кто станет обращать внимание на подобные совпадения. Ведь обратить на них внимание значило высказать подозрение, что никакого проклятия Никникета II не существует, а Верховные жрецы просто использовали этот предлог, чтобы без суда и следствия расправиться с собственными противниками. Да и реальную картину того, кто в тот момент противостоял тому или иному Верховному жрецу, знали очень немногие, а вот легенды о проклятии и о том, как оно было остановлено, были широко известны. Так что волны возбуждения тут же пошли во все стороны, захватывая в свою орбиту младших служек, послушников, а к исходу дня докатились до лагеря паломников, раскинувшегося за воротами храмового комплекса, и оттуда покатились обратно, по пути впитав множество разных тревожных слухов. Например, как выяснилось, четверть назад один из паломников видел, как перед самым закатом над песками разлилось свечение, из которого возникла птица Исет, являющаяся, как известно, одним из воплощений бога дневного светила Рна, и улетела (страшно подумать) на запад, оглашая пустыню горестными криками. Паломник божился, что разглядел на ее оперении следы крови. Другой рассказывал, что чудом сумел скрыться от чудовищной стаи гарзмани числом в несколько тысяч голов, которая всем скопом мчалась по пустыне в сторону гор Схарнета. Третий видел, как со стороны Утехемского хребта прискакали трое черных всадников в остроконечных шлемах. Не доскакав до храма примерно три мили, они взобрались на бархан и долго стояли, направив в сторону Храма какие-то трубки, а затем развернулись и вновь ускакали. Когда Хранитель облачений рассказывал Клунгу обо всех этих слухах, Рот Сха только усмехался про себя. О Великий Сха, как просто править столь послушным и склонным к мистике народом!

Однако вечером, когда лик Рна скрылся за горизонтом, предательская влага Срединного моря вцепилась в скрюченные болезнью суставы Клунга с невиданной силой. Он с трудом добрался до своего ложа и, повалившись на него, попытался забыться (поскольку ни о каком сне при такой боли и речи быть не могло). Но долгожданное забытье так и не пришло. Клунг несколько раз вставал и разжигал жаровню, но, по какому-то причудливому выверту болезни, жар от углей только усугублял боль, а единственным, что приносило хоть какое-то облегчение, была полная неподвижность, когда он вытягивался на ложе и больные суставы оставались без нагрузки. Однако человек не может долго лежать абсолютно неподвижно, а стоило пошевелиться, как боль возвращалась с новой силой, так что к рассвету совершенно измученный Клунг уже готов был вынуть пробку из маленькой бутылочки с красновато-желтым порошком крошеного промбоя и навсегда оборвать свои мучения. Впрочем, эта мысль, хоть и мелькнула, была тут же отброшена, ибо наступал рассвет и скоро божественный лик Рна должен был вновь обрушить на пески потоки блаженного жара, загнав болезнь Клунга глубоко внутрь, да и северный ветер наконец-то утих, сменившись обычным западным, несущим не морскую влагу, а жар разогретых песков. Так что несмотря на мучительную ночь, настроение Клунга уже повернулось в сторону осторожного оптимизма, когда тяжелый полог, закрывавший дверь в его жилище, тихо разошелся и на пороге выросла мощная фигура незнакомца. Клунг замер. Незнакомец окинул помещение внимательным взором, затем его взгляд сфокусировался на Клунге. Несколько мгновений он рассматривал скрючившуюся фигуру, потом его ноздри слегка дрогнули, показывая, что незнакомец почувствовал запах целебного травяного сбора, который Клунг добавлял в жаровню для облегчения страданий, после чего незнакомец… сокрушенно покачал головой:

— Прошу простить мою… неторопливость, уважаемый Рот Сха, я боялся побеспокоить вас, не собираясь лишать столь необходимого вам отдыха, но, как оказалось, мне надо было прийти пораньше.

Клунг несколько мгновений рассматривал бесцеремонного гостя, а затем попытался приподняться и занять более приличествующее положение. Но гость не дал ему этого сделать. Он шагнул вперед и, вытянув руку, легким толчком опрокинул Клунга обратно на ложе. Тот тихо простонал. Незнакомец, вытащил из болтавшегося на поясе объемистого кошеля какую-то баночку, открыл ее, отчего по комнате тут же разнесся резкий, свежий запах, и, ухватив толстыми, но какими-то очень сноровистыми пальцами левую ногу Рта Сха, принялся быстрыми движениями втирать мазь в распухшую коленку.

— Что вы… делаете? — Голос Клунга звучал хрипло. Незнакомец, не прерываясь, неопределенно кивнул и, ухватив вторую ногу, занялся ею…

Через пятнадцать минут Клунг, не веря себе, осторожно спустил ноги с ложа и пошевелил пальцами. НОГИ НЕ БОЛЕЛИ!!! Вернее, какая-то боль осталась, но это была уже не боль, а так, ее отголоски, да и они постепенно ослабевали. За последние десять лет он еще никогда не чувствовал себя таким здоровым и полным сил. И это после бессонной ночи!

— Кто вы?

Ночной гость усмехнулся:

— Об этом потом. Как вы себя чувствуете?

— Это… чудо. Вы колдун?

— Да нет. Я даже не лекарь. Может, немного костоправ, как и любой из Корпуса…

Клунг вздрогнул. Гость, несомненно, ожидал такой реакции, потому что его губы тронула легкая улыбка. В остальном же он остался совершенно спокоен.

— Вы пришли меня убить?

— Ну, если бы все было так просто, я вряд ли стал бы облегчать ваши страдания, — сказал, продолжая улыбаться, незнакомец. — Мне было бы легче прикончить вас, пока вы лежали абсолютно беспомощным, — он поднял коробочку, — да и мазь бы сэкономил.

Она, знаете ли, больших денег стоит. И делают ее только в одном месте Ооконы, в нашем Университете. Клунг уставился на коробочку:

— Это магия?

— Да нет, я точно не знаю, но думаю — травы, вытяжки, точное соблюдение температурного режима и… немного удачи. Так что пользоваться ею может почти любой, даже вы, но вот сделать… — Гость покачал головой, показывая, что даже не представляет, кто бы еще мог изготовить такое чудо. — Ну да ладно. — Незнакомец крутанул коробочку в пальцах и поставил ее на столик у изголовья. — Одной из причин моего появления у вас как раз и было желание сделать вам сей скромный подарок. Так что вот, дарю.

Клунг вновь вздрогнул и с недоверием уставился на коробочку. Но та не превратилась в лягушку и не ускакала в темноту, а продолжала спокойно стоять на столешнице. Это чудо, это избавление, это сокровище… Клунг медленно перевел взгляд на гостя. Он не верил в бескорыстные дары:

— Каковы же были другие причины?

Незнакомец принял более свободную позу и сложил руки на груди.

— Знаете, уважаемый Клунг, мое имя Слуй (при этом имени Клунг вздрогнул так, что содрогнулось ложе, на котором он продолжал восседать), и я занимаюсь тем, что отслеживаю тайных врагов Корпуса и стараюсь в меру сил препятствовать осуществлению их замыслов. Так вот, некоторое время назад мне удалось установить, что одна из серьезных угроз Корпусу исходит из Хемта. И вы, уважаемый, являетесь одной из движущих сил этой угрозы. — Он окинул безмятежным взглядом Клунга (который вновь скрючился на своем ложе, но на этот раз отнюдь не из-за болезни). — Так вот, эта угроза показалась мне настолько серьезной, что заставила меня покинуть Атлантор и отправиться в путешествие к берегам Хемта. — Слуй извлек из-под полы плотного дорожного хитона фляжку, вытащил пробку, сделал глоток и опять заговорил: — Но представьте себе мое удивление, когда я, прибыв в Хемт и немного разобравшись в ситуации, обнаружил, что дело обстоит не совсем так, как мне представлялось ранее. — Черный Капитан замолчал, уставя на Клунга испытующий взгляд. Клунг с трудом протолкнул в глотку сгусток слюны, забивший ему рот, и хрипло спросил:

— Что… не так? Слуй усмехнулся:

— Дело в том, что вы, оказывается, были втянуты в это дело обманом.

Это заявление прозвучало так неожиданно, что Рот Сха от удивления чуть не икнул:

— Вы… так считаете?

Слуй вновь задрал полу хитона и извлек из кожаного кошеля туго свернутые листки.

— А вот посмотрите, это материалы допроса неких Играманика и Исмеренеса. Один — Посвященный, а другой — второй казначей храма Имнекет. — Гость опять на мгновение замолчал, а потом добавил несколько вкрадчивым тоном: — Мне кажется, вам знакомы эти имена.

Клунг взял бумаги и углубился в чтение…

Через час он отшвырнул листки и рванул ворот облачения. О Великий Сха, как он мог так ошибаться… Слуй покачал головой и, поднявшись на ноги, принялся собирать разлетевшиеся по полу бумаги.

— Ну зачем же так нервничать? По-моему, все складывается удачно.

— Удачно! Да этот жирный сластолюбивый паук, носящий облачение Верховного жреца только потому, что я в свое время имел глупость поддержать его перед Высшим советом, собирался…

Черный Капитан вскинул руку, обрывая гневную тираду:

— Да, но подумайте, что могло произойти, если бы вы до самого последнего момента оставались в неведении. Мне кажется, что в ЭТОМ случае расклад был бы еще менее приятным.

Клунг некоторое время сидел, уставившись невидящими глазами в угол комнаты и тяжело дыша, потом повернулся к Слую и спросил напряженным голосом:

— Что вы хотите от меня?

— Не так уж мало. Мы хотим, чтобы вы, когда станете Верховным жрецом, стали бы и искренним другом Корпуса.

— Что?! — Клунг не верил своим ушам. — Но… почему… как… что значит Верховным жрецом?

Слуй пожал плечами:

— А разве у вас есть другой выход? Орден заключил с Верховным вполне конкретный договор. Причем они явно собираются его выполнить, ибо в том соглашении, что они заключили с вами, для них нет никакой выгоды, а вот Верховный в обмен на поддержку собственной власти практически преподнес им Хемт на блюдечке. Так что, — он взвесил на руке пачку листков и уткнулся в Клунга холодным взглядом, — тут нет никаких оснований для компромисса. Либо ОНИ убьют вас, либо вы их. Но если вы рискнете выступить против них первым, МЫ предлагаем вам свою помощь. А это немало. Не так ли?

Спустя два часа Рот Сха вызвал к себе Хранителя облачений. Когда тот появился на пороге, Клунг встретил его на ногах (чего не случалось уже довольно давно) и сразу же приказал:

— Передай, пусть объявят: сегодняшнее дневное Возглашение Величия Сха я проведу сам. И пусть готовят мой паланкин. Сегодня мы отправляемся в Фивнес.

Когда изумленный Хранитель облачений исчез, Клунг подошел к окну и окинул взглядом палаточный городок паломников. Что ж, пожалуй, они скоро пригодятся, да и слухи насчет проклятия Никникета II пришлись очень кстати…

Грон размотал тряпку и внимательно осмотрел руку. Пожалуй, немного поджило, можно обойтись и без нее. Он вздохнул, поднял тряпку, поднес ее к носу, понюхал, сморщился и швырнул в костер. Может быть, не стоило отсылать возницу? Он еще раз поднес к глазам руку и сокрушенно вздохнул. Нет, ну надо же быть таким идиотом?! В его-то годы лезть на гладиаторскую арену, да еще на бой с чемпионом… Грон покачал головой, удивляясь собственной тупости, наклонился, снял с перекладины котелок с варевом, достал чистый лоскут, обмакнул в котелке, подул и, задрав тунику, наложил на уже пожелтевшие синяки. Варево было горячим, он охнул и выругался под нос…

Благ-катафалк оказался не просто огромным. Его рост намного превышал двухметровую отметку, а если кто-то попытался бы измерить ширину раскинутых рук, то ему следовало бы взять не менее чем трехметровую рулетку (впрочем, рулетки в этом мире пока не придумали). Обхват его бицепсов соответствовал обхвату талии Грона. И при всем этом Благ-катафалк был еще и опытным гладиатором. Увидев своего противника, Грон сразу понял, что задумал хозяин таверны. Вернее, не понял, а окончательно уверился, поскольку подозрения в нечистой игре у него появились много раньше. Уж больно много народу валом валило в таверну, чтобы посмотреть если не на нового соперника знаменитого чемпиона (поскольку Грон практически не покидал свою комнату), то хотя бы на изувеченный им стол. Хозяин таверны распустил слух, что у чемпиона наконец-то появился достойный соперник. Его подвиги в таверне расписывались как нечто невероятное. Скорее всего, в аферу была вовлечена и банда «крысиных волков», так что недостатка в свидетелях хозяин таверны не испытывал. Да и сам Грон, решив не появляться на людях до дня боя, невольно подыграл хозяину. И теперь ставки на нового соперника знаменитого чемпиона были до неприличия высоки. Все это Грон понял еще в полутемном коридоре, где будущие соперники встретились перед самым выходом на арену… Ну а всем остальным, пришедшим насладиться незабываемым зрелищем, это стало ясно через минуту, когда поединщики вышли на арену, освещенную ярким солнцем. По трибунам разнесся разочарованный гул, кто-то засвистел, и в сторону Грона полетели огрызки. Стоявший в самом центре арены служитель, в обязанности которого входило представление или, вернее, прославление бойцов, несколько мгновений ошарашенно взирал на этот неожиданный град, затем поспешно махнул рукой. По этому сигналу Благ-катафалк выскочил вперед и, картинно раскинув руки, могуче заревел. Трибуны на мгновение замерли и взорвались восторженным воплем…

Начало поединка слегка затянулось. За время, пока зрители выражали свое отношение к тому, кто посмел выйти в качестве соперника их любимого чемпиона, арена покрылась изрядным количеством мусора. Грон, стянув с головы тяжелый бронзовый шлем, откинулся к стене и смежил веки. Вот черт, это ж надо было так вляпаться! Он покосился на короткий и не особо острый бронзовый меч, окинул критическим взглядом ярко блестящую на солнце, но такую тяжелую и неуклюжую кирасу, поножи и пластинчатую броню, прикрывающую правую руку, маленький бронзовый щит и грустно усмехнулся. Вот дьявол, если бы он мог выйти на бой в доспехе Корпуса или хотя бы взять в руку свой булатный Возвращатель долгов… Но, как ему объяснили сегодня утром, правила поединка насчет вооружения были совершенно определенны — поединщик мог выбрать себе один из пяти стандартных наборов оружия. Причем первым должен был выбирать вызывающий, поскольку тот, кто ответил на вызов, имел право на преимущество. Грон выбрал самый тяжелый из имевшихся комплектов, рассудив, что он единственный предоставит ему шанс, если его противник выберет дальнобойное оружие типа лука или дротиков. Впрочем, Благ-катафалк не стал облегчать себе задачу (или усложнять, кто знает, в каких он отношениях с метательным оружием), остановившись на точно таком же комплекте. Хотя точно таким же он выглядел лишь на первый взгляд. За время короткого и неудачного парада Грон успел заметить, что бронзовые пластины, из которых изготовлены поножи и правый наруч доспеха Блага-катафалка, были почти вдвое толще тех, из которых был изготовлен его доспех. Да и сработаны они были намного аккуратнее. Не говоря уж о том, что меч чемпиона был считай на локоть длиннее и отлично наточен. Так что при внимательном изучении шансы Грона уцелеть в этой схватке были еще менее различимы, чем казалось на первый взгляд.

— Желает ли господин поменять что-то из вооружения? Грон оторвался от созерцания своих доспехов и повернулся на голос. Перед ним стоял низенький, кривобокий старичок, левую сторону лица которого закрывала черная матерчатая повязка.

— Что?

Старичок пожал плечами:

— Ну-у-у, парад закончился, вы посмотрели на своего противника, и теперь у вас есть право заменить какое-нибудь вооружение или часть доспехов.

Грон недоверчиво качнул головой:

— Мне никто не говорил, что это разрешено.

Старичок разинул рот в угодливой улыбке, обнажив красные десны, практически лишенные зубов.

— Ну-у-у, это делается не всегда, но ваш соперник соизволил дать разрешение на подобную замену… если, конечно, будет на то ваше желание.

Грон несколько мгновений молчал, напряженно вглядываясь в лицо, уродливо сморщившееся в доброжелательной гримасе, разомкнул крепко сжатые губы и спросил:

— Чемпион тоже будет менять вооружение? Старичок мелко закивал:

— Ну-у-у, да, да. — Он воровато оглянулся и, приблизив губы к уху Грона, прошептал: — Он уже поменял, но всего за один золотой я готов сказать вам, какое оружие выбрал чемпион.

Грон немного подумал, повернулся к своему мешку и, достав из него туго набитый кошель, вытащил один золотой. Монета исчезла, едва коснувшись сморщенной ладони.

— Чемпион выйдет на арену с мечом, стилетом и большой двухлезвийной секирой. Очень, ну просто о-о-очень большой двухлезвийной секирой. — Старик раскинул руки в стороны, показывая, какая большая секира будет в руках Блага-катафалка.

Грон усмехнулся. Что ж, вместо того чтобы напугать, старик заронил в его сердце надежду. Когда-то, когда он еще проходил военные университеты, один из его учителей, лихой диверсант из спецбригады ГРУ полковника Попова, выдрал его как сидорову козу за то, что он вышел на построение перед заданием весь обвешанный оружием.

— Пушкевич, — сказал он, — нечего таскать на себе целый арсенал. С ним ты сдохнешь гораздо быстрее. Просто дыхалки не хватит, когда будешь отрываться от ищеек, или шмякнешься от тяжести в самый неподходящий момент, либо просто запутаешься, за что хвататься. У тебя под рукой всегда должно быть не больше трех единиц оружия, причем разных — нож, пистолет, автомат, или нож, пистолет, снайперская винтовка, либо нож, удавка и пистолет. Вооружайся под свою задачу, под своего противника. От остальных тебя прикроют другие. Но если уж ты повесил себе на шею пулемет, то не лезь снимать часового…

И сейчас чемпион, похоже, совершил ту самую ошибку, от которой Грона предостерегал в прошлой жизни его учитель. Во всяком случае, если учесть все, что он на себя водрузил, то даже такому монстру, как этот Благ-катафалк, мало не покажется. Судя по толщине бронзовых пластин, его доспехи весят не менее девяноста стоунов, а то и все сто, да еще этот набор — меч и тяжеленная секира. Что ж, тактика предстоящей схватки начала потихоньку вырисовываться…

— Я могу взять лук? Старик мотнул головой:

— Ну-у-у, нет, господин.

Грон криво усмехнулся. Что ж, все правильно, эта затея с разрешением сменить часть вооружения была, скорее всего, вызвана тем, что ни самому Благу, ни директору арены не хотелось, чтобы схватка закончилась слишком быстро. Это плохо повлияло бы и на репутацию самого Блага, и на посещаемость его следующих схваток. Какой интерес смотреть схватку, исход которой очевиден еще во время парада. Поэтому они решили дать этому недотепе, каковым они считали Грона, шанс прожить немножко подольше. Но этот шанс был не настолько велик, чтобы как-то серьезно осложнить жизнь чемпиону.

— А пару камней?

Старик удивленно вскинул брови, затем, поняв, вновь осклабился и, наклонившись, поднял с пола пару неровных обломков гранита, выпавших из облицовки стен.

— Вот.

Грон кивнул с непроницаемым лицом. Старикан, несомненно, понял его задумку. Стены арены были на два человеческих роста облицованы гладкими гранитными плитами на случай, если какой-то обезумевший гладиатор попытается выбраться и напасть на уважаемых горожан, а вся ее поверхность была усыпана мелким речным песком. Так что даже если он и попытался бы сделать примитивную пращу из какого-нибудь ремешка или скрутки рубахи, подобные, с позволения сказать, «снаряды» вряд ли смогли бы сколько-нибудь долго удержаться на траектории. И пулять ими в Блага с дистанции свыше десятка шагов было бы абсолютно бесполезно. Впрочем, и десяток шагов не такая уж плохая дистанция.

— Хорошо, а скажи-ка, уважаемый, есть ли у тебя что-нибудь типа домерского кончерака?

На лице старика мелькнуло удивление, которое тут же сменилось озабоченностью. Эта заявка была существенно более серьезной. В пластинчатом доспехе, как его ни подгоняй, всегда остаются щели, дырочки и просветы. Какие-то существуют изначально, другие проявляются при замахе, распрямлении руки или иных движениях. А оружие, которое просил Грон, представляло собой скорее даже не меч, а нечто вроде тяжелой шпаги, наилучшим образом подходящей как раз для того, чтобы беспощадно жалить в подобные щелки. Конечно, им нельзя было убить с одного удара, как могучей секирой Блага, но если поединок подзатянется…

Во взгляде старика, направленном на Грона, появился оттенок уважения.

— И еще я хочу снять поножи и наручи и отстегнуть от кирасы спинную пластину.

В глазах старикана мелькнул восторг — Грон ему положительно нравился. Похоже, когда-то он и сам выступал на этой либо какой-нибудь другой арене и сохранил уважение к сильным бойцам. А сейчас, несмотря на первое впечатление, вызванное изначальным выбором оружия, понял, что стоящий перед ним соперник Блага-катафалка неплохой боец. Как минимум. Что же, надо было закрепить подобное отношение. Грон вновь сунул руку в кошель и, выудив оттуда почти два десятка золотых, сунул старику в руки.

— И еще, старик, после схватки мне надо быстро уехать. Поэтому будь добр, найми мне какого-нибудь возницу с хорошей дорожной колесницей. Пусть ждет за воротами в полной готовности. Если ты сделаешь все, как я сказал, — заработаешь еще десять золотых.

Старик взял монеты, посмотрел на Грона жалостливым взглядом, молча повернулся и вышел. Он, как и все собравшиеся сегодня на трибунах, не верил в то, что Грон переживет сегодняшний день. Но Грон знал, как переубедить старика. Он собирался перед самым выходом шепнуть ему словечко, а конкретно — свое имя…

Начало атаки Грон прозевал. Появившись на арене, он принялся оглядываться по сторонам, пытаясь отыскать глазами ту, ради которой он и затеял это безумие. Грон знал, что на трибуны допускаются только мужчины, но был уверен, что даму, о которой им со Слуем так подробно рассказал капитан Арамий, это не остановит. Но в то же время она вряд ли рискнет появиться на открытых трибунах. Значит, искать ее надо в каком-нибудь из портиков, нависающих над ареной. Вот только портиков этих было слишком много… Так что, когда он опомнился и услышал слева рев, Благ уже откидывал песок своими громадными сандалиями всего в десятке шагов от него. Не успел Грон развернуться и вскинуть кончерак, как чуть не задохнулся от окутавшего его смрада, в котором смешались запахи пота, чеснока, кишечных газов и еще бог знает чего, и тут же на него обрушился сам их источник — Благ. То есть нет, Благ его только задел. Но и этого оказалось достаточно. Грон отскочил в сторону, как ему казалось, на порядочное расстояние от Блага, да только он не учел длины рук противника. Благ, масса которого не позволяла ему резко изменить направление движения, просто вытянул в сторону Грона свою руку со щитом и ударил краем щита по шлему. Грона отшвырнуло так, что он раза два перекувырнулся. Когда он с трудом поднялся на ноги и, потряся головой, чтобы избавиться от разноцветных звездочек в глазах, торопливо оглянулся, не понимая, почему он еще не разрублен пополам чудовищной секирой, то обнаружил, что Благ стоит в пяти шагах от него, попеременно вздымая и опуская руки, которые, казалось, абсолютно не ощущали тяжести тяжеленного щита и огромной секиры, а вся арена восторженно скандирует в унисон его взмахам. Грон утер струйку крови, сбегающую из-под изуродованного ударом шлема, еще раз тряхнул головой и зло оскалился. Что же, у боя на арене свои правила, шоу не должно заканчиваться слишком быстро, но парень, похоже, упустил свой единственный шанс. Хотя он пока об этом не догадывается…

Это начало доходить до Блага примерно полчаса спустя. Грон танцевал по арене, уворачиваясь от обвешанного металлом гиганта, и, улучив момент, то втыкал лезвие кончерака в щель между разошедшимися пластинами наручей, то колол Блага острием в подколенную ямку (поножи прикрывали ногу только спереди), то легким касанием срезал кожу с торчащего из-под забрала подбородка. Так что через полчаса роскошный шелк поддоспешной одежды знаменитого чемпиона во многих местах уже окрасился цветом его собственной крови. Трибуны бушевали, показывая, как нестойка зрительская привязанность. Если в начале схватки любимцу публики достаточно было всего лишь вскинуть руки, чтобы заставить трибуны восторженно взреветь, то теперь со всех сторон неслись крики: «Прикончи его, Корпус!», «Давай, Длинная пика!», «Руби его, Атлантор!» Благ теперь часто останавливался посередине арены и, тяжело дыша, сверлил Грона ненавидящим взглядом. Но тот не давал ему отдыхать слишком долго. Как только Благ застывал на месте, Грон тут же сдергивал пояс и, поместив в петлю камень, принимался раскручивать эту импровизированную пращу. Вопреки его первоначальному опасению, недостатка в «снарядах» он не испытывал. Благ несколько раз промахивался и врезался всей своей массой в облицовку, так что по краям арены валялось много гранитных обломков. Впрочем, Грон мог записать себе в зачет лишь три удачных попадания. Одно пришлось на кисть, и сейчас по руке Блага-катафалка расползался огромный сине-багровый синяк, второй удачный бросок рассадил сопернику подбородок, а третий поставил синяк на левом предплечье, когда он неосторожно развернул щит внутренней стороной. Но постоянный обстрел не давал Благу возможности остановиться и передохнуть — он несколько раз на ходу сдирал с головы шлем и вытирал пот, заливающий глаза. Но и Грон уже чувствовал усталость, все-таки он был лет на десять старше этого мордоворота. Так что пора было заканчивать.

Благ в очередной раз остановился и сдернул с головы шлем. Как раз такого момента Грон и дожидался. Он тут же перекинул щит на спину, щелчком развернул петлю своей импровизированной пращи, пристроил увесистый камень и, крутанув пращу всего два раза, с силой метнул «снаряд» в давно выбранную цель. От удара тяжелым куском гранита в лоб голова Блага откинулась назад, челюсти клацнули, и он рухнул на колени, а Грон стремительно бросился вперед, на ходу отбросив ремень-пращу и вскинув кончерак. Но Благ оказался гораздо крепче, чем Грон предполагал. Он никогда не стал бы чемпионом и не удержал бы этот титул на протяжении столь долгого времени, если бы его можно было вывести из строя одним ударом (пусть даже и таким, который для большинства закаленных бойцов означал бы конец боя). Грон был всего в пяти шагах, когда Благ взревел и, не вставая с колен, метнул в него свою чудовищную секиру. Грон подпрыгнул, пропуская гудящую смерть под собой, но получил в грудь удар тяжелым щитом. Он задохнулся и рухнул на песок, ловя воздух широко раскрытым ртом. Тщетно.

Почти теряя сознание, Грон непослушными пальцами расстегнул пряжки и сбросил изуродованную кирасу, прогнувшуюся от чудовищного удара, и лишь после этого в легкие хлынул живительный воздух. К тому моменту Благ уже поднялся на ноги и стоял, пошатываясь, в центре арены. Грон, восстанавливая дыхание, осторожно ощупал грудную клетку, — похоже, что этот удар не прошел для него даром. Он повернул голову и увидел кончерак, валявшийся шагах в пяти от него. Трибуны вновь восторгались своим любимцем, над ареной гремело: «Бл-л-а-а-а-а-г!!!» — и это словно подтолкнуло Блага. Он вытащил из ножен меч и с хриплым ревом бросился вперед. Грон подождал, пока тот не окажется совсем близко, и, крутанувшись на спине, откатился в сторону, успев зацепить ступней голень Блага. Тот попытался на ходу изменить направление движения, но с его массой это было невозможно, а потому он всей массой рухнул на песок, отчего Грона слегка подбросило. Но это только помогло ему подняться на четвереньки, и, вытащив единственное оставшееся у него оружие — нож, Грон рванул к тяжело дышавшему Благу. Тот валялся на песке, слабо шевеля руками, будто гигантский краб, которого перевернули на спину…

С первого раза удар не получился. Благ, почувствовав, куда будет нанесен удар, отчаянным движением втянул голову внутрь кирасы, и нож скользнул по верхушке черепа, взрезав кожу, но не нанеся никакого существенного вреда. Когда Грон замахнулся еще раз, Благ взревел и попытался перевернуться и придавить Грона к земле, и это было его ошибкой. Он на мгновение открыл горло, и Грон с тяжелым хеканьем, словно дровосек, раскалывающий какое-нибудь особо прочное и упрямое полено, вогнал лезвие в горловую ямку, а в следующее мгновение снова покатился по арене от удара тяжеленного кулака. Но дело было уже сделано. Благ с рукояткой ножа, торчавшей из его горла будто какое-то причудливое украшение, сумел подняться на ноги и сделать, шатаясь, шаг в сторону оглушенного последним ударом Грона… потом еще один… Тут из его горла вырвался хриплый стон, он ухватился за рукоятку и… рухнул на арену, так и не успев вытащить лезвие. Грон несколько мгновений, тяжело дыша, смотрел на эту чудовищную гору мяса и бронзы, потом поднял голову и… увидел ее. По какой-то странной прихоти судьбы их последняя схватка с Благом произошла как раз напротив ее портика. Похоже, она тоже отчаянно болела за исход схватки, потому что на ее возбужденном лице сиял румянец, растрепавшиеся волосы выбились из-под капюшона. У Грона отчего-то появилась уверенность, что она болела именно за него. Она была прекрасна и… удивительно похожа на Толлу. Так похожа, что он невольно вздрогнул. Их взгляды встретились, и вдруг для них обоих исчезла арена, люди, мертвая туша Блага и вообще все вокруг. А потом Грон оскалился и хрипло проговорил:

— Не стоит становиться моим врагом. Я… слишком страшный враг.

Он резко повернулся спиной к портику и тяжело двинулся к воротам, не обращая внимания на восторженный рев трибун и дождь золотых и серебряных монет, которыми разгоряченные болельщики осыпали своего нового кумира…

— Мне плевать, трудно это или нетрудно. Я ДОЛЖНА знать, где он. И я даю вам три дня, чтобы установить это. А если вы не успеете… — Эсмерея зло сузила глаза. Стоящий перед ней человек отшатнулся и, склонив голову в униженном поклоне, пробормотал:

— Да, Госпожа.

Когда за ним закрылась дверь, из угла раздался тихий голос:

— Что с тобой, Эсмерея? Ты будто с цепи сорвалась. Эсмерея повернула голову.

— Заткнись, Облион! — прошипела она, вскочила на ноги и зашагала из угла в угол. — Все дерьмо! Как, ну как мы могли его упустить?! Он же был еле жив после боя. Откуда взялась та колесница?

Облиону было что ответить, но эта женщина пока неспособна воспринимать разумные речи. В ней клокочет ярость и… похоже, кое-что еще, о чем он старался не думать, чтобы не выдать своих мыслей каким-нибудь неосторожным намеком. Потому что сейчас эта женщина готова убить даже за косой взгляд. Он не раз сталкивался с подобными проявлениями женского гормонального взрыва, но от той, что сейчас мерила комнату стремительными шагами, зависела его судьба и судьба всех, кто был ему дорог. Так что он благоразумно промолчал. Да и что говорить, если она отбросила все тщательно разработанные ими планы и привела в действие всю сеть Ордена. Человек, только что покинувший комнату, — глава всей группы Наблюдателей побережья, а она чуть не размозжила ему голову томгом, стоило ему лишь высказать мысль, что поиски Измененного могут несколько затянуться.

— Ладно, иди, и пусть ко мне зайдет Сбагр. Хотя нет… позови центора.

Облион согнулся в низком поклоне, с облегчением выпустив воздух между сжатых зубов. Она держала его в своей комнате почти три часа, и он боялся, как бы она не набросилась на него, давая выход своей неутоленной похоти. Но, слава Творцу, вроде бы пронесло…

Эсмерея проводила взглядом согбенную фигуру Посвященного, скрывшуюся за дверью, и сердито рванула застежки платья. Через пару мгновений оно отлетело в сторону и повисло на спинке кресла, сандалии шмякнулись об дверь… Дверь заскрипела, и на пороге появилась могучая фигура центора.

— Госпожа… — начал он и растерянно умолк. Эсмерея раздраженно хлопнула себя босой ступней по голой лодыжке, шагнула вперед, ухватила центора за крепкую шею, неожиданно подпрыгнула и ударила пяткой опешившего воина в солнечное сплетение. Тот крякнул и повалился вперед. Эсмерея перебросила его через себя и вспрыгнула ему на живот.

— Но… Госпожа…

— Заткнись! — Эсмерея с размаху хлестнула его по щеке и, скользнув рукой под полу короткого поддоспешного хитона, который центор предпочитал любым другим видам одежды, в два движения привела мужскую гордость центора в рабочее положение… Когда она с размаху села на него, из глотки центора вырвался утробный звук, за что он был наказан еще одной увесистой оплеухой. А потом ей стало уже все равно, потому что она достигла кульминации. Центор под ней замер. Чувствовалось, что он больше не может, но боится поспешным облегчением рассердить Госпожу. Эсмерея довольно оскалилась и, внезапно наклонившись, вцепилась центору зубами в мочку уха Тот дернулся, тихо взвыл и… изверг могучую струю семени. Эсмерея вздрогнула, почувствовав ее в себе, изогнулась и зарычала от наслаждения, еще сильнее стиснув челюсти на мочке уха партнера…

Когда все кончилось, она устало поднялась, брезгливо сплюнула откушенную мочку и, рухнув на ложе, хрипло приказала испуганно замершему на полу центору:

— Пошел вон!

Тот молча поднялся и, держась за кровоточащее ухо, торопливо исчез. Эсмерея устало прикрыла глаза. О Творец, как такое могло произойти?! Этот Измененный, что он сделал с ней?! Она хотела этого самца так, как никогда и никого еще не хотела… Одна мысль о нем приводила ее в дикое возбуждение, да что там говорить — все произошло в течение пяти секунд, и это она, которая могла без труда довести до изнеможения пять-шесть мужчин! Эсмерея вскинула руки и прижала ладони к вискам. Не-э-эт, она должна его получить. Эсмерея вскочила на ноги и заметалась по комнате, чувствуя, что ее вновь охватывает возбуждение. О боги, ну куда он мог скрыться?! Она остановилась перед зеркалом и уставилась на свое отражение. О Творец, ну неужели он не чувствует, как она исходит желанием?! Он просто обязан это чувствовать, она же ощутила, как там, на арене, между ними установилась незримая связь. Почему же он исчез? Разве он не понял, что она не позволит даже волосу упасть с его головы. Во всяком случае, пока…

Следующая четверть прошла в напряженном ожидании. Эсмерея по-прежнему не находила себе места, то и дело срывая свое бешенство на ком-нибудь из горгосцев или на Облионе. Но тяжелее всего приходилось местному Наблюдателю. Эсмерея потребовала, чтобы он приходил для доклада не менее двух раз в день. И каждый раз он на своей шкуре мог ощущать, что такое полноценная истерика.

Наконец, на утро седьмого дня в комнату вбежал находящийся уже на грани нервного срыва глава группы Наблюдателей и, протянув Эсмерее тонкую и почти прозрачную полоску сообщения стрижиной почты, выпалил:

— ЭТО прибыло на рассвете.

Эсмерея, занимавшаяся утренним туалетом, выхватила письмо из его руки (движение получилось таким гибким и стремительным, что Наблюдатель потом божился, что у Госпожи вместо рук настоящие змеи, просто замаскированные магией) и впилась глазами в строчки тайнописи. Внезапно за окном послышался крик стрижа, затем короткий удар. Эсмерея досадливо поморщилась. Послышался еще один удар, затем еще один… Эсмерея, владевшая тайнописью не слишком твердо, разобрав первые два слова, поняла, что сообщение не имеет отношения к Измененному (а все другое могло подождать). Она хмуро посмотрела на Наблюдателя:

— Вы что, милейший, не сняли посыльному стрижу кольцо с клюва?

Наблюдатель тихо охнул и кинулся к двери. Обучение посыльных стрижей было делом чрезвычайно трудным, и каждый стриж стоил довольно дорого. Одним из ухищрений, благодаря которым удалось обуздать своенравного, но очень быстрого летуна, было то, что, прикрепляя письмо к лапке стрижа, одновременно ему на клюв надевали кольцо. И поскольку кольцо на клюве мешало ловить мошек, что означало для стрижа верную смерть от голода, птица стремилась как можно быстрее добраться до адресата. За время полета птица расходовала так много сил, что в Ордене были приняты строжайшие правила, по которым сразу же по прибытии почтового стрижа с его клюва следовало снять кольцо и отпустить птицу на кормежку. Но, похоже, на этот раз сообщение, полученное Наблюдателем, показалось ему настолько важным, что он, едва прочитав его, тут же рванул к Эсмерее…

За дверью послышался дикий вопль и сразу за ним довольный крик стрижа. Эсмерея усмехнулась. Стрижи были птицами строгими, и нерадивый адресат вполне мог нарваться на серьезные неприятности. Похоже, на этот раз так и произошло… Дверь распахнулась, и в комнату, громко стеная, ввалился Наблюдатель. Его правая рука была прижата к глазнице, а сквозь пальцы сочилась кровь. Судя по позе, он явно рассчитывал если не на помощь, то хотя бы на сочувствие. Но Эсмерея вывернула губы в презрительной гримасе:

— Вы сами виноваты, милейший, и я еще подумаю, как наказать вас за столь небрежное отношение к собственности Ордена. Вы сами-то хоть читали сообщение? — спросила она после короткой паузы. — Я не заметила, чтобы оно имело отношение к нашей САМОЙ важной проблеме. А я достаточно ясно дала вам понять, что все остальное меня пока НЕ ИНТЕРЕСУЕТ!

От этих слов Наблюдателя взяла такая оторопь, что он даже на мгновение забыл о страшной боли и уставился одним глазом на Эсмерею.

— Но… они же уничтожили всю нашу наблюдательную сеть в Хемте!

— Что-о-о?!

Эсмерея дернулась, вновь поднесла к глазам тонкую полоску и принялась читать, напрягая все свои скудные познания в тайнописи. Все верно, это было сообщение из Хемта. Эсмерея еще несколько минут тщательно разбирала завитки тайнописи, затем зло стиснула кулачок. Все рухнуло. Играманик исчез. И, похоже, все это работа Черного Капитана, самой страшной ищейки Измененного. А если Черный Капитан впервые за столько лет покинул свою нору, значит, ничто не мешает ему вскоре оказаться и на земле Венетии. И это в корне все меняло…

— Ладно, понятно. Что у вас есть по Измененному?

Наблюдатель, услышав в голосе Эсмереи знакомые металлические нотки, резко выпрямился и, превозмогая боль, пробормотал:

— Ничего, Госпожа… вчера в полночь вернулся гонец, который проверял слухи, будто его колесницу видели у Кроличьей развилки на Ллирском тракте…

— Ну и?

— Похоже, на этот раз слух подтвердился. Колесницу действительно видели, причем, по словам видевших, возница выглядел не совсем здоровым. Кони шли средним шагом, а возничий полусидел и все время морщился…

— Ха! — Эсмерея, не сдержавшись, хлопнула в ладоши. — Ну наконец-то что-то внятное…

В комнату ворвался центор, услышавший хлопок и решивший, что его вызывают.

— Отлично, центор, вы-то мне и нужны. Готовьтесь, в полдень мы покидаем этот город. И предупредите нашего гостеприимного хозяина, что он едет с нами. — Эсмерея повернулась к Наблюдателю: — Что ж, за такую весть вы заслуживаете награды. Так что я… не буду вас наказывать. Можете идти.

К полудню не уехали. В основном из-за того, что не успели упаковать ее вещи. Но центору в очередной раз пришлось молча вынести гневные упреки Госпожи. Впрочем, досталось и Облиону, которого отыскали за полчаса до отправления.

До Кроличьей развилки добрались лишь к исходу следующего дня. Вообще-то та дорога была не слишком наезженной. До Ллира гораздо удобнее было добираться морем, а получался довольно большой крюк в обход гор. К тому же было несколько мест, где с трудом мог проехать только верховой, а повозки или колесницы не прошли бы уже никак. Да и горцы иногда пошаливали. Так что эту дорогу нельзя было назвать оживленным торговым трактом, и селения на ней встречались нечасто. Однако у Кроличьей развилки деревня была, причем была в этой деревне и таверна, в которой имелось две комнаты для постояльцев. Дело в том, что от Кроличьей развилки тянулись еще две дороги (хотя правильнее их было назвать тропами). Одна вела в горы, к пастухам, а вторая — на побережье, в крупную рыбацкую деревню. Так что осенью мимо Кроличьей развилки проходило несколько караванов торговцев средней руки, занимавшихся, соответственно, закупкой шерсти или торговлей вяленой рыбой. И потому на этой дороге деревня у Кроличьей развилки считалась чем-то вроде мегаполиса.

Их отряд остановился на околице. Все население деревни в количестве дай бог трех десятков душ вывалило на улицу и ошалело уставилось на отряд вооруженных людей, измученных долгим переходом (Эсмерея гнала своих горгосцев так быстро, как только могла). Эсмерея остановила коня и легким движением ладони подозвала центора. Тот подбежал тяжелой рысью, утирая пот, ручьями сбегавший по его красной физиономии.

— Пошлите людей, центор. К утру я хочу знать о цели нашего путешествия все, что только можно, вплоть до того, какого цвета была его набедренная повязка, когда он останавливался отлить. И найдите проводника, чтобы с рассветом мы могли незамедлительно двинуться дальше. Да-а, и начинайте ставить лагерь. Не думаете ли вы, что я буду ночевать в этом гадюшнике? — Она указала подбородком в сторону таверны.

Центор хмуро кивнул. За сегодняшний вечер он успел наслушаться всякого от своих ветеранов. Те начали роптать уже давно, но этот сумасшедший марш стал последней каплей. В конце концов, Измененный покинул Кир уже более четверти назад, так что незачем и горячку пороть. Но он этого не сказал, а, пробормотав: «Да, Госпожа», — потрусил исполнять приказание.

Всю ночь горгосцы перетряхивали селение, но оказалось, что раненого колесничего видели всего три женщины. Остальные были заняты в поле. Так что к рассвету совершенно измотанный центор топтался у палатки Госпожи, не зная, что говорить и что делать дальше.

Госпожа встала рано, как и собиралась. Едва только краешек дневного светила высунулся из-за невысоких гор, отделявших эту узкую долину от Великой пустыни, из-за полога палатки показалась укутанная до бровей голова старухи-траммки. Окинув взглядом мающегося центора, она выпростала из-под полога руку и поманила его. Центор набычился. Вот Магровы яичники, мало того что эта своенравная девчонка вертит им как хочет, так еще это полунемое отродье какого-то пустынного племени смеет приказывать ему знаками. Впрочем, чем она еще могла ему приказывать, ни бельмеса же не знает ни на одном человеческом языке…

— Итак, что вы узнали?

Госпожа готовилась в дорогу. Это означало, что она расчесывала волосы, а траммка в этот момент умащивала ей спину и плечи ароматными маслами.

— Он здесь был, Госпожа. Эсмерея молча смотрела в зеркало.

— Я знала об этом, центор, — заговорила она наконец, — еще до того, как мы покинули Кир. Что вы сумели узнать еще?

Центор помрачнел, представив, ЧТО сейчас на него обрушится, но не отвечать было еще опаснее, поэтому он вскинул подбородок и выдохнул:

— И никто не знает, куда он поехал.

— Как?! — Госпожа, которая все это время наблюдала за ним в зеркало, резко развернулась и смерила его гневным взглядом. — И это все, что вы смогли установить за столько времени?

Центор мотнул головой:

— Нет, не все, Госпожа. Установить мы смогли довольно многое. Измененный был один, это значит, что он купил колесницу у возничего. Он был здесь через три дня после того боя, и это значит, что раны, которые он получил во время схватки, достаточно серьезны. Ибо то, что он так долго добирался до этого места, означает, что ему либо пришлось часто останавливаться для перевязки, либо он просто слишком ослаб и не выдерживал долгих перегонов. А может, и то, и другое. Здесь, в деревне, он купил пять лепешек, копченой птицы, вяленой рыбы и большую кожаную флягу с ремнем через плечо. То есть бегство из Кира он изначально не планировал. Возможно, он решился на него, когда увидел нас… то есть ВАС, там, на арене. Хотя это предположение не объясняет, как он сумел так быстро раздобыть колесницу. Но главное мы не выяснили. — Центор, которого Госпожа продолжала сверлить сердитым взглядом, на мгновение запнулся, но тут же вскинул голову и твердо произнес: — Мы не знаем, по какой дороге он двинулся от Кроличьей развилки. Этого никто не видел. Как раз перед его приездом прошел небольшой дождь и пыль прибило, а к вечеру дорога высохла и следы затерялись среди других. Так что никто не может сказать, куда в тот день проехала одинокая колесница.

Эсмерея скрипнула зубами. Что ж, неприятно, но вполне объяснимо. Деревня располагается в низине, у колодца, а дорога разветвляется почти в полумиле вверх, за скудной шелковичной рощицей. Так что установить, куда повернула колесница, можно было только по хвосту пыли. А в тот день из-за дурацкого дождя пыль прибило…

— Что ж, центор, в таком случае вышлите дозоры по всем трем маршрутам. Возможно, они сумеют разузнать все поточнее.

Центор кивнул:

— Хорошо, Госпожа, но моим людям надо отдохнуть. Иначе они будут спать в седлах и от таких дозоров будет немного толку. — Он помедлил, вжав голову в плечи, но ожидаемого взрыва и требований отправляться немедленно отчего-то не последовало, поэтому центор, приободрившись, продолжил: — И посылать дозор в сторону Ллира бессмысленно. Где-то через полторы мили тропа сужается настолько, что даже верховые лошади могут идти по ней с трудом. И селянки ему об этом рассказали. Так что если бы он решил двинуться в ту сторону, то, скорее всего, продал бы колесницу в этой деревне, а дальше двинулся пешком.

Эсмерея усмехнулась:

— Центор, вы что, до сих пор не поняли, с КАКИМ человеком нам приходится иметь дело? Для него не существует слова «невозможно». Так что большую часть дозоров направьте именно в сторону Ллира. И… пусть ваши люди долго не отдыхают. Я даю им четыре часа, и если после этого кто-то вздумает заснуть в седлах… они очень об этом пожалеют.

Она оказалась права. Дозоры с ллирского направления вернулись первыми. Когда Сбагр, которого центор назначил старшим по этому направлению (прикинув, что Госпожа отличает его почти так же, как самого центора, и в случае неудачи вполне можно будет попробовать подставить его под удар), соскочил с коня и протянул ему почерневший котелок, у центора екнуло под ложечкой. Он медленно протянул руку, взял котелок и принюхался. За четыре дня запах изрядно выветрился, но все равно не узнать его было невозможно. Из котелка явно несло лечебным отваром. Сбагр смущенно кхакнул (наверное вспомнив, что центор бурчал под нос, ставя ему задачу) и доложил:

— Там были следы колесницы. На дороге их не различить, но возле костра земля мягкая и кое-что осталось.

— Вы прошли вдоль самого обрыва, там, где тропа сужается?

— Да. На ТОЙ тропе следов колесницы нет.

— Ну так куда она делась? Сбагр пожал плечами:

— Не знаю, куда-то делась. Может, он вернулся обратно? — Нет!

Голос Госпожи заставил обоих вздрогнуть и повернуться к ней.

— Нет, он пошел дальше. Такие, как он, НИКОГДА не поворачивают назад. Так что отзывайте патрули с двух других дорог, центор. Мы идем за ним.

— Оба борта — табань!

Весла, висевшие до того над морской гладью, роняя хрустальные капли с тяжелых лопастей, дружно ударили по воде против хода корабля, и «Росомаха» слегка сбавила ход. Тамор, вцепившийся в рулевое весло, прищурив глаз, рявкнул:

— Греби!

На этот раз весла ударили по ходу, и корабль, на мгновение высунув из воды хищное жало тарана, со скрежетом въехал носом на песчаный берег. Тамор досадливо поморщился и проорал:

— Суши весла! Носовые и средние гребные плутонги, марш с корабля!

После того как они со Слуем разделились, на «Росомахе» осталась всего лишь одна гребная смена и половина палубной команды. Впрочем, Тамор взял в состав палубных и команду, которая прикрывала Корпусную школу в Фивнесе, оставив вместо нее четверых раненых бойцов из числа своих, но из всей этой команды какое-то отношение к флоту имел только один — сержант Булыжник. Так что замена получилась не совсем равноценной. Да и с этим подкреплением, для того чтобы правильно вытащить корабль на киль, людей все равно недоставало. Ну что ж, нечего кривиться, что имеем, с тем и работаем…

«Росомаху» ощутимо качнуло, и вслед за этим раздался крик боцмана:

— Стоп, черепашья башка! А снимать тебе что, рабов сюда пришлют или все-таки на своем горбу тащить придется?

Тамор отпустил рулевое весло и повернулся к капитану:

— Ну ладно, отбери мне десяток толковых ребят. К вечеру наведаюсь в Ллир, посмотрю, как там…

— …и теперь я не знаю, что делать, Тамор.

Грон замолчал, стиснул глиняный стакан и залпом опрокинул его в рот. Тамор понимающе кивнул:

— Ничего, Грон, ничего, я знаю, ты придумаешь, а то давай пошлем гонца, и Корпус будет здесь уже весной…

Грон криво усмехнулся:

— Эх, Тамор, Тамор, ты ничего не понял. Если бы здесь было дело для Корпуса — он бы уже давно был здесь. Слуй сам бы отправил гонца. Вопрос в том, что Корпус здесь бесполезен. Скалу нельзя взять штурмом. Возможно, можно было бы попытаться уничтожить ее той… силой, которой удалось уничтожить Остров, но, судя по информации, вырванной Слуем у того Посвященного, Играманика, у нас просто не осталось времени. Творец цел, восстановлен, и Катаклизм все-таки состоится. — Грон скрипнул зубами. — К тому же, даже если бы удалось уничтожить Скалу, может оказаться так, что где-то в тысячах и тысячах миль отсюда есть еще одно Око, а до него мне уже не добраться. — Грон взял кувшин, налил себе и Тамору и, вновь выпив залпом содержимое своего стакана, заговорил глухим, еле слышным голосом: — И вообще, дело в том, что я уже стар, Тамор. А я об этом забыл. Какого беса поперся я на эту арену, где из меня чуть не сделали отбивную? И из-за этого до Ллира я добирался почти три четверти. Да и, сказать по правде, если бы не колесница, я бы вообще вряд ли до него добрался. Можешь себе представить, жалкую сотню миль я ехал двадцать дней!

Грон вздохнул и, поморщившись, прикоснулся рукой к повязке на груди и животе. Тамор покосился на белую материю. Нет, крови вроде уже не видно. Наверное, наружные раны окончательно зарубцевались. А вот ребра еще беспокоят. Иначе Грон не морщился бы так.

Тамор вздохнул:

— Все мы уже старые, Грон, а все лезем куда-то. Нет бы дорогу молодым… Им еще славу завоевывать надо, а нам-то уж некуда… — Тамор махнул рукой, схватил кувшин и налил себе и Грону неразбавленного вина. Грон молча кивнул и одним глотком осушил стакан. Тамор поморщился. Ну разве можно так пить доброе вино? Впрочем, это вино не такое уж и доброе. Не умеют венеты делать хорошее вино, и пиво не умеют, так, одна кислятина, и оружие у них — говно, да и сами они…

— Чего вскочил?

Тамор резко повернулся, готовый как следует врезать тому, кто ухватил его за руку, но, увидев, кто это сделал, застыл неподвижно. Вот Магровы яичники…

— Да-а-а, Сатурну больше не наливать.

— Чего? — не понял Тамор. Но Грон в ответ лишь хмыкнул, тряхнул головой и, потянув своего адмирала за руку, заставил его опуститься на лавку. Тамор сел и покосился на Грона. Тот, не обращая на него внимания, высыпал из кошеля горсть медяков и произнес, чуть повысив голос:

— Эй, хозяин! Мы уходим.

В зале таверны стоял такой гомон, что, казалось, расслышать что-то даже в двух шагах от того, кто это говорит, было невозможно, но Тамор с удовольствием посмотрел бы на такого хозяина таверны, который не расслышал бы голос клиента, собирающегося заплатить. Вот и на этот раз хозяин появился так быстро, что казалось, все это время стоял за соседней колонной и только и ждал, когда Грон произнесет эти слова…

Грон появился в городе пол-луны назад. Но, как оказалось, его ждали не только друзья. И, если бы не предусмотрительность Алкара, настоявшего на том, чтобы прикрыть своими людьми все выходы из города, они вполне могли бы потерять Командора. Впрочем, все обернулось как нельзя лучше. Сержант Кремень сумел правильно оценить ситуацию, поэтому они не только получили Грона, но и в придачу три «языка». Хотя более или менее полезным оказался только один. Остальные так, местная шваль, которая, по обычаю любой местной швали, считала себя самым крутым яйцом не только в своем курятнике, но вообще в Ооконе. Как выяснилось, подобную иллюзию питал и Наблюдатель Ордена. Поэтому чувствовал он себя в совершенной безопасности, расположив свою резиденцию посреди ллирского аналога ночного двора, представлявшего собой старое, заброшенное поместье на окраине города, в сотне шагов от восточных ворот. Сначала Тамор даже удивился, как столь обширные угодья в непосредственной близости от городской стены могли попасть в руки «ночного народа». Но Алкар объяснил, что все произошло еще сто лет назад, когда в прибрежных городах свирепствовал мор. Хозяйкой поместья была сердобольная вдова, которая привечала всех убогих. Поэтому с началом эпидемии она отдала конюшни под приют для болезных, и это привело к тому, что уже к середине эпидемии поместье оказалось переполнено гниющими заживо калеками и смердящими трупами. Так мор унес и самое сердобольную женщину, и всех ее домочадцев. Близких родственников у женщины не оказалось, городским властям сразу после эпидемии хватало забот, так что в переполненном миазмами смерти поместье довольно скоро завелись совсем другие хозяева. К тому моменту, когда городские власти опомнились и выставили поместье на продажу, у него была уже такая репутация, что охотников связываться с его новыми обитателями не нашлось. Так в городе появился Черный дом. Однако, судя по всему, вскоре иллюзиям его завсегдатаев должен был прийти конец. Эти ребята посмели поднять руку на Корпус, а Корпус никому не прощает подобной наглости. Так что главная проблема была не в этих уродах. Главная проблема была в Гроне…

Когда они наконец вывалились на улицу, оказалось, что снаружи уже наступила ночь. Тамор, осознав сей факт, возмутился. Что он и попытался тут же довести до сведения пары аборигенов, неизвестно за каким хреном топтавшихся у входа в таверну.

— Ну ты, чего это тут… — Договорить он не успел. Что-то сильно дернуло его за руку, отчего земля ушла куда-то вниз, в лицо адмиралу уставились звезды, а в следующее мгновение земля завершила хитрый обход и со всей силы ударила ему по затылку…

— …ну как, протрезвел?

Тамор сел и потряс головой. Похоже на то.

— Сколько я провалялся? Грон хмыкнул:

— Да так… пару минут. Тамор вздохнул:

— Вот ведь Щерова мошонка, ты ж выпил больше меня. И как это тебе удается… — Тут взгляд Тамора переместился чуть левее, и адмирал осекся, уставившись на валяющееся рядом неподвижное тело.

Грон хмыкнул:

— Ладно, поднимайся, пора идти.

Тамор нахмурился, хлопнул с размаху себя по лбу ладонью, будто вытряхивая из башки винные пары, и рывком вскочил на ноги:

— Они ждали нас? Грон пожал плечами:

— Кто его знает. Может, нас, а может, просто кого-нибудь с не совсем пустым кошельком. Я же тоже был пьян, вот и не сразу дошло, что одного надо было бы оставить, чтобы потом не мучиться подобными вопросами. — Грон помолчал в раздумье и добавил: — А может, и не надо. Мы с тобой так набрались, что можем только убивать. — Он снова постоял молча, кусая губы. — Ну да ладно, все равно скоро все узнаем, — сказал он тихо и вздохнул.

У Тамора немного отлегло от сердца. Так вздыхать мог только изрядно выпивший человек. Вот только этот изрядно выпивший несколько минут назад добавил в копилку Истарета, местного бога смерти, еще три отнюдь не невинных души, а Тамор во время этого процесса пьяный валялся на спине и даже не подозревал, что происходит в двух шагах от него. Впрочем, это происшествие, кажется, принесло и положительные результаты. Тамор бросил на Грона внимательный взгляд. Да, судя по всему, трехдневный запой кончился и Грон наконец-то пришел в себя. Во всяком случае, та мрачная безысходность, которая все это время заволакивала глаза Командора, теперь спряталась куда-то очень глубоко. Похоже, у этого мира снова появился шанс…

На следующий день Грон надел лучшую одежду, купленную Алкаром в местных лавках (его прежняя пришла в полную негодность), и, взяв с собой пятерых бойцов из тех, что были приданы Тамором в помощь Алкару и уже успели освоиться в Ллире, а также самого Алкара, двинулся к рыночной площади. Когда они свернули на узкую улочку (скорее даже переулок), упиравшуюся в тыльную стену здания городского казначейства, где и находилась резиденция местного сюйлема, то увидели идущую навстречу худую фигуру, затянутую в накидку-балахон, похожую на те, в которые были одеты его бойцы. Грон насторожился. Алкар немного рассказал ему о том, за кого он решил выдать бойцов, дабы избежать излишнего любопытства со стороны местных. Но, когда фигура приблизилась, стало ясно, что это немолодая женщина. Грон слегка расслабился, но, бросив короткий взгляд вдоль улочки, сделал знак прикрывавшим его сзади бойцам замедлить шаг, да и сам чуть приотстал от Кремня, который шел впереди. О том, какую роль играют в племени траммов женщины, Алкару ничего не было известно. А это означало, что старуха могла просто прошмыгнуть мимо, потупя глаза и моля своих богов привести встретившихся мужчин в благодушное расположение духа и не наказывать ее за то, что она попалась им на глаза, но могла и остановиться и разразиться гневными речами по поводу того, что они не пали ниц и не принялись целовать ее следы. Впрочем, он предполагал, что действительность будет где-то посередине. А это в девяти случаях из десяти означало некую проблему, и решать ее было гораздо разумнее в этом почти безлюдном переулочке, чем на переполненной народом рыночной площади.

Старуха, подойдя вплотную, остановилась и, окинув их настороженным взглядом, что-то спросила на незнакомом языке.

Кремень недоуменно пожал плечами. Старуха спросила еще раз, гораздо более требовательно. Кремень досадливо поморщился:

— Слушай, женщина, что тебе надо?

Старуха отшатнулась, как будто ее ударили, внезапно выхватила из-под своего платья-балахона нож с тонким, похожим на змеиный клык, лезвием и бросилась на Кремня. Сержант еле успел увернуться. Но старуха, развернувшись, вновь бросилась на него. Сержант отбил удар и, кувыркнувшись, откатился в сторону, на ходу выхватывая свой нож. Если этой сумасшедшей старухе так не терпится на тот свет, что ж, подобную услугу он готов ей оказать. Но тут послышался голос Грона:

— Не убивать! Задержать, обездвижить и заткнуть рот!

Кремень еле успел повернуть лезвие меча, чтобы удар пришелся плашмя, но тут старуха, хищно изогнувшись, всадила жало своего клинка ему в живот. В следующее мгновение на нее обрушились Булыжник с ребятами. Спустя полминуты все было кончено…

Грон протянул руку и помог Кремню подняться с земли, одновременно рассматривая рваную дыру в его балахоне.

— Да-а-а, очень интересный разрезец… — Он повернулся к Булыжнику: — Ну-ка, сержант, подай мне нож этой… бабушки.

Булыжник протянул Командору нож и покосился на Кремня:

— Как ты?

Кремень провел рукой по располосованному балахону и нервно хмыкнул:

— Если б не кольчуга, был бы уже труп. Снова раздался голос Грона:

— Сержант, перекрой переулок, чтоб нам никто не мешал, и освободи-ка ей рот.

Булыжник поспешно кивнул и, отвернувшись от Кремня, знаками распределил задачи, затем присел и осторожно вытащил кляп изо рта старухи. Не успел он убрать руку, как старуха, выпрямившись, словно струна, рванулась вперед, стараясь вцепиться зубами в его горло. Булыжник успел схватить ее за волосы и ударил по лицу тыльной стороной ладони. Удар был чувствителен, и у старухи из носа тут же показались кровавые струйки. Но это ее ничуть не укротило. Она заскрипела зубами и, вывернув голову, уставилась на Грона налитыми кровью глазами. Минуты две они мерили друг друга взглядами, потом старуха начала что-то монотонно читать на своем языке, что-то очень похожее на заклятие или проклятие. Грон несколько мгновений молча слушал ее, и вдруг глаза его удивленно расширились, он упал коленом на землю и нагнулся над старухой. Старческие глаза торжествующе сверкнули, голос еще больше возвысился, но Грон вдруг приблизил губы к ее уху и что-то сказал. Судя по реакции старухи, появление в этом загаженном переулке самого Фанера — отца овец удивило бы ее гораздо меньше. Она вздрогнула, выкатила глаза, разинула рот, выставив на обозрение гниловатые корешки зубов, и тоненько запищала. Грон вновь что-то сказал, причем было видно, что он с трудом подбирает слова когда-то знакомого, но сейчас почти забытого языка. Писк старухи перешел в столь же тонкое верещание, она вдруг дернулась всем телом и, перевернувшись на живот, поползла к Грону, извиваясь будто змея. Бойцы тут же прижали ее к земле, но Грон жестом приказал отпустить. Старуха доползла до Грона и принялась остервенело целовать его ступни. Грон несколько мгновений молча стоял, позволяя ей это делать, затем что-то сердито произнес на ее языке. Старуха замерла, задрав голову и с обожанием глядя на Командора. Грон повернулся к Булыжнику:

— Развязать.

Когда старуха поднялась на ноги, Грон снова что-то сказал на ее языке и махнул рукой. Старуха молча склонила голову и, опустив глаза, быстрым шагом двинулась прочь. Алкар проводил ее взглядом и повернулся к Грону. В его глазах застыло изумление.

— Откуда вы знаете язык траммов, Командор? Грон криво усмехнулся:

— Я и не знаю. Вернее, я знаю одно наречие, которое в моем мире называлось тадхак. На нем изъяснялось одно из самых воинственных племен пустыни — туареги, но эта женщина говорит не на их языке, а на каком-то родственном, может, на танеслемт… не знаю, но мы друг друга поняли, и это стало для нее настоящим шоком… — Он удивленно цокнул языком. — Надо же как бывает. Совершенно случайно повстречать на грязной улице венетского городка злобную старуху и выяснить, что прежний Измененный, они называют его Посланец ветра, был туарегом. И что почти двести тысяч всадников пустыни ждут пришествия нового Измененного, чтобы по его слову пройтись из конца в конец Ооконы. И все это узнать благодаря тому, что когда-то давно мне пришлось выучить полторы тысячи слов на наречии одного отсталого народа…

У сюйлема все прошло достаточно быстро и без проблем. Услышав, что уважаемый купец из Атлантора интересуется Черным домом, тот настолько возбудился, что даже забыл стребовать с Грона свою обычную мзду. Впрочем, вполне возможно, деньгам, которые Грон заплатил за купчую, суждено было попасть не в городскую казну, а в личную мошну сюйлема, но это уже к Грону не имело никакого отношения…

Когда они вернулись в дом Алкара, Тамора там уже не было. Не сомневаясь в том, что Грону, как всегда, удастся сделать все, что он задумал, адмирал отправился на «Росомаху» готовить ребят к штурму Черного дома. План действий был в деталях обсужден еще два дня назад, и вчерашний поход в таверну был вызван как раз тем, что оба прекрасно понимали: операция вступает в завершающую стадию. Как только они атакуют Черный дом, времени на расслабление не останется, — если они потеряют темп, их просто раздавят либо в лучшем случае противостояние с Орденом снова перейдет в фазу затяжной войны на уничтожение, а как раз этого Грон изо всех сил старался избежать…

Вечером, уже после заката, в калитку тихо постучали. Кремень, который только что заступил на пост у калитки, настороженно перехватил пружинный арбалет и заглянул в щель. О Магровы яичники! Это еще что за чудо? Как старуха могла их найти? Он тихим шипением привлек внимание Булыжника, а затем легким движением руки показал ему, что надо быть готовыми к самому худшему. Старуха подняла руку и вновь постучала. Кремень подождал, пока не затих легкий шелест, означавший, что бойцы, повинуясь еле слышным командам, торопливо облачаются в латы и разбирают оружие, затем приблизил лицо к щели и тихо спросил:

— Чего тебе надо, женщина?

— Говорить… Посланец ветра, — тихо ответила старуха. За спиной Кремня послышался шепот Грона:

— Впусти.

Кремень оглянулся, понимающе кивнул и показал рукой на полузасохшую чинару. Грон кивнул в ответ и, как и просил сержант, отступил за укрытие. Кремень бесшумно пододвинул массивный чурбачок, который должен был дать калитке открыться ровно настолько, чтобы во двор мог протиснуться только один человек, и откинул щеколду…

Старуха была одна. Войдя внутрь, она окинула внутренний дворик цепким взглядом и сразу же безошибочно направилась к Грону. Пав ниц, она вновь попыталась поцеловать его сандалию, но Командор остановил ее сердитым возгласом. Старуха покорно кивнула и заговорила, не вставая с колен…

Старуха пробыла у Грона почти час, а через полчаса после того, как она покинула дом Алкара, в калитку снова постучали. Кремень, который, как и все остальные, уже полностью облачился в латы, замер, но из-за калитки раздался веселый голос Тамора:

— Ну вы что там, уснули?

Кремень снова придвинул чурбачок и осторожно отворил калитку. Мало ли… если бы он сам планировал атаку на дом, то лучшего момента нельзя было ожидать. Тамор протиснулся в калитку, недовольно бурча, но его тут же оборвал голос Грона:

— Тамор, ты вовремя, мы уходим.

— Куда? — опешил Тамор. Грон усмехнулся:

— Пока тебя не было, многое изменилось. Во-первых, я нашел армию, которая будет штурмовать Скалу, а во-вторых… ОНА уже здесь. И собирается сегодня ночью наконец-то заполучить меня в свои нетерпеливые ручки…

Тамор несколько мгновений постоял, наморщив лоб, потом расплылся в улыбке:

— Ха! Я знал, я чувствовал, что три десятка арбалетов не будут здесь лишними.

— Ну, в чем дело, Наблюдатель?! Солнце уже давно зашло. Местный Наблюдатель, дюжий мужчина лет сорока с густой шевелюрой, заросшим волосами лицом и не менее волосатыми руками и ногами (уж что там было с остальным телом, неизвестно), склонился в глубоком поклоне:

— Прошу простить меня, Госпожа, но, как мы установили, интересующее вас лицо находится под неусыпной охраной. Поэтому для захвата нам нужно собрать достаточные силы.

Эсмерея раздраженно скривила губы:

— А ЭТИХ сил вам недостаточно? — Она зло повела подбородком в сторону своих горгосцев, расположившихся в дальнем конце обширного двора усадьбы. Когда-то здесь был мощеный дворик с роскошной купальней, от которого тянулся уютный сад, но затем новые обитатели поместья засыпали купальню сломанной мебелью, щебнем от стен и статуй, украшавших сад, деревья вырубили (не удосужившись выкорчевать пни), так что теперь на этом месте располагался обширный пустырь, украшенный только грудами костей и язвами кострищ. Горгосцы выглядели довольно внушительно. Наблюдатель вновь низко поклонился. За три дня, проведенные в обществе этой своенравной обладательницы томга, он успел понять, что к его гостье следует относиться как к стихийному бедствию, то есть постараться пережить с наименьшими потерями. Ибо аргументы она воспринимала, лишь когда они соответствовали ее собственными мыслям, ну а если они им противоречили…

— Несомненно, Госпожа, несомненно, но люди, охраняющие Измененного, хорошо подготовлены. Как мне удалось выяснить, один из них сумел в одиночку расправиться с целой грудой Хлыста, а его, смею заметить, в Черном доме считали весьма неплохим бойцом.

Эсмерея фыркнула, собираясь возразить, но Наблюдатель не дал ей заговорить. Он вскинул руку, чуть возвысил голос и поспешно закончил:

— Так вот, мне кажется более разумным подставить под клинки охраны местную шваль, а ВАШИМ воинам предоставить честь закончить дело. К тому же я не исключаю, что у Измененного где-то поблизости может находиться и более сильный отряд. В порту говорят, что рыбаки видели в окрестностях Ллира боевую дирему Корпуса. Да, вам лучше поберечь своих воинов.

Эсмерея несколько мгновений раздумывала над предложением Наблюдателя, возбужденно дыша и подрагивая крыльями носа, потом нехотя кивнула:

— Ладно, пусть будет так, но сколько еще ждать? Наблюдатель развел руками:

— Не знаю. Мне кажется, что для атаки на дом торговца редкостями Алкара нам потребуется не меньше сотни налетчиков, а пока у нас всего три десятка. Люди были на промысле, и с того момента, когда я послал весть о том, что на сегодняшнюю ночь есть работа, прошло всего десять часов. — Заметив, что объяснение вновь привело Госпожу в раздраженное состояние, он поспешно добавил: — Но я уверен, что мы выступим максимум через три часа. В Черном доме известно, что я всегда щедро оплачивал работу, так что люди всегда с охотой отзывались на мой зов.

Эсмерея наморщила лоб.

— Час, не больше, — сердито сказала она и пошла к палаткам своих горгосцев.

Наблюдатель перевел дух. Вот, Фанеровы яйца, свалилась же напасть на его голову. В первый момент появления этой Госпожи с томгом он решил, что ему наконец-то улыбнулась удача. Еще бы, оказывается, ему предстоит участвовать в охоте на самого Измененного. Но не прошло и двух дней, как он понял, что ему СМЕРТЕЛЬНО не повезло. Вернее, понял-то он это через каких-то два часа, а все остальное время просто тешил себя надеждой, что как-нибудь вытерпит, а уж потом… Но сегодня Наблюдатель окончательно осознал, что готов отказаться от всех будущих дивидендов, которые может ему принести участие в поимке самого Измененного, лишь бы его гостья поскорее покинула Черный дом и Ллир. И причиной, почему люди никак не соберутся в Черном доме, была она сама. Не далее как вчера, решив, что двое парней посмотрели на нее слишком фривольно, она тут же приказала своим громилам-горгосцам прикончить их. Так что надеяться теперь, что ребята побегут подставлять башку под клинки Длинных пик (а в том, что в Ллире появились Длинные пики, в Черном доме узнали сразу же после той стычки у ворот, когда один боец в балахоне трамма вырезал всю груду; траммы, конечно, тоже лихие вояки, но не настолько же) по желанию этой… кх-м… совершенно не приходилось. Даже когда Наблюдатель, поняв, что задуманная атака может окончиться провалом из-за недостатка людей, послал еще одного вестника с сообщением, что утраивает гонорар (на что пришлось выделить изрядно золота из своих собственных средств, но Наблюдатель уже был готов на все, лишь бы побыстрее избавиться от своей гостьи), тощий ручеек добровольцев не слишком-то увеличился.

Следующие два часа прошли относительно спокойно. Госпожа была занята своей охраной и прислугой и потому не сильно докучала остальным. Наблюдатель краем уха услышал, что Госпожа ужасно сердита, потому что куда-то запропастилась ее служанка-траммка. На этот счет у Наблюдателя были свои предположения, основанные на том, что Длинные пики (наблюдатель был в курсе, что в Корпусе имелись и другие подразделения, но в Венетии так называли всех корпусных) решили замаскироваться под траммов. К подобным поступкам траммы относились очень ревниво, и у Наблюдателя даже созрели кое-какие мысли по поводу того, как напакостить Корпусу. Для это достаточно было проинформировать траммов, что некие люди осмелились надеть их одежду и выдают себя за них. И можно было не сомневаться, что после этого все Длинные пики, которые оказались бы в пределах досягаемости траммов, очень сильно пожалели бы о столь опрометчивом поступке своих собратьев. Хотя пока большого числа Длинных пик в Венетии не наблюдалось (сказать по правде, до этой зимы их вообще не было), но то, что они впервые за столько лет появились в Ллире, свидетельствовало о том, что вскоре их число наверняка умножится. Впрочем, Корпусу тоже палец в рот не клади, так что неизвестно, кто выйдет победителем из предстоящей схватки. Но и в том и в другом случае победитель будет сильно обескровлен. Посему как ни кинь, а выгода для Ордена от этой идеи очевидна. Но, слава богу, Наблюдатель удержался от того, чтобы сразу же выложить ее своей гостье с томгом, а теперь об этом не могло быть и речи. Пусть томг и доказывал, что Посвященная близка к самой верхушке Ордена, но участвовать даже в самом многообещающем деле с этой… боже упаси! Так что, скорее всего, траммка в каком-нибудь переулке наткнулась на кого-то из Длинных пик и благополучно закончила свои земные дела…

Черный дом покинули только в два часа пополуночи. Впрочем, оно и к лучшему. Дом торговца находился на противоположном конце города, предстояло пройти через весь Ллир. И в такое время вероятность нарваться на чужого была минимальна. Те, кто поздно ложился, уже легли, а те, кто рано вставал, еще не встали. Можно было, конечно, обойти по внешней стороне городских стен, но такой маршрут удлинял дорогу еще на час, поэтому было решено пересечь город. Перед выходом Наблюдатель битый час уговаривал свою гостью остаться в Черном доме и подождать, пока Измененного приволокут к ней связанным.

— Поймите, Госпожа, ваши ребята могут все испортить. Не спорю, на поле боя, в сомкнутом строю, они смогут изрезать на куски сотню-другую моих ребят, но ночью, в узком переулке, не зная, откуда свалится враг… тут нужна ловкость рыси и подлость шакала. Так что лучше, если этим делом займутся только мои люди.

Однако Эсмерея была непреклонна. Единственное, чего ему удалось от нее добиться, так это того, что до начала атаки горгосцы будут таиться в соседних переулках. Да еще она милостиво позволила остаться в Черном доме одному из своих со странным именем Облион…

К дому торговца редкостями вышли относительно бесшумно, хотя идеальной тишины не было. Причем, как с досадой пришлось признаться Эсмерее, именно из-за ее горгосцев. Ночной народ Черного дома двигался куда тише, чем ее охрана, облаченная в полные бронзовые латы. Как они и договорились с Наблюдателем, горгосцы перекрыли два проулка, в один из которых выходила калитка, а другой примыкал к тыльной части забора. Налетчики крадучись подошли к забору и замерли, ожидая сигнала. Все затихло. Эсмерея нервно ломала пальцы, затем, не выдержав, повернулась к центору:

— Ну, в чем дело?

Центор пожал плечами, отчего в ночной тишине послышался лязг наплечников:

— Не знаю…

В этот момент появился Наблюдатель, и это спасло центора от очередной выволочки. Эсмерея тут же накинулась на Наблюдателя:

— Ну, долго вы еще будете возиться?

Тот, ничего не говоря, уставился куда-то в темноту. Эсмерея взбесилась:

— Ну… вы, немедленно отвечайте!

И тут раздался слитный гулкий хлопок — арбалеты спустили тетиву, а спустя мгновение тишину потряс многоголосый вопль ужаса. Центор взвился в воздух и, сграбастав в объятия ошеломленную Госпожу, заорал:

— Засада! Отходим!!

Впереди уже нарастал шум и лязг рукопашной схватки. Эсмерея забилась в руках тащившего ее центора:

— Нет! Центор! Остановитесь!! Мы должны его захватить! Но центор лишь крепче стиснул ее и продолжал тащить все дальше от дома торговца.

— Центор! Я приказываю!!

— Молчите, Госпожа, — послышался сбоку приглушенный голос Наблюдателя. — Они нас ждали. И там не меньше трех десятков Длинных пик. Во всяком случае, они дали залп из трех десятков арбалетов. Я еще с той войны помню эти страшные звуки.

— Но нас больше! Только моих горгосцев…

Тут центор остервенело тряхнул свою ношу, отчего у Госпожи клацнули зубы, и разжал руки. Эсмерея ударилась ступнями о землю и чуть не упала.

— Вот что, женщина, если тебе так хочется поймать в живот арбалетный болт — можешь возвратиться, а нам в другую сторону. — Он повернулся и решительно двинулся прочь. Наблюдатель замешкался, но тут сзади раздался дикий вой, который почти сразу резко оборвался, и он, пробормотав: «Простите, Госпожа», — порскнул за центором. Эсмерея несколько мгновений ошеломленно смотрела им вслед, не веря, что эти двое осмелились ослушаться ее приказаний, потом втянула голову в плечи и побежала за ними…

Когда маленький отряд подходил к надвратной башне, впереди показались три неясные фигуры. Наблюдатель вгляделся и торопливо вскинул руку, удерживая уже натянувших тетиву лучников Сбагра.

— Не стрелять. — Он шагнул вперед. — Сетемий, что случилось?

От троицы, замершей при виде вооруженных людей, которые перекрыли проход, отделился человек. Он подошел поближе, вглядываясь в говорившего, и с облегчением перевел дух:

— Слава Фанеру, это ты, Глыба? На нас напали!!

— Кто? — вскинулся Наблюдатель и тут же понял, что уже знает ответ.

— Не знаю, но это не люди, а настоящие демоны. Ватагу Бычары разметали в мгновение ока, а самому Бычаре развалили живот и обрубили обе руки. Он так и валяется у ворот. Сначала выл, а теперь только стонет. Всех бьют. Кривую Тамрию кончили, девок… Кошельники Тлака думали рвануть через дальнюю стену сада, да где там — догнали, только брызги полетели.

Наблюдатель понимающе кивнул:

— А вы-то как вывернулись?

— Мы-то? Да улеглись в угловой комнате, а как резня началась, так сразу через пролом и в городской ров, забрались по горло и затихли. Как кто близко подойдет — нырк и пока дыхалки хватит. Пересидели. Но насмотрелись… — Говоривший поежился. — О боги, — со вздохом прошептал он, — тикать надо. Странные дела в Ллире начались. Так что мы пошли, старшой.

Наблюдатель кивнул и сделал знак горгосцам, чтобы те расступились и открыли проход. Центор проводил взглядом удирающих обитателей Черного дома и вновь повернулся к Наблюдателю. Последние полчаса они общались только друг с другом, напрочь игнорируя Эсмерею. Та, присмирев, шла сзади, даже не пытаясь восстановить статус-кво. У Эсмереи достало ума понять, что сейчас ее возможности повлиять на ситуацию минимальны. Она могла сделать с самцом все, что угодно, но только управляя им через его влечения и желания. А сейчас все желания мужчин, находившихся вокруг нее, были сосредоточены только на одном — выжить!

— Ну, что будем делать? Наблюдатель нахмурился:

— В Черный дом идти нельзя. Бродить по улицам тоже чревато. Можно до утра перекантоваться в какой-нибудь таверне, но потом все равно надо уходить из города. Причем по суше. Рыбаки говорили, что видели в ближайшей акватории боевую дирему Корпуса. Значит, в море шансов нет. Если они приплыли на диреме, то у них три сотни бойцов, не меньше…

Центор помрачнел:

— Нам хватит и сотни. Наблюдатель криво усмехнулся:

— Вы так низко цените мастерство своих воинов. Центор посмотрел на него со злостью:

— Тебе нужна моя похвальба или реальная оценка? Ну так заткнись и прими к сведению, что если это бойцы линейных подразделений, в чем я сильно сомневаюсь, то максимум, со сколькими мы можем схватиться, имея надежду на прорыв, это пять-шесть десятков. И то если сумеем напасть на них внезапно, а после боя не будем тащить за собой раненых… — Он замолчал, потому что и так было ясно, что нужно будет сделать с ранеными, чтобы не тащить их за собой.

Наблюдатель кивнул:

— Понятно, но вряд ли Измененный взял с собой рядовых бойцов. Бьюсь об заклад, большинство — ветераны «мокрой команды» или «ночных кошек», а этих вообще невозможно захватить врасплох. — Минуты две он молчал, о чем-то размышляя, наконец решился: — Выхода нет, нам надо разделиться. У меня есть пара нор в городе, где можно отсидеться, но одному-двум. Так что, — он повернулся к Эсмерее, — я могу спрятать вас, Госпожа, и еще несколько человек, а когда все уляжется, выведу из города, но всех… — Наблюдатель вздохнул (не особо искренне, но хоть таким образом выразив свое огорчение), — нет, не смогу. — И он уставился на Эсмерею испытующим взглядом.

Эсмерея, за время этого скорбного марш-броска по ночным улицам успевшая уже отвыкнуть от того, что ее мнением кто-то интересуется, вздрогнула:

— Я-а-а не знаю. — Она закусила губу и задумалась. В принципе принять предложение Наблюдателя было разумнее. Час ее триумфа неожиданно обернулся страшным поражением. Как Измененный сказал тогда на арене? «Не стоит становиться моим врагом. Я… слишком страшный враг…» Несомненно, волки Измененного кинутся следом за ними. И в этой ситуации Наблюдатель предлагал наиболее безопасный выход. Но в своем высокомерии она даже не подумала о том, чтобы привязать этого человека к себе. С ним она вела себя как Госпожа, ну еще бы, у нее были ее горгосцы и томг… И вот теперь оказывается, что все ее величие рассыпалось вмиг. Так что согласиться с предложением Наблюдателя означало практически сунуть голову в петлю. Да, томг останется у нее, но, если бойцы Корпуса настигнут-таки ее горгосцев, что может помешать Наблюдателю тихо придушить ее и доложить в Скалу, что она погибла вместе с горгосцами? А томг припрятать до лучших времен. До лучших времен для НЕГО.

Эсмерея тряхнула волосами:

— Нет, Наблюдатель, я уйду из города вместе со своими воинами.

Тот покачал головой:

— Это опасно, Госпожа. Если они решили вас поймать, то от гончих Корпуса не так-то просто оторваться… — Он замолчал, не решаясь развивать тему.

Эсмерея гордо вскинула голову:

— Все равно я иду со своими воинами. — Она мгновение помолчала. — Если у вас будет возможность отправить стрижа, попросите выслать нам навстречу сильный отряд Стражей Скалы. Я попытаюсь устроить гончим Корпуса неприятный сюрприз, но нам может не хватить сил.

Наблюдатель молча склонил голову. Эсмерея повернулась к центору:

— Центор, до утра ждать не будем, уходим немедленно.

Тот медленно и даже с некоторой демонстративной ленцой кивнул и обратился к Наблюдателю:

— Мы можем сейчас раздобыть жратву и бурдюки под воду? Наше-то все осталось в палатках.

Наблюдатель, правильно угадав, что сулит Госпоже такое поведение центора, ответил, не делая даже попытки скрыть усмешку:

— Найдем. Тут в паре кварталов есть таверна, где вас обеспечат всем необходимым.

Центор кивнул:

— Вот и ладно…

Они шли все утро, весь день и часть ночи. Последние три часа Эсмерея уже не могла идти, и центор тащил ее за собой, обмотав запястья концами пращи, привязанной к его поясу. Когда он наконец объявил привал, она просто рухнула на землю, не в силах больше сохранять вертикальное положение ни единой минуты. Пока разбивали лагерь, ее никто не трогал. Спустя какое-то время ей сунули в руки миску с похлебкой и ложку, и она механически похлебала безвкусное варево. После ужина ее разморило, но рядом с ней возник центор, требовательно потряс за плечо и пробасил:

— Госпожа, нам надо поговорить.

— Давай позже, центор, у меня совершенно нет сил.

Но тот только упрямо качнул головой и, бесцеремонно подхватив ее под локоть, поволок куда-то за собой.

Когда они отошли на сотню шагов, центор внезапно резко развернул ее к себе, его лицо исказила злая усмешка.

— Ну что, шлюха, не пора ли тебе начать отрабатывать все, что я для тебя делал?

Эсмерея в гневе и изумлении вскинула подбородок:

— Центор, да как ты сме… — Тут ее голова резко откинулась назад от сильного удара по лицу, а зубы клацнули, едва не прикусив язык.

— Заткнись, шлюха. Я столько дней терпел твои выходки, так что, если ты сейчас выведешь меня из себя, я просто сверну тебе шею. — Он еще раз ударил ее по лицу, схватил томг, болтающийся у нее между грудями, и, резко рванув, сорвал его с шеи.

— Вот так! — рявкнул он и, схватив Эсмерею за волосы, повалил на колени и подтянул ее голову к своему паху, другой рукой сдергивая набедренную повязку. — Начинай, шлюха, и да помогут тебе боги сделать так, чтобы мне понравилось.

Эсмерея слизнула кровь, сбегающую тонкой струйкой из разбитой губы, зажмурила глаза, в которых как-то странно расплывались окружающие кусты (неужели она заплакала?), и покорно раскрыла губы. Оазис вернулся…

— Они не далее чем в двух часах впереди нас — Булыжник поднялся с колен и отряхнул руки от пепла. — Кострище еще теплое.

Это означало, что они наконец-то настигли тех, за кем так долго гнались. Грон приказал выходить сразу же, как только закончился бой у дома Алкара и были на скорую руку допрошены пленные. Булыжник попытался было убедить Командора, что не стоит Так торопиться, лучше дождаться результатов атаки на Черный дом, которой командовал Тамор, но Грон был непреклонен. И, как всегда, оказался абсолютно прав. Они гнались за горгосцами и молодой Посвященной уже целую четверть. И теперь Булыжник должен был признать, что, промедли они хотя бы пару часов, шансов догнать эту группу практически не осталось бы.

Грон кивнул и задумчиво глянул вверх, на уже темнеющее небо.

— Вот и ладушки. — Он помолчал, морща лоб и что-то прикидывая, потом повернулся к остальным: — Значит, так, сейчас привал. Выходим через два часа. К рассвету мы должны отыскать их ночную стоянку. Пора заканчивать эту погоню.

Стоящие вокруг него бойцы заулыбались, но следующие слова Грона показали, что они неправильно поняли своего Командора.

— Когда мы их отыщем — я сдамся.

Несколько мгновений все оторопело таращились на Командора, затем Булыжник, бывший по негласному уговору кем-то вроде старшины их небольшой команды, возглавляемой самим Гроном, осторожно спросил:

— Вы считаете, что атака будет более успешной, если вы сымитируете сдачу?

Грон отрицательно мотнул головой:

— Никакой имитации. Я просто сдамся этой женщине.

И пока все молчали, не в силах понять, что это значит, Грон с безмятежным выражением лица скинул с плеч свой дорожный мешок, достал подстилку, раскатал ее на земле, улегся и спокойно заснул…

Место последнего привала они покинули точно по плану. Кроме самого Грона, никто больше не сомкнул глаз. Отряд быстро растянулся в равномерную цепочку, только двое патрульных легким пружинистым шагом ушли далеко вперед, а Кремень, чья очередь идти в передовой патруль должна была наступить часа через три (на них с Джугом возлагались особые надежды в поиске стоянки горгосцев), чуть приотстал и поравнялся с Гроном.

— Командор, можно задать вопрос?

Грон бросил на него быстрый взгляд и молча кивнул.

— Почему?

Грон, продолжая размеренно передвигать ноги, улыбнулся:

— Ну а ты сам как думаешь? Кремень пожал плечами:

— Не знаю… никак. Я думаю и… не могу понять.

Грон оттолкнулся и, перескочив через узкую расщелину, чуть пробежал вперед, освобождая место для прыжка идущим за ним. Кремень перепрыгнул следующим и шагов через десять вновь нагнал командора. Он все еще ждал ответа. И Грон ответил:

— Понимаешь, сержант, ты сейчас мыслишь чисто военными категориями: убил врага или он тебя, победил — проиграл, захватил — потерял, а этот подход очень… ограничен. Нет, все правильно, если ты ввязался в такое дерьмо, как война, то или становись воином, или не мешайся под ногами. Вопрос в том, что я не просто хочу убить очередного врага или победить в очередной войне, я хочу окончательно уничтожить Орден и Творца. Это не прекратит войны и даже не сделает нас самыми сильными на все времена, более того, потеряв такого могущественного врага, Корпус, скорее всего, постепенно деградирует. Но это… разрушит правила игры. — Грон замолчал и посмотрел искоса на Кремня, который с сосредоточенным видом шел рядом. Потом продолжил: — Я далек от мысли, что мы, люди, подобны богам и уже поэтому имеем полное право на свободу воли. Хрена! Право на свободу воли человек должен заработать своим горбом, своими руками, своей кровью и потом, но и тогда наша воля будет не такой уж свободной. Мы сами будем ее ограничивать — нашими пристрастиями, нашими привязанностями, нашими представлениями о добре и зле, о том, что должно делать настоящему мужчине, а что позорно для него. То есть мы сознательно ограничиваем нашу свободу воли теми рамками, которые определяем для себя. Но САМИ!

Кремень кивнул и открыл рот, собираясь что-то сказать, однако, как оказалось, Грон еще не закончил.

— Это в натуре человека — относиться к себе существенно… снисходительнее, чем к другим, и потому мы очень часто виним в своих неудачах кого-то другого, кто не понял, не оценил, придрался, да просто урод, в конце концов. Но это не так. Во всем, что происходит с нами в этой жизни, во всем хорошем и плохом виноваты только мы сами. По большей части все наши неудачи объясняются не только и не столько злой волей кого-то другого, а тем, что мы сами оказались не готовы использовать подвернувшийся шанс. И в тот момент, когда он подвернулся, рядом оказался кто-то, кто быстрее среагировал, был талантливее, умнее, да, в конце концов, приложил чуть больше усилий, чтобы просто понравиться. А мы несли себя по жизни как некую драгоценность, которую каждый должен оценить по достоинству и которой позволено гораздо больше, чем всем окружающим. Кремень поджал губы и пробормотал:

— Ну, так бывает не всегда.

— Да, — кивнул Грон, — не всегда, но все эти исключения, как бы они ни влияли на судьбу конкретного человека, подтверждают общее правило… кроме одного. — Он замолчал.

Дальше они шли, не говоря ни слова.

— Я, — нарушил наконец молчание Грон, — никому не позволю решать мою судьбу, судьбу моих детей, моих друзей, всех, кто мне дорог, не дав им ни малейшего шанса как-то повлиять на это решение. Ни у кого — ни у богов, ни у людей нет и не будет такого права. И уж тем более у тех, кто создал Орден и Творца.

Кремень кивнул, мол, понятно. Минуты через две он осторожно спросил:

— Но почему вы собираетесь сдаться? Грон усмехнулся:

— Понимаешь, уничтожать врага можно разными способами. Все зависит от того, что это за враг. Одного ты просто бьешь мечом, и он падает, рассеченный на две половинки, другого ты выцеливаешь из арбалета, потому что, если он приблизится к тебе на расстояние руки с мечом, ваша схватка может кончиться не в твою пользу. Я попытался уничтожить Творца самым мощным оружием из известных мне, но это лишь оттянуло его удар. Теперь я хочу покончить с ним наверняка. И для этого мне надо попасть внутрь Скалы беспомощным пленником, человеком, которого слуги Творца уже не будут бояться, более того, человеком, которого введут в святая святых, чтобы продемонстрировать ему, на КОГО он поднял руку, как он жалок в сравнении с величием Творца. И тогда я узнаю, КАК и КУДА наносить удар.

— А если они просто убьют вас на пороге?

— Ну уж нет, я очень хорошо знаю психологию эти людей. Сначала они испытают на мне все известные им пытки и зверства, но не убьют. Более того, не так уж сильно и покалечат. А потом приволокут в самый главный чертог и бросят ниц перед воплощением Творца, тем самым Оком, о котором так подробно рассказывал захваченный вами Посвященный Играманик, или распялят перед ним на стене, как удачливые охотники гордо распяливают шкуры убитых ими свирепых животных. И вот тогда настанет мой час — Грон замолчал, а Кремень почувствовал, как у него сжалось сердце.

— Но почему именно сейчас? Почему бы тогда не добраться до Скалы и уж там…

Грон мотнул головой:

— Нет, не забывай, даже если я уничтожу Творца, останется еще Орден. Если мы просто откроем охоту на Посвященных, то только усилим Орден. Да, без помощи Творца он лишится большей части своего могущества, но главное останется — останутся люди, причем лучшие, самые преданные, самые живучие, хитрые и изворотливые, и… память, память о могуществе. Поэтому уничтожить Орден можно только изнутри. И сделать это способен только человек, который знает об Ордене все.

Кремень минуту молчал, обдумывая сказанное Гроном, затем пробормотал:

— Значит… ОНА? Грон кивнул:

— Да. И сейчас самый удачный момент повернуть ситуацию так, чтобы эта Посвященная вцепилась в глотку Ордену, даже не подозревая, ЧТО она делает с ним. Знаешь, — сказал он задумчиво, — в моем мире существовало одно очень могущественное государство. Оно просуществовало тысячи лет, переживая взлеты и падения, победы и поражения, пока наконец во главе его не встала женщина, добившаяся своего величия и власти одним известным нам путем. Ее звали императрица Цыси. И страна быстро превратилась в смесь борделя с камерой пыток и упала в руки своих завоевателей будто сгнивший плод. — Грон помолчал. — ОНА пройдется по Ордену частым гребнем. Они не смогут простить ей того, что именно она пленила меня, и оскорбят ее так, что потом она будет беспощадна к Ордену. Даже если сумеет добиться своего и возглавит его.

— Но сейчас…

Грон понимающе кивнул. Булыжник очень хорошо прочитал по следам, ЧТО и КАК вытворял со своей Госпожой горгосский центор на каждой стоянке.

— Тем лучше. Перед хорошим боем бойцового пса нарочно злят. Так что центор сейчас делает нашу работу. И я не думаю, что после моего появления он проживет сколь-нибудь долго. Эта женщина помнит зло. О, в этом она одна из первых. И, я думаю, сейчас она каждый день дает себе слово, что, как только вернет себе власть, больше никогда в жизни не допустит того, чтобы рядом с ней оставался человек, способный ввергнуть ее в такое состояние, как нынешнее. И это лучшая гарантия того, что она действительно уничтожит Орден…

Лагерь Посвященной они отыскали за два часа до рассвета. Джуг издалека почуял запах костра и молча обнажил клыки. Кремень остановился и вскинул руку над головой. Булыжник, шедший в десяти шагах позади него, замер и жестом передал по цепи, что впереди опасность. Спустя минуту рядом с Кремнем появился Грон. Пару мгновений он всматривался в темноту, насмешливо улыбнулся и показал рукой куда-то вперед и чуть влево. Кремень вгляделся. Похоже, горгосцы были основательно измучены маршем. Центору хватило ума поставить часового не у потухшего лагерного костра, а шагах в ста от него, но часовой уснул, привалившись плечом к старому кедру. Грон указал на него Кремню движением подбородка, и сержант, коротко кивнув, двинулся вперед, на ходу обнажая нож…

Эсмерея проснулась, когда все уже встали. Вчера ей пришлось выдержать тяжелый вечер. Центор отрывался по полной программе, так что к сегодняшнему утру она щеголяла разбитой губой и несколькими синяками на руках, груди и лодыжке. Впрочем, большинство из них она заработала еще на прошлых стоянках. Но боль и оторопь, вызванные столь резким падением, уже остались в прошлом. Что ж, однажды она уже прошла путь от самого низа до вершин власти, и центор даже не подозревает, ЧТО она может вытерпеть. А главное — что ждет в будущем его самого… если у него еще есть хоть какое-нибудь будущее.

От вновь разгоревшегося костра послышался голос Сбагра:

— Эй, Гнугр, пойди подмени часового. Пусть тоже пожрет. Скоро выходим. — И после короткой паузы: — Эй, ты, Посвященная, иди есть!

Эсмерея молча поднялась с земли. Что ж, ей надо быть благодарной хотя бы за то, что Сбагр не разбудил ее пинком. Впрочем, он явно был умнее центора и понимал, что, когда они доберутся до Скалы, все еще может перемениться…

Не успела она сунуть в рот первую ложку уже остывшей похлебки, как с той стороны, куда ушел Гнугр, донесся крик. Сбагр вскочил на ноги, и в тот же миг над поляной, где они расположились на ночной отдых, разнесся рев центора:

— К оружию! В каре, в каре!

Горгосцы забегали, лязгая латами, грохоча щитами и торопливо выстраивая защитный строй, а Эсмерея неотрывно смотрела на высокую мощную фигуру, нарисовавшуюся рядом с высоким кедром. Измененный стоял в расслабленной позе, сложив руки на груди и привалившись к кедру плечом, и смотрел на всю эту суету. Эсмерея несколько мгновений напряженно всматривалась в этого человека, потом отложила ложку и, поднявшись на ноги, направилась к нему.

Она остановилась в двух шагах от Грона и впилась глазами в его лицо. Они молча смотрели друг на друга, потом Посвященная разлепила губы и хрипло произнесла:

— Ты?!

Грон медленно кивнул. Эсмерея оторвала глаза от Грона, обвела взглядом окружающие склоны и снова повернулась к Командору:

— Что это значит? Грон пожал плечами:

— Я сдаюсь.

В глазах Эсмереи промелькнуло изумление.

— Что ты задумал? Грон усмехнулся:

— Ты же не настолько наивна, чтобы ожидать от меня, что я расскажу тебе это? Тебе достаточно знать, что мы не враги и ты появишься у подножия Скалы с пленником, привести которого обещала. — Он сделал паузу, давая ей время вдуматься в смысл его слов, и заключил: — Я думаю, ты представляешь, ЧТО тебя ожидает, если ты вернешься в Скалу БЕЗ меня.

У Эсмереи перед глазами мелькнуло перекошенное лицо Гнерга и полные зависти и злобы глаза Наблюдателей Кира и Ллира… Она облизала сухие губы и медленно кивнула:

— Что ж, если это не засада… Грон мотнул головой:

— Не бойся, до самого подножия Скалы на вас никто не нападет. Даже горцы или разбойники.

Эсмерея смерила Грона настороженным взглядом и вдруг, повинуясь какому-то странному душевному порыву, произнесла:

— Ты идешь на верную смерть. Твои люди не смогут проникнуть в Скалу.

Грон снова пожал плечами:

— Это моя жизнь и моя смерть, и я сам решаю, как ей распорядиться…

Когда они подошли к выстроившимся ровным четырехугольником горгосцам, вперед выступил центор. Окинув Грона ненавидящим взглядом, он повернулся к Эсмерее:

— Зачем ты его привела?

Посвященная замерла, но Грон лишь усмехнулся и покачал головой:

— Похоже, ты что-то не понял, центор. — Видя, что до горгосца никак не доходит то, что случилось, Грон пояснил: — Она для тебя снова — Госпожа. — Последнее слово он выделил особо уважительной интонацией.

Центор набычился:

— Чего-о?

Грон, покачав головой, повернулся к Эсмерее:

— Жаль, но он слишком туп.

Та молча кивнула и, сделав шаг вперед, неожиданно полоснула по горлу центора остро отточенным лезвием своего стилета. Центор отшатнулся, но было уже поздно. Он вскинул руку к разрезу, поднес свои залитые кровью пальцы к носу и тупо уставился на них взглядом. Горгосцы ошеломленно смотрели на своего командира. Центор вскинул голову, его лицо перекосилось, он взревел и ударил Эсмерею мечом… вернее, хотел взреветь и ударить, но вместо рева из располосованной глотки вылетел лишь приглушенный сип, а рука так и не смогла закончить замах, выронив внезапно потяжелевший меч. Горгосцы качнулись вперед, верный Сбагр гневно зарычал, но его перебил спокойный голос Грона:

— Не стоит в очередной раз проверять меткость моих арбалетчиков. — Эти слова всех отрезвили, а Грон продолжал: — Ваш центор сам выбрал свою судьбу. У него до последнего мгновения был шанс ее изменить, но он этого не сделал. С вами все может быть по-другому.

Горгосцы некоторое время напряженно размышляли над словами Грона, затем Сбагр глухо спросил:

— Твои люди не будут нас убивать? Грон отрицательно качнул головой:

— Нет. Я это запретил. Впрочем, я могу представить несколько вариантов, при которых они осмелятся ослушаться моего приказа. Так что будьте… внимательны.

Сбагр несколько мгновений буравил Грона сузившимся глазами, потом коротко кивнул и приказал:

— Отбой. Разойдись. — Демонстративно игнорируя Грона, он повернулся к Эсмерее и с коротким поклоном спросил: — Когда выходим, Госпожа?

Эсмерея посмотрела долгим взглядом на Измененного и произнесла:

— Немедленно, Сбагр, немедленно.

Грон немного успокоился, лишь когда они сошли наконец с черного круга шириной примерно в две сотни шагов, опоясывающего эту одинокую скалу. На круге этом не было ни песчинки, он сиял глубокой матовой чернотой, а песок рядышком с ним был несколько темнее, чем везде в пустыне. Эсмерея объяснила ему, что это пепел от сгоревших обитателей пустыни, всяких там сусликов, тушканчиков, змей, ненароком заползших на круг и испепеленных им. Этот пепел копился веками, тысячелетиями, так что теперь он впитался в песок, заставив его изменить свой цвет на грязно-серый. Поэтому всю дорогу, пока они шли через круг, Грон ждал, что вот сейчас полыхнет и от их отряда останутся только кучки черного пепла, которые ветер вновь сметет на песок, и тот еще больше изменит цвет. Ведь это было бы самое простое решение. Конечно, он сотню раз просчитал, что и как думает Хранитель и как он должен поступить в той или иной ситуации. Но все эти расчеты базировались исключительно на субъективных оценках личности Хранителя, которые Грон узнал из обстоятельных протоколов Слуя, от старухи-траммки и от самой Эсмереи. А субъективные оценки очень приблизительны. Так что строить планы на их основе — дело очень рискованное. Но у Грона не было другого выхода…

Эсмерея стояла рядом с Гроном, вцепившись в его широкую ладонь. О боги, как она хотела оказаться сейчас как можно дальше отсюда. Последняя четверть была временем сплошного счастья. Грон… Он был чудом, да что там говорить о ней, если даже ее горгосцы, люди изначально питавшие к Грону лютую ненависть, поддались его внутренней силе и вот уже пять дней бросались исполнять любое его поручение с таким жаром и рвением, с какими свора собак бросается на обессилевшего волка. Эсмерея вспомнила, как она удивилась, впервые услышав, как Сбагр преданно проревел: «Мы готовы к выступлению, Командор!» В тот момент она поняла, что окончательно потеряла своих горгосцев, но, к ее удивлению, это ее почти не взволновало. Потому что к тому моменту рядом с ней был МУЖЧИНА. О Творец, она впервые почувствовала, как это… изумительно, когда рядом с тобой не самец, а именно мужчина, человек, который оказался рядом не потому, что его сжигает похоть, или страх, или жадность, или стремление к выгоде, а ради того, чтобы защитить тебя от всех бед и угроз этого мира, подставить свою грудь под стрелы, летящие в тебя, оградить тебя от опасности кольцом своих рук… да только этот мужчина не принадлежал ей одной. Нет, дело было не в том, что где-то там, далеко, у него была жена и дети, в конце концов, они были далеко, а он здесь, рядом с ней. Нет, дело было совершенно не в этом. Дело было в том, что он подставлял свою широкую грудь под все беды и тревоги целого мира…

Все началось на второй день. Вернее, все ЭТО началось гораздо раньше, с того самого взгляда на арене Кира. Но то чувство, которое она испытывала к Изме… к Грону, можно было назвать азартом охотницы и похотью. Еще никогда ей не попадался такой сильный самец, и ей очень хотелось почувствовать его силу, посмотреть, насколько она соответствует тому, что о нем говорили, сломать его, подчинить себе, еще раз доказать всем и в первую очередь себе самой, что нет в Ооконе самца, которого она не смогла бы подчинить…

Первую ночь он провел снаружи. Полночи она ворочалась на импровизированном ложе из пучков травы, кипы солдатских плащей и двух женских накидок, с трудом удерживаясь, чтобы не послать за Измененным, и втайне надеясь, что он придет сам, хотя было понятно, что это абсолютно невозможно.

Следующий день он молча шел рядом с ней, пару раз поддержав ее за руку, когда она едва не упала, но не делая ничего, что можно было бы истолковать как некий знак имеющегося влечения. Поэтому вечером, как только поставили ее шатер, она тут же послала солдата за Измененным. Он пришел через полчаса, наверное, опять о чем-то беседовал со Сбагром. Впрочем, это было даже хорошо. Она успела как следует подготовиться. Конечно, большая часть ее вещей осталась в Черном доме, но фиал с шариками супремы был всегда с ней. Как мужчина старается никогда не расставаться с самым смертоносным из своего оружия, так и она не могла себе позволить по тем или иным причинам потерять самое… смертоносное из своего. Так что когда Измененный откинул полог палатки, она уже была совершенно готова. Грон шагнул внутрь и остановился. Женщина лежала на ложе. По ноздрям ударил резкий запах — мускус с оттенками пачулей, подогретого вина и еще чего-то еле уловимого, но сильно бьющего по обонянию. Он усмехнулся про себя. Этому миру было далеко до изощренности запахов, присущей его старому миру. Люди начинают заниматься такими глупостями, лишь когда у них высвобождается достаточно времени от процесса добывания пиши. А этот мир удерживался на слишком примитивной стадии развития, чтобы здесь могли выжить в значительном количестве люди, занимающиеся такого рода деятельностью. Так что для изощренного носа Грона эти запахи были слишком примитивны, чтобы оказать на него сколь-нибудь заметное действие. Попытка этой девочки сразу же перенести схватку на поле, на котором она считала себя профессионалкой, выглядела несколько… забавной. Грон присел у самого порога:

— Вы желали меня видеть, Госпожа?

— Да, Измененный.

Ого, да ее действительно неплохо учили. Во всяком случае, голос у нее поставлен.

— Я пришел и готов услужить вам…

Эсмерея нахмурилась. Голос Измененного был спокоен и даже дружелюбен, но она не чувствовала в нем никакого желания. Неужели супрема на него не действует? Но этого не может быть. Ну что ж, придется немного изменить план.

— Сядь поближе. Я хочу, чтобы ты рассказал мне о своем мире.

Измененный послушно пододвинулся:

— Это не очень-то хороший мир, но в нем люди получили шанс сами устраивать свою судьбу. Поэтому наделали много ошибок, сумев совершить и много хорошего. В моем мире люди умеют летать… Нет, не сами, — поправился он, заметив ее изумление, — а с помощью разных устройств, которые мы придумали. Одни из них позволяют нам за один час пересечь расстояния, равные тому, что занимает вся Оокона. Другие созданы для того, чтобы просто радовать сердце, нырять в облака, купаться в восходящих потоках, обозревать землю с высоты птичьего полета. У нас есть корабли размером с акрополь Ллира, некоторые из них военные, они несут оружие, которое может уничтожать страны и города, другие перевозят товары и людей, а еще есть корабли, на которых люди радуются жизни. Они наполнены светом, музыкой, там круглые сутки танцуют и веселятся люди, там на разных палубах устроены бассейны с водой, подсвеченной разноцветными огнями, и любой, кто заплатит за то, чтобы поплыть на нем, может это сделать. И этих кораблей много, гораздо больше, чем военных, и ненамного меньше, чем торговых. У нас люди умеют строить дома высотой в сто этажей, разбивать парки на их крышах, устраивать бассейны и рестораны. Наши города залиты светом…

Эсмерея слушала его, забыв обо всем. Этот Измененный, он говорил так, как будто она сама была там, в его мире, сама взлетала к облакам, сама ныряла в воду, расцвеченную всеми цветами радуги, пила терпкое вино, с беззаботным визгом неслась с водяной горки…

— …и все это оттого, что у нас было немного больше времени. Может быть, всего три или четыре Эпохи прошло после тех дней, когда мы жили так же, как вы. Но у нас не было Катаклизма.

Эсмерея очнулась:

— Так вот почему ты мне все это рассказываешь? Измененный усмехнулся:

— Глупая, ты хочешь понять, почему я так упорно бьюсь с Орденом? Вот именно поэтому. Я просто ЗНАЮ, как могут жить люди, если им не мешать, чего могут достичь и на чем споткнуться. Да, эта жизнь не будет раем, но, можешь мне поверить, человек достоин того, чтобы вырваться из этой грязи и перестать быть культурой бактерий на чьем-то предметном стекле. — Он резко оборвал речь и скрипнул зубами.

Эсмерея еще несколько мгновений подождала, не будет ли продолжения, затем осторожно спросила:

— Культурой чего?

Грон тихо рассмеялся и вдруг лизнул палец и ласково провел им по ее губам.

— Так, ничего.

Эсмерея несколько мгновений наслаждалась этой странной и незнакомой для нее лаской, затем инстинктивно вытянула губы и, ухватив его палец, чуть прикусила его. Он поднял другую руку и погладил ее по волосам, щеке, очень нежно, так, как до сих пор ее не гладил никто. И Эсмерея вдруг почувствовала, что ее сердце дало сбой. Он наклонился и прикоснулся губами к ее шее, затем его губы скользнули вниз, задержавшись на синяке, растекшемся по плечу (последний вечер с центором).

Измененный, чьи руки уже нежно ласкали ее грудь, покачал головой:

— Бедная ты моя…

Его губы закрыли ее рот, не дав ей возможности что-то произнести и испортить волшебство. О Творец, ТАКОГО с ней не было еще ни разу. Она привыкла к тому, что секс — это похоть и грубость, что руки, сжимающие ее грудь, делают это больно и нетерпеливо, что ей в лицо бьет вонь изо рта, что лежащий на ней самец сопит и похрюкивает. Она привыкла к этому и научилась получать удовольствие вопреки тому, что мужчины грубы, похотливы и неуклюжи, как псы или кабаны. Но оказалось, что это не так. Что мужчина может быть совершенно другим…

Его руки, казалось, были везде. И они не насиловали, а ласкали, открывая перед ней незнакомые ранее источники наслаждения. О Творец, впервые в жизни с ней случилось это еще до того, как мужчина вошел в нее. И то, что она испытала, стоило тысячи обычных ночей…

А потом он оказался на ней и, заглянув ей в глаза, произнес:

— Закрой глаза, в эту ночь я сделаю тебя счастливой. — И на нее рухнули звезды…

Сбагр окинул настороженным взглядом окружающую пустыню и вновь уставился на гладкую поверхность возвышающейся перед ним Скалы. Наконец-то они достигли цели, к которой шли все эти десять лет. Вот только он не чувствовал от этого никакой радости. Потому что для него это означало — предать Командора. Пусть даже Командор хотел этого сам. О боги, как все перевернулось!

К исходу первого дня они остановились на отдых в небольшом распадке. Сюда уже долетало дыхание Великой пустыни. Горы почти кончились. Завтра они должны были выйти в пески.

Сбагр выбрал этот распадок оттого, что на его дне был родник. Демонстративно не замечая Грона, он отдал распоряжения по устройству лагеря, а сам уселся на камень точить меч. Он делал это каждый вечер вот уже на протяжении двадцати лет. И не было занятия, успокаивающего его больше, чем вот так водить точильным камнем по надежному лезвию. Грон подошел неслышно и сел рядом. Сбагр не подал виду, что заметил это. Некоторое время они молча сидели, один занятый своим делом, а второй вроде как не делающий ничего особенного, но тем не менее одним своим присутствием раздражающий первого. Наконец Сбагр не выдержал и, ухватив меч за рукоять, повернулся к Грону:

— Чего тебе надо, Измененный?

Грон встретил его злой взгляд абсолютно спокойно:

— Почему ты так нервничаешь, Сбагр?

— Я? Мне абсолютно плевать на тебя, если б ты не маячил у меня под носом… вернее, я с удовольствием перерезал бы тебе глотку…

— Ну так что? — Грон усмехнулся. — Почему же ты этого не делаешь? Неужели из-за страха перед ней? — Он коротким кивком указал на Эсмерею, которая с крайне независимым видом наблюдала за двумя солдатами, впервые за все время с момента бегства из Ллира устанавливавшими для нее походный шатер.

Раньше его устанавливали всего один раз, четверть назад, когда небо побаловало горы редким дождем, да и она оказалась в этом шатре только для того, чтобы удовлетворить похоть центора. Сбагр криво оскалился. Страха не было, был расчет. Весь сегодняшний день Сбагр прикидывал, что произойдет, если он приведет Грона к Скале лично, в одиночку. Конечно, надо было еще отыскать дорогу до Скалы, но эта задача представлялась Сбагру не очень сложной. Как добраться до Сумерка, он уже знал, а там достаточно отыскать кого-нибудь, кто имеет отношение к Ордену, и сообщить, что в его руках находится Измененный, и проводник найдется сам. Хотя… За время этого путешествия он достаточно насмотрелся на порядки в Ордене. И вполне могло бы случиться так, что после его сообщения об Измененном остатки его отряда однажды утром не проснулись бы, попив с вечера вкусного вина или отведав доброй стали, а Измененный продолжил бы свой путь с каким-нибудь другим сопровождением или тоже не проснулся бы вместе с ними. Во всяком случае, он сам трижды подумал бы, прежде чем пропускать Измененного через все линии охраны и защиты Скалы. Однажды тот уже показал, чем это может кончиться. Тем более что он сам вышел им навстречу, а чем еще может быть вызван такой поступок, как не желанием без потерь преодолеть защиту, а уж потом… Впрочем, в Скале это неизвестно. Да и бойцы Измененного… Хотя за прошедшие сутки никто из его ребят так и не обнаружил ни одного из них, но это совершенно не означало, что их нет…

— Знаешь, Сбагр, — голос Измененного был спокоен и даже задумчив, — ты напоминаешь мне большинство моих сержантов.

Они, так же как и ты, следуют за командирами, не особо задумываясь о том, насколько хорошо или плохо то, что они делают. Высокие размышления о добре и зле не для них, добро для них то, что помогает выжить своим и убить больше врагов. Они никогда глубоко не задумываются над тем, что за человек стоит перед ними в строю, умен он или глуп, образован или не умеет даже писать, талантлив или бездарен. Он для них всего лишь меч, который может надежно защитить спины товарищей или, наоборот, самая опасная брешь во всем десятке. И будь ты хоть трижды талантлив, если ты слабо держишь в руках меч или тебя можно запугать, задавить, заставить растеряться и потому легко убить, то ты — дерьмо.

— А разве это не так?

— Так, — согласился Грон, — причем не только для тех, кто стоит в строю. Для тех, кто никогда не брал в руки меч, это не менее важно. Люди привыкли сбиваться в стаю и чувствовать рядом надежное плечо другого. И сила Корпуса именно в этом: «Мы заботимся о Корпусе — Корпус заботится о нас». — Грон мгновение помолчал. — Знаешь, раньше я много размышлял о том, почему люди не любят талантливых. Принято считать, что все дело в зависти, свойственной посредственности, но мне кажется, это не так. Почему тогда эта зависть распространяется в основном на тех, кто умнее? А столь же яркий талант в военном деле, гонках колесничих, гладиаторских боях, наоборот, вызывает не отвращение, а преклонение. Мне кажется, что дело во многом объясняется тем, что люди инстинктивно чувствуют, что эти «умники» не очень-то хотят подставлять свое плечо. А если у них появляется такое желание, если они становятся в общий строй, пусть не с мечом в руках, а поддерживая других своим талантом, своими мозгами, то эта зависть и неприязнь сразу же притухают. — Он умолк.

Сбагр сидел, настороженно притихнув. Он понял не все, о чем говорил Измененный, но главную мысль уловил четко. Вот только зачем тот затеял весь этот разговор?

И тут Измененный заговорил снова:

— Я знаю, ты ломаешь голову, к чему я затеял этот разговор. А дело вот в чем. Через несколько лет разразится очередной Катаклизм. Он будет самым ужасным в истории этого мира. Во многом из-за меня, потому что я слишком перекроил этот мир, и Орден попытается стереть его с лица земли с наибольшим тщанием. На месте морей поднимутся горы, а горы рухнут на равнины. Многие не знают об этом, кто-то, и таких немало, знает, но старается не верить или не задумываться, поскольку считает, что все равно сделать ничего нельзя, а третьи… третьи разделились на две… стаи. Одни собираются устроить этот Катаклизм, но выжить, и в том новом мире, который образуется на обломках старого, оказаться на самом верху, правителями и властителями, а другие… — Грон замолчал и уставился на багряные облака над горами. Сбагр тоже молчал. Ему даже в голову не приходило посмотреть на все это под таким углом зрения… На следующий вечер Измененный снова уселся рядом со Сбагром. Причем горгосец заметил, что рядышком тут же пристроилось еще с десяток его людей. Похоже, их вчерашний разговор слышали многие, и прошедший день оказался тяжким бременем для простых солдатских мозгов.

— Чего ты хочешь от этой жизни, Сбагр?

Горгосец, некоторое время поразмышляв, пожал плечами:

— Да в общем-то того же, что и все. Достатка, уважения, бабу хорошую найти, детишек завести — жить, одним словом…

— И ты считаешь, что они — те, кто засел в Скале, — дадут тебе все это?

Сбагр перестал полировать клинок и посмотрел исподлобья на Грона:

— Ну… они делали это уже пятьдесят раз и каждый раз оставались целы. А что предлагаешь ты? — Сбагр фыркнул. — Ты попытался уничтожить Орден, и что? Теперь вот смиренно тащишься в Скалу. Разве не за тем, чтобы тоже выторговать себе право на жизнь? Зачем же ты еще сдался?

Грон усмехнулся и неожиданно спросил:

— Сколько стоит твоя жизнь, Сбагр?

— А что, ты хочешь меня нанять? Грон покачал головой:

— Нет, не нанять. Один мудрец сказал, что каждый человек несет в себе целый мир: мысли, чувства, ощущения, и потому жизнь любого человека бесценна. Я же так не считаю. Иначе почему ради того, чтобы жил один, тысячи готовы пойти на смерть, а когда убивают другого, все, кто знал его, чувствуют лишь облегчение сродни тому, что испытывают люди, раздавив таракана. Так сколько стоит твоя жизнь, Сбагр?

Горгосец ухмыльнулся:

— Ну, я-то ценю ее достаточно высоко. А к чему этот вопрос? Грон пожал плечами:

— Просто у меня есть все, чего ты хочешь от жизни, — достаток, даже богатство, жена, дети и многое другое тоже — слава, преклонение тысяч и тысяч людей, но… вот я здесь и… вряд ли ты серьезно думаешь, будто я могу рассчитывать на какое-то прощение со стороны Ордена… Я иду на верную смерть. Почему? Сбагр замер, потом медленно отложил в сторону точильный камень:

— Ну так почему?

— Просто я очень высоко ценю свою жизнь. А ее цена зависит от многого: от того, как ты жил, в каком строю бился твой меч, кто стоял с тобой рядом плечом к плечу, но и очень сильно от того, КАК и ЗА ЧТО ты сумел умереть. И я постараюсь взять за свою жизнь достойную цену…

Утром второго дня после того разговора, когда они уже свернули лагерь, Сбагр внезапно построил своих людей и, подойдя к Грону, отсалютовал своим мечом и четко доложил:

— Мы готовы к выступлению, Командор!

Грон повернул голову и окинул медленным взглядом лица стоящих перед ним горгосцев, но ни один из них не отвел взгляда. Что ж, эти люди решили, что их жизнь тоже чего-то стоит…

Грон еще раз взглянул на высящуюся перед ним Скалу и скосил глаза на прижавшуюся к нему Эсмерею. Девушка стояла, вцепившись в него обеими руками, прижавшись к нему грудью, животом и ногой, вжавшись в него так, словно пыталась впитать в себя его запах, навсегда сохранить на своем теле ощущение его тела… Если кто-то следил за ними из Скалы, в чем Грон почти не сомневался, то этому наблюдателю все стало бы ясно с первого взгляда. Он покосился на горгосцев. Они стояли в угрюмом молчании. У них была своя, очень трудная задача, которую они поклялись выполнить или умереть, но все равно, судя по лицам, они чувствовали себя по отношению к нему предателями. И в этот момент спереди послышался гулкий звук. Эсмерея вздрогнула, а Грон впился взглядом в Скалу. Как он и предполагал, разлом пошел вон по той расщелине. Огромная каменная глыба, скрежеща, поползла вбок. Скала раскрылась…

Булыжник сдвинул подзорную трубу и осторожно сполз с гребня бархана. Кремень ждал его у подножия:

— Ну что?

Булыжник не ответил. Кремень скрипнул зубами. Командор исчез в Скале два дня назад. И с того момента ничего не произошло. Скала возвышалась над пустыней мрачной громадой, а зловещее черное кольцо, опоясывающее ее, днем блестело на солнце, а по ночам время от времени озарялось короткими вспышками. Это глупая живность пустыни ближе к рассвету тянулась к теплу, накопленному кольцом за долгий жаркий день, и, коснувшись поверхности кольца, превращалась в пепел.

Кремень зло стукнул правым кулаком в левую ладонь и глухо произнес:

— Нельзя было его отпускать.

Булыжник сморщился. Кремень с досадой мотнул головой и, резко развернувшись, пошел к лагерю. Конечно, он сказал глупость — кто мог остановить Командора, если он что-то решил? Уж конечно не десяток его бойцов во главе с парой сержантов. Но просто сидеть и ждать было невыносимо!

Они сопровождали Командора от предгорий и до самой Скалы, стараясь не попадаться на глаза ни ему, ни горгосцам. И, судя по всему, им это удалось. Во всяком случае, Командор ничем не выказал своего неудовольствия по поводу того, что Булыжник нарушил его прямое распоряжение и привел группу почти к подножию Скалы, а не остановился у Сумерка, как он ему приказал. В ту ночь, когда они догнали горгосцев, Грон отдал ему всего три распоряжения. Добраться до Сумерка. Дождаться армии, которая будет штурмовать Скалу. Подойдя к Скале, дождаться момента, когда он отключит кольцо, и атаковать. А когда Булыжник осторожно поинтересовался, откуда возьмется эта армия, как он узнает, что это именно она, и… Грон не дал ему закончить, а только улыбнулся и тихо ответил:

— Ты все поймешь сам.

И вот теперь Булыжник мучился оттого, что его самодеятельность может каким-нибудь образом помешать реализации планов Командора. Впрочем, раз тот ничего не говорил о проводниках, значит, армия, которая должна будет атаковать Скалу, знает, где она находится…

Сторожевой дозор поднял тревогу уже под вечер. Со стороны Сумерка показался многочисленный отряд всадников. Булыжник отдал приказ свернуть лагерь, а сам взлетел на бархан и раздвинул подзорную трубу. Заглянув в окуляр, он невольно присвистнул. Отряд был ОЧЕНЬ большим. Навскидку не меньше двух тысяч бойцов, но, может, и больше, поскольку хвост отряда терялся где-то за барханами. Булыжник несколько мгновений размышлял, затем скатился с гребня и, взлетев в седло, резким жестом показал, чтобы бойцы следовали за ним, а сам резвой рысью устремился навстречу отряду.

Когда они сблизились, Булыжник окинул взглядом приближавшуюся массу воинов и, выбрав цель, слегка пришпорил коня. Спустя минуту он остановился перед высоким седым траммом (а в том, что перед ним именно траммы, Булыжник почти не сомневался), сидевшим на белоснежном коне. Трамм остановил коня, холодно посмотрел на подскакавших к нему бойцов и, слегка скривив губы, что-то произнес на своем языке. Булыжник широко улыбнулся и развел руками, показывая, что ничего не понял. Из-за спины вождя выехал молодой воин, мельком взглянул на Булыжника, повернулся к вождю и что-то спросил. Вождь нахмурился и что-то резко ответил. Воин невозмутимо кивнул и вновь повернулся к Булыжнику:

— Мы хотим знать, где Посланец ветра.

Булыжник тихонько вздохнул. Значит, он прав и перед ним та армия, о которой говорил Командор.

— Посланец ветра ушел туда. — Булыжник мотнул подбородком в ту сторону, где над барханами возвышалась Скала. Молодой воин перевел, вождь величественно кивнул и тронул коня. И в тот же миг вся масса воинов, затянутых в черные и синие бурнусы, тронулась с места. Булыжник знаком приказал бойцам следовать за ним, а сам пришпорил коня и быстро нагнал вождя. Молодой воин, переводивший их беседу, ехал слева и чуть позади вождя. Булыжник пристроился рядышком и уравнял скорость.

Через полчаса они подъехали к кольцу. На гребне последнего бархана Булыжник обернулся назад и чуть не присвистнул от удивления: пустыня была черна от воинов. Похоже, сюда собрались все траммы, которые жили в этой пустыне. Но пока им не было хода к Скале. Булыжник протянул руку и тронул молодого воина за рукав. Реакция оказалась несколько иной, чем он ожидал. Похоже, тот всю дорогу ждал чего-то вроде этого и был готов отреагировать на столь оскорбительное поведение так, как обидчик того заслуживал. Воин гневно сверкнул глазами, зашипел и, выхватив саблю, рубанул ею по голове обидчика… вернее, попытался рубануть. Несмотря на оторопь, вызванную столь резкой реакцией на вполне мирный жест, Булыжник подбил локоть руки, воздевшейся в грозном замахе, и резко ударив ребром ладони по кисти руки, выбил саблю. На этот раз ошеломлен был молодой трамм. Он пару мгновений, словно не веря глазам, смотрел на свою саблю, уткнувшуюся в песок, потом зло буркнул что-то и выхватил нож. Булыжник перехватил его руку и, вывернув запястье, освободил своего неожиданного противника и от этого колющего предмета, а поскольку тот все еще продолжал трепыхаться, то и слегка придушил. В этот момент сзади послышался короткий удар, за ним — воинственные выкрики. Булыжник обернулся. Еще один воин валялся на песке, а Кремень отражал удары двух других, успевших выхватить сабли. Впрочем, фехтовальная подготовочка у этих двух была так себе, так что, если бы не нежелание Кремня убивать двух потенциальных союзников, оба трамма уже давно валялись бы на песке. Но дело принимало такой оборот, что, похоже, без смертоубийства было не обойтись. Десятки других воинов, ехавших в некотором отдалении от вождя, уже мчались к ним, воинственно крича и размахивая выхваченными из ножен саблями. Булыжник зло зарычал. Вот Магровы яичники, а до черного кольца осталось всего полсотни шагов…

— Не убивать! Обезоруживать, вышибать из седла, но не убивать! — После этой команды, определившей для его бойцов пределы возможной обороны, Булыжник слегка разжал горло молодого трамма и, встряхнув его, чтобы он побыстрее очухался, проорал:

— Скажи вождю, чтобы остановил людей. К черному кольцу приближаться нельзя — мгновенно сгорят. Посланец ветра велел ждать его сигнала, он должен отключить кольцо.

Молодой трамм несколько мгновений злобно смотрел на Булыжника, наконец до него дошло, что тот сказал, и он, обернувшись, уставился на черное кольцо. Булыжник, резко тряхнув молодого воина (так, что у того лязгнули зубы), прокричал:

— Скажи вождю, чтобы остановил воинов!!

Трамм опомнился и, вывернув голову, что-то крикнул вождю, успевшему уехать вперед, не обращая ни малейшего внимания на шум у него за спиной. Вождь ничем не показал, что услышал, но вскоре придержал коня и вскинул руку. Лязг мечей за спиной Булыжника смолк. Одновременно с этим прекратили движение и все остальные воины. Сержант перевел дух и оглянулся. Все его ребята были целы. И траммы тоже. Правда, человек двадцать торопливо ловили своих коней и верблюдов, причем некоторые делали это, держась за голову или руку, висящую плетью, но это было единственным негативным результатом схватки.

Вождь тем временем рассматривал черное кольцо, которого почти коснулись копыта его коня, затем что-то спросил. Булыжник перевел нетерпеливый взгляд на молодого трамма. Тот злобно оскалился, выдернул из рук Булыжника отворот своего бурнуса, запахнул его и лишь потом перевел:

— Идущий первым спрашивает, как действует это создание злобных загмани?

Кто такие загмани, Булыжник не знал, но, как видно, это были довольно подлые существа. Поэтому он не стал углубляться в этот вопрос, а просто скинул с плеч дорожный мешок и, достав из него уже освежеванного тушканчика, которого они как раз собирались приготовить, когда поступил сигнал от охранения, швырнул его на кольцо. Он немного не рассчитал. Издали работа кольца не выглядела столь впечатляюще. А сейчас полыхнуло так, что все невольно зажмурились, а конь вождя, оказавшийся ближе всех к месту вспышки, присел на задние ноги и испуганно захрапел. Вождь медленно опустил голову, окинул взглядом свой бурнус, засыпанный пеплом от сгоревшей тушки, брезгливо скривил губы и, повернувшись к Булыжнику, вновь что-то спросил. На этот раз молодой трамм перевел без промедления:

— Когда Посланец ветра отворит путь своим воинам? Булыжник мотнул головой:

— Не знаю. Он велел ждать.

— Какой он подаст знак?

Булыжник, который уже несколько дней напряженно размышлял над этим, сказал:

— Вряд ли будет какой-то знак, просто кольцо перестанет жечь, мы должны уловить этот момент и не мешкать.

Вождь несколько мгновений размышлял над его словами, затем величественно кивнул и, набрав в легкие побольше воздуха, что-то громко прокричал. Войско пришло в движение. Воины, подошедшие к кольцу почти вплотную, стали подаваться назад, а остальные начали спешиваться и отводить коней и верблюдов подальше в тыл. Булыжник тоже спешился и воспользовался паузой, чтобы достать подзорную трубу и повнимательнее рассмотреть Скалу. До сих он осмеливался делать это только с расстояния не менее мили.

— Видишь вон те черные полосы? — обратился он к стоявшему рядом Кремню. — Сдается мне, это какие-то вырубы в скале, возможно, даже что-то вроде окон. Так что как только отключится кольцо, лезем прямо туда, а то, сдается мне, проникнуть внутрь Скалы будет не очень-то…

В этот момент слева вновь полыхнула вспышка. Булыжник оборвал фразу и быстро повернулся. Да уж, этот вождь, похоже, был толковым малым. Вдоль обреза кольца сидел десяток воинов, а у их ног лежало по нескольку кусков мяса. Крайний слева, который, видимо, только что бросил один из своих кусков, сейчас стоял и отряхивал засыпанный пеплом бурнус. Булыжник одобрительно кивнул и повернулся к Кремню:

— Так вот, мы полезем вверх по Скале. Стена трудная, но с нашей горной подготовкой есть шанс. Если доберемся до тех проемов, то, может, сумеем пробиться к воротам, где бы они там ни располагались, и открыть их. А другого выхода я не ви… — Тут Кремень дернул его за рукав и хрипло произнес:

— Кольцо отключилось!

У подножия Скалы они оказались в первых рядах. Бойцы горохом ссыпались с коней и бросились к отвесной стене. Кремень чуть задержался, поцеловал Джуга в нос и, пробормотав: «Жди, я скоро», — подпрыгнул, зацепился за едва ощутимую трещину и подтянулся на руках.

Они успели взобраться локтей на пять-семь, как вдруг внизу послышался гулкий удар, скрежет и часть скалы, шагах в сорока от того места, через которое попали внутрь Грон и остальные, поползла вверх. Похоже, обитатели Скалы открывали для вновь прибывших какую-то другую дверь. И можно было не сомневаться, что за этой дверью их ждут очень неприятные сюрпризы.

Предположения Кремня подтвердились буквально в следующее мгновение. Каменная глыба, служившая дверью, еще не успела дойти до конца и остановиться, как сквозь открывшийся проем наружу выметнулась жуткая тварь. Кремень успел посмотреть на нее только мельком, но это чудовище чем-то напоминало помесь быка с крокодилом, выросших до размеров слона. Тварь издала жуткий вопль и ринулась вперед, одним махом похоронив под собой добрый десяток опешивших траммов. В ответ на вопль твари из разинутого зева входа послышался долгий многоголосый вой, ясно показывающий, что этих тварей в недрах Скалы полным-полно, но в следующее мгновение жуткий вой тварей потонул в диком реве, сотрясшем Скалу. Траммы ринулись в бой.

Двери чертога распахнулись, и Хранитель замер на пороге, с удовольствием обозревая картину, открывшуюся его взору. Измененный был уже здесь. И выглядел живописно. Хранитель удовлетворенно кивнул и двинулся через чертог.

Грон услышал шаги и, напрягшись, с трудом приподнял голову. К нему приближался человек в скромном балахоне Хранителя. Грон несколько мгновений сверлил его взглядом, но затекшие мышцы не выдержали, и голова вновь упала на грудь.

Хранитель остановился и окинул взглядом всю картину уже с близкого расстояния. Человек, распяленный на стене, чем-то напоминал звериную шкуру — кое-кто из охотников любит растягивать подобные на стенах, развешивая поверх них свое оружие. Конечно, шкуры выглядели бы не в пример эстетичнее. После того как над Измененным поработали палачи из «нижних галерей», его тело было покрыто кровоточащими ранами, вместо ног из оков торчали культи с обрубленными пальцами, а пальцы рук с вырванными ногтями распухли и выглядели как окровавленные пеньки. Но что поразительно: от этого человека, или, вернее, существа, поскольку ни одному обычному человеку никогда бы не удалось принести Ордену СТОЛЬКО бед, не удалось добиться ни одного внятного слова. Когда палачи ломали ему пальцы или вырывали ногти, он молчал до последнего, а потом, когда боль становилась совершенно невыносимой, начинал орать, причем так, что от его рева дрожали засовы дверей и прутья решетки. Похоже, Измененный откуда-то знал, как следует себя вести в лапах палачей, если ты не хочешь, чтобы от тебя узнали все, что знаешь ты сам. Если ты хочешь, чтобы твои тайны умерли вместе с тобой, ни в коем случае не вступай в разговор. Молчи, ори, мочись под себя, утирайся соплями, матери своих палачей, их отцов, матерей, богов и тварей, воду в океане и снег на полюсах, но НЕ ВСТУПАЙ В РАЗГОВОР! Любой, даже самый безобидный и ни к чему не обязывающий ответ — это первый шаг к тому, что рано или поздно ты расскажешь все. Не надейся, что тебе удастся что-то скрыть. В этом деле не бывает половины. Или ты не расскажешь ничего, или все, даже то, о чем ты вроде бы и не догадываешься. Он ДЕЙСТВИТЕЛЬНО был очень необычным существом, этот неожиданный пришелец из чужого мира, повергнувший в хаос мир этот.

— Здравствуй, ВРАГ мой. — Хранитель постарался, чтобы его голос звучал как можно выразительнее. — Вот мы наконец-то и встретились.

Измененный не ответил. Впрочем, Хранитель и не ждал ответа. Он оторвал взгляд от изуродованного тела и прошелся по чертогу, чувствуя невероятное возбуждение, просто восторг. Ну и что? Для этого были все основания, да-да, все основания. Во-первых, эта невесть что возомнившая о себе соплячка укрощена и теперь ожидает его решения в камере на одном из нижних уровней Скалы. Последние несколько лун стрижиная почта приносила буквально вопли от Наблюдателей с побережья, к тому же у него была и кое-какая своя агентура, так что полученная информация позволила ему сделать правильный вывод о том, что за мысли появились в ее головке. Но сейчас она находится в его власти. А чтобы напомнить ей, кто она есть на самом деле, Хранитель распорядился объявить рабам нижних уровней, что любой желающий может утолить ею свое мужское желание. Судя по последним докладам, эта шлюшка уже превзошла свои рекордные показатели тех времен, когда она была подстилкой для всех желающих в том самом оазисе, где он ее отыскал, но очередь к ее камере все еще тянулась от самой лестницы. Пожалуй, к утру у него вообще отпадет необходимость принимать в отношении ее какое-нибудь решение… Что ж, сама виновата — влезла в дела взрослых дядей, изволь получить все, что причитается в случае проигрыша. К тому же были и формальные основания подвергнуть ее всяческим наказаниям. Эта тварь втрескалась в Измененного! Такого он от нее не ожидал. Нет, все ее интриги, попытки свалить кого-то из Старших Посвященных он просчитал сразу, даже то, что она попытается свалить его самого, тоже можно было предположить, но эта животная страсть к Измененному… О Творец, какое счастье, что ты лишаешь разума тех, кто замышляет причинить нам беду… Во-вторых, Измененный в его руках! От этой мысли Хранителя все время тянуло дурацки заржать и проорать в небеса: «Ну что? Вам этого не удалось, а я, Я!!! Сумел!!!» Как будто покойные снобы с великого Острова могли его услышать…

Но главным (именно главным, как он с удивлением признался себе) было то, что у него вновь появилась причина разбудить Око. Бедняга Амас оказался прав. Око завораживало. Хранителю Эхимею хотелось вновь и вновь прикасаться к этому удивительному… созданию ли, существу ли, механизму ли, он не знал.

Именно поэтому он и придумал для Измененного ТАКУЮ казнь. Для того чтобы иметь возможность вновь прикоснуться к Оку.

За спиной послышался шорох. Измененный вновь собрался с силами и, подняв голову, устремил взгляд на Око. Хранитель растянул губы в хищной улыбке. Что ж, смотри-смотри, скоро тебе придется на своей шкуре почувствовать, НА КОГО ты посмел поднять руку… Сил у Измененного оказалось не так много, поэтому через какую-то минуту его голова вновь начала заваливаться набок и вниз. Только вдруг он замер, а его глаза удивленно расширились. Хранитель повернул голову, недоумевая, что же могло привлечь внимание пленника. О Творец, он пялился прямо на реликвию дома Властителей Манджа.

Хранитель подошел поближе и с интересом посмотрел на Измененного:

— Ты знаешь что-нибудь об этом предмете? Измененный, голова которого вновь бессильно упала на грудь, с трудом выпрямился и уперся взглядом в Хранителя. Пару мгновений они смотрели друг другу в глаза, затем губы Измененного скривились в каком-то подобии презрительной усмешки, и он вновь уронил голову. Хранитель побагровел. Что этот остаток человека себе позволяет? Может, вернуть его в подземелья? А там вытянут-таки из него все, что он знает об этом загадочном предмете… Однако опыт общения с пленником показывал, что это будет не такой уж простой задачей, а Хранителю просто не терпелось прикоснуться к Оку. Поэтому он лишь усмехнулся и, повернувшись лицом к Оку, на мгновение замер, благоговейно глядя на него. И пошел вперед…

Боль началась сразу же, как только Хранитель приблизился к Оку. Сначала заныли глаза, затем боль пронзила виски, а мгновение спустя Грон вздрогнул и, дико рыча, выгнулся дугой от страшной боли в позвоночнике.

— Смотри же, червь, на ЧТО ты посмел поднять руку! Боль на мгновение отпустила, и Грон обвис в своих оковах, совершенно обессиленный. Он, со своим опытом Северлага, мог вытерпеть многое, но эта боль… Он понял, что проиграл. У него просто не осталось сил. Кроме того что боль мучительна сама по себе, она страшна еще и тем, что опустошает человека, высасывает душу, и даже очень здоровый человек может за считаные дни превратиться в совершеннейшую развалину, если его будут методично, регулярно давить болью. Пусть даже раньше он слыл редким силачом, после считаных дней в руках умелого палача он будет валиться на пол от легкого удара. Противостоять боли можно, только имея привычку к ней. У Грона такая привычка была. И именно на нее он рассчитывал, когда решился проникнуть в Скалу в качестве пленника. Но, как оказалось, он не рассчитал силы.

— Я сказал — смотри!

Злобные пальцы Хранителя резко дернули Грона за подбородок, и глаза Измененного оказались направлены на Око. Око… пылало. Все то время, пока его приковывали к стене, пока он висел здесь в ожидании Хранителя, Грон разглядывал Око. Но кроме необычного свечения, делавшего этот исполинский шар похожим на гигантскую багровую жемчужину, ему больше ничего разглядеть не удалось. Зато сейчас… Око все было окутано пляшущими языками пламени. Вот только, в отличие от обычного пламени, от этого почти не было жара, да и сами языки не стремились вверх, повинуясь непреложным законам природы, а яростно плясали перпендикулярно поверхности самого Ока.

— Ты даже не подозреваешь, ЧТО я сделаю с тобой, ВРАГ. — Хранитель произнес последние слова размеренно, почти по слогам. — Ты даже не догадываешься…

Пальцы Хранителя уже отпустили подбородок, но Грон продолжал прямо держать голову, хотя еще пару мгновений назад мог поклясться, что у него нет сил даже на то, чтобы поднять веки.

Хранитель отвернулся от Грона и вновь подошел к Оку, погрузившись в охватившее его багровое пламя. Грон замер. Руки Хранителя вытянулись к Оку и принялись совершать странные пассы, чем-то похожие на движения матросов, вяжущих морские узлы, вот только вместо тонких концов в этом необычном камлании, похоже, были языки пламени, охватившего Око. И тут Грон изумленно моргнул. Впечатление было такое, будто Хранитель НЕ ВИДИТ этого пламени. Его пальцы касались пляшущих языков, но частенько сжимались на мгновение позже, чем нужно. Поэтому все его причудливые узлы какие-то некрасивые, незаконченные. Но даже и такие, они снова принесли боль. Грон застонал, выгнулся и вдруг… рванулся вперед и захватил зубами один из самых длинных языков окутывающего Око пламени. И боль исчезла…

Хранитель купался в блаженстве. Он чувствовал вдохновение. Еще никогда Око не было столь послушно. О, этот Ритуал должен стать настоящим шедевром. До самого последнего момента он не мог решить, что бы такое сотворить с Измененным, но сейчас был уверен: трансформацию, только трансформацию. Конечно, провести ее как надо, чтобы существо, в которое превратится Измененный, жило долго, — без помощи Творца невозможно, но это не важно. Измененный проживет достаточно, чтобы осознать себя уродливым чудовищем с недоразвитыми внутренними органами, корчащимся от страшной боли, порождаемой тем, что новые и старые клетки организма пожирают друг друга. Да уж, достойное завершение земного пути такого Врага! К тому же, когда остальные обитатели Скалы увидят то, что совершил Хранитель, это изрядно поднимет его авторитет…

Хранитель сделал последний пасс и, резко разведя руки в стороны отточенным жестом, завершающим Ритуал, отступил от Ока. Ритуал удался. Он чувствовал это. Хранитель с удовлетворенной улыбкой повернулся к скрюченной фигуре Измененного, прикованной к стене, и… оцепенел. Измененный стоял у стены освобожденный от оков и, вытянув руки вперед, творил свой Ритуал. Но это невозможно!!!

Грон затянул еще один узел и замер, прислушиваясь к дрожанию призрачных языков. Да-да, когда он ухватил зубами тот язык пламени, он внезапно услышал Око. Больше всего это напоминало звучание тысяч струн, натянутых внутри какой-то огромной трубы, по которой с чудовищной скоростью проносится ветер. И каждое его движение, да что там движение, каждое желание, сформировавшееся в мозгу Грона, изменяло тональность этого звука. И это рождало причудливую, но вполне различимую мелодию. Причем он ясно осознавал, что «играть» на таком гигантском и немыслимо изощренном инструменте невероятно сложно, но ему как-то удавалось это делать. Грон не мог понять, как ему это удается, он просто действовал по наитию, и у него получалось. Через две минуты (а может, через два часа — Грон совершенно потерял чувство времени) резко, скачком пришло понимание того, что он должен сделать, чтобы освободиться от оков. Грон на мгновение оторвался от созерцания пляшущих языков, окинул взглядом взмокшую спину напряженно, но неуклюже камлающего Хранителя и, чуть ли не смеясь, пальцами левой руки быстро сплел простенький, но от этого не менее красивый узел. Браслеты, охватывавшие его запястья и лодыжки, мгновенно нагрелись и размягчились до состояния пластилина, но ему это почти не повредило. Как только боль от раскаленного железа дошла до определенного предела, его руки и ноги внезапно перестали чувствовать ее. Поэтому он, слегка поднапрягшись, вырвал ноги из разорвавшихся браслетов, а затем, утвердившись на полу, освободил и руки. Что ж, это было больше того, на что он рассчитывал. Но почему Хранитель не видит этого пламени? Может, все дело в том, что Грон уже однажды соприкасался со структурой самого Творца? Творец тогда чуть не выжег ему мозг, и изменения, вызванные этим контактом, сейчас расширили его возможности до гораздо больших пределов, чем получалось у тех, кто не удостаивался подобной смертоносной чести. Хранитель продолжал напряженно трудиться. Грон некоторое время смотрел на его грубые, неуклюжие узлы и смеялся про себя. Так вот что он ему приготовил? Превращение. Но бог ты мой, как неловко это исполнено! Подобный уродец изначально обречен на мучительную смерть. Впрочем, возможно, так было и задумано — боль, смерть и плюс к этому еще и душевные муки. Грон прислушался и хмыкнул, да нет, этот напыщенный индюк просто не умеет это делать как следует. Грон протянул руку и, ухватив один из развевающихся языков, проходивших прямо через середину узла, который Хранитель завязал, не видя его, легонько дернул. Узел, завязанный Хранителем, мгновенно рассыпался, но тот даже не заметил этого и, отступив на шаг, раскинул руки и вздернул подбородок, явно гордясь получившимся результатом. Впрочем, вполне возможно, дело было в том, что, когда Грон развязал его неуклюжий узелок, Око на мгновение полыхнуло и Хранитель как-то сумел уловить этот всплеск энергии. Тем забавнее было наблюдать его физиономию, когда он повернулся и обнаружил, что Грон стоит у него за спиной…

Хранитель несколько мгновений таращился на Измененного, не веря своим глазам, потом зашипел и взмахнул руками. Этот ничтожный червяк посмел… но додумать он уже не успел. Измененный сделал какое-то движение пальцами, и Хранитель отлетел к дальней стене…

Грон равнодушно отвернулся от неподвижного тела и вновь обратил взгляд на Око. Оно… завораживало. Невидимое (для других, но не для Грона) пламя немного стихло, и по поверхности Ока лениво пробегали отдельные язычки. Грон вгляделся. Вот черт, он действительно откуда-то знал, что и как надо делать. Вот если зацепить те два языка, свернуть узлом, чем-то напоминающим шкотовый, а на длинный конец навязать три выбленочных, то все, кто находится в Скале, внезапно почувствуют головокружение и головную боль. А если связать вон те три да еще заставить Око вновь хорошенько раскочегариться и привязать на три образовавшихся конца еще десятка полтора выброшенных оком языков, то можно отключить Черное кольцо… И тут Грон поймал себя на том, что думает об этом как-то отстраненно, словно рассматривает эту задачу чисто гипотетически, вовсе не собираясь воплощать ее в жизнь. Он нахмурился. Да что это с ним? Но ему совершенно не хотелось ничего делать. Зачем? Ведь он нашел Око. И научился обращаться с ним. Кто теперь может ему противостоять? Никогда с момента создания Ока и Творца не было в Ооконе человека, который мог бы обращаться с Оком так, как может это делать он. Все, что умели прежние Хранители, — всего лишь жалкие потуги на то, что действительно может это удивительное… существо?.. механизм? Оно может создавать и усмирять вулканы, порождать и рассеивать тайфуны, осушать реки и вздымать горы. Оно может мгновенно испепелить тысячу людей или остановить эпидемию и спасти от неминуемой смерти десятки тысяч… Да, теперь у него в руках невиданная доселе власть. Грон еще несколько мгновений вглядывался в Око, затем потянулся к нему и начал связывать три языка…

Хранитель очнулся. Сильно болел затылок и почему-то левая лодыжка. Он открыл глаза и чуть не застонал, потому что его тело оказалось не готово к столь резкому и неожиданному движению и ответило на него всплеском боли в висках. Но в следующее мгновение Хранитель забыл о боли. Прямо перед ним маячила спина Измененного. И Измененный творил Ритуал! Причем его действия были настолько точны и выверенны, что Хранитель внезапно почувствовал ревность. Этот неизвестно откуда пришедший враг Творца и Ордена, оказывается, знает об Оке гораздо больше, чем они, те, кто служит Творцу вот уже пятьдесят Эпох. Это несправедливо! Хранитель осторожно подтянул ноги к животу и, оттолкнувшись локтями, сел. В висках опять стрельнуло, но он больше не обращал на это внимания…

Грон закончил Ритуал и сделал шаг назад. Сейчас невидимые струны звучали очень тревожно, а пламя, охватившее Око, на этот раз горело очень нервно, то и дело выбрасывая гигантские языки, едва не касавшиеся стен чертога. Похоже, Оку не нравилось то, что он сделал. Грон зло оскалился: ничего, родное, посмотрим, как ты сейчас запоешь… Он прищурился — работа предстояла очень трудоемкая. Грон знал, как окончательно убить Творца. Это знание пришло в процессе Ритуала, нейтрализующего Черное кольцо. И оно оказалось лишь частью того груза знаний, которые каким-то образом свалились на него. Как будто Око, или сам Творец, отчаянно пытались остановить Измененного, рисуя в его голове картины невероятного могущества… Или это просто была программа ознакомления нового пользователя высшей категории допуска с возможностями инструмента? Грону некогда было разбираться со всем этим дерьмом. Ему предстояло завязать ВСЕ языки, как трепетавшие сейчас над поверхностью Ока, так и те, которые должны появиться…

Хранитель осторожно протянул руку и, ухватив рукоять лежащего на столике ритуального ножа, замер. Сердце отчаянно колотилось. Измененный был известным убийцей, способным убивать голыми руками. Хранителю даже не хотелось думать о том, что могло произойти, если бы Измененный повернулся и увидел, что Хранитель очнулся, но, слава Творцу, тот напряженно работал. Однако ощущение оружия в руке не принесло Хранителю никакого, даже самого малого успокоения. До Измененного еще надо было дотянуться этим оружием…

Грон вздрогнул и на мгновение оторвался от своей тяжелой работы. Снаружи, за стенами чертога, над пустыней разнесся дикий рев, явственно слышный даже здесь, за толстыми скальными стенами. Похоже, траммы все-таки успели подойти и его ребята повели их на штурм Скалы, да и горгоссцы тоже выполнили свою клятву и открыли ворота. Что ж, значит, есть шанс хорошенько вычистить это змеиное гнездо. Но для этого надо закончить работу. Он вновь повернулся к Оку и досадливо поморщился. Пока он прислушивался, часть узлов, которые он успел завязать, снова развязались. Око боролось за свое существование. Чем больше его поверхность покрывалась туго затянутыми узелками, тем более активными становились оставшиеся незавязанными языки. Значит, надо было удвоить усилия. Грон вытер ладонью вспотевшее лицо и захватил два самых активных отростка. Этот узел как бы замыкал энергетические каналы на само Око. То есть то, что сейчас делал Грон, должно было стать для Творца чем-то вроде короткого замыкания. И большая часть этой работы была еще впереди… Когда снаружи послышался дикий рев, Хранитель замер. Он как раз успел доползти до своего прежнего места. Измененный тоже услышал крики (еще бы, несмотря на толщину стен, ЭТО невозможно было не услышать) и обернулся. Хранитель замер в позе, максимально напоминающей ту, в которой он лежал в беспамятстве. Полностью ее повторить было невозможно, поскольку сейчас пришлось засунуть руку с ножом поглубже под себя. Слава Творцу, все обошлось… Следующие два часа Хранитель неподвижно лежал на своем месте. Несколько раз у него возникало дикое желание подползти поближе, но он останавливал себя. В поединке с таким противником, как этот Измененный, главным было терпение…

Грон затянул последний узел и шагнул назад, окидывая взглядом огромный шар. Несколько языков на самом верху, до которых он не смог дотянуться, вяло подрагивали, но их движения уже совершенно не напоминали языки пламени. Скорее это было похоже на подергивания щупальцев полудохлого спрута. Грон криво усмехнулся и, примерившись, вскочил на обод треножника, на котором покоился шар Ока. Еще несколько узлов и… Но когда оставалось завязать только один узел, его руки обожгло и он упал на пол. Вот дьявол, похоже, ему удалось. Око замкнуло на Творца. Вот только эта удача принесла с собой и проблемы. Энергия Ока, которая подпитывала его все это время, ушла, и он снова превратился в замученную пытками развалину. Грон приподнялся на руках и с трудом сел. Руки и ноги мелко дрожали, голова кружилась, а многочисленные раны болели так, будто кто-то поскреб присохшую корку и на обнажившееся мясо посыпал соли. Впрочем, возможно, так оно и было, в конце концов, пот тоже соленый… И тут до него дошло, что в чертоге что-то изменилось. Что-то… Грон тряхнул головой и страдальчески сморщился, ну точно, в ушах возник какой-то звук. Грон покосился на Око и замер: Око мелко вибрировало, но амплитуда и частота вибрации с каждым мгновением все увеличивались. Грон поднял руки и прижал ладони к ушам, но этот звук продирал до костей. От двери послышался какой-то шум. Грон повернул голову. Похоже, за дверями шла драка, оттуда доносился лязг клинков, хриплые вопли и грозное рычание. Губы Грона разошлись в довольной улыбке. Значит, ребята уже добрались и сюда. Ну вот, скоро все кончится, а Толла боялась… Додумать до конца он не успел, потому что чья-то рука схватила его за волосы, а в следующее мгновение тяжелый бронзовый нож с волнисто заточенным лезвием вонзился ему в живот…

Хранитель с силой рванул лезвие вверх, вспарывая кишки и, злорадно ухмыльнувшись, выдернул нож. Для первого раза хватит. Измененный уже практически мертв, с такими ранами не живут… но и умирают далеко не сразу. Боя за дверями чертога он не боялся. Эти глупцы пытаются прорваться к чертогу Ока по галереям, но это бесполезно, дверь отворяют рабы, попасть к которым можно только через «нижние галереи», а те заполнены страшными тварями, выведенными прежними Хранителями с помощью Творца специально для боя в узких «нижних галереях». И сейчас они, несомненно, уже вырвались на свободу. Для этого не надо никаких дополнительных команд. Призрачные решетки, каковые одни только и могут удержать этих жутких тварей в каменных мешках, где они содержались, отключаются одновременно с Черным кольцом. Древние строители Скалы все предусмотрели. Твари выходят на волю только тогда, когда по каким-либо причинам полностью снята защита Скалы. Хранитель зажмурился, представляя, ЧТО сейчас творится на нижних уровнях. Тварей было много, очень много. Сколько, точно не знал никто. И пусть для большинства прежних Хранителей создание тварей было скорее развлечением, поводом еще раз ощутить в своих руках могущество Ока, чем соблюдением непреложной традиции, обязывающей Хранителя раз в год проводить трансформацию, они успели наплодить множество чудовищных созданий. Хранитель сделал шаг назад и злорадно уставился на Измененного, пытающегося удержать руками кишки, вываливающиеся из распоротого живота. Это было великолепное зрелище. И он им залюбовался. Возможно, поэтому Хранитель не заметил, как у узкого сквозного проема в стене, снаружи представлявшей собой огромную двухсотфутовую отвесную скалу, появилась чья-то неясная тень. А в следующее мгновение раздался хлопок, и Хранителя отбросило к подножию постамента Ока. Он умер мгновенно, так и не успев понять, ни что это был за хлопок, ни отчего вдруг возникла такая резкая боль в сердце, не почувствовав короткое древко арбалетного болта, торчащее из-под левой лопатки. И в этот момент звук, который терзал уши Грона, достиг своей высшей ноты, и Око лопнуло…

Кремень осторожно выглянул из проема, к которому он так долго карабкался по отвесной скале. Спустя мгновение после того, как он спустил тетиву, внутри раздался странный звук. Что это был за звук, он так и не понял, но быстро отпрянул и укрылся за скалой. Больше всего тот звук напоминал звук лопающегося стеклянного стакана, только очень большого, чуть ли не в человеческий рост, а то и больше.

Наверх добрался только он один. Склоны Скалы оказались утыканы скрытыми бойницами, возле большинства из которых почему-то не было стрелков. Так что почти все ребята уже проникли внутрь Скалы и орудовали в галереях. А Кремень решил добраться до самого верха. И не ошибся. Командор был здесь. Кремень всунул голову поглубже и внимательно оглядел чертог. Похоже, здесь все оставалось по-прежнему, так же, как тогда, когда он впервые заглянул внутрь. Грон лежал у дальней стены, а в центре валялся труп какого-то козла, которому он всадил в сердце арбалетный болт. Вот только вся поверхность пола и обе лежащие фигуры были, казалось, присыпаны чем-то вроде мелкой пудры. Откуда она взялась — неизвестно. Но через этот узкий проем был виден только самый край чертога, как раз рядом с той стеной, у которой лежал Грон. Кремень попытался посмотреть по сторонам, но помещение было слишком велико, чтобы разглядеть его сквозь узкую щелку. А командор явно нуждался в помощи. Кремень вздохнул, отбросил бесполезный арбалет (перезарядить его, вися над пропастью, было невозможно) и, набрав в грудь побольше воздуха, прыгнул вниз.

В чертоге никого не было. Грон сидел, привалившись к стене и зажимая руками вспоротый живот, но длинные, скользкие кишки уже просочились сквозь его скрюченные пальцы. Кремень опустился на колени перед своим Командором и замер. Грон поднял к нему измученное лицо и прошептал:

— Вот и все. — Его лицо слегка скривилось. — Жаль… Толла опять оказалась права… Боги не позволили мне вернуться к ней.

Кремень покачал головой:

— Я отвезу вас в Сумерк, к знахарю. И, клянусь всеми богами Ооконы, либо он заштопает вас в лучшем виде, либо город Сумерк исчезнет с лица земли!

Грон еле заметно качнул головой:

— Нет… Ты же видишь… Я не протяну и часа… Даже просто сидя… А седло убьет меня намного раньше.

Кремень открыл рот, чтобы яростно возразить, и… закрыл. С минуту они молчали, потом Грон прошептал:

— Принеси… там… на столике… похоже на шлем…

Когда Кремень вернулся, Грон совсем сполз вниз по стене и уже почти лежал на полу. Глаза его были закрыты, а лоб блестел от пота. Кремень покачал головой:

— Вот, Командор, вы просили.

Грон с трудом открыл глаза, повернул голову и уставился на то, что держал в руках Кремень. Его лицо чуть дрогнуло, как будто он пытался улыбнуться, но у него уже не оставалось на это сил.

— Белый шлем… я попал сюда из-за него.

Кремень замер, не веря своим ушам, потом медленно перевел взгляд на странный предмет. ЭТО позволяет оставаться бессмертным, прожить не одну жизнь, получить шанс возвыситься в следующем, возможно более счастливом, мире. О боги! У него в руках величайшее сокровище Ооконы!

— А как оно действует?

Грон облизал пересохшие губы и попытался ответить, но из его губ вырвался только хрип. Кремень поспешно отстегнул от пояса фляжку, отвинтил крышку, налил в нее несколько капель и поднес к губам Командора. С такой раной человеку нельзя давать воду, но без этого птичьего глотка Грон не сможет говорить. А Кремню сейчас очень важно было, чтобы Командор успел рассказать… Грон шевельнул губами, всасывая живительную влагу, с трудом сглотнул, судорожно дернулся, потом поднял глаза и прерывисто заговорил:

— Я не знаю… я надел его перед самой смертью… а очнулся уже здесь… Возможно, он действует только один раз в десять или сто лет… забери его себе… я больше не хочу… я хочу умереть здесь… совсем… и если ТАМ что-нибудь есть… то я хочу дождаться Толлы… — Голова Грона упала на грудь. По-видимому, столь длинная речь высосала из него последние силы, и Великий Грон потерял сознание. Кремень медленно поднялся на ноги, поднес к глазам то, что Командор назвал Белым шлемом, и несколько мгновений внимательно рассматривал. Потом прислушался. За дверью было тихо, а это означало, что атака на чертог отбита. Повторить обратный путь с Командором на плечах — немыслимо. Он и так три раза чуть не сорвался, а спускаться по отвесной скале еще труднее, чем подниматься. Так что Грон умрет раньше, чем он доберется до подножия. И еще неизвестно, что его ждет внизу. Он мельком видел несколько тварей, с которыми сцепились впавшие в боевой транс траммы. Жуткое зрелище. А подготовка траммов вызывает большие сомнения. Так что даже их бешеная смелость вряд ли могла помочь. И вполне возможно, что внизу его встретит парочка тварей, собравшихся наконец-то плотно пообедать. Но даже если и нет, если траммы справились с тварями или ему удастся проскользнуть мимо них, впереди многодневный путь по раскаленной пустыне, без пищи и, что еще хуже, почти без воды. Значит, ему предстоит умереть здесь, на этой скале, рядом с Командором. Просто немного позже. Кремень снова бросил взгляд на шлем и, вскинув руки, вознес его над своей головой. Шлем вспыхнул и засверкал, как будто сквозь эту толщу скал внутрь чертога проник солнечный лучик и заиграл на его стенах. Кремень несколько мгновений подержал его над головой, а затем медленно опустил на чело. К его удивлению, шлем оказался прохладным и… каким-то уютным. Как будто тот, кто его делал, специально подгонял его форму и размер под голову Кремня.

Кремень несколько секунд постоял, представляя всю ту череду жизней, которая открывалась перед ним, вздохнул и сорвал шлем с головы. Нет, хоть убей, не его размерчик. Он повернулся к замершему в забытьи Командору и уверенным движением надел Белый шлем ему на голову. Пару мгновений полюбовавшись делом своих рук, он уселся на пол и принялся заново затягивать завязки обувки. Ему предстоял долгий и трудный спуск.

Он почти покончил с этим делом, когда за спиной послышался мучительный стон и вслед за этим — звонкий удар. Кремень обернулся. Командор сполз по стене, кишки вывалились из разошедшейся раны на его ноги будто клубок змей. Но главное было не это. Главное было то, что Грон был без шлема. Похоже, Командор пришел в себя и, обнаружив на голове ненавистную железяку, собрал все свои силы и сбросил ее с головы. Кремень всплеснул руками. Не хватало еще, чтобы это последнее движение убило Грона. Он подскочил к скрюченному телу и прикоснулся пальцем к жилочке на шее. Слава богам! Пульс еще прослушивался, правда уже еле-еле. Кремень вздохнул, подобрал шлем, вновь водрузил его на голову Грону и, обнажив кортик, на мгновение замер:

— Ты сам учил нас, Великий, что каждый должен до конца нести свою ношу. ЭТА — твоя. Доберись до них, Грон. Доберись до тех, кто, сидя там, наверху, играет нашими жизнями как камешками для игры в хо. И ОБЪЯСНИ им, как они не правы. А мы тут постараемся тебя не подвести и, если тебе не удастся, встретим тех, кто вновь решит устанавливать в нашем мире свои порядки, так, как ты нас учил. — Кремень замолчал, а затем, мгновение поколебавшись, резким движением вогнал узкое лезвие морского кортика в сердце Великому Грону. Командор же говорил, что шлем должен находиться на голове в момент смерти.

Грон дернулся, выгнул спину и… обмяк. Кремень подождал еще некоторое время, пока солнце не зашло за выступ скалы и в чертоге не наступил густой сумрак, потом осторожно снял шлем с головы трупа, подержал в руках, положил на пол и, выхватив меч, рубанул с оттягом… Кремень не знал, поможет это или нет, но он не хотел, чтобы сохранялась хотя бы малейшая возможность проникновения чужаков в его мир. Этому миру не нужны ни Посвященные, ни Измененные. Они сами справятся со всеми своими проблемами. А если нет, то это будет ИХ СОБСТВЕННАЯ ошибка. И пошли они к Магр, все эти доброжелатели и опекуны!