Стражник, стоящий у входа в оружейную, откровенно скучал. Этот пост в замке герцога Эзнельмского давно потерял свою особенную важность. Так, традиция. Как и сама оружейная. Потому что теперь она скорее являлась просто кладовкой. Ну ладно, не кладовкой, а хранилищем, причем довольно-таки ценных вещей. Ибо эта оружейная была по большей части забита личным оружием герцога и его наиболее близких соратников, а оружие властителей всегда было не только самого высшего качества, но и богато украшено искусными насечкой и инкрустацией. Но все равно к тому истинному назначению, каковое имела оружейная, например, в замках за Баннелонскими горами, эта оружейная уже давно не имела никакого отношения. Поэтому сюда обычно ставили не слишком старательных стражей. Все равно пост формальный. Стражник зевнул, отлип от косяка двери и, вскинув на плечо алебарду, двинулся вдоль стены. Четыре шага влево — лестница, а столько же вправо — большая галерея, когда-то предназначавшаяся для арбалетчиков. Но уже давно зубцы галереи были расширены, бойницы — заложены, верх подведен под крышу, а промежутки между зубцами застеклены. Так что о давнем предназначении галереи теперь напоминали только необычайно широкие, как раз в толщину крепостного зубца, подоконники. Стражник дошел до угла и остановился. Этот мальчик опять сидел на том же самом месте. В нише одного из окон. Одна нога согнута в колене, и он обхватил ее рукой, а вторая… вторая, вывернутая так, что ступня смотрела наружу почти под прямым углом, осталась на полу. Рядом с толстой палкой-костылем. Стражник жалостливо вздохнул. Грустно. Грустно в пятнадцать лет стать инвалидом. Теперь этот юный паж не способен даже спуститься по лестнице. Во двор. Не говоря уж о том, чтобы вскочить на коня и промчаться по тем просторам, на которые он смотрел сейчас из окна замка. Единственное, что ему оставалось, это с трудом доковылять из расположенной здесь же, на этаже, спальни пажей до этого окна и устроиться в нише, глядя на огромный, но, увы, ставший теперь недоступным мир…

Додумать мысль стражник не успел. Потому что в противоположном конце короткого коридора дребезжаще загрохотало, и он торопливо бросился к дверям оружейной. Судя по звукам, к его посту приближался капрал Дур. Еще та сволочь. Несмотря на крайне дородную фигуру, из-за которой он едва-едва, цепляясь за стены и выступы наплечниками и юбкой кирасы, протискивался по узкой винтовой лестнице, отчего и производил столько шума, и быструю отдышку, капрал слыл в страже едва ли не самым занудным служакой. Ну кому еще придет в голову карабкаться по высоким ступенькам, чтобы проверить одинокого часового, которому отсюда и деваться-то некуда? Слава Владетелю, стражник не принадлежал к его капральству, поэтому с капралом Дуром сталкивался не слишком часто. Лишь на воинских учениях на плацу либо когда, как сейчас, заступал в караул.

С трудом протиснувшись в узкий проем, капрал Дур буквально вывалился в коридорчик перед оружейной и шумно перевел дух. Охохонюшки… да-да, такие упражнения уже давно не для него. Но что ты будешь делать, если, почитай, самый важный пост во всем караульном наряде находится на этакой верхотуре. Нет, изначально, когда крепость еще была крепостью, — все было вполне разумно, ибо эта оружейная предназначалась для хранения оружия офицеров и арбалетчиков, поскольку как до галереи, так и до донжона отсюда было рукой подать. Так что в случае внезапной тревоги все, чье оружие хранилось здесь, забегали в оружейную и, вооружившись, следовали дальше, не делая никаких крюков и не совершая лишних переходов. Но ныне покойный герцог Эзнельмский довольно быстро приучил врагов и соседей к тому, что самым разумным в международных отношениях с герцогством будет совершенно оставить мысль о нападении и не совершать ничего, что вызвало бы неудовольствие герцога. Так что замок постепенно начал превращаться из грозной крепости в жилище просвещенного государя, окруженного многочисленной свитой. А это привело к тому, что помещений стало катастрофически не хватать. Все остальные оружейные, расположенные этажами ниже, мало-помалу были переоборудованы в спальни, гостиные и даже, тьфу, и выговорить-то срамота, в туалетные комнаты. А эта — осталась. Ибо обитателям замка теперь уже совершенно не требовалось бежать сломя голову на верхушки башен и арбалетные галереи, да и ведущая сюда узкая винтовая лестница, устроенная прямо в толстенной стене донжона, была не слишком пригодна для передвижения в пышных нарядах и роскошных платьях. Так что в бывших стрелковых камерах и баллистных казематах оборудовали спальни для пажей, а оружейную забили оружием по самый потолок, снеся сюда все, что ранее хранилось в трех других. Вернее даже — лишь самое ценное из этого. А остальное пошло в переплавку.

Сказать по правде, капралу это не слишком нравилось. Однажды решив, что все, времена изменились и стали более просвещенными, и ужаснувшись тому, сколько приходится платить за безопасность, достигаемую военным путем, люди с отвращением навсегда отворачивались от всего, что связано с войной и оружием, и посвящали жизнь наукам и искусствам. И сколько баронств, графств и герцогств вследствие этого оказывались поверженными в прах? Причем чаще даже не новыми и ранее неведомыми могучими врагами, а теми, кого их предки, не столь подверженные гуманизму и просвещению и, следовательно, по мнению своих потомков, погрязшие в темноте и дикости, держали в узде, не сильно напрягаясь. Капрал вздохнул. В последнее время его не покидало ощущение, что эти его мысли были не просто отвлеченными рассуждениями. Похоже, со смертью прежнего герцога герцогство Эзнельмское вступало именно в такие времена…

— Ну как тут дела? — недовольно буркнул он, окидывая часового придирчивым взглядом.

— Все в порядке, господин капрал, — браво отрапортовал стражник.

Дур шумно вздохнул, отер лицо и, грузно переваливаясь, двинулся в сторону бывшей стрелковой галереи. В принципе в его задачу входила только проверка часового у оружейной, но раз уж он все равно забрался на такую верхотуру, почему бы не осмотреться.

Выйдя на галерею, капрал окинул ее орлиным взором, который тут же зацепился за щуплую фигурку пажа, сгорбившуюся в оконной нише. Капрал несколько мгновений смотрел на него, а затем тихонько вздохнул. Да уж, не повезло парню… мало того что все свое детство провел, почитай, вдали от родного дома, так еще и жизнь теперь окончательно искалечена. Ну кому он нужен такой убогий? Ни отцу, ни домену, ни даже бабе. Впрочем, шансов на домен у него и без того было не слишком много. Насколько капрал помнил, младший сын барона Расдора был всего лишь четвертым в списке наследников. Ибо у нынешнего владельца имелось еще трое вполне крепких и здоровых сыновей, служащих ему надежной опорой и в брани, и в хозяйстве, и в пиру. А без домена какой бабе из благородных он теперь интересен? Да и, по правде говоря, не всякой служанке тоже… Впрочем, это совершенно не его дело. Капрал еще раз бросил взгляд вдоль коридора и, развернувшись на каблуках, двинулся в сторону винтовой лестницы. Теперь ему предстояла трудная задача — спуститься.

Однако не успел капрал дойти до ступенек, как из-за поворота лестницы послышалось шумное сопение, а спустя пару мгновений в проеме нарисовалось еще более дородное, чем у капрала, тело мастре Эшлиронта, замкового лекаря. Капрал едва заметно сморщился, но тут же натянул на морду крайне почтительное выражение и, насколько возможно вытянувшись во фрунт, молодцевато отдал честь. Мастре Эшлиронт был в замке фигурой весьма влиятельной, хотя и не принадлежал к дворянскому сословию. Эта влиятельность была результатом того, что среди сонма придворных, околачивающихся в замке, существенную часть составляли люди в возрасте, мучимые множеством пусть и не смертельных, но зато хронических хворей. А мастре Эшлиронт проходил обучение в университете Гардида, очаге гуманизма и просвещенности, преподаватели которого уделяли большое внимание облегчению страданий больного (а по наблюдениям капрала, вообще только этому). Так что он весьма умело составлял мази, притирания и компрессы, снимающие суставные и ревматические боли, а также позволяющие легче переносить мигрени и подагру. Благодаря чему имел горячую признательность, в том числе и со стороны матушки покойного герцога. Но врачевать увечья или ранения мастре Эшлиронт не умел совершенно. Вот и тот паж, что маячил сейчас в окне стрелковой галереи, остался инвалидом лишь потому, что его сломанную ногу не заключили вовремя в лубки, и переломанные кости срослись как ни попадя, перекрутив мышцы и оставив ногу полупарализованной. Да их полковой костоправ справился бы лучше…

Мастре Эшлиронт с трудом протиснулся в узкий проем и, шумно выдохнув, утер обильный пот рукавом своего роскошного камзола. Судя по засаленности рукавов, это движение было для мастре привычным.

— А-а, капрал, — шумно отдуваясь, небрежно приветствовал он Дура. — Как дела, никто из стражников не поранился?

— Владетель миловал, — отозвался капрал. — Здравствовать желаю, мастре Эшлиронт.

— Спасибо, капрал, — важно кивнул лекарь, — ваши бы слова да Владетелю в уши. — И после короткой паузы поинтересовался: — Слышали новость?

Капрал слышал много новостей, например, что баронесса Ганзельм опять беременна и, судя по всему, опять не от мужа, или что на конюшне ожеребились сразу три кобылы, или что главный повар велел выпороть поварят, которые расшалились и опрокинули в хлебное тесто полную солонку драгоценной соли мелкого помола, но угадать, какую из них имел в виду мастре, он не рискнул. Поэтому капрал счел за лучшее просто отрицательно мотнуть головой.

— Нет, мастре.

Лекарь важно надул щеки.

— Ходят слухи, что Владетель избрал-таки нового герцога.

— Вот как. — Капрал заинтересованно подался вперед, краем глаза заметив, что стражник-часовой сделал то же самое.

Покойный герцог не оставил прямого наследника, поэтому решение о том, кому достанется столь лакомый кусок, как герцогство, оказалось всецело в руках Владетеля. То есть, если бы даже герцог и оставил наследника, решение, наследует ли он своему родителю, также оставалось бы в руках Владетеля, но в этом случае Владетель чаще всего поступал согласно традиции. Однако в этот раз никаких прямых наследников не было. Так что Владетель оказался совершенно не ограничен в своем решении. Даже традицией. Если, конечно, слово «ограничен» вообще было применимо по отношению к Владетелю.

— И кого же избрал Владетель?

Мастре Эшлиронт подбоченился.

— А вы, капрал, как думаете?

Капрал наморщил лоб. В принципе эта тема давно уже стала самой главной для обсуждения как в дворянских гостиных, так и в дворовых помещениях, и в солдатских казармах. Все понимали, что от того, кто станет новым герцогом Эзнельмским, будет напрямую зависеть жизнь замка и герцогства. Основных претендентов было трое — виконт Балуаз, юный гуляка и бонвиван, маркиз Ажуален, напротив, господин весьма сдержанный и рачительный, и маркиз Газнемий, когда-то также слывший жуиром и гулякой, но в последние три года изрядно ударившийся в религию и отписавший Владетелю едва ли не половину своего состояния. Было еще около полудюжины претендентов помельче, но их никто особенно во внимание не принимал.

— Да откуда мне знать-то, мастре? — сыграл дурачка капрал. — Да и не нашего это ума дело. Куда уж нам до вас, человека важного и ученого, — слегка подольстился он к лекарю.

Тот довольно кивнул.

— Ну да, ну да… герцогиня-мать тоже так считает. Потому и решила обсудить со мной последние известия. — Мастре Эшлиронт сделал короткую паузу, во время которой умудрился еще сильнее надуть щеки и задрать подбородок. — Так вот, должен вам заявить, что все измышления этих тупиц и недоумков оказались посрамлены.

Под тупицами и недоумками, похоже, мастре имел в виду вообще всех, кто хоть как-то обсуждал возможные варианты, особенно если они не слишком обращали внимание на попытки лекаря поучаствовать в подобных разговорах на равных.

— Новым герцогом станет… барон Ужаб.

— Спаси Владетель! — охнул капрал и невольно зажмурился.

Да-а-а, такого он не ожидал. Да что там он, такого не ожидал вообще никто. Барон Ужаб не значился в раскладах даже среди второй полудюжины. Третий сын двоюродной сестры герцога, прижитый ею, по слухам, от одного из бродячих циркачей, с первого же дня своей не слишком удачливой жизни отличался исключительными способностями вызвать в людях отвращение к себе. Тощий, долговязый, с редкими сальными и секущимися волосами, которые он отчего-то предпочитал не стричь, а, наоборот, отращивать до максимально возможной длины, с кривой усмешечкой, приклеившейся в углу рта, и с дергающимся левым веком. И это бы еще куда ни шло. В конце концов, не всем же быть красавцами и блистать породой. Есть много достойных людей, родившихся горбунами или, скажем, с ногой, которая на пядь короче другой. Мало ли сколько на твою долю отмерено милости Владетеля. Будь рад и этому и живи достойно. Но нет, барон посчитал, что обижен куда более других. И потому имеет право мстить всем и каждому за такую несправедливость в отношении своей особы. Причем мстил он грязно, мелко и в основном тем, кто не мог ответить. Зато не стесняясь присутствия тех, кто ответить был способен. И потому дом, который был выделен ему матерью, просто измучившейся жизнью рядом с таким чудовищем, довольно быстро перестал быть интересен даже тем, кто готов был вынести многое, лишь бы занять место поблизости от дворянина и смотреть ему в рот, по мелкому шакаля и ожидая всевозможных подачек. Так что, когда Ужабу исполнилось пятнадцать, его жизнь полностью сформировалась. Он жил в доме, стоящем на глухом отшибе, почти в одиночестве, всего лишь с двумя слугами, из которых один был немым горбуном, занимавшимся всем хозяйством — от закупки продуктов до обязанностей повара и кучера, а второй был умалишенным увальнем, основная задача которого заключалась в развлечении своего хозяина. По слухам, эти развлечения были немудреными, но довольно жестокими — от порки до прижигания конечностей раскаленными головнями. Но дурачок сносил все безропотно. С тех пор вот уже почти пятнадцать лет более никого поблизости от барона не наблюдалось…

И вот теперь, если слухи, принесенные лекарем, окажутся правдивыми, этот человек должен вскоре занять место нового герцога. Капрал еще раз качнул головой и тяжело вздохнул — да уж, свезло так свезло. Пожалуй, пора подумать о гражданской жизни. Капрал покосился на стражника, которого, судя по выражению его лица, одолевали точно такие же мысли.

— Ну да ладно, недосуг мне тут с вами рассусоливать, — резко оборвал размышления капрала слегка разочарованный голос лекаря. Эшлиронт ожидал от своего собеседника несколько другой реакции. В конце концов, он только что продемонстрировал этим тупицам, что он, мастре Эшлиронт, — лицо значительное и информированное… — Меня вон пациент ждет. — С этими словами мастре Эшлиронт развернулся и важно прошествовал в сторону галереи.

Капрал проводил его взглядом и, хмуря лоб, двинулся вниз по винтовой лестнице…

— Нуте-с, как наши дела, молодой человек?

Паж, сидящий на подоконнике, повернул голову и окинул мастре Эшлиронта спокойным взглядом своих чистых, ясных глаз.

— Все в порядке, мастре.

— Это хорошо, хорошо… — забормотал лекарь, наклоняясь и протягивая руку к больной ноге пажа.

Однако допустимый угол наклона его дородного тела оказался несколько меньшим, чем было необходимо для того, чтобы дотянуться куда-то ниже колена. Так что практически вся наиболее изуродованная часть ноги оказалась вне досягаемости толстых, похожих на сосиски пальцев мастре Эшлиронта. Лекарь на мгновение замер, не зная, что же делать, а затем досадливо сморщился и, небрежно пощупав коленную чашечку пажа, с облегчением разогнулся.

— Не болит?

— Нет, мастре, — отозвался паж.

— Вот, — лекарь наклонил голову и покопался в сумке, притороченной к поясу, — возьми, это настойка канитии луговой пополам с белым целемнитом. Если будет болеть…

— Спасибо, мастре, — скучающим голосом отозвался паж, — но у меня уже два ваших пузырька стоят с этой настойкой. Неиспользованных.

— Как это неиспользованных?! — оторопело переспросил Эшлиронт, недоуменно вытаращившись. Он в первый раз столкнулся с тем, что его пациент не употребляет назначенных им снадобий.

— Так не болит же… — пояснил паж.

Лекарь нахмурился. Да какая разница, болит или не болит, если лекарство назначено — надо пить. Кроме того что всякое лекарство полезно организму, ты, строго следуя назначению, еще и повышаешь свой собственный статус, подчеркивая перед окружающими то, что принадлежишь к людям, которым доступны услуги докторов. И даже не только доступны, но еще и необходимы… Во всяком случае, все пациенты мастре Эшлиронта считали именно так. А подавляющее большинство их составляли люди разумные и многого в своей жизни достигшие. Ну не могли же они ошибаться?

— Так ты не пьешь моих снадобий? — грозно шевеля бровями, возвысил голос мастре.

Паж непонимающе смотрел на него.

— А зачем?

— Вот глупый мальчишка! — Лекарь побагровел. — Мои снадобья не только облегчают боль, но и оказывают благотворное воздействие на селезенку, в коей, как это совершенно точно установил профессор Адикам, и сосредоточена большая часть жизненной силы человека. Именно благотворное воздействие на селезенку ускоряет выздоровление.

— Так у меня ведь все уже зажило и срослось, — отозвался паж, — только неправильно. Вон как ступню перекосило, — он вздохнул, — верно, наново ломать придется…

— Что-о-о? — Мастре Эшлиронт даже опешил. Этот… сопляк посмел в его присутствии пропагандировать самые гнусные предрассудки, свойственные деревенским знахаркам и безграмотным полковым костоправам, с темнотой и дремучестью которых следует не жалея сил бороться каждому истинному ученому! — Да ты понимаешь, что говоришь, бестолочь?

Паж недоуменно воззрился на раскипятившегося лекаря.

— Сам господин Эжервал, великий ученый и естествоиспытатель, установил, что природа человеческого организма не предусматривает никаких неправильных срастаний. Наоборот, кости после поломки следует возложить в возможно большей свободе, дабы не затруднять естественные циркуляции природных эфирных токов. Твоя нога срослась так, как и должно было произойти вследствие ее природы. И ежели ты не научился ею пользоваться, это результат твоей собственной лености и привычки к безделью. — Мастре Эшлиронт наставительно вскинул палец к носу пажа. — Запомните, юноша, природа сама знает, что лучше нашему организму, и долг каждого ученого всемерно способствовать естественному, природному течению выздоровления. Понятно?

Паж несколько мгновений всматривался в мастре Эшлиронта каким-то странным, совсем не юношеским взглядом, какового у столь молодого человека просто не могло быть, потом медленно кивнул.

— Конечно, мастре.

— Тогда возьмите и немедленно начинайте принимать, — сварливо завершил разговор мастре Эшлиронт. — Я назначаю вам двойную, нет, тройную дозу снадобья.

— Но… вы же сами говорили, что долг ученого способствовать естественному, природному…

— Боль — не есть естественное состояние организма. Поэтому всемерное облегчение боли как раз и является целью любого настоящего врача-ученого. Именно на борьбу с нею и должны быть направлены все его силы и умение, — вновь наставительно произнес лекарь, а затем, осердившись, заворчал: — И прекратите пререкаться. Мне лучше знать, что вам должно делать, а что нет. Извольте неукоснительно выполнять мои предписания, или я немедленно доложу герцогине-матушке, что вы отказываетесь следовать моим рекомендациям и посему я вынужден снять с себя всякую ответственность за ваше самочувствие.

Паж некоторое время продолжал смотреть на мастре этим своим неюношеским взглядом и наконец просто отвел глаза.

— Вам понятно, молодой человек?

— Да, мастре.

— Так я могу быть уверенным, что вы последуете моим рекомендациям?

— Непременно, мастре.

Лекарь покачал головой, протянув пажу флакон с целебным настоем, развернулся и двинулся в сторону винтовой лестницы. Нет, матушка-герцогиня, конечно, святое существо, просто переполненное заботой о страждущих и болезных, но ему, мастре Эшлиронту, ее заботы часто выходят боком. Подумать только, он просто измучился, взбираясь на этакую высоту по столь неудобной и тесной лесенке, и все для того, чтобы облегчить страдания юного пажа, а этот молодой сопляк вздумал поучать его, его, единственного во всем герцогстве обладателя диплома Гардидского университета, как ему лучше лечить! И куда катится мир?..

Стражник проводил мастре Эшлиронта почтительным взглядом, сохранявшим, впрочем, почтение лишь до тех пор, пока спина лекаря не заняла всю входную арку. Затем взгляд сделался откровенно насмешливым. Слава мастре как лекаря, к которому не стоит обращаться при любой мало-мальски серьезной травме, уже давно и прочно утвердилась в солдатских казармах.

Поэтому взгляд стража, направленный в спину мастре, самому мастре сейчас бы точно не понравился.

Едва раскаты эха от шумного сопения лекаря, доносящиеся с лестницы, утихли, как из галереи послышался стук костыля. Стражник повернул голову. Спустя пару мгновений из-за поворота коридора возник мальчишка-паж. Он остановился и несколько мгновений смотрел в арку винтовой лестницы, а затем перевел взгляд на стража.

— Солдат.

— Да, ваша милость? — Несмотря на учтивые слова, с каковыми и должен отзываться простой солдат на обращение пусть юного, но дворянина, тон, которым они были произнесены, отнюдь не был учтивым. Стражник отозвался небрежно, с этакой ленцой.

— У вас в казарме есть костоправ?

Стражник заинтересованно воззрился на пажа. Это что же, их милость решил отвергнуть уход дипломированного специалиста и обратиться к полуграмотному полковому костоправу? Чудны дела твои, Владетель.

— Есть… вроде как.

— Что значит вроде как?

— Ну… вправлять кости он вроде как умеет, но официально он простой стражник. Без дипломов и патентов.

— Мне такой и нужен, а то эти местные ученые… — неопределенно хмыкнув, пробурчал паж и, окинув взглядом стража, спросил: — Можешь привести его ко мне в комнату сегодня вечером?

— Э-э-э, ваша милость, — замотал головой страж, — это никак невозможно. Нашему брату в эту часть замка доступа нет, ежели только не по службе.

— Вот как… — Паж задумчиво прикусил губу. — А где этот ваш костоправ обычно принимает?

— Дык на конюшне, где ж еще? У старины Гыма никаких собственных апартаментов отродясь не бывало. А в казарме, окромя нар да пары лавок, никакой другой мебели и нет. Совсем ранетого положить негде.

— Угу, — кивнул паж, размышляя о чем-то.

Страж заинтересованно пялился на молодого барыча. Неужто тот собирается позволить себе кости ломать? Оно так по уму-то и верно, но это ж какую боль пацану терпеть придется. Да и непонятно, будет ли с этого толк? Эвон как ногу-то перекрутило, да и ходит молодой дворянчик ногу подволакивая. Совсем, видно, та не двигается.

— Вот что, солдат, хочешь заработать серебряный?

— Так ведь кто ж этого не хочет, — оживился стражник.

— Тогда передай этому вашему старине Гыму, что мне нужно ногу сломать. А затем по новой ее срастить. Чтоб я мог на своих двоих ходить, а не с костылем да по стеночке.

— Передать-то можно, — протянул страж, настойчиво сверля взглядом пажа, — отчего ж не передать.

Но тот не поддался на разводку. Лишь усмехнулся и качнул головой.

— Вот-вот, передай. А как принесешь мне ответ, когда и где ваш костоправ согласится меня попользовать, тогда и получишь свой серебряный.

Паж повернулся и, неторопливо ковыляя, исчез за углом, мерно стуча костылем. Стражник некоторое время прислушивался к удаляющемуся и становившемуся все глуше и глуше стуку, затем заскрипела дверь, и все стихло. Стражник недовольно поморщился, сдвинул шлем на затылок и почесал лоб. Эк барыч все повернул — теперь ему, чтобы заработать свой законный серебряный, надобно не только передать старине Гыму просьбу, но еще и уговорить того заняться этим делом. Впрочем, это было не слишком сложно. Старина Гым был мужчиной покладистым и, как и любой мастер, получал от своего умения не только прибыток и уважение, но и истинное удовольствие. Так что достаточно пары кружек сидра, и дело можно будет считать сделанным. От этих мыслей страж заметно повеселел и принялся теперь уже планировать, как и на что потратит заработанный серебряный. Впрочем, особых забот это планирование ему не доставило. Ну на что еще может солдат потратить свалившиеся на него деньги, как не на трактир? Так что все планирование свелось к тому, чтобы решить, в какой из трактиров идти и кого звать. А и по первому вопросу, и по второму все планы стражника были составлены уже давно и прочно…

— А-а-а!!! — Грон откинулся на спину и судорожно вздохнул. От дикой боли его едва не вывернуло наизнанку.

— Вы уж потерпите, ваша милость, — прогудел над ухом густой бас, — а то вот возьмите кляп-то. Я вчера свеженький вырезал, березовый. Его, ежели чего, и погрызть вполне…

Грон послушно разинул рот, и тут же ему в зубы ткнулась сухая струганая деревяшка. Грон стиснул челюсти и некоторое время лежал так, не шевелясь и закрыв глаза.

— Ну как, отошли малеха? — вновь прогудел тот же голос— Продолжать-то можно?

Грон сделал еще несколько вдохов-выдохов и медленно кивнул. Спустя мгновение его правую ногу вновь захватили сильные пальцы, а затем…

— Мы-ы-ы-ы!!!!

На этот раз вопль прозвучал гораздо глуше. Но это было исключительной заслугой кляпа. Потому что голосовые связки Грона в этот раз работали ничуть не меньше, а как бы даже и не больше, чем в первый. Впрочем, вопли еще слегка заглушал хруст ломаемых костей.

— Вы кляп-то погрызите, погрызите, ваша милость, — вновь прогудел знакомый бас. — Береза — дерево сладкое, вреда от него организму никакого, одна польза. Я из Ставорья, так там у нас по весне, как первые прогалины появляются, и стар и млад с бадьями в лес идут. Березового соку набрать. Оченно вещь пользительная…

Голос бормотал, убаюкивая, и Грон почувствовал, как его глаза закрываются сами собой. Что было вполне объяснимо. Перед началом процедуры старина Гым влил в него два литровых кувшина сидра.

— Мы-ыыы-ы!

Это было нечестно! Он только собрался задремать.

— Да и все ужо почти, ваша милость, — вновь прорезался голос старины Гыма, — вот тут только чутка…

— Мы-ым!

— Вот и ладненько! — На этот раз голос прозвучал уже не успокаивающе, а удовлетворенно. — Эк вас покорежило-то, совсем жилы пережало. Отмирать начали. Оттого-то и нога не слушалась. Ну да ничего, мы их сейчас лезвием-то почистим.

— Ым!

— Вы уж терпите, ваша милость…

— Ым!

— А то от моего костоправства никакой пользы не будет…

— Ым!

— Окромя внешней красивости…

— Ым!

— Нога-тко так и не заработает…

— Ым!

— Ну вот и все! — Костоправ разогнулся и, покосившись за спину, рявкнул: — Шыг, корпию давай и тряпки. Вон кровищи-то натекло… И лубки готовь. Да не энти! Энти их милости будто кандалы будут, с ними еще похлеще ногу искалечить можно, вон те давай, легкие, буковые. А ты, Азар, чего стоишь столбом? Видишь, их милость весь взопрел? Вытри ему рожу-то!

Грон попытался выплюнуть деревянный кляп, но зубы так сильно вонзились в древесину, что справиться только лишь губами и языком не удалось. Пришлось помогать себе руками.

— А вы, ваша милость, молодцом, молодцом… у меня и покрепше мужики с досок спрыгивали и пытались деру дать. Токмо теперь вам надобно полежать. С седмицу, не менее. До того времени ногу лучше не тревожить.

— Спа… спасибо… Гым… вот… — Грон облизал пересохшие губы и потянулся рукой к кошелю, специально привязанному под мышкой.

— Да ладноть, чего уж там… что могем, то могем. Вы лучше скажите, куда вас отнесть-то теперь. Потому как наверх вас теперича никак не отволочь, в спаленку-то вашу. Там лесенка уж больно крутая и узкая.

— Я… здесь… полежу… на конюшне.

— На конюшне. — Костоправ задумчиво почесал в затылке. — А и верно. Нонича никаких охот да променадов точно устраивать не будут, ну покамест новый герцог не объявится, а я за вами тут присмотрю.

Грон наконец выудил из кошеля нащупанный золотой толар и несколько монет медью.

— Вот, это тебе и… остальным.

— А им-то за что! — удивился костоправ.

— За помощь.

— Так ведь это ж мои помощники, мне из своей оплаты им и долю выделять.

— Все равно… пусть…

— Ну тогда благодарствуем, — не стал отказываться костоправ. — А ну-ка, Азар, Шыг, аккуратненько взяли их милость и перенесли вон туда… да не на сено ложите, бестолочь! Сейчас ногу надо на твердом держать, на твердом. Чтобы косточки правильно срослись!..

Так, под добродушное ворчание старины Гыма, Грон и задремал…

Две жизни назад он появился на свет под именем Казимира Яновича Пушкевича. В четырнадцать лет он потерял всю семью и оказался ввергнутым в горнило самой страшной из боен, когда-либо устроенных человечеством. Пройдя всю Вторую мировую войну и выжив, он стал известен всем разведкам мира под агентурной кличкой Клыки, которая наилучшим образом отражала его внутреннюю сущность. Европа, Азия, Африка и обе Америки хранили следы его подошв. Он был бойцом, бойцом до мозга костей, бойцом, не знавшим, что значит не выполнить задачу либо потерпеть поражение. За это ему прощалось многое. Причем не только начальниками, но и самой судьбой. Так что когда он, уже глубоким стариком, вступил в свою последнюю схватку, в которой по любым логическим раскладам не был способен победить, судьба выбросила ему новый шанс. Шанс на вторую жизнь. Правда, уже не на Земле, а в другом мире, переместив его сознание в тело недоразвитого четырнадцатилетнего паренька, подвизавшегося на побегушках в припортовой груде на острове Тамарис. Тот мир был чист и свеж, как Земля во времена Древних Греции и Рима. Но это не было предопределено обычной логикой развития. Просто некто, именуемый Творцом и входивший в пантеоны всех религий того мира, а на самом деле являющийся всего лишь чрезвычайно сложным искусственным устройством, регулярно, с периодичностью где-то раз в тысячу лет, устраивал глобальный катаклизм сродни Всемирному потопу, стиравший с лица того мира цивилизацию, которую люди успели создать за время, прошедшее с предыдущего катаклизма. А за тем, чтобы этот порядок оставался неизменным, наблюдала специальная организация, именуемая Орденом.

Орден обладал кое-какими технологическими возможностями, частично недоступными даже цивилизации, стоявшей на лестнице технологического развития намного выше той, из которой вышел Казимир Пушкевич, в новом мире принявший имя Грон (уж больно сильно привыкло к этому прозвищу его новое тело). Например, они обладали возможностью засекать факт переноса разума. И, справедливо предполагая, что пришельцы из чужого мира никак не будут способствовать сохранению стабильности, тут же открывали охоту на прибывших. Более пятидесяти тысяч лет, пятьдесят Эпох, эта охота неизменно оказывалась успешной. Но не в этот раз…

Грон не только выжил, расправившись со всеми, кто за ним охотился, но и принял вызов, объявив войну Ордену. И затряслась земля от мерного шага огромных армий, и забурлило море, взбаламученное тысячами весел, и закрошились камни, разбиваемые в песок тысячами кованых лошадиных копыт, и… исчез в пламени атомного взрыва Остров, местообиталище Творца, и рухнула Скала, хранившая в своих недрах могущественное Око. Так окончил свою жизнь Великий Грон, Командор легендарного Корпуса, тот, перед кем склонились люди и боги…

Чтобы очнуться в изуродованном теле юного пажа, в новом мире, внешне совершенно отличном от того, который он только что покинул, но, как Грон теперь понимал, скованном столь же кандальной неизменностью. Здесь никто не слышал о Творце, но мир был ничуть не менее неизменен. И виной этому были Владетели…

— …Владетеля милостивого и всемогущего!

Грон проснулся оттого, что за стеной возносили молитву Владетелю. Некоторое время он лежал, прислушиваясь к мерному песнопению, а затем приподнял голову и скосил глаза вниз, рассматривая ногу. За ночь тряпки, которыми была обмотана его нога, изрядно пропитались кровью, но вскоре должен был прийти Гым и сделать перевязку. Грон опустил голову на пук соломы, который вчера вечером Шыг подоткнул ему под затылок, и задумался. Первый шаг его планов по обоснованию в этом мире он вчера сделал. Да уж, шаг, мать его… Впрочем, столь удачное, как он теперь понимал, его появление в прошлом мире было, скорее всего, как раз исключением из правил. После первого переноса для мало-мальского анализа параметров данного явления было явно недостаточно данных, но теперь можно уже кое-что прикинуть. Итак, перенос сознания осуществляется в момент смерти человека, если при этом ему на голову надет некий артефакт с условным названием Белый Шлем. Внешний вид и возможности этого артефакта в различных мирах если и не идентичны, то очень похожи. Это позволяет сделать вывод, что данный артефакт создан кем-то, кто знает о существовании того, что Люй назвал Змеем миров, и способен в какой-то, пока непонятной, мере на них воздействовать. Сам перенос осуществляется в тело подростка четырнадцати-пятнадцати лет, находящегося в бессознательном состоянии… Все? В общем-то да. То есть, возможно, некоторые выводы не совсем корректны. Например, можно предположить, что половая принадлежность нового носителя не является жестко мужской, а задается половой принадлежностью лица, использующего Белый Шлем, но для его частного случая это несущественно. А теперь представьте, в каком состоянии должно находиться тело крепкого пятнадцатилетнего пацана, если он сам при этом без сознания… То-то. Так что можно сказать, ему еще крупно повезло. При современном уровне развития медицины этого мира вообще можно благодарить бо… вернее, хм, Владетеля, что он все еще жив и даже вроде как с ногами. Вроде как — потому что узнать, насколько лечение полкового костоправа оказалось эффективнее, чем забота герцогского лекаря, можно будет еще очень не скоро…

— Ну как вы тут, ваша милость?

Грон повернул голову. Гым стоял у входа в денник, в котором он вчера и пользовал юного пажа.

— Я тут вам кашки принес. Не ваши разносолы, конечно, но не побрезгуйте — горяченькая, с маслом. Вам сейчас кашка — самое оно.

— Спасибо, Гым.

— Давайте-ка я вам сейчас соломы под спинку подоткну, чтоб сидеть легче было, — заботливо пробормотал костоправ, ставя котелок и опускаясь на одно колено.

— Может, лучше сначала ногу посмотришь?

— Пока буду смотреть — остынет, — резонно ответил старина Гым, — да и смотреть тут нечего. Я уже и сейчас вижу, что все в порядке. То есть крови, конечно, натекло, вона тряпки все заскорузлые, но так оно все и должно быть. Так что ешьте на здоровьишко, а уж как поедите, я вашей ногой и займусь.

Грон молча кивнул и, подхватив котелок, поднес его к лицу. Вдохнул пар и мгновенно почувствовал, как рот забило слюной. Это был хороший знак. Похоже, его организм действительно повернул на выздоровление, с юношеской жадностью расходуя на это бурные молодые силы.

— А вот и ложка! — довольно отозвался Гым, несомненно уловивший голод пациента и расценивший его совершенно так же.

Грон покосился на его довольное круглое лицо и взял протянутый столовый прибор. Прибор был под стать хозяину — раза в полтора больше обычного, оловянный и с изрядно погрызенным краем.

Покончив с кашей, Грон поставил котелок, тщательно облизал ложку, вытер ее рукавом своего камзола и протянул хозяину. Костоправ удовлетворенно кивнул и, завернув ложку в чистую тряпицу, засунул ее за голенище сапога.

— Ну а теперь уж посмотрим и вашу ногу.

С ней было все в порядке. Гым отодрал присохшие тряпки, осторожно обмыл ногу и удовлетворенно кивнул.

— Подживает все. А ну-ка, ваша милость, пошевели пальцами… А мизинцем? Хм, вот незадача. Похоже, та жила, что к мизинцу тянется, совсем отмерла. Ну да ее ужо… — Костоправ выудил из подкладки своего колета длинную иглу и, оглядевшись, подгреб поближе к себе пук соломы. Он сноровисто свернул солому в жгут, ловко щелкнув огнивом, подпалил его и хорошенько прокалил иглу. — Я, ваша милость, тут немного иголкой потыкаю, — сообщил он Грону, — надо, чтобы все те жилы, что мы вчера на свои места вернули, вновь чувствовать начали. А то все зазря будет.

Грон понимающе кивнул. Стимуляция нервов, грубоватая, правда, и болезненная, нуда откуда они здесь могли…

— Ы-ый!

— Эт хорошо, значит, жилы оживать начали, — удовлетворенно пробурчал себе под нос костоправ.

— Ый, ы-ый!

— Не волнуйтесь, ваша милость, теперь точно могу сказать: еще побегаете…

На конюшне Грон провел почти две недели. Когда он, все еще держась за стенку и подволакивая ногу, но уже без костыля, сумел наконец-таки забраться на свою верхотуру, его встретили недоуменные возгласы соседей по спальне.

— Собол, ты где пропадал? Мастре Эшлиронт о тебе уже дважды справлялся. И сильно сердился.

Грон, из которого вся эта дорога наверх высосала все силы, с шумом рухнул на свою кровать и вытянул ногу.

— Чтоб ему пусто было, — пробурчал он себе под нос, — этому мастре Эшлиронту.

Тай и Борнус, с которыми он делил спальню, переглянулись и весело прыснули.

— Ну в этом-то мы с тобой согласны. Но если он нажалуется матушке-герцогине, жди неприятностей.

Грон искривил губы в легкой усмешке. Да уж, непременно… и рассмеялся. И все-таки, несмотря ни на что, здорово вновь оказаться в юном теле и в статусе подростка. Когда самая большая неприятность, которая тебя волнует, — это неудовольствие матушки-герцогини… И Тай с Борнусом тоже подхватили его смех, хотя и не очень понимали, чем он вызван. Впрочем, в этом возрасте, для того чтобы смеяться, совершенно не нужно никаких особенных причин.

— Так ты к костоправу ходил, что ли? — поинтересовался Борнус, заинтересованно поблескивая влажными глазами, на которые уже засматривалась не одна придворная дама.

Грон молча кивнул.

— Слушай, Собол, а больно было?

Грон неопределенно пожал плечами. Как тут ответишь-то, если Соболу — то больно аж жуть, а если Грону — то и не слишком. Больнее бывало. Да и вообще он чувствовал некоторую раздвоенность. Все знали его как Собола ад Градана, младшего сына барона Расдора, но сам он воспринимал себя именно как Грона. Притом в полной мере пользуясь памятью и навыками Собола. Причем, похоже, прозвище Грон, которое он приобрел в предыдущем мире, оказалось как-то слишком уж сильно сцеплено с его новой, объединенной сущностью, потому что, скажем, Казимиром Пушкевичем он перестал считать себя довольно быстро. Едва ли не мгновенно. А обращение Собол буквально с первого же момента, когда он пришел в сознание, вызывало у него стойкое неприятие. Нет, он вполне спокойно отзывался на него и пользовался им, но скорее как псевдонимом, быть же ему хотелось по-прежнему именно Гроном. Конечно, существовала возможность принять его старое имя как прозвище, но в связи с этим существовала определенная трудность. Люди получают прозвища, которые нечто означают, например, Кремень или Лысый, ну или, скажем, Белый либо Говорун. Да мало ли у людей прозвищ… Но в этом мире и на этом языке слово Грон представляло собой бессмысленный набор звуков, не означающий ничего.

— Слушай, а ты успеешь выздороветь к приезду нового герцога? — прервал его размышления Тай.

— А когда он приезжает?

Борнус и Тай снисходительно переглянулись.

— И в какой дыре ты торчал все это время? Всем уже давно известно, что он приезжает на день Пречистого Владетеля Фараила.

Грон наморщил лоб.

— Так это ж через седмицу!

— Ну да.

Грон насупился.

— Не знаю, может, и успею, но, наверное — вряд ли.

Тай разочарованно покачал головой.

— Жалко… говорят, Владетель пожаловал ему целую сотню Безымянных.

— Насовсем?! — изумился Грон.

Безымянные считались личными слугами Владетеля. Насколько Грону удалось раскопать в памяти Собола, они были чем-то вроде зомби, но не мертвыми, а живыми. Люди, из которых каким-то непостижимым образом удалили их личность, индивидуальность. Они были чрезвычайно послушны, великолепно обучаемы, слабо чувствительны к боли, что делало их изумительными слугами, совершенными воинами, но вот только назвать их людьми никто бы не осмелился…

— Ты что, совсем того? — удивился Тай. — На время коронации. А то у нас тут ходили слухи, что нового герцога не очень-то и жалуют.

— Не очень-то… — фыркнул Борнус, — скажешь тоже. Все просто терпеть его не могут. Половина стражи уже расчет попросила. Тавга, Журия и Бону домой поотзывали. Да и среди девчонок-фрейлин тоже целый переполох.

Вечером, уже лежа в постели, Грон вновь перебрал в уме свои ближайшие и дальнейшие планы. Составил он их на следующий день после того, как очнулся в теле Собола ад Градана. Во-первых, ему предстояло выжить, во-вторых, занять в этом мире некое довольно спокойное место и, в-третьих, отыскать Белый Шлем. Если уж судьба так распорядилась, заканчивать свое существование в этом, на его взгляд, не слишком-то гостеприимном мире как-то не хотелось. Любопытно было дойти до конца того, что можно было условно назвать дорогой Белых Шлемов, и посмотреть, что там окажется. Но вновь взваливать себе на плечи непосильную задачу изменения этого мира он не собирался. Пусть в этом все идет так, как идет…

Буря разразилась на следующий день, когда мастре Эшлиронт добрался-таки до его спальни. Увидев, что ступня юного пажа теперь смотрит туда, куда ей и положено смотреть, он закатил бурный скандал, грозя ослушнику всеми мыслимыми карами. Однако, подостыв, он осмотрел его ногу и, поджав губы, признал, что, в общем, так совсем не хуже. А когда Грон подольстился к лекарю, заявив, что все это время усердно пил его снадобья и совершенно не сомневается, что именно они, а отнюдь не костоправ, и послужили благотворному изменению его состояния, мастре Эшлиронт даже немного сменил гнев на милость. И выдал ослушнику еще один флакон собственного зелья. Который Грон, едва за мастре Эшлиронтом закрылась дверь, благополучно отправил за окно вслед за первыми тремя.

Следующие несколько дней Грон провел относительно спокойно. Несмотря на то что замок был охвачен приготовлениями к встрече нового герцога и все пажи носились как угорелые, паж Собол ад Градан считался больным и потому никуда не привлекался. Занятия тоже были отменены, поэтому большую часть времени Грон проводил в своей спальне, лежа в постели либо сидя у окна. Выздоровление шло довольно быстрыми темпами, и в принципе можно было уже потихоньку начинать разминать мышцы. Тело ему досталось неплохое, хотя до физических кондиций тела мальчика из груды, доставшегося Грону в предыдущем мире, ему было далеко. Обычное тело пятнадцатилетнего мальчика из мира, где владение оружием, умение переносить нагрузки и совершать длительные вояжи на лошадях в иерархии ценностей стояло гораздо выше грамотности и умения считать. Хотя это Собол ад Градан умел тоже. Покойный герцог Эзнельмский держал для своих пажей не только учителя словесности, в обязанность которого в первую голову входило обучение юношей даже не столько грамотности, сколько одному из рыцарских искусств — стихосложению, но и ученого философа (должность коего так и именовалось — ученый философ, ну типа, дрессированный попугай…). А в эти времена и в этом мире сия должность непременно включала в себя знание великих наук — арифметики и геометрии. Остальное было как обычно, как и во всех остальных замках — фехтование, вольтижировка, уход за лошадьми и оружием и тому подобные науки. Но после смерти герцога занятия проводились от случая к случаю. А когда стало известно, кого Владетель избрал новым герцогом, так и вообще прекратились. Во многом из-за того, что часть учителей попросту затребовали расчет и покинули замок. Так что беспокоить Грона было совершенно некому. Но к концу недели он основательно заскучал.

Грон проснулся от крика петуха. Он разлепил глаза и ошалело повел головой. Судя по громкости крика, петух должен был находиться где-то в районе подмышки, ну, в крайнем случае, на расстоянии вытянутой руки. Но, кроме лошадей, поблизости никого не было. Грон блымнул глазами и повернулся на другой бок, собираясь поспать еще, но в этот момент петух завопил снова. Нет, он был не в конюшне, но при такой луженой глотке этой чертовой птицы данным фактом можно и пренебречь, ибо столь громкий крик просачивался сквозь крытую дранкой крышу с минимальными потерями. Грон глухо выругался и сел.

Замок герцога Эзнельмского он покинул почти седмицу назад. Тайком. Не сообщив никому о том, что собирается бежать. Даже Таю и Борнусу. А что еще прикажете делать? Тот Безымянный оказался не одинок в своем стремлении служить Грону.

— Укол, еще укол, блок, опять укол… ноги, ноги где? А корпус? Ты будешь работать или нет?!

Грон, запыхавшись, остановился и отпрыгнул назад, одновременно опуская эспадрон.

— Я работаю, — пробормотал он, задыхаясь.

— Это — не работа, — безжалостно отрезал Батилей, — Это — так, что-то похожее на работу. Деланье вида. Чтоб отвязались! Понятно?

— Да, учитель.

Грон шумно выдохнул и сглотнул. Да… давненько его так не гоняли. Тот вечер в придорожной таверне закончился тем, что он сменил ближайшие планы и направление движения. Фраза Батилея о том, что беглецы должны помогать друг другу, привела Собола в некоторую оторопь, так что Грону не пришлось прилагать никаких усилий, чтобы вызвать на лице этакое глуповато-испуганное выражение. Батилей несколько мгновений внимательно рассматривал его лицо, а затем едва заметно удовлетворенно кивнул и, протянув руку навстречу служанке, уже вернувшейся с кувшином сидра, уверенным жестом принял кувшин и наполнил стаканы.

— Не беспокойтесь, молодой человек, вряд ли кто еще из здесь присутствующих умеет читать по лицам столь же хорошо, как я. А я не собираюсь вас выдавать. — Он сделал короткую паузу, улыбнулся и поднял свой стакан. — Давайте выпьем за встречу.

Грон ухватил свой стакан, мгновение поколебался, раздумывая, пить ли до дна или просто пригубить, а затем решил, что столь сопливая особь, каковой, без сомнения, выглядел он в глазах своего неожиданного собеседника, после подобного заявления непременно должна выпить стакан залпом. Так он и поступил. Батилей вновь едва заметно кивнул. Похоже, этот жест был у него рефлекторным. Существенный недостаток для человека, который, похоже, когда-то обретался в довольно высокопоставленном обществе. В этот момент у стола вновь появилась служанка с тарелкой похлебки из требухи и здоровенным ломтем хлеба с тонкой пластинкой сала на нем.

Грон удивленно воззрился на служанку.

— Но я это не заказывал.

Служанка сверкнула завлекательной улыбкой.

— Это за счет хозяина. Он велел передать, что ему понравилось, как вы держались. — И она шустро отскочила к стойке, напоследок весьма завлекающе подбросив попкой подол юбки.

Грон пару мгновений рассматривал неожиданный подарок, изо всех сил борясь с наполнившей рот слюной (все-таки он очень сильно проголодался), а затем бросил вопросительный взгляд на своего соседа. Тот поощрительно улыбнулся.

— Ешьте, — милостиво разрешил он, — Пург не часто делает какие бы то ни было подарки, но когда делает, то от чистого сердца.

И Грон, отбросив сомнения, торопливо схватил хлеб с салом и вонзил в него крепкие молодые зубы…

— Меня зовут Батилей, — вновь вступил в разговор сосед по столу, когда хлеб с салом занял почетное место в брюхе голодного юноши, а ложка уже начала скрести по дну тарелки.

Грон на мгновение замер, с некоторым усилием протолкнул кусок требухи дальше в пищевод и представился:

— Грон.

— Грон? — несколько удивленно переспросил Батилей.

Грон настороженно кивнул. Он уже в начале их разговора решил назваться Гроном и сейчас с некоторым беспокойством ждал реакции.

— А позволено ли мне будет поинтересоваться, откуда у вас такое странное имя? — мягко и даже вкрадчиво спросил Батилей.

— Из прошлой жизни, — честно ответил Грон. — А что?

— Да так, некоторые ассоциации, — едва заметно улыбнулся Батилей и сменил тему: — Не желаете ли поделиться своими проблемами?

Грон мотнул головой:

— Нет.

— Считаете, что справитесь с ними сами?

— Да. Но не только. Просто в ответ вы можете взвалить на меня свои. А зачем мне чужие проблемы?

Глаза Батилея слегка округлились, а затем он тихо рассмеялся.

— Да вы не по годам мудры, молодой человек. — И он вновь разлил вино по стаканам. — Ну, за знакомство!

На этот раз Грон выпил только половину. Батилей это заметил, но, окинув Грона острым взглядом, ничего говорить не стал.

— И куда направляетесь? — небрежно поинтересовался он.

— В Жадкею. Пока.

— Пока?

Грон пожал плечами:

— Дальше не знаю. Посмотрю. Я не слишком-то разбираюсь в местной географии.

Он не видел в этом признании какой-то опасности. География не была одним из обязательных предметов в местных школах, да и там, где ее все-таки изучали, уровень преподавания был весьма посредственным. Так что признание в собственном невежестве в этой области никак не могло уронить человека, скорее наоборот, излишние знания могли вызвать настороженность.

— И как далеко вы собираетесь бежать?

— До того места, пока не решу, что наконец-то можно остановиться, — спокойно ответил Грон.

Батилей посмотрел на него долгим взглядом, а затем вновь кивнул.

— Да, вы очень интересный молодой человек. Обычно люди в вашем возрасте и положении чувствуют себя менее уверенно.

Грон промолчал и, подняв стакан, сделал глоток вина. Батилей же некоторое время сидел, склонив голову и, похоже, о чем-то напряженно размышляя, а затем вновь упер взгляд в Грона.

— А знаете, Грон, у меня есть к вам деловое предложение. Вы, как я вижу, немного поиздержались, и вам совершенно не помешают деньги. Поэтому, если вы не так уж твердо настроены следовать именно в Жадкею, я готов предоставить вам место своего слуги.

Грон сделал еще глоток и с минуту поизображал задумчивость. Деньги-то у него были, но прицепиться к человеку опытному и неплохо знающему местные условия было очень заманчиво. Познания Собола в части путешествий дальних и в одиночку были по существу никакими.

— А на каких условиях?

— Я думаю, мои условия вас удовлетворят, — тонко усмехнулся Батилей, — я готов платить вам по полсеребряного в неделю. Но это еще не все. Я вижу, что вы обучались, как благородный человек… не спорьте, — прервал он возможные возражения, которые, впрочем, Грон и не собирался делать, — упражнения с мечом особенным образом формируют осанку. Например, у вас хорошо развитое запястье, а правое плечо даже сейчас, когда вы не в стойке и просто сидите, слегка выдвинуто вперед. И ноги вы ставите не косолапо, по-крестьянски, а разбрасывая носки, как человек, овладевший как минимум основами вольтижировки. Но, как мне представляется, ваше обучение не было закончено. Я же известен в некоторых местностях как неплохой учитель фехтования, да и наездник я неплохой. И я готов в счет оплаты давать вам уроки. — Он замолчал, испытующе глядя на Грона.

Тот допил остатки вина и поставил на стол пустой стакан.

— Щедрое предложение, — осторожно ответил он. — И я готов его принять, как только пойму, чем вызвана подобная щедрость.

Батилей несколько мгновений напряженно вглядывался в его лицо, а затем вновь тихонько рассмеялся.

— Да… я не ошибся, вы действительно крайне необычный молодой человек. Считайте, что мое предложение вызвано моим интересом к вашей персоне. Я люблю и умею разгадывать загадки. — Тут его улыбка стала немного грустной. — Именно любовь к загадкам привела меня в эту таверну. Но она же, как и натренированное ею умение их разгадывать, позволили мне до сегодняшнего дня оставаться в живых. А вы — интересная загадка. К тому же, как мне представляется, вы достаточно умны, чтобы понимать, что в вашем положении так или иначе рано или поздно вам необходимо будет обзавестись друзьями. А друзьям все равно придется рассказать хоть что-то из того, что вы пока так боитесь открыть. Я же терпелив и предпочитаю сам распутывать загадки и раскрывать тайны. И потому не буду слишком сильно назойлив. Так почему бы нам не попробовать подружиться?

Грон еще пару мгновений подержал паузу, улыбнулся и кивнул:

— Что ж, пожалуй, на таких условиях я готов… взвалить на себя часть ваших проблем…

Батилей появился в тренировочном зале поздним вечером. Грон давно закончил уборку и правку тренировочных клинков и теперь сидел на низкой скамеечке, прямо под подсвечником, латая один из кожаных тренировочных нагрудников. Когда учитель стремительным шагом вошел в зал, он как раз откусывал дратву.

— Приятно, — усмехнулся Батилей, останавливаясь и стягивая перчатку с левой руки, — когда тебя встречают столь низким поклоном. Хотя и сидя.

Грон неторопливо разогнулся, сплюнул маленький кусочек дратвы, застрявший между зубами, и, поднявшись на ноги, отвесил уже полноценный поклон.

— Так лучше, учитель?

— Несомненно, — серьезно кивнул Батилей и, не выдержав, рассмеялся.

Грон усмехнулся в ответ.

— Кстати, у меня хорошие новости, — заявил Батилей, стягивая перчатку с правой руки.

Грон проснулся оттого, что в доме кто-то был. Причем чужой. А главное, что тот чужак, который находился в доме, изо всех сил старался остаться незамеченным. Грон понял это совершенно точно. А это означало, что в доме — враг.

Он едва заметно приоткрыл глаза и двинул руку к краю покрывала.

Дом они приобрели почти пустым. Из мебели в нем были только кухонный стол, лавка, старое кресло, которым ни Грон, ни Батилей не пользовались, уж больно оно скрипело, и огромная кровать в спальне на втором этаже. Еще был сундук, сейчас уже начавший заполняться кое-какими вещами.

Когда они вселились, Батилей сразу предложил спать вместе, на кровати, но она сильно напоминала супружеское ложе, поэтому Грон отказался. Лавка для него была слишком узкой, сундук — слишком коротким, поэтому после нескольких проб он остановился на варианте — на полу, перед камином, на ворохе старых тряпок, прикрытых потертым покрывалом, обнаружившимся в дальнем чулане. Похоже, когда-то им застилали кровать, но оно обветшало еще при старых хозяевах. Поэтому сейчас Грон лежал перед камином, укрывшись плащом, и, оглядывая большую комнату из-под приоткрытых век, медленно, чтобы находившийся в комнате чужак ничего не заметил, передвигал руку к кинжалу, засунутому под покрывало.

Чужаков в комнате оказалось четверо. Вернее, в тот момент, как они попали в поле зрения Грона, их еще было трое, но затем в приоткрытую дверь проскользнул еще один. Все четверо топтались у порога. Камин уже потух, поэтому фигуры были слабо различимы. По полу сильно тянуло. Похоже, изначально Грон проснулся именно от сквозняка, но почти сразу же включилось тренированное подсознание, мгновенно почуявшее опасность.

Фигуры несколько мгновений оставались на месте, видно привыкая к более густому, чем на улице, сумраку, а затем разделились. Три двинулись вверх по лестнице, на второй этаж, где располагалась спальня, а четвертая направилась в сторону Грона, тускло поблескивая зажатым в руке кинжалом. Для того чтобы зарезать спящего, более длинный клинок и не нужен… Но пальцы Грона уже успели нащупать и крепко обхватить рукоять его собственного кинжала, поэтому он чувствовал себя достаточно уверенно. Теперь предстояло решить — метать ли кинжал либо дождаться, пока враг подойдет поближе, и попытаться просто ударить. Первый вариант позволял раньше предупредить Батилея, но мышцы со сна еще были в истоме, поэтому вероятность неудачи представлялась необоснованно высокой. Причем она заключалась не столько в опасности промахнуться (уж попасть в столь большую мишень он мог, даже если бы метал кинжал ногами), сколько в том, что вследствие закрепощения мышц бросок получится слишком медленным и противник сумеет увернуться. Это могло обернуться тем, что он останется безоружным против вооруженного врага. Возможно, и не одного. Так что Грон принял решение ударить. Трое остальных двигались по лестнице гуськом и осторожно, вдоль перил, стараясь, чтобы ни одна ступенька не скрипнула. Так что время было…

Грон дождался начала замаха, когда рука врага с зажатым в ней кинжалом пошла вверх, и ударил сам. Без замаха. В горло. Выведя локоть так, чтобы одновременно заблокировать непременный удар нападающего. Который он все-таки нанес, хотя уже и мертвым. Вернее, умирающим. Ну да для того, чтобы опустить кинжал из верхнего положения вниз, много сил не нужно… И сразу же после этого Грон заорал:

— Батилей, опасность!

С верхней площадки лестницы послышался приглушенный досадливый вскрик, а затем звук сильного удара ногой в запертую дверь. Но Грон не смотрел вверх. Он лихорадочно елозил рукой по левому боку мертвеца. По лестнице грохотали каблуки одного из троих поднявшихся, мчащегося вниз, чтобы заняться непредвиденной помехой, с которой не удалось справиться по-тихому, и в его руке сверкал обнаженный клинок. Выходить против ангилота с одним кинжалом, учитывая здешний уровень фехтования, было очень неразумным поступком.

Грон едва успел извлечь ангилот мертвеца, как убийца набросился на него. Несколько мгновений Грон отбивал выпады из крайне неудобной позиции, почти согнувшись, но затем ему удалось выпрямиться и почти сразу же, приняв клинок противника на гарду, провести удачный укол. Противник вскрикнул и, отскочив назад, зажал рану на руке. Он оглянулся на лестницу, но там уже никого не было. Дверь в спальню была распахнута, и оттуда доносились звуки схватки — звон клинков, вскрики, рычание и ругань. Воспользовавшись тем, что противник отвлекся, Грон наклонился к трупу первого нападавшего и выдернул из его горла свой кинжал. Схватка со шпагой (вернее, ангилотом) и дагой здесь пока была еще не очень распространена, но уже применялась. Тем более что он и не собирался пользоваться кинжалом как классической дагой.

— Я вырежу тебе печень, щенок, — злобно прошипел противник, вновь бросаясь вперед, однако в его голосе слышались нотки разочарования. Похоже, он рассчитывал на помощь.

Грон молча принял его клинок на лезвие и некоторое время фехтовал, ожидая, пока рана на руке заставит противника вновь разорвать дистанцию. Он бы на его месте уже давно перехватил ангилот в левую руку, но тот, похоже, не владел левой рукой, поэтому ему приходилось драться, используя уже раненую правую. Отчего он должен был быстро устать. Наконец противник нанес особенно сильный удар и качнулся назад, собираясь отпрыгнуть подальше. Грон ждал именно этого момента. Короткий замах, бросок… и противник опрокинулся на пол, сверкая в полосе лунного света рукояткой кинжала, торчащей из глазницы. Грон прыгнул вперед, подхватил кинжал, столь славно послуживший ему уже дважды за эту ночь, и, прихрамывая, устремился вверх по лестнице, стараясь, чтобы старые ступеньки не заскрипели. Внезапность всегда дает огромное преимущество в любой схватке. Тем более ему с его ногой.

Когда он приблизился к двери спальни, там внезапно прекратила звенеть сталь. Видимо, Батилей оказался для убийц слишком крепким орешком и те тоже решили немного передохнуть. Их соратнику внизу это принесло большие проблемы. Похоже, и с ними дело вскоре будет обстоять таким же образом. Хотя, пожалуй, Батилей вполне мог обойтись без помощи Грона. Но врываться в спальню сейчас, когда его появление не маскировал шум схватки, было явно рановато. Грон замер у косяка. И тут из спальни послышался голос Батилея:

— Кто вы и почему хотите убить меня?

В ответ послышался короткий смешок.

— А то ты не знаешь?

— Значит, новый герцог Садерай все никак не успокоится? — В голосе Батилея слышалась насмешка.

— Он не может. — На этот раз голос был другой. — Владетель поставил условием его возвышения найти и убить всех, кто сумел сбежать из вашего замка. Таковых оказалось одиннадцать человек. Ты, пятеро тех, кто бежал вместе с тобой, и еще двое стражников, один конюх и столяр со своей пятилетней дочерью.

— И сколько из них еще живы?

— Я думаю, только ты один. Да и то — все еще.

— Ах ты…

И в спальне вновь зазвенела сталь. Грон досадливо поморщился. Батилея поймали на распространенную уловку — задеть за больное и вывести из себя. И таким больным для него оказалась тревога за судьбу Пурга. Вот ТЕПЕРЬ ему точно требовалась помощь. Грон глубоко вдохнул и качнулся вперед, поудобнее перехватывая кинжал. Бросать его он собирался только в самом крайнем случае, поскольку вероятность того, что в столь подвижной схватке, как фехтование на ангилотах, при промахе он может задеть Батилея, была неоправданно высока.

Кинжал не потребовался. Свирепая атака Батилея вывела его из угла, где он вполне успешно оборонялся, почти на самую середину комнаты, и убийцы сейчас как раз пытались воспользоваться этой его ошибкой. Один из них медленно смещался в сторону двери, выманивая на себя Батилея, так что от Грона до него оказалось всего около трех шагов, а второй, хищно оскалясь, заходил сбоку. Поэтому Грон просто с ходу сделал дальний выпад, вгоняя лезвие ангилота под левую лопатку, отчего ночной налетчик захрипел и завалился на пол. Батилей же мгновенно развернулся к последнему противнику и, направив на него шпагу, требовательно спросил:

— Почему ты так уверен, что я — последний?

Налетчик, мгновенно растерявший весь свой гонор, испуганно отшатнулся.

— Я не уверен, господин, совсем не уверен. На самом деле в живых осталось двое. Вы и капитан замковой стражи. Но его тоже отыскали. Он — хозяин таверны на Жадкейском тракте. Половина наших остались, чтобы расправиться с ним, а мы поехали сюда.

— Откуда вы узнали о нас?

— Я не знаю, это все Ирг. — Он мотнул головой в сторону трупа. — Это он нас нанял. Я всего лишь наемник, зарабатываю себе на хлеб.

Грон зло осклабился. Сколько раз в истории всех миров еще будут звучать эти слова: «Я всего лишь выполнял приказ»! Но ты же человек, а не Безымянный. Изволь отвечать за свои поступки, чьими бы приказами они ни диктовались.

— Что ж, — усмехнулся Батилей, — сам видишь, у меня нет времени с тобой рассусоливать. Прощай.

Наемник, как видно, не рассудком, а какой-то глубинной, животной верой надеявшийся хоть как-то вывернуться, осознал, что эта надежда тщетна, и, зло ощерившись, прыгнул вперед. Но в одиночку он был Батилею совершенно не соперник. Так что спустя пару мгновений все было кончено. Батилей наклонился и, отмахнув клинком солидный кусок плаща наемника, вытер свой ангилот.

— Собирайся, — глухо приказал он Грону, — выезжаем немедленно.

Грон отрицательно качнул головой.

— Нет.

Батилей вскинул голову и изумленно воззрился на него.

— Что?

— У нас много дел, — мягко пояснил Грон, — надо избавиться от тел, обратить в деньги вещи убитых, разобраться с лошадьми, на которых они приехали, подготовить отъезд.

— Но Пург…

— Либо жив, либо мертв. Я думаю, что жив и даже уже едет сюда, нахлестывая коня, чтобы успеть нас предупредить. Поэтому к его приезду мы должны быть готовы тронуться в путь.

Батилей несколько мгновений напряженно размышлял над словами Грона, а затем задумчиво покачал головой.

— Да… ты очень необычный молодой человек.

Грон согласно кивнул:

— Да, необычный, но не такой уж молодой. Я расскажу тебе. Позже. А сейчас давай займемся неотложными делами.

Тела они сложили в сарае. А следующей ночью Грон загрузил их на пару лошадей и, довезя до излучины реки, милях в двух ниже Кадигула, просто сбросил в воду, привязав к ногам по тяжелому камню. Рано или поздно они всплывут, но хотелось надеяться, что к тому моменту их с Батилеем уже и след простынет и им не придется отвечать на вопросы графского коронера о том, что это за люди, а также как и, главное, с какой целью оказались в их доме. Информация о том, что Батилея ищет один из Владетелей, могла им изрядно навредить… Лошади убийц обнаружились привязанными к кустам в сотне шагов от усадьбы. Из собранного оружия решено было оставить два ангилота и один кинжал, выглядевшие вполне прилично, а остальное продать. Пропоротые и испачканные в крови плащи и камзолы Грон выстирал и повесил сушиться там же, в сарае, где сложили тела. После того как они высохли, он отнес их в штопку, собираясь потом загнать какому-нибудь уличному торговцу. Впрочем, на том, которого он ухайдакал первым, были такие обноски, что их вряд ли кто взял бы, кроме старьевщика. А вот за камзол и плащ главаря можно было оторвать солидный куш. Вернее, за камзол. Плащ Грон решил оставить себе.

Пока Грон хлопотал по, так сказать, хозяйству, Батилей все это время занимался чрезвычайно сложными расчетами по поводу того, сколько денег он должен отдать мастре Ганелою, если расплатится за кредит сейчас, а не в конце года. По его расчетам вышло, что где-то сто двадцать один толар. Саму усадьбу, учитывая спешку, вряд ли удастся сбыть дороже, чем за сто толаров, да и это будет большой удачей. Либо, если не удастся продать, просто передать на нее права мастре Ганелою. Но это обошлось бы еще дешевле… У них на двоих оставалось где-то толаров шесть. В кошелях у налетчиков оказалось аж пять толаров на четверых и еще где-то на два толара серебром и медью. Не хватало еще восьми толаров, но Батилей надеялся, что Пург приедет не пустым. Вариант, что Пург не приедет, он не рассматривал. По всему выходило, что особо жировать им в ближайшее время не придется. Слава Владетелю, с лошадьми вопрос решился сам собой. Двух их коней и четверых коней налетчиков было вполне достаточно для долгого путешествия трех человек.

Пург появился на четвертый день, поздним вечером. Грон как раз проводил инспекцию их инвентаря, ломая голову по поводу того, как за это барахло выручить еще хотя бы пару-тройку толаров. Если за шесть кожаных нагрудников еще можно было попытаться получить где-то около толара, то тренировочные клинки, сделанные из грубого металла, точно пошли бы по цене металлолома. Конечно, существовала возможность вообще не расплачиваться за кредит, но по зрелому размышлению Батилей ее отверг. Обострять отношения с банкирами не стоило — во все времена это выходит боком. Пург въехал во двор на запаленной лошади, держа ангилот в руке и шаря вокруг сузившимися глазами.

— Где Батилей? — хрипло выдохнул он.

Грон молча кивнул в сторону дома. Пург сплюнул, тяжело слез с лошади, покосился на Грона, продолжавшего старательно натирать жиром нагрудники, и нехотя сунул ангилот в ножны. После чего привязал поводья к столбу коновязи и вошел в дом.

Батилей выглянул из дома только спустя двадцать минут.

— Грон, ужин готов.

Сразу после налета они в целях экономии перешли на домашнюю готовку. Грон аккуратно сложил приведенные в максимально блестящее состояние нагрудники, отнес их в зал и вошел в дом.

Батилей и Пург уже сидели за столом, а перед ними стоял котелок с горячей кашей с салом. Когда Грон вошел, Пург оторвался от своей миски и посмотрел на него долгим взглядом.

— Значит, говоришь, он прикончил троих… — задумчиво произнес он, когда Грон уселся на лавку и бухнул себе в миску черпак каши.

— Я же тебе говорю, он очень необычный молодой человек, — усмехнулся Батилей.

— Мне просто повезло, — скромно отозвался Грон. — Первого я застал врасплох, второго мне удалось подранить прежде, чем он стал воспринимать меня всерьез, а третьего я подколол сзади.

Но на Пурга его объяснения не произвели особого впечатления, он только качнул головой и вновь склонился над миской. Как опытный воин, он понимал, что везение чаще всего дело рук самого человека.

Выехать решили через день. Надо было еще дораспродать остатки имущества, которое они не собирались брать с собой, продать лошадь Пурга, поскольку он изрядно ее загнал, и нанести визит вежливости графу. Ну и, конечно, расплатиться с мастре Ганелоем.

Найти покупателя на дом так и не удалось. Возможно, во многом из-за того, что времени было маловато. Так что одной из основных задач на встрече с мастре Ганелоем являлась необходимость убедить его принять дом в обеспечение основной части долга. К мастре направились первым делом и втроем. Причем Пург, пробормотав, что знает, как Батилей ведет дела, явно собирался выступить в качестве основного переговорщика.

Мастре принял их в своей ссудной лавке. Вежливо поздоровавшись с Батилеем, он ласково кивнул Грону и настороженно покосился в сторону Пурга.

— Позвольте вам представить, мастре, мой старый друг — Пург, — учтиво представил банкиру незнакомца Батилей.

— Весьма рад, — все с той же привычной любезностью наклонил голову мастре Ганелой. — Друзья господина Батилея — мои друзья. — И вновь развернулся к Батилею: — Что привело вас в мою лавку, мой друг? Вам нужен еще один кредит?

— Нет, мастре, — отрицательно качнул головой Батилей, — наоборот, я собираюсь рассчитаться за взятый. Дело в том, что мой друг, — он коротко качнул головой в сторону Пурга, — принес мне известия, которые понуждают меня срочно тронуться в путь. Поэтому я должен покинуть ваш гостеприимный город.

— Хм… — Мастре Ганелой наморщил лоб. — Весьма прискорбно, господин Батилей. Мы все успели проникнуться к вам весьма и весьма дружескими чувствами, — начал он, вполне возможно, что и искреннюю, но несомненно ритуальную фразу. — Ну да неисповедимы пути, которыми ведет нас Владетель. Да пошлет он вам удачу на вашем пути. Вы принесли деньги?

— Часть. А еще документы на дом. Я надеюсь, что вы примете его в обеспечение большей части моего долга.

— Ваш дом… — мастре задумчиво пожевал губами, — не думаю, что он стоит так уж много. Насколько мне помнится, в свое время господин Жкан, продавший его вам, выкупил его у городской казны, которой он отошел после смерти от мора его прежних хозяев, всего за пятьдесят два толара.

— За сколько?! — изумленно вытаращил глаза Батилей.

Пург помрачнел. Они рассчитывали минимум на восемьдесят толаров. Батилей растерянно оглянулся на Пурга и Грона. Вперед выступил Пург.

— Мастре, с того момента прошло довольно много времени. И, насколько я знаю, моему другу дом обошелся в сто восемь толаров. Так что, я думаю, мы могли бы рассчитывать получить за дом пусть не такую же, но сравнимую сумму, а не более чем вполовину меньше.

— Ну почему же вполовину? — грустно отозвался мастре Ганелой. — Ведь мне придется вновь продать его, причем, скорее всего, опять господину Жкану. Мне самому он совершенно не нужен. А тот вряд ли согласится вновь заплатить за него такую же сумму. Ведь дом еще больше обветшал. К тому же я должен поиметь и свой интерес.

От подобной наглости банкира Батилей аж задохнулся, а Пург угрожающе положил руку на эфес своего ангилота. В ответ двое охранников, стоявших по обеим бокам банкира, тоже положили ладони на рукояти своих дубин, а в проеме открытых дверей в глубине дома замаячили еще четверо.

— Но… — дрожа от возмущения, начал Батилей, однако его прервал негромкий голос Грона.

— А позволено ли мне будет узнать, мастре, какую цену за дом вы сами считаете справедливой? — мягко вступил он в беседу.

Мастре окинул его румяное юное лицо ласковым взглядом, в котором, однако, промелькнуло пренебрежение. Он совершенно не воспринимал всерьез этого весьма молодого человека, с которым Батилей носился как с собственным сыном. Во всяком случае, такие о них ходили слухи. Юноши, пользующиеся повышенным вниманием взрослых, обычно или издерганны, или избалованны, что делает из них людей весьма и весьма посредственных деловых способностей. Он еще не подозревал, насколько ошибается.

— Ну, я думаю, сорок толаров будет весьма справедливой ценой.

Грон весьма демонстративным жестом извлек из-за пояса небольшой кусочек пергамента и что-то старательно, высунув язык, записал на нем свинцовой палочкой.

— Ага, понятно, а сколько, вы сказали, заплатил за него господин Жкан?

— Пятьдесят два толара.

— …десят два, — пробормотал Грон, старательно выводя и эту цифру. Потом задумался, почесал лоб свинцовой палочкой, отчего на нем появилась серая полоска, и записал еще одну цифру, пробормотав ее себе под нос: — Девяносто два, — а затем поднял взгляд на мастре, постаравшись придать выражению своих глаз максимум наивности. — Скажите, а сколько мы вам должны всего?

Мастре Ганелой, которому все это уже начало надоедать, придвинул к себе местный вариант калькулятора (этот мир уже дожил до чего-то вроде конторских счетов, только более массивных, стоящих на полу, и с меньшим числом проволок), пощелкал костяшками и выдал результат:

— Сто пятьдесят толаров.

— Сколько?! — не выдержал Батилей и, не обращая внимания на попытки Пурга удержать его, с горячностью продолжил: — Да это же форменный грабеж! Я знал, что банкиры жадные акулы, но такого…

— Не сходится! — чуть возвысив голос, чтобы прервать выступление Батилея, способного испортить все дело, заявил Грон.

Человека, с которым собираешься договориться, нельзя оскорблять. У оскорбленного человека иначе работают мозги. В ослеплении он не способен увидеть никаких разумных и обоюдовыгодных выходов из ситуации.

Батилей запнулся и развернулся в сторону Грона. Как и все остальные. Грон пояснил:

— Всего у нас девятнадцать толаров, — (так оно и было, учитывая деньги, что привез Пург, но они пока не продали одежду налетчиков, лошадь Пурга, тренировочное снаряжение и еще кое-что по мелочи). — Прибавить сорок толаров за дом. Получается пятьдесят девять. Еще не хватает девяносто одного толара. — Грон огорченно развел руками.

Все воззрились на него с немалым изумлением. Грон несколько мгновений не понимал, чем оно вызвано, а затем выругался про себя. Ну конечно, он не только показал глубокое знание столь мало здесь распространенной науки под названием арифметика, но еще продемонстрировал такую скорость счета, какой, по здешним меркам, обладал дай бог один из миллиона. С такой скоростью счета он может выступать на местных рынках и брать за это деньги.

— А вы не думали сменить хозяина, молодой человек? — внезапно раздался голос мастре Ганелоя. Банкир развернулся к Батилею. — Если вы уступите мне своего слугу, я готов скостить вам десять толаров, господин Батилей.

Тот едва успел открыть рот, чтобы ответить крайне грубо и высокомерно, как Грон, просияв всем лицом, как будто его только что осенило, поспешно заговорил:

— А я понял, я понял… не волнуйтесь, мастре, я знаю, как мы отдадим вам долг.

И все вновь воззрились на юношу, каковым им казался Грон.

— Девятнадцать толаров нам самим еще пригодятся, — начал перечислять Грон, — да еще и мало будет. Так что лучше пойти и продать дом сразу господину Жкану. Уж не меньше сорока мы за него выручим, правда ведь? А на всю сумму нашего долга вы оформите нам длительный кредит.

— Кредит? — восторженно всплеснул руками мастре Ганелой. — Надо же! И на сколько вы хотите получить кредит, молодой человек?

— Ну… — Грон задумчиво покосился на Батилея и Пурга, недоуменно пялящихся на него, — мне кажется, мы не сможем вернуться в Кадигул довольно долго. Лет пять, а то и шесть. Короче, для надежности надо оформить лет на десять, — с уверенным видом заявил он.

Мастре Ганелой аж глаза вытаращил. Такой наглости он не ожидал.

— Понимаете, молодой человек, — вкрадчиво начал он, — для того чтобы получить кредит, мне нужно…

— Поручительство, — важно кивнул Грон, — я знаю. — И, с победным видом оглянувшись на совершенно изумленного Батилея, деловито спросил: — Поручительство графа Кадигула вас устроит? Мы как раз сегодня вечером собираемся к нему на аудиенцию, так что я не сомневаюсь, что господин Батилей сможет решить там все необходимые вопросы.

В помещении ссудной лавки повисла настороженная тишина. Батилей, Пург и мастре дружно пялились на Грона. Затем их взгляды сползли с наивно-довольной физиономии юноши и скрестились. Некоторое время все молчали, затем на лице мастре Ганелоя расцвела слащавая улыбка.

— Вы собираетесь на аудиенцию к графу? — самым любезным тоном поинтересовался он.

— Да, мы приглашены к шести часам пополудни, — так же любезно ответил Батилей, не слишком понявший, что такое творит Грон, но решивший довериться этому «необычному молодому человеку». Тем более что кое-какой результат его действий уже был налицо. Ганелой явно демонстрировал готовность к дальнейшему обсуждению.

Мастре пожевал губами.

— Я думаю, — начал он, натянув на лицо свою самую ласковую улыбку, — обременять графа нашими личными делами не слишком хорошая идея.

«Ну еще бы», — усмехнулся про себя Грон. Ни один олигарх, пусть даже местного разлива, не горит желанием вступить в финансовые отношения с политической властью. Особенно когда вследствие сословного устроения общества еще и находится на официально куда более низкой ступени социальной лестницы, чем эта самая власть. Ибо эта власть не раз демонстрировала весьма вольное отношение к собственным обязательствам, посылая вместо денег — солдат с заявлениями типа: «Я должен тебе сорок тысяч? Дай мне еще шестьдесят, и я буду должен тебе сто. Отличная круглая цифра». Но теперь пора бьшо продемонстрировать свою истинную сущность. Грон убрал с лица глуповато-восторженное выражение и деловито осведомился:

— Хорошо, каковы ваши предложения?

Пург невольно вздрогнул от его столь мгновенного перевоплощения, на губах Батилея появилась легкая усмешка, а мастре Ганелой окинул Грона долгим взглядом и, качнув головой, вновь произнес:

— Может, все-таки задумаетесь о смене… — он покосился на Батилея и переиначил фразу, — рода деятельности? Должен вам сказать, в банковском деле перед вами, несомненно, откроются блестящие перспективы.

— Нет, но спасибо за ваши слова, — мягко отозвался Грон. — Тем больше у нас причин договориться. Мало ли как нас в дальнейшем может столкнуть судьба, и я бы не хотел, чтобы глупые обиды развели нас в разные стороны.

Мастре вновь покачал головой, повернулся к Батилею и произнес:

— Хорошо, я готов дать задом восемьдесят толаров.

— Сто, — тут же жестко произнес Грон.

Мастре поморщился.

— Молодой человек… — поучающе начал он.

— Вы сомневаетесь, что мы сможем договориться с графом? — картинно-удивленно воззрился на него Грон. — Тем более что я собираюсь непременно зайти попрощаться с его сиятельством Баргионом ад Кадигулом. — Он покачал головой. — Как мне представляется, мы сможем договориться даже о кредите в двести толаров, — убежденно заявил Грон.

Мастре снова пожевал губами.

— Ну хорошо… пусть сто. Но до ста пятидесяти толаров вам все равно не хватает…

— До ста двадцати одного, — мягко поправил его Грон. — Мы ведь пользовались кредитом всего чуть более седмицы.

— Я и так пошел вам навстречу, — раздраженно заговорил мастре, — ведь договор был заключен на сто шестьдесят тол…

— На год, — уточнил Грон и, разведя руками, со вздохом заметил: — Увы, вариантов всего два — либо вы соглашаетесь с тем, что мы отдаем вам сто двадцать один толар, из них в зачет ста толаров идет дом, либо мы договариваемся с графом о кредите. Других вариантов нет, — выделил он интонацией последнюю фразу.

— Знаете что, молодой человек, — раздраженно вскинулся мастре Ганелой, — я не люблю, когда меня пытаются…

— Мастре, — прервал его Грон, придав голосу крайне примирительный тон, — ну зачем вы так? Мы же действительно хотим договориться на взаимовыгодных условиях. Я же все подсчитал. Это действительно честная сделка. Мы же не пытаемся заставить вас согласиться на, скажем, сто десять толаров. Или вообще простить нам долг. Вот посмотрите… — Он шагнул вперед и защелкал костяшками счетов. — Вот основная сумма долга. Вот проценты, которые набежали за это время. Нам самим дом стоил сто восемь толаров. Мы согласны засчитать его как сто. Восемь толаров — премия за срочность и компенсация возможных рисков. Получается сто двадцать один толар. Мы же не пытаемся подогнать сумму к той, что у нас есть, и нам еще надо где-то найти два толара. Все честно.

Мастре некоторое время смотрел на выстроившиеся перед его лицом костяшки счетов, а затем перевел взгляд на Грона.

— А вы очень необычный молодой человек, должен заметить, — задумчиво произнес он.

— Знали бы вы, как часто мне это говорят, — со вздохом отозвался Грон, но затем вновь упер в мастре Ганелоя требовательный взгляд. — Ну и как, что вы решите, мастре?

Мастре Ганелой покачал головой.

— Пожалуй, для меня будет лучше, если я соглашусь с вашими доводами. А то я не знаю, с чем окажусь, если дам вам повод поупражняться в красноречии перед графом Кадигула…

— Да уж… история, — задумчиво протянул Пург, лежа на спине и жуя травинку, — а мы-то с тобой считали, что страшнее, чем у нас, ничего и быть не может, — повернулся он к Батилею, который сидел у костра, сосредоточенно глядя на огонь. Костер уже почти потух. Не дождавшись реакции, Пург снова повернулся к Грону и спросил: — И сколько же тебе по-настоящему лет?

— Знать бы еще, как считать, — усмехнулся Грон. — Если просто складывать те, что прожил именно я, а не мои тела вместе взятые, то уже больше ста тридцати.

Пург присвистнул.

— А по виду не скажешь, — хмыкнул он.

— Ты не знаешь, как можно убить Владетеля? — внезапно спросил Батилей.

Грон и Пург развернулись к нему. Батилей смотрел на Грона горящим взглядом. Грон молча качнул головой, а Пург вздохнул:

— Ну что ты все никак не успокоишься?

— Он убил мою семью! — зло бросил Батилей.

— Да это когда было-то, — отозвался Пург, — знаешь, скольких он после того уже убил, и ничего. Люди живут и радуются. И ты радуйся.

— Я попробовал, не получилось, — зло отозвался Батилей.

— Так не там пробовал, — лениво ответил ему Пург.

Судя по его реакции, такие перепалки у них с Батилеем случались довольно часто и порядком ему надоели. — Ты же все опять наверх, в дворяне лезешь. И слушать не желаешь умных людей. Нет нам туда дороги теперь. Нет. Внизу жить лучше, среди простолюдинов.

— Никогда! — вскинулся Батилей. — Никогда я не соглашусь с тем, что древний род ад Садерай пресекся раз и навсегда.

Пург только вздохнул. Видно, все аргументы были озвучены уже не раз и каждый раз гневно отвергнуты. Так чего воздух зря сотрясать? Тем более что восток уже алел, а они еще и не ложились…

— Эй, ты, сопляк, а ну поди сюда.

Грон приподнял пальцем шляпу и посмотрел, кто это обращается к нему так неуважительно. То, что обращаются именно к нему, было совершенно неоспоримо. Во-первых, самый молодой после него член оноты был старше его — в нынешнем теле — на восемь лет, и, во-вторых, на дворе казармы он сейчас околачивался в полном одиночестве.

В проеме ворот маячили трое всадников. Все трое были в потертых кожаных колетах, добротных, но явно знавших лучшие времена, и очень неплохо вооружены. Ангилот у пояса болтался только у одного, но кроме него к его седлу был приторочен прямо-таки роскошный двуручный боевой топор. За спинами двух других болтались замотанные в тряпки гуры, массивные двуручные мечи, формой клинка и изгибом лезвия смахивающие на японские нодачи. На двух подменных лошадях были навьючены объемистые мешки, в которых явно угадывались тяжелые доспехи. Грон довольно улыбнулся. Если уж в их оноту, как здесь именовались команды наемников, стягиваются гризли (так назывались бойцы, владеющие двуручным оружием, несомненно самая элита пешей рукопашной схватки), значит, дело действительно пошло.

В Агбер-порт, столицу королевства Агбер, они прибыли неделю назад…

Сразу после того как барон Экарт представил им графа Эгерита, все трое обнажили голову и отвесили графу самый учтивый поклон.

— Рады засвидетельствовать вам свое почтение, — озвучил требуемую форму вежливости Грон.

Граф в ответ лишь тяжело махнул рукой и закашлялся. На его губах выступила кровь. Грон вскинул тревожный взгляд на барона. Экарт улыбнулся.

— Не беспокойтесь, господа, ваши усилия не пропали даром. Пока вы сходите за своими лошадьми, мы справимся со всеми своими затруднениями.

Намек был более чем прозрачным, поэтому Грон, не говоря ни слова, еще раз поклонился графу, развернулся и двинулся к месту, где они привязали коней. Батилей и Пург последовали за ним.

Когда они отошли на несколько десятков шагов, Пург не выдержал.

— Как думаете, кто из них жемчужник?

— Наверное, третий. Ну которого барон не представил, — отозвался Батилей.

— Я тоже так думаю, — согласился Пург. — Уж очень неуклюже тот ангилотом махал.

— Сам барон, — коротко бросил Грон.

— Барон? Но…

— А третьего взяли только для того, чтобы все думали на него, — пояснил Грон. — Либо он просто какой-нибудь писец. Что, впрочем, все равно не исключает, что его задействовали еще и как прикрытие.

Пург и Батилей задумались.

— Может быть… — задумчиво произнес Батилей десяток шагов спустя. — Хитро придумано.

Когда они вернулись к месту схватки, все трое уже были на ногах. И вполне в порядке. Правда, граф время от времени, морщась, потирал грудь, а третий их спутник использовал левую руку с крайней осторожностью. Ну а лоб барона сверкал более светлой полосой. Как будто его не так давно вытерли рукавом или чистой тряпкой. Что полностью подтверждало предположение Грона. Ну какие еще были причины для того, чтобы уже после окончания схватки барону так сильно вспотеть?

— Господа, — обратился к ним барон, — я, конечно, понимаю, что это будет некоторой наглостью с нашей стороны, но вы видите, что эскорт графа практически уничтожен. А я и… наш спутник никак не сможем обеспечить графу во время его путешествия до Агбер-порта требуемый уровень безопасности. Могу ли я рассчитывать на ваши клинки?

— Несомненно, барон, — вежливо склонил голову Грон. — Мы как раз направлялись в Шесть королевств с желанием предложить свои клинки какому-нибудь из монархов.

— Так вы наемники? — задал скорее ритуальный, чем по-настоящему необходимый вопрос барон.

— Намеревались стать таковыми, — нейтрально ответил Грон.

Барон бросил взгляд на Пурга и Батилея, сидящих в седлах и не вступающих в разговор, и на его лице отразилась напряженная работа мысли. Трое мужчин, из которых один очень юн, а двое — весьма опытные воины. Но переговоры ведет именно юноша. И решения, судя по всему, принимает тоже он. Возможно, какой-то из властителей инкогнито отправил своего наследника поднабраться ума-разума в сопровождении пары старых рубак? Не исключено.

— В таком случае, господа, я готов предложить вам наем.

Грон молча поклонился, даже не покосившись в сторону Пурга и Батилея. Пожалуй, хорошо будет до поры до времени поддерживать у барона идею насчет наследника.

— Я нанимаю вас, дабы вы сопроводили графа Эгерита в столицу его суверена — короля Агбера. В случае благополучного прибытия графа в Агбер я гарантирую выплату тридцати толаров каждому из вас.

Грон вновь поклонился. Несколько мгновений над поляной висела тишина, взгляд барона из торжественно-высокомерного сделался удивленным, а затем послышался холодный голос графа:

— Вы что, отказываетесь? По-моему, это более чем щедрая плата.

— Несомненно, граф, — вновь склонил голову в вежливом поклоне Грон. — Но у нас были несколько другие планы. Мы не отказываемся сопровождать вас, причем даже не просим за это платы, но вынуждены ограничить протяженность нашего совместного пути только тем отрезком, который не потребует от нас изменения собственных планов.

Граф и барон удивленно переглянулись. Наемники отказываются не только от найма, что ответ Грона в общем-то объяснял, но и от оплаты? А это уже было неслыханно! Мысли барона, похоже, получили серьезное подтверждение.

— А позволено ли мне будет узнать, каковы эти ваши планы? — с некоторой вкрадчивой осторожностью спросил барон.

— Нашими ближайшими планами является получение патента онотьера, — невозмутимо заявил Грон, моля бога о том, чтобы Пург и Батилей не вытаращили глаза при этом известии. Решение не просто вступить в команду наемников, а попытаться организовать свою собственную возникло у него в последний момент.

Пару секунд над поляной висела этакая оторопелая тишина, а затем граф разомкнул губы:

— И как долго вы сможете нас сопровождать?

— Я думаю, около седмицы, — отозвался Грон, — возможно, чуть дольше. До того момента как проедем Загулем, мы вас не оставим. Я обещаю.

Граф и барон снова переглянулись. Это было почти две трети пути до Агбера, причем самый опасный отрезок. Загулем же граничил с Агбером, а на дорогах Агбера графу вряд ли будет что-либо угрожать. Если исходить из предложенной цены, Грон только что отказался от двадцати пяти толаров на каждого.

— Господа, я вижу перед собой благородных людей, — с ноткой торжественности в голосе заговорил граф, — которые пришли на помощь не тогда, когда она была оплачена, а абсолютно бескорыстно и в тот момент, когда она была необходима. И сейчас вы опять продемонстрировали готовность так же абсолютно бескорыстно помочь нам преодолеть самую опасную часть пути. Я не знаю, какие у вас основания рассчитывать на получение патента онотьера где бы то ни было, наверное, они достаточно веские, но я готов обещать вам, что, если вы согласитесь на наше предложение, я употреблю все свое влияние при дворе, чтобы вы получили таковой от короля Агбера.

Грон оглянулся на своих попутчиков. Пург и Батилей с каменными лицами сидели на лошадях, но Грон представил, какие усилия им приходится прилагать, чтобы оставить на месте свои нижние челюсти, и решил смилостивиться.

— Вне всякого сомнения, слово столь влиятельного и благородного слуги своего суверена, каким являетесь вы, граф Эгерит, не может не внушать нам уверенность в благополучном исходе вашего ходатайства. Поэтому мы с благодарностью принимаем ваше предложение. Можете располагать нами.

После этого на поляне закипела работа. Пока они втроем сноровисто обыскали трупы насинцев, каковые труды оказались вознаграждены почти десятью толарами разной монетой, граф со спутниками упаковали свои вещи и сложили на окраине поляны тела погибших соратников. Когда все уже сидели в седлах, граф окинул место схватки грустным взглядом.

— Как жаль, что наши доблестные спутники так и останутся непогребенными, — печально произнес он.

Барон обнажил голову, но спустя пару мгновений уже нахлобучил шляпу обратно и приказал Грону:

— Выделите одного в головной патруль.

Грон повернулся и кивнул Пургу. Тот дал шенкеля коню и, объехав их куцую кавалькаду, двинулся вперед шагах в двадцати от головы колонны.

В тот вечер они отъехали от места боя всего лишь на пару миль в глубь леса и заложили бивуак. Грон, Пург и Батилей не слишком хорошо отдохнули прошлой ночью, а у графа со спутниками вьщался довольно-таки хлопотный вечер. Так что глаза слипались у всех.

Когда все наскоро перекусили всухомятку, барон повернулся к Грону.

— Думаю, костер раскладывать не будем. Слишком опасно. На место схватки может наткнуться патрульный разъезд, и тогда они начнут нас разыскивать. А вот выставить часового необходимо. Я буду дежурить первым, а господина графа и господина Ожоле на эту ночь мы освободим от караула. Им еще надо оправиться от ран. Остальную очередность смен установите сами.

— Слушаюсь, господин барон, — отозвался Грон и после паузы предложил: — Может быть, и вас тоже освободим? Вам в схватке изрядно досталось, мы видели, да и после нее… — Он оборвал фразу.

Барон подобрался и упер в Грона напряженный взгляд. Но в глазах Грона не читалось никакой двусмысленной усмешки, только сочувствие и забота.

— Нет, я в порядке, — наконец отозвался барон.

Грон еще раз кивнул и, повернувшись к своим, приказал:

— Я дежурю после барона, потом бужу Батилея. Пург — последний.

Барон разбудил его через два часа. Он подошел к попоне, на которой лежал Грон, и, опустившись на колено, какое-то время молча рассматривал его лицо. Грон, проснувшийся, едва только барон подошел к нему, лежал с закрытыми глазами, мерно дыша. Наконец барон протянул руку и осторожно коснулся его плеча.

— Грон, — тихо позвал он.

Грон открыл глаза и повернул голову.

— Сейчас встаю.

Барон кивнул и, поднявшись, сделал шаг назад. Грон растер ладонью лицо и, помогая себе руками, поднялся на ноги.

— Где вы повредили ногу? — внезапно спросил барон.

— На охоте, — спокойно ответил Грон.

Барон снова кивнул и направился к своей попоне.

Путь до Загулема занял неделю. Как выяснилось, барон неплохо знал местность, так что они довольно быстро добрались до проселка, который вывел их к торговому тракту, связывающему Насию с Шалубом. Им, похоже, насинцы еще не занялись, поэтому на тракте было относительно спокойно. Никаких стражников или солдат. Только патрули ополченцев с ржавыми копьями на околицах деревень, провожающие их ленивыми взглядами. Похоже, старосты просто исполнили строгое указание, поступившее из столицы, не слишком озаботясь его эффективностью. Впрочем, в самом Загулеме все обстояло с точностью до наоборот.

На патруль они наткнулись еще за пару миль до Загулема. Грон, в свой черед ехавший в головном дозоре, заметил шестерых всадников, едва лишь перевалил гребень небольшой горки. Он натянул поводья, останавливая коня, но не делая никаких жестов и даже не оглядываясь. Только снял шляпу. Он еще на второй день их совместного путешествия предложил отказаться от каких бы то ни было сигналов, требующих для своей подачи действий, ясно показывающих, что одинокий всадник кому-то подает условный знак. Поэтому было решено, что простая остановка дозорного будет означать обязательность таковой для остальных, снятый головной убор — что есть необходимость и, главное, возможность спрятаться. То есть расстояние до замеченной опасности и условия видимости позволяют это сделать. Ну а что делать, если дозорный разворачивается и начинает удирать во все лопатки, никому объяснять не требовалось.

Заметив Грона, всадники пришпорили коней. Спустя полминуты Грон оказался окружен.

— Кто таков? — грубо спросил крупный детина, остановивший коня прямо перед Гроном. На его шляпе тускло поблескивала уже знакомая насинская кокарда.

— Иаках Новрон, писец, — учтиво наклонив голову, сообщил Грон, изо все сил стараясь соответствовать образу писца, который сложился у него в голове. Пока насинцы приближались, он успел продумать, в каком ключе строить беседу.

— Грамотный, значит? — Детина осклабился. — У купца служишь?

— Не у купца, уважаемый мастре, — подпустив в голос нотку испуга, забормотал Грон. — У казначея барона Загулема. Казначей вызвал меня с отчетом. Требовал прибыть как можно быстрее.

Информация о том, что встретившийся им юнец принадлежит к слугам властвующего дома, заставила рожи патрульных мгновенно поскучнеть.

— А пропуск есть? — подозрительно поинтересовался старший патруля.

— Откуда, уважаемый мастре? — удивленно воззрился на него Грон. — Я только что из поместья.

Старший с сомнением покачал головой. Согласно полученным инструкциям он должен был бы отрядить этому типу своего человека, чтобы тот сопроводил его до двора барона Загулема, где убедился бы, что все изложенное этим сопляком есть истинная правда, но патрулирование только начиналось. Кто знает, сколько еще придется выделять таких сопровождающих и с кем он в таком случае останется к концу патруля. А тип выглядел совершенно безобидно — сопляк с трясущимися поджилками.

— Ладно, вали, — буркнул он, поворачивая коня. Спустя несколько мгновений Грон вновь остался один на дороге. Он огляделся и нахлобучил шляпу. Через несколько минут подъехали его попутчики.

— Ну что? — спросил барон. — Кто это такие и что им от вас было надо?

— Патруль, — озвучил очевидное Грон. — Интересовались, кто я и куда направляюсь. Я назвался писцом из канцелярии казначея барона Загулема.

— Странно, — качнул головой граф, — патрули на таком расстоянии от Загулема? Тут что-то нечисто.

— Тем более что они спросили у меня пропуск, — добавил Грон.

— Что? — насторожился барон.

Но Грон не стал повторять. Вопрос был риторическим. Барон все понял…

— Нам надо решить, что делать дальше. Сворачивать и пытаться обойти Загулем либо рискнуть проехать через него.

— Вряд ли это возможно, — скептически скривился граф. — Если уж патрули вокруг Загулема требуют какие-то пропуска…

— Это трудно, — согласно кивнул Грон, — и рискованно, но намного ли трудней будет обойти город, прикрытый сетью патрулей? Тем более что один мы, считай, прошли. Не думаю, что с этой стороны и до самого Загулема нам встретится еще один патруль. И не стоит ли то, что мы сможем увидеть в Загулеме, этого риска? В конце концов, графство граничит с Агбером. Но… — он пожал плечами, — решать не мне.

Граф и барон переглянулись и с интересом уставились на Грона.

— Так вы, молодой человек, считаете, что у нас есть шанс проехать через Загулем?

— При сравнении шансов я думаю, что это более рискованно, чем попытка обойти город, но в случае удачи выгоды неоспоримы. Мы выигрываем и во времени, и в информации.

Граф и барон снова переглянулись.

— Что ж, мы готовы рискнуть. У вас есть план?

В ответ Грон повернулся к Пургу.

— Достань кокарды.

Значки насинцев он приказал поснимать с трупов на месте их первой встречи с графом и бароном. Все без возражений нацепили кокарды.

— Я поеду первым, — объявил Грон. — Вы знаете байки, барон?

— Байки?

— Ну да, байки, веселые истории, шутки.

— Ну… да, но я не пони…

— Отлично. Готовьтесь их рассказывать. Начинайте, когда мы приблизимся к воротам или раньше, если нам на пути кто-то встретится. А всем остальным — хохотать. И еще. Пург, Батилей, подкалывайте меня и издевайтесь надо мной.

— Чего?

Грон досадливо поморщился.

— Я же объяснил, вы должны издеваться над сопляком, которому невесть с чего взбрело в голову записаться в наемники.

— А-а…

— Отлично. Тронулись.

В ворота Загулема они въехали под хохот стражи, возглавляемые возмущенно пыхтящим, с ярко-алой физиономией Гроном. Он хлестал коня, сразу же натягивая поводья, отчего конь злобно фыркал и подбрасывал круп.

— Да он сейчас сверзится! — заорал какой-то стражник, тыча пальцем в Грона.

Это вызвало новую волну хохота…

Город был забит войсками. Повсюду на улицах рябили кожаные колеты наемников, камзолы офицеров и мундиры солдат. Они медленно продвигались сквозь толпу, заполнявшую улицы, вертя головами по сторонам. Грон ехал впереди, по-прежнему изображая возмущение, но все остальные позабыли о своих ролях. Барон замолчал, Пург и Батилей тоже разинули рты. Грон придержал коня и, наклонившись к барону, зло прошипел:

— Вы собираетесь выбираться из города или как?

Барон моргнул, но тут же опомнился и, натянув на лицо грубоватую усмешку, громко заговорил:

— А вот еще помню, господа, познакомился я с одной вдовушкой…

Они, не останавливаясь, проехали город насквозь, но, когда в конце улочки, на которую они свернули, уже замаячили восточные ворота, Грон чуть придержал коня. С этой стороны город охранялся заметно надежнее. В отличие от семерых стражников, встретивших их у западных ворот, восточные стерегли почти два десятка. К тому же в открытую арку ворот за опущенным подъемным мостом виднелся воинский лагерь. Грон несколько мгновений размышлял над ситуацией, а затем повернулся в сторону Пурга с Батилеем и жестко посмотрел на них, давая понять, что все будет зависеть от того, как они справятся с его поручением. После чего пришпорил коня.

Подскочив к стражникам у ворот, он натянул поводья, подбоченился и, окинув окрестности крайне презрительным взглядом, высокомерно бросил:

— Ну и где они?

— А тебе что, так не терпится под бочок к молодухе? — тут же отреагировал Пург.

Стражники, уже направлявшиеся к Грону с намерением поинтересоваться, кто он такой и что ему здесь надо, притормозили. Похоже, здесь намечалась потеха, вполне способная скрасить скучное течение караульной службы.

— Заткнись, идиот! — с крайне возмущенным видом заорал Грон, разворачиваясь к Пургу.

— Ко-ко-ко, наш петушок разволновался, — подыграл ему Батилей, — он хочет к курочке. А скажи-ка, петушок, как там насчет яичек? Они еще у тебя или уже у курочки?

Со стороны стражников послышались смешки.

— И ты тоже заткнись, урод! У меня-то курочка есть, а вот тебе остается только дрочить! — Грон постарался, чтобы его голос сорвался на фальцет.

Смешки усилились.

— Ну да, — глумливо скалясь, продолжил Пург, перемигиваясь с Батилеем, — только ведь знаешь, пока ты тут с нами прохлаждаешься, твою курочку уже кое-кто жарит.

— Что?! — возопил Грон, вполне натурально багровея.

Они вылетели из ворот, сопровождаемые криками и улюлюканьем стражников, проскочили через весь лагерь и вылетели за рогатки. Пург и Батилей продолжали орать Грону в спину что-то похабное, пока они не достигли опушки леса, начинавшегося где-то в полумиле от ворот. Едва дорога сделала поворот, укрывший их от глаз насинцев, Грон вскинул руку и остановил коня.

— Да… Грон, — выдохнул барон, натягивая поводья рядом с ним, — должен вам сказать…

— …Что вы очень необычный молодой человек, — закончил за него Грон. — Знаю, барон, мне уже не раз об этом говорили. Но сейчас, я думаю, нам стоит съехать с дороги и двинуться лесом. С этой стороны Загулема патрулей должно быть еще больше, чем с той.

Барон окинул его долгим взглядом и едва заметно усмехнулся.

— Вы правы, но местность до самой границы мне отлично известна. Не волнуйтесь, теперь остался самый простой участок пути.

Грон молча наклонил голову, давая понять, что с этого момента вновь снимает с себя общее руководство…

Они стояли на склоне. Двести сорок человек. Вся онота капитана Батилея. Очень уж опытных среди них практически не было. Шесть королевств были охвачены войной, и почти всех опытных наемников давно растащили по другим онотам, либо они завербовались в регулярные войска. Так что ветеранов, выживших в не одном десятке схваток, в строю насчитывалось всего лишь около двух с половиной десятков. И в основном это были двуручники. Большую часть, около полутора сотен, составляли люди, прошедшие одну-две кампании. Что тоже в общем-то немало. Остальные — новички. Особенно много таковых было среди стрелков. По существу, опытными стрелками во всей оноте являлись только шестеро. В том числе и Грон. Его опыт обращения с арбалетом, по местным меркам, считался запредельным. Стрелковое искусство в этом мире, как выяснилось, вообще находилось в загоне. Здесь не практиковалась стрельба на скаку. Кочевники, если они где-то и когда-то существовали в этом мире, либо были уничтожены Владетелями, либо сидели в своих степях и не высовывались. Так что создать луку широкую рекламу было некому. Поэтому лук, как боевое оружие, был практически исключен из практики, да и в качестве охотничьего особенно не применялся. На мелкую дичь охотились силками, крупная считалась прерогативой знати, и на нее охотились с собаками. Так что практически единственным представителем боевого стрелкового оружия здесь оставался арбалет — штука довольно тяжелая и дорогая. Вследствие этого людей, вообще хоть как-то представлявших, что такое стрелковый бой, было чудовищно мало, стрелки в местных войсках были малочисленны, и боевой силой они считались не особой. Единственным типом боя, где полезность арбалета признавалась высокой, была защита крепостей. Поэтому, когда Грон обратился к барону Экарту с просьбой выделить из казны для его оноты пятьдесят арбалетов, тот удивленно воззрился на него.

— Зачем вам в полевом бою эти громоздкие и малополезные штуки?

— Так, есть мысли… — туманно ответил Грон.

А на следующий день заявил, что те, кто кроме своей основной специальности согласится обучаться еще и стрельбе из арбалета, будут получать на один толар в месяц больше.

Большая часть таковых, естественно, отыскалась среди новичков из числа мечников и пикинеров. Батилей ворчал, что это все глупости, что этих незадачливых стрелков еше гонять и гонять по их основной специальности. И все это было истинной правдой. Но других было взять неоткуда. Для опытных наемников и уж тем более ветеранов прибавка в один толар к месячному жалованью была слишком маленькой, чтобы побудить их напрягаться, осваивая эту, по их мнению, в общем-то практически бесполезную в бою науку. Так что пять с лишним десятков стрелков, появившихся в составе оноты за тот месяц, что выделил им граф Эгерит на формирование и боевое слаживание, к настоящему моменту умели лишь с трудом попадать в мишень в виде среза колоды размером в человеческое лицо шагах в тридцати от себя. На пятьдесят уже мазало около трети болтов. И только шестеро способны были попасть в мишень на сто шагов. Результат крайне удручающий…

— Сколько их… — негромко пробормотал Батилей, качая головой.

— Около восьми тысяч, — спокойно отозвался Грон.

Из Агбера они вышли полторы недели назад. Настроение в оноте было очень настороженным. Ни Батилей, ни Грон с Пургом, назначенные первым и вторым лейтенантами, не были известны в Шести королевствах. А солдат всегда более охотно идет за известным и прославленным командиром. Нет, теперь, спустя месяц, все признавали, что и капитан, и оба лейтенанта оноты люди, вполне отвечающие всем требованиям, которые предъявляются к командирам, но то было в мирное время. Не в бою. А как оно все повернется в бою, еще предстояло узнать. И еще один чрезвычайно важный момент — пока не было ясно, каковы взаимоотношения у командиров с удачей.

Вечером перед выступлением их вызвал граф Эгерит. Он принял их в своем домашнем кабинете. Барон Экарт также присутствовал при разговоре.

— Я вызвал вас, господа, в связи с тем, что более у нас нет возможности откладывать выполнение той задачи, ради которой его величество и выдал патент на создание вашей оноты. — Граф обвел взглядом всех троих, задержав его на Гроне. — Насинцы перешли границу.

Некоторое время в кабинете висела напряженная тишина, а затем Пург удивленно спросил:

— Так вы что, предлагаете нам остановить насинцев?

Граф пожал плечами.

— Других войск между столицей и насинцами в Агбере нет. Вы сами об этом знаете. Армия короля находится в Генобе. И положение дел там таково, что ни одного полка снять оттуда невозможно. Все очень шатко. А если мы уйдем из Геноба, не добившись решающей победы, это будет означать, что, когда насинцы подойдут к столице, с другой стороны нас зажмут генобцы. — Он криво усмехнулся. — Скорее всего, на этом строится весь расчет насинцев.

— Но… в Загулеме стояло как минимум восемь-десять тысяч солдат, — вступил в разговор Батилей. — Вы что, действительно собираетесь выставить против них одну нашу оноту?

— Кроме ваших людей у нас только крестьянское ополчение, — мягко заметил барон, глядя при этом, однако, не на Батилея, а на Грона.

А Грон молчал. Он уже давно вычислил, почему ему так спешно предоставили патент онотьера и, главное, мгновенно открыли довольно щедрое финансирование. Увиденное ими в Загулеме не оставляло сомнений, что Насия собирается в скором времени атаковать Агбер, а с войсками, по прикидкам Грона, который внимательно посматривал по сторонам на протяжении всей дороги от границы до Агбер-порта, у Агбера явно было туго.

— Но не думаете же вы, что мы способны… — вновь с горячностью начал Пург.

— Сколько вам надо времени? — прервал его Грон. После его слов в кабинете повисла напряженная тишина. Граф и барон переглянулись.

— Я не думаю, что вы, господа, действительно можете посчитать, что две с половиной сотни наспех собранных бойцов способны разгромить или хотя бы остановить десятитысячное войско, — мягко пояснил Грон. — Значит, вы рассчитываете, что мы сумеем их задержать на какое-то время. Вот я и спрашиваю — на какое?

Граф нахмурился.

— Ну…

— Мне нужен честный ответ, — прервал его Грон. — Сколько вам действительно нужно?

Граф стиснул челюсти, бросил на Грона угрюмый взгляд и наконец решился:

— Лето.

— Что?!! — в один голос вскричали Пург и Батилей.

Они заговорили одновременно, яростно скалясь и размахивая руками, но вся эта какофония была прервана спокойным голосом Грона:

— Спасибо.

Два его друга разом замолчали, развернулись к нему и уставились на Грона совершенно ошалелыми глазами. Потом Батилей нерешительно произнес:

— Грон, я не понял, ты что думаешь, что мы…

— Я пока не знаю, — отозвался Грон, — но как минимум уже представляю условия задачи. Как ее решить и есть ли, исходя из наших ресурсов, у нее решение в принципе… — Грон сделал паузу, качнул головой и, вздохнув, закончил: — Надо думать.

В кабинете повисла ошеломленная тишина. У всех собеседников Грона сейчас явно просилась на язык уже ставшая сакраментальной фраза: «А вы очень необычный молодой человек». Но все четверо молчали. Ибо она уже давно навязла у них в зубах.

— Хорошо, — разорвал тишину голос Грона, — задача ясна. Что мы получим, если преуспеем?

Граф ответил не сразу. Но твердо.

— Во-первых, дворянство и земли.

Грон мотнул головой.

— Не слишком привлекательно. Не вдаваясь в подробности, должен вас проинформировать, что мы не собираемся надолго задерживаться в Агбере. — Пока он считал необходимым поощрять легенду о сыне властителя.

Граф и барон обменялись понимающими взглядами, после чего граф кивнул.

— Я думаю, что король с уважением отнесется к вашему выбору. Но я только начал. Во-вторых, его величество поручил мне объявить, что те из вас троих, кто останется в живых после окончания кампании, кроме положенной оплаты получат еще по пять тысяч толаров золотом.

А вот это уже было серьезно. Опытный наемник за год хорошего контракта зарабатывал со всеми премиальными чуть больше тысячи толаров. На стол, услуги кузнеца, лекаря, стирку, штопку и так далее, содержание коня и наем комнаты в таверне в промежутках между боями и осадами уходило почти восемьсот толаров. И это если не было серьезных потерь. То есть не приходилось покупать коня взамен убитого или полностью обновлять доспех. То есть на круг в конце года в лучшем случае выходило где-то около двухсот толаров. Капитан и старшие офицеры оноты могли рассчитывать на триста пятьдесят — пятьсот. Им же за один сезон предлагали вдесятеро больше.

Пург, Батилей и Грон переглянулись, а затем первый лейтенант оноты капитана Батилея произнес:

— Что ж, это подходит. Что получат наши люди?

— По триста толаров.

— Каждый выживший?

— Да.

Грон кивнул:

— Хорошо, но у меня есть пара условий.

Граф чуть приподнял подбородок. С какой это стати какой-то наемник собирается ставить ему условия? Предложенные условия и так более чем хороши. Ни одна онота в Шести королевствах не получала ничего и близкого. С другой стороны, ни одной оноте до сего дня и не ставилось подобных задач…

— И каковы же они?

— Во-первых, нам нужен жемчужник.

Граф гневно вскинулся. Но Грон поспешно заговорил:

— Поймите, без жемчужника у нас нет никаких шансов. А так я берусь что-нибудь придумать. Все лето не обещаю, но как минимум пару месяцев я вам выиграю. Может, и больше, посмотрим… но только если у нас будет жемчужник.

Граф и барон обменялись взглядами. Все присутствующие знали, о ком на самом деле идет речь, ибо даже если в распоряжении графа и имелся какой другой жемчужник, засвечивать его перед ними тремя смысла не имело.

— А второе условие?

— Нам нужен ваш представитель в отряде. Возможно, нам придется мобилизовать крестьян на какие-нибудь фортификационные работы или еще как-то задействовать местные ресурсы, и не хотелось бы, чтобы нас при этом считали бандитами и как-то помогали нашему общему противнику. Например, выводили нам в тыл вражескую кавалерию.

Вообще-то опасность этого была не очень велика. В Средневековье крестьяне очень редко ввязывались в такое предприятие, как война. Это было не их дело, и если уж она приходила к их порогу, предпочитали бежать либо прятаться. А если не получалось — терпеть. До появления концепции тотальной партизанской войны оставались еще столетия. Что же касается мобилизации крестьян, то наличие за спиной крупного вооруженного отряда само по себе работало не хуже любых полномочий. Но это требование служило подкрепляющим моментом для решения о принятии первого. Насчет жемчужника. Потому Грон его и озвучил.

— Понятно, — согласно кивнул граф. — Но мы должны подумать…

— Четыре, три, удар… щит вверх, два, удар… стоп!

Стоящие шеренгой двенадцать человек замерли, тяжело дыша и сверкая глазами из-под низко надвинутых шлемов. Грон еще несколько мгновений пристально вглядывался в лица бойцов. Хотя лица были не особенно видны — так, узкие полоски между обрезом надвинутого на глаза шлема и верхним краем щита.

— Хорошо, свободны.

Шеренга еще мгновение стояла неподвижно, а затем мечники облегченно выпрямились. На серых от пыли лицах появились улыбки. Послышался шелест мечей, убираемых в ножны, звон доспехов, смешки. Грон развернулся и двинулся в сторону таверны.

В этом лагере на окраине Авенлеба они стояли уже полтора месяца. Две ночи после того боя на берегу Вьюнки их онота провела в лагере наверху склона. Дважды командир насинцев выводил свои войска из лагеря, но так и не решился напасть. Что было вполне объяснимо. Нет, скорее всего, если бы насинцы пошли на решительный штурм, они прорвали бы оборону, но потерять еще тысячу, а то и больше солдат убитыми и невесть сколько ранеными, то есть, по существу, практически половину армии, когда пройдена только треть пути… Поэтому утром третьей ночи дозорные не увидели бивуака насинцев. Сразу после этого Грон также поднял оноту и приказал отступать к Авенлебу. Позиции, идеально приспособленные для того, чтобы сдерживать многократно превосходящего противника, как правило, имеют один важный недостаток — затрудненные условия или вообще полное отсутствие возможностей для маневра. А это означает, что, как только враг появляется с любого другого, кроме одного, наиболее выгодного для обороны направления, все достоинства позиции мгновенно оборачиваются для обороняющихся ее недостатками. Так же было и здесь — стоило насинцам зайти с тыла, как оноту уже ничто бы не спасло.

Перед уходом барон собрал старост окрестных деревень и приказал закопать трупы, к тому моменту начавшие пованивать. Поскольку стороны не договорились о перемирии для сбора трупов, тела погибших так и провалялись на склоне все эти четыре дня. Так закончилась эта битва.

Слава о бое у Вьюнки летела впереди оноты. Так что, когда они подошли к Авенлебу, их уже ожидали около трех десятков наемников, горящих желанием вступить в их оноту. И это явно было только началом. В принципе этому не было никаких препятствий. Онота — формирование свободное по структуре и составу, типа коммандос у буров во времена Англо-бурской войны. Обычная численность оноты составляла от ста пятидесяти до трехсот человек, но прославленные онотьеры могли содержать формирования и в пятьсот, и в тысячу, и даже в две тысячи человек. Правда, они, как правило, имели долговременные контракты с одним из королей и в конце концов часто сами становились властителями доменов, в обмен на службу получая титулы и земли. И Грон держал этот вариант в своей голове, хотя сейчас, конечно, задумываться о нем было еще рано. Но если исходить из поставленной перед ним задачи, увеличение численности оноты все равно было совершенно необходимым. Даже для того, чтобы вести активную оборону, двух с половиной сотен наемников было явно недостаточно. Единственное, что они действительно могли сделать, — это закрепиться на наиболее выгодной позиции и отбить пару атак. Что они и показали на Вьюнке. Но Грон прекрасно понимал, что их успех — это результат не только его усилий, выразившихся в использовании им новых для этого времени и места тактических принципов, но и в немалой степени — ошибок командира врага. А поскольку эти ошибки в первую голову являлись результатом недооценки боевых возможностей оноты, на их повторение теперь вряд ли стоило рассчитывать…

Войдя в обеденный зал таверны, Грон огляделся. Таверна была забита наемниками. Занятия с личным составом в оноте были организованы строго по распорядку дня, но все наемники знали, что те, кому выпало заниматься с первым лейтенантом, пойдут на обед последними. Так что мест в таверне им не достанется. Впрочем, и остальные офицеры отнюдь не отличались благодушным нравом. Однако творцу такой победы наемники готовы были простить очень многое… Завидев Грона, наемники сграбастали стаканы и, взметнув их над столами, приветствовали первого лейтенанта своей оноты восторженным ревом. Грон благодарно склонил голову, но ничего не сказал, а просто проследовал к столу, за которым уже собрались офицеры.

— Барон, вы уже вернулись из Агбер-порта? — поприветствовал он Экарта.

Тот неделю назад уехал в столицу. За месяц онота увеличилась в численности в два раза, и потому потребовалось решить вопрос с распорядителем кредита, в качестве какового выступал граф Эгерит, по поводу дополнительного финансирования. Но с этим не должно было возникнуть проблем. В конце концов, даже со всяческими дополнительными выплатами их онота все рано обходилась казне короля дешевле, чем войско, которое потребовалось бы для обороны от насинцев при обычных условиях.

— Да, — кивнул головой барон.

Грон окинул взглядом довольные физиономии сидящих за столом и, усмехнувшись, заметил:

— Судя по тому, что у всех присутствующих хорошее настроение, наши надежды оправдались.

— Можете быть уверены, онотьер, я никогда не сообщу конфиденциальную информацию о деловых переговорах кому бы то ни было, прежде чем о ней узнает держатель патента, — с некоторым ироничным пафосом заявил Экарт и закончил в том же духе: — Так что их настроение всего лишь результат моего хорошего настроения, а отнюдь не того, что им известно нечто большее, чем вам.

Медведь Барг, вошедший в число лейтенантов совсем недавно, озадаченно покосился на барона и наморщил лоб, пытаясь продраться сквозь витиеватые фразы и понять, что же все-таки именно имел в виду барон.

— А-а, — выдал он спустя почти минуту, — я понял, барон сказал, что он нам ничего не говорил, а мы сами обо всем догадались. Так это верно все!

Все рассмеялись. В том числе и сам Медведь Барг.

— А как дела вообще? — поинтересовался Грон, усаживаясь за стол и придвигая к себе миску с мясной похлебкой.

Его вкусы в таверне уж успели хорошо изучить, так что никаких заказов ему делать не требовалось. Едва только Грон появлялся на пороге, хозяин уже знал, что и в какой последовательности подавать на стол офицеров.

— Все идет своим чередом, — нейтрально отозвался Экарт, но, судя по нотке напряжения в его голосе, этот самый черед ему не очень-то нравился.

В этот момент дверь таверны распахнулась, и на пороге нарисовалась щуплая фигура в серой мешковатой одежде. Разговоры мгновенно стихли, а лица всех наемников обратились к двери. Человек в сером обвел таверну прищуренным взглядом и, заметив Грона и остальных офицеров, направился к их столу.

— Онотьер, — приветствовал он Грона, подойдя вплотную.

— Шуршан, — отозвался Грон и, кивнув на свободное место напротив себя, предложил: — Присаживайся. Обедать будешь?

— Да хотелось бы, — отозвался вновь прибывший.

Грон поднял взгляд, и у стола мгновенно нарисовался сам хозяин таверны. На прибывшего он старательно не смотрел. Ну еще бы, Шуршан был известнейшим в графстве Авенлеб браконьером и дорожным разбойником.

— Ну что, Грон, вы думаете, они снова пойдут на штурм?

— Несомненно, барон, — усмехнулся Грон. — После всего, что мы с ними сделали, они не могут себе позволить иметь нас в тылу. А их, как они уже убедились, слишком мало, для того чтобы оставить против нас часть сил и двинуться дальше, будучи твердо уверенными, что мы не сможем ударить им в спину. Чтобы двигаться к Агбер-порту со сколько-нибудь разумными шансами на успех, они могут выделить против нас пару-тройку тысяч, а этого слишком мало. Эту пару-тройку тысяч мы съедим за пару дней, а затем вцепимся им в загривок.

Барон понимающе кивнул и, вытянув шею, просунул голову между зубцами и посмотрел вниз, на подножие стены. Грон последовал его примеру. Внизу копошились трофейные команды. Первый штурм обошелся насинцам довольно дорого, они положили не менее полутора тысяч бойцов. Это, с учетом тех полутора тысяч, которые онота уничтожила на том поле, что на западном тракте, опять уменьшило все войско насинцев практически до той величины, к которой оно пришло после битвы на берегу Вьюнки. Не успев начать продвижение, насинцы снова вынуждены были остановиться.

— Да, вижу, графу нужно собирать деньги, — задумчиво произнес барон, выпрямляясь. — Теперь у меня нет никаких сомнений, что вы точно продержитесь до осени. А возможно, и до зимы.

Грон согласно кивнул.

— А знаете, — внезапно ударился в воспоминания барон, — я тогда сильно сомневался, что вам удастся разгромить полуторатысячный отряд на той позиции.

Грон пожал плечами. Ну что тут скажешь…

— Грон, проснись!

Грон оторвал голову от подушки и, резко сев на кровати, потер лицо. Вчера он засиделся с графом и бароном, вставать пришлось рано, так что он решил ненадолго прилечь после обеда. Добрать минуток сто двадцать.

— Что такое, Батилей?

— Кабан Шагуб подбивает людей на бунт.

— Шагуб… — Лицо Грона перекосила кривая усмешка.

Ну наконец-то… Он давно ждал этого. Кабан Шагуб когда-то и сам был онотьером. И вроде как неплохим. Во всяком случае, его оноту никто не называл неудачливой. До тех пор, пока восемь лет назад в знаменитой битве при Бондо она не оказалась на пути латной конницы короля Геноба. Ту битву агберцы проиграли, так что кроме того, что от оноты Кабана Шагуба осталось всего три человека, он еще умудрился потерять патент. Нового ему не дали. С тех пор Шагуб подвизался как простой наемник, изрядно доставая своих онотьеров и капитанов советами, как им лучше руководить онотой. Об этом Грона предупредил Медведь Барг, еще когда Кабан Шагуб только появился в казарме и с крайне высокомерным видом поинтересовался, где он может найти капитана.

Но Грон давно искал случая проявить жесткость. Человек — существо крайне несовершенное, и большинство людей устроены таким образом, что не способны правильно оценить, когда только пряники. А его оноте при всем том, что она за лето поучаствовала в нескольких тяжелых схватках, по большей части доставались одни пряники. Грон чувствовал это. На занятиях люди уже работали с ленцой, ворчали. Караулы несли плохо. Грон приказал выпороть троих за сон на посту, и порка состоялась, но онота восприняла ее угрюмо. Один из выпоротых был ветераном, и среди остальных ветеранов пошел разговор, что новички-то еще ладно, но с ними-де так нельзя. Что онотьер уж больно круто берет. Что парень-то еще совсем сопляк. Весь авторитет, завоеванный Гроном за летнюю кампанию, начал постепенно таять под напором лени и привычки наемников к праздной жизни в промежутках между походами. Этим и воспользовался Кабан Шагуб. Он громогласно заявлял, что наемники — не солдаты, что умение сражаться — личное дело каждого. Недаром каждому из них положена разная оплата. И что искусство онотьера как раз и состоит в том, чтобы использовать каждого бойца на том месте, где он и будет полезен, а гонять да муштровать — это прямое нарушение их прав и самого кодекса. И многие к нему прислушивались. Особенно из вновь набранных наемников, каковых в оноте сейчас была ровно половина. И в отличие от первоначального состава, большинство из них принадлежали к самой элите наемничества, считавшей, что они и так уже все знают и пусть-де остальные сначала дорастут до их уровня. Если дорастут. А уж потом, если это произойдет, и они могут чему-то поучиться. Короче, назревал классический управленческий кризис «третьего дня», когда новое уж слишком сильно вступало в конфликт с привычным и одобряемым. Тем более что внешнего давления на субмирок оноты в виде угрозы восьми— или десятитысячного войска насинцев в данный момент не существовало. Все должно было закончиться взрывом. В полном соответствии с планами Грона. Хотя Кабан Шагуб об этом даже не подозревал.

— Где он?

— На тренировочном плацу.

— И много там народу?

— Да под сотню, — отозвался Батилей. — В основном вновь набранные, но есть и старые. Например, Кразий Один Удар и Шуршан.

Ну, эти, скорее всего, оказались там, чтобы, наоборот, попытаться не допустить обострения. Даже не подозревая, что их командиру требовалось иное.

— Онотьер, лейтенант Пург отводит пикинеров к лошадям!

Вестовой проорал доклад еще за двадцать шагов от Грона. Проорал бы и за сорок, но в этом случае Грон вряд ли услышал бы. Все заглушили бы лязг, шум и громкие вопли, доносившиеся до небольшого взгорка, на котором он стоял. В сотне шагов впереди него сейчас разворачивался самый пик сражения.

— Его величество король!

Грон, стоявший третьим с конца в длинной шеренге придворных, одновременно со всеми низко поклонился. Подбородок тут же уперся в жесткое накрахмаленное жабо, которое к тому же передавило шею. И как люди умудряются существовать во всем этом часами?

— Рад приветствовать, господа.

Голос был сильный и глубокий. Грон медленно, чтобы, не дай бог, не опередить соседей, разогнулся. Так вот, значит, каков он, король Агбера? А ничего, на первый взгляд славный мужик. Крепкий, лицо открытое, и взгляд тоже хороший. Властный, но прямой, честный, без червоточинки. Ну да мало ли на свете было людей, производивших на окружающих великолепное впечатление, а потом выяснялось, что они полное дерьмо. Так что воздержимся от выводов, пока не познакомимся поближе…

Король остановился у дальнего конца шеренги, беседуя о чем-то с каким-то придворным. Граф Эгерит, который следовал за королем по правую руку, что, несомненно, говорило о его принадлежности к самому близкому кругу, покосился на Грона, но не подал никакого знака. Поэтому Грон остался стоять на месте.

Большой королевский прием, устроенный в ознаменование великой победы над давним врагом и не менее давним соседом (эти понятия, как правило, синонимичны) — королевством Геноб, только начинался. Армия Агбера прибыла в столицу из долгого похода всего около недели назад. Столица Геноба сдалась в самом начале осени. Осада, продолжавшаяся два с половиной года, увенчалась успехом. Причем не совсем понятно было, почему осада продолжалась так долго. По всем расчетам, припасы у осажденных закончились еще в начале весны. Но как бы там ни было, они все-таки сдались. И долгая война наконец закончилась. К вящему удовольствию Грона, которому пришлось выдержать в Загулеме не менее суровую, хотя и гораздо менее длительную осаду насинцев.

Грон сидел на поваленном дереве и, грызя травинку, смотрел в небо. Справа, там, где на несколько увядшей осенней траве был расстелен ковер, слышались звонкие молодые голоса, смех и тонкий звон соприкасающихся хрустальных бокалов. Принцесса Мельсиль со свитой изволила обедать.

Они покинули столицу через два дня после большого королевского приема. Удар по нервам от знакомства с принцессой оказался довольно сильным, так что Грон довольно долго (по своим меркам) приходил в себя. Нет, на самом деле, как он теперь, приглядевшись, видел, Мельсиль не так уж сильно напоминала Тамару, первую и единственную жену полковника Пушкевича. Во всяком случае, пока стояла. А вот когда начинала двигаться… в ней была та самая царственная грация кошки, которая буквально завораживала мужчин. Чем-то подобным, если верить Иосифу Флавию, обладала иудейская царица Береника, имевшая довольно заурядную внешность, на которую мужчины не слишком обращали внимания. Но только до того момента, пока она не делала первый шаг… А принцесса Мельсиль, кроме того что обладала царственной грацией, была еще и красавицей. Так что вся мужская часть их довольно пышной кавалькады, неторопливо направляющейся в сторону графства Загулем, сейчас напоминала свору охотничьих собак, услышавших зов охотничьего рога. Все они дрожали и рвались с поводка. Все, кроме Грона…

— Вы не составите нам компанию, граф?

Грон поднялся, несколькими сильными движениями отряхнул панталоны и двинулся в сторону ковра.

— Если на это будет ваше желание, принцесса.

Принцесса Мельсиль чарующе улыбнулась. Она никак не могла понять, почему этот очень необычный, но все-таки довольно молодой человек не поддается ее чарам. Ведь все остальные мужчины — и те, кто сопровождал ее из дворца, а таковых насчитывалось пять человек, и те, кто приехал вместе с Гроном, а именно Батилей и Барг, давно выкинули белый флаг. Среди этого кружка семерых мужчин, ловящих каждое слово, каждый взгляд, каждое движение красавицы, установилось ревнивое соперничество, как, похоже, всегда и происходило вокруг принцессы. Потому что она довольно эффектно управляла этим своим прайдом самцов, то гася излишне ярко вспыхивающие страсти, то, наоборот, поддразнивая мужчин — всех сразу или по очереди. Вот только с Гроном у нее ничего не получалось. Он избегал ее общества, хотя, если она, как сейчас, призывала его к себе, появлялся подле нее и покорно исполнял все ее капризы. Впрочем, без особого энтузиазма, отсутствие которого выпячивалось почти демонстративно.

— Развлеките даму интересной беседой, — попросила принцесса, когда Грон, сопровождаемый острыми мужскими и заинтересованными женскими взглядами, опустился на ковер и оперся на большую подушку, заботливо подоткнутую ему под спину слугой.

— Я не очень-то интересный рассказчик, ваше высочество, — делано тяжело вздохнул Грон.

Лорд Эжен, наследник герцога Аржени, при этом высокомерно фыркнул. Из всех составивших компанию принцессе в этом путешествии он принадлежал к самому высокопоставленному роду и сам назначил себя первым кавалером принцессы. Поэтому к любому покушению на свои права либо к тому, что ему казалось таковым, относился очень ревниво.

— Вот как? А мой отец говорил мне совершенно иное.

Грон пожал плечами.

— Это все домашние заготовки, ваше высочество.

— Домашние… что? — переспросила принцесса, отнимая ото рта яблоко, которое только что надкусила.

— Ну, вы же знаете, как хозяйки осенью заготавливают на зиму чеснок, лук, сохраняют в песке морковь и коптят окорока. Вот и я, зная, что мне рано или поздно придется встретиться с его величеством, заготовил несколько изящных фраз и вычитал в книгах и… забуртовал парочку умных мыслей. Чтобы не выглядеть перед его величеством таким уж болваном.

— Вот как? — Принцесса звонко рассмеялась.

А Грон почувствовал, как от этого смеха у него все встает дыбом. Та часть его существа, которая принадлежала юному Соболу и находилась сейчас на самом пике гормонального взрыва, буквально жаждала влюбиться в эту удивительную женщину… или девушку. И, похоже, все находящиеся поблизости мужчины испытывали то же самое. Но та часть, которая являлась Гроном, четко отметила отточенную согласованность жестов, тембра и громкости. Эта женщина прекрасно знала о том, как она действует на мужчин, и отлично владела всем своим арсеналом. Так, как иная, даже вдвое старше и познавшая не один десяток мужчин, не овладеет никогда… А интересно, той стороной женской власти над мужчиной она владеет так же хорошо или ей еще предстоит ее освоить? Принцессе было девятнадцать, и она была на полтора года старше его нынешнего тела. По здешним меркам, считай, перестарок. Здесь в этом возрасте женщины зачастую уже матери, причем иногда не одного, а двух или даже трех детей. Да и в его первом мире в таком возрасте девушки остаются невинными чрезвычайно редко. Но Мельсиль ведь еще не замужем, а здесь к девственности невесты относятся иначе. Или нет? В конце концов, она принадлежала к высшей аристократии, а та во все времена не слишком отличалась строгостью нравов. Но батяня у нее — молодец. Мог и присмотреть. А с другой стороны, он всегда в разъездах… Тьфу ты, ну что за мысли?!

— Благодарю вас, граф, это было мило. Ну… ваша шутка насчет домашних заготовок. Вот вам награда! — И принцесса протянула ему авагду, золотистый плод, по вкусу похожий на дуриан, но без его чудовищного запаха. Запах авагды был похож на запах фиалки. Может быть, поэтому поэты избрали авагду в качестве символа любви.

Лорд Эжен мгновенно побагровел. Впрочем, не он один. Как минимум у четверых из присутствующих мужчин явственно изменился цвет лица. Грон слегка разозлился. Ну вот, еще персональных врагов из высшей аристократии ему не хватало. И ладно бы из-за чего-нибудь серьезного, а то из-за какой-то избалованной сумасбродки.

— О-о, это слишком ценная награда, — благоговейно произнес он, принимая авагду и кладя ее перед собой.

Лорд Эжен с облегчением выпустил воздух между стиснутых губ.

— Но почему вы не едите? — вскинула брови принцесса.

По поэтическому канону влюбленный юноша, получив такой подарок, должен был разделить его с возлюбленной, очистив плод и разломив его на две части. Считалось, что этим он как бы вручает избраннице свое сердце. Но вот только кто тут избранница? Сегодня, спустя неделю после начала их совместного путешествия, Грон прекрасно понимал, почему король Агбера до сих пор не выдал замуж свою единственную дочь. Он еще не встречал столь эффективного инструмента по витью веревок из любого мужчины. Причем принцесса Мельсиль не только прекрасно осознавала свою невероятную власть над мужчинами, но и пользовалась ею с умением опытнейшего двуручника-ветерана. Хорошее подспорье для любого правителя.

— Я… собираюсь сохранить его в память о мгновении вашего расположении, принцесса. Если, конечно, — Грон печально вздохнул, — вы не потребуете от меня иного.

— Мое расположение уже с вами, уважаемый граф, — мягко ответила принцесса, хотя опытный слух мог бы отметить в ее голосе нотки досады. Правда, лишь очень опытный…

— Ваше высочество, — поспешно вступил в разговор виконт Омисерион, он был самым старым из всех присутствующих и числился при принцессе кем-то вроде ученого философа, — может быть, попросим мадемуазель Казирам спеть нам?

— Действительно, Мельсиль, — начал лорд Эжен, но тут же запнулся, наткнувшись на острый и жесткий взгляд из-под густых длинных ресниц, — то есть ваше высочество. Наш уважаемый… граф, — заминку перед титулом, долженствующую продемонстрировать снисхождение отпрыска старого и влиятельного рода к новодельному титулу, заметили все, — сам признался, что он не слишком хороший рассказчик. Так не будем же его…

— Но он тут же опроверг это заявление, — царственным жестом прервала Эжена Мельсиль, — признаться, я давно не слышала столь… удачной и умной шутки. Вы растете в моих глазах, граф. И должна заметить, что вы меня все больше и больше интригуете.

— Я? — Грон удивленно развел руками. — Да что же может быть во мне такого интригующего? Я прост и бесхитростен, как мой ангилот, ваше высочество.

— И так же опасен? — В голосе принцессы прозвучала требовательная нотка.

Грон вежливо улыбнулся:

— Только для ваших врагов, ваше высочество.

— И, несомненно, для своих, — закончила за него принцесса.

Грон наклонил голову. Некоторое время они молчали, думая каждый о своем, а затем принцесса задумчиво произнесла:

— Никак не могу понять, какой вы, граф. Вы для меня загадка. Вот вроде бы начинаю что-то понимать, и тут же оказывается, что я ошиблась, приняла за лицо очередную маску. Почему вы неискренни со мной? Вы мне не доверяете?

Грон замер. А вот это было уже серьезно. Красавица прекращала игру и предлагала поднять забрала. Это означало, что на данный момент ее арсенал оказался исчерпан и все уже отработанные приемы не принесли планировавшихся результатов. Теперь следовало быть особенно осторожным. И немного дерзким. Он не собирался делаться очередным влюбленным болваном, чья препарированная голова украсит уже явно довольно обширную стену виртуальной охотничьей залы принцессы, но вот заполучить ее в друзья… это было весьма заманчиво.

— Вы несправедливы ко мне, ваше высочество, — осторожно начал Грон, — на самом деле у меня нет никаких масок. Просто я… разный. — И, мысленно перекрестясь, выдал переведенное на местный язык и приведенное к местной рифме четверостишие из Евтушенко:

Принцесса некоторое время едва заметно шевелила губами, привыкая к необычным для этого мира ритму и ладу. А затем подняла на Грона взгляд, в котором он впервые увидел неподдельное удивление.

— Так вы поэт?

— Увы, нет. Это не мое. Это сочинил один великий поэт из очень далекой страны.

Принцесса задумчиво кивнула.

— Да, такой необычной рифмы я пока не встречала. А еще что-нибудь знаете?

Грон наклонился, взял с лежащего перед ним блюда небольшую гроздь винограда и, вновь откинувшись на подушки, начал:

Он читал долго и разное. Не только Евтушенко, но и Ахмадулину, Цветаеву, Есенина, Бодлера, Шекспира и многих других. Принцесса слушала завороженно, как-то незаметно превратившись из пантеры на охоте в юную девчонку. Нет, ее грация никуда не исчезла, но перестала быть остро-расчетливой, выверенной, используемой разумом, и оттого Мельсиль стала более привлекательной.

— Еще… — потребовала она, когда Грон умолк.

— Прошу простить, ваше высочество, — покаянно наклонил голову Грон, — но я иссяк. К тому же нам пора двигаться дальше, а то мы не успеем добраться до постоялого двора.

Принцесса нахмурилась. Похоже, она не привыкла к тому, что мужчины ей перечат. Но возражать Грону не стала. Лишь, грациозно поднимаясь с подушек, позволила себе немного разочарованный вздох.

— Ну что ж, господа, наш гостеприимный хозяин, только что открывший нам еще одну толику своих столь тщательно скрываемых талантов, несомненно, прав. Нам пора в путь.

Грон, вскочивший на ноги, едва только принцесса начала движение, низко поклонился, но, когда он выпрямлялся, его лицо опалила волна ярости. Лорд Эжен сверлил его таким взглядом, что, если бы взгляд обладал материальной силой, Грон был бы уже смят, раздавлен, испепелен… Грон мысленно чертыхнулся. Все-таки это случилось, он заработал-таки себе ярого врага. Впрочем, иного варианта развития событий и быть не могло. Уж слишком ревниво лорд Эжен оберегал избранное им самим место первого кавалера при принцессе. Поэтому остальным оставалось либо изображать из себя этакую серую мышку, а в этом случае ни о какой вероятности дружбы с принцессой и речи идти не могло — наоборот, она скорее была бы взбешена тем, что ей показалось бы нарочитым пренебрежением, — либо идти на конфликт с Эженом. Молодой лорд уже пребывал на ножах практически со всеми мужчинами, состоящими в их небольшом круге (латники эскорта принцессы не в счет), но его только что вспыхнувшая ревность к Грону явно имела наивысший среди всех остальных накал. Грон тихонько вздохнул. Что ж, значит, так тому и быть, он и так оттягивал этот конфликт сколько возможно, надеясь продержаться хотя бы до Загулема. Как видно, не судьба…

Следующие четыре дня принцесса практически не отпускала Грона от себя. Он с некоторым трудом, но таки отбился от чести сопровождать ее высочество в карете, однако особенного облегчения ему это не принесло, поскольку принцесса со свойственным ей своенравием приняла решение передвигаться по большей части верхом. Так что Грону, повиновавшемуся ее решению, пришлось буквально приклеиться к левому стремени ее коня. И первые два дня он буквально физически чувствовал, как его спину буравит ненавидящий взгляд лорда Эжена, все попытки которого занять подобающее ему место рассыпались о раздраженную фразу принцессы:

— Лорд Эжен, вы меня утомили, дайте же мне возможность хоть какое-то время пообщаться с человеком, который не столь навязчив, как вы, а по-настоящему мне интересен.

Услышав эти слова, Грон аж скрипнул зубами. Ну все, пожизненная ненависть молодого лорда ему обеспечена. Впрочем, до сих пор ему как-то не удавалось жить без зависти и ненависти других, причем подавляющее большинство этих других были чрезвычайно могущественными, так что можно считать, что все идет как обычно…

Светские беседы, которые ему пришлось вести с принцессой, превратились для Грона в настоящую пытку. Нет, ничего лишнего он ей не поведал, но из раза в раз повторять фразы типа: «К несчастью, волею Владетеля и безжалостной судьбы я не могу рассказать об этом с откровенностью, которую ваше высочество, несомненно, заслуживает…» — либо: «К моему глубокому отчаянию, этот период моей жизни покрыт мраком забвения даже от меня самого…» — тоже было еще тем удовольствием.

Так что Грон вновь спасался стихами. А на одном из привалов даже взял в руки киаферу, этакий местный аналог гитары, но с восемью струнами, и, призвав на помощь все умения Собола ад Градана, которого в Эзнельмском замке обучали игре на столь сложном и своенравном инструменте, как, впрочем, и пению, кое-как спел:

чем буквально поверг в ступор Батилея с Баргом. Впрочем, на вкус Грона, мадемуазель Казирам пела куда лучше него, и столь бурные овации, которых он удостоился, были скорее заслугой свежих, по местным меркам, рифм и образов, а также абсолютно непривычной слуху окружающих музыки Окуджавы.

Некоторое облегчение наступило в Авенлебе. Местный граф, до нынешней осени со своей дружиной и дворянским ополчением состоявший в войске короля в Генобе, теперь находился в своем домене и на правах хозяина завладел основным вниманием принцессы. Впрочем, судя по некоторым признакам, несмотря на всю внешнюю благосклонность, принцесса Мельсиль явно тяготилась и пребыванием в Авенлебе, и теми знаками внимания, которые как представитель правящей семьи была вынуждена оказывать гостеприимному хозяину. Но эти признаки были заметны лишь очень уж внимательному взгляду, так что граф Авенлеба просто купался в море наслаждения, гоголем выписывая круги вокруг самой желанной женщины королевства… а то и всех шести, вместе взятых.

Однако его удовольствие продлилось недолго. На третий день, когда граф Авенлеба закатил немыслимую по пышности охоту, явно существенно опустошившую его сундуки, Мельсиль воспользовалась моментом и, едва только они добрались до опушки леса, умело изобразила приступ внезапно разыгравшейся мигрени. А когда радушный хозяин принял решение отменить уже начавшуюся охоту, дабы сопроводить свою драгоценную гостью в отведенные ей покои, ловко ушла от столь почетного, но уже явно утомившего ее сопровождения:

— Ну что вы, граф, как можно?! Этим вы просто заставите меня мучиться неизбывным чувством вины. Охота — одно из любимых развлечений настоящих мужчин, и я не могу лишить столь благородных господ, как лорд Эжен или виконт Омисерион, а также множество ваших подданных столь нечастой и, несомненно, давно ожидаемой забавы. Нет-нет, вы ни в коем случае не должны разочаровывать ваших гостей. Несмотря на то что мне, к моему глубокому сожалению, придется на сегодня лишиться вашего блестящего общества.

Граф Авенлеба довольно зарделся. Ну еще бы, принцесса так сожалеет о том, что лишается его общества…

— Но, ваше высочество, не могу же я отпустить вас без сопровождения!

Мельсиль нахмурилась и своенравно повела плечиком, но затем слегка смягчилась.

— Ну хорошо, раз вы так считаете… — Она окинула несколько рассеянным взглядом окруживших ее и графа кавалеров и задумчиво улыбнулась.

В этот момент Грон понял, зачем все это было затеяно, а также кому придется сопровождать принцессу Мельсиль до графского замка. А в следующее мгновение принцесса оправдала его ожидания:

— Раз вы настаиваете, я, пожалуй, лишу вас одного из тех кавалеров, которые сопровождали меня в дороге. Ну скажем… граф Загулема, не могли бы вы ради спокойствия нашего гостеприимного хозяина сопроводить меня до его замка?

Грон вежливо поклонился в седле.

— Если на то будет воля вашего высочества и нашего, несомненно, чрезвычайно гостеприимного хозяина.

Граф Авенлеба бросил на него несколько настороженный взгляд и, развернувшись к принцессе, в свою очередь согнулся в глубоком поклоне.

— Не смею сомневаться в вашем выборе, ваше высочество, но должен заметить, что одного графа для сопровождения…

— Разве ваши земли настолько опасны? — не дала ему закончить Мельсиль.

— Нет, но…

— Тогда не вижу причин лишать удовольствия кого бы то ни было еще, — с обворожительной улыбкой закруглила не входящее в ее планы обсуждение принцесса. — Клянусь, я прекрасно добралась бы до замка сама, но раз вы настаивали на непременном сопровождении, я сочла, что будет не слишком вежливым не откликнуться на предложение хозяина. — Она вновь улыбнулась и еще более обворожительно, добавив в голос этакие многообещающие нотки, закончила: — Не смею вас задерживать, граф, ваши гости уже заждались. А я буду дожидаться вас в замке с, вне всякого сомнения, обильной добычей.

Принцесса поспешно тронула коня. Грон пропустил ее чуть вперед, а затем двинулся следом, явственно ощущая десятки завистливых взглядов, уткнувшихся ему в спину. Впрочем, не только завистливых…

Они отъехали от опушки, на которой оставили блестящую кавалькаду охотников, где-то на полмили, когда Мельсиль резко натянула поводья и, развернувшись в седле, сердито уставилась на Грона.

— И долго вы будете плестись за хвостом моей лошади, граф? Насколько мне помнится, согласно правилам этикета сопровождать означает еще и развлекать даму занимательной беседой.

— Если на то будет желание вашего высочества, — скромно отозвался Грон, подъезжая вплотную.

— Будет, — с нажимом заявила принцесса, — и вообще, куда это вы запропали? За последние три дня я видела вас, дай Владетель, раза четыре. И все время где-то далеко от себя. Где вы были во время бала? Так-то вы исполняете повеление вашего короля хранить и оберегать в пути его единственную дочь?

Мельсиль тронула лошадь. Грон пристроился на свое, за несколько дней пути до Авенлеба уже ставшее для обоих привычным место.

— Мне нет прощения, принцесса… — начал он.

— Мельсиль, — резко оборвала его она.

— Мм, прошу прощения.

— Когда мы вдвоем, я хочу, чтобы вы называли меня по имени. И имейте в виду, что я позволяю это очень и очень немногим. Так что не смейте меня разочаровывать!

Грон несколько мгновений переваривал это заявление, лихорадочно соображая, добавит ли ему столь резкое повышение его статуса в глазах принцессы еще больше проблем либо, наоборот, какие-то снимет, а затем, так и не придя к однозначному выводу, продолжил:

— Ни за что на свете, прин… кхм, Мельсиль! Как я могу обмануть ваше доверие?!

— Вы правы, граф, — нарочитая (а возможно, и не очень) сердитость принцессы слегка смягчилась, — не стоит обманывать моего доверия. Вы меня заинтересовали. Причем так, как до сих пор меня не интересовал практически никто. На вас почему-то не действуют мои чары. Но при этом вы не изображаете из себя буку и вполне дружелюбны. Более того, я вижу, что вы искренне стараетесь завоевать мое расположение. Сначала я подумала, что вы, возможно, из тех, кто предпочитает мальчиков…

Грон едва не поперхнулся. Да уж, за человека «модной» сексуальной ориентации его до сих пор не принимали ни разу.

— …но затем, понаблюдав за вашими взаимоотношениями с вашими офицерами, господами Баргом и Батилеем, я поняла, что это не так. А эти ваши стихи незнакомых поэтов… Нет, я ясно вижу, что их сочиняли разные люди, но признайтесь, вы же читали и кое-что из своего.

Грон вздохнул.

— Вынужден вас огорчить… Мельсиль, — ему еще было непривычно именовать ее по имени, — но… нет. Ничего моего там не было. К сожалению, я не обладаю даром стихосложения. Во всяком случае, столь ярким, чтобы его результат было бы не стыдно предъявлять окружающим.

Принцесса удивленно качнула головой.

— Удивительно. Человек, столь тонко чувствующий слово, и…

Грон досадливо поморщился. Пожалуй, он действительно сморозил глупость. В земном Средневековье умение сочинять стихи считалось неотъемлемым для всякого благородного человека. И намного более важным, чем умение писать, ибо входило в так называемые пять рыцарских искусств. Несмотря на широко распространенную неграмотность, подавляющее большинство дворян вполне неплохо рифмовали. Здесь, судя по всему, дело обстояло таким же образом. Так что его заявление было сродни тому, как если бы полковник Пушкевич в середине восьмидесятых заявил, что он не умеет читать и писать. Тем более что он, хотя поэтом себя действительно никогда не считал, рифмой все-таки владел и стишками когда-то баловался.

— Признаться, вы удивили меня еще раз, граф. Своей честностью, — продолжила между тем принцесса. — Редко кто способен на такую откровенность. Большинство на вашем месте совершенно точно попытались бы выдать какие-нибудь из стихов за свои. Тем более что никто здесь не слышал ничего из вами прочитанного. — Она замолчала и некоторое время ехала с очень задумчивым видом.

Грон тоже молчал, не рискуя нарушить размышления принцессы.

— Итак… — спустя некоторое время вновь развернулась к нему Мельсиль, — где же вы были эти три дня? Тискали по углам хихикающих служаночек?

Грон невольно хмыкнул. Да уж, резкий переход.

— Признаться, вы ставите меня в тупик, ва… то есть Мельсиль, — поправился он, отреагировав на ее мгновенно насупленную бровь. — Еще никогда меня в течение пяти минут не обвиняли сначала в предрасположенности к представителям собственного пола, а затем в неумной похотливости в отношении представительниц пола противоположного.

— А что я должна думать, граф…

— Грон.

— Что?

— Ну поскольку вы даровали мне право наедине обращаться к вам по имени, я думаю, будет справедливым, если и вы в подобной ситуации также будете обращаться ко мне по имени.

Принцесса понимающе кивнула.

— Ну хорошо… так вот, что вы мне прикажете думать, Грон? Последние несколько дней перед Авенлебом вы галантно развлекали меня, а как только мы достигли столицы графства, просто бросили, оставив на растерзание графу Авенлеба и Эжену. Разве это честно?

— Ну… я не рискнул вступить в конкуренцию за ваше внимание со столь высокородными господами. Тем более что один из них еще и являлся хозяином дома.

— То есть, — Мельсиль бросила на него лукавый взгляд, — у себя в Загулеме вы точно так же завладеете мной, как позволили это сделать графу Авенлеба? — Она озорно рассмеялась. — Что ж, великолепно! Завтра же отправляемся в путь! Мне просто не терпится поскорее добраться до Загулема… — С этими словами принцесса пришпорила своего коня и понеслась вперед, окончательно развеяв опасения о наличии у нее хотя бы слабых следов мигрени.

О скором непременном отбытии она заявила за завтраком, отчего Грон был тут же награжден злобным взглядом графа Авенлеба и злорадной усмешкой лорда Эжена. Похоже, эти двое на охоте неплохо спелись. А Грон едва заметно досадливо поморщился. Не хватало ему за время путешествия нажить себе могущественных врагов во всех доменах, лежащих между Загулемом и Агбер-портом. Пожалуй, стоит поймать Мельсиль на слове и проехать через Ругберт с минимальной задержкой. Делать врага из ближайшего соседа было бы не слишком хорошим подспорьем тем планам, которые он лелеял.

— Значит, ты считаешь, что этих громил прислали насинцы?

— Да, господин. — Акмонтер Ловкие Руки сидел напротив него на табурете и голодными глазами смотрел, как Грон обгладывает ребро барашка.

Нет, предводитель всего трущобного отребья вряд ли жил впроголодь, просто он прибыл с сообщением еще в полдень, а Грон, занятый с принцессой и ее свитой, сумел найти время для того, чтобы его выслушать, только сейчас, далеко за полночь.

— А почему ты так думаешь? — Грон отложил обглоданную кость и, плеснув в стакан вина из кувшина, сделал большой глоток.

Он прекрасно видел глаза Акмонтера и, если честно, совершенно не собирался морить его голодом. Просто Грон считал, что, если собираешься поддерживать с человеком отношения слуга — повелитель, не следует сразу же реагировать на запросы того, кого желаешь оставить в позиции слуги. Любая милость господина должна быть заслужена. И, кроме того, слуга должен понять, что это именно милость. Так что Акмонтеру придется немного поголодать. С точки зрения общественных идеалов того мира, в котором Грон прожил самую большую из своих жизней, это выглядело не слишком правильным, но тот мир остался далеко в прошлом. А здесь все было правильным. Ну-ка попробуй заставь крестьянина тыкать своему сеньору. Да это можно сделать только под угрозой. Причем никакого удовольствия крестьянину это не принесет. Наоборот, всякий раз, когда ему придется назвать сеньора на «ты», крестьянина будет прошибать пот, а ноги сводить судорогой. И если продолжать настаивать, то он, скорее всего, не только не привыкнет, а еще, чего доброго, взбунтуется и поднимет сеньора, столь гнусно ломающего привычный порядок вещей, на вилы. Мол, измывается над бедным крестьянином свыше всякой меры, моченьки терпеть нету… И так оно и есть. Человек — существо традиционное. И несколько большая гибкость человека атомно-компьютерного времени вызвана всего лишь все той же привычкой, но уже привычкой к изменению, к тому, что мир привычно изменчив, причем не весь, а в какой-то части. Ну там в компьютерах, в моде, в машинах. А, скажем, с питанием дело уже обстоит гораздо более традиционно. И входить в помещение мы предпочитаем через прямоугольную дверь, смотреть на мир через прямоугольные окна, а спать на привычных простынях и подушках, лишь притворяющихся разными с помощью цвета, рисунка. Так что человеку атомно-компьютерного времени на самом деле только кажется, что он менее традиционен, чем вроде как косный и дремучий средневековый крестьянин… ну или сеньор. А на самом деле он каким был, таким и остался…

— Так они не работают, а вынюхивают.

Грон усмехнулся.

— Как это?

— Ну, по виду-то обычные дубинщики, — пояснил Акмонтер, — все по закону и традиции сделали: как появились, представились, мзду внесли за право работать, да только за три недели, что они в трущобах пасутся, всего двоих и прижали. Ежели не вынюхивают, чем занимаются-то? Стенки подпирают?

Грон понимающе кивнул. Что ж, Ловкие Руки заслужил награду. Он наклонился над бараньим боком, двумя движениями ножа отделил солидный кусок мяса и швырнул его вору. Тот ловко поймал кусок и тут же впился в него зубами.

— Молодец, хвалю, хорошо смотришь.

Акмонтер с трудом протолкнул в горло мясо, которое откусил, и расплылся в улыбке.

— Ловкие Руки дело знает.

— Завтра покажешь, где они остановились.

Улыбка Акмонтера мгновенно погасла.

— Э-э-э… господин, не шибко это…

Грон вперил в него недовольный взгляд, отчего Ловкие Руки мгновенно вспотел. Но все равно упрямо вскинул голову и продолжил, хотя уже абсолютно просительным тоном:

— Нельзя смотрящему на подручных стражу наводить. Не по воровскому закону это.

— Они же не местные.

Акмонтер качнул головой.

— Если мзду заплатили, то по закону все одно под рукой.

Грон задумался.

— Ладно, сами вычислим. Сейчас дуй к Шуршану, перескажешь ему все, что рассказал мне.

Когда за Акмонтером закрылась дверь, Грон отложил недообглоданное ребро и нахмурился. То, что в городе появились шпионы насинцев, совершенно не радовало. Это означало, что насинцы не отказались от мысли вернуть Загулем. А он-то рассчитывал, что у него есть несколько спокойных лет. Неужели летом надо ждать новой осады? Или раньше? Тогда нужно как можно быстрее отправить принцессу Мельсиль обратно, к ее отцу. Не хватало еще, чтобы ему на шею свалилась ответственность еще и за жизнь и свободу принцессы. Тем более что наличие принцессы в Загулеме могло бы заставить насинцев, буде они решатся на новое нападение, заметно увеличить войска. Уж больно славно было бы не только отбить Загулем, но еще и ухватить короля Агбера за наиболее чувствительное место…

Задвижка двери застонала и с сочным хрустом выломалась из косяка, дверь резко распахнулась и, задев стул, жахнула об стену. Стул от удара подпрыгнул и завалился набок. И только после этого Грон оторвал щеку от кулака и повернулся в сторону двери. В проеме двери стоял Пург.

— Ну чего еще? — недовольно пробурчал Грон.

Пург вошел в кабинет и, сграбастав бутылку, в которой еще плескалось самесльское, вскинул донышком вверх, губами приникнув к торлышку. Грон внимательно проследил, как Пург сделал пару глотков, окончательно опустошив бутылку, а когда тот оторвался от горлышка, ухватил с тарелки, стоящей перед ним на столе, ломтик ветчины и протянул Пургу. Тот молча взял ломтик, бросил его в рот, сделал пару движений своими мощными челюстями, а затем хрипло произнес:

— У нас проблемы, граф.

— Завтра, — недовольно буркнул Грон, — все завтра, сегодня я отхожу от визита нашей несравненной…

— Принцесса пропала! — оборвал его Пург.

— Что?! Как это?

— Торговцы, возвращавшиеся из Ругберта, сообщили, что сразу за Козлиным бродом следы жестокой схватки, а чуть ниже по течению Гремучьей под нарубленными ветками валяется около дюжины мертвых тел в плащах с вензелем короля Агбера. Ну и конвой принцессы им навстречу не попадался.

— Латники?! — Грон вскочил на ноги. — Шуршана ко мне, немедленно!

— Шуршана я уже отправил, — вскинув руку, остановил его Пург.

— Но… как, когда? Она же только вчера уехала?

Пург окинул его исполненным жалости взглядом.

— Не вчера, а четыре дня назад. Ты пьешь уже третий день.

— Как третий? — опешил Грон. Он окинул взглядом кабинет. Вроде как решил распить одну бутылочку, чтобы успокоить нервы, откуда же здесь взялось столько бутылок?.. — Но почему мне никто не сказал?

— А вся онота от сопливого пикинера до седого ветерана-гризли с умилением обсуждает, как их юный онотьер и граф страдает от неразделенной любви, — не без яда в голосе ответил Пург и с этаким сомнением добавил: — Сказать по правде, я начинаю испытывать некоторые сомнения по поводу твоего рассказа. Честно говоря, от статридцатилетнего старца я такого не ожидал.

Грон наморщил лоб и смущенно потер лицо. Он от себя тоже такого никак не ожидал. Похоже, что некоторые реакции оказались закреплены на гормональном уровне. Но как он мог не заметить, что прошло три дня? Ну да, он пил, но не так чтобы очень, хотя… Грон вновь покосился на дюжину пустых бутылок, валяющихся по углам кабинета.

— И вроде как прикорнул пару раз за столом, — смущенно пробормотал Грон, поводя плечами. — Ладно, проехали. — Он бросил взгляд в серебряное зеркало на стене. — Дай мне полчаса. И пришли Газада. Надо умыться и переодеться.

Пург молча кивнул и вышел из кабинета.

Спустя полчаса побрившийся и переодевшийся в крепкий кожаный колет Грон сбежал вниз по лестнице. У ее подножия толпились офицеры оноты и старшина купеческой гильдии мастре Эмилон.

— Граф… — торопливо начал он, но Грон нетерпеливо оборвал его жестом.

— Я благодарен вам за поддержку, но пока еще не знаю, как ее использовать. Как только пойму, я вас приглашу. Что-нибудь еще?

— Не-э-эт, — растерянно протянул мастре, — я, собственно, это и хотел…

— Я же сказал, я — благодарен, — закруглил разговор Грон и повернулся к Батилею: — Что в оноте?

— Две трети уже в казарме. За остальными послали.

Грон кивнул.

— Хорошо. Вряд ли мне понадобится сразу вся онота, но пусть будут начеку. А сейчас поднимай кирасиров.

Спустя двадцать минут почти две сотни всадников на рысях выехали из ворот Загулема, чтобы сразу после рва разделиться на два отряда: один, во главе с Батилеем, двинулся по восточному тракту, а сотня во главе с Гроном сразу же повернула на юг.

За остаток дня они проехали через три придорожных трактира. Грон гнал бы и дальше, но кони кирасиров подустали, а запасных у них не было. Строевой кирасирский конь — тварюга редкостная. Мощный, сильный, способный нести на себе дюжего мужика в полных доспехах и проламывать вражеский строй грудью, закованной в конские латы. Короче, дорогущий уникум, к чему-то другому, кроме узкоспециализированной задачи, слабо приспособленный. Да и как ходок на дальние расстояния он не очень. Так что редко в каких тяжелых кавалерийских полках у воинов имелись заводные лошади — не по карману, только вьючные, да и то далеко не у всех.

Свой отряд Грон поднял на заре. Он бы тронулся в путь еще раньше, но и людям, и, главное, лошадям требовался отдых. Да и мчаться сломя голову в темноте по незнакомой дороге тоже было не слишком разумно. Он за последнее время и так совершил чересчур много неразумных поступков, так что их число уже приблизилось к критической отметке. Если не превысило ее.

К вечеру они добрались до четвертого за день придорожного трактира, и там наконец-то обнаружились следы принцессы и Шуршана. Хозяин, сильно напуганный такой толпой солдат и присутствием самого графа, путаясь и заикаясь поведал Грону, что два дня назад в его трактире останавливался перекусить и напоить лошадей вооруженный отряд числом не менее трех десятков всадников, сопровождавший запыленную карету. У многих головы и руки замотаны окровавленными тряпками. Причем из кареты никто не вышел, а еду отнес внутрь один из воинов. И пока эта самая карета стояла, около нее постоянно торчали трое вояк. Ну а вчера ввечеру сюда заглядывал тип, по описанию хозяина очень напоминающий Шуршана. Причем ни есть, ни поить коней, ни ночевать не стал. Заглянул, расспросил и был таков.

Выслушав все это, Грон выскочил на улицу, окинул взглядом свою сотню и выругался сквозь зубы. В отличие от Шуршана и его людей, кирасиры не очень-то подходили для долгого и неутомимого преследования. И сейчас и люди, и кони явно нуждались в отдыхе. Причем, похоже, для того чтобы его сотня вновь приобрела полную боеспособность, ночи было мало. У Шуршана же всего дюжина всадников, так что если он даже и догонит отряд похитителей, вряд ли ему удастся отбить принцессу. А до границы графства осталась половина дневного перехода. Скорее всего, с надеждой нагнать похитителей по горячим следам стоит распрощаться…

Следующие два дня Грон провел в этом трактире. Отобрав среди кирасиров с десяток тех, кто бывал в приграничном насинском баронстве, он занялся тем, что принялся расспрашивать их о том, что и как расположено по ту сторону границы. Об окрестностях Зублуса, столичного города баронства, его наемники знали не слишком много, зато о самом городе рассказали довольно подробно. А шестеро из десятка в свое время послужили даже в Дагабере, столице Насии, и потому неплохо представляли себе всю дорогу от Дагабера до Загулема.

На третий день, около полудня, к трактиру подъехал Шуршан. Он был ранен, как и большинство его людей, но зато поперек седла одной из подменных лошадей болтался связанный пленник.

— Мы их упустили, онотьер, — хмуро доложил он, слезая с коня, — их было слишком много для моих ребят. И это стоило жизни Грабарю. Но они заплатили шестью бойцами. Вернее, — он покосился на тело, обмотанное веревками будто кокон гусеницы шелкопряда нитями, — семью. Я подумал, что вам захочется самому порасспросить одного из этих гадов.

Грон благодарно кивнул.

— Спасибо, Шуршан. Газад! — развернулся он в сторону входа в трактир, но его молчаливый Идущий уже стоял за плечом.

— Возьми пленника и договорись с хозяином трактира о том, что мы ненадолго займем его ледник.

Газад кивнул и неторопливо направился к лошади, на которой болтался «язык».

Через час Грон вышел из ледника и подозвал старшего десятника. Тот подбежал, придерживая палаш.

Пока Грон допрашивал пленника, старший десятник не терял времени даром. Вся сотня уже оседлала коней и была готова снова тронуться в путь. Грон одобрительно кивнул. Пожалуй, из десятника тоже выйдет достойный офицер, тем более что все равно кого-то надо ставить над кирасирами. Две сотни кирасиров — это, по местным меркам, солидное воинское подразделение. Так что к этому десятнику стоит присмотреться получше.

— Вот что, десятник. Вышли гонца в Загулем. Я хочу, чтобы Батилей прибыл сюда не менее чем с четырьмя сотнями бойцов. Шуршан!

— Да, онотьер, — мгновенно отозвался тот.

— Мне нужно человека три-четыре. Наиболее толковых.

— Ну… я, потом Гаруз, Брован…

— Ты со мной не поедешь, — оборвал его Грон, — во-первых, ты ранен…

Шуршан пренебрежительно хмыкнул, мол, тоже мне рана.

— …а во-вторых, мне нужно, чтобы ты организовал патрулирование, причем не только до границ графства, но и на день пути дальше от них. Мало ли кто будет висеть у меня на хвосте, когда я буду возвращаться.

Шуршан недоуменно уставился на него. Граф собирается в Насию, да еще, будто безродный браконьер, в сопровождении всего лишь трех-четырех человек. Но Грон не собирался разъяснять, что теперь, после того как они упустили принцессу, получить ее обратно можно, развернув либо полномасштабную войну (а это было не в его ведении, он всего лишь заштатный граф, да к тому же свежеиспеченный и с не подтвержденными Владетелем полномочиями), либо то, что в его первом мире называлось специальной операцией. А он был, наверное, лучшим специалистом по поиску и оперативной работе во всем этом мире. Хотя… судя по тому, как была организована операция по похищению принцессы, у него здесь нашелся достойный соперник. А он-то думал, что насинцы планируют всего лишь новую осаду… Впрочем, Шуршан, скорее всего, тоже догадывался, у него был достаточно живой ум, и после плотных занятий с Гроном он уже довольно многое умел.

В путь Грон решил отправиться дня через три-четыре. А до того момента Шуршан должен был попытаться вскрыть систему патрулирования границ, буде таковая у насинцев существовала. Патрулирование границы было совершенно не характерно для шести королевств, да и вообще Грон пока нигде с подобным не встречался в этом мире, где понятие границы по большей части было очень относительным. Но, после того как пленный «язык» рассказал ему о том, как было организовано похищение принцессы, Грон решил перестраховаться. Уж слишком сложная комбинация, совсем не характерная для привычек Средневековья, здесь просматривалась. И в выделении группы непосредственной разведки, что как раз и составляли те трое громил, о которых ему рассказывал Ловкие Руки, и в организации системы связи, и в особенностях засады, и, главное, в том, как был подготовлен и осуществлен отход. Очень странная картина складывалась, если приглядеться…

Грон очнулся оттого, что его окатили водой. Он открыл глаза и тут же снова зажмурился, потому что в глаза капало с бровей.

— Ну-с, граф, рад с вами познакомиться.

Грон тряхнул головой, сморгнул и наконец-то сумел открыть глаза и увидеть того, кто к нему обращался. Это оказался мужчина средних лет, довольно представительной внешности, но с крайне спесивым выражением лица. Он смотрел на Грона насмешливо.

— В свою очередь, как вежливый человек и дворянин, спешу представиться — барон Гуглеб, в простонародье, а впрочем, и среди некоторой части аристократии более известный как Черный барон.

Грон досадливо поморщился. Так вот оно что…

— Ну что, готовы, асаул? Завтра вы наконец избавитесь от этих крайне неудобных вещей. — Черный барон, криво улыбаясь, кивнул на тяжелые колодки, в которые были закованы руки и ноги Грона.

— Я давно уже готов, — холодно отозвался Грон, — и мне не совсем понятно, почему вам потребовалось целых пять дней, чтобы подготовить ваш спектакль. По-моему, можно было обойтись и одним. Делов-то — проорать сообщение на площади и сколотить помост.

— Меня радует ваш энтузиазм, — барон смежил веки, — хочется надеяться, что на помосте вы выкажете не меньший. Уже объявлено, что в роли палача выступит сам граф Загулема, по такому случаю прибывший в Зублус с дружеским визитом. А что касается подготовки, то вы не правы. Просто отрубить симпатичную головку — этого мало. Нужно выжать из этого мероприятия максимум возможного, завести народ, возбудить ненависть. Так что сначала пришлось отравить пару колодцев, потом схватить людей, которые под пытками признались, что они научены принцессой, разгневанной тем, как с ней обошлись, затем возбудить толпу, которая и потребовала непременной казни отравительницы. А я во имя милостивого короля Насии всего лишь согласился с волей возмущенного народа. — И бывший колонтель Исполнительной стражи Кулака возмездия Великого равноправного всемирного братства дребезжаще рассмеялся.

Грон с некоторым трудом сумел справиться с клокотанием внутри и почти равнодушно сказал:

— Что ж, видно руку специалиста. — И досадливо констатировал: — Вы, похоже, изрядно поднаторели на организации политических процессов против врагов народа.

Он не знал, были ли в мире бывшего колонтеля политические процессы, но рискнул предположить, что были. Так оно и оказалось.

— А как же, мой дорогой будущий соратник, а как же, — довольно закивал Черный барон, — каждый пользуется теми знаниями и умениями, которыми обладает. Думаете, так просто было пробиться из мелкого дворянчика до первого королевского советника? Пришлось поработать, пришлось… Но не будем об этом. Завтра мы наконец-то станем с вами полноправными партнерами. И мне радостно видеть, что вы ожидаете этого дня с не меньшим нетерпением, чем я.

— Если бы не ваше недоверие, я мог бы ожидать его с гораздо большим комфортом, — пробурчал Грон.

— Обижаетесь? — удивился Черный барон. — Зря. Наоборот, вас должно радовать осознание того факта, что вы вступаете в команду, руководить которой будет чрезвычайно предусмотрительный человек. А значит, все намеченные планы будут непременно воплощены в жизнь. И вообще, — барон довольно усмехнулся, — вы со своим чистоплюйством не можете понять того факта, что тюрьма — отличнейшее место. Крепкие стены, охрана, да более безопасного места в мире просто не существует. Уж можете мне поверить. Я знавал многих, считавших, что безопасность можно гарантировать высоким положением, лично преданными охранниками, высокопоставленными связями… Все они кончили одинаково — арестом и тюрьмой. А потом и виселицей. Но никому пока не пришло в голову отправлять команду арестантов в тюрьму. Это просто смысловое противоречие…

Когда дверь за бароном закрылась, Грон еще около минуты сидел, стиснув зубы, а потом глухо выругался. Ну встречаются же люди, с которыми даже находиться рядом и то с души воротит. И даже не уговорить себя, мол, у всех свои недостатки, и этого человека тоже кто-то любит, жалеет, и в жизни ему пришлось несладко… Потому что нет, все неправда — никто не любит, никто не жалеет, и то, что ему в жизни пришлось несладко, в очень большой степени результат его собственных усилий. Но сейчас дело было не в его эмоциях. Он лихорадочно размышлял, что же делать…

— Гуляш готов, онотьер, — доложил Грону Брован, разгибаясь от котла.

Грон выплюнул травинку и махнул рукой:

— Ешьте, мы с принцессой позже.

Брован понимающе кивнул. В их маленьком отряде он сразу принял на себя обязанности кашевара. С полного одобрения остальных. Каковых в их отряде теперь насчитывалось еще шестеро — сам Грон, принцесса Мельсиль, двое людей Шуршана и еще двое, увязавшихся за ними из Зублуса. Четверо из числа мобилизованных парнями Шуршана остались в Зублусе, а эти двое решили попытать счастья в его оноте. Уж больно им понравились рассказы ребят Шуршана. Грон поначалу посматривал на них довольно подозрительно. Уж что такое глубокое внедрение, бывший колонтель Исполнительной стражи Кулака возмездия Великого равноправного всемирного братства должен знать. Но, порасспросив парней Шуршана и самих увязавшихся, принял для себя как версию, что они чисты, не собираясь, однако, совсем отбрасывать подозрения, но решив отложить окончательные разборки до Загулема.

Грон поднялся с кресла, придвинутого к камину, и прошелся по небольшому залу, сопровождаемый взглядами девяти пар глаз. Только эти девять человек знали, кто он такой на самом деле и как появился в этом мире. Батилей, Пург, Мельсиль, Брован, Шуршан, Медведь Барг, оба парня Шуршана, которые были с Гроном в Зублусе, а также старшина купеческой гильдии Загулема мастре Эмилон. Кто-то, как Пург и Батилей, знал об этом довольно давно, кто-то, как мастре Эмилон, узнал об этом всего два дня назад, но только этим людям Грон посчитал возможным доверить эту тайну.

До Загулема они добрались почти через полтора месяца после того, как Грон и принцесса вырвались из подземелий Зублуса. Их быт в лесной глуши довольно быстро обустроился. Брован и ребята Шуршана оказались довольно опытными браконьерами, поэтому никаких проблем с заготовкой мяса у них не было. Вернее, в основном с мясом птицы, поскольку самой доступной для них оказалась охота с помощью силков. И только один раз, на исходе третьей недели жизни в лесу, когда мясо тетеревов и еще какой-то птицы уже стояло у всех поперек горла, Грон разрешил парням Шуршана подготовить ловчую яму. В нее тем же вечером попала косуля. Ребята сноровисто разделали тушку, и Брован наварил очень славного супу, с заправкой из остатков ячки и лесных трав, а также, устроив нечто вроде примитивной коптильни, закоптил оба окорока. Так что, как Грон и рассчитывал, когда разрешал готовить ловчую яму, вопрос с сухим пайком на несколько дней был решен. И потому на следующий день Грон дал команду оставить их лесной лагерь и двигаться в путь. По его прикидкам, прошло уже достаточно времени для того, чтобы, даже если Черный барон и не прекратил поиски, стражники уже настолько устали от этого бессмысленного занятия, что их бдительность сильно притупилась. Это же не зубры из оперативных войск НКВД времен Берии и Абакумова, способные месяцами просевать лесную хвою, перебирая по иголочке, чтобы в конце концов вытащить на свет божий из подготовленных еще во времена фашистской оккупации капитальных многоэтажных схронов и ребятишек из ОУН, и «лесных братьев». Это ж туповатые и ленивые зублусские стражники…

Первые несколько дней они шли лесом, по азимуту, который Грон определял на глазок, но довольно точно — по мху на деревьях, форме кроны и положению солнца с учетом почасового смещения. А затем вышли к тракту на Шалуб. Хотя патрули на дорогах еще встречались, стражники, входившие в них, как Грон и рассчитывал, уже смотрели по сторонам с такой тоской и безразличием, что серьезной опасности для их маленькой группы они не представляли. Ну еще бы, вместо того чтобы, как заведено, окучивать давно прикормленные места, имея привычную регулярную мзду, а вечерами так же привычно надираться в тавернах, господ городских стражников загнали неизвестно куда, неизвестно зачем и держат здесь уже не одну седмицу. На лицах некоторых явственно читалось, что даже если бы они и отыскали тех, кого так долго и упорно ищет Черный барон, то точно бы отпустили. Лишь бы насолить этому облеченному властью полудурку. Впрочем, Грон вряд ли кому посоветовал бы рассчитывать на подобные настроения и уж тем более совершенно не собирался полагаться на них сам. Поэтому в первой же не шибко большой деревне они потихоньку договорились с несколькими крестьянами о покупке у них трех возов, на которых обычно возят сено на продажу, под завязку нагрузили их сеном и неторопливо, со скоростью волов, двинулись по тракту в сторону Шалуба. Они ничем не отличались от таких же караванов, везущих сено, за исключением, возможно, того, что на каждый воз приходилось по два, а на один так и три возницы.

И хотя возы обошлись чуть ли не в два с половиной раза дороже, чем можно было купить на ярмарке, зато можно было не сомневаться, что крестьяне, провернувшие такую шибко выгодную сделку, будут держать язык за зубами. Даже несмотря на то, что за помощь в поимке «отравительницы и двух ее сообщников» (похоже, старшему надзирателю повезло выжить и уцелеть, хотя, если судить по привычкам бывшего колон-теля, слово «повезло», пожалуй, не очень уместно) была обещана кругленькая сумма. Во-первых, согласно оглашенного указа, ловили троих, из которых одна баба, а здесь семеро, и все вроде как мужеского пола, а во-вторых, городские стражники уже продемонстрировали окрестному люду свою жадность в отношении денег, так что местные усвоили, что с ними лучше никаких дел не иметь. Не то что обещанной награды не получишь, да еще и все деньги от продажи телег отберут.

До границ Насии они добрались через неделю неспешного путешествия. И в первом же селе попали на ярмарку, где довольно успешно продали и сено, и возы, конечно не отбив затраты полностью, но изрядно уменьшив потери, и прикупили лошадей, в том числе и подменных. На это ушли почти все оставшиеся деньги. Но ночи стояли теплые, копченое мясо еще было, так что они, купив крупы и хлеба, устремились в путь, ночуя в лесах и питаясь тем, что стряпал Брован. Таким манером кружной путь до Загулема они преодолели за десять дней, ранним вечером въехав в распахнутые городские ворота, охраняемые дюжиной меченосцев из состава оноты во главе с Потешником Бонгом. Вследствие чего весть о возвращении онотьера и графа достигла графского замка едва ли не быстрее, чем они добрались до его ворот. Поэтому Пург, Батилей, Медведь Барг и чуть ли не половина наличного состава оноты встретили их уже перед воротами замка.

— Грон!

— Граф!!

— Онотьер!!!

Нестройные возгласы, несущиеся им навстречу, через мгновение слились в многоголосый рев восторга. А затем кто-то уцепился за его сапог, и в следующее мгновение Грон почувствовал, что летит вверх, подбрасываемый множеством рук.

Землю под ногами он почувствовал только спустя несколько минут, когда его наконец-то поставили на брусчатый камень площади, примыкающей к замковым воротам.

— Фу-у-у, — шумно выдохнул Грон, слегка ошарашенный подобной встречей. — Чего это вы?

— Насинцы объявили, что поймали и вас, и принцессу и публично колесовали на площади, — улыбаясь во весь свой немаленький и слегка щербатый рот, ответил Барг.

— Кого? — слегка опешил Грон.

— Вас, — радостно кивая, снова подтвердил Барг. — Два дня назад купцы рассказали, что с торговым караваном из Зублуса пришли. В прошлый День благодарения Владетеля собрали на площади весь Зублус, выволокли троих — двоих мужиков и бабу, все еле живые, с переломанными руками и ногами, и колесовали. Те так заморены были, что на колесовании даже не орали, только хрипели чутку, а уж какой вид они имели, когда были целыми, так это вообще было непонятно. И головы у всех обриты наголо… У нас тут жуть что творилось. Мастре Эмилон явился к Батилею и заявил, что купцы Загулема готовы взять на себя финансирование оноты, если наемники заставят Зублус дорого заплатить за смерть графа. Да только все в оноте и так были готовы идти показать насинцам небо с куничку. Так что Шуршан едва только вернулся с границы, как тут же снова ушел с парнями в рейд, прощупать этих уродов. А вся онота второй день лезвия правит да латы начищает…

Грон усмехнулся. Так вот оно что… Похоже, бывший колонтель поспешил объявить о своей победе, как видно посчитав, что они где-то сгинули, раз столько времени не объявляются. Но здесь не его Великое равноправное всемирное братство, где все будет так, как скажет Первый равноправный либо кто-то из старших равноправных Исполнительной стражи Кулака возмездия. Здесь все происходит так, как оно происходит, а не так, как считается идеологически правильным, политически верным или соответствующим текущему моменту.

— Тогда понятно… — пробурчал он, — но, я думаю, на этом бурную встречу пора заканчивать. Пошли, просветите, как у вас тут все идет.

— Э-э-э… господин граф.

Грон обернулся.

— А-а, это вы, мастре Эмилон. Спасибо вам за поддержку. Искренне благодарен…

Мастре несколько смутился.

— Прошу простить, граф, но вы первый из властителей, кто столь искренне и умело заботится о нуждах купеческого сословия, так что большинство моих собратьев серьезно огорчились, когда до нас дошли все эти печальные слухи. Но я привлек ваше внимание не для того, чтобы выслушать от вас столь приятные моему слуху слова.

— Я слушаю вас, мастре, — отозвался Грон, несмотря на то что большинство стоявших вокруг него друзей слегка насупились. Здешний социум был слишком сильно разделен на сословия, чтобы у тех, кто стоял на более высокой ступени социальной лестницы, вошло в привычку в первую очередь принимать во внимание, что именно говорит человек, а не то, кто именно говорит.

— Насколько я могу припомнить, когда вы отправлялись из Загулема, то собирались выполнить одну чрезвычайно важную задачу. И нам бы хотелось узнать, как сильно вы в ней преуспели. — Тут глава купеческой гильдии слегка испугался, не слишком ли нагло он ведет себя со своим властителем, и поспешно добавил: — Нет-нет, мы не настаиваем… но поскольку слухи о вашей казни оказались несколько… преувеличены, то, может быть, вам удалось хоть что-то узнать и о судьбе…

— Принцессы Мельсиль? — вежливо поинтересовался Грон, ухмыляясь про себя.

Принцесса въехала в город в составе их небольшой кавалькады, по-прежнему в мужской одежде, с волосами, тщательно убранными под шляпу, и совершенно по-мужски сидя на лошади. Немудрено, что ее не узнали. Тем более что все глаза в первую очередь были устремлены на него самого.

— Ну… да, — совсем стушевался мастре. — Во время своего пребывания в Загулеме принцесса произвела на всех нас очень благое впечатление, так что никто из нас не желал бы ей столь горькой судьбы… Да и к тому же все, что с ней произошло, явно осложнит торговлю с Агбером…

— Вынужден вас разочаровать, мастре, — с совершенно серьезным лицом начал Грон, — я должен вам заявить, что все ваши опасения… — выдержав театральную паузу, он расплылся в широченной улыбке, — полностью лишены оснований. Мельсиль!

Принцесса тронула коня, протискиваясь через кольцо плотно обступивших Грона людей, и с улыбкой стянула с головы шляпу, отчего ее роскошные волосы водопадом рассыпались по плечам. И над Загулемом вновь раздался дикий восторженный рев сотен луженых глоток…

— Друзья, — негромко начал Грон, — я должен рассказать вам о нашем враге.

С того момента как они прибыли в Загулем, прошло более двух недель. И за это время Грон успел проверить и отобрать всех тех, кто сейчас сидел в этом зале. То есть не всех, конечно. Трое — Пург, Батилей и Мельсиль — уже входили в этот круг, в тот момент как они въехали в ворота замка. А вот с остальными было сложнее. В первоначальном списке, который Грон составил у себя в голове еще во время их отсидки в лесу, числилось больше народу. А некоторых, скажем, того же мастре Эмилона, в нем не было. Но чем дальше, тем Грону становилось понятнее, что ему уже точно придется становиться официальным мужем Мельсиль и приниматься за войну с Насией. А то и сразу с несколькими государствами, коалицию из которых Черный барон явно должен уже начать сбивать. Основным опорным пунктом противодействия Черному барону надо делать Загулем. Ибо здесь позиции Грона максимально сильны. Да и стратегически Загулем на данный момент расположен выгоднее любого другого города, поскольку, базируясь в нем, гораздо проще разворачивать разведывательную сеть в Насии и пограничных баронствах Владения. Из этого следовало, что в ближний круг людей, обладающих информацией в полном объеме, просто необходимо включить и кого-нибудь из представителей купеческих кругов Загулема. А возможно, и не одного.

Поэтому, пока Грон отбирал и осторожно проверял будущих соратников по тайной войне из числа подчиненных, Мельсиль, с которой они, все обсудив, решили пока не обнародовать своих совместных планов, тоже даром времени не теряла. Она закрутила целую вереницу светских мероприятий, во время которых со свойственным ей блеском «прокачала» несколько десятков местных купцов и наиболее адекватных дворян, после чего представила Грону кандидатуры на включение в ближний круг. А кроме того, она начала деятельно выстраивать позиции и в столице, отправив несколько писем — отцу, графу Эгериту и некоторым другим влиятельным вельможам, где проинформировала их о том, что скоро собирается объявить о помолвке с графом Загулема. Мельсиль заставила и Грона написать графу и барону Экарту, а также обратиться к ее отцу с официальной просьбой ее руки.

Как и везде, когда дело доходит до высших эшелонов власти, свара предстояла нешуточная. Тем более что принцессе не было ничего известно о судьбе лорда Эжена. Как, впрочем, и о судьбе остальных ее сопровождающих из числа дворян. А дом Аржени уже считал брак принцессы с представителем этого рода делом практически решенным. И если бы выяснилось, что лорд Эжен погиб, защищая принцессу, ситуация могла бы стать довольно напряженной. Потому что по всем канонам и политическим раскладам выходило бы, что король обязан отдать руку принцессы любому другому представителю дома Аржени по выбору его главы. Но теперь в ситуации политических раскладов появился такой фактор, как бывший колонтель Исполнительной стражи Кулака возмездия Великого равноправного всемирного братства, который перевешивал очень многие прежние расклады. Однако и королю, и большинству влиятельных людей в Агбер-порте это еще предстояло доказать. Да что там в Агбер-порте, даже здесь, в Загулеме, их соратники пока совершенно не представляли степени угрозы.

— Вы все знаете, что я пришел к вам из другого мира. — Грон сделал паузу, давая возможность каждому из присутствующих оглядеться и понять, что не только он один посвящен в эту тайну, временами кажущуюся кое-кому просто игрой, в которую отчего-то заигрался этот славный, талантливый и приятный во многих отношениях, но все-таки на вид еще очень молодой человек.

Дело в том, что почти каждому из присутствующих свою тайну Грон поведал наедине. Этому предшествовал довольно долгий подготовительный разговор, во время которого Грон в очередной, последний, раз прощупывал претендента на прикосновение к тайне и пытался исключить возможную ошибку. А тут оказывается, что в эту игру посвящены и другие люди.

— Так вот, я собрал вас для того, — продолжид Грон, — чтобы сообщить вам, что я такой в вашем мире не один.

Присутствующие оживились, послышались удивленные возгласы, посыпались вопросы. Грон подождал, пока все немного успокоятся, и вскинул руку.

— Давайте по порядку, друзья! Сначала принцесса Мельсиль и я расскажем вам о наших встречах с тем, кто, как и я, гость в этом мире. Потом я немного расскажу вам о его собственном мире, а затем вы сможете задать вопросы.

Грон поймал взгляд принцессы и кивнул ей…

Когда закончил говорить уже он, в зале некоторое время висела ошеломленная тишина. Все опасливо озирались, буквально завороженные услышанным.

— Э-э-э, я не понял, господин граф, — спустя некоторое время подал голос мастре Эмилон, — вы считаете, что этот… ну… — запомнить столь громоздкое название, как «колонтель Исполнительной стражи Кулака возмездия Великого равноправного всемирного братства» с первого раза было выше его сил, — тот, кто носит имя Черного барона, будет использовать свое влияние, чтобы создавать препятствия торговле?

— Не только, — качнул головой Грон. — Он будет использовать все свои возможности, чтобы не только, как вы говорите, создавать препятствия, но и напрямую добраться, дотянуться до любого, кого посчитает моим другом или близким помощником. Либо просто некой ключевой фигурой, от которой зависит финансирование, подбор людей, уровень боеспособности и так далее оноты, графства или чего-то иного, к чему я буду иметь отношение. Именно поэтому я счел необходимым ознакомить вас с этой информацией. — Он обвел присутствующих взглядом.

Все смотрели на него серьезно, но в большинстве взглядов он не прочел понимания всей серьезности ситуации. Значит, он не был достаточно убедителен, и надо искать другие слова. Грон вздохнул и начал снова:

— Поймите, нам предстоит война, которую до сих пор не вел ни один из вас. И участие в ней отнюдь не подчиняется нашим собственным желаниям. Мы уже воюем, хочется нам этого или нет. И ждать удара нам нужно буквально отовсюду. Причем в первую очередь не от того, кто явно и недвусмысленно выкажет намерение убить нас, а буквально от любого вокруг нас. Причем не только от незнакомого, недавно нанятого, но и от того, кто служит нам годами и десятилетиями и кому мы не раз доверяли самое дорогое — деньги, жизнь, детей…

— Ну я не думаю, что это так уж… — с горячностью начал Батилей, но Грон его прервал:

— Скажите, мастре, у ваших детей есть кормилица?

— Ну… да, — несколько озадаченно отозвался Эмилон.

— Вы ей доверяете?

— Конечно, — ответил мастре, не слишком понимая, к чему клонит господин граф.

— Так вот представьте себе, — продолжил Грон, — что у этой кормилицы похищают детей. Ну это же не сложно. Пока она хлопочет в доме уважаемого мастре, ее дети гуляют на улице, а когда она возвращается домой, ее встречает некий господин угрожающего вида, который заявляет ей, что ее дети находятся у него. И если она хочет вновь их увидеть, то ей надо будет сделать для него некую довольно простую вещь. А в подтверждение своих слов покажет ей… ну, допустим, бант или передник ее младшей дочери, ремешок со штанишек сына или… отрезанный детский пальчик.

Подобное предположение заставило всех ошарашенно вздрогнуть. Дети — это ж… Да как же можно даже предположить подобное? Этот мир еще не прошел школы Дахау, Бухенвальда и Саласпилса, где детей использовали как материал для научных экспериментов, выкачивали из них литрами кровь для переливания доблестным солдатам, воюющим за тысячелетний рейх, или просто сжигали, как в Хатыни, вместе с родителями, потому что по составленному с педантичной точностью плану на месте их деревень предполагалось создать заповедник с охотничьими замками для правителей этого самого тысячелетнего рейха.

— А потом ей дадут небольшой порошок, который представят как… снотворное или слабительное. Ничего же страшного не произойдет, если семью одного из купцов на пару дней пробьет понос. Так ведь? Зато дети останутся живы и вернутся к матери… Этот господин будет очень убедителен. Очень. Тем более что этой женщине и самой очень захочется поверить, что достаточно исполнить всего лишь одну пустяковую просьбу, и весь этот кошмар кончится. И она поверит… — Грон замолчал и внимательно вгляделся в лица присутствующих.

Все были ошеломлены не столько самой историей, сколько ее простотой и обыденностью. Она была так легко воплотима в жизнь, что просто жуть брала.

— А потом убьет себя, — мягко и грустно закончил Грон, — потому что не сможет пережить того, что собственными руками подсыпала яд в молоко и убила семью своего благодетеля. И… так и не вернула детей.

Мастре Эмилон судорожно сглотнул и изо всех сил зажмурил глаза, словно пытаясь стереть с сетчатки столь явственно представленную им картину.

— Так что же, теперь нам никому не доверять, что ли? — тихо, но с заметными нотками испуга спросил Медведь Барг.

Грон качнул головой.

— Нет. Жить никому не доверяя — это не жизнь. Просто… надо быть очень внимательными ко всем, кто рядом с вами. И друг к другу тоже. Я рассказал вам всего лишь один из подлых приемов, которые Черный барон вынес из своего прошлого мира. А таких у него много. Я сам не знаю всех. Он может пообещать вам воплощение самой большой вашей мечты. Например… оноту, — сказал он, припомнив Яга. — Или богатство. Или герцогский титул. Или месть. И не всегда за его словами будет непременно стоять ложь. Но та правда, которую вы получите, будет очень сильно отличаться от того, о чем вам мечталось. Скажем, получив оноту, вы довольно скоро положите ее всю, воплощая в жизнь желания Черного барона. Ибо он позаботится о том, чтобы, обретя желаемое, вы не получили ни единого шанса выйти из повиновения его воле. Либо, став герцогом, вы внезапно обнаружите себя не столько властителем, заботящимся о своих подданных и пользующимся их заслуженной любовью и уважением, сколько злобным тираном, выжимающим из подданных все соки, потому что это чудовище, Черный барон, тянет и тянет из вас деньги, людей, оружие, продовольствие, а все устроено так, что отказать ему у вас ни малейшей возможности…

В тот вечер они проговорили долго. И разошлись далеко за полночь. А через несколько дней в замок прибыл гонец из Агбер-порта, он привез письма Грону и Мельсиль, среди которых были и письма от короля. Их с принцессой срочно вызывали в Агбер-порт.

Они выехали рано утром в сопровождении дюжины местных дворян и конвоя из полусотни кирасиров. Весь ближний круг был загружен по макушку, поэтому в столицу никого из них господин граф решил с собой не брать.

На всякий случай Грон отправил вперед и несколько ребят Шуршана. Ну кроме тех, кто во главе с самим Шуршаном прикрывал их во время путешествия до границ графства. Ибо допускать повторения в том или ином варианте истории, ради которой ему пришлось побывать в Зублусе, он не собирался.

В последние несколько дней он, отодвинув в сторону все дела, занимался только тем, что отбирал людей в команду Шуршана. Вернее, он планировал сформировать целых три команды. На Шуршане Грон наметил оставить военную разведку и патрулирование, одну новую команду, во главе которой он хотел поставить Брована, нацелить на глубинную разведку и агентурную работу, а еще одну, начальство над ней он собирался предложить барону Экарту, озадачить контрразведкой. Поскольку основной зоной ответственности этой команды должен был стать Агбер-порт, а в сферу деятельности явно попадут все высокопоставленные представители родовой аристократии, лучше было бы сразу поставить во главе контрразведки лицо влиятельное и вхожее в самые высокие кабинеты. Но пока все еще находилось в стадии формирования. Тем более что кроме разведки надо было еще и передать Шуршану с Брованом и их парням как можно больше знаний и умений из области оперативной работы и сбора информации, поставить задачи, да и многое, многое другое. Времени катастрофически не хватало. К тому же у Черного барона была еще и явная фора. Если предположить, что бывший колонтель при переносе сознания также попал в тело четырнадцати-пятнадцатилетнего мальчика, то он жил в этом мире уже как минимум тридцать лет. И явно успел набрать и обучить людей, и создать свои сети, и многое другое, что Грону еще только предстояло. Однако на нескольких ветеранов Грон уже мог положиться. Например, на тех ребят Шуршана, с которыми был в Зублусе. Все трое показали себя инициативными и заслуживающими доверия людьми. И хотя Брован был занят формированием своей команды, двух других Грон взял с собой, а в дополнение к ним Брован подобрал ему еще пару человек с такими же ловкими пальцами и многочисленными талантами. Так что и в Агбер-порте у него будет подстраховка, которая, уж будем с собой честными, одна только и выручила его в Зублусе.

До Ругберта они добрались довольно быстро, и Грон отослал конвой домой. Вечером, после бала, данного в честь очередного посещения баронства сиятельной принцессой Мельсиль, Грон лежал на кровати, глядя в потолок. Ему было немного не по себе. Последние дни перед отъездом были столь загружены, что он как-то отвык от того, что можно просто лежать в постели. В Загулеме, когда он добирался до спальни, то просто падал и отключался, спеша за те три-четыре часа, что выпали на сон, хоть немного восстановить силы. Внезапно со стороны двери послышался шорох. Грон насторожился и протянул руку к ангилоту, лежащему в изголовье. Дверь тихонько отворилась, и… на пороге возникла принцесса Мельсиль. Босая, поверх тонкой ночной рубашки наброшен пеньюар. Грон тихо выпустил воздух сквозь сжатые зубы.

— Я соскучилась, — сообщила Мельсиль и двинулась к кровати, на ходу скидывая с плеч пеньюар и сдирая с себя ночную рубашку. — И вообще, граф, с того момента как вы добрались до своего домена, вы начали просто неприлично манкировать обязанностями возлюбленного и жениха, — сообщила она, откидывая одеяло и гибким движением ввинчиваясь ему под бок. — Как это понимать?

— Ну, мы вроде как еще не объявляли о помолвке, — попытался отбиться Грон больше из чувства противоречия или даже из необходимости хоть что-то ляпнуть, чем из действительной нужды. Тем более что его молодое тело реагировало на присутствие Мельсиль именно так, как ему и полагалось. — Так что я вроде как еще и не жених. Да и времени совсем не было.

— А где ваша изобретательность? — прошептала принцесса ему в ухо и тут же куснула его. — Я же вот нашла возможность… И вообще, где ваша хваленая решительность, граф? Долго мне еще лежать просто так?..

Графство Авенлеб они проехали за три дня. Местный граф опять затеял пышную встречу, но Мельсиль довольно быстро остудила его пыл, объявив на балу о своей помолвке с графом Загулема. Грон в очередной раз удостоился ненавидящего и возмущенного взгляда графа Авенлеба, но зато тот не стал настаивать на том, чтобы принцесса хоть немного задержалась и «усладила своим обществом скучное и однообразное существование в этой глуши культурного и образованного человека». Так что спустя всего лишь десять дней с момента отъезда из Загулема они выехали на холм, с которого открывался вид на красные стены Агбер-порта.

— Это Агбер-порт, граф? — благоговейно прошептал один из дворян.

— Да, — ответила вместо Грона принцесса.

В этот момент сзади послышался топот. Все обернулись. К ним резкой рысью приближался отряд в доспехах и плащах королевских латников. Впереди скакал латник в шлеме с опущенным забралом.

— Граф Загулема? — подъехав, осведомился он, причем таким тоном, будто он в этом не сомневается.

— Да, — подтвердил Грон, которого насторожило, что латники появились не со стороны Агбер-порта, а откуда-то с тыла.

— Именем королевства, — торжественно произнес латник, поднимая забрало, — я должен арестовать вас по поручению Королевского совета.

— Эжен, вы? — изумленно спросила принцесса, уставившись на лицо латника. — Так вы живы?!

Но тот проигнорировал ее изумление.

— Могу я узнать, в чем меня обвиняют? — вежливо осведомился Грон.

Лорд Эжен презрительно искривил губы.

— А то вы не знаете? В отравлении короля и попытке узурпации власти.

— Что?!! — ошеломленно выдохнула принцесса.

Грон стиснул зубы. Что ж, этого следовало ожидать.

Черный барон нанес первый удар.