Великий князь Василий Ярославич не только стол от брата воспринял, но и стал в «отца место» родившемуся княжичу Михаилу. И, пожалуй, это последнее было из-за отсутствия своих детей самым приятным для него обстоятельством.

С великокняжескими обязанностями хлопотно было князю Василию, одни огорчения. Если племянники, сидевшие по городам суздальским — в Переяславле, Ростове, в Москве, — признавали дядю главой, то новгородцы с первого дня упёрлись и не допускали князя Василия на свой стол. Правда, отчасти в этом он сам был виноват — прежде чем явиться в Новгород, послал им требование: отринуть грамоты Ярослава Ярославича[13], по которым славяне шибко много воли забрали, оставив от княжеских прав рожки да ножки. Попустил им Ярослав младший, попустил.

Однако славяне славянами, а о княжиче Михаиле — своём крестнике — Василий Ярославич никогда не забывал. И едва минуло мальчику три года, как приехал великий князь в Тверь исполнить за брата обряд пострижения княжича, посвятить его в воины и вручить кормильцу для воспитания.

   — Спасибо, Василий, что не забываешь сироту, — растроганно молвила Ксения Юрьевна.

   — Как можно, невестушка, я, чай, ему в отца место, да и к тому ж крёстный.

   — У тебя, я слышала, забот и так полон рот.

   — И не говори, Ксения, — вздохнул Василий. — С новгородцами едва-едва уладился. Тут ещё племянничек Дмитрий Александрович[14] подпел им. Видит, у меня с ними заклинило, послал в Новгород своего боярина, мол, возьмите меня на стол.

   — Это аж из Переяславля?

   — Вот именно. А новгородцы, лишь бы мне наперекор, и позвали его. Вот же сопляк, родного дядю обойти хотел!

Княгиня Ксения Юрьевна, слушая Василия Ярославича, кивала сочувственно, хотя думала другое: «А не ты ль, Васенька, точно так поступил, когда Ярослав с новгородцами поссорился? Не ты ль тоже навеливался им тогда мимо старшего брата? Забыл? Ну да Бог тебе судья».

   — ...Хорошо, отца вспомнил, Царствие ему Небесное, — продолжал великий князь, — перекрыт им подвоз хлеба с Низу. Батюшка частенько им это устраивал. Сразу на стол запросили: приходи по своей воле.

   — А Дмитрий?

   — А Митьку выгнали, вернулся в Переяславль. Притих.

   — Ну, ты уж на него не серчай.

   — Что серчать на дурака. Одно печалит, случись что со мной, он же на великий стол сядет. Чего доброго, начнёт мстить Твери.

   — За что?

   — Как за что? Святослав-то мою сторону держал. Тут одно спасение: надо с Данилой Московским[15] договариваться и союз с ним держать.

   — Но Данила же родной брат Дмитрию.

   — Ну и что? Митька станет великим и про родство забудет. Спесив вельми, не в отца. А Данила молод ещё, безус.

   — Да. Невский, я слышала, не заносился.

   — Брат Александр умён был, оттого и не спесивился, за него дела его говорили. Шведов побил, немцев в пух и прах разнёс[16]. В Орде уважали, а с ханом Сартаком[17] и в дружбе даже обретался.

Поговорив о том о сём, наконец-то вспомнили о главном, зачем пожаловал Василий Ярославич в Тверь, — о постригах[18] княжича Михаила.

   — Кого б ты хотела ему в кормильцы, Ксения?

   — Хотелось бы, чтоб кормилец и грамоту ведал, а не токмо меч да лук.

   — Это само собой.

   — Мужей-то, пожалуй, Святослав лучше знает, его надо поспрашивать.

Позвали князя Святослава Ярославича. Пришёл, обнялся с дядей, поцеловались. Великий князь тут же к делу перешёл:

   — Святослав, кого б ты посоветовал в кормильцы брату своему младшему?

Святослав почти не задумался:

   — Мне кажется, ему подойдёт Александр Маркович, он у меня в сотских[19] ныне.

   — Как он? Ну, в смысле воин каков?

   — И мечом и конём владеет изрядно. И татарский язык добре ведает.

   — Вот это хорошо. Если и языку татарскому обучит княжича, честь ему от нас.

   — Добр ли, не зол? — спросила княгиня.

   — Злого человека собаки за версту обегают, а к этому сами ластятся. За ним даже конь его как собака ходит.

   — Ну и слава Богу, этот подойдёт Мишеньке, — перекрестилась княгиня.

   — Я привёз ему и меч по росту, и бахтерец[20], — сказал князь Василий.

   — Бахтерец-то, поди, тяжёл ему будет, — усомнилась княгиня. — Три годочка всего лишь ребёнку.

   — Нет-нет. Я на бахтерец велел нашить пластинки не металлические, а из толстой кожи, так что можешь не беспокоиться. Зато радости сколько мальчишке! Когда меня постригали, я от радости до потолка прыгал в таком-то бахтерце.

   — А тебя кто постригал? — поинтересовался Святослав.

   — Меня тоже не отец, а брат Александр.

   — Невский?

   — Ну да. Отец-то в ту пору в Монголию отъехал, Александр остался в отца место, он и постриги делал, на коня сажал.

День постригов выдался как на заказ — ясный, солнечный, тёплый. Ксения Юрьевна сама готовила своего сына Мишеньку к этому важнейшему событию — посвящению в воины. И ей же, по обычаю, предстояло везти его к храму на колеснице, где из материнских рук передать в руки отца, которого ныне, увы, заменял младший брат мужа, великий князь Василий Ярославич.

Тут же возле княгини суетилась дочь её, Ефросиньюшка, которая была почти на три года старше Михаила и очень его любила. И от избытка чувств нет-нет да чмокала брата в розовую щёку, что княжичу, конечно, не очень нравилось: его ныне в воины посвящают, а тут эти девчоночьи нежности.

   — Мам, чего она?

   — Она любит тебя, сынок. Ефросиньюшка, милая, не тронь его.

   — А почему его постригают, а меня нет?

   — Ты девочка, милая, — улыбнулась княгиня. — У нас с тобой другая стезя.

   — Какая другая?

   — Женская, милая. Семью беречь, очаг стеречь. Вырастешь — узнаешь.

Нарядив сына в зелёный кафтанчик, изузоренный по оплечью золотым шитьём, в жёлтые козловые сапожки и причесав мягкие русые волосы, ниспадавшие до плеч, княгиня прижала на мгновение его к себе, молвила, вздохнув:

   — Ну что ж, едем.

   — А я? — хныкнула Ефросинья.

   — Ты оставайся, милая. Я скоро вернусь, довезу его до церкви и назад сразу.

На подворье толпилась челядь[21], сбежавшаяся по такому случаю к крыльцу княжьего терема, где уже стояла колесница, запряжённая парою.

Ксения Юрьевна вышла на крыльцо, держа за руку сына, челядь дружно кланялась господам, приветствуя их. У самой колесницы ждал княгиню дворский[22] Назар.

   — Ну что, Назар? — спросила княгиня. — Всё готово?

   — Готово, матушка княгинюшка, — отвечал дворский. — Вот токо не знаю, на скоко надо?

   — На всех гостей, конечно. Ну и наших дворовых не забудь.

   — А войдут ли все в гридницу[23]?

   — Для наших можно и во дворе столы поставить.

   — Каки уж им столы, чёрным-то? Положим доски на козлы, да и всё.

   — Гляди сам, Назар. Но чтоб никто не был обижен.

   — Какая может быть обида, матушка княгинюшка, на дармовщину-то наесться, напиться!

Дворский помог княжичу и княгине забраться в повозку. Кучер тронул коней, на колокольне весело ударили колокола: бом-бом-тили-бом, бом-бом-тили-бом!

Колесница остановилась у церкви. Ксения Юрьевна сказала сыну:

   — С Богом, сынок. Ступай в храм, да не забудь, что наказывала.

Мальчик зашагал по дорожке, по обочинам которой толпился народ, приветствовавший княжича:

   — Здравствуй, свет наш Михаил Ярославич! Здравствуй!

Княгиня с нежностью смотрела вслед сыну, украдкой смахивая с ресниц слезинки, думала с горечью: «Ах, если б был жив отец!» Что-то ущербное чудилось Ксении Юрьевне в том, что сажать на коня сына будет не родной отец, а дядя. Князь Василий Ярославич, конечно, человек добрый, искренне любящий Мишеньку, а всё же не отец. И княгине до боли в сердце стало жалко сына, хотя мальчик вон — вполне бодр и радостен, вышагивает уже на ступенях храма. Вот остановился у входа и перекрестился трижды. Вошёл.

Ксения Юрьевна была довольна: «Умница. Не забыл», — и молвила кучеру:

   — Трогай, Семён.

А между тем княжича в храме, где горело по меньшей мере с сотню свечей, встретит сам епископ Симеон, белый как лунь старик в шитой золотом ризе. Он ласково взял за руку мальчика.

   — Идём, дитя моё.

И повёл мальчика к святым вратам. Остановившись у престола, помолился. Церковный служка явился с серебряным подносом, на котором лежали ножницы. Епископ взял их в руки, наклонился к княжичу и, поддерживая левой рукой мягкие детские кудри на затылке, клацнул ножницами. Положил шелковистый локон на поднос вместе с ножницами. Тихо сказал мальчику:

   — С Богом, дитя моё, оборотись к отцу твоему и прими от него благословение на стезю нелёгкую, но высокую.

Княжич обернулся и увидел бояр, стоявших полукругом, а в центре, прямо перед ним, улыбающегося дядю своего, великого князя Василия Ярославича. Он держал в руках пояс и меч.

Княжич подошёл к нему. Князь наклонился, опоясал мальчика, сказал растроганно:

   — На честь и славу, сынок, благословляю тебя. Отныне ты муж есть.

И, застегнув поясную капторгу[24], взял за руку и повёл из храма. А там, на месте, где остановилась колесница княгини, стоял под седлом в дорогой попоне княжеский конь, которого держал под уздцы Александр Маркович.

Василий Ярославич подвёл племянника к коню, подхватил под мышки, усадил в седло.

У княжича дух захватило от такой выси, помстившейся ему с седла, — на коне сидел он впервые.

Князь понимал чувства ребёнка, помнил своё пострижение. Подтягивая путлицу стремени по росту седока, говорил ободряюще:

   — Дай Бог тебе, сынок, пути доброго, счастливого. И вот тебе кормилец и пестун твой, Александр Маркович, воин добрый и искусный. Слушайся и почитай его. Учись от него делу мужскому, ратному. Не ленись, потому как лень — мать всех пороков. А князь с пороками не князь — грязь.

Сунув носок сапожка мальчика в стремя, князь хлопнул по крупу коня:

   — В путь, Александр Маркович.

Кормилец повёл под уздцы коня. Затаив дыхание сидел в седле юный постриженец. Выехав из дворца на колеснице ребёнком, он возвращался в него воином, мужчиной.

Но едва во дворе кормилец снял его с коня, как он, крикнув: «Я к маме!» — побежал к крыльцу. Александр Маркович, улыбаясь, смотрел ему вслед, понимая чувства отрока: «Пусть потешится дите, пока в младости».

   — Мам, меня постригли! — вскричал княжич радостно, вбегая в светёлку княгини. — Я уже воин! Вот, видала?

И он ухватился за рукоять меча и впервые обнажил его.

   — Запомни, сынок, никогда не обнажай меч просто так, — сказала серьёзно Ксения Юрьевна. — Настоящий воин обнажает его только в бою с врагом.

Княжич смутился, долго ловил концом меча устье ножен, поймал. Загнал меч в ножны.

   — Поздравляю тебя, Мишенька, — улыбнулась Ксения Юрьевна, дабы замять неловкость. — А кто у тебя пестун?

   — Александр Маркович. Он и коня моего вёл, и с седла меня снимал. Мам, а что такое порок?

   — Порок? — переспросила княгиня. — А от кого ты слышал?

   — От дяди. Он так и сказал: лень — мать всех пороков.

   — A-а, — улыбнулась Ксения Юрьевна. — Князь Василий имел в виду плохие привычки. Ну, скажем, жадность, обжорство, в питии излишества, трусость.

   — Я никогда не буду трусом.

   — Дай Бог. Дай Бог, сынок.

   — Я хочу к мамке сходить.

   — Сходи, сходи к кормилице, порадуй её. Да Сысою-то подари что-нибудь, как-никак он тебе брат молочный.

   — А что подарить ему?

   — Не знаю, сынок. Посоветуйся с пестуном. Кстати, и всегда говори ему, куда идёшь.

   — А я сказал ему, что к тебе.

   — Вот и правильно. Да не забудь пригласить Настю с мужем на пир. Для чади столы на дворе ладят.

Княжич выбежал на улицу. Кормильца нашёл у конюшни, он рассёдлывал коня.

   — Александр Маркович, я хочу к кормилице зайти, на пир их позвать.

   — Ступай, Михаил Ярославич, ныне ради постригов твоих ты волен кого угодно приглашать. Навести мамку, порадуй.

   — А что мне подарить Сысою, Александр Маркович?

   — Сысою? А зачем?

   — Ну как же? Меня вон мечом опоясали, а ему, чай, обидно станет.

   — Хых, — хмыкнул пестун одобрительно, — пожалуй, ты прав, ангельская душа. Ну до меча он не дорос званием. Ну коли ты не хочешь себя перед ним ронять, подари-ка ему засапожник.

С тем Александр Маркович нагнулся и вынул из-за голенища нож.

   — Вот. Острый, убойный. Но накажи, чтоб не шибко им размахивал. Кого ежели ранит, и нож отберу, и задницу лозиной отчихвостю.

Увидев на пороге своей клети княжича, Настасья вскричала радостно:

   — А кто к нам пришёл-то, Боже милостивый! Деточка мой славненький. — Она кинулась навстречу гостю, обняла ласково, прижала к пышной груди.

Удивительно, но княжичу было приятно это. Даже забылось о своём новом положении воина и мужчины.

   — Мамка, смотри-ка, смотри-ка, — пытался он показаться ей.

   — Да вижу я, вижу, деточка. Экий ты наш молодец! — отстранив княжича и оглядывая его, восхищалась Настя.

   — А где Сысой?

   — Да токо что тут был.

   — Я и ему подарок принёс.

   — Сысой, Сысой! — закричала Настя. — Куда ты запропастился?

Мальчик появился в дверях. Увидев гостя, расцвёл:

   — Миш, здравствуй.

   — Здравствуй, Сыс, — отвечал княжич. — Я вот тебе подарок принёс.

   — Ой, спасибо, — проговорил мальчик, восторженно глядя на нож. — Ох, спасибо так спасибо, Миша.

Молочный брат княжича был на полголовы выше, да и шире, и, наверное, намного сильнее своего господина.

Настя, вскормившая их обоих, никогда не позволяла показывать Сысою физическое превосходство над Михаилом. Ещё с того времени, едва они шарашиться, ходить начали, она всегда окорачивала своё чадо: «Не смей его трогать, не про твою честь».

А когда подрос Сысой, объяснила сыну меж ними разницу, кто есть кто и кому из них что впереди назначено. Постаралась не возбудить у сына неприязни к княжичу, а, наоборот, сблизить их:

   — Ему править Богом назначено, сынок, а тебе беречь его.

И Сысой, получив в подарок нож, тут же определил ему применение:

   — Это для всякого, кто тебя обидит, Миша.

Княжичу было лестно это слышать, а Сысой словами не ограничился. Обернувшись к двери, он швырнул в неё нож, и тот неожиданно и для самого Сысоя воткнулся в дверь.

   — Я его вот так! — сказал он с торжеством.

Было бы княжичу в самый раз сообщить своему «молочнику» предупреждение Александра Марковича за такое применение ножа. Но Михаил смолчал, поскольку нож вонзился в его «обидчика». Мало того, попросил:

   — Сыс, а ну, ещё раз покажи.

   — Пожалуйста, — согласился великодушно Сысой. Выдернул нож, отступил и снова кинул в дверь. Однако на этот раз нож, ударившись плашмя, со звоном отлетел от двери. Это несколько озадачило мальчика, но он, подняв нож, снова кинул его в дверь. И опять нож отскочил от неё. И в третий. И в четвёртый. Лишь на пятом броске нож наконец опять вонзился в дверь.

А в следующее мгновение она отворилась, и на пороге явился отец Сысоя ловчий Митяй.

   — Ах, Господи! — воскликнула Настя. — Ты бы отца ранил, окаянный!

Митяй выдернул нож из двери, подкинул, сказал:

   — Хорошо. Сгодится, — и хотел сунуть его за голенище.

   — Отдай, — громко сказал княжич. — Отдай, не тебе дарено.

   — О-о, да у нас княжич в гостях, — молвил Митяй. — Со свету-то и не разглядел. Поздравляю тебя с постригами, Михаил Ярославич.

   — Отдай, говорю. Слышишь?

Ловчий знал, что спорить с членом семьи княжеской бесполезно и даже опасно, а потому отдал нож сыну, молвя обескураженно:

   — Ему-то он к чему? А мне бы...

   — У тебя свой есть.

Дабы загладить вспыхнувшую в избе распрю, Настя сказала радушно:

   — Вот и славно, все в сборе, садитесь-ка к столу лучше да поешьте-ка свежего калача с молоком.

Чего скрывать, княжич любил есть у кормилицы, столь искренне и с нежностью предлагала она ему немудрёное угощение своё — молоко с хлебом. Наливала ему первому и всегда в одну и ту же глиняную обливную муравленую кружку.

   — Вот, деточка, тебе из твоей любимой.

Ловчий и Сысой, да и сама Настя хлебали молоко ложками из общей деревянной миски, а если кому-то и наливала хозяйка в отдельную кружку, то в обычную, без облива.

Съев полкружки, княжич наконец сказал, видимо вспомнив о только что случившемся:

   — Да, Сыс, ежели кого из людей ранишь, то нож отберут у тебя.

   — Я чё, злодей, чё ли? — просипел Сысой.

   — Вот-вот, — подхватил Митяй, решив, что княжич его сторону берёт. — А я про чё говорю?

Но княжич, почувствовав это, не стал далее грозить «за рану», то есть поминать про лозу и задницу. Допив молоко, вылез из-за стола.

   — Спасибо, Настенька.

   — Не за что, деточка. Приходи, не забывай мамку.

Княжич прошёл к двери и, уже открыв её, обернулся:

   — Да, мама-княгиня велела вам на пиру быть. Приходите.

   — Спасибо, деточка, — растроганно отвечала Настя. — Спасибо, родненький.

Пестун княжича, Александр Маркович, принялся за дело своё не спеша, как-то исподволь, не стал, как другие дядьки-кормильцы, нудить отрока уроками, а всё делал, как бы играя с ним. Даже первый лук не принёс ему готовый, а предложил:

   — Давай-ка, Миша, изладим лук тебе.

   — Давай, — согласился отрок.

Вместе съездили за речку Тьмаку, где густо рос ракитник, срезали несколько ровных упругих ракитин. Воротившись в город, в клети у кормильца изготовили лук, несколько стрел из камышин.

Кормилец показал, как надо лук держать, как стрелу вкладывать. Как тетиву натягивать, как целиться и отпускать её. И стал стрелять княжич из лука, вначале в стену клети, а потом и в затесь, сделанную пестуном на одном из брёвен стены же.

И языку поганскому[25] учить начал походя, с вопроса. Отрезая княжичу краюшку хлеба, спросил:

   — Миша, ты не знаешь, как по-татарски нож называется?

   — Нет. А как?

   — Пшак. А дай — «бер». Вот, к примеру, я скажу тебе: Миша, бер пшак. Что это будет значить?

   — Дай нож, — засмеялся княжич.

   — Верно, — похвалил пестун.

   — А как хлеб по-ихнему?

   — Нан.

   — Ага. Тогда, Александр Маркович, бер нан.

   — Молодец. Держи, — протянул ему краюшку пестун.

На второй или третий день, когда княжич из своего лука натаривался[26], стреляя по стене клети, за спиной его вдруг возник Сысой. Воспользовавшись отлучкой пестуна, он попросил:

   — Миш, дай стрелить.

   — На, — не решился отказать своему «молочнику» княжич.

Сысой выстрелил три стрелы, но в затесь не попал, оправдался просто:

   — Лук дерьмовый.

   — Сам ты дерьмовый, — обиделся княжич и отобрал лук. — Принеси стрелы.

Сысой принёс стрелы, выдернув из бревна, одну переломил.

   — Я нечаянно, Миша, не серчай.

Княжич промолчал, но не мог скрыть неудовольствия. Сысой потоптался, потом сообщил:

   — Миш, а нож у меня уже не отскакивает.

   — Ну да?

   — Ей-ей. Вот гляди.

Задрав домотканую рубаху, он достал нож, болтавшийся там у пояса на верёвочке, взял его за лезвие и, прищурившись, бросил в стену. Нож воткнулся рядом с затесью.

   — О-о, здорово, — не удержался от похвалы княжич. — И ещё можешь?

   — Да хошь сто раз.

Сысой кинул ещё несколько раз, и нож ни разу не отскочил от стены, а дважды даже угодил в затесь.

   — Сыс, научи меня.

   — Пожалуйста.

Когда Александр Маркович вернулся к своему воспитаннику, то, увидев эту картину, не возмутился, не вмешался, а остановился поодаль и стал с любопытством наблюдать за происходящим.

   — Да не так, Миша, не так, — поучал Сысой, — ты кидаешь, словно сам за ним лететь хочешь. А ты кидай его лишь, а сам, наоборот, руку-то отдёргивай. Вот гляди, как я буду.

Вечером, явившись к княгине, Александр Маркович сказал:

   — Ксения Юрьевна, позволь мне к Михаилу Ярославичу пристегнуть его молочного брата.

   — Сысоя?

   — Ну да.

   — Думаешь, так лучше будет?

   — Конечно. Что ни говори, а дети ж ещё. Им состязаться друг с дружкой во всём хочется. Друг от дружки научаться станут, перенимать что-то новое. Да и наука не в скуку — в радость им станет.

   — А не подавит Сысой Мишеньку? Дубина-то эвон какая растёт. Не заслонит?

   — А я-то зачем, княгиня? Всякому его место укажу, ежели что. Зато в грядущем у Михаила Ярославича милостник[27] будет самый верный и преданный, который жизни за него не пожалеет.

   — Ну что ж, тебе видней, Александр Маркович, бери Сысоя. А как успехи у Мишеньки?

   — Пока слава Богу. Кириллицу[28] всю уже одолел. Выучил все буквы.

   — Писать не начали?

   — Рано ещё. Рука плохо писало держит. Вот длань окрепнет, и почнём.

Так вновь когда-то сосавшие одну грудь Михаил и Сысой опять оказались рядом, под крылом одного пестуна, у одного источника знаний. По велению самой княгини Сысою были сшиты новые порты и даже сапоги из телячьей кожи. Последнему обстоятельству он особенно радовался, так как теперь было куда нож совать — за голенище.

Мальчишка понимал, что присоединён к княжичу из милости, и нисколько не обижался на пестуна, когда тот если что-то объяснял, то обращался лишь к княжичу, а Сысоя вроде бы и не замечал. И за успехи хвалил кормилец лишь Михаила, а если что-то лучше получалось у Сысоя, то и тут говорил княжичу:

   — Сделай, как он.

Именно так дядька-кормилец исполнял наказ княгини «не заслонять Мишеньку». Сысой был сильнее и больше Михаила, однако от Александра Марковича похвал никогда не слышал. Зато сам княжич не скупился для молочного брата:

   — Молодец, Сыска! Хорошо, Сыска! Покажи мне, как это делается.

Но если днём отроки играючи познавали премудрости воинского дела вместе, то на ночь, когда Сысой убегал в свою клеть, а пестун укладывал княжича у себя, наступал час тихих рассказов о былых далёких временах, о воинских подвигах предков княжича. Княжич слушал пестуна затаив дыхание и часто просил:

   — Александр Маркович, расскажи ещё про Святослава.

И кормилец в который раз начинал:

   — Давно это было, более трёхсот лет тому...

Когда же рассказ оканчивался гибелью героя[29], княжич, повздыхав, говорил:

   — Зря он через пороги пошёл. Зря.

   — А как, думаешь, ему надо было?

   — Надо было берегом.

   — Так печенеги-то на берегу же.

   — А он бы другим, той стороной.

Кормилец в темноте нежно прижимал голову отрока, ерошил ему ласково волосы.

   — Ах ты умница у меня. Правильно сообразил. Лучше врага на другом берегу зреть.

Эти детские наивные рассуждения радовали Александра Марковича: думает отрок. В рассказах своих перед сном в темноте кормилец старался поведать воспитаннику о делах его предков героических, славных, избегая страниц горьких и печальных, резонно полагая, что им не пришло время. Подрастёт княжич, окрепнет душой и телом — узнает.

Рассказал подробно и о подвигах Александра Невского, не преминув заметить:

   — Между прочим, он доводится тебе родным дядей. Он старший брат твоего отца.

   — Эх, — вздохнул отрок, — поздно я родился, ни дядю своего, ни отца не видел.

   — Ничего, сынок. Зато ты наследовал их кровь и дух. Спи.

Александр Маркович проснулся среди ночи от шума, донёсшегося снаружи. И тут же в дверь начали стучать.

   — Кто там?

   — Маркович, — раздался крик дворского Назара, — подымай княжича! Уходите к Волге!

   — Миша, Миша, — начал трясти княжича кормилец.

Но отрок спал столь крепко, что лишь мыкал недовольно, не желая просыпаться. Тогда пестун быстро натянул сапоги, подхватил кафтаны свой и княжича, схватил его спящего на руки и выбежал из клети.

Горел Тьмакский конец города. Оттуда по улице бежали люди, коровы, овцы, визжали свиньи. Тут же носился в нижней сорочке князь Святослав Ярославич, крича:

   — К Владимирским воротам... гоните скот к Владимирским воротам! Детей к Волжским... Скорей, скорей.

Огонь вздымался вверх, мчался, скача по сухим крышам домов, всё более увеличиваясь и разбухая.

Весь город, состоящий из деревянных строений, давно высохших и пересохших, был для огня лакомой добычей. И хотя с двух сторон город обнимали реки — Волга и Тьмака, — никто не пытался тушить огонь, все бежали туда, где ещё не горело, — к Владимирским воротам. Стоял невообразимый шум: крик, плач, рёв коров, ржание коней.

А огонь между тем перекинулся на деревянные крепостные стены, вспыхнули свечами вежи. По заборолам преследуемые огнём убегали приворотные сторожа. И это пламя, бегущее по деревянным стенам, было, пожалуй, самое опасное для жителей города. Стоило ему добраться до Волжских и Владимирских ворот, как сразу бы все, кто не успел выбежать из города, оказались бы в огненном кольце и наверняка бы погибли, сжарились бы в этом огромном костре.

На спуске к Волге Александр Маркович столкнулся с княгиней, которая держала на руках испуганную Ефросинью.

   — Что с ним? — крикнула встревоженно Ксения Юрьевна, увидев на руках пестуна сына.

   — Ничего, княгиня. Он спит.

   — Слава Богу, а я думала...

На берегу метались люди, кто бросался вплавь, кто, держась за доску или бревно, грёб к другому берегу. Тут же с опалённой бородой носился дворский Назар, распоряжаясь лодьями. Заметив княгиню, закричал:

   — Сюда, сюда, матушка, вот в эту лодью!

Вместе с княгиней сел в лодью и Александр Маркович с Михаилом на руках.

   — Высадите княгиню — и сразу назад! — скомандовал дворский гребцам. — Да живее, живее шевелитесь.

Лодьи носились между берегами, перевозя женщин и детей на левый берег, к избам Заволжского посада[30].

Жуткая картина виделась с левобережья погорельцам, выбравшимся на берег. Никто не хотел уходить к избам, все стояли и смотрели как заворожённые на огромный пожар, в котором сгорал город. От рушившихся балок и стропил взлетали вверх искры. На берегу слышался плач и бабий вой словно по покойнику.

Александр Маркович стоял с княжичем на руках, не сводя глаз с пожара.

   — Что это? — неожиданно раздался голос отрока[31].

   — Проснулся, сынок. Это пожар.

   — А что горит?

   — Наш город.

   — А мы?

   — А мы уж на другом берегу.

   — Как? И ты не разбудил меня? Как же так?

   — Ты не захотел просыпаться, Миша. Я будил тебя.

   — А где Сысой?

   — Не знаю.

   — Опусти меня на землю. Что я, маленький?

Александр Маркович опустил княжича, подал ему свёрток.

   — Вот тут кафтан, сапоги. Одевайся.

Хотел помочь ему, но тот сердито оттолкнул руку.

   — Я сам.

А между тем лодьи высаживали на берег всё новых и новых людей. Наконец прибыл и сам дворский. Отыскал княгиню, отирая со лба копоть, сказал:

   — Слава Богу, кажись, всех с берега вывезли.

   — А где князь? — спросила Ксения Юрьевна.

   — Святослав Ярославич должен был через Владимирские ворота выйти. Мы так сговаривались, ему те, а мне эти — Волжские.

   — С чего началось-то, Назар?

   — Кто знает. Може, от свечи, а може, и от Бога.

   — Так грозы вроде не было.

   — Кто знает. Спали ведь все без задних ног.

Подошёл денежник[32] Орефий, тоже с обгорелой бородой и в прожжённом кафтане.

   — Назар, меня с первой лодьёй отправишь.

   — Само собой.

   — Не забудь смотри.

   — Не забуду, Орефий, не бойся. Княжья казна мне, чай, тоже не чужая. Поди, поплавило всё там?

   — Огонь не тать[33], деньгу не уведёт. А что поплавило, перекуём.

   — Э-э, брат, кому он и похуже татя.

   — Только не мне, — отвечал денежник гордо.

И действительно, денежник в княжестве, пожалуй, самый богатый человек. Из серебра, поставляемого ему князем, он куёт деньги, используя специальные матрицы, и получает за работу четыре из ста изготовленных монет. А Орефий, к примеру, умудрился изготовить матрицу с собственным портретом и именем.

Ещё князь Ярослав Ярославич однажды, призвав его, спросил:

   — Почему ты на гривнах[34] себя чеканишь?

   — А кого ж мне чеканить-то, князь? — спросил Орефий, изобразив в лице недоумение.

   — Как кого? — удивился Ярослав. — Князя.

   — Какого?

   — Ты что, дурак? Или прикидываешься?

Орефий, конечно, прикидывался, но злить князя не схотел, согласился:

   — Дурак, Ярослав Ярославич.

Князь уловил двусмыслицу в ответе, усмехнулся, погрозил ему пальцем.

   — Ну лис, ну лис ты, Орефий.

И денежник осмелел:

   — Так ведь князей-то, Ярослав Ярославич, много. Ныне ты, завтрева кто другой. А за деньгу кто отвечает? Я. Ты ж завтрева узришь ногату[35] с изъяном, с кого спросить? Глянешь и увидишь: Орефий. Вот меня тоды за ушко и на солнышко.

Так и отбрехался денежник Орефий от великого князя Ярослава Ярославича, не столь своей хитрости, сколь добродушию господина благодаря. Князь, тоже подумав, решил, что в монете важен металл и вес его, а не то, что изображено — всадник ли с копьём в новгородской деньге или Орефий в тверской, главное, чтоб обе по весу равны были.

А меж тем Тверь пылала жарко и страшно. Оттуда неслись крики людей, рёв коров, ржание коней, застигнутых огнём в запертой конюшне, шипение головешек, скатывавшихся в воду.

Горел город до самого рассвета, огню корма хватило на всю ночь. Рассвело, а за рекой всё ещё подымливало, потрескивало. Хорошо хоть, до посадов огонь не добрался, даже Загородский уцелел, куда выходили Владимирские ворота, через которые удалось выгнать часть спасённого скота.

Вскоре оттуда на левый берег приплыл князь Святослав Ярославич. Не успел он несколькими словами с мачехой перекинуться, как подбежал княжич Михаил.

   — Святослав, а Сысоя ты видел?

   — Цел твой Сысой, куда ему деться, и мамка, слава Богу, цела, и коров своих успела выгнать. Но Сысой ревёт за сапоги.

   — За какие сапоги?

   — За свои, конечно. Сам спасся, сапоги не успел обуть.

Князь нашёл дворского, приказал:

   — Назар, отряжай людей в лес, готовить брёвна для стройки. Часть пошли на расчистку пожарища.

   — Эх, как их посылать-то, князь? Многие в одних портах выскочили, не до топоров было.

   — Топоры, пилы собери по посадам. Ныне сентябрь, зима не за горами. До холодов надо клетей каких-никаких сгоношить[36] побольше. Собери чёрных женщин и тоже в лес — мох драть для конопатки. Да поживей, поживей, Назар, ни дня терять нельзя.

   — Надо бы княгиню с княжной под крышу устроить и княжича с кормильцем.

   — Я сам этим займусь, ты давай строительством и расчисткой.

Святослав Ярославич поднялся к домикам, стоявшим по берегу, прошёлся вдоль них, выбирая который получше. Возле клетей стояли хозяева их, глазевшие всю ночь на пожар за рекой, кланялись князю. Остановился князь возле дома, отличавшегося от других не только величиной, но и немудрёными украшениями в виде вырезанного петуха на коньке крыши, а главное, имевшего на подворье сараи, клетушки.

   — Кто хозяин?

   — Я, князь, — выступил от калитки бородатый мужик. — Лука Кривой.

   — Чем занимаешься?

   — Плетением, князь, из лозы и бересты. А так же посуду, ложки вырезаю.

   — Видишь, что створилось с Тверью?

   — Вижу, князь. Ужасть.

   — Тебе повезло, Лука. А потому немедля освободи избу для княгини, сам пока в сарае или бане перебудь. А энто что за клеть?

   — Энта-то? Там у меня материал сохнет и хранится.

   — Тоже все в сарай, на поветь[37], куда хочешь. Эта клеть для княжича с кормильцем будет. Да поживей, поживей, Лука, княгиня уж продрогла на берегу. Ложе застели свежим сеном.

   — Я счас, счас, я мигом, — засуетился Лука.

   — Приготовишь, придёшь скажешь. — И князь повернулся и пошёл назад к реке.

Большинство погорельцев князь отправил в Отрочский монастырь, находившийся при впадении Тверцы в Волгу. Велел монашеской братии не только приютить несчастных, но и делиться пищей.

В клети-сушилке пестун с княжичем устроились совсем неплохо. Спали на ложе, высоко застланном свежим сеном и накрытом домотканым рядном. Одно плохо — в клети не было окон, лишь под самым потолком были прорублены продухи в поддерева, через которые должен был проходить воздух и сушить деревянные болваны, лежавшие на полатях под потолком. Хозяин Лука ни полати, ни болваны убирать не стал, вынес лишь то, что лежало на полу — пачки бересты, прутьев и другие заготовки. На полу и устроил ложе для княжича с кормильцем, оградив его доской, чтоб сено не растаскивалось по всей клети. Помещая туда высоких новосёлов, попросил:

   — Только уж, пожалуйста, никаких свечей. Если тут, не дай Бог, вспыхнет — и выскочить не успеете. А для свету вон дверь откройте, вам и довольно.

Пестун и княжич вполне были согласны с хозяином. В том, что может натворить огонь, хорошо убедились, насмотрелись, натрусились.

Дня через два Александр Маркович призвал к себе Луку.

   — Вот что, приятель, коль ты вырезывать из дерева мастер, вырежь-ка для княжича церу.

   — Каку церу? — не понял Лука.

   — А вот смотри... — Александр Маркович прутиком нарисовал на земле. — Это доска, ты выдавливаешь у неё середину, оставляя тонкие кромки. Дно не обязательно выравнивать.

   — Навроде корытца? — не понял Лука.

   — Навроде. Но таких «корытцев», совершенно одинаковых, ты выдалбливаешь два. Понял?

   — Понял.

   — Затем, просверлив в закраинах по две дырки, ты их соединяешь вместе ремешками, чтоб они вот так складывались.

   — Как книга чтоб?

   — Да, как книга. А потом вот это долблёное зальёшь воском, и цера готова. На воске княжич станет учиться писать.

   — Тогда и писало ж надо, — догадался Лука.

   — И писало. Знаешь, как его делать?

   — А чего не знать, заостри палочку. И всё.

   — Не всё, Лука. Настоящее писало, особенно для церы, заостряется с одной стороны, а с другой делается лопаточка. Вот так. Острой стороной княжич пишет, а лопаточкой будет стирать написанное, чтобы сызнова писать по ровному.

   — Ну, это я мигом сделаю. Вот с воском...

   — Что с воском? На посаде нет бортника[38]?

   — Есть.

   — Вот сходишь к бортнику, он и зальёт церу воском, скажешь, для кого она.

Лука и впрямь скоро управился, причём церу сделал не просто квадратную, как книгу, а с одной стороны полукруглую да ещё с внешней стороны и крест вырезал.

   — Зачем? — спросил Александр Маркович.

   — Ну как? Чтоб красивше, а крест как на Псалтири, что я в церкви зрел. А вот и писало. Да, бортник, узнав, для чего эта цера, заказал и своим балбесам.

   — Вот видишь, глядя на него, и другие начнут заказывать.

   — Так я уж и своим оболтусам решил сделать. А то рисуют, паразиты, на бересте, материал переводят. И ведь берут не какую-нибудь корявую-дырявую, а обязательно ровную.

   — Но на дырявой ведь не нарисуешь, — усмехнулся Александр Маркович.

   — Но из дырявой и туеса не сладишь. А ведь они ж, паразиты, с мово труда кормятся.

Когда Лука ушёл, пестун сказал княжичу:

   — Ну, Миша, начнём писать учиться. Буквы-то не забыл?

   — Нет.

   — Раз стола тут нет, клади церу на колени и начинай. Вот дай-ка я тебе покажу.

Пестун взял писало, склонился над княжичем и из-за его спины начертил на воске букву.

   — Это какая? Узнаешь?

   — Аз.

   — Верно. Бери писало и попробуй сам. Да шибко не жми, лишь бы видно было. Хорошо. Молодец.

   — Тьфу, — сплюнул княжич, — криво получилась ножка.

   — Не беда. Переверни писало другим концом, лопаточкой заровняй и напиши прямо. Вот так... Молодец.

   — А когда слова начнём составлять?

   — Как всю азбуку вспомним, так и за слова возьмёмся.

Нет, не давал кормилец княжичу праздным быть. Если не писали, то из лука стреляли или на конях выезжали в поле, где учил пестун воспитанника управлять конём, копьё бросать, прятаться в кустах или траве.

   — А зачем прятаться-то, Александр Маркович?

   — Ну как же, Миша? Чтоб враг тебя дольше обнаружить не смог. Вон твой дядя, Александр Ярославич, на Неве на шведов соколом пал и, хотя они превосходили его в числе, победил их. Перебил их несколько тыщ, а сам всего лишь двадцать воинов потерял. Считай, без потерь рать выиграл. Вот что значит внезапность в бою.

А меж тем Тверь вновь отстраивалась. Перво-наперво рубился княжий терем, церкви, конюшни. И когда полетели белые мухи, задули холодные ветры с полуночи, переселилась княжья семья в новый терем. Зимой, когда стали уже и реки, прискакал из Костромы течей[39] с вестью худой: помер великий князь Василий Ярославич и на похороны велено всем князьям быть, дабы самим выбрать в его место великого князя.

Ксения Юрьевна плакала, шептала:

   — Ведь не стар же Вася, и до сорока не дожил. И великое княженье-то пяти лет не держал.

   — Что делать, матушка, — вздыхала боярыня Михеевна. — Все они, Ярославичи-то, не долгожители были. Хоть твоего взять, хоть того же Невского, едва до сорока трёх дотянул. Иструживались, матушка, иструживались, вот свой век и коротили.

Захватив с собой нескольких ближних бояр, отправился в Кострому Святослав Ярославич с невеликой дружиной.

Вернулся из Костромы через две недели с попутчиками, бросил повод милостнику, приказал дворскому разместить гостей и пошёл к мачехе.

Ксения Юрьевна, едва увидев Святослава, снова расстроилась, в глазах слёзы явились:

   — Ну, как?

   — Всё чин чином, мать, отпели, положили в церкви Святого Фёдора.

   — С чего помер-то Вася?

   — Кто знает. Може, с расстройства. Был в Орде, там его оглоушили, что-де выход[40] мал. Опять численников[41] шлют.

   — Господи, — перекрестилась княгиня, — сызнова напасть на нас. А кто отпевал-то?

   — Да епископ ростовский Игнатий.

   — А сам князь-то Борис Василькович[42] был?

   — Был. Там много народу съехалось. И брат его, Глеб Белозерский, и князь Михайло Иванович, и Дмитрий Александрович, и Фёдор Ростиславич Ярославский[43], и попутчик мой, князь московский.

   — Данила?

   — Да. Данила Александрович. Мы с ним вместе решили ехать назад.

   — Как он?

   — Ну как?.. Молодой ещё, едва ус пробиваться начал.

   — А городецкий-то князь был?

   — Андрей Александрович[44]? Нет, не было. Данила говорил, не иначе, мол, в Орду побежал на старшего брата жалиться.

   — На Дмитрия, что ли?

   — Ну да. Данила всё вздыхал, что их, старших-то братов, мир не берёт.

   — Охо-хо, — вздохнула Ксения Юрьевна. — Ты б, сынок, с Данилой-то подружился, а? Всё ж соседи.

   — Мы в пути много переговорили, он вроде парень неплохой. Сговорились, что-де Твери с Москвой делить нечего.

   — Он надолго к нам?

   — Вечером попируем, отужинаем, дядю ещё раз помянем, а завтра в свой удел побежит. У него на Москве тоже дел невпроворот, город огораживает, а то, говорит, не то что татары, збродни[45] одолевают.

   — Великим князем, конечно, Дмитрия выбрали?

   — Его.

   — Вася этого боялся. Как он к тебе-то? Митрий?

   — Да ничего. На трапезе вместе пили, братом называл, сочувствовал, даже спрашивал: не помочь ли чем?

   — А ты?

   — А я сказал, спасибо, мол, сами управимся.

   — Вот и правильно, сынок. Знаем мы эту помощь, только коготок за удел зацепить. Ну, ступай, Святослав, принимай гостя как положено да не забудь Мишу ему представить пользы грядущей ради.

За княжичем Михаилом из сеней прислали посыльного, когда уже пир там был в разгаре. Александр Маркович велел воспитаннику надеть лучший кафтан, причесаться, а на пиру держаться с достоинством.

   — Помни, Миша, ты хоть и юн ещё, но Даниле ровня, тебе в грядущем Тверь светит, а это, брат, не какая-то там вшивая Москва. Так что душу ввысь держи и... не пей. Слышишь?

   — Вот ещё. Нужна мне эта гадость.

   — Станут нудить, у нас это принято, попроси сыты[46].

Они поднялись по скрипучей лестнице, ещё пахнущей смолой, вошли в горницу, где пировали гости. Впрочем, их не так и много было: помимо князей, трое или четверо тверских бояр и с десяток московских. Святослав с Данилой сидели рядом во главе стола. Увидев в дверях Михаила с пестуном, Святослав, видимо уже захмелевший, сказал громко:

   — А вот и мой брат, Михаил Ярославич, прошу любить и жаловать.

Всё застолье оборотилось к дверям. Князь Данила вылез из-за стола, улыбаясь, приблизился к Михаилу, протянул руку.

   — Ну, здравствуй, брат.

   — Здравствуй, — протянул отрок свою.

Данила Александрович взял маленькую ладонь княжича, пожал не сильно, представился:

   — Я князь Данила.

   — А я Михаил.

   — Ну, вот и славно, вот мы и друзья с тобой. Садись с нами, Михаил, выпей на помин души дяди нашего, Василий Ярославича, Царство ему Небесное.

   — Я не пью.

   — Как так? Почему?

   — Это грех.

   — Вот новое дело. Кто ж это тебе сказал, что пить грех? Уж не кормилец ли?

   — Я сам знаю.

   — Значит, пить не будешь?

   — Буду.

   — Ну, это другое дело.

   — Сыту буду.

   — Ну, сыту так сыту, — согласился князь Данила. — А ну-ка, подвиньтесь, дайте брату с пестуном место за столом.

Места было достаточно, пестун с княжичем присели к столу. Им налили сыты, заставили вместе со всеми выпить в помин великого князя Василия Ярославича. И тут же словно забыли о них. Начался, а точнее, по всему, продолжился разговор, прерванный приходом княжича Михаила.

   — Вот я и опасаюсь этого числа, — заговорил князь Данила. — Как бы опять на Руси не повторилось то, что при отце моём случилось. Тогда ведь в Новгороде-то первых численников-то перебили[47]. Отцу великих трудов стоило умилостивить Орду, уговорить не ратиться с Русью.

   — Да, — вздохнул Святослав, — и Суздальщина баскаков[48] перебила, тоже Невскому расхлёбывать пришлось.

   — Что и говорить, досталось отцу лиха, может, оттого и пожил мало. Кабы нам того же хлебнуть не пришлось. С числом татары шутить не любят.

Когда, закусив жареной вепрятиной, пирующие снова взялись наполнять кубки, Александр Маркович поднялся и, встретившись с вопросительным взглядом Святослава, знаком объяснил: «Мы пойдём. Отроку спать пора». Даже правую ладонь к уху приложил, изображая подушку.

Князь Святослав кивнул согласно: «Ступайте».

Едва в опочивальне своей улеглись и свечу загасили, княжич спросил:

   — Александр Маркович, а что это за число, про которое князь Данила говорил?

   — Ох, Мишенька, то Орда окаянная наших людей пересчитывает, специально на то численников своих на Русь шлёт.

   — Зачем?

   — Как же. Чтоб каждую душу христианскую данью обложить.

   — Как обкладывают?

   — А так. Считают всех: и старых и малых. И больных и увечных. К примеру, в княжестве насчитают сто тысяч душ — это по полугривне с каждого. И велят князю: «Вези в Орду выход пятьдесят тысяч гривен».

   — Ого! Это сколько ж денег-то надо.

   — Вот то-то и оно. Хорошо хоть, можно не всё деньгами: татарва и хлеб, и мёд наш любит, и меха наши, особливо их ханши. У хана обычно несколько жён, всех ублажить их надо, одарить, а для них милое дело меха да сладости. Жёны ещё куда ни шло, так все приближённые хана, вся его родня подарки просят. Без подарков могут и к хану не допустить.

   — А почему мы им платим-то, Александр Маркович?

   — Потому, Миша, что вот уж скоро сорок лет тому, как они победили и покорили Русь. Да-да, сынок. Не хотел я тебе раньше времени об этом, да, видно, придётся, — вздохнул пестун и умолк.

Долго молчал Александр Маркович, княжич не выдержал, подхлестнул:

   — Ну так рассказывай.

   — Что рассказывать? Они силищей страшной пришли с восхода, все наши города как орехи перещёлкали. Рязань, Владимир, Суздаль, Переяславль. И это ещё куда ни шло, взяли на щит, пограбили б и ушли, но они ж всех людей убивали. Ни старых, ни малых не щадили, города с землёй ровняли. Это хуже пожара было.

   — А что ж наши-то князья?

   — А что наши? Они сражались, погибали в битве. Каждый за себя дрался. Если б сразу объединились бы, может, и отбились бы.

   — А что Невский?

   — Александр в тот год ещё не был Невским. Едва из отрочества вышел, семнадцати лет был, только что в Новгороде вокняжился. На его счастье, татары не дошли до Новгорода, а то бы и он разделил судьбу остальных.

   — А ты где был, Александр Маркович?

   — Я-то? — усмехнулся пестун. — Меня, Миша, ещё и на свете тогда не было. Я после того лишь через двадцать лет родился. Вот с того-то времени татары и тянут из Руси выход и великих князей по своему хотенью назначают.

   — И наши платят?

   — А куда денешься? Попробуй не уплати, тут же Орда рать шлёт, и уж тогда не жди пощады — города пожгут, порушат, кого не убьют, в рабство угонят. Вот и откупаемся выходом. Всё лучше, чем кровью платить.

   — А про каких ещё баскаков Святослав говорил?

   — A-а. Запомнил. Молодец. Баскаки — это откупщики. Он откупает, например, у хана Рязанское княжество и распоряжается в нём полным хозяином, в свою пользу дань собирает. А кому нечем дань заплатить, того в рабы, на продажу. Иной баскак хуже татар, Миша. Вот князь Святослав и говорил про то, как суздальцы на баскаков ещё при Невском поднялись. Ему, Александру, тогда уж великому князю, и пришлось в Орде за них отдуваться. Как ещё живота не лишили. Хотя, конечно, здоровье ему крепко там повредили, больной к дому выехал. До Руси добрался и помер. В Городце помер, Царствие ему Небесное, мученику.

Александр Маркович перекрестился несколько раз, помолчал.

   — И Василию Ярославичу нашему Царствие Небесное тож. Поди, там, на небе, за нас перед Богом старается.

   — А Бог его послушает?

   — А как же? Чай, добра нам просит. Не зла. А Бог любит тех, кто к добру наклоняется. Вспомни-ка заповеди[49]. Хоть одна ко злу зовёт?

   — Нет.

   — Вот то-то.

   — А ведь он мой крёстный отец.

   — Знаю. За тебя князь Василий тоже там молиться станет. Тебя он крепко любил, своих-то у него не было.

   — Эх, зачем только хорошие помирают, — вздохнул отрок.

   — Так Богу надо, он тоже любит хороших-то. Злодеев-то никакая холера не берёт.

Годы летели. Михаил набирался княжьих премудростей. К десяти годам уже хорошо писал, читал. Крепко держался на коне, неплохо говорил по-татарски и даже умудрился численнику, приехавшему из Орды пересчитывать тверичей, что-то сказать на его языке. Это очень понравилось татарину, он даже погладил княжича по голове, а княгине сказал:

   — Ваша сына очшень будет любить хана.

Ксения Юрьевна так и не поняла: Мишу будет любить хан или Миша хана. Переспрашивать не стала: как истая христианка, презирала поганых.

За это время княжич отлично наловчился стрелять из лука, который на его глазах ему мастер Прохор изготовил, как и положено, из гибкого корня лиственницы, с витой из жил тетивой.

Подёргав пальцем туго натянутую тетиву, мастер спросил:

   — Слышь, Михаил Ярославич, как поёт-то тива, а?

Тетива, и верно, пела, как струна на гуслях, только басом.

   — Теперь наготовим тебе стрел разных для лука.

   — Почему разных, Прохор?

   — Ну как же? Для разного зверя разные стрелы делаются. Ну, скажем, для веверицы[50] стрела тупой делается. Мало того, с тяжёлым набалдашником.

   — Почему? Стрела должна быть острой.

   — Нет, Михаил Ярославич, нет. От веверицы мы что берём? Шкурку. Верно? Значит, она должна быть целой, непорванной. Вот ты такой стрелишь, веверицу оглушишь. И всё, шкурка не попорчена. А на птицу и рыбу лучше делать стрелу с двумя рожками, а на более крупного зверя, на волка, к примеру, идёт стрела как копьё, с железным остриём. Этими же стреляешь и по врагу.

   — У врага панцирь, его не пробьёшь.

   — Надо целить в места открытые, скажем, в горло или в глаз.

   — Но это ж больно.

   — Хе-хе-хе, милый княжич, — засмеялся Прохор. — Конечно, больно, а то и смертельно. Но с врагом для того и сходятся, чтоб выяснить: кто кого? Если ты его пожалеешь, то уж он-то тебя обязательно поразит. Ты этого хочешь?

   — Нет, не хочу.

   — Значит, целься быстро, стреляй метко. И помни: тугой лук — что верный друг. Он всегда тебя выручит, если ты с ним дружить будешь.

Помимо разных стрел изготовил Прохор княжичу и сагайдак — чехол для лука из тиснёной кожи, колчан для стрел и даже щиток-наруч.

   — Вот наруч. Будешь всякий раз перед стрельбой надевать на левую руку, чтоб тетива не била тебя по запястью.

Всё показал мастер княжичу, даже как целиться и стрелять из его лука. И, выпустив для примера три стрелы, все их всадил в затесь одну к одной. Михаил поразился такой меткости:

   — Ну, ты молодец, Прохор!

   — То навык, Михаил Ярославич, — спокойно отвечал умелец. — Какой бы я был мастер, если б не умел стрелять. И ты, если постоянно будешь натариваться, будешь стрелять так же.

Михаил последовал совету Прохора и очень скоро неплохо стал стрелять. Не отставал от него и Сысой, правда, лука настоящего у него не было, обходился самодельным. Но, главное, молочный брат княжича хорошо набил руку в метании ножа, и это ему отчего-то больше нравилось.

За три года, что прошли после пожара, Тверь отстроилась, и, дабы снова не загорелась, князь Святослав Ярославич настрого запретил летом топить печи в избах, а чтобы готовить пищу, велел устраивать летние печи на огородах, подальше от построек и плетней. В избах велено было свечи зажигать и ставить лишь на тарелях с водой. А у кого светцы лучинные, тем велено было обязательно под светцом ставить лагушку[51] с водой или другую широкую посудину, чтобы искры от лучины, падая вниз, в воду, гасли.

За исполнением этих велений строго следили тиуны[52], десятские, сотские. И если у кого из мизинных[53] обнаруживали горящую лучину без посудины с водой, того нещадно секли. А ежели в этом уличали кого из вятших[54] людей — дружинника или боярина, — на того налагался штраф от двух до десяти гривен. Это были немалые деньги, если корова тогда стоила гривну.

Призвав к себе однажды Михаила, князь Святослав заговорил:

   — Ну что, брат, тебе уж одиннадцать лет, пора, наверно, и в поход идти. Дед-то наш, Ярослав Всеволодович, Царствие ему Небесное, в эти годы и отправился в свой первый поход.

   — Я готов, — отвечал Михаил, не скрывая радости. — На кого пойдём?

   — На великого князя Дмитрия Александровича.

   — Как? На своего? — удивился княжич.

   — А вот так, Миша. Он ведь за рубеж бегал от Андрея-то, привёл чуженинов, сейчас сидит в Переяславле, сбирает полки, сказывают, на нас идти готовится.

   — Но он же со своим братом Андреем поссорился, мы-то при чём?

   — Ты что, трусишь, Миша?

   — Я? Трушу? — покраснел от возмущения княжич. — Да я... Да если хочешь знать...

   — Ну, значит, едешь, — сказал Святослав, вполне удовлетворённый, что заставил возмутиться брата.

Для отрока обвинение в трусости страшнее смерти.

   — Ладно, не сердись, — полуобнял Святослав брата. — Андрей Александрович сейчас в Орде, так что мы должны упредить Дмитрия. Я же не один иду, со мной и московский князь.

   — Данила Александрович?

   — Ну да. И новгородцы полк прислали.

   — А Сысоя можно взять с собой?

   — Какого Сысоя?

   — Брата моего молочного.

   — Он зелен ещё для рати.

   — Но я же еду.

   — Ты — другое дело. Ты — будущий князь, тебе пора натариваться полки устраивать, исполчать. А Сысою подрасти надо. Заусеть хотя бы.

   — Как заусеть?

   — Ну, ус отрастить...

Отпустив брата, князь Святослав призвал к себе его кормильца.

   — Поедешь в поход с Михаилом ныне. Идём на Переяславль. Мне будет не до отрока, объясняй ему всё сам. Если случится сеча, пусть со стороны смотрит, не суётся. Скажешь, мол, князю самому не обязательно лезти в пекло, на то воины есть. Его, мол, дело — управлять.

   — Хорошо, Святослав Ярославич, я знаю своё дело.

Из Москвы от князя Данилы прискакал гонец с грамотой, в которой было сказано, что он будет ждать Святослава у Дмитрова, откуда они и пойдут вместе на Переяславль.

Новгородцев к Твери привёл посадник[55] Семён Михайлович — уже немолодой муж с прошитой проседью окладистой бородой, в бахтерце из тускло поблескивавших блях.

Дружина тверская выезжала из города через Владимирские ворота. Новгородцы в это время уже уходили вдоль Волги за своими телегами, на которых везли не только своё пропитание, но и доспехи с оружием. С их стороны доносилось пение.

   — Давай догоним их, — предложил Михаил пестуну.

   — Давай, — согласился Александр Маркович.

И они поскакали, обогнали свой полк, догнали новгородцев, перевели коней на шаг. Новгородцы пели весело и лихо, и эхо в лесу им вторило:

Возвращение новгородцев было не очень весёлое. Чего там, рассчитывали не только поратоборствовать, но, главное, пограбить, оподониться. И вот нате вам. Князья помирились, и славяне, выходит, зазря сапоги топтали, шагая в этакую даль.

Дорогой все валили на посадника — он виноват, скотина, что впустую сходили. Когда ж это было — славян задарма за тридевять земель гонять?

Семён Михайлович и сам понимал, что пошёл на поводу у князей, и чувствовал, что в Новгороде пустой поход бедой обернётся.

Хотели на обратной дороге Тверское княжество маленько пограбить. Да где там, разве после татар что хорошее останется? Что ни весь, то головешки да трубы печные. Да и за спиной тверской полк домой следует, зачем с союзником-то ссориться. Однако, дойдя до Торжка, встретили купцов нижегородских — пограбили, заоднемя и нескольких немцев потрясли.

Вот и вся пожива. Если на брата по ногате досталось, так и то хорошо. И с таким-то вот «богачеством» в Новгород входить? Стыд головушке. Дома ждут, надеются. А мы вот нате вам: в драных портах явимся, в сапогах дырявых!

Из-за всего этого решили в город родной войти ночью. Всё краснеть меньше. Едва ворота Славянские миновали, разбежались как тараканы по своим углам.

Семён Михайлович тихонько поехал через мост на свою Прусскую улицу, что на Софийской стороне. Взлаяли приворотные цепняки, но, узнав голос хозяина, завизжали радостно. Сторож отворил ворота, явил на заспанном лице радость:

   — Семён Михайлович! Вот радость-то нам, вот счастье. С победой, поди?

   — С победой, — проворчал посадник зло. — Ты вот что, Дёмка, поутру, как развидняет, беги на вечевую площадь.

   — Зачем?

   — Слушай, дурак, не перебивая. Отирайся весь день там, ухо востро держи. Ежели сберёгся вече, слушай, что приговорят. И после приговора чеши через мост домой. Доложишь, что приговорили.

«Видать, беду чует хозяин-то», — подумал сторож, но сказал другое:

   — Слушаюсь, Семён Михайлович. Не боись, на крыльях прилечу с веча-то.

   — Лепш[67] ты бы не летал, Дёмка, — проворчал посадник, передавая повод конюху, прибежавшему от сарая.

   — Можешь сразу поить-кормить, не стомлён конь, — приказал посадник конюшему.

Где уж было коня стомить, если полдня на Селигерской дороге под городом простояли, темноты дожидаючи.

В доме взбулгачилась[68] жена посадника, кряхтя, вздувала огонь, собирала на стол чего перекусить: крынку с молоком, калач с пирогом.

Явился в дверях и сын старший, Михаил, в подштанниках, молвил, зевнув:

   — На щите, батя?

Посадник ничего не ответил балбесу, лишь очами недобро сверкнул. Ел так, что за ушами трещало, наголодался в походе на сухомятке-то. Кончил есть, всю крынку навернул и калач с пирогом убрал, отёр усы, бороду. Заговорил:

   — Вот что, мать, как развидняет, забирай всю мелкоту — и к куме на Козьмодемьянскую.

   — Зачем? — удивилась старая.

   — Сказано, уходи. А ты, Мишка, уйди к приятелю своему на Чуденцову улку. Там пересиди.

   — Эх, — вздохнул сын. — Видать, обмишурился-то в походе, батя.

   — Цыц! — хлопнул ладонью по столу Семён Михайлович. — Яйца курицу взялись учить.

Вот молодёжь пошла. Никакого уважения ни к летам, ни к званию. Туг сердце, того гляди, лопнет с печали, а он оскаляется. И это сын.

   — Може и поток случиться, — тихо молвил посадник.

   — Свят, свят, свят, — закрестилась посадничиха испуганно. — Не к нашему двору.

   — Если случится, то как раз к нашему, — сказал жёстко посадник. — Миш, немедля, сейчас же схорони куны[69] и всё серебро и золото.

   — Где? — сразу побледнев, посерьёзнел сын.

   — Ссыпь в горшок, закопай в подвале. Да место-то, место заметь.

Встревожилось семейство, засуетилось. Уложив с сыном деньги и золото в горшок, Семён Михайлович под печь спихал оружие, брони, шлем, бармицы и всё это поленьями забросал.

   — Рыться не станут, — утешал себя с горечью, — на потоке все спешат, хватают, что видят.

На рассвете вспомнил о конях, пошёл в конюшню, поднял конюха.

   — Ефим, бери немедля Воронка, Гнедка и Лысуху с жеребёнком и сыпь в деревню.

   — Зачем, Семён Михайлович?

   — Езжай, говорю. И немедля. Воротишься, когда позову. Да живей, живей. И не забудь на всех сёдла кинуть да хомуты не оставь.

Эх, совсем с горя посадник ум потерял: и сёдла и хомуты на коней. На что ни взглянет, всё жалко, всё спрятать хочется. Мизинная-то чернь жадна до «потока», всё подчистую выметет, хорошо, если стены оставит, а то найдётся дурак, ещё и двор подожжёт. Впрочем, такое вряд ли случится, поджигальника мигом свои же укокошат. Дворы-то в Новгороде плечом к плечу стоят, один загорится — весь порядок снесёт, а то и весь конец спалит. Было уж не однажды[70]. Поэтому убить зажигальника в Новгороде за грех не считается.

Из конюшни выехал Ефим, сам на Воронке, к задней луке Гнедко с Лысухой привязаны, на каждом коне помимо седла ещё и хомуты с гужами. Это ж смех. Дёмка-сторож было гыгыкнул, глядя на оказию, но посадник так сверкнул очами, что вмиг умолк весельчак.

   — Открывай ворота, дурак.

Ефим выехал на безлюдную улицу, за ним мячиком выскочил жеребёнок, взбрыкнул в воротах шаловливо.

   — Эк его, — улыбнулся Дёмка.

И посадник смолчал, невольно позавидовав беззаботной твари: «Счастливчик! Хвост трубой и вперёд! — И тут же сам себя осадил: — Погоди, Сема, как бы и тебе не пришлось хвост трубой нынче вскинуть».

   — Так ты, Дёмка, не забудь, — напомнил сторожу.

   — Как можно, Семён Михайлович?!

А когда ушла из дома посадничиха со всем выводком, а за ней и Михаил Семёнович удалился, тут смекнул Дёмка: «Кажись, плохи дела у хозяина-то. Кабы не сверзился с этой-то высотищи».

Но едва взошло солнце, как сторож, выйдя из калитки, отправился на Торговую сторону, ближе к вечевой колокольне, исполнять приказ.

В доме остался один посадник да кое-кто из прислуги. Семён Михайлович ходил по светёлкам, прислушиваясь к шумам, доносившимся с улицы, выглядывал в окно, но через него виден был только свой двор, а через боковые — соседские дворы. Подолгу сидел, уставясь в одну точку. Но бессонная ночь, видно, сказалась всё же. Прилёг на лавку полежать и не заметил, как уснул.

Проснулся от суматошного крика Дёмки:

   — Семён Михайлович, бяда!

   — Что?! — воспрянул от сна посадник.

   — Приговорили тебя на поток, кажись, уже бегут чёрные-те. Прячься, Семён Михайлович, кабы не забили тебя. Шибко грозились.

   — Дёмка, закрой цепняков. Ведь побьют же, — сделал последнее распоряжение посадник и, выбежав на улицу, припустился к спасительнице — матушке Святой Софии.

Влетел на владычный двор, оттолкнув в дверях служку, ворвался в покои архиепископа. Ещё и не видя его со свету, выпалил:

   — Владыко, спаси!

   — Что стряслось, сын мой? — негромко отозвался из угла Климент.

   — На поток и разорение вече приговорило. Убить грозились.

   — За что, сын мой?

   — Отче, спаси. Спрячь. После расскажу.

Архиепископ явился в одном подряснике перед посадником.

   — Следуй за мной, сын мой. Святая София не даст в обиду, заслонит.

Климент поспешал к собору мелкими частыми шажками — не привык к суете. Посадник шагал широко, едва ему на пятки не наступал, бормотал:

   — Скоре, скоре, ради Бога.

   — Да и так уж лечу, сын мой.

Лишь оказавшись под высокими сводами храма, посадник несколько успокоился. Он знал, что сюда за ним никто не доберётся, здесь его никто не достанет, не он первый к Софии прибег. Было и до него горемык достаточно. И всех спасла, заслонила златоглавая, даже и злодеев не выдавала.

Архиепископ провёл посадника в алтарь, указав на седалище мягкое.

   — Вот здесь, сын мой, садись. И успокойся. Что хоть случилось-то? Рассказывай. А не хочешь — не надо.

И посадник рассказал, ничего не утаил. И про поход и про замирение, только о своих последних распоряжениях по дому умолчал.

   — Но это ж прекрасно, Семён Михайлович! Дело, Богу угодное, сотворили.

   — Богу, может, и угодное, владыко, но не славянам нашим. Не ополонились, не обогатились. И все на меня. Я виноват.

   — Да, увы, корысть людям очи застит, — согласился Климент. — Сколь об этом говорено-переговорено. И вроде понимают, соглашаются, а как увидят серебро аль злато, и про Бога и про себя забывают. Готовы глотку друг дружке перервать. Суета сует, сын мой.

Утешил, успокоил Семёна Михайловича владыка. Уходя, перекрестил:

   — Сиди спокойно, сын мой. Молись Богу, всё пройдёт, образуется.

К вечеру явился служка, принёс добровольному заточнику квасу с хлебом.

   — Ну как там? — спросил Семён Михайлович.

   — Разорили твой дом, Семён, растащили всё.

«Ну, положим, тащить там мало чего осталось».

   — Собак не убили? Не слыхал?

   — Не знаю, Семён. Знаю, что ворота сорвали.

«Ну, ворота навесим, абы дом был цел».

Ночью вновь явился служка, вывел заточника до ветру, нужду справить. И опять запер в храме.

Жутко было в пустом храме ночью.

От собственных шорохов вздрагивал посадник. После вторых петухов лишь забылся, уснул.

На следующий день после заутрени уже архиепископ сообщил боярину:

   — Посадничество у тебя отобрали, сын мой. Но ты не печалься, жив, и слава Богу.

   — Да за посадничество я не переживаю, — усмехнулся Семён Михайлович. — За детей боязно.

   — С детьми всё в порядке, сын мой. Все уж дома. И тебе можно идти.

   — А не рано?

   — Не рано, сын мой. Вчера мизинные перебесились, потешили нечистого, угомонились. Ступай, не бойся.

Лукавил Семён Михайлович, говоря, что «не переживает», сильно лукавил. Ещё как переживал, за ночь совсем седым стал, на лицо спал, почернел аж.

Вернулся на разорённое подворье, и даже уцелевшие цепняки (спасибо Дёмке!) не порадовали боярина. Волоча ноги, прошёл через двор, поднялся на крыльцо, засыпанное пером и пухом из подушек, доплёлся до опочивальни и снопом пал на голое ложе.

А к вечеру и помер. Отошёл тихо, без жалоб, без шума, без соборования. От неё, «косой», и Святая София не заслонит, коли час приспеет. Семёна Михайловича приспел, однако.

Орда, клещом присосавшаяся к многострадальному телу Руси и высасывавшая из неё жизненные соки, сама не была единой и крепкой. И в ней шло соперничество между потомками великого Чингиса[71], и там убивали брат брата, дядя племянника, а то и сын отца. Эти замятии[72], периодически вспыхивавшие в Орде, давали иногда передышку Русской земле, «тишину», как писали радостно летописцы. В эти годы ханам было не до Руси, они охотились друг за другом.

Именно в результате такой замятии в 1270 году отложился от Золотой Орды хан Ногай, перекочевал со своими кибитками к Чёрному морю и стал наводить страх и ужас на саму Византию. В одной из битв победил византийское войско и принудил императора Михаила Палеолога[73] отдать ему в жёны дочь Евфросинию.

   — Она будет у меня самой любимой женой, — пообещал Ногай императору.

И слово своё сдержал. Евфросиния была у него в чести и часто сидела с ним рядом, особенно на приёме иностранных посольств или других торжествах. Мало того, Ногай не только советовался с ней, но иногда отдавал решение какого-то вопроса на её усмотрение.

Причерноморские степи от Дона до Дуная принадлежали теперь Ногайской Орде.

Великий князь Дмитрий Александрович последовал совету Святослава Ярославича, но отправился не к хану Менгу-Тимуру[74], сидевшему в Сарае на Волге[75], а вдоль Дона к хану Ногаю. Умные советчики подсказали Дмитрию Александровичу, что-де Ногай и Тудай-Менгу[76], воспринявший престол от брата Менгу-Тимура, не любят друг друга и именно этим надо воспользоваться.

Андрей Александрович, узнав о том, что старший брат отправился к хану, обеспокоился, что в Орде откроется истинная цена его кляузам, и послал отряд перехватить Дмитрия. Однако по понятным причинам это не удалось, засада сидела на Волге, а князь Дмитрий ушёл Доном.

Дмитрий Александрович прибыл в ставку Ногая с женой и сыновьями, Александром и Иваном, и немалой казной. Именно последнее обстоятельство гарантировало ему тёплый приём в Орде.

Он был принят ханом Ногаем и его женой во дворце и внимательно выслушан.

   — Да, — сказал Ногай, — нехорошо, когда младший лезет поперёд старшего. Нехорошо. Плохо, что в Сарае этого не понимают.

   — Андрей оклеветал меня перед Менгу-Тимуром, а сейчас и перед Тудай-Менгу.

   — У Менгу слишком доверчивые уши, — поморщился Ногай. — Я знаю. Но ты получишь великое княженье из наших рук, князь Дмитрий, и никто не посмеет оспаривать наш ярлык. Никто, — повторил с нажимом Ногай, и Дмитрий догадался, на кого намекает хан: «А он и впрямь недружен с Тудай-Менгу».

Приезд великого князя северорусских уделов к Ногаю был хану весьма приятен. Если до этого он держал в своей власти лишь южные княжества Руси, куда золотоордынский хан старался не посылать своих ставленников, чтобы не ссориться с Ногаем, то теперь, вручая ярлык Дмитрию на великокняжение, сам Ногай как бы вмешивался в дела сарайского недруга.

Такое положение не могло нравиться Тудай-Менгу хотя бы из-за того, что теперь русская дань уплывала мимо Сарая в Ногайскую Орду. И в очередное появление у него Андрея Александровича Тудай-Менгу допытывался:

   — Почему твой брат Дмитрий приехал не ко мне, а к Ногаю?

   — Он боится тебя, великий хан.

   — Но ты ж тоже боишься, однако приезжаешь ко мне.

   — Я — твой верный слуга и друг, Тудай-Менгу, а Дмитрий — хитрый и опасный враг.

   — Ох, Андрей, что-то ты не то говоришь. Чем может быть русский князь Дмитрий опасен для меня? Чем? Стоит мне послать на него темника[77] с войском, от твоего брата мокрого места не останется.

   — Пошли, великий хан.

   — А что толку? Прошлый раз ещё мой брат Менгу-Тимур послал с тобой своих лучших салтанов[78], ты сам вёл их. И где ж твой Дмитрий?

   — Он бежал, как заяц от орла.

   — Ну вот. А ты говоришь, «опасный враг». Вот теперь, когда он купил у Ногая ярлык[79], он станет опасным врагом, но не для меня, князь Андрей, для тебя. Что молчишь?

   — А что говорить, великий хан? Ты прав.

   — Придётся тебе как-то мириться с ним, Андрей. Ведь вы же братья. Мы ж с Менгу-Тимуром не ссорились. Говорят, Дмитрий даже нянчил тебя.

   — Да, нянчил. Один раз так нанянчил, что едва не утопил.

   — Как? — удивился Тудай-Менгу.

   — Очень просто, уронил с моста в реку.

   — Нет, серьёзно? — засмеялся хан.

   — Уж куда серьёзней. Если б не кормилец, так и утоп бы я.

   — Сколько ж тебе было тогда?

   — Около трёх лет где-то.

   — И ты до сих пор помнишь это? Нехорошо, Андрей, нехорошо быть таким злопамятным. Он же наверняка нечаянно уронил тебя.

   — Какая б была разница, если б я захлебнулся, чаянно или нечаянно.

Тудай-Менгу просмеялся, молвил прищурясь:

   — Да, князь, поди, брат-то ныне жалеет, что тогда не утопил тебя. А?

   — Кто его знает. Вполне возможно.

   — Так что придётся тебе с ним мириться, Андрей. Мирись, и в следующий раз приезжайте ко мне вместе.

   — Постараюсь, — промямлил Андрей, понимая, что Тудай-Менгу не так Дмитрий нужен, как то, что он привезёт в Орду. Ясно, что золотоордынец был расстроен, что выход Дмитриев мимо него проплыл.

А между тем Тудай-Менгу всерьёз опасался Ногая, усилившегося настолько, что заставил даже могучую Византию смотреть ему в рот, уж не говоря о покорённых сербах и хорватах.

И вот пожалуйста, мало ему своих голдовников[80], так он уже и к Северной Руси руку протянул — к законным данникам Золотой Орды. И всё из-за этого дурака Андрея. Если б он не поссорился с братом, разве бы Дмитрий побежал в Ногайскую Орду?

Ведь брат Менгу-Тимур промолчал, когда Ногай захватил Курское и Липецкое княжества и пустил туда своих баскаков. А ему, видишь ли, понравилось, вот и на Суздальщину пытается свой аркан накинуть, хотя это законная добыча Золотой Орды. Ах, Ногай, Ногай. Думаешь, Тудай-Менгу так просто уступит свой кусок? Как же, жди. Он помирит братьев для начала, а там ещё поглядим.

Перед отъездом князя Андрея Тудай-Менгу снова призвал его к себе и уже не советовал, а приказал жёстко:

   — Мирись с Дмитрием. Слышишь? Мирись.

Андрей мялся, вздыхал, и хан, восприняв это как колебание, спросил:

   — Ну, чего скривился, как от кислого?

   — Да не знаю, как это сделать.

   — Как? Очень просто. Дмитрий старше тебя, а перед старшим не грех и выю пригнуть, гордыню смирить. Мало того, прощения попросить за прошлые досады, а если ещё слеза в глазах явится при этом, то он поверит в твою искренность. Понял?

   — Понял, Менгу, — вздохнул Андрей.

   — Да не вешай носа. Помни, я всегда на твоей стороне. А с Дмитрием всё может случиться, не железный же он: с коня может упасть, утонуть или грибами отравиться. Так что не горюй, князь.

Андрей и впрямь повеселел, восприняв намёк хана буквально:

«Значит, что-то задумал косоглазый против Дмитрия. Не может простить ему поездку к Ногаю. Ну и тем лучше».

Возвращался Андрей Александрович со своими ближними боярами. Самым близким советником был Семён Толниевич, он переехал к нему из Костромы после смерти Василия Ярославича, которому верно служил до самого конца. Этим боярином Андрей был очень доволен, отличив его ото всех за ум и личную преданность.

И особенно нравилось Андрею в Толниевиче, что тот никогда не говорил плохо о своём бывшем князе костромском, Василии, и если вспоминал его, то только добром:

   — Замечательный человек был Василий Ярославич.

   — Но он же донимал новгородцев требованиями отринуть грамоты Ярослава.

   — Правильно донимал, — твёрдо отвечал Семён Толниевич. — Потому как по тем грамотам князь был почти бесправен в Новгороде.

По этим разговорам князь Андрей догадывался, кто советовал князю Василию «донимать» новгородцев.

И сам, приблизив к себе Семёна Толниевича, всегда прислушивался к его советам, хотя не всегда им следовал. Вот и в отношениях с Дмитрием Семён Толниевич пытался как-то уговорить Андрея не очень обострять их, не всегда поддерживал и призвание татар на Русь. Уж очень дорого обходились эти призывы русским княжествам. Мало того что Андрею приходилось содержать нанятую Орду, так она ж ещё и пустошила землю, обезлюживала княжества.

   — Мы на этом суку сидим, Андрей Александрович, — говорил Семён Толниевич, уговаривая князя отказаться от найма татар. — А они и помогут нам, и срубят этот сук.

Но Андрей призывал татар, те пустошили княжество так, что весной орать[81] землю и сеять некому было, дань сбирать было не с кого. И Андрей хватался за голову, а Семён Толниевич, не произнося ни единого слова попрёка (я же предупреждал!), искал выход из отчаянного положения. Почитал себя верным слугой именно этого князя, которого ему Бог послал, и не мечтал о другом, хотя переход к другому князю, более счастливому и удачливому, не считался изменой. Он был в порядке вещей и правил, не имел никаких последствий для переходящего. Ценил князь Андрей Семёна Толниевича и за то, что никогда не слышал от него попрёка за совершаемые ошибки.

Возвращаясь на Русь, на первом же ночлеге, лёжа в шатре рядом с милостником, Андрей поведал ему о разговоре с ханом и спросил:

   — Что ты думаешь об этом, Семён?

   — Я думаю, князь, что хан прав, надо помириться с Дмитрием. Хотя, конечно, Тудай-Менгу здесь о своей корысти заботится. Но ехать в Орду вместе с Дмитрием, пожалуй, не удастся.

   — Почему?

   — Дмитрий Александрович нашёл себе более могущественного покровителя — Ногая. И к Менгу не поедет.

   — Уговорить надо.

   — Попробовать можно, но вряд ли получится.

   — Почему?

   — Потому что эта поездка, а она, если случится, будет не с пустыми руками, может рассорить Дмитрия с Ногаем. А ведь этот хан сильнее Менгу. Думаешь, случайно Тудай так легко смирился с ярлыком, выданным Ногаем Дмитрию? Нет, Андрей Александрович, у татар тоже семейным скандалом пахнет. Они тоже в любой миг могут кинуть нож между собой.

   — М-да. Худо дело.

   — Почему, Андрей Александрович? Напротив, Руси хоть временное, но облегчение наступит.

   — Ты думаешь?

— Не думаю, а сужу по прошлым годам — как у них резня, так у нас тишина.

Князь Андрей долго уснуть не мог, хотя и утомился за длинный переход. Вздыхал, корил себя за промашку, что братец проскользнул тогда мимо его засады, вместо волжского донской путь избрав. Конечно, он убивать не велел его, такого греха на душу не брал, приказал лишь отобрать казну. А без неё куда бы он, Дмитрий, поехал? Какой бы хан стал с ним разговаривать, да ещё ярлыком дарить? У татар что ни шаг — плати, что ни просьба — золоти руку.

«И ведь какой умница Семён Толниевич, подсказал эту простую штуку — оголить Митьку. Вот было бы смеху. Жаль, сорвалось. Жаль». Так думал Андрей Александрович, умиротворённо засыпая. И последнее, что подумалось перед забытьём: «Ничего. Заманю к Менгу, а косоглазый что-нито придумает, изведёт засранца. Эвон какие намёки выбалтывал. Изве...»

Для княгини Ксении Юрьевны ещё забота надвинулась: дочь Ефросинья в пору вошла, пора было приискать ей суженого[82]. Эвон красавица какая стала. Тонкая, стройная, брови вразлёт, глаза чуточку с косинкой.

«И в кого такая? — ломала голову княгиня. — Не иначе от прабабки какой-то, от половцев взятой когда-то русским князем. И вот нате вам, через пятое колено проявилось».

Ах, если б князь-отец был живой, ему б сказала, он бы живо приискал ей пару. По всем княжествам ездил, многих княжичей перевидал, выбрал бы достойного мужа кровинушке нашей.

А ей-то, вдове, сидящей в тереме своём, как ей-то узнать, где, в какой стороне сокол для доченьки вырос?

Пригласила к себе пасынка своего, князя Святослава Ярославича, сказала без обиняков:

   — Сынок, походы ваши походами, но надо ж и о сестре позаботиться.

   — Ты о чём, мать?

   — На вот те. Али не зришь, Ефросинье-то уж шестнадцать, в пору вошла, надо жениха искать. Не ей же этим заниматься.

   — Да, ма, ты права. Постой, постой, дай-ка подумать. — Святослав наморщил лоб. — Если вот... Нет, не подойдёт...

   — Ты назови, кого вспомнил, може, и как раз будет.

   — Нет, нет, этот ей близкий родич очень[83]. Нечего и называть.

   — Ну да. Ежели близкий, чего о нём и говорить.

Думали, гадали, перебирали княжичей, даже добирались до Липецкого княжества, но тут Ксения Юрьевна возразила:

   — Ой, это шибко далеко, сынок. Да и не спокойно ныне там.

   — А где нынче спокойно-то, мать?

И вдруг Святослава осенило:

   — Ма-а, а Александр-то Переяславский[84]?

   — Это который?

   — Ну, сын великого князя Дмитрия Александровича.

   — Но он же как-никак тоже близкий родич. У него кто дед-то? Забыл?

   — Ну Невский.

   — А Невский дочкиному деду родной брат.

   — Родной, да не совсем, мать.

   — Как так?

   — А матеря-то у них разные.

   — А ведь верно, Святослав, — подумав, обрадовалась Ксения Юрьевна. — Это ж далёкое родство-то.

   — Конечно, десятая вода на киселе.

   — Оно хоть и не десятая, но я думаю, подойдёт. Съездил бы ты, сынок, в Переяславль, а? Поговорил бы с князем Дмитрием, а заодно бы самого Александра посмотрел.

   — Да видел я Александра, правда, давно.

   — Ну и как он?

   — Парень как парень, на коне как влитой.

   — Мы не для коня высматриваем, для дочки.

   — И для женитьбы годится. Александр-то старший сын у Дмитрия, значит, ему и стол переяславский перейдёт.

   — Ну уж так...

   — Да-да, мать. Ещё от прадеда так пошло. Невский-то был старшим сыном, ему отец Ярослав Всеволодович ещё при жизни Переяславль отдал. А Дмитрий у Невского, старший, тоже Переяславль получил.

   — Ещё впереди Василий был.

   — Что толку. Василия за ослушание Невский ещё в молодости лишил прав наследства и в ссылку отправил[85]. Так и не простил. Вот Дмитрий и старший. Ему и Переяславль достался. Так что Александр для сестрицы самый надёжный жених, мать. Ей-ей.

   — Так съездишь?

   — Съезжу, мать. Вот освобожусь маленько, найду заделье к великому князю и съезжу.

   — Какое тебе ещё заделье, Святослав? Судьбу сестры решать надо. Вот главное, а всё остальное — ерунда.

   — Ну ладно, ладно. Поеду.

Ксения Юрьевна не напрасно беспокоилась о Ефросинье, чуяло материнское сердце, что пора дочке подошла. И по поведению её догадывалась, и по месячным, начавшимся с четырнадцати лет. Груди яблоками налились, бёдра крутые обозначились. Девушка. Невеста.

И сама Ефросинья чувствовала какое-то томление в груди, чего-то недоставало ей, вдруг поймала себя на мысли греховной, что всё чаще об отроках думать стала. Присматриваться к ним. Правда, пока исподтишка, чаще через окно в светёлке. Вон на двор выехали верхами брат Миша с Сысоем. Сысой-то, гляди-тко, уж мужчина, считай, усов и недостаёт. Крутнулись по двору, ускакали куда-то. Исчезли. Куда? Спросить? Ещё что подумают девки. Но ведь там брат.

   — Тось, а куда это Миша поскакал?

   — Не знаю, княжна. Слышала, собирались с Сысоем за Лазурь к какому-то бортнику за сотами.

   — A-а... — И немного помолчав: — А когда воротятся?

   — Должны скоро, на конях ведь.

Стояла у окна, думала: «Речку Лазурь в любом месте перебредут, не должны бы долго». Не хотела прозевать их возвращения. Дождалась. И впрямь скоро обернулись. За луку седла у Сысоя зобня-лукошко с крышкой. Ясно, что там соты наложены. А глаза только и видят Сысоя, брата и не замечают.

   — Тось, — крикнула девку свою.

   — Что, Ефросинья Ярославна?

   — Сбегай во двор, скажи Мише, пусть мне свежего сота принесёт.

   — Счас.

Девка умчалась. Воротилась скоро с сотом в руке. Ну дура же! Было ж ясно сказано: пусть Миша принесёт (может, с ним бы и Сысой вошёл). Выслужилась. Сама явилась. Ещё и довольна, рот до ушей распялила.

   — Вот, Ефросинья Ярославна, самый лучший.

   — Миша дал?

   — Нет, Сысой выбирал.

Невольно лицо полыхнуло румянцем у Ефросиньи.

   — А что Миша, сам не мог принести?

   — Он к мамке-кормилице спешил.

«И это брат? Нет чтоб сестре, так какой-то бабе-коровнице соты потащил», — думает обиженно княжна, а у самой с ума Сысой нейдёт. Про Мишу говорит, про Сысоя думает.

Но хорошо понимает Ефросинья, что даже если б брат принёс сот, всё равно бы пришёл без Сысоя: нельзя посторонним мужчинам в светёлку княжны заходить, хотя бы и отрокам. Невместно. Брат и тот не захотел обычай рушить.

Ела пахучий сот, и впрямь вкусный, никогда такого вроде не едала. Постарался Сысой, выбрал. Вечером, помолившись, легла на ложе своё девичье, погасила свечу. Хочет уснуть и не может. Окаянный Сысой из ума нейдёт. И никак не может понять Ефросинья: с чего бы это? Почему раньше не замечала его, а ныне нате вам, в душу лезет.

А и вправду. Возрос, красивый стал, высокий, сильный, мало что отрок ещё. Ночью даже и во сне приснился, будто бы явился к ней с лукошком угощать мёдом, рукой в зобню полез да не сот достал, а жменю семечек.

Проснулась в испуге Ефросинья: к чему бы это — семечки? Уж не к слезам ли?

Никак не может понять себя княжна, что с ней. В окошко выглянет и ловит на мысли себя: где Сысой? Но вслух об этом даже себе не смеет заикнуться.

   — Тося, а где Миша?

   — Они с Сысоем за конюшней из лука натариваются.

   — Пойдём поглядим.

   — А чё там глядеть-то, — возражает девка, но и самой ведь надоело в тереме. — Можно и сходить, — говорит, зевнув.

Приоделись, причесались, пошли. Двор миновали, конюшню. Из-за угла вышли. Видят: княжич стоит в боевой стойке с луком натянутым, рядом с ним Сысой. Глядит не на княжича — на цель. Там на столбе огромном затёс широкий. В затёсе уже несколько стрел торчит.

   — Бери чуть выше, — подсказывает Сысой негромко. — А то опять занизишь.

Гуднула тетива, коротко свистнула стрела, вонзилась в затёс.

   — Ага-а, — воскликнул довольный княжич и, не глядя, потянулся рукой к колчану за другой стрелой. Видимо, почувствовав присутствие посторонних, оглянулся. Удивился: — Фрося-а?

   — Я, — смутилась княжна. — Вот решила посмотреть, как ты натариваешься.

   — Не хочешь стрелить? — вдруг предложил брат.

   — А что? — зарделась Ефросинья. — Можно?

   — А чего ж. Сыс, быстренько принеси стрелы.

Сысой кинулся к затеей, выдернул стрелы, принёс, подал княжичу.

Ефросинья приблизилась, брат протянул ей лук. Княжна удивилась:

   — Ой, да он тяжёлый.

   — Это с непривычки, — пояснил брат. — Вот тебе стрела. Встань вот так. Левое плечо вперёд. Вот-вот. Вкладывай стрелу. Ну...

Ефросинья вроде слышала брата, исполняла все его указания, а краем глаза ловила Сысоя, стоявшего всего в двух шагах. Сердчишко колотилось от волнения, вдруг обуявшего её. Ей так хотелось, чтоб не брат, а Сысой поправлял её. Поднимал бы правый локоть. И тот словно услышал эти мысли.

   — Погоди, Миша, надо ж показать. Дай-ка лук, княжна.

Она отдала лук почти с восторгом.

   — Вот гляди, Ефросинья Ярославна, как я делаю. Вот так становись. Вот так держи локоть.

   — Да, да... — лепетала княжна, наконец-то смея смотреть на Сысоя (надо ж учиться!).

   — Потом стрелу вкладывай вот так. Потом тиву тянешь и одновременно целишься. Левый глаз защуривай, а правым наводи жало стрелы на затесь. Бери чуть выше, потому как в полёте стрела занижается.

   — Да, да, да, — кивала княжна, охватывая счастливым взором эту ладную фигуру отрока, крепкие руки, добрые синие глаза (никогда их вблизи не видела, не смела). — Я поняла, Сысой. Всё поняла. Спасибо.

Дрожа от волнения от близости к отроку, приняла от него оружие, наложила стрелу нарочито неумело, и (о, счастье!) Сысой осторожно взялся за правый локоть, потянул ввысь.

   — Чуть выше, выше, Ярославна, на уровень стрелы. Вот так. Левое око защурь, защурь. Ну, тяни, тяни... Прицелься, затаи дыхание. И... опускай тиву.

Она почти не видела затеей от волнения, выпустила тетиву. И все дружно вскричали — стрела угодила в серёдку затеей.

   — Ай да Фрося, — кричал брат. — Ай да молодчина!

   — Очень даже хорошо, — радовался Сысой. — Для начала лучше не бывает.

Однако на этом «начале» успехи её и кончились. Следующими двумя стрелами она даже в столб не попала. Отдала лук Михаилу, а тот молвил с оттенком разочарования:

   — Что делать, Фрося, лук не женское дело.

А Сысой успокоил:

   — Не расстраивайся, Ефросинья Ярославна, из трёх одно попадание — совсем неплохо.

Но сама она была твёрдо убеждена, что первой стрелой попала в цель от того, что он локоть держал, направлял руку.

«Но почему, — подумалось, — он не стал держать локоть при втором и третьем выстреле?»

   — Идём, Тось, — молвила девке, понимая, что задерживаться возле мужчин и их занятия нельзя, непристойно княжне.

На несколько дней хватило Ефросинье сладких воспоминаний: эта мужская рука, касающаяся локтя, русые кудри рядом, голос ласковый: «...Левое око защурь, защурь». Она сама не понимала, отчего ей так приятны были эти воспоминания. Почему её волновало всё это?

Ей так хотелось найти ещё случай побыть рядом с Сысоем, просто постоять, может, перекинуться несколькими словами. Но как это сделать? Что придумать? И посоветоваться не с кем. Да и нельзя советоваться. Ведь она княжна, а он из самых мизинных, сын ловчего. Это же стыдно, зазорно даже самой себе признаться в этой приязни, вдруг вспыхнувшей в её сердце к этому отроку. В приязни безотчётной, неподвластной её воле. И даже необъяснимой — для неё, по крайней мере.

Зная, что Сысой почти неотлучно находится при княжиче, что вместе они учатся, играют, охотятся, рыбачат, развлекаются, Ефросинья вдруг стала интересоваться:

   — Тось, а где нынче княжич Михаил?

   — Кажись, за Волгу уехали.

Через несколько дней мимоходом:

   — Ты брата Мишу не видела?

   — Они с Сысоем на лодейке по Волге катаются.

   — Пойдём поглядим.

Вышли к берегу, где причалено несколько стругов, челнов, насадов, некоторые грузятся, другие разгружаются. А княжич с Сысоем на вёрткой лодейке на самой стремнине. Веслом Сысой огребается, княжич на корме правит. Видимо, заметил на спуске сестру, повернул к берегу.

Лодейка пробралась меж насадов, ткнулась, шурша, в песок.

   — Хотите покататься? — спросил весело княжич.

   — На вашей-то душегубке? — хихикнула Тоська. — Больно надо.

   — А я хочу, — тряхнула кудрявой головой Ефросинья и стала спускаться к воде.

   — Давай прыгай, — разрешил княжич.

Княжна, подобрав подол платья, ступила одной ногой в долблёнку, и тут Сысой, оставив весло, подхватил её крепко за руку.

   — Я помогу, Ярославна.

Чтобы пройти ей на средину лодейки, пришлось разминываться с Сысоем, но настолько плотно соприкоснуться при этом, что бедную девушку в жар кинуло.

   — Садись вот на доску, — указал сестре княжич на узкое седалище, распиравшее борта лодейки. — Сыс, отталкивайся.

Сысой, упираясь веслом в дно, стал отталкиваться от берега. Лодейка, оказавшись на воде, заюлила, закачалась.

   — Пригнись, — крикнул Михаил, и вовремя.

Сысой, для пущего упора стоявший в рост, едва не задел головой за причальный канат, тянувшийся с носа большого струга на берег. Он тут же сел и начал выгребаться меж судёнышек на стрежень[86]. Оказавшись на просторе, лодейка помчалась как на крыльях. У Ефросиньи захватывало дух от близости рядом хляби — только руку протяни — и от присутствия — буквально в одном шаге от неё — нравящегося ей отрока.

Будто читая на лице своей госпожи не то восторг, не то затаённый страх, Сысой грёб изо всей моченьки, лихо вскидывая и опуская весло.

   — Ну, нравится, — крикнул, глядя прямо в лицо княжне. — Ярославна? А?

Ещё бы. Княжна утвердительно кивала, но молчала. Ей было и жутко и радостно.

Они прошли вверх до устья Тьмаки, потом пересекли Волгу и помчались вниз, вдоль левого берега почти до Тверцы, а от неё повернули к правому берегу в направлении Волжских ворот крепости.

Княжич, сидевший на рулевом весле, направил лодейку между стругом и насадом, и, когда они вошли между ними, Сысой, оставив весло, поднялся в рост и, ухватившись за причальный канат, стал по нему перебираться. Лодейка опасно закачалась, заюлила. Желая помочь Сысою, встал в рост и княжич, тоже ухватился за канат. А долблёнка, потеряв остойчивость, неожиданно перевернулась. Княжна мгновенно исчезла под водой, а перевёрнутую лодейку течением ударило о нос струга.

Княжич повис на канате. Сысой тут же отпустил канат и, упав в воду, нырнул под струг, куда течением затащило Ефросинью.

На берегу, надрываясь, голосила Тоська, видевшая всё это:

   — Утопла-а... Утопла-а... Рятуйте[87]!

На струге поднялась суматоха. Княжич, быстро перебираясь по канату, достиг берега и, прыгая через трапы, побежал к корме струга. Кто-то из грузчиков сиганул с палубы в воду. А один, бегая вдоль борта, всматриваясь в воду, кричал:

   — Вон! Вон они... Во-он!

Перевёрнутая лодейка так и плыла вдоль струга, тыкаясь в его просмолённые борта.

Казалось, прошла вечность с того момента, когда Сысой нырнул под струг вслед за затянутой туда течением княжной, и, когда он появился за кормой, волоча её к берегу и сипя севшим голосом: «Пособите... пособите»... — два грузчика бросились ему на помощь и вытащили самого Сысоя, изрядно уже нахлебавшегося, и его добычу, которую он держал за волосы мёртвой хваткой. Девушка не подавала признаков жизни.

   — Откачивай! — крикнул кто-то из грузчиков.

Другой, опустившись на корточки, выставил одно колено и, положив на него утопленницу вниз лицом, стал давить ей в пояснице. И вскоре изо рта девушки хлынула вода.

   — Так! — закричал первый грузчик. — Дюжей, дюжей дави. Задышит. У нас она задышит!

Заехав в свои города Нижний Новгород и Городец и оставив там дружину, Андрей Александрович во главе невеликого отряда милостников и бояр поехал к брату в Переяславль мириться.

Во Владимире, поклонившись гробу отца своего Александра Невского[89] и получив благословение епископа Фёдора, отправился дальше.

Седенький, сгорбленный, усохший Фёдор, в чём только душа держится, узнав, для чего едет Андрей к брату, искренне возрадовался.

   — Благое дело вздумал, сын мой, — говорил епископ князю. — Что вам делить? Вы единого родителя дети, одной грудью вскормленные, и дума у вас едина быть должна: како лепш сослужить отчине нашей многострадальной, как служил ей ваш светлой памяти отец благоверный, великий князь Александр Ярославич, много поту и труда положивший на алтарь служения родине. Будьте же достойны его высокочтимой памяти, сын мой. Благословляю тебя и князя Дмитрия на дело, Богу угодное. Пусть Всевышний не оставит вас в ваших трудах и высоких устремлениях.

И хоть благословил епископ владимиро-суздальский братьев к «высоким устремлениям», князь Андрей бережения ради отправил вперёд боярина Акинфа:

   — Езжай, Акинф, понюхай, чем дышит князь Дмитрий. Коли силки расставил и ждёт, как мы в них попадём, то пошёл он подальше со своим примирением. А коли наклоняется к миру, то и мы со всей душой.

   — А где мы встретимся, если что?

   — Я буду ждать тебя в починке, что в пяти поприщах[90] от Переяславля.

Однако опасения Андрея Александровича были напрасными, старший брат ждал его и желал лишь мира и тишины. По крайней мере, так передал от его имени Акинф, встретивший своего князя ещё в подъезде к починку.

   — Ну, как он? — спросил Андрей.

   — По-моему, очень рад.

   — Ещё бы не радоваться, от Ногая ярлык на великое княжение привёз.

Конечно, в душе Андрей досадовал, что заставили его идти на мировую с братом, но внешне старался вида не показывать. Из ближних разве что Семён Толниевич догадывался об истинном настроении своего князя, но утешить ничем не мог, поскольку сам настаивал на примирении братьев.

Когда Андрей поравнялся с ближним собором Святого Спаса, то, прежде чем въехать в княжеский двор, остановил коня, перекрестился на купол собора, напомнивший ему детство. Именно в нём постригали его когда-то. И не только его, и Дмитрия тоже, и ихнего отца, Александра Невского, давным-давно посвящали в воины именно в соборе Святого Спаса. Отец им сам не раз рассказывал об этом.

«Впрочем, может, так и надо, мириться у родного, почти семейного собора, — думал Андрей, трогая коня. — Пусть он освятит наш мир».

Он думал, что брат встретит его у ворот или, в крайнем случае, у крыльца и они обнимутся. Но в воротах были лишь привратники, а во дворе подбежали конюхи принять от гостей коней.

Андрей вопросительно взглянул на Акинфа, тот догадался, что обеспокоило князя, сказал:

   — Дмитрий Александрович сказал, что будет ждать тебя в своей светёлке, Андрей Александрович.

«Уж не приготовил ли он мне встречу, какую когда-то Владимир Святой своему брату Ярополку[91]?» — насторожился Андрей. И, помня, что Ярополка тогда при входе варяги подняли на мечи под пазухи, пощупал незаметно боковые бляхи бахтерца, прикрытые синим кафтаном.

«Да нет. Эти не пробьют сразу. А там видно будет. Впрочем, чего заранее труса праздновать! Не посмеет он. Ныне не то время, за мной Орда стоит».

И уж совсем его успокоили слова Акинфа:

   — Дмитрий Александрович сказал, что мы-де не лицедеи, чтоб зевак тешить, с глазу на глаз в светёлке всё и решим.

«Что ж, пожалуй, он прав», — подумал Андрей, направляясь неспешно к крыльцу. Его встретил старик дворский, которого он помнил ещё молодым.

   — Олфим, ты ли это?

   — Я, батюшка Андрей Александрович, я, — разулыбался старик. Видимо, приятно ему было, что через столько лет признал его князь.

Это совсем успокоило Андрея.

   — Ну, веди меня, Олфим, по старой памяти. Вижу, всё внове понастроили, заблужусь ещё.

   — Да, батюшка князь, в татарский-то налёт почитай всё и выгорело. Один Спас и выстоял. Пойдём провожу.

Андрей поднимался за стариком по скрипучим ступеням крыльца, шёл переходами, пахнущими ещё смолой. Дверь в светёлку распахнул ему дворский, возгласив при этом:

   — Князь городецкий Андрей Александрович!

Дмитрий стоял у стола спиной к окнам. Переступив порог, Андрей молвил почти искренне, проникновенно:

   — Брат, — и пошёл к нему навстречу.

Впрочем, Дмитрий не сделал ни одного шага, так и стоял у стола. Андрей понимал, что старший, а тем более великий князь и не должен спешить навстречу младшему. А наоборот — младший должен идти и... «Что ещё-то я должен?» — и за три шага до брата его наконец осенило: «На колени». И он пал на колени и со слезой, прорезавшейся вдруг в его голосе, молвил:

   — Прости меня, Митя.

   — Встань, Андрюша, — сказал Дмитрий, вполне поверивший в искренность провинившегося. — Встань.

А когда Андрей поднялся с колен, обнял его, прижал забородевшее лицо к своему такому же. Шепнул в ухо:

   — Бороды-то мы с тобой нажили, а ума?

   — Да-да-да, — согласился Андрей.

   — Давай забудем всё, что было.

   — Да-да, Митя.

А в дверях стоял старик дворский и, глядя на встречу братьев, плакал.

   — Что стоишь, Олфим? — спросил князь Дмитрий, жестом приглашая брата сесть. — Ступай, распорядись пиром.

   — В гриднице? — спросил старик, отирая слёзы.

   — Ну а где ж ещё!

Дворский ушёл, прикрыв дверь. Братья сели за стол напротив друг друга.

   — Ну как доехал, Андрюша?

   — Спасибо, Митя. Хорошо.

   — Небось боялся? А?

   — Что ты, Митя. Что ж мне родного-то брата бояться.

   — Вот именно, — вздохнул Дмитрий. — Отец, поди, с того света смотрит, скорбит. А?

   — Конечно, скорбит.

   — Да, надо умерять Русь, утишивать. А то ведь татарва совсем оголит землю, обезлюдит.

   — Это точно, Митя, ты прав, — согласился Андрей, и глазом не сморгнув. Кто-кто, а уж он-то татар не раз приваживал.

И чтоб увести разговор от темы, для него не очень приятной, спросил: — Как твои дети? Сыны как?

   — Слава Богу, здоровы. Александра вот-вот женить буду. Уж и невеста сыскалась.

   — Кто такая?

   — А тверская княжна. Дочь покойного Ярослава Ярославича.

   — Как её звать-то?

   — Ефросинья.

   — A-а, вспомнил. Да-да, Ефросинья. Вот память стала.

   — Приезжал Святослав, брат её, мы уж всё обговорили. Съездит Александр в Орду, воротится, и поженим.

Разговор опять к татарам прибивался, и Андрей опять увёл его:

   — С Тверью породниться — это хорошо, всё спокойнее будет. Ты, никак, пир затеваешь?

   — Как же иначе? Примирение обмыть надо, чтоб крепче стояло. Помимо хмельного музыканты будут, и даже лицедеев нашёл. Так что всё ладом, брат, как полагается.

   — А Данилы не будет? Хорошо бы втроём собраться. А то когда ещё случится...

   — Данилы не будет. Звал я его. Отговаривается стройкой. Татары стены спалили, снова огораживает Москву свою.

«Что ж это такое, — подумал Андрей, — о чём ни заговорим, всё к татарам прибиваемся».

   — Ну что ж, пировать так пировать, — хлопнув с деланной радостью по коленке, молвил Андрей, в третий раз уводя разговор от нежелательных напоминаний: татар-то под Москву он приводил.

«Уж где-где, а на пиру-то, наверно, не станем поминать о них», — надеялся князь Городецкий.

Уловки его Дмитрий насквозь видел. Думал: «Чует кошка, чьё мясо съела». И это увиливание братца несколько раздражало его, даже злило: «Не хочет каяться, скотина».

В гриднице на пиру братья-князья сели рядом во главе стола, а уж от них расселись их ближние бояре, дружинники. Так что слева от Андрея сидел князь Дмитрий, а справа его любимый боярин Семён Толниевич, за ним Акинф и все прочие спутники. А от князя Дмитрия слева сели его бояре — Антоний и Феофан, а далее дружинники его старейшие, уважаемые. На другом конце стола, как раз напротив князей, примостился дворский, и не столь пития и веселия ради, сколь милой сердцу картины — зреть обоих Александровичей, примирившихся, возлюбившихся. Во весь пир старик почти не пил, а умилённо смотрел на князей, которых помнил ещё отроками, и отирал ладонью набегавшие слёзы радости: наконец-то помирились, слава Богу.

Первую чарку, конечно, за это и подняли, за примирение. Вторую за здравие мирящихся братьев. Когда застолье захмелело, повеселело, по знаку князя ударили гусли. На свободное пространство выскочил лицедей и начал так-то отчебучивать ногами, что невольно и гостей раззадоривал, и те под столом почали ногами подрыгивать, каблуками притопывать. А лицедей вдруг запел:

Семён Толниевич радовался встрече с родиной. Здесь он знал каждый заулок, каждую тропку. Да и, пожалуй, вся Кострома знала и уважала боярина Семёна Толниевича, успевшего честно послужить князьям, некогда сидевшим здесь, в Костроме. Служил старшему сыну Невского, Василию Александровичу, бывшему в опале у отца и мало пожившему. У брата великого князя Василия Ярославича, ставшего впоследствии тоже великим. Лишь после смерти последнего уехал в Городец к Андрею Александровичу, которому тоже служил честно и беззаветно. Таков уж был характер у Семёна.

Вместе с сопровождавшими его дружинниками явился прямо на подворье к старому своему приятелю Давыду Давыдовичу.

   — Кого я вижу! — вскричал Давыд, спускаясь с крыльца.

Друзья обнялись, расцеловались. Велев слугам принять у приехавших коней, устроить их и накормить, повёл Давыд дорогого гостя в хоромы свои.

   — Ну сказывай, Семён, с чем приехал? Небось соскучил по Костроме-то?

   — Соскучил, брат, что скрывать. А приехал поклониться гробу незабвенного великого князя Василия Ярославича, Царствие ему Небесное, — перекрестился боярин.

   — Да, славный князь был, — тоже крестясь, молвил Давыд. — Но не за этим же только?

   — Конечно, и другие дела есть, — вздохнул гость, видимо особо не желавший говорить о них.

Давыд Давыдович догадлив был, поднял обе руки:

   — Не спрашиваю. Удача слова боится.

   — Ну, как живете-то?

   — Слава Богу, помаленьку, торгуем, рыбалим, так и живём. Орда в нынешний набег нас не достигла, так что грех обижаться.

   — Да, на Суздальщине она натворила бед, — вздохнул Семён Толниевич, имевший некое отношение к татарскому набегу, убедивший князя Андрея не вести татар на Кострому. Пожалел родину, в сущности, спас её. Но об этом и заикнуться нельзя, потому как может открыться не только роль Семёна в этом татарском наскоке, но и князя Андрея. А он не привык обсуждать действия князей, которым служил.

Надо было уводить разговор от татар, потому как Давыд наверняка знал, кто привёл Орду на Русь.

   — А как у Жеребца дела?

   — А что ему сделается? Жеребец есть Жеребец, на Торге три лавки имеет, хлеб с Низу наладился возить, Новгороду перепродаёт.

   — Не обеднел, значит?

   — Что ты! Он из ногаты гривну делает.

   — Ну и слава Богу.

   — А что, у тебя за ним должок, никак? — догадался Давыд.

   — Да, есть маленько.

   — Возьмёшь вдвое, за годы-то резы[97], чай, добрые наросли.

   — Бог с ними, с резами, своё б вернуть.

   — Нет, Сёма, ты меня прости, надо по обычаю всё, по закону. Хошь, я с тобой пойду?

   — Не надо, Давыд, я сам схожу, може, всё по-доброму сделается. Зачем раньше времени шум подымать.

   — Оно верно. И Жеребцу шум-то ни к чему. Если не дурак, воротит тихо-мирно.

Погоня за боярином Семёном Толниевичем прибыла к Волге через два дня после него. Сопровождали Антония с Феофаном семь гридей, вооружённых до зубов. Отпуская их с боярами, князь Дмитрий поставил им задачу простую и ясную: «Чтоб ни един волос с их голов не пал». Уж куда ясней.

Слава Богу, до Волги добрались без происшествий. Однако у реки Антоний сказал старшему охраны:

   — Вот что, оставайтесь здесь. Отдыхайте, рыбачьте, а мы вдвоём в Кострому переправимся.

   — А если кто на вас нападёт? — сказал старшина. — Тогда князь с нас головы сымет.

   — Кто ж в городе нападёт? Збродни-то по лесам шатаются.

   — Всяко бывает.

   — Ничего, ничего. На худой конец засапожники у нас есть. И в городе дел немного, быстро спроворим и воротимся.

   — За сколько?

   — Може, за день управимся, а може, и за два. Ваше дело ждать нас.

   — Что ж, пождём. Токо вы привезите нам хотя бы по калачу свежему, а то всю дорогу сухари, сухари.

   — Хорошо, привезём, — пообещал Антоний, не вполне уверенный, что будет время исполнить просьбу дружинников. Но успокоить-то надо, чего доброго, увяжется, скажет, мол, за калачами.

Антоний с Феофаном пошли по берегу искать себе перевозчика, который вскоре сыскался в виде седого скрюченного старика с древней, как он сам, долблёнкой.

   — Старик, перевезёшь нас? — спросил Антоний.

   — Перевезу, сынок, токо за плату.

   — Сколько?

   — Две ногаты.

   — Что так дорого?

   — Так ить вас двое, с каждого выходит по ногате.

   — Этак ты двадцать человек в день перевезёшь — и гривна выйдет.

   — Вышла б, если б перевозил. А то бывает, в день ни одного человека, а я ведь, сынок, с перевоза кормлюсь.

Антоний с Феофаном влезли в лодку. Она опасно осела, едва не до краёв.

   — Ох, дед, утопишь ты нас, с кого плату возьмёшь? — пошутил Феофан.

   — Не боись, сынок, главное, не ворухайтесь — она и не зачерпнёт. А зачерпнёт — молитесь.

Он тихо оттолкнулся от берега и стал огребаться веслом. Старик оказался словоохотливым. Начал рассказывать о жизни своей:

   — У меня ведь старуха три года тому померла, один остался. Рыбалить уж силы не те, да и для кого? Вот и подался в перевоз. Мне много ли надо? Ежели гривну в месяц выколочу, я и князь.

   — Послушай, князь, а где ты живёшь? — спросил Антоний.

   — А эвон у берега клеть, — указал старик вперёд. — То мой дворец.

   — Не пустишь ли нас ночевать на недельку?

   — А сам куда? — усмехнулся старик.

   — Что, у тебя родни нет?

   — Да в веске[98] есть кум, такой же пенёк, но у него у самого вроде моих хоромы.

   — Мы хорошо заплатим.

Старик притих, потом вздохнул:

   — Вы, вижу, не из мизинных, вам ли в мою норулезти?

   — Нам надо у берега быть, понимаешь? Из Нижнего должен наш струг прийти, прозевать не хочется.

«Ну Антоний, ну хват, — думал весело Феофан. — Экие кружева плетёт, впору и мне поверить».

   — Вы наперво поглядите клеть-то мою, а то испужаетесь.

   — Не испужаемся, в походах и под ёлкой ночевать доводилось, а тут какая-никакая крыша. Окно-то есть?

   — Есть, да в него видать худо.

   — Отчего?

   — Так оно пузырём бычьим затянуто.

   — Ничего. Узрим как-нибудь.

Старик подогнал лодейку к берегу, высадил бояр и, кинув весло на дно посудины, поволок её за собой к избе. Перехватив удивлённый взгляд боярина, пояснил:

   — Украсть ведь могут, а она, вишь, кормилица у меня. А лодейка из осины, что пушинка.

Подтащив свою «пушинку» к самой двери, старик развязал верёвку, служившую запором, открыл дверь.

   — Пожалуйте, господа, смотрите.

   — Дверь-то не запираешь, не боишься воров?

   — А у меня красть-то нечего, разве что печку, так её не подымешь, — усмехнулся старик.

Клеть и впрямь была небольшой. Шага четыре в длину и чуть меньше в ширину. У двери справа была глинобитная печка, устроенная по-чёрному, то есть без трубы. И справа же, за столбом, подпиравшим матицу, было ложе, напоминавшее банный полок. Напротив ложа светилось небольшое оконце, затянутое пузырём, а к нему приткнут стол из грубо тёсанных досок, на котором стоял горшок с глиняной кружкой. Стены и потолок были крепко прокопчены. Видя, что его «хоромы» не очень понравились гостям, старик сказал:

   — Я могу дойти до рыбака, тут недалеко, у него изба поболе, однако, будет.

   — Нет-нет, — сказал Антоний. — Эта нам подойдёт. Нам только на неделю. Сколько б ты хотел за неё?

   — Да что за неё брать-то, неловко даже, — замялся старик. — Ежели пару ногат али хотя б одну.

   — Мы даём тебе гривну.

Старик даже рот разинул от удивления.

   — Но с условием, — продолжал Антоний, — ты идёшь на Торг, покупаешь корчагу вина или мёда и отправляешься к своему куму на неделю. И тут не появляешься. Впрочем, и в городе тебе делать нечего. Согласен?

   — Да, да, да, — закричал старик, боясь, что господа ещё могут и передумать.

Антоний вынул из калиты[99] серебряную гривну.

   — Держи, дед, и помни уговор. Неделю мы здесь хозяева, тобой чтоб и близко не пахло. Согласен?

   — Согласный, согласный, — бормотал осчастливленный старик. — Для хороших людей я всей душой.

   — Всё. Можешь уходить.

Старик вышел, толкнув дверь задом, но тут же вернулся.

   — Ради Бога простите, господин. Нельзя ли гривну ногатами разбить?

   — Это ещё зачем?

   — Боюсь, на Торге какой злодей узрит, когда я корчагу покупать стану, убьёт же.

   — Ну что ж, ногатами так ногатами.

Антоний открыл калиту, отсчитал двадцать ногат, подал старику, тот вернул гривну, даже пошутил кисло:

   — Хошь раз в жизни в руках подержал.

И уже за порогом, обернувшись, посоветовал:

   — Ежели маленько блохи кусать станут, так нарвите вон полыни свежей, подстелите. Они её боятся.

Старик ушёл. Антоний потянулся, вздрогнул плечами.

   — Ну, Феофан, надеюсь, ты понял, что я половину дела сделал?

   — А на кой нам на неделю эта нора? Мы можем за день-два управиться.

   — Надо с запасом, Феофан. С запасом всё делать. Можем и за час управиться и уехать, а хозяин явится — наш и след давно простынет. А теперь, Феофан, ты за своё дело берись.

   — За какое?

   — Как за какое? Заманивай зверя, чай, ты с ним на пиру чашками стукался. Вроде приятели теперь. Зазывай.

   — Как?

   — Думай, милый, думай. Я насторожил пасть, твоё дело приманить его сюда. А уж тут вместе потрудимся.

Они столкнулись нос к носу, хотя для этого Феофану пришлось покуролесить, выследить Семёна Толниевича, выбрать место менее людное и именно там как бы нечаянно налететь на него.

   — Господи! — ахнул радостно Феофан. — Никак, Семён Толниевич? Вот удача-то. А мне не с кем и посоветоваться.

   — Здравствуй, здравствуй, — сдержанно отвечал боярин, поскольку в лицо-то узнал сотрапезника, но не знал его имени.

   — Я Феофан, — подсказал тот. — Неужто забыл уж?

   — Как же, как же. Помню. Мы ещё с тобой чарками чокались.

   — Вот именно. Я о чём хотел попросить тебя, Семён. Дело в том, что я купил здесь на Торге для храма золотой сосуд, принёс домой и что-то усомнился: уж золото ли это? Ты человек опытный, взгляни, развей сомненья.

   — А где сосуд?

   — Да там, в клети у хозяина, где я остановился.

   — Где это?

   — Да недалеко тут, на берегу. Избушка.

   — Хорошо, я приду. Пойду искать попутное судно и зайду.

   — Семён, я хотел ныне ж отъехать. Пойдём, только взгляни. Если золото, я тут же уеду, а если нет — мне ж надо найти ещё продавца, подсунувшего мне товар.

   — Ну хорошо. Я зайду на подворье, дам денег дружинникам на питание и корм коням, только что получил с должника. И пойдём.

Они дошли до подворья купца Давыда Давыдовича, Феофан остался у ворот, а Семён через калитку вошёл во двор, прошёл на конюшню, нашёл старшего Гридина.

   — Иван, вот держи три гривны. Накупи больше продуктов, коням овса. А я пойду к причалам струг нанимать.

   — Скоро вернёшься?

   — Конечно. Зайду только там на берегу к знакомому, вместе пировали в Переяславле, просит взглянуть на покупку.

   — Струг-то поподъёмистее наймай. С конями, чай, плыть.

   — Я знаю.

Феофан нервничал: «Как бы не сорвалось», ходил у калитки, щёлкал пальцами, потирал потные ладони. Наконец появился Семён Толниевич.

   — Ну пойдём, что у тебя там... Мне попутно надо струг нанять, пойдём водой в Городец.

   — Да, конечно, водой быстрей и безопасней.

Когда подходили к клети, стоявшей на отшибе, даже и это не насторожило Семёна Толниевича, ещё попенял Феофану:

   — Что ж ты, не мог на лучшем подворье остановиться?

   — Да мне одному-то много ль надо, — промямлил Феофан, у которого от волнения пересохло горло и сел голос: «Готов ли Антоний? Видит ли, что мы идём?»

Антоний был готов. Даже в печке тлел уже конец верёвки, предназначенной для грядущей пытки. И едва в полумрак вступил Семён Толниевич, не успевший там рассмотреть что-либо, как Антоний накинул на него удавку и повалил на пол. Вдвоём они быстро управились, поскольку заранее было условлено, что и как делать. Скрутили ошеломлённому боярину руки, привязали к столбу.

   — Ну, здравствуй, Семён Толниевич, — с плохо скрытой издёвкой молвил Антоний.

   — Вы что? Разбойники? — спросил наконец пленник.

   — Это не важно. Отвечать будешь ты, Семён.

   — Что вам надо?

   — Первое: зачем ты поехал в Кострому?

   — У меня тут должники оставались.

   — Врёшь, сволочь.

   — Вон Феофан видел, я шёл от Жеребца, заходил на своё подворье, давал деньги гридням на закупку хлеба и овса для коней. Мы ныне отплыть должны.

   — Отплывёшь, успеешь, — усмехнулся нехорошо Антоний. — Так скажи всё же, что вы внове затеваете против нашего князя со своим Андреем.

   — Ничего мы не затеваем. Князья помирились, и слава Богу.

   — Кто из вас надоумил Орду на Русь вести?

   — Это надо не меня спрашивать, а моего господина.

   — Но ты, ты, дурья башка, разве не понимал, что на Руси есть один великий князь — это Дмитрий Александрович, а не твой сосунок — Андрей?

   — Это не вам решать, кто из них великий, а им самим. Они князья, мы слуги.

   — И ты служишь честно?

   — Да, — твёрдо отвечал Семён Толниевич. — Я служу честно всем князьям, к которым нанимаюсь. Ныне я слуга Андрея Александровича и предать его не посмею.

   — Ещё как посмеешь, — сказал недобро Антоний. — Феофан, там в печи верёвка тлеет, подай-ка её сюда.

   — А я-то думаю, что это горелым воняет, — наклонился Феофан к жерлу печки и достал обрывок верёвки в два локтя, конец которой тлел.

Антоний взял верёвку, подул на тлеющий конец, пепел осыпался, и конец заалел, как тлеющий берёзовый уголь.

   — Ну-ка, расстегни молодцу сорочку, — скомандовал Феофану.

Тот, распахнув на Толниевиче кафтан, не стал мешкаться с пуговками, разорвал сорочку почти до пояса, обнажив волосатую грудь.

   — Вы что, с ума сошли, ребята, — сказал пленник.

   — Сейчас ты у нас сойдёшь. Феофан, зажми ему пасть, если кричать начнёт.

Антоний стал тыкать в грудь несчастного пылающим концом. Тот застонал, заскрипел зубами, начал вскрикивать от боли. Феофан кинулся зажимать ему рот. Семён вертел головой туда-сюда, не давая насильнику этой возможности.

Однако тот ухватился одной рукой за волосы на затылке жертвы, а другой ладонью накрыл рот. Но, тут же охнув, отдёрнул руку.

   — Он меня укусил, скотина.

   — Ах, так... — Антоний ткнул огонь Толниевичу прямо в лицо и едва не выжег ему глаз.

   — Что вам надо? Что вам надо? — твердил Толниевич.

Антоний кинул тлеющую верёвку к печке.

   — Ну, будешь говорить, сука?

   — Что говорить? О чём?

   — С кем твой князь затевается на Дмитрия Александровича?

   — Да ни с кем, я же сказал вам, ни с кем.

Семён Толниевич, кажется, начал понимать, чем кончатся пытки, что ждёт его. Смотрел затравленно на своих мучителей.

   — Ваш князь и мой целовали крест на дружбу и любовь, так такова клятва вашего господина? Да? Вы хотите через крест переступить?

Антоний шагнул к двери, кивнув Феофану: «Выйдем». Прикрыв за собой дверь избёнки, остановились.

   — Ну, что будем делать? — спросил Антоний. — Из него, видно, и впрямь ничего не вытянешь.

   — Забить надо. Лучше удавить. Без крика чтоб.

   — А труп?

   — В воду.

   — Сейчас, что ли? На берегу увидеть могут.

   — Как стемнеет. А сами на лодейку и...

   — Никто не видел, как ты его сюда вёл?

   — Да если и видели... Что, двум приятелям нельзя и по улке пройти?

   — Ладно. Волга всё прикроет.

В это время с треском распахнулась дверь, сильно ударив по локтю Антония. Из клети выскочил Семён Толниевич и закричал истошно:

   — Люди-и-и! — и хотел бежать, но Феофан кошкой кинулся на него, пытаясь повалить.

От удара словно молния пронзила локоть Антонию. В следующее мгновение, придя в себя, он выхватил засапожник и всадил его под лопатку орущему Семёну. Раз, другой, третий.

Тот кулём упал на землю, тем более что на нём висел Феофан. Окровенив вход у двери и порог, они втащили убитого в избушку, кинули на пол. Дышали оба часто, словно целое поприще бежали.

   — Вот же гад, а... Ты гляди, развязался, — сказал Антоний.

   — Надо было лучше привязывать, — упрекнул Феофан. — А ну, убёг бы? Что тогда?

   — Что ты, что ты, Боже упаси. Тут бы и нам уйти не удалось. Он же мне локоть отшиб, гад. Хорошо левый, а если б правый, я бы и нож не удержал.

   — Делать что будем? Ночи ждать?

   — Да нет, пожалуй. А ну как кто слышал? Знаешь что... Давай лодью к воде снесём, а потом и его.

   — Но видно ж ещё.

   — А мы его в обнимку с двух сторон, ровно пьяного.

   — Перемажет он нас, окровенит. Говорил, давай удавим.

   — Ладно. Перемажет, ототрёмся. Пошли.

Они вышли. Внимательно осмотрелись, бросили в лодью весло, ухватили её с двух сторон — один с носу, другой с кормы, понесли вниз к воде. Она и впрямь была не тяжела.

По берегу там и тут стояли зачаленные лодьи, струги, насады, но напротив их избушки берег был не занят. Спустили лодейку вполовину, чтоб не уплыла. Антоний, присев тут же, стал обмывать нож, руки и даже рукав, забрызганный кровью.

   — Здоров боров, нечего сказать. Лишь в третий раз сердце достал, — ворчал Антоний.

   — Тиш-ше, — зашипел Феофан.

   — Что?

   — Кто-то у избушки, кажется, гомонит.

   — Да ты что? В своём уме?

Оба замолчали, напрягая слух. И точно, сверху от избушки слышны были женские голоса, охи да ахи.

   — Э-э, Феофан, пора уносить ноги. Видно, эти мокрохвостки услышали его крик. Сейчас позовут гридей.

Они столкнули лодейку в воду, попрыгали в неё. Антоний сам взялся за весло. Сразу стал загребать мощно, так что лодейка утицей понеслась по речной глади.

И уж где-то на средине реки Феофан охнул:

   — Эх, чёрт побери!

   — Что такое?

   — Так мы ж калиту у него не срезали. А в ней серебра битком.

   — Р-раз-зява, — с остервенением плюнул за борт Антоний.

Но Феофан и без него крыл себя на чём свет стоит, обзывая самыми последними срамными словами. И за дело, калиту-то он Семёнову от самого города «пас». С живого снять посовестился, а с мёртвого — забыл.

Небось взвоешь.

Неожиданно в Тверь приехал в сопровождении гридей переяславский княжич Александр Дмитриевич. Дворовым было сказано, мол, «проездом, передохнуть». Но это для черни, а княжеская семья знала, что явился княжич взглянуть на свою суженую. Отъезжая из Переяславля в Тверь, Александр так и заявил отцу:

   — А то привезут кота в мешке.

   — Езжай, раз мне не веришь, — отвечал Дмитрий Александрович.

Однако здесь, в Твери, ни сам гость, ни хозяева не заговаривали об истинной цели приезда переяславского княжича. Проездом так проездом, хотя любой умник мог сообразить, что это объяснение ни в какие ворота не лезет. Это всё равно что, направляясь из Твери в Москву, надо бы «проездом» побывать в Новгороде.

Было решено, что вся княжеская семья соберётся за одним столом обедать, куда будет приглашён и переяславский княжич, «нечаянно» оказавшийся в Твери. Но неожиданно заколодило там, где менее всего ожидалось. Ефросинья заявила матери Ксении Юрьевне:

   — Не пойду я на этот ваш обед.

   — Почему, доченька?

   — Я не лошадь, чтоб меня казать.

   — Что ты, милая, нельзя так-то. Человек три дни скакал из Переяславля.

   — А кто его звал? Ехал бы в свою Орду, раз собрался туда.

Сколько ни билась Ксения Юрьевна, ничего не смогла сделать. Об упрямстве дочери князю Святославу говорить не стала, позвала Михаила.

   — Мишенька, может, ты повлияешь на сестрицу. Не хочет на обед идти.

   — Не расстраивайся, мама. Пойдёт. Куда она денется...

Явившись к сестре в светёлку, он первым делом выгнал Тоську: ни к чему девке знать раньше времени то, о чём даже они не заговаривают открыто. Сейчас же раззвонит по всей дворне: жених приехал.

   — Ну ты чего, Фрось, маму обижаешь?

   — Я не обижаю.

   — Ну а чего она плачет?

   — Она плачет?

   — Ну да. Говорит, Ефросинья нас перед великим князем опозорить хочет.

   — Не хочу я никого позорить.

   — А почему с нами обедать не хочешь?

   — Ты подумай, Миша, каково мне-то, на меня он глазеть станет. Приглядываться.

   — Вот те раз. А тебе разве не хочется самой взглянуть на своего суженого? А вдруг он кривоглазый какой. — И княжич закрыл один глаз, перекосил всё лицо.

Ефросинья, глядя на эту рожицу, невольно рассмеялась,.Или, того хуже, криворотый. — И княжич так искривил рот, что княжна захохотала:

   — Ой, Миша, брось.

   — Послушай, Фрося, хочешь, я его на смелость испытаю?

   — Как?

   — А вот сама увидишь. Если струсит, на кой он нам нужен, такой жених, а если не струсит, тогда, конечно, мы согласимся.

   — Но как ты хочешь сделать-то?

   — Ишь ты какая! Приходи — узришь.

На обеде торжественном ели все из деревянных плошек и даже деревянными ложками, а чтоб гость не подумал чего плохого, Святослав пояснил ему:

   — В пожаре вся посуда переплавилась, перегнулась. Отдал денежнику, он гривен да ногат начеканил.

   — И верно, — согласился Александр. — Это хорошо, что у вас денежник свой есть. Можно на весь выход самим начеканить.

   — Да, — улыбнулся Святослав столь наивному утверждению юноши. — Дело за малым, серебра добыть надо.

Александр исподтишка поглядывал на Ефросинью, которая не смела поднять глаз и ела по капельке, более для виду. Девушка ему понравилась, хотелось бы ещё глаза её увидеть, но она не подымала век, не взглядывала на застолье.

И вдруг заговорил княжич Михаил:

   — Александр, а ты когда-нибудь ходил на вепря?

   — Ходил, — отвечал гость и в это время увидел, как Ефросинья вскинула глаза на брата.

«Прав был отец, — подумал Александр. — Красавица писаная».

   — А сколько взял? — не отставал Михаил.

«Ну репей».

   — Трёх, — отвечал Александр, ровно в три раза завысив свою охотничью добычу в сражении с вепрями.

В присутствии красавицы невесты он посчитал, что одного вепря, которого он имел на счету, для настоящего мужчины маловато. Можно б было сказать и «десять», кто б проверять стал, но тогда наверняка бы никто не поверил. А если «пять», то сочли бы хвастуном. Вот «три» — это самый раз. Все подумают: такой молодой, а уж трёх вепрей завалил. И поверят.

Однако княжич-«репей» не отставал:

   — Слушай, Александр, у нас за Тьмакой хороший выводок есть. Давай съездим, а? Я ещё ни одного не брал.

Ефросинья и есть перестала, смотрела на брата не то с осуждением, не то с желанием осадить его. Александр наконец-то видел её серые, потемневшие от сердитости на «репея» глаза. Он чувствовал, что краем зрения она улавливает и его.

   — Хорошо, — согласился спокойно Александр. — Когда едем?

   — Завтра. Мне ещё надо ловчих и кличан[100] собрать.

   — Хорошо. Собирай.

Тут было вмешалась Ксения Юрьевна:

   — Ну что ты, Миша, пристал со своими ловами к Александру Дмитриевичу, как будто у них своих ловищ нет.

   — Ничего, ничего, княгиня, — успокоил гость хозяйку. — Почему бы не показать отроку, как это делается.

Видимо, гость о чём-то догадался, сопоставив приставанья княжича с ловами и сердитый, осуждающий взгляд его сестры в это время. И решил осадить мальчишку, назвав его отроком — не княжичем, не Михаилом, а именно отроком. Для любого уважающего себя четырнадцатилетнего мальчишки это звучит почти оскорблением. Хотя этот возраст и зовётся отроческим, они сами считают себя «давно» взрослыми.

Таким образом Александр Дмитриевич этими с виду невинными словами — «показать отроку» — очень тонко уел мальчишку.

Впрочем, и «репей» в долгу не остался, вытащил-таки жениха на поединок с вепрем — зверем сильным и опасным.

После обеда Ефросинья у себя в светёлке пеняла брату:

   — Ты что, с ума сошёл, что ли? Да если б я знала, чего ты удумал, я б ни за что не пошла за стол.

   — Но я же тебе сказал, проверю на смелость. Видишь, согласился, значит, не трус.

   — Ну и всё. Не трус. Убедился? Ступай и отмени лов.

   — Ты что, Фрося? Теперь самое главное — испытание. В лесу. Пусть поучит «отроков». Поглядим.

   — А если его вепрь стопчет или поранит? Что тогда?

   — Тогда найдём тебе другого, — засмеялся Михаил.

   — Я серьёзно, а тебе смешки. Ты забыл, в позапрошлом году ловчего Данилу секач изуродовал до смерти. Это ловчий, который их на своём веку не один десяток взял. А тут молодой человек — всего трёх ещё убил.

   — Ничего, Фрося, даст Бог, убьёт и четвёртого. А на Данилу тогда матёрый секач выскочил, да и сам он зевнул. Старик плохо слышал уж.

Ловчий Митяй уехал с вечера готовить кличан для охоты. Их он набирал из окрестных весок, собирая вместе с собаками в одном месте. С кличанами обычно расплачивались добычей, если таковая случалась, а если охота была неудачной, то обходились и так.

Сами охотники выехали со двора рано утром, ещё по росе. Помимо княжичей ехали кормилец Александр Маркович и, конечно, Сысой. С гостем было его трое гридей. Итого ехало семь человек, все вооружённые копьями, луками и кинжалами.

У Александра Марковича вместо копья была рогатина с кованым и острым наконечником в виде ножа.

Впереди ехал Сысой, хорошо знавший дорогу и главное место, где должна была быть засада. Видимо, с отцом они всё это с вечера обговорили. У Сысоя на боку болтался охотничий рог для подачи сигналов.

Ехать пришлось довольно долго. Коней оставили с одним из гридей в какой-то низинке, а далее с полчаса шли пешком. На одной из полянок в лесу их встретил Митяй. Он расставил всех по местам, тихо предупредив:

   — За спиной у вас сеть.

И исчез. Время тянулось медленно. Но вот вдали пропела охотничья труба, и сразу там завыли, закричали кличане, застучали колотушки, затрещали трещотки. И лес словно ожил. Залаяли, затявкали собаки.

Застрекотала где-то сорока, явно выдавая присутствие какого-то зверя или человека. Когда на поляну выскочили вепри — целый выводок, — всё произошло в считанные мгновения. Визг диких свиней, рычание псов, удары копий.

Двух молодых вепрей-годовичков убили сразу, третьего добивали уже запутавшегося в сети. Старый секач ушёл, унося на себе обрывки сети и уводя за собой наиболее назойливых псов.

Все были взволнованы. Скоротечность происшедшего не давала возможности восстановить по порядку картину случившегося. Все говорили наперебой, мало слушая друг друга:

   — Он на меня, а я его...

   — Бью, а копьё скользит...

   — Ну тут я вспомнил — под лопатку надо, под лопатку...

   — Копьё как соломинку переломил...

   — У меня сердце в пятки...

   — А я и про кинжал забыл...

   — Рылом, рылом мне в колено...

   — А мне сапог распласнул-таки, паразит...

Наконец явился Митяй — главный ловчий. Справившись о добыче, велел одного вепря забрать кличанам. Лишь тогда спросил:

   — Ну, все целы?

   — Всё.

   — И слава Богу. Хорошо, хоть матерого пропустили.

   — Так он молнией промчался меж нами.

   — Вот и хорошо, что меж вами. Наскочил бы на кого, стоптал бы и кишки выпустил.

Одного гридя отправили за конями, Сысой взялся добывать огонь, Митяй, вынув засапожник, принялся свежевать одного вепря.

Княжичи, Михаил и Александр, раскинув под кустом корзно, сели отдыхать. Отмахиваясь от комаров веткой берёзы, Михаил сказал:

   — А ты молодец, Александр, не струсил.

   — Хы. Трусить на ловле нельзя — удачи не будет.

   — А где ж можно трусить?

   — Нам? — переспросил Александр и, помолчав, ответил: — Нам, пожалуй, нигде нельзя. Слишком многие смотрят на нас.

   — Ты вот собираешься в Орду ехать. Не боишься?

   — А что мне бояться? Я ведь выход повезу, не рать поведу.

   — А почему отец сам не везёт?

   — У него тут забот полон рот. С новгородцами сладу нет. И потом, хочет, чтобы я с ханом познакомился, пригодится, говорит, на будущее.

   — А как тебе моя сестра? Понравилась?

   — Конечно.

   — Слушай, Александр, если ты женишься на ней, давай жить мирно. А?

   — Я согласен.

   — А то я погляжу на отца твоего и его брата Андрея, всё время в ссоре.

   — Сейчас помирились вроде. Пировали вместе, крест целовали на любовь.

   — А мы вот с братом Святославом мирно живём. И вообще, если б не татарский набег этот с дядей твоим, у нас бы тишина и мир были. Татары много весок пограбили и пожгли. Людей попленили.

   — Что делать? Дяде Андрею захотелось великим князем стать.

   — Но это ж не по закону, не по старине, великим князем должен быть старший в роду. Сегодня это отец твой — Дмитрий.

   — Татары плевали на нашу старину... Они вон даже Невского — деда моего — унизили этим, отдав великий стол его младшему брату Андрею. А теперь вот и с отцом то же повторяется.

   — Но как-то же он добился великокняжеского ярлыка?

   — Ничего б он не добился, если б сама Орда не раскололась. Сейчас одна на Волге — в ней хан Менгу, а другая на Дону — там хан Ногай сидит.

   — А ты к какому хану поедешь?

   — К Ногаю. Он сейчас сильнее Менгу, и он же отцу ярлык дал.

   — Да, — вздохнул Михаил, — золотое время до прихода татар было у нас, никому не платили, никому не кланялись.

   — Всё равно ссорились. Оттого и татары нас победили, что меж нашими дружбы не было. Пока русские княжества будут врозь тянуть, быть нам вечно под Ордой.

   — Вот я и говорю, дружить нам надо. Вон твой отец с родным братом ссорятся. А вот мой Святослав с двоюродным братом в мире да ладе живут.

   — Это с кем?

   — А с Данилой Московским.

   — Ну, дядя Данила мужик разумный, он с отцом ладит.

Тем временем Сысой высек огонь, запалил трут, от него бересту, а от неё уж ветки. Трут спрятал в плотную коробку, где он должен погаснуть до другого раза, и стал ломать и подкидывать в огонь сушняк.

   — Ярославич, — позвал, обернувшись, —давайте ближе к огню, а то вас комары съедят.

Княжичи перешли к костру. Сысой подкинул на огонь сырой травы, чтоб побольше дыму было.

Вскоре прибыли гриди с конями, привезли походный котёл, залив в него воду, повесили над огнём. К тому времени Митяй разделал вепря, мясо порубил на куски, тяжёлую шкуру повесил на нижний сук берёзы. Кишки выбросил псам, с вожделением ждавшим награду за труды.

   — После лова их домой не загонишь, пока свежатинкой не угостишь, — сказал Митяй. — Знают твари своё право.

   — А если б не было добычи? — спросил Сысой.

   — Э-э, их только б видели. Но всё равно в веску впустую б не воротились. В веске-то их, почитай, не кормят, эвон, мол, лес, сами кормитесь. Загнали б зайца, а то глухарку б на земле нарыли.

Потрескивал, пылая, костёр, клокотал котёл, пуская душистый пар, гриди напристраивали у огня копья с насаженными на них кусками мяса. Жарили.

   — Вот уж верно в «Слове» поётся: с конца копья вскормлены, — заметил княжич Александр.

   — В каком слове? — спросил Михаил.

   — В «Слове о полку Игореве»[101]. Не читал?

   — Где там. У нас всё сгорело.

   — Я другой раз приеду, привезу тебе список.

   — Привези, не забудь. А про чё там?

   — Да князь Игорь был такой на юге сто лет тому назад, ходил на половцев ратью. Как говорится, пошёл по шерсть, а воротился стриженым. Вот и сочинил это «Слово» о походе. Сам обжёгся, других предупредить решил.

   — Ну, и себя, наверно, оправдать?

   — Отчасти, возможно, и из-за этого. Но сочинил хорошо, складно, ничего не скажешь. На рати опростоволосился, но в слове вельми преуспел. Однако князья наши не послушались этого «Слова». Пренебрегли. А зря.

   — Почему?

   — Ну как же, он же звал к объединению, чтоб все заодно. А что вышло? Сам видишь, под татарами уж пятый десяток. Не впрок нам наука-то, не впрок, Миша.

Переяславец впервые назвал тверского княжича по имени, и Михаилу это было приятно. Он чувствовал, что они сближаются с Александром, что сейчас здесь, в лесу, меж ними завязываются тёплые отношения, и хорошо бы, чтоб они переросли в дружбу.

«Конечно, перерастут. Женится на Ефросинье, ещё крепче подружимся» — так думал Михаил, пытаясь заглянуть в грядущее, скрытое от дня сегодняшнего.

   — А теперь вот Орда учит нас жить не тужить, — с горечью сказал Александр. — У своих умных не хотели учиться, у поганых поучимся дерьмо есть.

Видно, последние слова пали на слух подбегающему Митяю с дымящимся на стреле сердцем.

   — Зачем дерьмо? Лучше сердце зверя, — молвил он торжественно. — От того храбрости вашей прибудет, господа.

Александр был не очень доволен дерзким вмешательством в их разговор мизинного человека, но смолчал, тем более что мизинный прямо на сломленной ветке берёзы, брошенной на корзно, разделывал для них — княжичей — горячее, только что вынутое из котла, сердце вепря.

Княжичи достали свои засапожники, каждый воткнул свою часть в него. Подняли.

   — Ну, — сказал Михаил, — съев одно сердце, мы как бы побратаемся, Александр Дмитриевич, а?

   — Постой, постой, Миша. — Александр обернулся. — Эй, Еремей, принеси мою сулею[102].

Гридь исчез, видимо побежал к сёдлам, вернулся с сулеёй, обшитой кожей.

   — Вот вино, Миша, брататься так брататься. — Александр выдернул пробку, откинул её, она была на ремешке. — Твоё здоровье, Миша.

И сделал несколько глотков из сулеи. Протянул Михаилу.

   — Теперь ты, Миша.

   — Я не пью, — вдруг смутился и покраснел княжич.

Это не очень удивило Александра.

   — Ещё научишься. Пригуби хотя бы.

Михаил пригубил и, поморщившись, тут же вонзил зубы в горячее сердце.

Убийство главного советника Андрея Александровича не удалось сохранить в тайне. Нашлись люди, видевшие, как Семён Толниевич шёл с боярином к этой самой избушке. Старшина гридей вспомнил и слова покойного, что идёт он с кем-то знакомым, с кем пировал в Переяславле, идёт что-то смотреть. Но коль пировал с убийцей в Переяславле, то становилось ясно, откуда и от кого прибыли исполнители.

Узнав о гибели Семёна Толниевича, князь Андрей плакал и грозился:

— Нет. Я никогда ему не прощу Семёна, никогда. Клятвопреступник. Негодяй. Мерзавец.

Самыми последними словами он костерил родного брата и даже уговаривал епископа Фёдора предать Дмитрия анафеме. Однако тот не согласился, сказав, что на сие права лишь митрополит имеет.

Во время стенаний Андрея Александровича на город налетела страшная буря с молниями и громом, ломая деревья, хлестая водой в окна. И князь решил, что с ним вместе возмущены всевышние силы и что он вправе, он обязан мстить клятвопреступнику.

Но как? Отнять у него Новгород. Какой он великий князь без Новгорода? Уговорить новгородцев отложиться[103] от Дмитрия было не трудно. Их всегда отличала страсть к перемене князей, особенно в периоды, когда городу ничего не угрожало.

Явившись в Новгород, Андрей Александрович собрал на владычном дворе малое вече[104] из вятших людей и рассказал им, какому чудовищу они ныне служат. Дойдя в рассказе своём до гибели Семёна Толниевича, князь Андрей не удержался, слёзы на глазах явились сами собой:

—...И к этому ангельской души человеку он подослал коварных убийц, которые вначале пытали беднягу, а потом зарезали. Целовав крест на мир и любовь, князь Дмитрий тут же переступил через крестоцелование, словно он и не христианин. Подумайте, господа бояре, достоин ли он держать под своей рукой Великий Новгород?

Переглядывались вятшие, качали укоризненно головами: «И это великий князь! Через крестоцелование преступил!» Не вспомнили, сколь раз сами через клятву переступали.

Стоило только миновать грозе — шведской ли, немецкой, — как они тут же кланялись князю: «...ты собе, а мы собе» — и выгоняли из города. Но едва новая гроза надвигалась на Новгород, как слали к изгнанному послов: «Приходи, князь, бери нас под высокую руку свою и правь на всей воле твоей». А если обиженный упирался, не стеснялись славяне посылать просителем и архиепископа, как и случилось когда-то с Невским.

И уговорил ведь Андрей новгородцев: и он им клялся, и они ему, и сел на столе их. Многие новгородцы недолюбливали Дмитрия (крутенек, как и дед его Ярослав), а туг явилась возможность досадить гордецу, отчего ж не воспользоваться.

Однако Дмитрий Александрович не мог стерпеть непослушания от новгородцев и братца, вновь выпрягшегося. Отчего «выпрягся» Андрей, он понимал и боярам своим Антонию с Феофаном не раз выговаривал за то, что не смогли утаить убийство.

И так ни разу не выслушал Дмитрий до конца своих потаённых посланцев, пытавшихся несколько раз рассказать, как всё получилось. Прерывал всякий раз на середине рассказа:

   — Хватит. Наворотили, а я расхлёбывай.

И вот, пожалуйста, первый «гостинец» от братца. Прискакал из Новгорода Ретишка:

   — Дмитрий Александрович, беда. Князь Андрей сел в Новгороде.

   — Кто сажал?

   — Вятшие приговорили.

   — Ваши вятшие как девки-потаскухи, дают всякому Якову, кто ни попросит.

Раздор начинался сызнова. К походу на Новгород князь Дмитрий привлёк даже отряд татар, обещав им хорошую добычу, в сущности последовав примеру братца Андрея. Татары даже на походе умудрялись грабить вески, попадавшиеся на пути, считая их законной добычей. От Торжка Дмитрий решил послать Новгороду твёрдое требование: «Выдайте мне князя Андрея!»

Хотел послать с этим Ретишку, но тот забоялся:

   — Дмитрий Александрович, они ж меня в Волхов кинут.

   — За что?

   — Как за что? За то, что твою сторону взял.

И ведь прав славянин, утопят запросто. Пришлось слать Феофана. Посланец встретил полк Дмитрия уже под Новгородом.

   — Ну? — нахмурился князь.

   — Андрея не выдадут, тебя примут.

   — Это как понимать? А где Андрей?

   — Андрей утёк.

   — Куда?

   — Вроде на Псков.

   — Ну, там ему не обломится, там мой зять Довмонт сидит.

Новгородцы драться за Андрея не стали. С какой стати?

Они братья, пусть сами разберутся. Посадили на стол свой великого князя Дмитрия Александровича и крест ему целовали, об одном лишь прося:

   — Отпусти от себя татарву поганую, Дмитрий Александрович, все сёла пограбили окаянные.

Но те не ушли, пока с новгородцев добрый откуп не взяли.

Вскоре пожаловал в Новгород сам митрополит киевский Максим[105], объезжавший в тот год все русские епархии. Отслужил вместе с архиепископом новгородским Климентом торжественную службу в Святой Софии в присутствии великого князя и вятших людей города. Это было настоящим праздником для Новгорода, чай, не каждый год сам митрополит его вниманием жалует. Даже тати, шныряющие на Торге и лазающие по чужим карманам и калитам, в те торжественные дни приутихли, отложив своё подлое ремесло до другого времени.

Посетил митрополит и Городище — местопребывание великого князя. Дмитрий Александрович принял его с подобающей сану честью. Изволил высокопреосвященство разделить трапезу с семьёй великого князя. Тепло и ласково беседовал с ним и, уезжая, благословил на дела добрые, христианские.

Получив такое высокое благословение, князь Дмитрий воспрянул духом:

— Пусть только теперь Андрюха заявит свои права на Новгород!

Из Новгорода митрополит отправился в Псков. А на Торге уже на следующий день тати срезали три калиты и очистили не менее дюжины карманов. Навёрстывали подлые упущенное за дни праздника. Не зевай, народ!

Невод подтянули к берегу, выволокли на сушу. В мокрой мотне[107] шевелилось, трепетало живое серебро улова.

   — Кажись, хорошо взяли, — сказал старший рыбак, начиная перебирать сеть и вытряхивая рыбу на траву. — Сенька, Стёпша, складайте в корзину.

Сысой, отобрав рыбку покрупнее, достал засапожник и стал чистить на уху. Котёл, висевший над огнём, уже закипал, и пора было сбрасывать рыбу.

Александр Маркович, сидя на земле, рассказывал княжичу о рыбах, которая из них вкуснее в ухе, которая в жарке или вяленье.

Начистив ворох рыбы, Сысой позвал Стёпшу, и вместе они свалили её в котёл, в кипящую воду.

Сысой направился к берегу, влез в зачаленную лодейку и, свесившись через борт, обмыл нож, сунул его за голенище. Стал мыть руки и вдруг заорал благим матом. Все невольно оборотились к нему и увидели, как от воды мчался, крича, Сысой, а на левой руке его болталась большая щука.

   — Ай-ай-ай-ай-ай! — вопил Сысой. — Скорее, скорее скиньте её!

Щука ухватила Сысоя за ладонь и, судя по всему, уже не могла или не хотела разомкнуть пасть.

Стёпша дёрнул было щуку за скользкий хвост, но от этого Сысой вскричал и того тошнее:

   — Что ты делаешь, гад?! Отцепляй её.

Однако «отцепить» такое страшилище было не так просто, да и боязно. Нашёлся старый рыбак, в несколько взмахов он отрубил щуке голову и лишь после этого стал освобождать руку бедного Сысоя.

   — Крепко она тебя. Намотай на длань паутины со слюной.

   — А где я паутины возьму? — ныл Сысой, морщась от боли. — Слюна-то есть, а паутина?

   — Давай добежим до вески, — предложил княжич. — Там где-нито найдётся.

Они вскочили в сёдла, помчались к веске, состоявшей, в сущности, из одного двора да нескольких пожарищ.

На дворе никого не было. Вошли в низенькую избу — и там никого.

   — Эй, есть кто? — спросил Михаил.

В тёмном углу что-то вроде шевельнулось. Княжич подошёл и увидел иссохшего старика.

   — Дедушка, а где хозяева?

   — Хоронятся оне, — негромко отвечал старик.

   — Где?

   — Вестимо, в лесу, сынок.

   — От кого хоронятся-то?

   — Вестимо, от татар.

   — Но татар же нет.

   — А топот-то копыт... Поди угадай: али татары, али свои скачут. Услыхали: вы едете, да и убегли. А я уж на ноги непригоден.

   — А когда воротятся?

   — Как я позову.

   — А как же ты позовёшь, дедушка, коли ходить не можешь?

   — А у меня гонец есть, — отвечал старик и позвал негромко: — Свиля, вылазь, тут свои.

И вдруг в избе появился пёс. Откуда? Михаил с Сысоем не могли понять, то ли из-под печки, то ли из-под ложа стариковского, то ли через дверь открытую влетел. Дружелюбно виляя хвостом и телом, приблизился, сел у ложа, смотрел на деда с ожиданием.

   — Что ж он даже не тявкнул, когда мы приехали?

   — Эге, сыночки, — раскрыл дед в улыбке беззубый рот. — Тех, кто тявкал, давно татары перебили. А мы со Свилей не дураки, чтоб тявкать-то. Правда? — спросил дед пса.

И тот, взвизгнув радостно, крутнул хвостом.

   — Вот видите, он согласен. Он у меня умница. Всё понимает.

   — Дедушка, мы что пришли-то... Вот его щука за длань ухватила, нам бы тенёт паучьих к ране приложить.

   — А ну-ка, сынок, покажь. Может, пока Свиле дадим полизать? Раны-то, ожоги он хорошо вылизывает. Помочь поможет ли, не ведаю, но уж гноиться не будет. Ручаюсь. Попробуем?

   — Давай попробуем, — согласился Сысой.

   — Дай-кось руку, сынок.

Старик взял осторожно за палец ладонь Сысоя.

   — Свиля, полечи-ка человека.

И пёс старательно стал вылизывать покусанную ладонь.

   — Поверни нутряной стороной, — посоветовал старик. — Она ж у тебя вся прихвачена. Не иначе руки мыть вздумал после рыбы?

   — Точно, дедушка.

   — Вот. А эта злыдня твою ладонь либо за рыбу приняла или за утку. Она и до уток большая охотница, особенно до утят. Ну, довольно, Свиля. А теперь беги, веди наших, скажи, мол, все свои тут. Ну!

Пёс рыкнул, словно поддакнул, и выбежал из избы.

   — Вот если б не он, давно б и нас не было, — сказал старик. — Видели, сколько пожарищ в веске? Это ж все дворы были. И почитай в каждом псы что волки. А проку? Татары набежали, псов саблями посекли, хозяев в полон угнали. А наш Свиля-то как заслышит топот копыт, а чует далеко-о, так немедля всех в лес гонит. Извизжится, пока не выпроводит. Татары явятся, а изба пустая, с тем и отъедут. Был я на ногу крепок, тоже убегал, а теперь не могу, лежу колодой. И Свиля из-за меня не стал убегать, не хочет одного оставлять. В глаза глядит, разве что не говорит: «Помрём, так вместе. Всё одно не брошу тебя». — У старика где-то в уголке глаза слезинка явилась, но он не отирал её.

Вскоре появилась хозяйка.

   — Доченька, — сказал ей старик, — сходи в сарай, на гумно, где есть паучьи тенёта, собери ребятам вот, длань полечить, да захвати пучок пачесей[108], привязать чтоб.

Хозяйка ушла, на пороге появился Свиля, подошёл к старику, лизнул руку.

   — Сполнил? — спросил старик. — Всех позвал?

Ув-вув! — тявкнул пёс.

   — Всех, значит. Умница, Свиля. Думаете, пошто ему имя такое дали? Видите, шерсть-то на спине чёрная, свилистая, как у ягнёнка, от роду так. Вот и окрестили Свилей, почти как меня. — Старик улыбнулся. — Меня-то Филей звать. Так вот мы с ним два друга — ремень и подпруга, Свиля с Филей. Одно огорчает: помру — как бы с тоски не сдох Свиля-то. Тогда нашим беда, пропадут без него. А вы сами-то, ребята, чьи?

Сысой и Михаил быстро переглянулись. Отвечал княжич:

   — Мы, дедушка, княжьи гриди.

   — A-а, стало, коло князя кормитесь?

   — Возле него, дедушка.

   — А как тут оказались?

   — Да рыбачили, невод таскали.

   — И он тут? Князь-то?

   — Да нет, он во Твери.

   — Ну да, конечно. Ему, чай, не до рыбалки. Делов много. Век прожил, а князя не видел, хоша дань и платил. Не сподобился зреть. Не сподобился, — вздохнул старик. — За данью-то все тиуны являлись, не князь. А то ещё баскаки как-то рыскали. Ну эти последнюю шкуру сымали, скоких в рабство угнали. Страсть. Не зря их после побил народ. А князь-то ничё, свой, поди, жалеет своих-то? А? Впрочем, кто нас жалеет? Разве что Свиля-батюшка.

Ув-вув! — тявкнул пёс.

   — Понимает, всё понимает.

Вернулась хозяйка с тенётами и пучком льняных пачесей, за ней явились в дверях дети — мальчик и девочка.

Смешав тенёта со слюной, заставив плевать на них и самого Сысоя, и Михаила, женщина обложила покусанную ладонь, замотала льняной куделью, завязала и наконец разомкнула уста:

   — В другорядь не дразни щуку.

   — Спасибо, хозяйка. Не буду, — усмехнулся Сысой.

Попрощавшись со стариком, они вышли во двор. Там молодой мужик — хозяин — трудился над оградой, вбивая колья. Сняв шапку, поклонился отрокам, определив по одежде, что не из чёрных они, из вятших.

   — Где ж вы пропали? — встретил их с упрёком Александр Маркович. — Уха уже остыла.

   — Ничего, — отвечал княжич, — поедим, какая есть.

   — Мы ждали, ждали, и я велел разливать и есть.

   — Правильно велел, Александр Маркович.

Но уха оказалась горячей, поскольку под котлом ещё горел огонь, холодной была лишь рыба, давно вынутая из ухи.

Корзину с рыбой погрузили на лодью, и рыбак, забросав её свежей травой, отплыл с ней к городу, дабы отвезти свежей до крепости.

Оставшиеся с княжичем гриди расседлали коней, сняли сёдла, потники. Стали обустраиваться на ночлег. Сёдла в головы, потники под бока, накрывались кафтанами. Коней спутали и пустили пастись под присмотром сторожа. К костру натаскали сушняку и нарубили его, огонь должен гореть всю ночь, чтобы отпугивать зверя.

Далеко за полночь, уже ближе к рассвету, на огонь подъехал верховой. Гридь, сидевший у костра, привстал и руку уж на рукоять меча положил.

   — Где княжич? — спросил подъехавший, и гридь признал ловчего Митяя.

Ответить не успел, отозвался сам Михаил, проснувшийся от этого вопроса.

   — Я здесь, — сказал, откидывая корзно.

   — Беда, Михаил Ярославич. Вчера днём помер князь Святослав.

   — Как? Почему? — вскочил сразу Михаил, сон с него как рукой сняло. — Не болел же.

   — Вот то-то. Днём ходил, распоряжался. У конюшни присел, с конюхами говорил, и те что-то смешное рассказали. А он засмеялся и вдруг умолк. Кинулись, а он уж мёртв, только в глазу слезинка явилась. Матушка княгиня за тобой послала. Я уж изыскался, хорошо, огонь увидел.

Пока ловили коней, седлали, тушили водой костёр, совсем светло стало, хотя солнце ещё и не всходило. Ехали хлынью[109], дабы не утомлять коней, всё-таки до Твери не близко было.

Приехали к обеду. Покойный уже лежал в церкви, и старый епископ Симеон отпевал его. В церкви толпился народ, слышен был плач. Тверичане Святослава любили. Прокняжив десять лет, он, несмотря на беспокойное время, сумел княжество в мире уберечь. Всячески избегал ратей и, если таковые назревали, умел уговориться и разойтись миром с неприятелем. С соседями старался не ссориться. Московский князь Данила лучшим другом был Святославу.

Если княжество не мог уберечь от татар (да кто мог тогда?), то уж Тверь всё как-то умудрялся Святослав отмаливать от поганых, чаще просто откупаясь. За то и любим был тверичанами, что о мире и тишине более радел, чем о ратях и славе.

Но История, как дама воинственная, отдаёт предпочтение сечам и кровопролитиям: через тысячелетия тянет за собой Святослава Игоревича, славя за дела ратные, за победы славные, не поминая жизни, положенные под ноги ратолюбивому князю, кровь пролитую. А вот его тёзка и потомок Святослав Ярославич избегал ратей бережения людей ради. И что же? Давно она забыла о нём, утеряла даже год смерти его. Где тут справедливость?

Зато Бог, видно, любил Святослава Ярославича и послал смерть ему лёгкую, мгновенную, словно дуновение крыл ангельских. Мир праху твоему, славный князь, душе — бессмертие и покой.

После похорон и тризны, провёл которую Александр Маркович, призван он был вместе с княжичем к княгине Ксении Юрьевне. Сидела она у себя печальная, в чёрном платье и чепце строгом. Кивнула на лавку, сесть приглашая. Вздохнула глубоко.

   — Ну что ж, Мишенька, осиротели мы совсем с тобой. Хоть тебе и пятнадцать годков всего, а придётся заступать князем во Твери, сынок. Кончилось отрочество. Ты уж многое разумеешь благодаря Александру Марковичу. Надеюсь, и в грядущем он не оставит тебя своими советами.

Княгиня взглянула на кормильца, тот кивнул головой утвердительно.

   — Александр Маркович, займись тиунами, дабы не злоупотребляли с мизинными, не обижали христиан. Да и паведщиков[110] приструни.

   — Хорошо, Ксения Юрьевна.

   — А ты, Мишенька, осмотри гридницу, дабы гриди её в конюшню не превратили. Они станут спрашивать за содержание, скажи, что как только учтём и перечтём деньги, так и выплатим. С Сысоем сходите к денежнику Орефию, заберите у него начеканенные гривны и ногаты.

   — А сколько там должно быть?

   — Проверьте по весу, сколько ему серебра Святослав отпустил. Я думаю, у него около трёхсот гривен должно быть. Оставьте ему за работу от каждой сотни по четыре гривны.

   — Ого-о-о, — покачал головой Александр Маркович.

   — Так положено, батюшка. А потом, Мишенька, с тобой вместе и перечтём всю казну. Ты теперь должен знать о ней всё. Ты князь отныне.

   — Хорошо, мама, — отвечал Михаил. — Я завтра до обеда в гриднице, а потом уж к денежнику.

Они вышли, юный князь и кормилец его, отныне становящийся первым советником в княжестве, первым боярином.

В Тверь приехали два новгородца — Данила Писарь и Беек. Кони их были стомлены неблизким переходом. Явились к Михаилу, едва выпив по ковшу воды.

   — Михаил Ярославич, великий князь Дмитрий на тебя рать собрал, — сказал Данила. — Мы приехали предупредить тебя.

   — Где он сейчас?

   — Идёт на Кашин с новгородцами.

   — Почему именно на Кашин?

   — Туда он велел привести полк ростовского князя Дмитрия Борисовича[115]. А уж с ним идти на тебя.

Михаил взглянул на пестуна, стоявшего у окна.

   — С чего это он вздумал на нас, Александр Маркович?

   — Это его спросить надо. Может, ещё Святослав в чём ему не угодил, на тебе взыскать хочет. А может, погрозить, чтоб не забывали, кто он есть.

Новгородцев пригласили за стол вместе с князем пообедать. Гостям Михаил велел подать хмельного мёду в корчаге, сам пил сыту.

   — Что вас подвигло меня предупредить? — спросил Михаил. — Не Дмитрий же вас послал.

   — Нет. Дмитрий не знает, что мы к тебе отъехали. А подвигла нас благодарность за родителей наших, — сказал Беек. — Когда твой отец, князь Ярослав, княжил в Новгороде, он моего отца на вече защитил от клеветы. Отец, помирая, наказал мне, чтоб я при любых обстоятельствах всегда сторону Твери держал.

   — А моему родителю Ярослав Ярославич пособил строиться после пожара, денег дал, — молвил Данила Писарь. — Такое не забывается, Михаил Ярославич, друг-то в беде познаётся. А ныне беда в твои ворота стучится. Вот мы и решили с Веском хоть предупредить тебя. Ты ещё молод, а Дмитрий зубы на которах[116] съел. И Кашин для сбора он не случайно избрал, там близко его Переяславль, Ростов, Углич. Раз уговорил ростовского князя Дмитрия Борисовича, то надеется, что тот приведёт и брата своего угличского князя Константина Борисовича[117].

   — Надо послать в Москву к князю Даниле, — посоветовал Александр Маркович. — Он при Святославе всегда нашу сторону держал.

   — Езжай к нему сам, Александр Маркович, а? А я займусь дружиной.

   — Хорошо.

Отпустив новгородцев, Михаил Ярославич стал срочно вооружать своих ратников. В кузницах с утра до вечера звенели наковальни, ковали оружие — наконечники для копий и стрел. Визжали точильные камни, изостривая мечи и сабли.

Перед выступлением в поход Ксения Юрьевна призвала к себе сына.

   — Мишенька, постарайся всё миром уладить. Бери пример со Святослава.

   — Но не я ж начал-то, мама.

   — Всё равно. В прошлом годе из-за неурожая сколько людей перемерло. Что ж остальных-то на смерть посылать? Помирись с Дмитрием, не задирай его. Он старше, ты моложе, предложь мир ты.

   — Но он не один, с ним ещё князь ростовский Дмитрий Борисович.

   — Вот и он много тебя старше. И ему кланяйся с миром, тем более что Кашин в его уделе, какой ему интерес, если, ратоборствуя, сожжёте этот город.

Тверской полк остановился, не доходя до Кашина три поприща. Михаил Ярославич отправил вперёд лазутчиков, велел ратникам разбивать лагерь. Княжий шатёр ставил Сысой с помощью трёх гридей.

Московский полк под началом князя Данилы Александровича подошёл на следующий день. Увидев тверского князя, Данила не удержался от восклицания:

   — Ба-а, кого я вижу! Давно ль под стол пешком ходил, и вот уж муж ныне.

Самолюбие юного князя было несколько уязвлено этим, но он вида не подал, отвечал в том же духе:

   — Но и ты ж не молод, князь Данила. Был безус, безбород, а ныне...

   — Да, брат, — согласился тот. — У меня уж два сына, Юрий да Иван, жду третьего[118].

   — А если дочь? — усмехнулся Михаил.

   — Ну что ж, пусть дочь. А ты-то когда на свадьбу пригласишь?

   — Приглашу, Данила Александрович. Ещё невесту найти надо.

   — Этого товару вон у ростовского князя довольно.

   — У Дмитрия Борисовича?

   — Ну да.

   — Надо сперва помириться.

   — Оно бы неплохо, — вздохнул князь Данила. — Да братец Дмитрий, видно, зол ныне. От Андрея бегал как заяц, а на нас ныне выспаться хочет. Небось на Городец не пошёл.

   — Но он же с Андреем вроде помирился? Да и в Городце у Андрея татары ещё есть.

   — С Андреем-то помирился, надолго ли только... А на нас озлился, что его против Андрея не поддерживали ранее.

   — И всё-таки надо попробовать уговориться, Данила Александрович, чай, все мы христиане и одного корня дети.

   — Ну что ж, давай будем пересылаться. У тебя есть кто надёжный?

   — Александр Маркович чем плох?

   — Ну ладно, давай его. Он у меня был как-то, муж видный, серьёзный.

Отправили в Кашин Александра Марковича с поклоном великому князю и с предложением встретиться в поле меж полками.

   — Обязательно упроси, — наказал Михаил пестуну, — если вдруг упрётся.

Посланец воротился уже к вечеру, когда ратники ужинали, ели походную кашу.

   — Кое-как уговорил, — сказал он, слезая с коня. — Если б не ростовский князь, он бы, наверное, не согласился. Одно твердит: хочу с ними копьё в чистом поле преломить.

   — Вот ещё петух сыскался, — проворчал князь Данила.

   — Ещё ж и посадник новгородский его поддерживал.

   — А кто у них ныне? — спросил Данила.

   — Юрий Мишинич.

   — Опять у них новый. Вроде был Андрей Климович.

   — Климовича свергли.

   — Ну, славяне! Что ни неделя, нового вопят. Ну, рассказывай, как получилось?

   — Великий князь упёрся, и Мишинич ему подталдыкивает: мол, драться пришли, так драться и надо.

   — Новгородцам, ясно, кулаки почесать да пограбить. А как ростовский князь вступился?

   — Он всё молчал, пока сам великий князь его не спросил: «А ты, сват, как думаешь?»

   — Сват? — удивился Михаил. — Они что, породнились?

   — Сын великого князя, Иван, взял в жёны себе старшую дочь Дмитрия Борисовича.

   — Видал? — повернулся Данила к Михаилу. — Тебе ещё там младшая есть.

   — Сколько ей?

   — Лет десять — одиннадцать.

   — У-у, ещё соплюшка.

   — Ты, чай, тоже не сразу постарел, — усмехнулся Данила, намекая на юный возраст Михаила.

Но Александр Маркович вмешался, продолжая прерванное:

   — А Дмитрий Борисович и говорит ему, а что мне, мол, думать, ты всё равно меня не послушаешь. А Дмитрия Александровича, видно, заело: «Как это я свата да не послушаю, говори, как думаешь». Ну тот и говорит: «Раз просят встретиться, чего ж им отказывать? Один, мол, твой родной брат, другой — двоюродный». Ну, великий князь и молвил: «Ладно, послушаем молодёжь». Повернулся ко мне и говорит: «Скажи им, завтра, как солнце взойдёт, так у кривого дуба и встретимся, да чтоб гридей не более двух с собой».

   — А где этот кривой дуб?

   — Да на взлобке, как раз на виду города.

Не ограничился великий князь Дмитрий Александрович этой встречей с Михаилом Тверским, отправился и в другие княжества, где, по его мнению, находились если не сторонники Андрея, то ему сочувствующие князья. К ним он относил почти всех, в конце концов даже свата своего, князя ростовского Дмитрия Борисовича, допёк этими подозрениями.

Что делать?.. Никто не хотел усиления великого князя, кто бы им ни стал. Каждый старался усилиться за счёт соседа — обманом ли, силой или выгодным сватовством. Всё для этого годилось в раздерганной, растоптанной, униженной Руси.

В 1292 году в Тверь приехал сын князя Андрея Александровича Михаил[124]. Поприветствовав хозяина и оставшись с ним наедине, гость предложил:

   — Михаил Ярославич, я послан к тебе отцом, чтобы звать тебя вместе с нами в Орду.

   — В Орду? Зачем?

   — Жаловаться на великого князя Дмитрия Александровича. Он же никому покоя не даёт. Даже новгородцев в дугу согнул.

   — Но я не могу ехать.

   — Почему?

   — Я целовал крест Дмитрию Александровичу на приязнь и переступить через него не могу.

   — Ну и что ж, целовал? Он-то сам сколь раз через крест переступал.

   — Нет, Михаил Андреевич, он пусть переступает. Кто Богу не грешен, но я не могу. И потом, предстоит освящение первого каменного храма, только что оконченного. Не поеду я.

   — Значит, ты выступаешь против всей нашей братии?

   — Ни против кого я не выступаю, я просто не хочу нарушать клятву.

   — Ты, Михаил Ярославич, наверное, думаешь, что едем только мы с отцом? Так ты ошибаешься. В Орду едут все князья Суздальщины, князь угличский — Константин Борисович, ростовский — Дмитрий Борисович.

   — Как? И Дмитрий Борисович? — удивился Михаил.

   — Да-да, и сват великого князя, Дмитрий Борисович, да их двоюродный брат — Михаил Глебович[125], да тесть его — Фёдор Ростиславич Ярославский и Смоленский, и Иван Дмитриевич[126]. Я ж говорю, почти все русские князья едут.

   — А Московский Данила Александрович?

   — Я у него ещё не был, но, думаю, он тоже нас поддержит.

   — Нет уж. Простите меня, но, даже если поедет Данила, я всё равно не поеду.

Гость нахмурился, спросил с плохо скрытой угрозой:

   — Так и передать отцу?

   — Так и передай Андрею Александровичу. Через крест, мол, Михаил переступать не хочет. Не может.

   — Ну гляди, Михаил Ярославич, кабы не пришлось посля каяться. С нами ведь и епископ едет.

   — Епископ? — удивился Михаил. — А ему-то чего от Орды надо? Татары ведь иереев не трогают и данью не облагают[127].

   — Вот то-то. Татары не трогают, а великий князь допёк.

   — А какой епископ?

   — Епископ ростовский Тарасий.

   — Ну что ж, как говорится, вольному воля, но у меня дома дел хватает. Только вот что я тебе скажу, Михаил Андреевич, вы же снова наведёте Орду на Русь. Не боитесь греха?

   — Мы не собираемся наводить, мы идём только жаловаться на великого князя, пусть хан ордынский накажет его.

Два дня прожил в Твери Михаил Андреевич, давая коням передышку и отдых, но так и не смог уговорить князя Михаила ехать с жалобой в Орду.

Из Твери вместе со своей свитой направился он в Москву к дяде своему, Даниле Александровичу. Однако и Данила отказался ехать к татарам.

   — Но почему, дядя?

   — А потому, Мишенька, чтоб и того не потерять, что имею. Старшие-то братья мои из-за чего склочатся? Догадываешься?

   — Из-за чего?

   — Из-за великого стола. А я сижу на Москве, в сторонке, мне уж великого стола не видать как своих ушей. Так зачем мне трепыхаться, Миша? Чтоб лишних шишек заработать от кого-то из них? И потом, у меня днями постриги сыну Ивану.

Мне моего Ивана Даниловича в седло сажать! Как же мне отъезжать?

   — Ну, а что я скажу отцу?

   — Скажи, мол, Данила тебе счастливого пути желает. Хотя где он ныне, счастливый путь? Налево пойдёшь — пропадёшь, направо пойдёшь — волку в пасть попадёшь.

   — А прямо?

   — А прямо — в яму, Мишенька, да такую, что и не выберешься.

   — Выходит, кругом беда.

   — Выходит, Миша, кругом. Вот вокняжишься, вкусишь, каково нынче князю на Руси.

   — А куда ж мы поедем, ежели по твоей присказке?

   — Это уж сам выбирай, что тебе по вкусу, Михаил Андреевич. Сам.

Едва уехал из Твери сын Андрея Александровича, как Михаил Ярославич собрал своих бояр на совет.

   — Что делать? Раз Андрей отправляется в Орду, значит, наверняка опять приведёт татар.

   — Тут выход один, князь, надо тебе ехать к Ногаю. Он поставил Тохту в Золотой Орде, он и сможет остановить его.

   — Но ехать к Ногаю — надо везти выход. Не поеду же я с пустыми руками.

   — Это точно, сухая ложка рот дерёт.

И было решено срочно разослать по княжеству сборщиков дани, тиунов, и свозить всё в Тверь в подвалы каменного собора Святого Спаса. Боялись пожара. Именно для бережения собираемой скоры[131] лучшего хранилища, чем каменные подвалы храма, нельзя было придумать. Княжеский дворец и его амбары всё ещё были деревянными, а стало быть, подвластны огню.

Выезжали уже по снегу, снаряжено было около полусотни саней, на которых помимо мехов и казны везли продукты, овёс для коней, вороха вяленой рыбы, сухари и даже котлы для варки пищи. Сопровождало обоз более сотни вооружённых до зубов гридей, все вершние.

За наместника в Твери оставался Александр Маркович, и в канун отъезда встревоженная Ксения Юрьевна пришла к сыну.

   — Миша, почему ты не берёшь с собой кормильца?

   — Мама, как ты не понимаешь? Мне уже двадцать лет. В мои годы Невский побил шведов, а ты ведёшь речь о кормильце, словно я отрок несмышлёный.

   — Но он же твой главный советчик и помощник.

   — Вот потому я и доверил княжество ему. Что мне, на хрыча Назара оставлять Тверь?

   — Но, Мишенька, я так буду беспокоиться.

   — Но что делать, мама? Выход так и так везти надо.

   — Поручил бы кому-нибудь.

   — Нет. Я сам должен увидеться с Ногаем. Сам. И потом, со мной Сысой едет.

Сысой, услыхав своё имя, сказал:

   — Не беспокойся, Ксения Юрьевна, я за князя Михаила самому хану глотку перегрызу.

   — Я верю тебе, Сысоюшка, — сразу как-то помягчела княгиня. — Ты уж там присматривай за ним.

   — Присмотрю, Ксения Юрьевна, присмотрю.

Добирались до Ногайской Орды больше месяца. Дважды отбивали наскоки каких-то разбойников, около двадцати иссекли их, но потеряли и двух своих гридей.

Хан Ногай встретил Михаила ласково, поблагодарил за своевременный привоз дани и вдруг, с первой же встречи, стал звать его «сынком». Что не очень-то понравилось Михаилу, хотя виду он не подавал.

   — Проси, сынок, что ты хотел бы получить от меня?

   — Я бы очень хотел, великий хан, чтоб Золотая Орда не насыпала на нас салтанов с войском. Иначе после их налёта у нас не с кого будет собирать дань тебе.

   — Ты прав, сынок, прав. Я пошлю к Тохте гонца и не велю насыпать на тебя войско. Проси ещё, Михаил, что ты хотел бы получить от меня лично тебе в подарок? Что?

   — Только ярлык, великий хан.

   — Ну, ярлык на княжество — это само собой, это не подарок — это закрепление законного права. А вот подарок...

   — Спасибо, великий хан, то, что ты остановишь Тохту, — это и есть для меня подарок.

   — Нет, нет, сынок, — засмеялся Ногай. — Подарок тебе будет другой.

Ногай хлопнул в ладони, приказал:

   — Приведите мне Аксая.

Вскоре в шатёр втолкнули черномазого мальчишку. Он упал на колени, а потом распростёрся ниц перед ханом.

   — Вот, Михаил, его отец и брат погибли в моём походе на Польшу[132], мать умерла. Я не хочу, чтобы сынишка моих воинов стал нищим, или разбойником, или чьим-то рабом. Возьми его к себе. Аксай, встань, — приказал хан мальчишке. — Вот тебе вместо отца русский князь, мой друг. Если на него кинется волк, ты перегрызёшь горло волку, если нападёт тур, то ты первым должен оказаться на рогах его, а не твой названый отец. Ты понял?

   — Да, — кивнул мальчишка.

   — Если он прикажет тебе прыгнуть в огонь, ты прыгнешь не раздумывая.

   — Да.

   — Ну вот, — обратился хан к Михаилу. — Я мог бы подарить саблю, сынок, но всё это у тебя есть. Я дарю тебе то, чего у тебя нет, — татарчонка, который будет тебе преданнее сабли и даже собаки.

   — Спасибо, великий хан, — поклонился Михаил, не подавая виду, что обескуражен таким «подарком».

Но Сысою «подарок» понравился, и он тут же приказал мальчишке насобирать дров и разложить костёр.

   — Ну что? Как? Хорошо принял? — спрашивал он у Михаила.

   — Куда уж лучше, в отцы набился: сынок да сынок.

   — Ну и хорошо.

   — Но я всё-таки князь.

   — А что с Тохтой он решил?

   — Пошлёт к нему гонца с приказом не слать войско на Русь.

   — Вот и прекрасно, Михаил Ярославич. Чего ж нам ещё надо?

   — Я боюсь, опоздает гонец-то. Слишком долго мы ехали сюда.

   — Да, далековато Ногай забрался, далековато. А домой когда потечём?

   — Я думаю, не раньше, чем гонец от Тохты воротится.

   — Ну что ж, поживём поганским обычаем, от хана вон баранов пригнали. Я велел двух заколоть. Сварим сурпу, похлебаем. Верно, поганска душа? — хлопнул Сысой по спине подвернувшегося татарчонка.

   — Верна-а, — согласился тот, глядя на князя, будто от него слова ожидая. И Михаил догадался, спросил:

   — Почему тебя Аксаем назвали?

   — Я родился у белой воды, там у гор шибко быстро вода бежит, о камни бьётся, белой становится. И меня назвали Аксу — это значит «белая вода», а потом Аксаем, так и пошло.

   — Ну, ты доволен, что у меня оказался?

   — О да, да, ата, я очень доволен, — разулыбался татарчонок.

И у Михаила не хватило духу оговорить мальчишку: что он ему не «ата», то есть по-татарски «отец», а князь.

«А, ладно. Меня Ногай «усыновил», я этого мальчишку, пусть зовёт как хочет».

   — Ну что ж, Аксай, вари мясо. Умеешь?

   — Я всё умею, ата, я всё могу, — засуетился татарчонок. — Ты отдыхай, ата, я всё сделаю.

И действительно, он натаскал в котёл воды, разжёг под ним огонь и в кипящую воду побросал мясо. Потом сбегал куда-то и притащил бурдюк[133] с кумысом.

   — Ата хочет пить. Надо пить кобылье молоко, ата будет здоров от него.

   — Кажется, мальчишка хлеб даром есть не будет, — заметил Сысой.

   — Ты б умыл его, Сыс, а то от такого повара кусок в горло не полезет.

Татарчонок долго не мог взять в толк, зачем этот «Сыс» заставил его плескать в лицо водой холодной и смывать грязь.

   — Какой грязь? Какой грязь? Это мой кожа.

   — Твой кожа ты увидишь, когда мы на Русь воротимся и я тебя в бане отскребу. А сейчас сдирай грязь, ата велел.

«Ату» он ослушаться не мог и отчаянно тёр руки и лицо водой с песком, то и дело спрашивая Сысоя:

   — Так хорошо?

   — Плохо. Три ещё, поганска душа.

И лишь когда едва не до крови натёр он лицо, Сысой сказал:

   — Довольно.

Приведя его к своей кибитке, сказал князю:

   — Чёрного кобеля не отмоешь добела.

   — Но всё ж таки почище стал, даже вроде щёки порозовели.

Аксай выбрал куски мяса из котла, сложил на большую деревянную плошку, принёс в кибитку, поставил на кошму перед князем.

   — Кушай, ата, шибко сладкий мясо.

Сам сел в стороне, свернув под себя ноги калачиком.

   — А ты чего не садишься? — спросил Михаил.

   — Кусай, ата, кусай. Чего не кусай, мне бросай, я кусай.

   — Ты не пёс, Аксай, садись ближе.

   — Спасибо, ата. — Татарчонок подполз ближе, но всё равно остался за спиной князя. Едва проглотив первый кусок, Сысой вскричал:

   — Ах ты, поганска душа! Почему не посолил?

   — Туз ёк, — вытаращил испуганно глаза Аксай.

   — Надо было у меня попросить, балда!

Сысой полез в мешок, достал горсть соли, насыпал возле мяса, часть протянул Аксаю.

   — Возьми, поганска душа, посоли хоть сурпу в котле. — Высыпал ему в ладонь. — Да размешать не забудь.

Аксай убежал из кибитки к котлу солить сурпу.

   — Приедем домой, окрестим парня, — сказал Михаил. — А ты, Сыс, будешь крёстным у него.

   — А почему я?

   — Потому как по имени не зовёшь, всё поганска душа да поганска душа. Он же не виноват, что не христианином родился.

   — Ладно. Окрещу, — согласился Сысой, макая кусок мяса в горку крупной соли.

Так прожили они около двух недель, когда Михаила Ярославича позвали опять к Ногаю. Хан был серьёзен, на поклоны князя едва кивнул.

   — Ну что, Михаил, ничем не могу тебя обрадовать. Золотоордынский темник Дюденя уже давно на Руси.

   — Эх, — нахмурился Михаил, — беда нам, великий хан. Горе от этого и туга великая[134].

   — Ничего, сынок, вернуть Дюденю я не могу, да и поздно уж, но я велел Тохте послать приказ Дюдене: Тверь не трогать. Может, это утешит тебя?

На лице Ногая Михаил увидел искреннее сочувствие и был тронут. Ответил, приложив руку к сердцу:

   — Спасибо, великий хан. Век этого не забуду.

   — Езжай, сынок, домой. Вот тебе ярлык, вот золотая пайцза[135], с ней никто из татар не посмеет обидеть тебя. А если кто из русских князей тронет, тот будет моим врагом. Езжай.

Князь ростовский Дмитрий Борисович со своим братом Константином и епископом Тарасием уже на следующий день выехали домой в сопровождении своих гридей. Они правили на Владимир, дабы предупредить о грядущей беде. Они спешили, насколько позволял бег коней. В одном из ямов[136] им удалось обменять их на свежих, хорошо приплатив старшине.

Во Владимире, в княжьем дворце, Дмитрий Борисович нашёл лишь наместника.

   — Где великий князь?

   — В Переяславле, где ж ему быть.

   — Вот что, друже, принимай какие хошь меры, на Русь идёт орда.

   — Как? — побледнел наместник. — Зачем?

   — Ну зачем татары ходят? Сам знаешь! Ратиться с ними ты не сможешь, конечно.

   — С кем? У меня гридей — три калеки. Вся дружина у великого князя.

   — Предупреди людей, пусть хоронятся, где могут. Что ценное — в землю закопайте. Вели нам коней поменять, поскачем в Переяславль, надо предупредить великого князя. Да поскорей, пожалуйста. Нам каждый час дорог.

Пока меняли коней, Дмитрий Борисович отыскал епископа Якова.

   — Святый отче, сюда идёт орда Дюденева, прячь всё, что есть ценное в храмах.

   — Зачем, князь? Разве ты не знаешь, что ещё с Батыя церковь и иереи оставлены в покое, мы даже от дани освобождены.

   — Ну, гляди, святой отец, я тебя предупредил. От дани вы освобождены, я знаю, но кто ныне церковь от разбоя заслонит?

   — Даст Бог, обойдётся. Как ты сказал, кто ведёт орду?

   — Командует ею Дюденя, а ведёт её, увы, русский князь Андрей Городецкий.

   — Тогда тем более нечего бояться. Откроем ворота, встретим с хлебом-солью. Обойдётся.

Владимира поскакали на Переяславль, три дня ехали. Князь Константин стал уговаривать брата не заезжать в Переяславль, проехать мимо, а предупредить об орде послать кого из гридей.

   — Да ты что, Константин, у меня дочь в Переяславле, как же я мимо проеду?

   — А что ты скажешь Дмитрию Александровичу за орду?

   — Скажу, что Тохта позвал, вот и поехали. Что он, проверять будет? Он Золотой Орды как огня боится.

   — Ну, гляди.

Великий князь встретил свата не очень приветливо, и Дмитрий Борисович понял, что он уже знает о его поездке. Поэтому сразу объяснил:

   — Тохта вызывал нас.

   — Хватит врать, князь, — проворчал Дмитрий. — Вас, дураков, Андрей утащил.

   — Сейчас не об этом речь, Дмитрий Александрович. Орда у порога.

   — Как? — испуганно вскинул брови Дмитрий.

   — А так. Если бы мы не поехали, они б тебя тут накрыли тёпленьким. Беги, Дмитрий Александрович, со всем семейством беги. А что касается Андрея, я с ним поругался из-за этого.

   — Из-за чего?

   — Из-за татар, конечно, что опять позвал их на Русь.

   — Вот скотина, — стукнул великий князь по подлокотнику. — Неужели отец с Неба не видит, что творит этот говнюк? Неужели Бог простит ему это? Сколько их идёт?

   — Я думаю, не меньше тьмы[137].

   — Где же мне с моими пятьюстами противостоять?

   — Я думаю, Дмитрий Александрович, надо оповестить весь народ о беде, пусть спасаются, в леса бегут. Если орда увидит: пуст город — может, не станет поджигать.

   — Да, да, да. Ты прав, сват.

   — А где дочка, мне бы повидаться.

   — Она с Иваном в своём дворце.

   — Я добегу до них.

   — Давай. А я буду с отъездом распоряжаться.

Дочка встретила отца у входа, ей сообщили слуги о его приезде. Обняла, ткнулась в грудь, всхлипнула.

   — Батюшка, как я рада видеть тебя.

   — Я тоже, доча. Из-за тебя и заехал. Бежать вам надо, орда идёт. Ну как ты? Ещё не понесла?

   — Нет, — крутнула головой с горечью.

   — Что так-то?

   — Не знаю, батюшка.

   — Ты вроде здоровая. Может, у Ивана что по мужской части не так?

   — Всё так, батюшка, — смутилась дочка. — Всё так.

   — Ну, не переживай, дочка. Вы ещё молодые. Успеете. Может, это и к лучшему сейчас-то, в такую замятию. Зимой с дитём мученье б было. Всё образуется, доча. Не переживай. Ещё будешь матерью.

   — А как там Анница?

   — У-у, Анница уже невеста. И жених вроде есть.

   — Кто?

   — Тверской князь Михаил. Но ноне не до свадеб.

   — Кланяйся ей, батюшка. Поцелуй за меня.

   — Хорошо, милая. Поговори с мужем, может, ко мне в Ростов убежите.

   — Ты думаешь, до Ростова не дойдут?

   — Кто знает. Но уж Перяславль на щит брать будут, это точно. Они ж на твоего свёкра охотятся.

   — А куда ж он-то денется? Дмитрий-то Александрович?

   — Он скорее всего по старой стежке удалится, на Псков побежит.

Спасение жителей несчастных городов, предназначенных к закланию, было лишь в бегстве. И они разбегались, кто куда мог. Зимой в лесу долго не продержишься, и поэтому люди бежали в другие города, где ещё не побывали татары. Однако, услышав, что поганые идут и сюда, бежали дальше уже с местными жителями.

Переяславцы с юрьевцами бежали в Дмитров, а оттуда, уже с дмитровцами, направились в Тверь, но некоторые предпочли Москву. А татары после разорения Дмитрова как раз и пошли на Москву.

Князь Данила Александрович, отправив семью в Тверь, сам поехал навстречу орде и, найдя там брата Андрея, сцепился с ним в перебранке:

   — Что ж ты делаешь, сукин сын? Али на тебе креста нет?

   — Ты на меня не ори. Когда Дмитрий переступал через крест, что ж ты молчал?

   — Дмитрий не пустошил землю. Он старался своими силами. А ты? Ты тащишь поганых на отчину, и они распинают её, как хотят. Ты настоящий Иуда.

   — Данила, заткнись, или я...

   — Что «или»? Что «или»? Я плевать хотел на тебя и на твоего Дюденю.

   — Ну и доплюешься.

Да, пожалуй, напрасно «плевал» Данила Александрович в старшего брата. Напрасно. После ухода орды пол-Москвы выгорело, и ещё неизвестно, кто поджёг её — татары или обиженный Андрей.

Пока горела Москва, Дюденя взял Коломну и двинул свою тьму на запад, на Можайск и Волок. И если какой-то князь или наместник, пробившись к Андрею, спрашивали, за что эта напасть на землю, тот отвечал всякий раз:

   — Мы гонимся за Дмитрием.

   — Но у нас его нет и не было.

   — Значит, он просто вас объехал. Мы знаем, что он бежал на заход.

   — Но нельзя сжигать город лишь за то, что где-то рядом проезжал великий князь.

   — Ну, ошибка, бывает.

В то время, когда сгорела Коломна и дотлевала разграбленная Москва, пробирался по этим княжествам в свой удел Михаил Ярославич Тверской.

Ногайская пайцза ли помогла ему или случай, но проехал он Коломну и Москву без приключений. Беспокоило одно: неужто и Тверь постигла эта же участь?

Однако родной город предстал перед ним цел и невредим.

   — А ты знаешь, Сысой, кажется, приказ Ногая дошёл до Дюдени.

   — Дай Бог, дай Бог, — ответил Сысой.

Но едва въехали они в улицы Загорского посада, как были окружены толпой, кричавшей радостно:

   — Князь! Наш князь!

   — Откуда столько народу? — дивился Сысой.

   — А ты и не догадываешься?

   — Неужто беженцы?

   — Они самые.

И действительно, все тверские посады были буквально забиты беженцами. Здесь были и москвичи, и дмитровцы, и кашинцы, и даже юрьевцы. И в самой крепости было народу что в муравейнике.

   — М-да, — вздыхал Михаил Ярославич. — Ныне Тверь на Руси что остров спасения.

   — Значит, не зря мы к Ногаю ездили.

   — Выходит, не зря.

Они въехали в крепость через Владимирские ворота. Кто-то от радости ударил в колокола на Святом Спасе. И здесь народ ликовал, встречая Михаила, словно он привёз всем избавление от лиха.

Но более всех радовалась сама княгиня Ксения Юрьевна, встретившая сына на крыльце. Обняла, заплакала, шептала:

   — Слава Богу, живой.

   — Живой, мама, живой. Как вы тут?

   — Сам видишь, пока целы. Бог милует.

Обнялся князь и с кормильцем, явившимся тут же на крыльце.

   — Ну, Александр Маркович, как тут управлялся без меня?

   — Да помаленьку. Но вот народу много прихлынуло. Не ведаю, как прокормить.

   — Не давай бездельничать, сами прокормятся.

   — Здесь во дворце и семейство московского князя.

   — Данилы Александровича?

   — Ну да. И сам он тут же. Эвон старший его сын, Юрий, стоит.

   — Уже здоровый балбес.

   — Именно, Михаил Ярославич. Ругается по всякому пустяку, требует себе отдельные хоромы. А где ж их взять ныне?

   — А что князь Данила?

   — А князь говорит, не обращай, мол, на дурака внимания: молодо-зелено.

   — Ну, веди нас, Александр Маркович, кажи теперь наше место. Поди, всё забито?

   — Нет, твоя горница не занята, Михаил Ярославич. Я запер её, чтоб не влез кто силодером, тот же Юрий хотя бы.

Тут Александр Маркович наклонился за спину князя:

   — Ты к-куда, косоглазый. Кыш!

   — О-о, Александр Маркович, ты уж не гони мальчишку. Его мне Ногай в сыны подарил. Не бойся, Аксай, это мой главный боярин.

И татарчонок проследовал за князем во дворец, как приклеенный к его кафтану.

После обеда, спроворенного тут же, в светлице князя, дворским Назаром, собрались к Михаилу Ярославичу невольные гости его из вятших. Князь Данила с сыновьями Юрием и Иваном, дмитровский наместник, бояре кашинские и даже коломенский старшина, был тут и Сысой с Александром Марковичем.

   — Ну, что будем делать? — начал разговор князь Михаил.

Все мялись, вздыхали, поглядывая друг на друга. Ясно было, что всех давно мучил этот вопрос: что делать?

   — Надо собрать дружины и ударить им в хвост, — неожиданно сказал княжич Юрий.

Столь решительное заявление безусого юноши отчего-то рассмешило Александра Марковича. Да и все заулыбались. Данила Александрович осадил сына:

   — Ты б помолчал, Юрий.

   — А что, не правда, что ли?

   — Правда, да где ж ты ныне наберёшь хороший полк?

   — А вон народ по всем четырём посадам кишмя кишит.

   — Кишат бабы, старики да ребятишки. Ныне вон половина Руси рассеяна, рассыпана. А он, Дюденя-то, раз в десять сильнее всех наших дружин и, сдаётся, на Новгород путь держит.

   — Если б его ещё наши не усиливали, — вздохнул дмитровский наместник, явно стесняясь при Даниле упоминать имя его злополучного брата.

   — Да, Андрею это зачтётся, — сказал князь Данила, вполне поняв намёк, — если не на земле, то на небе обязательно. Боюсь, и Новгород не устоит супроть орды.

   — Почему? — спросил Михаил. — Он, чай, со своими пригородами сильнее всех наших уделов.

   — Да его там свей донимают, Корелу захватили и Ижору вроде. С полуночи свои, а тут ещё Дюденя подойдёт. А главное, князя у них нет.

   — А Дмитрий?

   — При таком раскладе Дмитрий вряд ли возьмётся. Новгородцы его всегда недолюбливали, он это знает.

   — А кого они долюбливали-то? — заметил Михаил. — Невского и то выгнали.

   — Трудненько вести полк, который тебе в спину зверем глядит. Чуть что, они от Дюдени его головой откупятся. Нет, Дмитрий не поведёт их, не возьмётся.

   — А посадник если?

   — А когда они слушались посадников? Они их как рукавицы меняют. Одно слово — славяне.

Михаил Ярославич взглянул на своего пестуна.

   — А ты что молчишь, Александр Маркович?

   — А что за Новгород говорить, тут вон с беженцами не разберёшься, голова пухнет.

   — Что так?

   — Ну как же. Теснота. А где теснота да нужда, там и тати голову поднимают. Что ни ночь, то грабежи и убийства. Третьево дни в Заволжском посаде семью ограбили, вырезали. А вчера в Затьмацком избы очистили.

   — Что ж там брать-то?

   — Вот то-то, что нечего. Воруют съестное: мясо, рыбу, хлеб. В Затверецком посаде с неделю тому человека за калач убили.

   — Надо ловить татей и вешать принародно, — сказал Данила Александрович.

   — М-да, — вздохнул Михаил. — Их сколько ни вешай, хлеба не прибавится. Надо в Низ зажиточников слать, зазывать хлебных купцов по Волге.

   — Пойдут ли они в такую замятию?

   — Пойдут. Татары обычно купцов не трогают, а наша нужда для них самая корысть. Пойдут.

Прибыв с семьёй в Новгород, Дмитрий Александрович остановился на Городище — всегдашнем поселении князей. Звать никого не хотел из города, они сами явились: посадник, тысяцкий, несколько бояр во главе с шумным Степаном Душиловичем.

   — Я звал вас? — спросил сердито князь.

   — Потому и пришли, что не звал, — съехидничал Душилович. — Слышали, у тебя на хвосте опять татары висят, некий Дюденя, брат хана.

   — Ну и что?

   — Как что, князь? Вон уже из Волока людишки бегут. Очередь за нами. А для орды Новгород — кусок лакомый, не какие-то там вшивые Москва или Можайск.

   — Новгород тоже виноват в этом.

   — Новгород? — удивился посадник Андрей. — Чем же мыто провинились? Вы с братом ссоритесь, а Новгород виноват.

   — Именно так и есть, — зло сверкнул глазами князь. — Мне присягнули, а тайком Андрею в уши дуть, мол, лучше б ты у нас княжил.

   — Так это же не все, отдельные которые.

   — Ну, будет спорить, — сказал Душилович. — Надо, князь, решать. Собирать ратных, вооружать и идти навстречу татарам.

   — Кому?

   — Тебе, конечно, князь, тебе. Тебе, как говорится, сам Бог велел войско снаряжать, исполчать.

   — Мне, — не то переспросил, не то подтвердил задумчиво князь.

   — Тебе, Дмитрий Александрович, как, бывало, славной памяти отец твой делал, Александр Невский.

   — Да, отец исполчал, но против кого, Душилович? Ай забыл? Так я напомню: против свеев подымал Новгород и против немецкого ордена.

   — Не всё ли равно.

   — Не всё равно, боярин, не всё равно. Отец знал: Орду силой не сломать, с ней перемогаться надо. А свеев с немцами бить можно, и он бил.

   — Так ты что, предлагаешь перемогаться с Ордой?

   — Ничего я не предлагаю. Потому как у вас есть вече, вот его и спрашивайте. Оно вон против меня как славно вопило.

   — Ну, когда это было, Дмитрий Александрович, что уж про старое поминать. А ныне вон — беда у ворот.

   — Вот-вот, у вас как беда, так: скорей к нам, князюшка, а как минет, так сразу ему на дверь кажете: ступай вон.

   — Беда не только у нас, но и у тебя ж, — напомнил посадник.

   — Вот то-то, всей Руси беда.

   — Так как? Берёшься исполчать нас? — спросил Душилович. — А? Дмитрий Александрович?

   — Дайте подумать.

   — Сколько?

   — Ну, день-два.

   — Да ты что, князь? Дюденя вот-вот в ворота постучит.

   — Ладно. Завтра скажу.

Бояре уехали в Новгород. Князь призвал к себе Антония.

   — Как стемнеет, вели запрягать. Уезжаем.

   — Куда, Дмитрий Александрович?

   — На кудыкину гору, дурак.

   — A-а, — сразу кивнул понимающе Антоний. — На Псков. Да?

   — Да, да, да.

Ему неловко было даже перед самим собой, не то что перед своим боярином, оттого и злился князь. Он, великий князь, уже второй раз вынужден улепётывать под крыло зятя псковского, князя Довмонта. Стыдно. А что делать, ежели Орда его головы желает, охотится за ним, как за волком?

Выезжали уже за полночь, сыпал мелкий снежок. Дмитрий велел привести к нему городищенского дворского, старого Никиту, помнившего ещё отца его.

   — Никита, как завтра явятся бояре, посадник и кто там ещё, передай им от меня, что у Новгорода от татар есть своё оружие. Какое? А пусть вспомнят приход Батыя.

   — Князь, но их же тогда почти никого на свете не было.

   — Но ты-то был.

   — Да я чё, тоже сопляком ишо.

   — Ничего. Захотят, догадаются.

На первых санях везли княжескую казну, там кроме возчика сидели Антоний с Феофаном. Сам князь с княгиней ехали на вторых, далее следовали с десяток саней с пожитками, продуктами и овсом для коней и около полусотни гридей в полном вооружении. Надо было беречься не столько разбойников, сколь внезапного налёта литвы, часто набегавшей на русское пограничье.

Псковский князь Довмонт, литовец, окрещённый на Руси Тимофеем, встретил тестя с искренней теплотой:

   — О-о, отец! А мы недавно с Марией тебя вспоминали. Как хорошо, что приехал, она очень волновалась за вас.

   — А что, Тимофей, вам уже известно?

   — Ну а как же? Сорока на хвосте быстро худые вести разносит.

   — Да вот... Прости. Опять приходится у тебя убежища просить.

   — О чём ты говоришь, отец, мы всегда тебе рады.

   — Я надеюсь, ненадолго, как уйдут татары, так и ворочусь в Переяславль.

   — Да живи хоть целый год. А где Иван?

   — Иван с женой к тестю убежал в Ростов. Да боюсь, Дюденя и там побывал.

   — Про Ростов не знаю, а вот в Угличе татары вроде были. Только Тверь, говорят, обошли.

   — Видать, князь Михайла в рубашке родился. Но, я мню, дальше Новгорода Дюденя не пойдёт.

   — Пусть приходит. Я в Пскове такие каменные стены построил, что никакие пороки[138] не возьмут. А на осаду он вряд ли решится.

   — Да, тем более зимой. Травы-то нет, коней кормить нечем. Да, я думаю, его новгородцы назад поворотят.

   — Думаешь, откупятся?

   — Конечно. Им это не впервой, денег у них до черта. Уж я-то знаю.

Не обнаружив на следующий день на Городище великого князя и выслушав от дворского лишь прощальный привет беглеца, взволновались вятшие люди Новгорода.

   — Вот так князь! Вот так защитничек! Когда ж сие было на Руси, чтоб князь от рати бегал.

   — А я сразу догадался, как он про отца-то сказал, мол, на татар Невский меч не подымал. Эге, думаю, и ты туда же.

   — Тут думать поздно. Надо вече созывать. Оно должно приговорить.

Ударили в вечевой колокол, сбежались новгородцы на площадь, окружили степень. Посовещались бояре, решили не выпускать посадника с речью, не ровен час, накатит на мизинных обвинить его в нежелании драться с татарами, чего доброго, и на поток приговорят. А до того ли ныне? На степень поднялся Степан Душилович.

   — Господа новгородцы, — обратился он зычно к народу, — не сегодня завтра к городу подступит орда, она уже взяла и разрушила на Суздальщине четырнадцать городов. Никто не смог противостоять поганым. На боярском совете посоветовались мы и решили спросить совета у вас: как быть?

Хитёр был Душилович, на боярском совете решено было откупиться от орды, но попробуй скажи такое со степени. Людишки мизинные, привыкшие всё делать вперекор вятшим, обязательно что-нибудь вытворят. Вроде: «Ну и откупайтесь, раз у вас денег куры не клюют», альбо: «Вы у власти, вы у сласти, наше дело сторона».

Общее вече против шерсти чесать себе дороже станет. По шёрстке, по шёрстке дураков надо. А для того, чтоб завопили желаемое, подговорить нескольких кричать из толпы нужное. Ныне уговорили Ретишку с Данилой Писарем вопить: «Откупаться!»

Но едва Душилович испросил совета: как быть, как туг же кто-то горластый опередил подговорённых:

   — А где князь?

И мизинные, словно с цепи сорвались, заревели в сто глоток:

   — Князя! Князя давай!

Вятшие не ожидали такого поворота, не уговорились. Степану Душиловичу надо было самому на ходу придумывать увёртку. Едва утихла толпа, он хлопнул себя по ляжкам:

   — Я вам его рожу, чё ли? Нет князя. Все они ныне в и малки[139] бавятся.

Эта вольность, над которой кто-то даже гыгыкнул в толпе, дала вымолчку и возможность прорезаться подговорённым:

   — Откупаться надо-о-о!

И «стадо» мизинное дружно подхватило нужное:

   — Откупаться-а-а!

   — Ну что ж, — молвил смиренно Душилович. — Глас народа — Божий глас. Давайте приговорим, с кого сколько собирать на откуп.

И пошло-поехало:

   — По двадцать с вятших!

   — С мизинных по ногате!

   — А где он возьмёт?

   — Пусть уворует, всем так всем.

   — А с убогих?

   — С убогих не брать.

   — Как не брать? Он у храма сидит-просит, за день столь имеет, что мне в месяц не заработать.

   — Верна-а-а! И с убогих надо. Чем они лучше?

Степан Душилович слушает все выкрики, ждёт наиболее приемлемый, чтобы выделить его и поддержать, сообщив всему вечу. Конечно, по двадцать гривен с вятших — это многовато, чего уж там. А с мизинных по ногате — маловато. Наконец надоела Душиловичу эта бестолковщина, поднял руку, прося тишины. И когда площадь немного успокоилась, сказал:

   — Что нам мудрить, господа новгородцы. Ещё при Ярославе Мудром наши предки сбирали всем миром деньги на войско[140]. Давайте положим, как они тогда положили!

   — А как? По скольку? — вскричали мизинные, конечно не знавшие, что было почти триста лет тому назад.

   — Тогда наши пращуры приговорили с простого человека четыре куны...

   — Праль-на-а-а!.. — завопила толпа.

—...Со старост по десять гривен, с бояр по восемнадцать...

С пращурами вече спорить не стало. Приговорили. Тут же постановили немедленно десятским идти по дворам, сбирать приговорённые деньги, сдавать их сотским, а тем уже нести их на владычный двор и сдавать выбранным для того вятшим. Поскольку общая сумма виделась громадной, было ясно, что могут найтись шустрые, которые соблазнятся руки погреть возле кучи серебра. Таковых вече заранее приговорило к сбрасыванию в Волхов с Великого моста, то есть к утоплению. Попробуй позарься.

Деньги ещё собирались, а выборные вятшие во главе со Степаном Душиловичем и посадником Андреем Климовичем выехали навстречу поганым, начавшим уже хозяйничать на новгородских землях. Когда новгородцев доставили к шатру салтана Дюдени и они вошли внутрь, то обалдели от увиденного: князь Андрей Александрович — сын легендарного Невского — сидел на кошме бок о бок с поганым Дюденей и как ни в чём не бывало потягивал из пиалы их питьё поганское! Знали они, что он идёт с Дюденей, но чтоб вот так, едва ли не по-братски, из одной чаши с нехристем! Ужас!

Даже у речелюбивого Душиловича язык к гортани присох. Однако князь Андрей, ни капли не смутясь, молвил, словно давно ждал их:

   — Ну, наконец-то явились. А то мне уж и перед Дюденей неловко. Он рвётся вас на щит брать, а я говорю: погоди, мол, в Новгороде люди разумные. Ну, садитесь, не стесняйтесь...

Тут, видно, вспомнил князь, что не он в шатре хозяин, обернулся к татарину, спросил:

   — Ты позволишь, салтан Дюденя?

   — Позволю, — кинул тот важно.

   — Располагайтесь, — оборотился вновь Андрей к прибывшим. — Андрей Климович, ты, как старший, вот тут, а ты, Степан Душилович, вот там...

   — Старший у нас Душилович, — промямлил посадник.

   — Ну и тем лучше. Скорей договоримся, — не смутился князь, не сморгнув и глазом.

   — Ну что, уважаемый салтан, Новгород желает миром кончить твой поход, — начал Степан Душилович. — Ты уж доказал свою силу и непобедимость. Что толку, если разоришь ещё один город?

   — Х-хе-хе, — осклабился Дюденя. — Новгород десяти других стоит. Я знаю.

   — Мы же исправно выход платим, за что же на нас гроза твоя?

   — Зачем князя Андрея обижаете, друга нашего?

   — Кто ж его обижает? Мы, пожалуйста, хоть завтра его на стол великий посадим.

   — А где Дмитрий? Куда Дмитрия спрятали?

   — Нет его у нас. Истинный Христос нет, — перекрестился Степан.

Дюденя переглянулся с Андреем, тот мигнул ему едва заметно.

   — Ну и каков выкуп предлагает Новгород? — спросил татарин.

   — Восемь тысяч гривен, — предложил Душилович.

   — А почему не десять? — усмехнулся Дюденя, догадавшись, что новгородец оставил запас для надбавки.

   — Ну хорошо, десять, — согласился Степан, для вида несколько поколебавшись.

   — Ладно, — согласился Дюденя, — десять тысяч гривен и сто мешков хлеба.

   — Помилуй, у нас хлеба своего мало, везём всегда с Низу, с Волги, а ты уж там, сказывают, закрома почистил.

   — Тогда добавляйте.

   — Ну, ещё две тысячи можем наскрести.

   — Ладно. Ещё две тысячи гривен и саблю с золотой рукоятью и с ножнами в драгоценных камнях.

   — Где мы её возьмём, салтан?

   — Найдёте. В Новгороде есть.

Душилович перехватил взгляд татарина, сверкнувшего в сторону Андрея. Подумал: «Князь знает, каналья, у кого такая сабля. Молчит, собака. Не хочет себя до конца выдавать. Ну ничего, посадим на стол, скажет, куда денется».

   — Хорошо, салтан, будет тебе сабля.

   — И князя Андрея на великий стол.

   — Это само собой. Нельзя нам без князя, — сказал Степан Душилович и подумал: «Князь называется. Город грабят, а он и глазом не сморгнёт. Хоть бы словечко замолвил».

Договорились привезти выкуп через два-три дня. Назад отъехали с князем Андреем, которого предстояло благословить в храме Святой Софии на великий стол и присягнуть обоюдно на верность ряду[141].

Когда подъезжали к городу, Степан Душилович набрался нахальства, спросил:

   — Андрей Александрович, а у кого такая сабля, какую Дюденя пожелал?

   — Откуда я знаю?

«Знаешь, хитрюга, знаешь. Боишься, как бы не прогадать: скажу, мол, а вдруг не срядимся? После ряда скажешь, никуда не денешься».

И верно, после крестоцелования в Софии и провозглашения архиепископом торжественно: «Ты наш князь!» — уже выйдя из храма, великий князь подозвал Душиловича.

   — А знаешь, Степан, я ведь вспомнил про саблю-то, всю ночь голову ломал, где ж я её видел? И вот осенило.

«Угу. Осенило, когда сам владыка осенил крестом на стол. Рассказывай кому». Но вслух Душилович другое молвил:

   — Вот и славно, что вспомнил, Андрей Александрович. У кого ж она?

   — У Прокла Кривого.

   — У Прокла? Это который на Чудиновой улице?

   — Ну да. Он один у вас в Новгороде.

Во двор и хоромы Прокла боярин ласковой лисой проник: «Ах, какие у тебя кобели-цепняки славные! А крыльцо-то, крыльцо! А стёкла-то в окнах, никак, венецианские?»

Какому хозяину сие слышать не приятно? Любой поддастся. И Прокл Кривой не святой был, растаял, как мёд в кипятке.

   — Проходи, проходи, Степан Душилович, будь гостем. Кобельков-то я ещё щенками с Еми привёз[142]. А стёкла точно, угадал, венецианские.

   — Я слышал, Прокл Мишинич, у тебя ещё сабля какая-то заморская есть дивной красоты.

Эх, Прокл, Прокл, уж старый воробей ведь, а на мякине попался. Ослеп от лести-то, оглох.

   — Есть, Степан Душилович, верно, — молвил с гордостью. — А кто сказал-то тебе?

   — Да князь Андрей.

   — A-а, он шибко на неё зарился. Но я устоял. Такая сабля не для рати, для любования.

   — Сделай милость, Прокл Мишинич, дай хоть одним глазком взглянуть.

   — Взглянуть можно. Для хорошего человека не жалко.

Прокл ушёл в дальнюю горницу и воротился, торжественно неся на руках чудо-саблю. У Степана Душиловича при взгляде на неё дух перехватило. И вправду, рукоять золотом сияет, ножны сплошь камнями драгоценными усыпаны, сверкают переливами. У Душиловича аж сердце сдавило: «Господи, и такую красоту вонючему татарину! Надо было согласиться на мешки с хлебом. Что хлеб? Съешь, до ветру сходишь, и нету. А эта?!»

   — Ну как? — спросил Прокл с нескрываемой гордостью.

   — Лепота, Мишинич, лепота, — выдохнул восторженно боярин.

   — Мне её с Византии привезли, а туда она из Сирии попала. Говорят, она Варде Склиру[143] принадлежала, ну который императором хотел стать, да на плаху угодил.

   — Да, такую императорам только и носить, — вздохнул Степан Душилович, не смея заговорить об отдаче сабли, и думал, примеряя себя к ней: «Я б ни за што не отдал, ни за какие деньги».

Ясно, что и Прокл, заслышав об этом, чего доброго, ещё ею и зарубит. И прав будет старый хрен. Здесь надо не одному являться, одного он пошлёт подальше, да ещё и псами притравит.

   — Ты знаешь, Мишинич, со мной просился Андрей Климович посмотреть саблю.

   — Посадник?

   — Ну да.

   — Ну, привёл бы. Мне не жалко.

Больше Душиловичу ничего не надо было. Пригласил. Всё. Придут.

Помимо посадника для солидности пристегнул многоуважаемого боярина Лазаря Моисеевича. Прокл Кривой весьма польщён был таким вниманием, дал даже подержать саблю и из ножен вынуть.

И тут вдруг заколодило: надо разговор начинать об отдаче сабли для общего блага, а никто из трёх даже не осмелится начать. Даже краснобай Степан притих. Наконец посадник, как истинный воин, в бой ринулся, замычал:

   — Мы... понимаешь, Мишинич, мы, значит, это... мы не сами... беда, брат, пригнала... мы бы рази посмели, но...

От этого «мыкания» насторожился Прокл, хотя ещё ничего не понял. И тут Душилович брякнул:

   — В общем, Прокл, ты должен продать саблю.

   — Кому?

   — Новгороду, Прокл. Городу.

   — Ни в коем случае. Что ею городу делать?

   — Она в откуп должна идти от татар.

   — В какой откуп? Чего ты мелешь? Я сдал по приговору восемнадцать гривен для этого. Что ещё надо?

   — Но Дюденя требует твою саблю.

   — Откуда он её знает? Я его поганую харю в жизни не зрел.

   — Ему князь Андрей сказал о ней.

   — Вот пускай князь и отдаёт свою.

   — Но у него ж нет такой, ты же знаешь.

И вдруг Прокл сорвался на тоненький полусумасшедший крик:

   — Не отдам! Не отдам! Не отдам!

Прижав к груди злосчастную саблю, заплакал горько, судорожно, захлёбываясь, как дитя:

   — Я... Она для меня... единственная отрада... Я без неё... Казните меня... Не отдам.

Бояре молчали, вполне сочувствуя старику и даже жалея отчасти. Он долго плакал, всхлипывая, на явившегося кого-то из домашних рявкнул:

   — Пшёл вон!

Уже и темнеть начало. Свечей не зажигали, а если где и зажигали, то сюда не приносили, боялись хозяина.

Они сидели в темноте. Прокл проплакался, только швыркал носом жалко, всё прижимая к груди саблю. Наконец молвил твёрдо и окончательно:

   — Вот помру... Тогда берите, а сейчас нет.

   — Ну что ж, Прокл Мишинич, — поднялся с лавки Степан. — Завтра придётся на вече сказать про твою упёртость. Сам знаешь, чем кончится. Начнётся поток и разграбление, не взыщи. Продать не хочешь, отымут силой и дом разнесут по былинке. Ай забыл Семёна Михайловича? Того из-за ерунды на поток бросили, а тут... Идём, Андрей, Лазарь. Нечего нам тут делать.

Они уходили, всё ещё надеясь, что образумится сумасшедший старик, воротит их, продаст саблю. Они ж не отымают, купить хотят. Но не окликнул ни в дверях, ни в воротах.

Вышли на Чудинову улицу, шли в сторону Святой Софии, громадой высившейся на фоне звёздного неба.

   — Ну что с ним делать? — сказал Душилович.

   — Жалко старика, — вздохнул Лазарь. — Всё же вещь действительно царская.

   — Мне, думаешь, не жалко?

   — А с вечем надо обождать, — посоветовал посадник. — С потоком всегда успеем. Поток что пожар, всей улице опасен.

Начнут с Прокла, на соседей перекинутся, а там, глядишь, и всю улицу разметут. Обождать надо.

На том и порешили. А утром к Степану Душиловичу на Прусскую улицу прибежал сын Прокла.

   — Степан Душилович, тятя зовёт.

«Кажись, клюнуло, — обрадовался было Степан, но тут же отплюнулся. — Тфу! Тфу!»

   — Зачем зовёт?

   — Сказывает, насчёт вчерашнего согласный.

«Ага. Пронял его потоком».

Степан Душилович набил калиту до отказа, сто гривен всадил, чай, деньги не свои, сборные. Но сабля, пожалуй, стоит того, если ещё не большего.

Прокл кривой лежал в опочивальне на своём ложе под покрывалом. Рядом, навроде жены, сабля поверх покрывала.

Лежал старик бледный, с ввалившимися глазами, кажется обесцветившимися от долгих слёз. Саблю не подал, сказал лишь тихо:

   — Бери, Стёпша, душу мою.

   — Прокл Мишинич, мы за плату, как же так просто? Мы за плату, чай, люди ж мы.

Суетливо развязал калиту, высыпал на ложе, прямо на покрывало, серебряный водопад. Лишь после этого взял от старика саблю.

   — Здесь ровно сто гривен, Прокл Мишинич, ровно сто.

   — Сгинь, окаянный, — шевельнулся старик, и гривны со звоном посыпались на пол и покатились врозь.

Откупился Новгород от Дюдени, ублажил ненасытного. Повернула его тьма в степь. А через два дня кто-то сообщил Степану Душиловичу:

   — Прокл-то Кривой помер надысь.

Боярин мелко перекрестился, молвил убеждённо:

   — Накаркал. Сам себе накаркал, хрыч.

Ушла орда. И опять стали подыматься из пожарищ и пепла города да веси. Опять застучали топоры, завизжали пилы, зашагали за сохами по полям ратаи, распахивая, засевая, лелея долгожданные всходы.

Жизнь входила в обычную нелёгкую колею. Зализывались раны, забывались беды.

В Городец к великому князю Андрею Александровичу прискакал из Переяславля гонец от князя Фёдора Ростиславича с недоброй вестью:

«Князь Дмитрий выехал из Пскова со злым умыслом ворочать себе Переяславль, город, ныне мне принадлежащий. Ты, Андрей Александрович, не должен допустить сей несправедливости».

   — Ах ты ж, змея подколодная, — воскликнул князь Андрей, имея в виду брата. — Отсиделся-таки, выполз. Ну, ныне тебе спуску не будет.

Был князь Андрей, как никогда, в силе, ныне под его высокой рукой новгородская дружина, обойдётся без татар, тем более у них самих, по слухам, началось нестроение.

Князь Дмитрий Александрович возвращался к родному пепелищу осторожно, неспешно, тщательно готовя каждый переход, высылая вперёд разведчиков, не без основания полагая, что за ним следят Андреевы подсылы. Ждал нападения каждый день, готовился к его отражению. И всё равно был захвачен врасплох во время переправы у Торжка через Тверцу.

Дружина Андреева, состоявшая почти из одних новгородцев, налетела на обоз, не успевший переправиться. Была захвачена казна Дмитрия вместе с его боярами Феофаном, Антонием и княгиней.

Антоний, понимавший, что ждёт его за прошлые грехи в плену у Андрея, проворно скинув брони, кинулся в реку и поплыл к другому берегу, где уже был князь Дмитрий.

В Антония стреляли из луков, но, к счастью, не попали. Феофан побоялся лезть в воду из-за неумения плавать и за то поплатился жизнью. Андрей лично распорядился повесить его:

   — Да у самого берега, у самого берега, чтоб видно оттель было. Это тебе, сука, за Толниевича.

Князь Дмитрий, в одно мгновение оказавшийся нищим, помчался в Тверь в сопровождении мокрого Антония и нескольких гридей, успевших переправиться.

Перед самой Тверью конь под князем пал, не выдержав скачки, и слуга уступил ему своего, тоже качавшегося от переутомления.

В Тверь въезжали шагом. Князь Михаил Ярославич встретил своего недавнего врага сочувственно, понимая, что просто так, да ещё на запалённых конях, Дмитрий никогда бы в Тверь не въехал.

   — Что случилось, Дмитрий Александрович?

   — A-эх, — махнул рукой с горечью тот и обессиленно опустился на нижнюю ступеньку крыльца, склонил голову на колени, обхватив руками.

Антоний, приблизившись к Михаилу, негромко сообщил ему:

   — Князь Андрей захватил нас на переправе и отбил всю казну. И княгиню пленил.

Михаил обернулся, увидел за спиной своего «сыночка», поманил пальцем.

   — Аксай, быстренько принеси ковш воды.

Татарчонок обернулся мигом. Михаил взял ковш, подошёл к Дмитрию.

   — Дмитрий Александрович, испей водицы.

Дмитрий поднял голову, взял ковш, стал пить жадно, гулко, словно в пустоту лил воду. Выпил всю.

   — Спасибо, князь.

   — Пойдём в опочивальню, Дмитрий Александрович.

   — Да-да, — кивнул Дмитрий и сделал попытку встать, но не смог.

Михаил подхватил его под руку, помог подняться.

   — Сысой, помоги.

Они повели внезапно ослабевшего Дмитрия Александровича вверх по ступеням крыльца, провели во дворец, в опочивальню князя. Помогли лечь на ложе.

   — Ступай, — махнул Михаил Сысою, и тот вышел.

Они остались вдвоём — два князя. Михаил присел на ложе в ногах у Дмитрия. Долго молчали, один не решаясь начать, другой стесняясь спрашивать. Наконец Дмитрий разомкнул со вздохом уста:

   — Вот так, Миша. И это родной брат.

   — Вам надо наконец помириться, Дмитрий Александрович.

   — Но как? Я бы рад. Но он ведь меня со свету сживает. Два раза на меня татар приводил. Тохта зовёт в Орду, но как я пойду, если там меня смерть ждёт? Я же знаю. Я нутром чую: на смерть зовёт.

   — Да. Орда не тёща, блинов не печёт.

   — Был у Ногая на Дону. Хорошо принял. Так нет, давай приезжай в Золотую Орду. Ясно зачем. Они с Ногаем как кошка с собакой. А я при чём, Миша? Я-то, русский князь, каким боком меж ними?

   — Но всё же вам лучше помириться, Дмитрий Александрович. Татары — шут с ними, но вы-то одного гнезда дети.

   — Вот то-то, Миша. Езжай ты к Андрею, уговори его, чтоб отстал от меня. А? И чтоб вернул княгиню. А? Съезди, Миша.

   — Не послушает он меня, князь, не послушает.

   — Но почему?

   — Я ему в сыны гожусь. Скажет, яйца курицу не учат.

   — А ты возьми с собой епископа Симеона.

   — Симеон умер давно. У нас уже другой рукоположен митрополитом — Андрей.

   — Откуда взят?

   — Из игумнов Богородицкого монастыря. Литовского рода сам, сын князя Ерденя. Но христианин благоверный, литургию ведёт — заслушаешься.

   — Ну вот и езжай с ним. Епископ, да ещё из князей, неужто не уговорите Андрея?

   — А где сейчас князь Андрей?

   — Должно, в Торжке, мою казну пересчитывает. Попроси его хоть часть вернуть, я ж ныне наг и нищ. И княгиню. Обязательно выручи княгиню мою, Миша. Очень прошу тебя.

   — Постараюсь, Дмитрий Александрович. Не знаю, как получится, но я постараюсь.

Очень не глянулось князю Фёдору Ростиславичу, когда в его удел, в Переяславль, привезли хоронить Дмитрия Александровича. «С какой такой стати, — думал он, — в моём городе, в моём храме Святого Спаса хотят положить его? Там моё законное место, я там лягу, когда Всевышний призовёт меня». Так думал, но не говорил. Потому как в Переяславль понаехала вся родня покойного, и близкая и дальняя. Приехал из Костромы сын Иван с женой, из Москвы брат Данила Александрович с сыновьями Юрием и Иваном. Из Городца пожаловал и великий князь Андрей Александрович — смерть примирила его с братом.

От Волока гроб с телом сопровождали Михаил Ярославич с епископом. Приехали проститься с покойным ростовский и угличский князья с жёнами и детьми.

Где уж тут было Фёдору Ростиславичу заявлять своё неудовольствие, надо было размещать гостей, кормить, поить и даже готовить тризну по усопшему. Правда, на тризну родные навезли и питья и хлебов достаточно.

Отпевали Дмитрия Александровича в храме Святого Спаса, в котором когда-то и постригал его отец Александр Невский. И там же в правом приделе положили князя. Данила Александрович во время отпевания стоял рядом с братом Андреем и, покосившись на него, увидел в глазах слёзы. И они показались ему вполне искренними. На душе князя Данилы как-то потеплело от этого: «Всё-таки мы братья, и от этого не уйдёшь».

Поэтому сразу после похорон, ещё до начала тризны, Данила, улучив минуту, заговорил с братом:

   — Андрей, всё ж как-то неладно у нас получилось.

   — О чём ты, Данила?

   — Да о Переяславле. Это ж наш родовой удел, а ты взял да и посадил в нём Фёдора.

   — Что? Тебе хочется его себе?

   — С чего ты взял? Мне пока Москвы довольно.

   — Ну, а чё ж разговор затеваешь?

   — Я об Иване речь веду, о сыне Дмитрия. Он должен наследовать Переяславль, а ты его в Кострому запятил.

   — А чем Кострома хуже Переяславля? Там Волга, товары по ней идут, хлеб с Низу. Ещё захочет ли Иван уезжать оттуда. Ты его-то спросил?

   — Нет.

   — Ну вот. А затеваешь разговор.

«Что ж, вполне резонно, — подумал князь Данила. — Не с того конца начал».

И не поленился, тут же отыскал Ивана Дмитриевича, завёл в одну из светёлок. Иван не отпускал из рук платка, поминутно отирая им слёзы, сморкаясь в него. Даниле до сердечной боли стало жаль племянника.

   — Ванюша, милый, — полуобнял его ласково. — Что делать? Бог призвал его. Отмучился брат, Царствие ему Небесное. Ты меня можешь сейчас выслушать, Ваня?

   — О чём, дядя?

   — О деле, Ванюша, о деле.

   — Я слушаю, — вздохнул Иван.

   — Ты бы не хотел из Костромы обратно сюда, в Переяславль?

   — А можно? — сразу посерьёзнел молодой князь.

   — Я бы похлопотал перед Андреем, если бы ты согласился.

   — Бог мой, дядя Данила, и ты ещё спрашиваешь. Да я б сюда на крыльях бы... Да я б тебе за это век благодарен был бы. Тут отец лежит, тут бы и я... Это ж моя родина, дедина наша.

   — Вот и я также Андрею говорил.

   — Ты уж говорил с ним? И как он?

   — Ну как он? Пока никак. Он меня сразу осадил, мол, надо самого Ивана спросить. В Костроме, мол, Волга, там, мол, лучше.

   — A-а, что мне та Волга. А в Переяславле Клещин-озеро, в котором я сызмальства купался.

   — Всё, Ваня. Я поговорю с дядей Андреем.

   — Может, и мне ещё?

   — Нет-нет, Ваня, ты не мешайся. У него спеси через край, попадёт шлея под хвост, заломит оглобли.

   — С чего уж?

   — Ну как с чего? Ты молодой и вдруг явишь неудовольствие перед Костромой, которую, он считает, дал тебе от щедрот своих. Ты не лезь. Я сам.

   — Ой, дядя Данила, если выпросите, да я вас...

   — Ладно, ладно. Не спугнуть бы. Мне и самому тошно от мысли, что в нашем родном городе какой-то Фёдор из Смоленска сидит.

   — Он же из Ярославля.

   — Ярославль ему через жену в наследство достался. А теперь ещё и наш Переяславль прикарманил. Дудки. Расшибусь, а ворочу к нам город. Тебе, Ванюша. Он твой.

   — Ой, дядя Данила... ты мне заместо отца будешь.

Тризна — поминки — шла своим чередом. Пили, ели, поминали покойного. И никто ни единого худого слова не сказал о князе Дмитрии Александровиче, вспоминали только хорошее, что он и церкви-то строил, вдовиц и нищих не обижал, и в голодные годы кормил голодающих. Даже великий князь Андрей Александрович на второй день тризны в изрядном подпитии, подняв чарку за упокой души брата, стал вспоминать, как в далёком детстве брат носил его на руках и даже катал на закукорках. Ну не брат, а прямо святой человек был покойный.

Московский князь Данила, тоже в изрядном подпитии, поднялся с чаркой и произнёс речь короткую, но, для кого надо, очень понятную:

   — Дорогой брат князь Дмитрий Александрович, ты ныне счастлив, упокоился в нашем родном Переяславле. Спи спокойно, брат, никто не порушит твой покой на дедине нашей.

Смысл сказанного дошёл не только до хмельных голов Андрея и Ивана, для которых и предназначался, но понял его и Фёдор Ростиславич. Отыскав после хмельного застолья князя Данилу, он допытывался:

   — Ты что хотел сказать в своём слове?

   — Что хотел, то и сказал, — отвечал смело Данила.

   — Нет, нет, ты на что намекал, Данила Александрович?

   — Да ни на чё я не намекал.

   — Но как же, ты сказал: «наш родной Переяславль».

   — Ну и что? Он действительно наш родной город, здесь отец родился, да и все мы. У тебя ж родной город Смоленск, я же не говорю, что он тебе чужой.

   — Опять намекаешь. Да? Ну и ехида ты, Данила. Ныне Переяславль мой, — стукнул себя в грудь Фёдор. — Законно мой. И я не позволю никаких намёков.

«Погоди, дружок, — подумал Данила, — скоро намёки кончатся».

Помимо этого была у Данилы Александровича ещё одна забота, хотя и невеликая, но для кого-то вельми важная. Отыскав среди гостей князя тверского, он взял его под руку как старого друга.

   — Миша, а ты не забыл, о чём мы под Дмитровой сговаривались?

   — О чём? — спросил Михаил и покраснел, с чего было ясно — не забыл.

   — Так здесь же Анница — невеста твоя, о которой я тогда её отцу словцо закидывал. Идём к князю Дмитрию Борисовичу и переговорим.

   — Удобно ли на тризне-то, Данила Александрович?

   — Миша, я старше тебя, я знаю, что удобно, что неудобно. Идём.

Князь Данила, как всегда, был полушутлив, полусерьёзен:

   — Дмитрий Борисович, ты не забыл, на чём мы мир под Дмитровой взяли? А?

   — Да как забыть такое, — улыбнулся ростовский князь, невольно задерживая взгляд на ладной, крепкой фигуре тверского князя. Именно увидев его с Данилой, он и вспомнил, «на чём мир взяли».

   — А теперь, князь, кажи нам товар, — продолжал шутить Данила Александрович. — Я, вишь, купца привёл.

Дмитрий Борисович кликнул кого-то из слуг, приказал:

   — Позови ко мне княжну.

Княжна Анна почти вбежала в светлицу, раскрасневшаяся, счастливая:

   — Ты звал, батюшка?

   — Да, Анница.

Не рискнул князь Дмитрий оглоушить дочь сообщением: вот, мол, твой суженый. Не рискнул. Не захотел вводить в смущение любимое чадо на людях. Пусть жених взглянет, экая она красавица. В лазоревом летнике из червчатой камки[145], ожерелье из жемчуга и кике[146], с челом, разукрашенным золотом и жемчугом. Стройная, тонкая, глаз не оторвать.

   — Доча, я что хотел попросить у тебя...

   — Что, батюшка?

   — Вот забыл, понимаешь, выпало... память дырявая стала, — не нашёлся сразу, что придумать, князь.

   — Вспомнишь, позовёшь, батюшка. — И убежала.

   — Эхма, девка-то, девка! — воскликнул князь Данила. — Где моя двадцатка! — И подтолкнул локтем Михаила. — Что молчишь? Язык проглотил? Верно ведь, не девка — царица?

   — Верно, — выдавил из себя смущённый Михаил.

   — Всё. После сороковин играем свадьбу. Нечего откладывать, а то, чего доброго, уведут девку-то.

Дмитрию Борисовичу понравился жених. Обо всём быстро договорились: свадьбу играть в Твери и там же венчаться. И напоследок не удержался ростовский князь:

   — А за Анницей я даю Кашинский удел.

   — Вот это приданое так приданое! — воскликнул Данила Александрович. — Сразу видно, любимую дочь отдаёшь.

   — Конечно, — признался старый князь. — От сердца отрываю.

   — Счастливчик, Миша. А вот что я буду делать со своими балбесами, где им невест наберусь. Юрий, Иван, Александр, Борис. Я уж не говорю про уделы. Москву Юрию, а остальных куда? Башка треснет.

Перед самым уходом Данила Александрович вспомнил всё же о главном:

   — Послушай, Дмитрий Борисович, пока мы все в сборе, надо навалиться на Андрея. Пусть вернёт Переяславль Ивану, твоему старшему зятю. Как ты думаешь?

   — Что тут думать? Я, конечно, за. Но ты же знаешь Андрея. Закусит удила — ничем не проймёшь.

   — Знаю я его. Что ты мне рассказываешь. Но ныне самый удобный момент — тризна. На ней о худом даже он не заикается, а уж у них с Дмитрием было всякого. Чаю, из-за него он и на тот свет быстро ушёл. Пока мы все в съезде, надо уговорить его. Сам закинешь словцо за Ивана и брату своему подскажи.

   — Да я-то закину, но как он отнесётся, Андрей-то?

   — Отнесётся как надо, я уж говорил с ним об этом.

   — Ну и что он?

   — Пока вывернулся, но в дыбки не вставал, так что надо давить потихоньку. Но перед тем, как просить за Ивана, похвали его самого, Андрея, за что-нибудь.

   — Не приложу ума, за что его хвалить надо, — усмехнулся Дмитрий Борисович. — За Дюденю, что ли?

   — А хотя бы за пышные похороны Дмитрия. Хоть он его и в гроб загнал, но зато на похороны и тризну не поскупился, правда, за счёт казны покойного. Но кто об этом знает?

И так все три дня тризны помаленьку, потихоньку наговаривали в уши великому князю за Переяславль, кто как умел и мог. И видно, стронули-таки в его сердце какой-то камушек. В открытую он так никому не сказал, что, мол, согласен с доводами, но перед отъездом поручил Акинфу, своему боярину:

   — Ты вот что... скажи Фёдору Ростиславичу, чтоб он... эта... оставил Переяславль, мол, раз тут Дмитрия положили, то пусть сын его тут и сидит. А то, мол, как-то нехорошо получилось... Ну а я посля ему другой город дам, пусть не серчает. Обязательно пообещай.

Однако осерчал всё же Фёдор Ростиславич, шибко осерчал на великого князя: «Вчера дал, седни отобрал, кому ж теперь верить?»

И когда разъехались гости, собрался и он уезжать. Сгрузил на телеги всё ценное из дворца, медовушу очистил. Выезжал на ночь, чтоб не так соромно было пред мизинными.

Где-то отъехав с версту, остановил возы. Подозвал двух гридей, отвёл в сторону.

   — Вот что, други, воротитесь в город и подожгите его.

   — Как? — разинул рот один.

   — Как-как! Не знаешь, как подпаливают? Зайдите в поварню, там в печи на загнетке в золе углей довольно. Возьмите бересту, вздуйте, и вперёд. Весь поджигайте.

   — А ежели повар спопыхнется?

   — Придушите. Ну да живо. Я вас тут ждать буду. Мне всё видно будет отсель. Идите.

Гриди ушли, истаяли в темноте. Князь забрался на воз, сидел как филин, вперив очи в темноту, туда, где угадывался город.

Подошёл кто-то их ближних бояр, спросил:

   — Что стоим, Фёдор Ростиславич?

   — Ждём.

   — Чего?

   — Суда Божьего, — хмыкнул князь.

Долго стояли, уж начал князь худое про посланных думать: не струсили ли, не сбежали?

Но вот блеснул там огонёк, другой. Вот он побежал по какой-то кровле вверх. Вот осветил и купол Святого Спаса. И запылал Переяславль, соломенные пересохшие кровли вспыхивали почти мгновенно, не отставало и корье с дранкой.

Послышался сполох, ударили на нескольких колокольнях в набат. Через четверть часа в стороне Переяславля полыхало сплошное зарево.

Боярин догадался, чей это «Божий суд», но осудить господина не отважился. Зато князь сам повторил несколько раз злорадно:

— Раз ни мне, то и ни им. Вот. Так справедливей будет... ни мне, ни им.

Посланных гридей так и не дождались. Тронулись дальше, когда пожар уж на убыль пошёл. Многие догадывались, что гридей просто убили там. Таков уж русский закон — смерть зажигальникам на месте. Правильный закон.

У татар мир и тишина тоже всегда на волоске висели. Почти каждый темник, а тем более родственник хана, мечтал о золотоордынском престоле. Племянники завидовали дяде, восседавшем на троне, сыновья — отцу, особенно если он слишком долго заживался. Братья злились на царственного брата: чем он нас лучше?

Хан Золотой Орды Тохта считал — Ногай слишком зажился. Но неожиданно ему донесли, что и на него самого зреет заговор, и не где-то, а прямо под боком. Телебуга с Солгуем сговариваются убить Тохту.

   — Когда? — спросил Тохта доносчика Акчу.

   — Когда ты на охоте будешь, — отвечал тот.

   — Слушай, Акча, хорошо слушай, — похвалил Тохта. — Ты мои уши, ты мои глаза у Телебуги. Будет тебе от меня большая награда.

Недели раньше не проходило без охоты, а тут вдруг не стал хан на охоту выезжать. Самое время на лебедя ехать, а хан из дворца носа не кажет.

Насторожились Телебуга с Солгуем: неужто пронюхал о заговоре Тохта? Стали гадать: через кого мог? И вышли на Акчу. Именно его несколько раз замечали у дворца Тохты. Вот тебе и нукер[147], хозяина предаёт. Такому жить нельзя. Тихо, без шума задушили Акчу в кибитке Телебуги, завернули в кошму, а ночью вывезли к протоке, бросили в воду: плыви, Акча, корми рыб.

Хан догадался, почему исчез Акча и что с ним сталось. Призвал к себе брата Дюденю, сказал ему:

   — Телебуга с Солгуем предатели, надо убить их.

   — Они шибко богатые и сильные, это не так просто, повелитель.

   — А ты бедный? Да? — съязвил хан. — У тебя на боку вон царская сабля. Она что, для красы висит? И потом, если убьёшь их, возьмёшь их богатство и жён.

   — Хорошо. Я исполню, как велишь.

   — Исполни. И головы их привези мне. Я хочу им плюнуть в глаза.

Дюденя, опытный воин, понимал, что открытое нападение на ставку Телебуги успеха не принесёт. Решил налететь ночью. Собрал своих охотников, сказал им:

   — Телебуга с Солгуем замыслили худое против хана, они предатели. Великий хан велел убить их. Сегодня ночью, как прокричит первый петух, нападём на ставку предателя.

   — Чьи сотни пойдут?

   — Ничьи. В захвате участвуете только вы и я. Возле кибитки Телебуги не более полусотни нукеров. Чтоб в темноте отличить своих, повяжемся белыми платками.

Однако Телебуга с Солгуем приняли свои меры и даже чуть было не повздорили:

   — Зря убили Акчу, — сказал Солгуй.

   — Почему зря? Предателю положена смерть.

   — Акча исчез, Тохта сразу догадался. Видел, брата Дюденю призывал. Зачем?

   — Ну и что?

   — А Дюденя к себе сотников вызывал. Зачем?

   — Ну мало ли. Впрочем, надо и нам своих на всякий случай приблизить.

И вот не полусотня нукеров стала охранять ставку Телебуги, а около трёхсот воинов затаилось по кибиткам и возам в окружении своего темника. И когда прокричал первый петух и сотня дюденевских сотников под командой самого темника кинулась на ставку Телебуги, там, словно из-под земли, явилась стена воинов.

Их было так много, что нападавшие сразу же стали нести потери, а увидев большое превосходство врага, попятились и вскоре побежали вместе со своим воинственным темником.

Теперь их белые повязки служили им худую службу, выдавая их преследователям. Дюденя первым догадался сбросить платок с головы и укрыться под одной из телег.

В этой ночной вылазке Дюденя потерял едва ли не половину своих сотников. После этой ночи началась борьба в открытую.

Уже на рассвете дюденевские сотни окружили дворец Тохты, как самые преданные великому хану.

В ставке Телебуги тоже шло накопление сил. Воинам говорили, что хан хотел убить Телебугу и истребить весь род его, а также и Солгуя со всей семьёй. За что — не объясняли, захотел, и всё.

Но вот от хана Тохты прискакал посланец, его пропустили к Телебуге.

   — Хан приказал, чтоб ты, Телебуга, и Солгуй прибыли к нему во дворец.

   — Зачем?

   — Он сказал, что сам хочет разобраться в ночной драке.

   — Ха-ха. Какой умный хан. Не вышло наскоком — зовёт манком. Я ему не суслик на свист являться.

Выслушав ответ Телебуги, Тохта поморщился и молвил негромко:

   — Ну что ж, нож брошен, поднимем его.

И зашевелился, загудел Сарай-Берке[148] — столица Золотой Орды, — словно встревоженный улей. Город стал расползаться. Вчерашние соседи вдруг становились врагами. Вечером вместе хлебали из котла сурпу, а утром:

   — Ты за кого?

   — Я за хана Тохту.

   — Ну и дурак. Что хорошего тебе сделал хан?

   — Но Телебуга предатель.

   — Телебуга герой, он поднял саблю против насильника.

   — Да тебя убить мало.

И убивали друг друга прямо во дворе. Но чаще тут же разъезжались, не желая жить рядом с предателем, с перемётчиком.

А меж тем в обеих ставках шли беспрерывные совещания.

   — Ну, что будем делать? — спрашивал Телебуга союзника. — На охоте б убили — и шито-крыто. А теперь?

   — Да. Сорвалось. Придётся уходить к Ногаю.

   — Да ты что? Ногай меня не любит.

   — А Тохта любит? Да?

   — Ногай на меня за Тверь сердится. Я после Дюдени ходил с Тахтамиром на Русь, и Тверское княжество мы малость пограбили.

   — А почему Тверское?

   — Другие-то почти все Дюденя поскрёб. Откуда нам знать было, что у тверского князя ярлык от Ногая. Может, Тахтамир знал, но я нет.

   — Да, — вздохнул Солгуй. — Но, если мы не уйдём, Тохта сзовет всех темников со степи и сомнёт нас. Раздавит как тарантулов.

Как ни прикидывали заговорщики, получалось, что надо уходить, и чем скорей, тем лучше. Решили умаслить Ногая, подарить ему бахтерец с золочёными бляхами, шлем и саблю дорогую.

Едва ли не половина Сарая снялась вдруг с места и стала перебираться через волжские плёсы на правый берег. Ржали кони, мычали испуганно коровы, блеяли овцы. Всё, что могло плавать, использовалось для переправы телег, разобранных кибиток. Те хозяева, чьи стада паслись на правом берегу, счастливчики были, потерь не понесли. А кто перегонял скот через плёсы, понёс немалые убытки — много животных утонуло, особенно овец.

В ставке Тохты сразу узнали, куда направляются Телебуга и Солгуй.

   — Прекрасно, — потирал руки Тохта. — Они проползут до Ногая месяца два-три. А мы пошлём к нему гонца с грамотой. Эй, писчик, доставай добрый пергамент, садись и пиши.

Писчик, всегда находившийся около, быстро исполнил приказание.

   — Так, — поморщил Тохта лоб, придумывая первые слова. — Пиши... «Наш высокочтимый повелитель и брат...»

Писчик медленно стал выводить на белом пергаменте буквы, долго писал эти слова. Тохта не торопил, понимая, что буквы должны быть красивыми. А красивые пишутся медленно. Дождавшись, когда писчик закончил и поднял голову, хан продолжал:

   — «...верноподданно сообщаю тебе, что мои слуги Телебуга и Солгуй замыслили убить твоего верного брата — меня. Но Аллах открыл мне глаза. Испугавшись моей мести, они решили бежать к тебе. Берегись их, мой повелитель, это скорпионы, готовые ужалить даже своего благодетеля...»

   — Ну как? — спросил Тохта Дюденю.

   — По-моему, хорошо. Надо попросить убить их и прислать сюда их головы, чтобы ты мог плюнуть им в глаза.

   — Не надо. Ногай лучше знает, что с ними надо делать. Он помог мне сеть в Сарае, он знает, что делать с моими недоброжелателями. Мои враги — его враги. Тем более у него на Телебугу давно зуб. Пиши дальше, — кивнул хан писчику, — «...У меня очень хорошая охота на разных зверей, присылай своих сыновей погостить у меня и поохотиться всласть. Я их встречу как родных. Остаюсь твоим преданным другом и союзником. Тохта».

Писчик поставил точку.

   — Ну-ка, дай я посмотрю.

Тохта взял грамоту, медленно перечёл её. Остался доволен.

   — Вот в самом начале, где написано «наш высокочтимый повелитель и брат», обведи все буквы золотой краской. И внизу моё имя тоже.

Писчик сделал, как было велено. После этого грамоту свернули, завязали шёлковым шнуром и подвесили золотую печатку. Гонцов было отправлено не два и даже не три, а семеро, со строжайшим приказом доставить грамоту Ногаю и вручить лично в руки. И ждать ответа. Все гонцы имели по заводному коню[149], и всем разрешено было в случае нужды отбирать коней у любого встречного, не останавливаясь и перед убийством хозяина. И гонцы поскакали, далеко по степи объезжая медленно ползущую орду Телебуги и Солгуя.

Как и сговаривались, ростовский князь Дмитрий Борисович сам привёз свою дочь в Тверь. Невесту и её родителей поместили в правом крыле дворца, состоявшем из нескольких горниц. В тот же день Ксения Юрьевна поручила старой Михеевне готовить сенник для новобрачных.

   — Ты, матушка, знаешь все обычаи, приготовь молодым ложе, как по старинке положено.

   — Приготовлю, княгинюшка, не боись. Только дай мне с пяток девок да парней добрых.

Михеевна сама выбрала во дворце горницу для сенника и первым делом послала парня на потолок.

   — Взгляни, не насыпана ли там земля.

Тот, забравшись туда, крикнул:

   — Земля есть.

Тут же Михеевна отправила к нему ещё двух парней, наказав:

   — Всю землю с потолка убрать и подмести чисто.

   — Зачем, Михеевна?

   — Тут, чай, не могила, а ложе для новобрачных готовится.

Трёх парней наладила Михеевна отправляться на гумно:

   — Привезите тридевять снопов, а посля четыре кадки — одну с пшеницей, другую с овсом, третью с ячменём, четвёртую с рожью.

Притащили в горницу широкое низкое ложе, которое сначала пришлось разобрать: не проходило в дверь. Лишь внеся, снова собрали, сколотили в горнице.

Затем на ложе было ровным слоем расстелено двадцать семь снопов, поверх них положен ковёр и уж на него — две пуховые перины, а на них — подушки. Перины покрыли шёлковыми простынями, а сверху накинули тёплое одеяло на дорогом меху.

Кряхтя, парни втащили четыре кадки, Михеевна велела поставить их у ложа.

   — Что ж вы не полные-то? — возмутилась старуха.

   — Так полные-то тижало, — оправдывались отроки.

   — Сейчас же натаскайте, чтоб все с верхом были — и полба, и овёс, и ячмень.

Затем во все четыре угла горницы были воткнуты четыре стрелы и на каждой вздеты «сороковки» соболей.

Над дверью — и с внутренней и с внешней стороны — были прибиты кресты, а также и над окном. На лавку поставлена корчага с мёдом и две обливные кружки.

   — Ну, кажись, всё, — оглядела удовлетворённо Михеевна покои новобрачных и уж направилась было к двери, да, оглянувшись напоследок, спохватилась: — Ахти мне батюшки, заметило голову-те. Сенька, беги в поварню, притащи четыре калача.

Отрок принёс калачи. Михеевна, вздев на левую руку, сама пошла и на каждую стрелу, воткнутую в угол, осторожно накинула по калачу, поправила «сорочки», отряхнула ладони. Перекрестилась.

   — Вот теперь всё.

Отправилась к княгине, доложила умиротворённо:

   — Сенник готов, матушка княгиня.

   — Однако шириться на Руси не так просто было. То и дело данщики одного князя заезжали в удел соседнего князя. Это, естественно, служило причиной ссор, а то и потасовок на границах княжеств. Вот и с подарком свадебным — Кашинским уделом — неприятности начались. Вскоре после свадьбы Михаила с Анной скончался князь Дмитрий Борисович, в Ростов сразу же перебрался из Углича его младший брат, Константин Борисович, оставив князем в Угличе сына своего, Александра. И конечно, тут же князь Константин пытался оспорить право Михаила на «исконно ростовскую землю Кашинскую».

В Тверь к Михаилу Ярославичу прискакал гонец из Владимира.

   — Великий князь Андрей Александрович велел тебе, князь, прибыть во Владимир.

   — Зачем?

   — Из Орды туда приехал посол с повелением Тохты умирить нашу землю. И великий князь решил собрать во Владимир всех князей, дабы уговориться об отчинах и выходе.

   — Значит, и московский князь будет?

   — Да и московский и ярославский, все-все соберутся. Гонцы ко всем поскакали.

Михаил выехал во Владимир в сопровождении Сысоя и ещё нескольких гридей, захватив с собой и крепостную грамоту на право владения Кашинским уделом, которую вручил ему на свадьбе покойный Дмитрий Борисович. Он полагал, что на княжеском съезде новый ростовский князь Константин может заговорить об этом.

Во Владимире он не поехал сразу к великокняжескому дворцу, а отыскал подворье, где остановился московский князь Данила Александрович.

   — О-о, Миша, — искренне обрадовался Данила. — В нашем полку прибыло.

Они обнялись и даже расцеловались.

   — А мы вот здесь с Иваном, свояком твоим, а моим племянником, расположились. — Князь обернулся, позвал: — Ваня, иди поздоровайся со свояком.

Переяславский князь Иван Дмитриевич, в отличие от своего дяди, был не очень шумлив, скорее даже стеснителен. Он сдержанно поздоровался с Михаилом, обниматься не стал.

Князь Данила тут же потянул их обоих за стол.

   — Идёмте. Мои отроки дорогой вепря завалили, отведаем свежатинки.

Налил по этому случаю по кружке мёду хмельного, поднял свою:

   — Ну, со свиданьицем, братцы, — и выпил залпом, даже не поморщась.

   — Зачем он нас собирает? — спросил Михаил, для приличия пригубив свою кружку, — он не любил хмельное.

   — А кто его знает, — отвечал Данила, беря с блюда кусок жареной вепрятины. — Может, соберёт нас в одно место всех и перебьёт, как в своё время рязанский князь перебил слишком расплодившихся родственничков[157].

   — Ну у тебя шуточки, дядя Данила, — сказал Иван.

   — Какие шуточки, Ваня? От Андрея чего угодно можно ждать, не зря в молодости почти два года в Орде прожил. Не он ли доконал твоего отца? А сколько раз он Орду на нас приводил?

   — Ну, в этот раз-то он только посла Неврюя привёз.

   — Это, наверное, оттого, что в Орде своя замятица идёт. Меж собой помириться не могут. А будь там мир, наверняка приволок бы братец Андрей с собой какого-нибудь салтана с туменом, как пить дать.

   — А где он будет собирать нас? — спросил Михаил.

   — Наверное, во дворце. Как хотите ребята, а бережёного Бог бережёт, но пойдём мы туда в бронях, ну и на всякий случай с засапожниками. Оно бы и с мечами не мешало, но при входе его церберы всё равно отберут.

На следующий день сразу после заутрени их позвали во дворец. Они и впрямь все трое надели бахтерцы, прикрыв их цветастыми сорочками. Однако пополневшие фигуры их выдавали сокрытое — даже кафтаны не застёгивались.

   — Ничего, пойдём враспашку, — успокоил Данила. — А что брони заметны, так мы, чай, князья, не иереи альбо купчишки какие.

Съезд собрался в большой светлой горнице, вдоль стен которой были широкие лавки, покрытые коврами, а в простенке передней стены меж окнами стоял великолепный столец с высокой спинкой, изузоренной резьбой. И даже подлокотники стольца представляли собой каких-то вытянувшихся зверей с раззявленной пастью, тоже искусно вырезанных мастером.

На стольце сидел задумчивый Андрей Александрович. С двух сторон от него стояли ещё два седалища, видимо только что приставленные; на одном из них, справа от стольца, сидел епископ Симеон, недавно рукоположенный митрополитом Максимом владыкой Владимиру, Суздалю и Нижнему Новгороду.

«Ну, раз здесь епископ, — подумал Михаил, — ничего худого не должно случиться, зря брони надевали».

Седалище слева от стольца было свободно, и Михаил догадался: для посла ордынского предназначено. Князья, входя в горницу, делали неглубокий поклон великому князю и проходили, садились на лавки, где было свободнее. И как-то так случилось, вроде бы и не сговаривались, а расселись примечательно, разделившись обоюдным нелюбием. На лавку о правую руку от стольца сел Фёдор Ростиславич, с ним рядом ростовский князь и угличский. Напротив, слева от стольца, сел князь московский Данила Александрович, имея с двух сторон князя тверского и переяславского.

Наконец великий князь вышел из задумчивости, заговорил:

   — Братья, наперво хочу представить вам нового владыку Симеона, недавно рукоположенного митрополитом на владимирский владычный стол.

С этими словами епископ поднялся с седалища.

   — Благослови, отец святой, наш съезд, — сказал Андрей.

Симеон поднял свой крест, осенил им собравшихся, пробормотал негромко:

   — Возлюбите друг друга, чада мои, простите друг другу вольные-невольные прегрешения, и пусть воссияет над вами слово Божие во имя Отца и Сына и Святаго Духа. Аминь.

Все дружно закрестились. Перекрестился и Андрей, молвив:

   — Спасибо, владыка, за путное слово и благословение.

Не словом, но взглядом выразительным князь Андрей дал понять владыке, что он свободен. Но Симеон молвил, садясь:

   — Позволь мне присутствовать, сын мой.

   — Пожалуйста, — пожал плечами великий князь, не умея скрыть неудовольствия от этого. Ему явно не хотелось иметь на съезде свидетелем владыку.

   — Братья, — привстав, заговорил Андрей. — Великий хан Тохта прислал нам своего посла Александра Неврюя, который бы разобрался в наших делах и передал бы нам слово великого хана, а ему, всемогущему, нашу любовь и приязнь.

   — Ишь ты, как взлюбил поганого царя, — пробормотал князь Данила на ухо Михаилу. — С-сука.

   — Высокочтимый салтан Неврюй, — повысил голос князь Андрей. — Мы просим почтить нас своим присутствием.

Дверь распахнулась, и на пороге появился знатный татарин в зелёном бешмете, из-под которого виднелась ярко-жёлтая рубаха с перламутровыми пуговицами.

По знаку великого князя все князья встали и поклонились послу, важно прошествовавшему к стольцу и усевшемуся на приготовленное для него седалище с шёлковой подушкой.

   — Высокочтимый салтан Неврюй, — повысил голос князь Андрей. — Здесь собрались все... почти все русские князья. Они с нетерпением ждут царского слова из уст твоих.

Неврюй обвёл быстрым взглядом своих щёлок-глаз присутствующих и сказал отрывисто, словно пролаял:

   — Великий хан недоволен вами.

И замолчал, словно ожидая чьего-то вопроса. «А когда он был доволен», — подумал князь Данила. Но, видимо, подумал вслух, так как щёлки-глаза оборотились на него, и посол наконец-то начал речь, опять как бы пролаивая каждое слово. Видимо, из-за некрепкого знания языка:

   — Потому что вы стали неисправно платить выход. И платите кто как хочет и когда хочет. Если сравнить прошлогодний выход с выходом первого года после числа, то вы дали меньше трети, а хлеба вообще ни одного мешка.

   — Но у нас был неурожай, — заметил князь Данила. — Голод.

   — Ты бы помолчал, Данила, не перебивал посла, — попытался осадить брата Андрей.

   — Нет-нет, — осклаблился Неврюй. — Пусть говорит, пусть говорит. Я должен слушать.

   — У нас всё сгорело. Люди целыми деревнями умирали от голоду. Где ж нам было взять хлеб.

   — Спрашиваешь, где? А где твой сосед, тверской князь, брал? А?

Михаил Ярославич понял, что надо говорить:

   — Я покупал у купцов, вёзших хлеб с Низу, и велел его скармливать голодающим, чтоб не вымерли. Платил втридорога. Если б я этого не сделал, то вся бы Тверь скудельницей была б.

   — Но почему ты нисколько не послал в Орду?

   — Потому и не послал, что всё до зёрнышка скормил голодающим.

   — Но сеял же?

   — Сеял. Но кто ж семенное зерно включает в выход, Неврюй? Сам посуди, если я нынче не посею, что я в зиму повезу вам?

   — Тут ты прав, князь Михаил, — неожиданно согласился Неврюй. — Но всё же выход для вас должен быть на первом, главном месте, а потом уж голодающие.

   — Не спорь, Миша, — шепнул князь Данила. — Не докажешь.

Но оказалось, слух у Неврюя был как у лисы.

   — Отчего не докажешь, князь Данила? — ухмыльнулся он. — Ежели говорить всё как есть, истинную правду, доказать можно.

   — Ну коль ты хочешь истинную правду, высокочтимый Неврюй, — с плохо скрытой насмешкой заговорил Данила, — то изволь. Ты сказал, что против года, когда численники народ считали, собрали, мол, менее трети. Так с кого же собирать-то? Ваш салтан Дюденя железной метлой по Руси прошёлся, закрома повымел, людей кого не убил, в полон увёл, у меня вон Москву сжёг...

   — Данила-а, — вдруг возвысил голос князь Андрей.

   — Что Данила? Что Данила? Я уже тридцать шесть лет Данила. Хорошо, у тебя во Владимире храмы каменные? А у меня?

   — А кто ж тебе не даёт строить каменные. Меньше гореть будешь. И не заговаривайся.

   — Я заговариваюсь? Это, брат, ты зубы заговариваешь, чтоб я часом не напомнил, где ты был при Дюдене. Не по твоей ли указке он четырнадцать городов на щит взял? А? Чё морщишься? Не люба правда? А?

   — Помолчи, Данила.

   — Нет, пусть говорит, — разрешил Неврюй. — Мы ж здесь собрались, чтоб всё выговорить, чтоб не держать камень за пазухой.

   — Так вот я и говорю, высокочтимый Неврюй, сперва Дюденя, а потом и голод прошёлся по земле, откуда ж такой же выход будет, как после числа? И между прочим, жгли города по выбору. Небось Городец не тронули, Нижний Новгород тоже обошли. Переяславль хоть пограбили, но не сожгли. Отчего? Да оттого, что князю Фёдору как союзнику подарили. Правда, когда его оттуда попросили, он сам сжёг его.

   — Это ложь! — вскочил Фёдор Ростиславич.

   — Вишь, как правда тебе глаза уколола, Федя. Ажник подпрыгнул. А ну-к ещё ножкой притопни. Ты, милок, ты сжёг Переяславль.

   — Докажи, Данила Александрович, прежде чем напраслину возводить. Чтобы я, да своей рукой...

   — Зачем тебе было своей, али слуг мало?

   — Ну что вы спорите? — вмешался великий князь. — Али мало наши города горят от всяких разных причин, то молния, то от лучины, а то ещё отчего.

   — То от набега поганского, то от руки княжьей, — не удержался, съехидничал князь Данила.

   — Нет, Андрей Александрович, — не успокаивался Фёдор Ростиславич. — Пусть он докажет.

   — В самом деле, Данила, с чего ты решил, что князь Фёдор это сотворил?

   — А спроси племяша нашего, Ваня, — повернулся к соседу Данила. — А ну-к скажи, чего ж ты молчишь?

   — Так что уж теперь, — замялся переяславский князь.

   — Ага-а, — закричал Фёдор Ростиславич, по-своему восприняв колебания молодого князя. — Чего ж ему говорить, раз его там в то время ещё не было.

   — Так, Фёдор Ростиславич, — взглянул ему прямо в лицо князь Иван, — жители-то, погорельцы, двух твоих гридей-зажигальщиков схватили.

   — Ну так где же они?

   — Вестимо, тут же убили.

   — А може, это твои гриди были, — осклабился Фёдор, садясь на лавку.

   — Твои, Фёдор Ростиславич, твои. Ты там, почитай, год сидел, мизинные всех твоих отроков в лицо знали.

   — Ну, мизинные мало ли чего не нагородят. Токо слушай чернь-то.

   — Нет, ты гляди, — опять вскочил возмущённый Данила. — Кто ж ты после этого, Фёдор? Ты ж самая настоящая змеюка подколодная.

   — Князь Данила! — крикнул Андрей, стукнув ладонями по подлокотникам.

   — Что Данила, что Данила? Я вот ему дам в рыло, вот и узнает князя Данилу.

   — Ты не смеешь бесчестить князя! — кричал Андрей.

Но московский князь уже сорвался с цепи:

   — Какой он, к чёрту, князь? Он грязь!

   — Ну, знаешь... — поднялся с лавки Фёдор, ободрённый явным заступничество великого князя. — Такого сраму не прощают. — И напнулся за голенище, намереваясь явно припугнуть москвича.

Однако у Данилы засапожник быстрей блеснул в руке, что явилось неожиданностью для Фёдора. И он тут же закричал:

   — Видал, Андрей Александрович, он на съезд оружным пришёл.

Однако великий князь не стал оговаривать за это брата, так как понял, что и у Фёдора за голенищем не сучок припрятан, просто он его достать не успел.

   — Будет вам, петухи!

Столь бурное и горячее начало съезда не сулило хорошего продолжения. Неврюй не вмешивался в споры, понимая, что здесь правого всё равно не найти. Обид у всех накопилось столько, что дай Бог, чтоб до крови не дошло.

В первый день Бог миловал, до драки не дошло, хотя и не раз назревало. Отпуская братию, великий князь наказал:

   — Завтра с утра продолжим. Князь Иван, задержись на часок.

Когда все ушли, князь Андрей поднялся со стольца, подошёл к Ивану, сел рядом на лавку.

   — Ну как управляешься, племяш?

   — Спасибо, дядя. Хорошо.

   — Тебе, Иван, надо после съезда в Орду ехать.

   — Зачем?

   — Как зачем? Пред очи царя явиться, ярлык на княжение получить. Ныне ты без ярлыка, тебя кто хошь согнать может. А отвезёшь Тохте выход... Надеюсь, ты собрал что-то?

   — Собрал, но не всё.

   — Ну, скоко есть, вези. Поклонись. Да лучше с женой езжай. Тохта любит, когда с жёнами приезжают, он тогда более доверия являет князю.

   — Хорошо, Андрей Александрович, я поеду.

За воротами князья Данила и Михаил ждали Ивана, держа его коня. Он сел в седло. Поехали шагом на своё подворье.

   — Ну чего он там? — спросил князь Данила.

   — В Орду шлёт выход везти и ярлык получить.

   — Ну туда, конечно, надо съездить.

   — Дядя Данила, Михаил Ярославич, прошу вас, присмотрите за моим уделом, пока меня не будет.

   — Присмотрим. Ты оставь наместника кого из бояр. И накажи, чуть что, чтоб ко мне гонца поспешного слал. Мы присмотрим, Ваня, не бойся. Ты токо там не вздумай Тохте на Андрея жалиться, он потатчик его. Андрей-то в молодости там почти два года прожил, видно, и сдружился тогда с ним, ещё с ханичем.

На следующий день съезд резко разделился. И хотя в самом начале Неврюй велел более говорить о всей земле Русской, о желаемом пополнении выхода и особенно хлеба, князья сразу же скатились к обоюдным попрёкам.

С одной стороны за спиной великого князя встали князь Фёдор Ярославский и Константин Ростовский, с другой стороны — князь Данила с Михаилом Тверским и Иваном Переяславским.

Поскольку княжества не имели чётких границ, то при сборе дани невольно или с умыслом сосед залезал в чужой удел и собирал дань с деревень, ему не принадлежащих. В самый разгар препирательств Константин Борисович вспомнил и про Кашинский удел:

   — Мой брат Дмитрий, Царствие ему Небесное, подарил князю Михаилу землю, ему не принадлежащую.

   — Как не принадлежащую?

   — А ты глянь на грамоты метевые — к кому ближе Кашин, к Ростову али к Угличу? К Угличу. Стало быть, это угличская земля.

   — Ты что, князь Константин, с коня свалился? — спросил Данила Александрович. — Ростов издревле держал Кашин под своей властью. И князь Дмитрий выделил его в приданое своей дочери Анне, ныне княгине тверской.

   — Ну где ж справедливость? От Углича до Кашина можно в день доехать, а от Твери в три дни не доскачешь.

   — Это ты у наших пращуров попытай, как это они делили, тебя не спросив. И кстати, ты ж ныне в Ростове сидишь, чего ж за Углич хлопочешь?

Все понимали, чего ростовский князь за Углич хлопочет: там сын его Александр сидит, как ему не порадеть?

   — Ох и язва ты, князь Данила, — молвил Фёдор Ростиславич, пытаясь хоть так отомстить за вчерашнее. — Не твой удел, чего нос суёшь?

   — Ты бы уж молчал, Фёдор. Сидишь в Ярославле, а рот на Смоленск разеваешь, эвон аж через моё княжество и Можайское глядишь.

   — Смоленск — моя дедина.

   — Какого ж лешего присох в Ярославле? Он-то ведь не твоя дедина.

   — Он мне с женой достался.

   — Вот и молчи за Кашин, он князю Михаилу тоже с женой достался, тем более к его землям примыкает.

   — А крепость есть?

   — А то как? Миша, покажи им крепость.

Михаил Ярославич полез за пазуху, достал пергаментный свиток, развернул его, но передал не Фёдору, а великому князю.

Тот не стал вчитываться, взглянул только на подписи, печать и тут же вернул Михаилу.

   — Всё верно. Нечего воду в ступе толочь. Надо о выходе думать, как его увеличить, — сказал Андрей Александрович, косясь верноподданно на Неврюя.

Татарин, улыбаясь, кивал утвердительно. Это было его главной заботой — выход. Для этого и собрал он голдовников великого царя Тохты. Пусть думают, если не хотят прихода самой орды. Тогда всё дороже обойдётся.

Из Москвы в Тверь прискакал гонец от князя Данилы Александровича, вручил князю Михаилу грамоту. Тот сорвал печать, развернул грамоту.

«Миша, как известил меня верный человек наш, великий дуропляс хочет идти на Переяславль, а оттуда на нас с тобой вроде. Надо заслонить ему путь к Иванову уделу. Выступай с дружиной на Юрьев, и я подойду туда же. Надо сбить ему рога. Данила».

   — Сысой, накорми гонца и коня его. Я отвечу Даниле Александровичу.

Подошёл Александр Маркович.

   — Что случилось, Михаил Ярославич?

   — Вот читай, — подал ему грамоту князь.

   — Он что, не навоевался с Дюденей? — сказал боярин, прочтя грамоту.

   — Главное, Ивана отправил с женой в Орду и в это время решил поживиться в его уделе.

   — Не понимаю я великого князя, — пожал плечами Александр Маркович. — Только что съезд собирал, умирились вроде. И пожалуйста, опять руки чешутся.

   — Ты поедешь со мной, Александр Маркович, может, удастся как под Дмитровой уговориться миром.

На следующий день Михаил отпустил московского гонца с ответной грамотой Даниле Александровичу, в которой обещал выступить с дружиной незамедлительно под Юрьев, оговаривая, однако, возможность помириться с «дуроплясом».

Среди ночи, в самый сон, Михаил Ярославич проснулся от толчка в плечо. Толкнула его жена, лежавшая рядом:

   — Миша, кажись, горелым пахнет.

Князь потянул носом, соскочил с ложа, босой подбежал к окну. Крикнул тут же:

   — Горим, мать. Скорее оболокайся.

Сам едва успел натянуть сапоги, накинуть кафтан. Порты в руку, другой ухватил за руку затяжелевшую Анну Дмитриевну, ходившую уже на последнем месяце.

   — Бежим!

Выскочили из опочивальни, кинулись к лестнице, а там уж огонь по ступеням наверх полз. Побежали назад по переходу к дальнему окну. Михаил Ярославич ударом кулака вышиб слюду, ухватился за раму, высадил её. Увидев людей, бежавших к горящим хоромам, закричал:

   — Сысой, лестницу!

Но то ли Сысоя не было среди подбегавших, то ли не услышал он в общем гомоне и крике. Князь, обернувшись, сказал жене:

   — Аня, жди. Не вздумай прыгать. Я мигом.

Перешагнул через подоконник, прыгнул вниз, в горячке не почувствовал боли. Оказавшись на земле, бросился за угол, там — помнил — лежала под окнами лестница. Схватил её, трахнул кулаком по переплету окна, закричал внутрь, где спали слуги:

   — Горите-е-е!.. Спасайтесь!

С лестницей кинулся туда, где ждала его беременная жена. Приставил лестницу, полез вверх к окну. Увидел её бледное лицо, расширенные от ужаса глаза. За спиной жены, там, где был спуск вниз, уже появились языки пламени. Огонь выбежал в верхнюю горницу. Протянул руки к жене, схватил её под мышки.

   — Осторожней, Анница. Так, так... Хватай меня за шею.

Взял её на руки, в голове проскочило испуганное: «А ну, сломится перекладина!» Об этом страшно было подумать, отгонял эту мысль. Медленно спускаясь с одной ступеньки на другую, шептал лишь:

   — Господи, помилуй, Господи, помилуй.

Опустил жену на землю. Сказал:

   — Беги к Митяихе, не стой здесь. Беги.

А меж тем из нижних окон выпрыгивали слуги, на которых дымились сорочки. По двору бегали гриди, суетились конюхи, визжали испуганно женщины. К князю подбежал дворский с опалённой бородой.

   — Михаил Ярославич, жив?! Слава Богу. А княгиня?

   — Жива, жива, к коровнице отправил. Как случилось-то? Отчего?

   — Не ведаю сам. Вроде от ключницы. Она ж под лестницей. Видно, свечу не загасила, старая.

   — Сама-то где?

   — Да не ведаю. Наверное, там и осталась в своей подклети. Задохнулась. Много ль ей надо.

А меж тем огонь уже выскочил на крышу и жадно лизал пересохшую дранку. Дворский крестился:

   — Слава Богу, хошь ветра нет.

   — Всё равно вели выводить коней и гнать через Владимирские и Тьмацкие ворота на посады.

   — Эт само собой.

   — И ещё вели воду таскать и лить не на огонь, его уж не уймёшь, а на соседние крыши, чтоб они не взялись.

   — Хорошо, Михаил Ярославич. Бегу.

Полыхавший пожар освещал всю крепость. Сбежавшиеся на огонь люди таскали от Волги воду, обливали соседние строения, крыши конюшни, коровника. Гасили головешки, выскакивавшие из огромного костра. Яркий огонь пожара, казалось, ещё более сгущал темноту летней ночи. И именно ночное безветрие не давало огню возможности перескакивать на другие строения, недавно отстроенные после очередного пожара.

Горел только княжий дворец. Из него не удалось ничего вынести. Люди выскакивали разутые, многие без порток, в общем, в том, в чём спали. Да и сам князь был не в лучшем состоянии — в нижнем белье, в сапогах на босу ногу и тоже без порток, которые хотя и захватил с собой, но где-то утерял в беготне по двору с беременной женой.

Кое-как дохромав до какой-то чурки, князь опустился на неё и, кряхтя, стал потирать ушибленную ногу. Здесь его отыскал Сысой.

   — Жив, слава Богу! — воскликнул обрадованно.

   — Где ты был?

   — Да я кинулся было наверх к тебе, но лестница уж горела. Что с ногой?

   — Да прыгнул сверху, кажись, подвернул. В горячке не заметил, а теперь вот разнылась.

   — Что-нибудь удалось вытащить?

   — Какой там. Сам видишь, без порток сижу. Всё погорело: и паволоки, и одежда, и казна вся.

   — Казну-то надо было в Спас унесть.

   — Надо б было. Кто ж думал?

   — Что тут думать? Сухмень всё лето. Ни одного дождя.

   — Да, с хлебом нынче опять туго будет. Кабы опять голод не начался. Ты не видел Аксайку? Где он? Не сгорел ли?

   — Куда там. Он на конюшне где-то дрыхнет, возле коней отирается душа-то татарская.

   — Я велел коней выгонять из крепости.

   — Пожалуй, зря. Огонь далее не пустят, вишь, народ старается.

   — Кто его знает. Улетит искорка...

   — А где княгиня?

   — К твоей матери отправил. Сходи попроведай, как она там... Должно, напугалась, а в её положении сие вредно.

Сысой ушёл. Князь с грустью смотрел, как огонь добрался до охлупня[159], и загорелся искусно вырезанный конёк на конце его. Появился епископ Андрей, увидя князя, искренне обрадовался:

   — Слава Богу, жив, Михаил Ярославич?

   — Жив, отче, жив. Только на что жить теперь? Всё имение сгорело.

   — Имение наживёшь, князь. Главное, сам уцелел. Что с ногой?

   — Да вот спрыгнул, подвернул, кажись.

   — У меня есть натирание из сосновой живицы. Схожу принесу.

Если конюшню и коровник, стоявшие на отшибе, как-то удалось отстоять, то все клети, пристройки около дворца сгорели вместе с ним.

К утру, когда рассвело, пожар поутих, дворец сгорел, обрушился и тлели лишь головешки. Но на пожарище соваться было опасно, под пеплом и золой ещё много было жаром пышущих углей.

Вкруг князя, сидевшего на чурке, собрались ближние бояре, милостники. Советовались:

   — Надо бы в лес посылать людей, рубить сосны на новый дворец.

   — С сырья-то худо, пожалуй, будет, — сказал дворский Назар. — С сухого б лепш.

   — А где ж его взять, сухого-то?

   — А в Отрочь монастыре запасён с зимы ещё. Надо с настояльцем поговорить, поди, уступит князю-то.

В монастырь «Трёх отроков» за Волгу отправился Александр Маркович договариваться насчёт сухого леса.

Снарядили и несколько телег ехать в лес за мохом. Лишь на следующий день стали расчищать пожарище от угля, золы и головешек. Нашли и два обгоревших скрюченных трупа — старухи ключницы и девки из поварни.

А на третий день уж застучали топоры на княжьем подворье. Завизжали пилы, готовя новые хоромы для князя. Из-за Волги от Отрочь монастыря везли брёвна ошкуренные и подсохшие. Из лесу навезли несколько возов моха и, раскидав, сушили его. На него, сухой, предстояло укладывать стены постройки, дабы зимой не дуло и дольше сохранялось от печей тепло в горницах.

Древоделы-плотники и мастер-городник трудились от зари до темноты. Торопились. Молодой княгине предстояло рожать, и князю хотелось к этому времени войти с семьёй в свои хоромы.

Однако не успели сгоношить князю жильё к этому времени. Пришлось Анне Дмитриевне рожать своего первенца в бане по-над Волгой. Родила она крепкого голосистого мальчика, который через неделю был окрещён и назван по деду Дмитрием[160]. И не во дворце начал жизнь, а в клети ловчего Митяя, качаясь в зыбке, в которой когда-то спал Сысой, ставший ныне крёстным новорождённому княжичу.

Когда не было поблизости князя, старый Митяй подшучивал над сыном:

   — Ну, парень, ты почти князь. С одним грудь одну сосал, другого с купели вынал.

   — С купели епископ вынал.

   — Ну и что ж? Восприемник-то ты.

В шутке отцовой была какая-то правда, льстившая Сысою, но он отшучивался в тон отцу:

   — Будешь зубоскалить, велю высечь.

   — И высекут?

   — А то как же? Сам гришь — князь, а что князь велит, то исполнят вмиг.

Но, конечно, в душе Митяй как раз и гордился этим, что на словах вышучивал. Да и вышучивал-то скорее из-за того, чтоб лишний раз услышать, сколь высоко его сын взлетел. На цыпочках не достанешь, шапкой не докинешь.

Урок, преподнесённый шведам на Неве князем Александром Ярославичем[161] в 1240 году, увы, не пошёл впрок. Быстро забыт был. Уже при сыновьях Невского шведы возобновили свои попытки закрепиться на невских берегах и завладеть исконно новгородскими владениями — землёй корельской. Для этого они стали строить здесь крепости, которые, едва возникнув, тут же уничтожались новгородцами.

Ровно через шестьдесят лет после сокрушительного поражения у Ижоры, нанесённого им новгородцами под командой Невского, шведы вновь, в который уж раз, вошли в Неву с твёрдым намерением закрепиться на её берегах. Привёл их сам маршал Торкель Кнутсон, правивший тогда Швецией из-за малолетства короля.

На этот раз с благословения Папы Римского с ними прибыли итальянские мастера по строительству крепостей.

Маршал Кнутсон, шедший на передней шнеке, внимательно осматривал низкие берега Невы, выбирая место для будущей крепости.

   — Как называется эта река? — спросил он кормчего, ведшего шнеку.

   — Это Охта, господин маршал.

   — Вот в устье её мы и поставим крепость. Правь к берегу.

И за маршальской шнекой устремилась вся огромная флотилия судов, на которых плыли не только воины, но и сотни строителей.

Шнеки облепили берег, словно мухи медовый сот. Выйдя на берег, Кнутсон прошёлся по мысу туда-сюда, даже кое-где притопнул ногой, словно испытывая крепость земли.

   — Ну как, Аугусто, — обратился он к мастеру-итальянцу, — можно здесь поставить неприступную крепость?

   — Как вам будет угодно, господин маршал.

   — Мне угодно, чтоб она стояла здесь и была выстроена из камня.

   — Разумеется, камень — лучший материал для крепости. Но его понадобится очень много, господин маршал.

   — Будет столько, сколько надо, Аугусто. Об этом можете не беспокоиться. Вон у нас какой флот, сколько людей.

Маршал призвал к себе воеводу, приказал:

   — Стен, всех солдат немедленно на заготовку камня, всех до единого.

И работа закипела. Камни волокли с поля, из леса, где только находили, но главное, везли на шнеках, для которых специально добывали его на северном побережье залива.

Кнутсон вместе с Аугусто и его подручными переносили план крепости с чертежа на местность, заранее определяя, где будут башни, ворота, жильё, колодец и даже храм.

После закладки первого камня крепость стала расти не по дням, а по часам. Кнутсон торопил строителей, понимая, что о строительстве крепости рано или поздно узнают в Новгороде и постараются помешать этому.

   — Скорей, скорей. Мы должны встретить врагов, укрывшись за стенами.

Из Швеции по морю везли строителям и воинам не только продовольствие, но и запасы на будущее и даже пороки — орудия, скорее предназначенные для осады, чем для защиты.

   — Ничего, — успокаивал Кнутсон воеводу, — они вам сгодятся для уничтожения пороков врага, если они с таковыми явятся.

И маршал был прав. Ни стрелы, ни копья не пригодны для уничтожения осадных орудий — пороков. Только такой же порок, способный швырять многопудовые камни, может при меткой стрельбе вывести из строя не только осадное орудие врага, но и его прислугу.

В каменоломнях придавило насмерть одного рабочего, и маршал запретил перевозить его куда бы то ни было, а послал туда капеллана отпеть погибшего на месте и там же предать земле как можно скорее, никого не отрывая от работы.

   — Могилу может отрыть и один человек.

Поскольку летние ночи были короткие, строительство почти не прерывалось, и уже к августу крепость с внешней стороны выглядела готовой. На плане она представляла окружность, зубцы, идущие по верху стены, напоминали корону. Видимо, это обстоятельство послужило выбору имени выстроенному сооружению.

   — Мы встали твёрдой ногой на этих берегах, — говорил маршал Кнутсон, выступая в день освящения крепости по окончании строительства. — В честь того, что отныне эти земли будут принадлежать нашему королевству, я от имени короля нарекаю эту крепость Ландскроной, что по-русски будет означать «Венец Земли». Теперь наши враги разобьют свои лбы об эти священные камни и отступят восвояси несолоно хлебавши. Отныне флаг королевства навечно встанет на этих берегах, приветствуя наших друзей и грозя нашим недругам.

После столь торжественной речи маршала епископ с капелланом приступили к освящению крепости. И уже на следующий день маршал Кнутсон отплыл вместе с итальянцами в Швецию, оставив в крепости гарнизон под командой опытного воеводы Стена.

   — Я надеюсь на вас, Стен, что вы не посрамите нашего оружия.

   — Постараюсь, господин маршал.

— Я бы с удовольствием остался здесь, но меня ждут государственные дела. Как только окончите отделку жилья, немедленно высылайте отряды в зажитье[162], эта земля теперь должна содержать Ландскрону. С населением не церемоньтесь, дайте им сразу почувствовать железную руку королевства.

Всякий уважающий себя удельный князь имел дружину. Кто большую, кто поменьше — в зависимости от средств, которыми располагал. А средства зависели от величины удела, с которого собиралась ежегодная дань, и, конечно, от количества народа, проживавшего на этой земле.

Поэтому каждый зорко следил за соседями, дабы при случае урвать себе кусочек земли или веску, а то и город, но ни в коем случае не дать ограбить себя.

Фёдор Ростиславич болезненно переживал потерю Переяславля, хотя старался не показывать вида. Именно поэтому решил он вернуть себе Смоленск[165], где сидел когда-то до женитьбы. Не важно, что там княжил его родной племянник Александр Глебович, важно, что это его дедина — Фёдора Ростиславича, там он родился, там вырос. И он, вооружив дружину, отправился в Смоленск, послав с дороги племяннику грамоту: «Ступай из моего города».

Но, подойдя под стены Смоленска, получил дерзостный ответ от племянника-сопляка: «Милый дядя Фёдор Ростиславич, ты заблудился, твой город у тебя за спиной и называется Ярославлем».

   — Ах ты, щенок желторотый, — воскликнул в гневе князь Фёдор и повёл дружину на приступ.

Однако «щенок» ответил такой густой стрельбой из луков и копий, что вынудил ярославскую дружину откатиться назад, потеряв несколько человек убитыми и волоча за собой того более раненых. Досталось и самому князю: стрела пробила ему правое ухо, поднырнув под бармицу. Чуть бы левее — угодила бы в глаз.

Прижимая левой рукой к правому уху кусок ветоши, правой рукой Фёдор Ростиславич строчил «щенку» ещё более грозное послание: «Александр, поди вон, а то будет хуже». Однако тот и ухом не повёл.

   — Ну и молодёжь пошла, — ворчал князь Фёдор. — Никакого уважения к старшим.

Он ещё несколько раз слал дружину на приступ, но всякий раз она возвращалась несолоно хлебавши. Потеряв под Смоленском едва ли не треть дружины, Фёдор Ростиславич стал приискивать повод к отступлению. Даже подумывал объявить причиной своё пробитое ухо, хотя понимал, что это прозвучит несолидно и унизительно для его княжеской чести.

Но тут начались дожди, видимо, Всевышний решил помочь оконфузившемуся князю, явив ему уважительную причину к отступлению. Из-за раны ли или из-за конфузии, но воротился Фёдор Ростиславич в Ярославль совсем больным, лёг в своей опочивальне, никому не велев и на глаза являться. Но на третий день велел слуге, кормившему его, звать к себе епископа, а когда тот пришёл, молвил ему обречённо:

   — Всё, отец святой, укатали сивку крутые горки. Соборуй.

Как повелось на Руси, был пострижен перед смертью князь во святой ангельский иноческий образ под именем Феофана и отошёл в мир иной. Отпет и положен был в церкви Святого Спаса.

Но ничему не учат людей чужие оплошки.

Вот и князь московский Данила Александрович говорил о Фёдоре, что жаден он был, ненасытен.

К себе эту мерку князь Данила и в мыслях не прикладывал, хотя давно уже косился на Рязань, которую бесперечь Орда ощипывала.

«Почему Орде можно там промышлять, а мне, русскому князю, нельзя, — рассуждал Данила Александрович. — У меня пять сынов, о которых мне думать Бог велел».

Это оправдание — «Бог велел» — очень даже пристойным для похода на соседей считал Данила Александрович и явился с дружиной под Переяславль Рязанский. Разбил невеликое число защитников города и подступил к Рязани.

В лагерь к нему явился рязанский боярин Семён Семёнович.

   — Чем прогневили мы тебя, Данила Александрович?

   — Я не по вас пришёл, — извернулся московский князь. — Надысь с вашей земли явились некие злодеи, пожгли мне посад.

   — Но мы ни сном ни духом об этом.

   — А как здоровье Константина Романовича[166]?

   — Слава Богу, князь наш здрав.

   — Что ж он сам-то ко мне не пожаловал?

   — Так ведь ты, Данила Александрович, со злом пришёл.

   — Я со злом? С чего взял-то, Семён Семёнович?

   — Ну как? Переяславль-то наш на щит взял, людишек кого перебил, кого в полон.

   — Ну виноват, с кем не бывает. Уж больно досадили мне злодеи рязанские, я же сказал, посад выжгли. А князю Константину скажи, я зла не держу на него. Пусть приезжает без боязни, хлеб переломим, выпьем по чарке, може, и о полоне срядимся.

Уехал Семён Семёнович. На следующий день прибыл в лагерь рязанский князь Константин Романович с дюжиной своих гридей.

   — О-о, брат мой, — приветствовал его дружелюбно князь Данила, выйдя ему навстречу из шатра. — Как я рад, что ты принял моё приглашение.

И, обняв гостя дорогого, повёл его в шатёр, на входе обернулся, распорядился:

   — Угостите гридей брата моего, дабы не обижались на нас.

Князья вошли в шатёр, у гридей приняли коней, позвали к котлу откушать дичинки, выпить мёду хмельного. Так-то добросердечно, что ничего худого не заподозрили отроки. Пока князья беседуют, хлеб на мир переламывают, почему бы им не перекусить, не отпить по чарке?

Яд в мёду был столь крепок, что и ножи не понадобились. После этого, сняв с умерших оружие, уложили молодцов на земле плечом к плечу, как велено было.

Князья вошли в шатёр, где на ковре стояли корчаги с мёдом и сытой, чарки обливные и блюдо с дымящейся дичиной, только что вынутой из котла, два калача.

   — Прошу, — молвил радушно князь Данила. — Вкусим с одного стола, что Бог нам послал.

Сам Данила сел лицом к входу, оттого гостю невольно пришлось спиной туда сесть. Сели по-татарски, подогнув под себя ноги. Данила наполнил чарки мёдом, поднял свою.

   — За твоё здоровье, князь Константин.

   — Спасибо, Данила Александрович.

Выпили, разломили калач, стали закусывать.

   — Тебе уж, наверно, сказал твой боярин Семён, как я тут оказался?

   — Да, говорил.

   — Вот так всегда, — вздохнул Данила. — Кто-то злодействует, а кто-то за него кару несёт. Ты уж не держи сердца на меня, Константин. Но и меня пойми. Посад только отстроили, ещё щепки не просохли, и нате вам, поджёг. И зажигальщики — рязанцы.

   — Но я-то, Данила Александрович...

   — Знаю, знаю, что ни при чём. Разве я виню тебя? У нас на Руси издревле вину на невинного сваливают. Взять вон и отца твоего, Романа Ольговича. Перед Менгу-Темиром оклеветали[167], и князь смерть от татар принял, да какую.

   — Да, отец мученически умер, — вздохнул князь Константин и перекрестился. — И ворогу такой не пожелаешь.

   — А узнали, кто оклеветал его?

   — Нет.

   — Вот видишь. Я и говорю, у нас карают всегда невинного. Давай выпьем за его невинную душу.

Опять князь Данила сам наполнил чарки. Выпили «за невинную душу» отца Константинова.

В это время бесшумно отодвинулся полог на входе и показалось лицо милостника Данилова. Он выразительно кивнул князю и мигнул: всё, мол, готово. Князь Данила лишь головой слегка мотнул вбок: «Понял. Исчезни». Также бесшумно полог опустился, краснорожий милостник исчез.

Хмельной мёд на гостя подействовал: исчезла настороженность, пропала некоторая скованность в движениях. Он даже пожелал сам наполнить по третьей чарке, взяв корчагу, стал наливать. Наполняя свою, плеснул через край на ковёр. Улыбнулся:

   — A-а, где пьют, там и льют.

   — Верно, — подтвердил князь Данила, усмехнувшись, и пошутил вдруг: — Пить так пить, сказал котёнок, когда его несли топить.

Константин засмеялся шутке, взял свою чарку.

   — Ну, теперь за твоё здоровье, Данила Александрович. Хороший ты человек.

   — Спасибо, князь Константин, — отвечал вполне искренне Данила.

Они добили-таки всю корчагу. И Константин Романович было засобирался.

   — Однако, пожалуй, пора домой. Спасибо тебе, Данила Александрович, за угощение, за сердечный приём. — Он поднялся с ковра.

   — Не за что, Константин Романович, но тебе придётся с домом погодить, — встал князь Данила.

   — То есть как?

   — А просто. Я к тебе незваным явился, а ты ко мне званым поедешь, дорогим и почётным гостем станешь в Москве.

   — Погоди, погоди, — тряхнул Константин хмельной головой. — Так ты что? Меня приглашаешь? Или?..

   — Или, или, Константин.

   — Но у меня ж княжество. Дружина.

   — За княжеством мой наместник приглядит.

   — Ты что, серьёзно? — начал трезветь князь Константин.

   — Шучу, князь, шучу, — взял крепко Данила гостя под локоть и повёл к выходу. — Иди. Взгляни на своих гридей, сколь ревностны они в бережении князя своего.

Князь Данила подвёл Константина к лежащим на земле умерщвлённым воинам.

   — Взгляни. Экие красавцы, один к одному.

   — Боже мой! — воскликнул Константин Романович, схватившись за голову, из которой мгновенно вылетели остатки хмеля. — Что ты наделал? Что ты наделал, князь!

   — Сами виноваты, — сухо ответил Данила. — Не всё пьётся, что подаётся.

   — Но ты ж... вы ж убили моего крёстного сына.

   — Это который?

   — Вот, — указал Константин на молодого кудрявого воина.

   — Откуда ж нам было знать, что с тобой и крестник явился. За него прости великодушно, Константин Романович. Знали б, разве позволили б?

Рязанский князь стоял над своими поверженными телохранителями, покачиваясь. Не от хмеля, а от неожиданного горя, свалившегося на него. Потом взглянул в глаза Даниле:

   — За что ж ты их эдак-то?

   — Крови не хотелось, крика лишнего, — спокойно ответил Данила Александрович.

   — Ну, а со мной как? Может, начнёшь, как татары с отцом моим, вырвешь для начала язык мне?

   — Ну, что ты, князь Константин, разве я похож на злодея? Я ж тебе сказал, поедем в Москву, поживёшь у меня в чести и холе. В шахматишки перекинемся[168].

   — А город мой, княжество?

   — Я же сказал, мой наместник присмотрит. Ежели понадобится, и от Орды заслонит. В случае чего и я подмогу. А за крестника прости, — приложил Данила руку к сердцу. — Каб знал, разве б посмел?

И в глазах и в голосе такая искренность слышалась, что не хотя поверишь. Но князь Константин Романович уже не верил. «Старая лиса. Подлая, коварная лиса, — думал с горечью он. — Чем же ты от поганых-то отличаешься? Чем?»

А тот словно услышал мысли.

   — Я же, чай, не татарин какой. Христианин. Разве б я посмел крестника-то? Да не в жись. Оплошал, вишь.

Великий князь Андрей Александрович велел брату Даниле и племянникам собираться в Дмитрове. В разосланных всем грамотах так и написал: «...дабы свершить нам докончанье, кто чем владеет, тем и владеть всегда должен».

Встретив брата Данилу, после приветствий спросил как бы нечаянно:

   — Что ж Константина-то не привёз?

   — Какого Константина?

   — Не придуривайся. Рязанского, конечно.

   — A-а. А я думал... Ну он у меня в почётных гостях обретается.

   — А не в пленных разве?

   — Что ты? Мы с ним, считай, с одного блюда едим.

   — Только у его тарели края обгорели, — съязвил князь Андрей.

   — О чём ты говоришь, Андрей? Мы и на ловах стремя в стремя, вечерами в шахматишки режемся.

   — Ну и кто выигрывает? Ты, конечно?

   — Почему? Когда я, когда он. По-разному бывает.

   — А в Рязани кто сидит?

   — Наместник.

   — Чей? Твой?

   — Ну мой. Ну и что?

   — А то, если Тохта узнает о твоём самовольстве...

   — А какое ему дело?

   — Вот тогда узнаешь, какое ему дело. Рязань-то как раз на ордынском пути стоит.

«Ну и язва ж ты, братец, — думал Данила. — И я ему ещё когда-то против Дмитрия помогал. Вот уж истина: не вскормивши, не вспоивши, не наживёшь врага».

   — Ежели ты Тохте не скажешь, откуда он узнает?

   — Мало у него на Руси послухов.

«Ты главный у него послух, братец, ты. Поди, хвостом-то у его кибитки всю пыль повымел».

   — Ну, чего он там? — спросил Данилу сын Юрий.

   — Да спрашивал, что, мол, Константина не привёз.

   — А чего его везти? Не хватало ещё пленных за собой таскать.

   — Ты бы помолчал, — осадил князь Данила сына. — Он не пленный, он гость у меня.

   — Хых. Гость, — осклабился Юрий. — Моя бы воля, я б этого гостя...

   — Ладно. Молчи. Пока не твоя воля. И на съезде чтоб не высовывался. Держи язык за зубами. Слово вякнешь, выгоню из горницы.

Почти одновременно приехали в Дмитров Михаил Ярославич Тверской и Иван Дмитриевич Переяславский. Остановились на разных подворьях. Князья московский и тверской, увидев друг друга, искренне обрадовались встрече.

   — Здравствуй, Миша, — полуобнял соседа Данила. — Ну, какие новости у тебя?

   — Хорошие, Данила Александрович, у меня второй сын родился[169].

   — О-о, поздравляю. Догоняй, догоняй меня.

   — И первого сына, Дмитрия, буду постригать днями.

   — Уже?

   — А как же, три года отроку.

   — О, время летит. Кажись, вчера родился — и уж отрок. А вот мой старший, знакомься. Юрий. Есть кому меня в могилу спровадить, — пошутил князь.

Но шутка, видимо, не понравилась княжичу, нахмурился сердито и даже на кивок князя Михаила ничего не ответил.

   — Серьёзный у тебя парень, — заметил Михаил.

   — Да уж куда. Чего надулся, как мышь на крупу? — попенял Данила сыну. — Чай, с Тверью у нас союз крепкий. Верно, Миша?

   — Верно, Данила Александрович, нам делить нечего.

   — Делить-то нашлось бы что, но лучше не надо, — засмеялся московский князь.

Собрались князья в самой светлой горнице дома наместника. Расселись по лавкам. Великий князь сел под иконой. Перекрестившись и пробормотав быстро слова молитвы, он заговорил:

   — Ныне съезд наш, слава Богу, без татарского ока пройдёт и, надеюсь, без ссор, как тот, первый. Тогда у нас из-за Фёдора Ростиславича сыр-бор разгорелся. Ныне, Царствие ему Небесное, Фёдор успокоился и ссориться нам не с чего.

При сих словах зашевелился на лавке Иван Дмитриевич, возможно, что-то сказать хотел, но великий князь взглядом остудил его желание.

   — Хочу доложить вам, братья, что ныне зимой мне с новгородцами удалось разгромить свейскую крепость на Неве, недалеко от того места, где шестьдесят лет назад отец устроил им баню. Так что не посрамили и мы русского оружия.

   — Главное, без татар, — заметил князь Данила.

   — Да, без татар, — согласился князь Андрей. — Но и без вас, братцы. Основные траты были мои, новгородцев и ладожан. Пороки и тарасы новгородцы строили. Мне ныне надо в Орду ехать, а я потратился изрядно на свеев, поэтому придётся вам, братцы, весь выход собранный передать мне, я и вручу его Тохте.

   — А не потребует Тохта с нас ещё? — спросил князь Данила. — Вручишь-то ты, а не мы.

   — С какой стати? Я ведь вручу выход от всей Русской земли.

   — А куда везти его? — спросил Иван Дмитриевич.

   — Ко мне, в Городец. Оттуда я и потеку водой в Орду.

   — На воде, поди, тоже сбродники разбойничают? — спросил Михаил Ярославич.

   — На воде их тоже не меньше, чем на суше, — вздохнул князь Андрей. — В прошлый раз дважды нападали.

   — Не пограбили?

   — Одну лодью увели. Но мои молодцы догнали, лодью отбили, а их всех перетопили.

   — Много?

   — Да около сотни, пожалуй, будет.

   — И откуда они берутся? — пожал плечами Михаил. — Вроде не сеем их, а в лес или на рыбалку без дружины носа не высунешь. Сколь раз уж на данщиков нападали, а то в веску вместо данщиков явятся и оберут её до нитки. Мои придут, а люди божатся, мол, уже уплатили.

   — Хэх, — прищурился Иван Дмитриевич. — Збродни грабят — не диво, а вот когда князь...

   — Что ты имеешь в виду? — спросил Андрей Александрович.

   — А то, что князь Михаил в моём селе Добром весь выход взял.

   — Что ты мелешь, Иван? Я, что ли, на твоё село наехал?

   — Ну, не ты, так твои данщики.

   — Ошиблись ребята, с кем не бывает. При твоём отце переяславцы в мой удел залезали не раз.

   — Вот и спрашивал бы с отца.

   — Он великим князем был, попробуй спроси.

   — Ну, хватит, хватит спорить, — вмешался Андрей Александрович.

   — Я не спорю, — сказал князь Иван. — Пусть воротит мне взятое в Добром.

   — Воротишь? — спросил великий князь Михаила.

   — А зачем? Я по Волге к тебе в Городец со своим выходом отправлю, ты и зачтёшь ему.

   — А и верно, Иван. Что туда-сюда таскать рухлядь[170]! Привезут в Городец, укажут то, что в Добром взяли, я и запишу на тебя.

   — Там не только рухлядь, они мёду десяток кодовб[171] увезли.

   — Ну, и с мёдом так же решим.

И хотя спор вроде был разрешён, всё равно князь Иван недоволен остался. Он ехал в Дмитров с мыслью опозорить тверского князя перед братией (уподобился збродням!) и удачно подцепил его, подловив на разговоре о разбойниках, ан никакого сраму для Михаила не получилось.

Неприязнь Ивана к Михаилу имела столь потаённую причину, что не то что вслух, а даже сам себе князь Иван не мог назвать её. А причиной являлась обычная зависть. Их жёны были родные сёстры. Жена Михаила Ярославича родила уже двух парней, а жена Ивана Дмитриевича оказалась пустопорожней. Каково терпеть такую несправедливость? Да ещё, приехав на съезд, князь Михаил во всеуслышание похвастался: «Дмитрия постригаю, Александра окрестил». Для князя Ивана это было солью на рану, посторонним вроде невидимую, но для него чрезвычайно болезненную.

Из всей родни только Данила Александрович понимал Ивана и всегда как мог утешал его:

   — Вы ещё молоды, Ваня, будут у вас дети. Вот увидишь. Вспомни нашу пращурку, княгиню Ольгу, она Святослава родила, когда ей далеко за сорок было. Долго тужилась, зато вишь, каким орлом разродилась. Так и твоя Дмитриевна таким богатырём стрелит, что ай да ну, дай срок.

И второй съезд князей два дня занял. По межевым грамотам определились с границами уделов и почти не спорили. Написали подробный, обстоятельный ряд-докончанье, в котором все обязались блюсти границы, на чужое на зариться. На нарушителя «Докончанья» подниматься всем вместе. Но, пожалуй, главное, что внесли по предложению Данилы Александровича, — это «решать всё самим, не зовя татар».

   — Слишком дорого их судейство нам обходится, — сказал Данила Александрович.

И с этим все согласились, даже Андрей Александрович не возразил.

После «Докончанья», как и положено, три дня пировали, на день более, чем собирались. И на пиру клялись в вечной дружбе, а подвыпив, так обнимались и клялись друг перед дружкой, прося прощения за грехи прошлые, не предполагая грядущих.

Но князья Михаил и Иван, даже опьянев, сторонились друг друга, ни разу чарками не стукнулись. А ведь не чужими были — свояки.

Когда разъезжались, Данила Александрович велел сыну Юрию ехать с Иваном в Переяславль:

   — Что-то печален он. С тобой всё веселей ему будет.

Князь Иван действительно обрадовался, что поедет с ним двоюродный брат, пообещал ему в Переяславле добрую рыбалку и удачные ловы.

Дорогой нет-нет да и вспоминал о своём обидчике Михаиле Ярославиче:

   — Ты с ним, Юрий, держи ухо востро. Это тихий-тихий, да в тихом-то болоте, сам знаешь, черти и водятся.

   — Отец с ним в дружбе.

   — А князь Данила с кем в ссоре-то? У него сердце золотое. Вон князя рязанского попленил и вместо поруба во дворец его устроил.

   — Да, я уж пенял ему.

   — Не надо, Юрий, не надо. Он же отец, а слово отца должно быть законом для нас. Я, только осиротев, понял это. Так что цени отца-то, цени, вельми мудр Данила Александрович, не чета другим иншим.

Он не сказал, кто эти «иншие», но не трудно было догадаться: речь о тех, кто сироту обижает.

Князь Иван, как обещал брату Юрию, так и сделал. На озере Плещееве, закинув сети, вытянули столько рыбы, что едва в две лодьи вывезли. Невод тянули вместе с рыбаками, вымокли, продрогли изрядно на ранневесеннем ветерке. Грелись на берегу у костра, на котором варилась уха на всю ватагу. Хлебали вместе со всеми горячую, жирную, наваристую.

У костра да от горячей ухи вроде согрелись хорошо. Однако ночью уже дома стало худо князю Ивану, поднялся жар. Позвали лечца, дряхлого, словно заросшего мхом, Савелия. Он велел готовить медовый взвар, топить нутряное сало, которым стал натирать князю грудь и спину. Иван Дмитриевич был в забытьи и всё бормотал: «Проткните мне грудь, проткните мне грудь».

С лечца уж лил пот от старания, а князю всё не легчало. Когда рассвело и больной пришёл в себя, Савелий стал поить его медовым взваром, но тут князя стал бить такой кашель, что он изнемогал от него и не мог остановиться. Встревоженной княгине, появившейся в опочивальне мужа, лечец сказал:

   — Застуда, матушка княгиня.

   — Ты сможешь вылечить-то?

   — Ежели Бог попустит, вылечу, матушка княгиня, обязательно вылечу.

Лечец натащил трав, варил из них какие-то снадобья с молитвой, с заговором. Но ничего не помогало. Князю не становилось лучше.

Кашель забивал его, не оставляя ни днём ни ночью. За несколько дней болезни Иван Дмитриевич так изменился, что его не узнать было: глаза ввалились, скулы обострились, губы потрескались и стали почти чёрными.

В один из дней, когда кашель на какое-то время стих, князь велел призвать к нему епископа, Юрия, нескольких бояр и писчика с чернилами и пергаментом. Собравшимся у своего ложа он заявил тихо, но твёрдо:

   — Мне уж не встать, видно, я это чувствую и хочу поэтому сказать последнюю волю свою, а вас всех при этом призвать в послухи.

Князь умолк, прикрыл глаза, видимо утомившись уже от сказанного. Дышал он тяжело, с хрипом.

   — Сказывай, сын мой, — молвил епископ.

Князь Иван открыл глаза, скосил их на писчика.

   — Садись. Пиши.

Тот присел к столику, поставил чернильницу, развернул пергамент, умакул перо в чернила. Замер с писалом в руке.

   — «Я, князь Иван Дмитриевич, будучи в здравом уме и памяти, — начал диктовать больной, — отказываю свой Переяславский удел дяде моему князю Даниле Александровичу с условием оставить за супругой моей, Анастасией Дмитриевной, её деревни до скончания живота ея. И пусть последняя воля моя будет крепка и никем не нарушима до веку, о чём свидетельствуют и руку прилагают мои послухи...»

Далее Иван Дмитриевич велел вписать в духовную грамоту всех присутствующих, каждому из них поставить подпись и поцеловать крест на соблюдение его предсмертной воли.

Иван Дмитриевич знал, что, не составь он эту духовную грамоту, его удел отойдёт великому князю Андрею Александровичу как старшему в роду. А он не хотел этого, так как ненавидел князя Андрея и понимал, что только Данила Александрович исполнит его волю: не обидит оставшуюся вдовой молодую жену.

Когда все удалились и остался с ним только Юрий Данилович, Иван спросил его:

   — Ну, ты доволен, брат?

   — Да, — ответил тот. — Но Андрей, воротясь из Орды, взовьётся.

   — Знаю. Пусть его. Скажи отцу, чтоб наместником здесь тебя посадил, ты боярам моим и челяди поглянулся.

   — Хорошо, Иван Дмитриевич.

   — Положи меня рядом с отцом.

Князь Иван прикрыл глаза, прошептал:

   — Скорей бы уж... отмучиться...

Однако мучиться князю Ивану пришлось ещё две недели, до середины мая. Отпевали его в соборе Святого Спаса и там же положили рядом с отцом.

Со смертью бездетного князя Ивана и по его завещанию удел московского князя Данилы Александровича увеличился сразу вдвое. Москва, куда обычно отправляли самого младшего из семьи, вдруг начала равняться с великокняжеским столом Владимирским.

Такого возвышения Москвы великий князь Андрей Александрович не смог перенести. Явившись из Орды и узнав о случившемся, он возмутился:

   — Как это мимо великого князя распорядились нашим родовым уделом? Переяславль по всем законам должен быть моим, только моим.

И он немедленно отправился в Переяславль. По-хозяйски въехав на княж двор, который с детства считал своим, он стремительно вошёл во дворец и, увидев перед собой молодого Юрия Даниловича, спросил:

   — Ты что тут делаешь?

   — Меня отец прислал сюда наместником.

   — Х-ха-ха. Какое он имел право присваивать Переяславль?

   — Согласно последней воле Ивана Дмитриевича Переяславль стал московским уделом.

   — Какая ещё воля? Чего ты городишь?

   — Есть крепостная грамота.

   — Где она? Покажи мне её!

   — Она у отца, Андрей Александрович.

   — Почему не у тебя?

   — Потому что грамота составлена на его имя.

   — Ванька перед смертью совсем выжил из ума! — возмутился князь Андрей. — Разве ему не было известно, что Переяславль всегда был у старшего? Мне, только мне он должен был передать мою дедину. Это мой удел. Ты понимаешь?

   — Понимаю, Андрей Александрович, — согласился Юрий. — Но воля покойного... Её же нельзя переступать.

   — Я хочу видеть эту крепостную грамоту.

   — Но она в Москве.

   — Езжай в Москву. Пусть отец твой приезжает сюда, и мы разберёмся. И пусть везёт эту грамоту. Пока не увижу своими глазами, я Переяславль не уступлю. Езжай и скажи Даниле, что я выгнал тебя.

   — Но, Андрей Александрович, ты же тоже подписывал в Дмитрове ряд-докончанье. Там же все клялись не покушаться на чужое.

   — Мне Переяславль не чужой. Я тут родился и вырос. Это ты чужой здесь, твоя отчина Москва. Отправляйся.

Молодой конюх Романец, седлавший коня для Юрия, негромко молвил ему, подавая повод:

   — Юрий Данилович, вся челядь переяславская за тебя стоит и бояре тоже. Гнал бы ты его со двора.

   — Он, Романец, великий князь в Русской земле, и мы все в его воле.

   — Да знаю я, но надоел он нам как горькая редька. Знаешь, как его в народе дразнят?

   — Как?

   — Хвост Татарский. Так радовались, что к князю Даниле перешли, а тут его нелёгкая принесла.

   — Ничего. Всё уладится. Привезём ему заветную грамоту. Он согласится, куда денется.

Через неделю приехал в Переяславль из Москвы князь Данила Александрович.

   — Ну, где твоя грамота? — встретил его вместо приветствия вопросом великий князь.

   — Со мной.

   — Кажи.

   — Покажу, но не ранее чем мы соберём всех послухов, при ком писалась она.

И во дворец были призваны все свидетели — епископ, бояре и даже писчик, писавший грамоту.

И чем более их являлось в горницу князя, тем более мрачнел Андрей Александрович. Наконец процедил сквозь зубы:

   — Да у вас, вижу, здесь заговор.

   — Окстись, брат, о чём ты говоришь? — сказал князь Данила и, развернув, протянул ему грамоту. — Вот читай, при всех послухах читай завещание Ивана Дмитриевича.

   — Почему я должен читать? Что у вас, все неграмотные?

Данила Александрович пожал плечами, вздохнул, обернувшись к свидетелям, спросил:

   — Кто прочтёт?

   — Давай я, князь, — вызвался писчик.

Однако это не понравилось Андрею Александровичу.

   — Пусть прочтёт святый отче, — сказал он.

Данила подал грамоту епископу. Седой иерей принял грамоту и, отстранив её далеко от глаз, прочёл нараспев, как привык читать молитву. Потом не спеша свернул её и подал князю Даниле.

Великий князь, насупив брови, что-то ковырял ногтем в столе и долго молчал, наконец поднял глаза на присутствующих:

   — И вы всё подписали?

   — Да, — невольно хором отвечали свидетели.

   — Ступайте, — махнул рукой Андрей Александрович.

Но когда все ушли, он сказал князю Даниле:

   — И всё-таки это не по закону.

   — Ты опять за своё, Андрей.

   — Как ты не понимаешь, Данька, — вдруг почти со слезой начал Андрей, — я здесь родился. Здесь. Вот на этом самом месте. Вырос. И вдруг является сюда хозяином москвич какой-то. А? Это справедливо?

   — Но я же тоже родился здесь.

   — А посадил сюда Юрку-сопляка.

   — Юрий здесь наместником, пока привыкнет к управлению. Ты же тоже не сидишь сразу и в Городце, и в Нижнем, и в Новгороде, хотя владеешь всеми ими. Тебе этого мало? Так?

   — A-а, ни черта ты не понимаешь, Данила.

   — Я всё понимаю, Андрей. И считаю, Иван, Царство ему Небесное, правильно рассудил, что Переяславль Москве отказал.

   — Кстати, о Новгороде. Им владеть — всё равно что налима голыми руками держать. Того гляди, высклизнет. Сам знаешь. Даже отца выгоняли, хотя он выручал их не раз. Это я к тому, что говоришь, я владею Новгородом.

   — Но Городец и Нижний твои же. А Владимир чей? Тоже твой. Почему тебя бесит, что к моей Москве Переяславль присо вокупился?

   — Ты так ничего и не понял, — махнул рукой великий князь.

   — Я всё понял, Андрей. Всё. Ты хотел бы усилиться того более. А для чего?

И едва удержался, чтоб не спросить: «Татарам больше выход собирать?»

   — А ты для чего на Рязань руку протянул? — спросил, в свою очередь, Андрей Александрович. — Вторым Юрием Долгоруким хочешь стать?

   — Ну, с Рязанью я хочу союз заключить, — отвечал, несколько смутясь, Данила. В мыслях-то потаённых он хотел бы и Рязань к Москве притянуть, как и Переяславль. Да не получилось по задумке-то: у Рязани хозяин был — Константин Романович. Хоть он вроде в плену в Москве, а всё ж Рязань-то его. Вот если б удалось его уговорить написать такую же грамоту, какую Иван написал, тогда б никто не смог попрекнуть князя Данилу ни в чём. Но упирается князь Константин, боится: «Напишу, а меня тут же и проводят на тот свет».

А Андрей, почувствовав заминку в ответе брата, продолжал напирать:

   — Что-то долго ты с Константином-то рядишься. В поруб-то ещё не запер?

   — Да ты что? Али я злодей какой?

   — Злодей не злодей, а бояр-то его проредил. Скольким головы срубил? Не считал? Вот то-то. А меня судить берёшься.

   — Нас суд Божий будет судить, Андрей. Вот к нему нам бы готовиться надо. Я вот к возрасту отца подошёл, когда его Бог призвал, а ты и старее его уж. Пора нам, брат, на небо поглядывать. Пора. Из гроба-то уж не посмотришь.

   — Пока мы на земле, — заговорил мрачно Андрей, — на нас и земной судья найдётся.

С тем и разъехались братья. Андрей в свой Городец, Данила — в Москву, оставив опять Юрия в Переяславле наместником. И хотя Андрей Александрович и не признавал вслух своего поражения в споре за Переяславль, князь Данила считал, что убедил его. Просто самолюбие не позволяло великому князю сказать вслух: «Да, вы правы, владея по духовной».

Однако вскоре князю Даниле донесли из Владимира, что Андрей вновь отправился в Орду, как сказал боярам своим: «Искать правду».

— Тьфу! — сплюнул смачно князь Данила. — Видно, правы людишки-то, обозвав его Татарским Хвостом. Сто раз правы. Нашёл себе земного судью — Тохту.

Смерть свою звать — грех великий. Надо жить, не поминая её. Начнёшь поминать хотя бы и шутейно, она тут как тут и явится.

Данила Александрович возвращался с заутрени из церкви Святого Михаила Архангела, когда вдруг почувствовал себя плохо. Перед глазами жёлтые бабочки замельтешили, ноги подкосились, и всё пропало. Очнулся на ложе, в опочивальне своей, рядом были бояре встревоженные.

   — Что со мной было-то? — спросил сразу осевшим голосом, который и сам не узнавал.

   — Ты упал вдруг, князь, едва подхватить успели.

Князь до того ослаб, что и пальцем шевельнуть не мог.

Лишь мысль в голове ворочалась: «Видно, отец к себе зовёт. Что-то рановато, батюшка, ещё и года не дотянул до твоего-то возраста».

Пролежав три дня, попив какого-то взвару, приготовленного лечцом, решил встать Данила Александрович. Однако едва поднялся, вновь голова закружилась, в очах потемнело. Опустился на ложе, отдышавшись, подумал: «Всё. Карачун пришёл».

Велел позвать сыновей всех. Явились Иван, Александр, Борис и Афанасий. Старшего Юрия не было, сидел в Переяславле.

Здесь самому старшему — Ивану — пятнадцать лет, остальные совсем ещё порщки, им бы ещё бавиться. У младшего Афанасия шишка на лбу.

   — С чего это у тебя? — тихо спросил отец.

   — Борька-гад хлудом ударил.

   — Что я, нарочи? Да? — начал оправдываться Борис. — Он сам подлез. Я хлудом машу, а он — нате вам. Вот и получил.

   — А ты не видел, что я иду? Да?

   — У меня глаз на затылке нет.

Увидев, как изморщился отец от этих препирательств младших, Иван цыкнул на них:

   — Да замолчите вы!

Стихли младшие княжичи. Данила Александрович окинул всех долгим нежным взглядом, заговорил негромко:

   — Видно, помру я скоро, дети. И заклинаю вас, не ссорьтесь между собой, не тешьте дьявола. Живите дружно, помогайте друг дружке. Если станете ссориться, стопчут вас недруги. Из-за чего, думаете, поганые на нашу землю сели? Из-за ссор меж князьями. Каждый лишь о себе думал. Вот Орда и перебила их по одному. А мы расхлёбываем. Слушайтесь старшего брата Юрия. Когда меня Бог призовёт, я там за вас молиться стану. Ты, Ваня, сядь тогда в Переяславле, а Юрий пусть будет в моё место в Москве. Подрастёт Александр, добудьте и ему стол поближе где.

   — А какой, батюшка? Не Тверь ли?

   — С Михаилом Тверским не ссорьтесь, я с ним в мире всегда жил. Можно на Можайск сходить али на Коломну. А можно и в Костроме стол поискать. Главное, не ссорьтесь, не огорчайте мою душу.

   — А тебе видно нас будет? Да? — спросил Афанасий.

   — Конечно, сынок.

   — Ну, тогда ты чуть что — цыкни, если старшие меня обижать станут.

   — Не смогу я, Афоня, цыкнуть-то, не смогу, милый.

   — Почему?

   — Душа безгласна, сынок. Она лишь огорчаться будет и скорбеть об вас.

Однако, как ни спешил Юрий Данилович в поход, показать себя на ратном поле, выступить так скоро не удалось. Надо было дружину собрать, вооружить, да и деньжата для похода требовались немалые.

По молодости не учёл всего князь Юрий. Думал, сядет на коня, выхватит меч, крикнет: «За мной!» — и поскачет на Можайск.

Ан нет. Готовиться надо. Одно смекнул Юрий очень даже правильно: никому не говорил, куда идти собирается, даже самому воеводе туману подпускал, мол, против возможных врагов всегда быть готовым надо. Учёл урок деда своего — Александра Невского, который, собираясь на свеев, сделал всё возможное, чтоб враг ничего не узнал о его приготовлениях и выступлении.

Так всё лето и прособирался московский князь. Заслыша стук московских наковален, насторожилась Тверь: на кого ж удалой князь сбирается? Не на татар же. А на кого?

Михаил Ярославич тихонько слал в Москву подсылов, разнюхать планы Юрия Даниловича. Те, возвращась, ничего путного сказать не могли, более гадали на бобах:

   — Може, на Ростов пойдёт, а може, и на нас.

   — Да никуда он не пойдёт.

   — Как никуда? А зачем гору копий наклепал?

   — Ну как зачем? На то князь, чтоб о защите бдеть.

   — Ох, не к добру эти бденья. Не к добру. И данщиков ещё летом по весям разогнал. Почему?

Вот это и настораживало Михаила Ярославича, за данью-то обычно осенью выезжали. Издревле так повелось. А тут с лета начал.

   — Ясно, к рати готовится Юрий, — говорил князь Александру Марковичу. — Но вот на кого?

   — Возможно, и на нас, — вздыхал пестун.

   — С Данилой-то у нас тишь да гладь была, а с этим мальчишкой хлебнём, чует моё сердце. Он, ещё будучи отроком, зубы показывал. Помнишь?

   — Да помню я.

   — И на съезде глазами посверкивал, когда я говорить начинал. Хоть и молчал, права голоса не имея, но зла не скрывал. Всё на роже написано было.

На всякий случай укреплялась Тверь. Младшая дружина так и жила в гриднице, бдела на вежах[173] и при воротах. Далеко в сторону Москвы были продвинуты дозоры, дабы заранее предупредить князя, если появится московский полк.

Лишь к осени была готова московская дружина к рати. Но Юрий Данилович не спешил выступать, решил переждать осеннюю слякоть, а уж по снегу и двинуться на санях.

Но дожди кончились, начались морозы, а снега всё не было, земля замёрзла, окаменела. Иногда чуть-чуть сеяло с неба крупкой, но настоящего белого одеяния земля так и не дождалась. Крупка под солнцем быстро таяла, земля обсыхала и в звёздную ясную ночь опять каменела.

   — Видно, снега мы ныне не дождёмся, — вздыхал Юрий Данилович. — Зря сани готовили.

   — Да, — качал головой воевода Фёдор Александрович. — Озимь ныне вымерзнет. В грядущее лето без хлеба опять будем.

Полк, вооружённый для рати, проедался без пользы. Не дождавшись снега, князь Юрий велел выступать на зимнего Николу[174], поставив обоз на телеги. Поскольку двинулся полк на заход, было сказано: «Идём под Смоленск». И тут хитрил Юрий Данилович, зная, что весть эта обязательно долетит на сорочьем хвосте до Можайска, успокоит тамошнего князя, усыпит.

Воевода покряхтывал:

   — Однако у Смоленска стены крепкие[175], там многие князья обожглись, взять того же Ростиславича.

   — Ничего, ничего, — успокаивал князь, — мы не обожжёмся, Фёдор Александрович.

Спрашивал своего милостника:

   — Верно, Романец?

   — Верно, князь, — склабился гридин. — От Смоленска только пух и перья полетят.

   — Ну вот, а мы из этого пуха подушек наделаем, — шутил Юрий Данилович, подмигивая Романцу.

Тот от княжеского внимания на седьмом небе обретался, хохотал, откидываясь на заднюю луку:

   — Ну, ты скажешь, Юрий Данилович. Ха-ха-ха-ха.

Однако, когда полк поравнялся с Можайском, от Смоленской дороги до него было не более трёх поприщ, князь приказал остановиться и собрал к себе сотских.

   — Итак, други, мы у цели.

   — Как? Уже? — запереглядывались начальники.

   — Да. Сейчас изгоном берём на щит Можайск. Там нас не ждут, тем лучше.

   — А Смоленск?

   — Смоленск оставим до другого раза. Мирных не трогать, город не жечь. Увижу зажигальника, убью на месте.

   — Что уж так строго-то, князь, — усомнился один из сотских. — Раз на щит, значит, и на поток.

   — Потому что город будет к московскому уделу присовокуплён, а какой дурак свой двор поджигает?

И Можайск был захвачен столь стремительно и врасплох, что приворотная стража не успела даже сполох ударить. А увидев такую тьму вооружённых воинов, да ещё ж и русских, не захотела драться, вполне оправдав себя:

   — Чай, не поганые. Свои.

Но «свои» вели себя нисколько не лучше поганых. Где-то, ухватив девку, потащили в сарай сильничать, у кого-то во дворе стали колоть борова, визжавшего на весь город. Кого-то стегали у конюшни плетьми за то, что утаил выпеченный свежий хлеб. А попробуй утаить свежий-то, когда он за поприще чуется голодным воинским носом. И хлеб отберут, и спину в благодарность разрисуют.

Самого князя Святослава Глебовича[176] захватили прямо в опочивальне. Гремя промерзшими сапогами, ввалился туда в сопровождении воеводы и нескольких гридей сам Юрий Данилович. Спросил с издёвкой:

   — Что, брат, не дали выспаться?

   — Кто такие? Какого чёрта вам надо? — вскричал Святослав, натягивая кафтан.

   — Если ты чёрт, то тебя.

Юрий Данилович только локтем Романца толкнул, тот смекнул, что от него требуется, отчеканил торжественно:

   — Князь! Пред тобой Юрий Данилович, князь московский и переяславский.

   — A-а, уже взорлил, молодец. Скоро ты на крыло встал, — молвил с плохо скрытой усмешкой Святослав.

   — Будешь злоречить, в колодки забью, — бледнея, процедил Юрий.

Святослав Глебович внимательно посмотрел в глаза победителю, подумал: «А ведь забьёт, очи-то волчьи». И промолчал.

Из житницы княжеской выгребли всё зерно, Юрий не забыл предупреждение воеводы о грядущем неурожае, поэтому и забрал всё за себя. Задерживаться долго в Можайске не стал, дабы не возбуждать население против Москвы. А чтобы запомнили его жители как справедливого князя, не чуждого права, велел перед отъездом повесить на Торге одного насильника, во всеуслышание объявив его вины. И отправился назад в Москву, назначив Можайску своего наместника.

И удивительно, можайцам запомнилась именно эта казнь московского насильника. Рассуждали меж собой:

   — А князь-то справедлив, ничего не скажешь.

   — Говорят, он и зажигать город запретил, смерть зажигальнику обещая.

   — Хороший князь. Правильный.

И почему-то почти никто не вспомнил Святослава Глебовича, которого как пленного повёз за собой в Москву Юрий Данилович.

Унижать достоинство пленного князя Юрий не стал, более того, он ехал верхом на коне рядом с победителем. В пути Святослав поинтересовался:

   — Ну и что ж ты собираешься со мной делать, князь?

   — Суп из тебя сварю, — усмехнулся князь Юрий.

Романеи, ехавший сзади, захихикал. Святослав Глебович оглянулся на молостника, прищурился с презрением. Тот умолк.

Но, видно, князь Юрий не забыл вопроса пленника, где-то часа через два стал отвечать:

   — Надо тебе, Святослав Глебович, приискать другой стол.

   — Да ты уж приискал мне, — похлопал по луке седла Святослав.

Юрий взглянул вопросительно.

   — Вот кощеево седло[177], — пояснил Святослав.

   — A-а, ерунда, — отмахнулся Юрий, на этот раз спустив ехидство пленнику. — Я тебе всерьёз, а ты зубоскалишь. Где-то на полудне у тебя, кажись, есть родственники?

   — Есть.

   — Где?

   — В Брянске князь Василий[178].

   — Кем он тебе доводится?

   — Племянник.

   — У-у, нехорошо. Племянник с уделом, а дядя без угла. Нехорошо. Посадим тебя в Брянске, Святослав Глебович. Пойдёшь?

   — А Можайск?

   — Про Можайск забудь, если сам себе добра хочешь. Я спрашиваю, в Брянск пойдёшь?

   — А Василий?

   — Василия выгоним. Я тебе помогу. А про Можайск больше чтоб не заикался. Это теперь московский удел.

Святослав Глебович вздохнул, но во вздохе этом слышалось согласие, хотя и вынужденное, но согласие. В кощеевом-то седле не шибко поартачишься, согласишься на то, что обещают, да ещё спасибо скажешь.

На этот раз не суждено было великому князю Андрею Александровичу добраться живым до своего удела — Городца. Помер в пути из Орды, пережив младшего брата Данилу всего на год с небольшим...

Привезли его в гробу заколоченном бояре Акинф и Давыд — зять последнего. И когда гриди внесли гроб в собор Михаила Архангела и открыли крышку для отпевания, увидели уже почерневшее лицо покойного, и тяжёлый дух, исходивший от трупа, распространился по храму. Была серёдка лета 1304 года, где ж было сохраниться телу?

В этом соборе был отпет князь Андрей и тут же положен в каменном гробу. Успокоился навсегда беспокойный князь, принёсший немало горя отчине. Но смерть его ничего хорошего не сулила Русской земле.

Сразу после тризны по умершему собрался отъезжать к другому князю Акинф, молвив на семейном совете:

   — Боярин без князя что пёс без двора. Ты едешь со мной, Давыд?

   — А куда?

   — К князю московскому Юрию Даниловичу.

   — Эх, кабы был жив Данила Александрович, — вздохнул зять. — А этот...

   — Что этот?

   — Зловреден несколько.

   — А Андрей так добр был?

   — Андрей тоже не мёд, но всё же привыкли как-то.

   — И к тому привыкнем.

   — А може, в Тверь лучше? — подал голос Фёдор.

   — А ты сиди, — осадил Акинф сына. — Куда отец, туда и вам с Ванькой надлежит. Сказано — в Москву, едем все в Москву. Вон и сестра с зятем с нами.

Обоз боярина Акинфа более тридцати подвод насчитывал. С семьёй его ехали и челядь, конюхи, повара, кузнецы, рабы и даже несколько псов-цепняков бежали у колёс. Всех дворовых вооружил Акинф бережения ради в неблизком и опасном пути. Только рабам не доверился боярин, а чтоб не сбежали в дороге, забил их в колодки и как псов привязал к телегам, наказав для устрашения:

   — Кто вздумает бежать, на месте убью.

А куда бежать рабу? В лес на голодную смерть, зверю на закусь. Везли с собой весь скарб, посуду, котлы, крупу, муку и даже несколько кодовб с мёдом. Была и казна у боярина — невеликая, но и немалая по его чину, где-то около двухсот гривен. Казну в кожаной калите, туго завязанной, сунул боярин в самое надёжное место — под зад жене своей, наказав строго:

   — Сиди и не вздумай вставать.

   — А как же? Ежели мне...

   — Ежели припрёт дюже, я подменю.

Так и ехали, угреваясь на казне по очереди, но ни на мгновение не оставляя без присмотра и щупанья ягодицами: на месте ли? Слава Богу, доехали благополучно.

Князь Юрий Данилович с братьями встретил приезд Акинфа с нескрываемым удовлетворением, тем более что за ним потянулись из Городца и другие.

   — Прими, надёжа князь, под свою высокую руку.

   — Сколько народа у тебя? — спросил Юрий Данилович.

   — Со слугами и рабами сотни полторы будет.

   — Сколько копейщиков можешь выставить?

   — Полёта наберу, ежели что.

   — А вершних? С конями?

   — Ох, князь, сам знаешь, год-то какой был.

   — Знаю. Ты говори, сколько потянуть можешь?

   — Ну, десять от силы, Юрий Данилович, ей-богу, разорил нас неурожай-то.

   — Ладно. Селись пока на посадке за Яузой. Не забывай ко двору являться. Думать.

За Акинфом подъезжали и другие бояре Андреевы, но те поскуднее были, более тридцати копий не могли князю обещать.

И когда являлись ко двору княжескому, Акинф, как наиболее важный, садился ближе всех к стольцу князя, и никто не мог оспаривать его преимущества: калита-то у Акинфа была поувесистее.

Но тут из Киева прибыл богатейший боярин Родион Несторович с сыном и со всем своим двором, насчитывавшим тысячу семьсот человек. И сразу затмил всех московских и городецких бояр. Согласно богатству его и знатности ему была и честь воздана Даниловичами. Что, конечно, явилось оскорблением для других.

   — Что ж это такое? Явился какой-то чужак с ветра, а ныне с князем едва не с одного блюда ест, с одного кубка пьёт.

   — Да ещё на всех свысока смотрит!

Некоторые бояре готовы были гнать из Москвы киевлянина, если б их воля была. Но воля княжья, а он рад, что к нему люди бегут, что, ведомо, усиливает Москву.

С боярами прибывали мастера разные и по камню, по дереву, по металлу, а главное — воины для грядущих походов, планы которых роились в головах молодых наследников Данилы Александровича.

Приезжавшим отводили участки вокруг крепости, они сами отстраивались, разводили огороды, сады, скот. Торговали. Москва разбухала деревнями. И, как правило, во главе каждой боярин был, а то и несколько вятших, там и суд творили, и дань собирали.

Появление Родиона Несторовича больше всего ударило по самолюбию Акинфа Ботринича, привыкшего быть первым при князьях. Он, умевший дать дельный совет князю, с успехом вести переговоры от его имени, а когда надо, опоясаться мечом и повести дружину в бой, вдруг почувствовал здесь, в Москве, как бы ненужность свою, невостребованность.

Князь если спрашивал совета, то у Родиона, если хвалил кого, то обязательно киевлянина, и уж совсем было несправедливо, когда на пиру он пил здоровье «дорогого Родиона Несторовича», забывая о других боярах, не менее знатных и заслуженных.

Сердце Акинфа Ботринича наконец не выдержало. Воротившись однажды от князя в свой полотняный лагерь за Яузой, он сказал зятю:

   — Всё, Давыд. Надо уезжать.

   — Куда?

   — В Тверь. Здесь нас не ценят. Вели запрягать коней, сворачивать шатры.

Тут же конюшие побежали в поле ловить спутанных коней и запрягать их в телеги. К ночи уложились и сразу же, под покровом темноты, выехали. Не стали дожидаться утра, когда могли бы возникнуть неприятности с Даниловичами.

Когда на следующий день Юрию Даниловичу сообщили об отъезде Акинфа со всем двором, он удивился:

   — Куда ж его понесло?

   — Судя по следам, в Тверь.

   — Ну что ж, вольному воля, — сказал князь.

И хотя весть была неприятной, князь Юрий не подал вида. Борис Данилович предложил:

   — Может, послать погоню?

   — А зачем?

   — Ну как? Воротить чтоб.

   — Силой мил не будешь. Пусть его едет.

И Акинф прибыл в Тверь к Михаилу Ярославичу, где был встречен с большой теплотой и вниманием. Особенно ему поглянулось, что князь предложил место на выбор.

   — Ну, где больше нравится, Акинф? — сказал он. — Затьмацкий конец, Заволжский посад или Затверецкий? А может, Загородский? Вот. Выбирай.

У Акинфа глаза разбежались. Конечно, для него лучше в крепости, поближе к князю. Но князь Михаил почему-то не сказал об этом. И боярин, чувствуя полное к себе расположение, спросил осторожно:

   — А в крепости нельзя?

   — Почему? Очень даже можно, — сказал Михаил. — Я думал, тебе воля-ширь нужна. Найдём место и в крепости. Вот тут, у Владимирских ворот, есть свободное местечко. Правда, тесноватое, но...

   — Ничего, ничего, — обрадовался Акинф. — Лишь бы терем и поварня вошли.

   — Тогда стройся здесь. Древодельцы нужны?

   — Нет. У меня свои есть.

   — Ничего. Я пришлю ещё. Быстрее сгоношат жильё. А конюшню, кузню вынеси в Загородский посад, будет почти что рядом.

Слушая князя Михаила, оттаивал душой Акинф: «Вот это настоящий князь, не то что московский сопляк. Этот знает цену боярам. За этого не жаль и живота положить».

И очень уж хотелось Акинфу хоть чем-то угодить своему новому господину, сделать что-то приятное для него. Но получилось так, что начал с неприятной новости:

   — Михаил Ярославич, я думаю ты знать должен...

   — О чём, Акинф?

   — Юрий Данилович собирается ехать в Орду просить себе ярлык на великое княженье.

   — На великое? Он? — удивился князь.

   — Да, именно на великое.

   — Он же вчера лишь из княжат вылупился, — покачал головой Михаил, — и уж в великие взалкал. А? Акинф? Это ж нахальство!

   — Конечно, Михаил Ярославич.

   — Как он хоть право своё объясняет?

   — А говорит, после Андрея великий стол должен был наследовать отец — Данила Александрович, а коль отец умер, то теперь он в его место.

   — Ах, пострел.

   — Этот «пострел» уже собирает выход для хана, подарки для ханши. Надо б тебе поспешить, Михаил Ярославич. Ты ведь в роду старший сейчас.

   — Да, ты прав, Акинф. Спасибо, что предупредил.

Похвала по душе пришлась Акинфу, и он предложил:

   — А его можно перехватить. Задержать.

   — Как?

   — Очень просто. Он же Волгой пойдёт.

   — Ну?

   — С ним народу не много будет.

Мысль, высказанная его новым боярином, долго не давала уснуть князю. Ворочался, вздыхал. Анна Дмитриевна догадалась: что-то мучает мужа, спросила:

   — О чём думаешь, Миша?

   — Да понимаешь, Юрий хочет великий стол захватить.

   — Но он же молод ещё.

   — Из молодых, да ранних. Эвон уж Можайск под себя забрал, рязанского князя в поруб упрятал. Надо ехать к Тохте, и как можно скорей.

   — А постриги Александру?

   — Постриги обождут, мать. Какая разница — в три, в четыре года... Ворочусь — постригу.

О предложении перехватить Юрия в пути не стал говорить княгине — зачем её волновать. Но назавтра, начав сборы, предупредил Александра Марковича:

   — Ты останешься за меня, отправь подсылов в Москву, разнюхали чтоб, когда и каким путём побежит Юрий в Орду.

И пусть Акинф с зятем попробуют перехватить его или помешать.

   — Я думаю, Михаил Ярославич, надо и в Новгород кого-то послать, чтоб в твою сторону наклонять славян.

   — Попытайся, пошли Фёдора. Хотя вряд ли что получится. Если удастся задержать Юрия, не вели чинить ему насилия. Пусть в Твери до моего возвращения гостем побудет.

   — Хорошо, Михаил Ярославич. Но гость-то колюч больно будет.

   — Угощай, развлекай, не унижай.

   — Что ты, Михаил Ярославич, он у нас будет самым дорогим гостем, — усмехнулся боярин.

   — Вот именно «дорогим». Акинфу помоги с устройством и советуйся с ним. Он, по всему видно, умный муж.

И в Твери московские подсылы обретались. Именно они сообщили Юрию Даниловичу, что князь Михаил в Орду за ярлыком собирается. Более того, разнюхал подсыл Иванец, что тверичане надумали перехватить князя Юрия в пути.

   — Ах хитрец! — воскликнул князь. — Кого обмануть вздумал. А где они ловить меня собираются?

   — На Волге, князь.

   — На Волге, говоришь. Угу. Ну я им предоставлю такую возможность.

И через несколько дней по Москве весть прошла: князь Юрий в Орду побежал за ярлыком, на Кострому отправился, чтоб по Волге плыть.

   — А почему не на Городец или Нижний?

   — Это дальше. И потом, там, сказывают, его тверичане поймать сбираются.

Через два дня об этом уже знали в Твери. Александр Маркович, оставшийся за наместника, призвал к себе Акинфа. Тот явился прямо со стройки, даже опилки с сапог не отряхнув.

   — Звал, Александр Маркович?

   — Да. Надо на Кострому с гридями сбегать, подсылы сказали, Юрий туда идёт.

   — Хорошо. Я пошлю зятя Давыда с отрядом. Он мужик боевой, исполнит в лучшем виде.

   — Только чтоб не обижать князя.

   — Как же не обижать, если мы его завернём?

   — Михаил Ярославич не велел чинить ему насилия.

   — Ладно. Попробуем.

Степан Остя — десятский из охраны княжича — вечером забеспокоился, что Борис Данилович задерживается в гостях. И направился к Жеребцу.

   — Так он давно ушёл домой, — удивился купец.

   — С кем? — насторожился Степан.

   — С этим... как его... ну с вашим каким-то.

Жеребец напрягал память до боли в висках, но так ничего и не мог вспомнить. И наконец ухватился за знакомое:

   — Да, с ним был наш Зерн.

   — Какой ещё Зерн?

   — Ну, перевозчик, он его перевёз с того берега. Да-да-да. Они, кажется, отправились рубить лозу.

   — Какую лозу? Что ты мелешь?

   — Да я подарил княжичу кинжал, а тот ваш ему и скажи: мол, на лозе надо опробовать. И они ушли.

   — Но его доси нет дома, дурья голова! — с отчаянием прорычал Степан и кинулся назад, слабо надеясь, что княжич уже вернулся. Не найдя его, десятский напустился на своих гридей:

   — Спите, сволочи, а княжича умыкнули.

   — Кто?

   — А я знаю? Може, збродни.

Степан кинулся к хозяину подворья.

   — Давыд Давыдович, беда. Княжич пропал.

   — Как пропал? Он же был у Жеребца.

   — Он давно ушёл от него с кем-то... Да, кстати, кто такой Зерн?

   — Это, кажется, перевозчик.

   — С ним... С ним был этот гад, который... Где он живёт, покажите!

   — Счас, счас, — засуетился Давыд Давыдович. — Я сам не знаю, отрок тебя проводит.

Мальчишка повёл Степана к реке и у самой воды показал покосившуюся избушку.

   — Вот тут он живёт.

Ещё подходя к избушке, Степан услышал душераздирающую песню, несущуюся оттуда:

Александр Маркович понимал, что великий князь без Новгорода — это и не великий князь вовсе. Обычно князь, дав клятву новгородцам и поцеловав крест, сразу назначал наместника из своих милостников, а сам, как правило, отъезжал в свой родовой город. Александр Маркович решил наоборот сотворить, посадить тверского наместника в Новгороде до возвращения Михаила Ярославича из Орды. В том, что он привезёт ярлык на великое княжение, никто не сомневался.

Ну не удалось перехватить Юрия. Ну и что? Всё равно тверской князь в Орде его перехватит. Вместо Юрия его брат попался. И это неплохо, сгодится для чего-нибудь поторговаться с Москвой.

А Борис Данилович между тем вёл себя так, как будто и не в полоне вовсе, а в своём родном городе. Свободно разгуливал по крепости, заглядывал к кузнецам, на конюшню, взбирался на вежи. Подружился неожиданно с татарчонком Аксаем. Вместе подолгу метали по очереди кинжал в стену конюшни, и, когда он удачно втыкался, не важно от чьей руки, оба кричали в восторге:

   — Попал!

И даже в трапезной есть садились вместе.

Александр Маркович советовался с Акинфом:

   — Как думаешь, слать наместника в Новгород? Аль погодить?

   — А Михаил Ярославич определил, кому быть?

   — Да Фёдора ж.

   — Тогда можно и послать.

Призвали Фёдора, спросили его мнение.

   — Дык, если Михаил Ярославич доверяет, я со всей душой, — отвечал тот. — Но как вече?

   — Если тебе удастся вятших и архиепископа наклонить в свою сторону, вече никуда не денется.

   — Кто его знает. В Новгороде мизинные испокон супроть вятших топорщатся.

   — Сейчас там посадником Юрий Мишинич, кажется. Впрочем, вполне возможно, другого избрали, с них станется. Ты вначале с посадником да вятшими уговорись. Как они решат.

   — А с кем из вятших-то лучше?

   — С Лазарем Моисеевичем да со Степаном Душиловичем. Стёпша изрядный краснобай, постарайся его уговорить. А уж он вече умеет подмазывать.

Нет, никак не получалось у бояр тверских чем-то порадовать князя, когда он возвратится из Орды. Всё, что ни начинали, боком выходило — Юрия прозевали, Новгород не подмяли, скорее даже поссорились с ним.

   — Знаешь что, — сказал как-то Акинф Александру Марковичу. — Давай-ка схожу я на Переяславль.

   — Зачем?

   — Попробую на щит взять. А не возьму, так ополонюсь хорошенько.

   — Так мы можем с Москвой поссориться. В Переяславле-то Иван Данилович сидит.

   — Ну и что? Небось Юрий не гадал: поссорится — не поссорится, пошёл и изгоном Можайск взял вместе со Святославом. Теперь у него граница земли под самый Смоленск, считай, подошла. И рязанский князь у него в порубе. Это как? С полудня Москва тверские земли в когти ухватила. А если удастся Переяславль взять, вот тебе коготок с восхода-то и отскочит.

Александр Маркович долго не соглашался с боярином, считая, что и здесь «мимо будет». Но Акинф чем далее, тем настойчивее просил дружину в поход на Переяславль, а к уговорам наместника подключил и зятя своего, Давыда.

   — Представляешь, воротится Михаил Ярославич, а мы ему вместо Юрия Ивана преподнесём, — фантазировал Акинф. — Что Борис? Мальчишка, а вот Иван Данилович голова настоящая. А миру с Москвой всё равно не бывать. Ты думаешь, они сейчас в Орде милуются? Как же. Разве что на кулачки не сходятся. Юрий волк ещё тот. А с волками жить — по-волчьи выть.

«А ведь где-то он прав, — вздыхал Александр Маркович, всё более и более заражаясь мыслью о Переяславле. — Сейчас, пожалуй, самый удобный момент. Юрия нет. Москва, считай, без головы. Некому будет помочь Ивану. Может, действительно стоит попробовать? Что мы потеряем? Да ничего. Даже если Акинф город не возьмёт, так хоть ополонится смердами, конями и прочей живностью. Да если и хлебом разживётся, чем плохо?»

   — А ты знаешь, Акинф, попробуй, — наконец-то согласился наместник. — Вдруг получится?

   — Получится, Александр Маркович, — обрадовался Акинф, — вот увидишь. Я тебе Ивана Даниловича предоставлю собственной персоной.

   — Ну погоди, погоди! Медведь в лесу, рано ещё шкуру делить. Собирай полк.

Получив права воеводы, Акинф с жаром взялся за сборы, от всех вятших потребовал оружных людей, и желательно вершних. Приказал ковать оружие, особенно много копий и стрел, ладить больше телег для обоза. Без обоза какой же это полк? На телегах едет пропитание, оружие, брони для рати. А после победы, в которой Акинф не сомневался, на телеги добыча грузится. В эти дни Акинф и спал мало, носился по городу из конца в конец, по всем посадам. Мало что сам, и зятя Давыда заставлял помогать, и сыновей Ивана с Фёдором подхлёстывал:

   — Давай, давай, ребята, вы у меня в полку сотскими будете. Готовьте ваши сотни, натаривайте к бою.

Едва была забита последняя чека в тележную ось, последний ухналь на подкову, как тут же и выступил тверской полк. Впереди на вороном коне ехал, сияя бляхами нового бахтерца, сам воевода, за ним зять его Давыд и оба сына — Иван с Фёдором.

Провожали их колокольным звоном и молитвами, желая успеха.

О подходе неприятеля Ивана Даниловича предупредили дозорные, прискакавшие с захода. Князь сразу же приказал запереть все ворота и отправился на вежу. С вежи далеко было видно окрестности, но что-то долго враг не появлялся. В долгом ожидании князь проголодался, но идти в трапезную не хотел.

   — Сеня, — окликнул милостника.

   — Я здесь, Иван Данилович, — явился из-за спины мордатый молодец.

   — Сбегай в поварню, принеси чего-нибудь поесть.

Милостник Сеня — огонь парень, за что и ценим князем, — мигом слетал, одна нога тут, другая там, вернулся с полным блюдом блинов, обильно политых маслом.

   — Вот приспешки, Иван Данилович, только с жару.

Князь взял блин, кивнул милостнику:

   — Ешь.

   — Спасибо, — отвечал Сеня и тоже взял блин. И хотя мог его проглотить враз, ел не спеша, не смея обгонять князя.

Иван Данилович съел один блин, взял второй, не забыв и милостнику кивнуть: ешь, мол.

Сеня неломлив был, раз разрешено — брал, не ломался, хотя и деликатно старался не спешить, что, конечно, давалось не без труда. За то и любил он искренне князя, что тот никогда не забывал о нём, и хотя не звал за стол во дворец (не по рылу честь!), но, выходя из трапезной, обязательно справлялся: «Ел?» «Ел», — отвечал всегда Сеня, и они отправлялись по делам.

Сеня был уверен, ответь он «нет», князь тут же отправит его в поварню. Но такого не случалось, поскольку парень хорошо знал туда дорогу, и поварихи знали, что за человек Сеня, и кормили его всегда безотказно, стоило ему там появиться. Милостник — одно слово.

   — Что-то долго их не видно, — сказал Иван Данилович, отерев губы после седьмого блина, а пальцы о стену, не забыв кивнуть Сене: доедай, мол. На блюде оставалось ещё с десяток приспешек, и милостник мигом умял их, уже не деликатничая. Отставив освободившееся блюдо на бревенчатый залавок у стены, Сеня молвил:

   — Може, дозорным-то помстилось?

   — Нет, не помстилось, — отвечал князь, поднося ладонь козырьком ко лбу. — Эвон выезжает.

Действительно, из-за леса плотной массой выезжал полк, поблескивая оружием и бронями. Впереди ехал воевода. Видимо ещё издали заметив на веже людей, он подскакал к крепости и узнал в одном из стоявших вверху князя.

   — Эй, Иван Данилович! — закричал Акинф. — Выходи на честный бой, преломим копья-а-а!

   — Преломим, преломим, — пробормотал князь Иван, более даже для себя, чем для окружающих.

Но отвечать на вызов не стал, и все стоящие на веже понимали, что было бы глупостью выскочить из крепости юному князю, которому ещё и семнадцати не исполнилось и усов пока не видно, выскочить на поединок с этим широкогрудым бородачом. Ясно, что он сломает князя как тростинку.

А меж тем Акинф начал обвинять князя в трусости, что не принимает честного боя. И тут Сеня молвил громко:

   — Борода с ворота, ума с прикалиток!

Все засмеялись, даже князь улыбнулся. Очень уж кстати милостник ввернул русскую поговорку.

   — Он, между прочим, перемётчик, — сказал Иван Данилович. — В мае в Москве клялся брату в верности, а ныне уж под тверским стягом в драку норовит.

С тем повернулся и пошёл по лестнице спускаться вниз. Бояре последовали за ним следом. На земле князь распорядился:

   — Усильте охрану у ворот и на заборолах удвойте сторожей. Пойдут на приступ, бейте сполох.

Придя во дворец, князь приказал Семёну:

   — Ступай на конюшню, в кузню, в ткацкую, во все клети. Отправляй всю челядь таскать на заборолы камни, чтоб бойцам было чем приступ отбивать.

Вскоре Ивану Даниловичу доложили о первом успехе неприятеля: на озере были захвачены все рыбаки со снастями и уловом.

   — Ну что ж, поживём без ухи, — молвил он и, уйдя в свою светёлку, достал пергамент, перо, начал писать:

«Родион Несторович! Перемётчик Акинф, которого ты, наверно, помнишь, привёл к Переяславлю тверской полк и, судя по-всему, намерен нас на щит брать. Рыбаков моих уже попленил, и весьма успешно. Собери-ка москвичей да зайди к нему со спины. Увидя твой стяг и услыша твои трубы, я ударю из крепости. Надо проучить их. Иван».

Потом опять вызвал своего милостника.

   — Семён, кто у нас проворен и вёрток?

   — А для чего?

   — В Москву грамоту отвезти.

   — Давай я, Иван Данилович, — вызвался милостник.

   — Нет. Ты вон дубина какой, тебя за версту увидят. Тут нужен навроде ящерки, невеликий и проворный.

   — Пожалуй, Тимку можно.

   — Это который?

   — Ну что на конюшне младшим конюшим.

   — Где он?

   — Каменья таскает на заборола, как ты велел.

   — Давай его ко мне.

Тимка действительно оказался маленького роста, тонкий и, видимо, птичьего веса. Иван Данилович осмотрел его, подумал: «Сдюжит ли?», но вслух не сказал. «Сам такого просил».

   — Тимофей, тебя кони не зашибали?

   — Не-к.

   — Ты в Москву дорогу знаешь?

   — Знаю. Ещё при Иване Дмитриевиче не раз езживал, да и батюшку вашего Данилу Александровича в санях важивал.

   — Тебе надо срочно бежать в Москву с моей грамотой.

   — Верхи?

   — Лучше вершнему, но коня тебе придётся самому добывать там, за стеной. Если ты на коне из крепости выедешь, тебя тут же схватят.

   — Я понял, Иван Дмитриевич, захвачу с собой уздечку. А коня выкраду у них. Так?

   — Так. Но гляди не попадись, грамота очень важная, передашь её в Москве боярину Родиону Несторовичу, и пусть он с тобой ответ даст.

   — А вернусь если, как в крепость попаду?

   — В крепость днём не суйся. Поймают. А дня через три я велю у Владимирских ворот с заборола на ночь верёвку накидывать. Её найдёшь, подёргаешь, как отзовёшься, тебе лестницу выбросят.

Грамоту на всякий случай зашили Тимке в пояс портков, чтоб не нашли, если поймают. Сунув за пазуху уздечку и застегнувшись до самого подбородка, Тимка ночью спустился по верёвке с заборола и словно истаял в темноте. Теперь князь Иван мог лишь молиться за успех Тимкиного похода.

Семён, провожавший Тимку, долго стоял на забороле, прислушиваясь, не начнётся ли переполох в лагере неприятеля, не схватят ли гонца переяславского.

   — Ну что? — спросил его утром князь.

   — Шума не было, наверно, прошёл.

Тверской полк, окружив крепость, пожёг посады и занялся зажитьем в окрестностях и одновременно подготовкой к приступу. Прямо на глазах переяславцев стали делать лестницы, плести из лозы длинные плети, которые предполагалось во время приступа закидывать на заборола. Не проходило дня без наскоков на крепость конных копьеметателей. Они издали разгоняли коней в елань, мчась на город. С ходу бросали на заборола копья и тут же отворачивали прочь. Однако переяславские лучники, подлавливая момент отворота конника, стреляли ему в спину, которая обычно была плохо защищена. Многих ранили, и некоторых смертельно. Через два дня осаждающие эту забаву оставили.

Тимка вернулся на третью ночь и сразу же был доставлен во дворец к князю. Семён вздул огонь, зажёг свечи, разбудил Ивана Даниловича.

   — Ну что, Тимофей, привёз ответ?

   — Боярин Родион велел передать на словах, что поможет обязательно.

   — Когда он придёт?

   — Скоро.

   — Ну когда скоро-то?

   — Он сказал: столь скоро, что вы и чаять не будете. Только просил сразу же ударить по ним из крепости, нападения с двух сторон они не выдержат.

   — Ну, это я ему в грамоте писал. Сеня, завтра с утра готовьте коней, чтоб были под сёдлами и гриди возле них чтоб спали и дневали, будучи оружными. Скажи, сигнал мой может быть в любой миг.

   — Боярин Родион сказал, что ночью нападать не будет, потому как в темноте можно побить своих.

   — Ну и отлично, пусть воины спят ночью, сторожа бодрствуют.

   — И ещё боярин Родион велел всем нашим повязать головы белыми платками, тоже чтоб не спутать с чужими.

   — Хорошо, Тимофей. Иди отдыхай. Молодец. Я не забуду твоей услуги. Коня-то достал у них?

   — Достал.

   — Ну и как?

   — Хороший конь попался, жалко бросать было. Как ветер нёс меня. Очень хороший. Жалко.

   — Ничего. Разобьём их, найдёшь, себе возьмёшь. Узнаешь его?

   — А как же, Иван Данилович. Он мне теперь как родной!

Московский полк под водительством Родиона Несторовича налетел на тверичан в обед, когда те ели кашу. Неожиданное и внезапное нападение, да ещё в столь неурочное время, вызвало панику в стане тверичан, застигнутых врасплох. Многие не успели добежать до своих коней и луков, были изрублены прямо у котлов.

Акинф, заслышав шум и крики, выбежал из шатра и обмер. Его воины разбегались, преследуемые конными.

   — Давыд! Давыд! — закричал Акинф и кинулся к коновязи за шатром. Однако там уже не оказалось коней, их расхватали бегущие. Он увидел только хвост и круп своего Воронка, на котором кто-то мчался прочь, даже не думая заворачивать навстречу нападавшим.

   — Стойте! Стойте! — закричал в отчаянье Акинф, пытаясь остановить этот поток.

Но никто не слушал его. Все словно обезумели. Да и сам он чувствовал, что сходит с ума, настолько невероятным казалось ему случившееся.

А ведь ещё вчера сын его Иван предлагал выслать дозоры в тыл, а он, Акинф, отмахнулся: «A-а, кого там дозирать?» Мало того, обругал Ваньку и вместе с Федькой отправил в зажитье.

   — Воевода, глянь! — крикнул кто-то у уха Акинфа. — На крепость глянь.

Акинф оглянулся, и от ужаса, казалось, волосы зашевелились под шлемом. Из ворот крепости тоже вылетали конные с белыми головами, с сверкающими мечами.

В течение короткого времени тверской полк был разгромлен, рассеян, даже не успев оказать достойного сопротивления.

На поле, где ещё парили котлы с пищей, валялось много убитых и раненых, бродили осёдланные кони без хозяев. Несколько москвичей, спешившись, ходили там и добивали раненых.

Весело трубили трубы московского полка. Сам Родион Несторович не спеша ехал к воротам крепости в алом корзне, с длинным копьём, на конце которого была вздета бородатая голова.

Он въехал в ворота, едва не зацепив этой головой верхнюю перекладину. И направился ко дворцу, где на высоком крыльце стоял юный переяславский князь Иван Данилович.

Боярин остановил коня перед крыльцом, опустил копьё и стряхнул с него на землю голову:

   — Вот, князь, твоего изменника, а моего местника голова!

Это была голова воеводы Акинфа.

Великокняжеский стол находился в стольном граде Владимире, там же, где была и митрополичья кафедра. Прямо из Орды Михаил Ярославич направился во Владимир, дабы получить благословение митрополита и утвердиться на великом столе. И первое, что он сделал, — посетил Рождественский монастырь и в церкви Пречистой Богородицы благословил на служение отчине, перекрестил и дал приложиться к восковой ручке своей.

Глядя на митрополита, с горечью думал Михаил Ярославич: «А ведь не жилец он, нет, не жилец», и, гоня от себя мысль грешную, шептал опять же: «Прости меня, Господи».

Из Владимира в Тверь ехал князь Михаил по первопутку в санях вместе с милостником Сысоем, гриди скакали вершними следом. Ехал князь с просветлённой, словно омытой святой водой душой, умиротворённый и благостный. И встреча с милой сердцу женой Анной Дмитриевной и сыновьями Дмитрием и Александром, за его полугодовое отсутствие изрядно подросшими, — всё отвечало его приподнятому настроению и счастливому окончанию важного дела — он вокняжился.

Но первая же новость, сообщённая Александром Марковичем, безжалостно сбросила его с высоты на грешную землю.

   — Убит Акинф.

   — Как? Где? Кем?

Александр Маркович, кая себя последними словами, поведал князю эту печальную историю, сообщённую ему самовидцами, до самого конца, до отрубленной головы.

   — Это я виноват, князь, только я, — сказал Александр Маркович, — что позволил ему идти на Переяславль.

   — Не кай себя, Александр Маркович, ты ни при чём. Так Богу было угодно. Велик ли урон понёс полк?

   — Немалый, Михаил Ярославич, едва ли половина воротилась оттуда.

   — А Давыд?

   — Тоже погиб.

   — Иван с Фёдором?

   — Эти уцелели.

   — Позови их.

Братья Иван и Фёдор Акинфовичи пришли, стали в дверях, скинув шапки, имея вид виноватых нашкодивших отроков.

   — Садитесь, — кивнул князь на лавку.

Прошли, отчего-то ступая на цыпочках, словно разбудить кого-то боясь, сели.

   — Ну что, молодцы, не уберегли батюшку?

   — Не уберегли, князь, — в один голос согласились братья.

   — Как же так случилось-то? А?

   — Дык вот, — начал Иван, —он нас послал в зажитье, а сам, значит, остался... А тут москвичи сзаду... А я ему, батюшке-то... как чуяло сердце-то, говорил надысь: надо бы дозоры в тыл послать. А он грит: не надо, князь, грит, в Орде, нечего, грит, бояться... А оно вишь как обернулось...

   — Да, — вздохнул князь, — обернулось бедой. Жалко. Очень жалко Акинфа, такой воевода и так оплошал.

Михаил встал, стукая кулаком в ладонь, заходил туда-сюда по горнице, думая о чём-то. Наконец молвил:

   — Вот с кем теперь на Москву идти?

Сказал, ни к кому не обращаясь, вроде бы себе, но братья опять же в один голос спросили:

   — А мы?

Князь быстро взглянул на братьев, словно только что обнаружил их присутствие.

   — Да-да, конечно, с вами, — и серьёзно, без тени насмешки, добавил: — С тобой, Иван Акинфович, и с тобой, Фёдор Акинфович. Вы за отца первые местники, но и я тоже не последний.

И начался скорый набор ратников в полк. Наёмщики ездили по весям, забирали здоровых, крепких мужей, обещая жизнь сытую, весёлую и, конечно, прибыльную: «Захватите какой град, всё ваше. Бери, что видишь, неси, сколь подымешь!» Кто ж на это не обзарится? О том, что можно загинуть под тем «градом», ни слова, ни полслова. Но каждый знает: можно. Но каждый думает: «Только не я». Каждый верит, что уж его-то обязательно минет стрела калёная, копьё точёное: «В кого угодно, но не в меня».

Даже збродни, вчерашние разбойники, караулившие у дорог с палицей одиноких путников, и те обольщались такими посулами, записывались в ратники. А что? На походе кормёжка дармовая, ни тебе забот о брюхе, ни тебе раздумий о дне грядущем. И наконец, все грехи прощаются, а уж у разбойничков их что блох на собаке.

К середине декабря полк был готов. И хотя из Владимира пришла весть печальная — скончался митрополит, великий князь решил выступать, идти на Москву.

Ему, наверное, лучше б было явиться туда великим князем, как явился он во Владимир, возможно, и ворота б ему кремлёвские отворили, возможно, и встретили б с честью. Возможно. Но он пришёл к Москве завоевателем, мстителем за свершённые москвичами злодеяния. У Михаила Ярославича были свои понятия о чести, освящённые библейским постулатом: око за око, зуб за зуб. И всё это подогревалось ещё личной неприязнью к Юрию Даниловичу, доставившему ему столько хлопот и унижений в Орде. «Сопляк. Мальчишка. Засранец» — лишь так в мыслях он величал хозяина Москвы.

Но Москва, предупреждённая дозорными, затворила все ворота, предварительно впустив в Кремль всех посадских, сбежавших из своих домов под защиту крепостных стен. Так что когда тверичи подошли к городу, то им достались почти опустевшие посады, где они смогли найти разве что обезножевших старух и стариков да стаи брошенных собак и кошек. Со зла ли на скудость добычи или из своеволия кто-то из ратников поджёг несколько изб. Однако великий князь мигом пресёк эту забаву, велев публично повесить всех зажигальников, — слишком горький опыт имел он во взаимоотношениях с огнём.

Два раза тверичане пытались взять Москву приступом, но всякий раз откатывались от дубовых стен, осыпаемые с заборола камнями, стрелами и даже брёвнами.

Чувствуя, что, не имея пороков, ему Москву не взять, Михаил Ярославич решил начать переговоры и послал к воротам бирюча[180], который возгласил громко:

   — Великий князь Михаил Ярославич приглашает к себе князя Юрия Даниловича для ведения переговоров и заключения ряда.

Однако с приворотных веж отвечали срамными словами и действиями:

   — А этого не хотите?

Бирюч, как ему и велено было, три раза прокричал своё обращение и ушёл несолоно хлебавши. Однако и на следующий день он явился с таким же возглашением, и на третий. В третий раз, закончив орать приглашение, бирюч добавил:

—...Ежели князь Юрий Данилович и на этот раз откажется, то великий князь вынужден будет сжечь всю Москву.

На этот раз срамословий с веж не последовало, и вскоре наверху явился сам Юрий Данилович. И крикнул оттуда:

   — Передай великому князю: я выйду из ворот с семью гридями, но вместо меня должны войти в Кремль семь заложников во главе с воеводой.

   — Ну что ж, — сказал Михаил Ярославич, выслушав бирюча. — Блудливая свекровь и невестке не верит. Кто пойдёт в заложники?

   — Я, — вызвался Фёдор, стараясь опередить Ивана.

   — Не боишься?

   — А чего бояться-то, у тебя, чай, за мою голову княжья будет.

   — Ну что ж, Фёдор Акинфович, возьми семь гридей, кому доверяешь, и ступай к воротам. Заодно скажи там москвичам, что-де пришёл великий князь не разорять их, а покарать виновных пред ним и что даже в своём полку он повесил зажигальников ради бережения московских посадов. Выдадут мне убийцу Акинфа, и я тотчас уйду.

Заложников до ворот провожал Сысой с тем, чтобы оттуда провести уже князя Юрия и его спутников к ставке великого князя. Михаил Ярославич занял просторный терем, брошенный хозяевами, видимо боярами, в Занеглинье.

Юрий взял с собой на переговоры Родиона Несторовича, милостника Романца и ещё пять ближних гридей. В горницу, где сидел Михаил Ярославич, Юрий вошёл только с Родионом.

   — Здравствуй, князь, — сказал коротко, едва кивнув.

   — Здравствуй, Юрий. Садитесь, — указал на лавку Михаил.

Когда боярин и князь уселись, Михаил Ярославич, кашлянув, заговорил:

   — Князь Юрий, исполняя приказ хана Тохты, я требую выдать мне князя Константина Романовича.

   — Зачем? — спросил Юрий, прищуря глаза.

   — Затем, чтобы вернуть его на законное место, на рязанский стол.

Повисла долгая пауза. Князь Михаил видел, что это требование застало Юрия врасплох, он не был готов к нему. И не мог даже посоветоваться с боярином, которого наверняка пригласил для этого.

   — Я не могу его тебе вернуть, князь Михаил, — наконец вымолвил он.

   — Почему?

   — Дело в том, что он умер.

   — Когда?

   — Вчера.

«Врёт, сволочь, врёт», — подумал князь Михаил, а вслух сказал:

   — Как же так? Жил-жил, ещё с твоим отцом в шахматы играл — и вдруг помер? У тебя помер. А?

   — Но я могу представить тебе его тело.

«И ведь представит, гад, обязательно представит».

   — Нет. Не надо, — выдавил Михаил, понимая, что, настаивая на выдаче князя (тела его), он обречёт его на гибель.

«Обыграл, опять обыграл меня сопляк».

   — Теперь ещё вот что. Под Переяславлем был убит мой боярин, воевода Акинф.

   — Он был и моим боярином, — заметил с усмешкой Юрий.

   — Над его телом надругались, срубили ему голову, взоткнули на копьё. Ты должен выдать мне его убийцу.

   — Но, князь, это война. Акинф пришёл под Переяславль не в цацки бавиться, а тоже убивать. А получилось наоборот. О каком убийце может идти речь? Сражение шло на равных: кто кого. И потом, где я найду теперь его убийцу? Смешно даже.

Юрий знал, что убийца Акинфа сидит с ним рядом, даже локтем касается его, но чтоб выдать Родиона?

Михаил понимал, что и здесь он проигрывает, ведь, в сущности, «мальчишка» прав, война есть война и Акинф сам пришёл и нашёл свой конец, его никто не гнал туда. Сам, всё сам.

   — Хорошо, — сказал Михаил, давая возможность к отступлению и себе и гостю. — Ты опроси всё же своих гридей. Можешь?

   — Конечно, могу.

   — Может, кто-то видел, как и кто убил Акинфа?

   — Я сегодня же узнаю, — сказал Юрий с такой уверенностью, словно убийца уже у него в кармане. — И завтра представлю его тебе. Делай с ним что хочешь.

Михаил Ярославич кивал головой, отлично понимая, что никого он не представит. Обиднее всего было, что и «мальчишка» видит его проигрыш и, видимо, в душе торжествует победу.

Едва Юрий вошёл в детинец, как тут же подозвал к себе Романца.

   — Возьми с собой Иванца, и идите в поруб, где садит князь Константин, прикончите его.

   — Зарезать?

   — Нет. Чтоб никаких следов, как бы умер своей смертью. Может, завтра Михаилу захочется убедиться в его смерти?

   — Хорошо, князь. Мы подумаем.

   — Нечего думать, дурак! Чтоб через час доложил мне о сделанном. Иди.

Князь Константин Романович сидел в порубе-тюрьме, пристроенном к стене на спуске к реке недалеко от Тимофеевских ворот. Посадили его туда вскоре после смерти Данилы Александровича и словно забыли. Раз в день старик приносил ему скудную пищу, обычно хлеб с водой, лишь иногда баловал горячим варевом. Вместо постели на пол темницы был брошен ворох соломы. Когда начались холода, старик сторож принёс и бросил ему драный овчинный тулупчик с валенками.

   — Оболокайся, а то заколеешь, — пробурчал дед.

Если летом вверху через продух, прорубленный вполдерева, чуть-чуть брезжил свет, то зимой продух заткнули сеном, дабы сохранять тепло в неотопляемом порубе, и поэтому здесь было совсем темно. Лишь когда приходил старик и открывал дверь, виделся узнику в эти мгновения дневной свет.

   — Как там? — спрашивал князь Константин.

   — Ничего хорошего, князь, — отвечал старик, считая, что это хоть как-то утешит высокого сидельца, мол, здесь плохо, но и на воле «ничего хорошего».

Когда на забороле началась беготня, какие-то крики, всё это доносилось и до заточника, поскольку поруб был прирублен к внешней стене крепости. И он спросил вошедшего сторожа:

   — Что там случилось, дедушка?

   — Осадили нас.

   — Кто?

   — Тверской князь Михаил Ярославич.

Эта новость обрадовала узника. «Господи, пусть падёт Москва, — с жаром молился он. — Пусть её возьмёт Михаил. Господи, пособи ему». Константин понимал, что с падением Москвы хоть как-то изменится его судьба. Не важно как, но лишь бы изменилась.

Но вот отворилась дверь и донёсся весёлый разговор:

   — Князь должен спать на перине.

В поруб ввалились два молодца в полушубках. У одного в руках была перина, судя по шуршанию набитая сеном, у другого — подушка.

   — Ну вот, князь, — молвил один весело, — будешь спать, как во дворце.

Не нравились Константину Романовичу эти зубоскалы, что-то в них настораживало его.

   — Вы бы прикрыли дверь, выстудите клеть.

   — Ничего, ничего, князь, ечас постелим тебе ложе и прикроем...

Перину бросили к стене, и один из парней насмешливо предложил:

   — Изволь почивать, князь.

   — Ступайте вон!

   — Хы. Гля, он не хочет, — почти с издёвкой сказал другой. — Так мы уложим.

И, подскочив, повалил князя на перину, крикнув другому:

   — Давай. Я держу ноги.

Тот, другой, накрыл лицо князю подушкой, прижав голову несчастного к перине. Обессиленный многомесячной скудной пищей, Константин почти не сопротивлялся. Через некоторое время Иванец, державший ноги, спросил:

   — Ну как? По-моему, уже.

   — Да, кажись, кончился, — сказал Романец, снимая подушку с лица князя. — Готов.

   — Ну вот, — проворчал Иванец, — стоило огород городить: давай перину, давай подушку. Зажали б хлебало ладонью, и всё... Он почти и не дрыгнулся.

   — Кто его знает. Зато с подушкой надёжнее.

Романец явился к князю Юрию, встал в дверях, подперев плечом косяк.

   — Ну? — поднял глаза Юрий.

   — Помер.

   — Не поранили? Ниче?

   — Нет, чист, как новорождённый, — осклабился Романец. — Но сторож сказал, что, ежели оставить на ночь, крысы объедят.

   — Вели сгоношить гроб и отнести его в церковь, отдайте иереям, скажите, преставился, мол. Пусть отпевают.

   — В какую церкву?

   — В Константино-Еленинскую.

На следующий день при встрече с Михаилом Ярославичем князь Юрий напомнил:

   — Ты давеча о Константине интересовался. Отпевают уж. Не хочешь взглянуть?

   — Нет, — нахмурился Михаил.

   — Може, тело возьмёшь?

   — Нет, сказал. Отправь в Рязань, пусть жена и дети оплачут.

   — — Ладно, — пожал плечами Юрий. — Раз великий князь велит, отправлю.

Чтобы хоть чем-то оправдать свой приход под Москву, князь Михаил настоял на заключении ряда-договора, в котором Юрий должен был признать его великим князем и права Михаила на Владимир и Новгород и впредь не искать под ним его прав, предоставленных ему ярлыком Золотой Орды.

Полагалось по заключении такого ряда целовать обоюдно крест, как бы призывая Бога в свидетели и утвердители. Но Михаил не стал этого предлагать, а Юрий не напомнил.

Михаилу Ярославичу сердце претило целовать крест убийце. Он был убеждён, что Константин умер не своей смертью.

Юрию Даниловичу тем более ни к чему было крестоцелование, так как он уже задумывал кое-что против Михаила, а совершать грех — переступая через крест — даже он не хотел.

Укрепили ряд лишь своими подписями и печатями. И расстались помирившись, но непримиримыми.

Сысой вошёл в горницу к князю, сообщил:

   — Михаил Ярославич, к тебе гости.

   — Кто?

   — Даниловичи.

   — Какие Даниловичи? Чего городишь?

   — Известно, московские.

   — Кто именно?

   — Афанасий с Александром.

   — С чем они?

   — С жалобой.

   — Давай их сюда.

Юные княжичи вошли промерзшие, продрогшие. Афанасий поминутно швыркал носом, втягивая набегавшие сопли.

   — Михаил Ярославич, — заныл Александр. — Мы к тебе со слезницей.

   — Вы садитесь к печке ближе, закалели, поди? Сысой, вели принести горячей сыты.

Отроки сели к печке, прижавшись к ней спинами. Были они жалкими, сиротливыми. Михаил невольно вспомнил своё отрочество, тоже ведь без отца рос, но в таком виде, кажись, никогда не пребывал.

   — Что стряслось-то, рассказывайте.

   — Михаил Ярославич, — начал опять Александр, всхлипнув. — Юрий дерётся, — и заплакал.

Поддержал брата и Афанасий, тоже заревел, мешая слёзы с соплями:

   — А мне... а мне... дык... дык... чуть ухо не оторвал.

Ревели Даниловичи в два ручья дружно и откровенно.

Видно, всю дорогу крепились и наконец здесь, ощутив сочувствие и участие, не удержались.

Сысой принёс корчагу с сытой, обливную кружку.

   — Напои их, — кивнул Михаил. — Тёплое хоть?

   — Да согрели в поварне.

Сысой наполнил кружку и, держа её в своих руках, стал поить отроков. Поил, с великим трудом удерживаясь, чтобы не рассмеяться. Отчего-то веселила его эта картина — поит двух княжичей, как новорождённых телят. Но князь был серьёзен.

   — Ступай. Позови Александра Марковича.

Попив горячей сыты, отроки несколько успокоились и согрелись.

   — Ну, рассказывай, Александр, что там у вас стряслось?

   — Мы с Афоней игрались наверху, катали шары и бочку.

   — Какую бочку?

   — Да нам бондари подарили, такую крашеную, чтоб игрушки складать.

   — Ну?

   — А она покатилась на лестницу, а по ней Юрий подымался, она ему по ногам ударила. Он и озверел.

   — От этого озвереешь, — улыбнулся Михаил. — Знаешь, как сюда под колено больно?

   — Так мы же не нарочи.

   — Ну, а дальше?

   — Дальше... Налетел и давай нас волтузить. Афоне вон едва ухо не оторвал, велел нас в холодную запереть, всё кричал: видеть вас не желаю. Мы день-ночь просидели, а потом Борис нам отпер и сказал: скачите в Тверь, пожальтесь великому князю. Там, говорит, хорошо, никто вас не обидит. Ну, мы и поскакали.

Пришёл Александр Маркович, уже от Сысоя зная о случившемся.

   — Глянь, Александр Маркович, как понравилось у нас Даниловичам. То один был, а туг сразу двое.

   — Тот, Борис-то, и уезжать не хотел, у вас, говорит, лучше.

   — Он-то их и надоумил. Что будем делать?

   — Наперво покормить надо, потом в бане попарить, вон у младшего соплей пуд.

   — А коней наших? — спросил Александр.

   — Коней покормят, приберут. Не бойся. Распорядись, Александр Маркович.

Братья отправились за пестуном. На пороге вскоре появился улыбающийся Сысой.

   — Чего скалишься? — спросил князь.

   — Нет, Ярославич, это ж смех, к тебе в полон Даниловичи сами бегут. Без нас Бориса привезли, теперь вот Афанасий с Александром прибежали. С Юрия можно выкуп за них требовать.

   — Не мели ерунды.

   — А что? Попадись твои дети Юрию, он бы не посовестился.

   — Я не Юрий, слава Богу. Он избил детей, куда ж им деться?

   — Почему же они в Переяславль к родному брату не сбежали, а к тебе явились?

   — Откуда я знаю, говорят, Борис посоветовал.

   — Что же мы с ними делать будем?

   — Как что? Пусть живут, чай, мне они тоже не чужие, да и с отцом ихним мы друзья были.

   — С отцом-то друзья, да вот с сыном недруги. Не волчат ли будешь вскармливать, Ярославич? Гляди.

Князь Михаил понимал, что в словах Сысоя есть и некая истина, не зря же он напомнил русскую пословицу — сколько волка ни корми, он всё в лес глядит. И в этих отроках рано или поздно кровь скажется Данилова, на него-то, может, и посовестятся идти, а на детей его вполне могут.

Но что делать? Он великий князь, ему надлежит разбираться и в таких делах. И не только в ссорах меж братьями.

Не прошла и неделя после появления младших Даниловичей, как прискакал течец из Нижнего Новгорода. И Сысой, вводя его к князю, молвил с усмешкой:

   — Во, Ярославич, как говорится, гости на гости, хозяин в радости. Теперь из Нижнего со слезницей.

   — Князь, — бухнулся тот на колени. — Спаси нас.

   — В чём дело, говори толком.

   — В Нижнем Новгороде мизинные вече скричали и на том вече приговорили всех бояр, служивших Андрею Александровичу, на поток и отнятие живота.

   — И что?

   — Многих побили. Моего отца и мать убили тож, я едва ускакал. Спаси, Михаил Ярославич, утишь замятию у нас.

Позвали к князю Ивана Акинфовича, тот признал в нижегородце знакомца:

   — А, Стёпша, что случилось?

   — Беда, Иван, отца с маткой убили. Дом разграбили, да и не у нас одних.

   — Кого ещё?

   — Семёновых, Волковых, Жостовых и ещё многих.

   — Надо было с нами уходить, когда Андрей Александрович помер. Не захотели?

   — Кабы знать-то. Кто ж на замятию думал.

   — Это Степан, сын Толниевых, — пояснил Иван князю. — Мы в детстве даже бавились вместе.

Михаил Ярославич задумался. Вот уж действительно гости на гости, собирался ехать по теплу в Великий Новгород, а тут на тебе, Нижний взбунтовался.

   — Ну что ж, придётся утишивать[181] ваших вечников, — сказал наконец князь. — Иван, готовь дружину младшую. Едем. А ты, Степан, если вспомнишь кого из рьяных вечников, составь мне список, чтоб было с кого начать.

Уезжать Михаилу Ярославичу очень не хотелось, княгиня опять была беременна. Однако нижегородская замятия могла перекинуться на другие города. Сама Анна Дмитриевна сказала:

   — Езжай, Миша, за меня не бойся, даст Бог, всё обойдётся, чай, не впервой.

По прибытии великого князя Нижний Новгород насторожился. Все понимали, зачем прибыл он. Виноватые попрятались, затаились. Обиженные надеялись на правый суд и защиту.

Михаил Ярославич сначала решил осмотреть, что натворили вечники, поехал на коне от одного разорённого двора к другому разграбленному, всё более и более мрачнея. Убитых давно прибрали, схоронили, оплакали. Но на каждом подворье, подвергшемся потоку, было запустенье и тишина. Вдова боярина Жостова, увидев великого князя, заплакала, закричала:

   — Князь, где ж твоя грозная рука? Почему ты не караешь злодеев?

Михаил Ярославич придержал коня у жостовского подворья. Женщина приблизилась к нему, не переставая плакать и призывать грозу на злодеев. Уловив паузу в её причитаниях, князь спросил:

   — Кто грабил твой двор?

   — А? — сразу вроде не поняла Жостиха.

   — Я спрашиваю, кто грабил ваш двор?

   — Митька Сыч со своими поспешителями, он и мужа убил, и брата его. А за что? А? Что он ему плохо сделал?

Князь обернулся к Сысою со Степаном:

   — Найдите мне Сыча.

В первый же день к князю было приведено более двадцати вечников, участвовавших в замятие, но Сыча между ними не было. Князь велел запереть их в поруб, а местному тысяцкому приказал:

   — Завтра утром будем судить, чтоб были при мне два-три местных тиуна и послухи.

Уже в сумерки князь отправился с Сысоем и Степаном Толниевым к последнему ночевать. В его пустом тереме уже обосновался повар князя и несколько ближних слуг его.

На подходе вдруг из темноты прилетела, взвизгнув, стрела, и угодила Михаилу в верх шапки, пробив её насквозь. Сысой кинулся в ту сторону, откуда прилетела стрела, и, увидев, как кто-то влезает на заплот[182], пытаясь перелезть через него, Сысой выхватил засапожник и с силой швырнул его в убегавшего. Тот опрокинулся навзничь и, хрипя, упал под заплотом. Нож угодил ему в спину меж лопаток.

Когда подбежали князь со Степаном, Сысой стоял над поверженным, отирая нож о полу его кафтана. Рядом валялся лук. Степан склонился над убитым, заглянул в лицо и, выпрямившись, сказал:

   — Это Сыч. Митька Сыч.

   — Сволочь твой Сыч, — сплюнул Сысой.

   — Почему мой?

   — Не мой же. — Сысой обернулся к князю: — Ярославич, тебя не зацепило?

   — Есть маленько.

Михаил Ярославич держал в руке шапку с застрявшей в ней стрелой.

Уже в доме при свече Сысой осмотрел голову князя. Стрела чиркнула ему самую макушку.

   — Чуть бы ниже — и... — заметил Сысой и выругался по адресу стрелка: — Меткий, гад.

   — Он, Сыч-то, с двадцати шагов в яблоко попадал, — сказал Степан.

   — Оно и видно, если б не сумерки, и тут бы не промахнулся. Завысил чуть.

   — Но и ты ж меткач.

   — Он на заборе-то был как на ладони, с чего мне было промахиваться? Степан, давай ветошку какую-нито.

Сысой промокнул на голове князя крохотную ранку, посыпал пеплом и перевязал, протянув мутузку через подбородок, прижав ею на макушке ветошку.

   — Что ж это за город, — возмущался он. — Великому князю впору в боевом шлеме ходить, как на рати.

   — Да, — вздыхал Степан. — Царство без грозы — что конь без узды. Как помер Андрей Александрович, так и началась смута и шатание промеж людей.

   — Ничего. Заутре грядёт вам гроза, — пообещал Сысой.

На следующий день на Торге, взобравшись на прилавок, горластый бирюч громко читал княжье повеление:

   — Я, Михаил Ярославич, великий князь, милостью Божьей и царским утверждением царя Золотой Орды великого хана Тохты, уязвлённый нижегородской замятней, случившейся в моё отсутствие, повелеваю: всех вечников возмутителей и убийц предать смерти через повешение и утопление, дабы впредь иншим неповадно было мутить и возмущать народ. Всё имение казнимых подлежит продаже в выплату пострадавшим хотя бы части понесённых убытков. И в грядущем наказание ждёт всякого, посягнувшего на чужое имение и живот.

Повеление сие Михаил Ярославич написал после того, как убедился, что суд, задуманный им, состояться не может из-за отсутствия послухов. Они были, и было их немало, но всё, боясь мести, боялись оговаривать вечников. Тогда он собственной властью распорядился повесить всех вечников-возмутителей прямо на площади, сообщив об этом на Торге всему городу. Повешен был даже уже мёртвый Сыч. Несколько человек подверглись утоплению в Волге, и тоже на глазах множества народа.

— Пусть смотрят, — сказал Михаил Ярославич. — Злодеям в назидание, доброму в радость, обиженным в утешение.

Святослав Глебович, пленник Юрия, узнав о смерти в порубе князя Константина, сразу смекнул, в чём дело: «Эге, этак он и до меня доберётся, надо бежать, пока не поздно». Князь вооружился, насколько позволял полон, вооружил своих гридей и велел им ночевать с ним вместе в горнице дворца, предоставленной Юрием в его распоряжение.

   — Если придут за мной, будем рубиться насмерть, — предупреждал князь своих. — Ночью никому не открывайте.

И гриди вместе с князем запирались на ночь на крепкий засов и спали с оружием, ожидая каждую ночь нападения.

Юрий Данилович, узнав о страхах своего пленника, долго смеялся:

   — Нет, каков можаец? В моём дворце себе крепость устроил. Надо будет к месту определять его, а то зажился.

   — Може, и его туда же? — склабился Романец. — За Константином?

   — Ты что, меня хошь к окаянным причислить?

   — Что ты, князь? Я как тебе лучше хочу...

   — Мне самое лучшее посадить его на брянский стол, подальше от Москвы, чтобы он не искал подо мной.

Идти одному в горницу к пленнику Юрий Данилович не захотел, видимо опасаясь за жизнь. Мало ли что может взбрести князю-пленнику в его положении. Подловил Святослава, когда он выходил из церкви.

   — Ну что, князь, пойдёшь Брянск добывать?

   — С кем?

   — Как с кем? С дружиной.

   — Где я её возьму в полоне-то?

   — Я дам пару сот отчаюг, они тебе не то что Брянск, Сарай смогут захватить, — пошутил Юрий.

   — Всё шутишь, князь.

   — Я серьёзно, Святослав Глебович. Думаю, и тебе чужой хлеб не сладок.

   — Это верно, полыни горше.

   — Но с условием, Святослав.

   — Каким? Говори.

   — Ты никогда не станешь искать стола можайского. Никогда.

   — Хорошо. Но и я условие тебе хочу выставить.

   — Какое?

   — Двести, как ты говоришь, отчаюг должны быть безоружными.

   — Вот те раз. Это почему же?

   — Их оружие должно быть на телегах. Когда подъедем к Брянску, я выдам им его.

   — Да да, конечно, — легко согласился Юрий. — На походе к чему оно. В обозе должно ехать, как и положено.

Он понимал, что Святослав не только из-за этого ставит такое условие, но и бережения ради. А ну, эти «отчаюги» сговорены убить князя в пути?

«Не доверяет мне. Ну что ж, он прав. Я бы тоже не поверил, наверно».

Юрий Данилович действительно собрал для дружины Святославу Глебовичу настоящих висельников, бывших разбойников, татей, от которых решил освободить не только порубы, но и Москву.

Освобождение заточников было преподнесено им как милость московского князя. Романец объяснял им:

   — Ныне вам предоставляется свободная сытая жизнь. Вы вступаете в дружину князя Святослава, и он будет обеспечивать вас питанием и портами. А когда вы добудете ему стол, то каждый получит по десять гривен. Но помните, каждый, пытавшийся сбежать от князя, будет немедленно повешен.

Конечно, такой народ даже виселицей не напугаешь, поэтому дружина Святослава Глебовича, выступая из Москвы, состояла едва ли не вполовину из колодников, которых не рискнули освобождать сразу из оков.

   — Пусть в пути заслужат свободу, — сказал Юрий Данилович, провожая своего пленника-князя. — А колодки сымай с них не ранее чем через три перехода, да и то не со всех сразу.

М-да, дружина эта не очень нравилась Святославу Глебовичу. Но что делать? Как говорится, дарёному коню в зубы не смотрят. Бери, что дают, да ещё говори спасибо, что самого из полона отпускают, в сущности, даром.

Впрочем, где уж даром, если Можайск отобрали. Правда, разрешил Юрий взять с собой часть можайской дружины, на которую мог бы опереться князь в случае, если б выпряглись висельники.

Из Москвы на Киевскую дорогу выехало несколько десятков телег, груженных не только оружием, но и крупой, мукой, хлебом, вяленой рыбой и большими котлами для варки хлёбова.

За телегами тащились колодники, а замыкали шествие можайские дружинники, имевшие при себе оружие и тайный приказ князя: убивать всякого татя на месте за попытку к побегу или к возмущению товарищей.

Однако колодники, насидевшиеся в порубах, наголодавшиеся, были рады и такой «свободе», и если переговаривались в пути, то лишь о том, чем их будут кормить на остановке. Ни один не обмолвился о побеге.

Милостник князя, Гаврила Квач, глядя на колодников, вздыхал:

   — Каки это вояки, князь? Ветер дунет, с ног собьёт.

   — Ничего. До Брянска откормим. Вели ребятам дичинки побольше добывать. На мясе быстро поправятся. Да, Гаврила, приметь среди татей, кто у них верховодит, кому они более в рот глядят?

   — Прибить велишь?

   — Там видно будет. Скажешь мне.

От Москвы отошли всего поприщ на пять-шесть, когда князь велел остановиться и варить кашу покруче и пожирнее и кормить велел всех досыта, до отвала. Однако повар предупредил:

   — Нельзя сразу-то, Святослав Глебович.

   — Почему?

   — Объедятся, передохнут.

   — Ну гляди, тебе видней.

Подъехал вершний Квач, сказал негромко:

   — Присмотрел я, князь, кого просил ты.

   — Покажи.

   — А эвон, что сидит у берёзы прислонясь, чёрный как головешка, бровища что усы, зенки-плошки.

   — Как его зовут?

   — Вроде Фал алей.

   — Позови его ко мне.

Гаврила поехал, поговорил с колодником, тот нехотя поднялся, направился к князю. Квач ехал за ним следом. Князь взглянул на подошедшего детину, сказал миролюбиво:

   — Ну что, Фалалей, послужим? Али за старое?

   — Старое на Москве осталось, — пробасил мужик.

   — Это точно, — сказал князь и кивнул Квачу: — Гаврила, сбей с него колодки к чертям.

Колодки полетели в костёр. Фалалей, потирая освобождённые запястья, пробасил почти ласково:

   — Спасибо, Гаврила.

   — Ну вот, ты совсем свободен, Фалалей, — заговорил Святослав Глебович. — Сейчас поешь и... Куда б ты хотел?

   — Да уж куда поведёшь, князь, — усмехнулся тот, —Не в петлю ж.

   — Такого орла, да в петлю... Я назначаю тебя сотским, Фалалей. Да-да. Чего глаза таращишь?

Колодник и впрямь был ошарашен таким назначением, подозревая какой-то подвох.

   — Гаврила, подбери в моей телеге сотскому хороший кафтан, портки, шапку... Вот сапог на твою лапу, пожалуй, не сыщется.

   — Дык я... дык ладно, — мялся Фалалей, всё ещё не веря в случившееся.

   — А поскольку ты сотский, Фалалей, то отвечаешь за всех своих товарищей, если кто сбежит из них...

   — Это от котла-то? — усмехнулся Фалалей. — Зверю на закусь?

   — Вот именно, — согласился князь с веским доводом. — В Москве петля, в лесу зверь, а здесь хлеб с кашей. Ты прав. Поскольку в порубах вы наголодались, то сегодня и завтра вас будут кормить чуть. Сам понимаешь! Но далее все будут есть от пуза, чтоб быстрее сил набраться. Понял?

   — Чего ж не понять.

   — Если что случится в твоей сотне, я с тебя, Фалалей, спрошу в первую голову.

   — Эт само собой.

   — А чтоб они сразу признали в тебе сотского, возьми на возу топор, клещи и сбей с них оковы. Сам сбей.

   — Со всех?

   — Это сам решай, ты сотский. Можешь кому и оставить. Да можешь сказать им, что князь Юрий Данилович велел сбивать колодки только после третьего перехода, а я велю сбить туг же, на первой остановке. Может, зря? А? Фалалей?

   — Нет. Что ты, князь. Это хорошо, это дело доброе, а за добро злом кто ж платит.

   — Ну хорошо, Фалалей, ступай. Переодевайся и сбивай колодки. И в будущем можешь называть меня по имени-отчеству Святославом Глебовичем. Я тебе разрешаю. Пока тебе.

Ночью, когда улеглись спать, Гаврила, лежавший около, ворчал негромко:

   — Экого зверя в сотские воспроизвёл, Святослав Глебович.

   — А с ними-то, висельниками, такой и должен быть.

   — И ещё топор ему доверил.

   — А что? Он не воротил топор на воз?

   — Воротил. А если б он топором кого из наших?

   — Он уж теперь и сам наш, Гаврила. Не переживай. Или, может, ты сам к ним хочешь сотским?

   — Я ещё не спятил пока.

   — Ну и я тоже. Спи. Сам же мне Фалалея привёл.

   — Я думал, чтоб наказать, а ты его эвон, в начальники подкинул.

   — Для того и подкинул, чтоб нашим стал.

Нет, Святослав Глебович не промахнулся, выделив в командиры колодникам Фалалея. Освободив от оков своих сотоварищей по заточению, он взял над ними такую власть, что они стали выполнять его такие приказания, на которые он даже голос не подавал. Стоило ему, сидя у затухающего костра, кивнуть на огонь и тут же взглянуть на кого-то, как тот вскакивал и бежал в кусты искать сухого валежника для костра.

Двигалась дружина Святослава Глебовича не спеша, не переутомляясь. Ратники — вчерашние колодники — набирались сил, отъедаясь на дармовых харчах, не принимая участия даже в ловах. Загоняли вепря или лося можайские дружинники князя, снабжая свежатиной весь отряд.

Фалалей всё чаще наведывался к княжескому костру по вызову самого князя и вскоре стал даже с ним есть с одного блюда. Святослав Глебович присматривался к своему новому сотскому, к его действиям в сотне, всё более и более проникаясь к нему доверием. И однажды, когда они, поджарив на костре бок вепрятины, ели его, отрывая куски руками, князь сказал:

   — Если вокняжусь в Брянске, сделаю тебя, Фалалей, тысяцким.

Сотский промолчал, лишь хмыкнув, пожал плечами.

   — Что? Не потянешь? — спросил Святослав.

   — Отчего не потянуть?

   — А что хмыкаешь?

   — Так ведь я тать, Святослав Глебович.

   — Ну и что? Вчера был тать, нынче сотский, сотня тебя слушается и даже боится. Значит, ты муж с головой. Почему бы завтра тебе в тысяцкие не выйти?

   — Так из мизинных же я, Святослав Глебович.

   — В Москве был мизинным, в Брянск войдёшь вятшим.

И опять ночью под ухом князя зудел Квач:

   — Это ж надо — татя в тысяцкие.

   — Помолчи, Гаврила, я знаю, что делаю.

Святослав Глебович понимал, что с таким полком, какой он ведёт в Брянск, город в открытом бою не взять. Значит, нужна какая-то хитрость, на которую более всего и способен тать.

Поэтому на следующий день вечером, удалив всех от своего костра, даже и Квача, князь остался у огня с Фалалеем.

   — Хочу с тобой посоветоваться, Фалалей. Мне нужно занять брянский стол как можно тише, не проливая крови.

   — А кто там сейчас?

   — Там сидит мой племянник, Василий Александрович. Сам понимаешь, это не дело — у племянника стол, а дядя в изгоях.

   — Конечно, несправедливо, — согласился Фалалей.

   — Мне надо как-то мирно попросить его уйти из Брянска. Уйти по-хорошему.

   — Ну, по-хорошему он вряд ли уйдёт, Святослав Глебович. Придётся его силой вывезти.

   — Ну, силой так силой, но чтоб ни-ни, ни един волос с его головы чтоб.

   — Что ты, Святослав Глебович, рази я не понимаю.

   — Но как это сделать?

   — А сделаем так, Святослав Глебович, — сказал Фалалей и наклонился к костру. — У нас мясо, кажись, подгорело.

Жарившееся на костре мясо, за которым обычно следил Гаврила, на этот раз оставшись без присмотра, и впрямь крепко подгорело. Однако, выхватив его из огня, князь и сотский ели и такое, продолжая разговор. Впрочем, на этот раз говорил Фалалей, посвящая князя в план захвата города, и получалось у него очень даже красиво.

   — А получится так? — усомнился князь, выслушав до конца сотского. — Уж больно складно у тебя.

   — Получится, Святослав Глебович, если все будут точно исполнять то, что я сказал.

   — Я предупрежу всех об этом. Но и ты ж скажи своим, что в город мы приходим хозяевами, не завоевателями, чтоб не вздумали грабить людей. Возьму казну, всех оделю, как обещано.

   — Не будут, Святослав Глебович, кого первого замечу, сам повешу. Они у меня вот где. — И Фалалей показал сжатый кулак.

   — И я своё слово помню, будешь тысяцким в Брянске, — пообещал князь Святослав.

На том и разошлись.

Примерно за три поприща до Брянска обоз остановился, и Фалалей сам стал вооружать свою сотню. Увы, оружие, отпущенное московским князем дружине Святослава Глебовича, не отличалось разнообразием и остротой. В основном это были копья-сулицы с уже поржавевшими, затупленными наконечниками, несколько мечей, тоже в запущенном виде, две татарские сабли, пяток палиц и с десяток луков без колчанов, несколько щитов и ни одной кольчуги. Видимо, всё это было когда-то собрано на поле боя, где-то валялось и наконец было щедро подарено Юрием Даниловичем своему пленнику, бывшему можайскому князю.

   — Нежирно, — сказал Фалалей, подойдя к князю. — Ну да дарёному коню в зубы не смотрят.

   — Что ж ты не смотрел? — пенял Святослав Квачу.

   — А что было смотреть? Сказали: здесь оружие, закрыли шкурами от дождя, мол. Езжайте, пока не передумали. Сам знаешь, как из Москвы спешили.

   — Ладно, — сказал Фалалей, — всё равно оно нам не должно понадобиться. Я еду, Святослав Глебович, как договорились. Ворота возьму, выброшу белый стяг.

   — Только, пожалуйста, без крови, Фалалей.

   — Я ж обещал, Святослав Глебович. Всё будет тихо-мирно.

С приворотной вежи сторожа увидели, как из лесу выехала телега, к которой была привязана целая связка пленных, сопровождаемая оружными воинами. Один из них, щёлкая ремённым кнутом, поторапливал несчастных:

   — А ну-у, пошевеливайтесь, скоты!

   — Кто это, Федот? — спросил один сторож другого.

   — Ты что? Слепой? Полон ведут. Наверно, збродней половили в лесах. А то ить проезду от их нет.

Сторожа все высыпали к воротам, с любопытством смотрели на подымающуюся в гору процессию. Не каждый день пленных пригоняют. Переговаривались:

   — Ты гля, хари-то вроде христианские, не поганские.

   — Куда ж их гонють?

   — На Торг, наверно.

   — Не-е, скоре к князю на суд. Кто ж збродней в рабы покупать станет.

   — Федот, отчиняй ворота.

Ворота со скрипом отворились. Первой въехала телега, за которой тащились привязанные друг к другу пленные. Чернобородый детина шагал за ними с кнутом.

   — И куда ж ты этих злодеев? — спросил сторож чернобородого.

   — К Василию Александровичу на суд, куда ж ещё.

   — Ну, а что я говорил, — обернулся сторож к своим.

Но уже в следующее мгновение огромная потная ладонь закрыла ему рот и нос, а большим пальцем даже глаз больно придавила. Вся приворотная стража, не успевшая даже понять, в чём дело, была скручена, связана теми самыми верёвками, на которых только что тащился полон. В рот каждому были забиты кляпы, всех втащили в сторожку и сложили на полу.

   — Вот что, ребята, — сказал им чернобородый, — убивать вас никто не будет. Главное, не трепыхайтесь. И не базлайте[183]. Кто забазлает, получит по башке палицей. Тит, карауль их.

Святослав Глебович спокойно въезжал в ворота на коне в сопровождении гридей. Фалалей встретил его.

   — Езжай во дворец, Святослав Глебович.

   — А гридница?

   — Гридницу ребята заперли вместе с гридью.

   — А окна?

   — У окон тоже стоят с копьями. Так что делай всё, как задумал.

И князь ехал ко дворцу. Шагом, как и советовал Фалалей. («Скорая скачка всполошит город»). Встречные сдёргивали шапки, кланялись, признавая во встречном богато одетом всаднике важного господина, возможно, даже князя. Фалалей шагал у стремени, на подъезде к княжескому подворью напомнил Квачу:

   — Гаврила, забыл?

Тот стегнул коня, переводя на хлынь, поехал вперёд и, въехав в ворота, громко возгласил:

   — Встречайте князя Святослава Глебовича! Эй! Оглохли? На пороге князь Святослав Глебович!

Князь въехал во двор, слез с коня, передал повод гридю и в сопровождении Фалалея и Гаврилы направился к крыльцу, придерживая левой рукой рукоять меча.

Наверху на крыльце появился князь Василий в белой сорочке и зелёных портах. С напряжением всматривался он в лицо гостя, подымавшегося по ступеням, наконец промолвил:

   — Нетто дядя?

   — Он самый, Вася, — отвечал Святослав и, подойдя, обнял племянника, кольнул бородой трижды, что должно было означать поцелуй. — Ну, веди в горницу.

   — Не ждал, не гадал, — отвечал смущённо князь Василий. — Так бы ветрел, не узнал бы.

   — Ты тоже изменился, брат, заматерел.

Они поднялись во дворец, прошли в горницу. К удивлению хозяина, за гостем вошли и милостники его, сели на лавку у двери.

   — Може, что выпьешь с дороги, Святослав Глебович? Мёду?

   — Вели принести сыты.

Князь Василий позвал кого-то, послал за сытой. Сел к столу, у которого уже сидел гость, спросил:

   — Как здоровье?

   — Спасибо, слава Богу.

   — У меня слух был, что тебя полонил князь московский.

   — Правильный слух.

   — Откупился?

   — Угу. Откупился, Вася. И чем, думаешь?

   — Чем?

   — Уделом, брат. Вот так.

   — Неужто?

   — Ещё как ужто, Вася. Проглотила мой удел Москва, проглотила и не подавилась.

Принесли корчагу с сытой, обливные кружки. Святослав сам налил себе, попил, кивнул милостникам:

   — Фалалей, Гаврила, пейте.

Заметив лицо племянника, удивлённое бесцеремонностью милостников в присутствии князей, Святослав сказал:

   — Это мой тысяцкий Фалалей, а это милостник Гаврила.

   — И как же ты теперь, Святослав Глебович?

   — Как? Вот прибыл на твой стол.

   — То есть как? — насторожился князь Василий.

   — А так, Вася. Твой отец — мой брат — имеет стол смоленский. Отчего же я без стола должен быть?

   — Но я-то при чём?

   — А я при чём?

   — И куда ж мне?

   — А хотя бы в Смоленск, к отцу. Ты счастливчик, у тебя отец. А мне куда прикажешь? Я полный сирота. Верно? Так почему же я должен болтаться как дерьмо в проруби, а ты благоденствовать на столе?

   — Но Брянск — мой город.

   — А теперь мой будет, Вася. И не трепыхайся. Ты молодой ещё, найдёшь себе место. А я стар зайцем-то скакать. Стар.

   — Но это уж позволь... — хотел возмутиться князь Василий.

Но Святослав Глебович перебил на полуслове:

   — Слушай, Василий, не будь дураком. Вот мигну своему тысяцкому, и ты в мгновение ока живота лишишься. Ты этого хочешь?

   — Но это... это ж разбой, — прошептал, бледнея, Василий.

   — Точно, Вася. Меня вот так же князь московский к стенке прижал. Куда было деться? Уступил удел, подавись ты, думаю. Зато, может, и жизнь сохранил. Рязанский вон князь упёрся, так он его в порубе как котёнка придушил. И теперь пожалуйста, Коломна уже московской стала. Тебе что, хочется как рязанцу?

   — Но я могу позвать своих гридей.

   — Не успеешь, Вася. А ведь я тебе предлагаю миром разойтись. Бери телеги, складывай своё имение, жену, казну... Да, да, и казну, и езжай как стемнеет. Мой тысяцкий проводит тебя. А что касается твоих гридей, они все заперты моими воинами в гриднице. Не позовёшь. Соглашайся, Василий, соглашайся, пока я прошу по-хорошему. По-хорошему из любви к брату.

   — Но они ж тебя не признают, мои гриди, бояре.

   — Признают, Вася. Ещё и полюбят. Знаешь, почему? Потому что я никого пальцем не трону, не обижу. Видишь, и тебя не хочу обижать. Прошу по-доброму; пока не зли родного дядю.

Князь Василий отказался собирать обоз для своего убытия, и Святослав Глебович поручил это местному дворскому и своему Гавриле.

А вечером, уже в темноте, князя Василия вместе с семьёй и ближними слугами вывезли из Брянска. Сопровождал обоз Фапалей со своими гридями. Перед отъездом Святослав Глебович наказал ему:

   — Смотри, чтоб не вздумали твои насильничать над ними.

   — Святослав Глебович, я же всё придумал. Неужто я стану и нарушать?

Обоз правился на Смоленскую дорогу. Фалалей воротился через два дня, вошёл в горницу к князю, волоча тяжёлый кожаный кошель. Поставил его на стол.

   — Что это? — удивился Святослав.

   — Казна брянская, Святослав Глебович.

   — Ты что? Ограбил его?

   — Зачем, князь? Увёл тихо, мирно. Они если спохватятся, так в Смоленске уж.

   — Нехорошо, Фалалей, — сказал, тая усмешку, князь, и тот понял всё наоборот.

   — Я подумал, Святослав Глебович, чем же ты будешь расплачиваться с нами? Ведь ты ж по десять гривен обещал.

   — Да, это верно, Фалалей, обещал. Я как-то не сообразил. Но что ж он так казну спрятал, Василий-то, что ты достал её?

   — Э-э, нет, он хорошо спрятал, очень хорошо. На дне бочки была, под тряпьём разным. Поэтому и думаю, что не скоро хватятся, в Смоленске разве заглянут.

   — А признайся, Фалалей, с такой казной не хотелось тебе на волю рвануть? А?

   — Хотелось, князь, — признался Фалалей. — И ребята звали.

   — Так что ж ты?

   — Ну, наперво тебя пожалел, Святослав Глебович, как ты тут без меня да без казны будешь оборачиваться. Ну, и потом посчитал, что лучше тысяцким быть, чем татем. А? Больше уважения.

   — Правильно посчитал, Фалалей, — засмеялся князь.

Родион Несторович отфохал себе дворец за Неглинной не хуже княжеского. Мог бы и лучше, но умный боярин понимал — задевать самолюбие князя себе дороже. А потому, давая наказ городовику-строителю на постройку хором, так и сказал:

   — Пусть будет чуть пониже, чуть поменее, но не хуже, чем у самого.

Терем отстроили, отстрогали и резьбой изукрасили, что пасхальное яичко. Двор загородили, ухватив земли десятины три. Оно и понятно, тут и конюшни, сараи, амбары, кузницы, медовуши, клети жилые для челяди, поварни и даже собственная ткацкая и бондарня. Мало того, вокруг подворья боярского настроили своих клетей его слуги и собственные гриди. Срубили и свою церкву.

Родион Несторович, приведший с собой из Киева чуть ли не две тысячи душ и оттого ставший в Москве вторым человеком после князя, имел среди челяди мастеров почти по любому ремеслу. Кузнецы его могли что угодно отковать: и меч, и копьё, и топор. Древодельцев было у Родиона своих около двух десятков. Оттого и отстроился он быстро. Своя ткацкая, свои швецы у боярина, могут такие порты, или кафтан, или даже шубу сшить, что не угадаешь, московского они пошива иль царьградского.

На новоселье своё пригласил Родион Несторович князя Юрия Даниловича с ближними боярами. Приехал высокий гость вершним в сопровождении тысяцкого Протасия и нескольких милостников. Хотел Родион встретить князя у ворот, да приворотный сторож-разиня не успел загодя предупредить хозяина, пришлось встречать у крыльца.

   — Ну, кажи, как устроился, — сказал Юрий Данилович, слезая с коня и передавая повод подбежавшему слуге.

   — Милости прошу, дорогой князь, в хоромы, откушать хлеба-соли и медов наших, — расплылся боярин в лучезарной улыбке.

   — Ты кажи, кажи хозяйство, — повторил гость, не спеша вступать на крыльцо.

   — Пожалуйста, — молвил Родион Несторович радушно, хотя по интонации можно было догадаться, что это ему почему-то не по шерсти пришлось.

Он подозвал кого-то из слуг, приказал коротко:

   — Беги. Предупреди всех.

И когда Родион повёл высокого гостя осматривать двор, то все работники встречали их у дверей, низко кланяясь подходившему князю.

Первое, чем заинтересовался князь, это была конюшня. Если медвяницу прошёл, даже не взглянув на кланяющихся ему медоваров, то у конюшни остановился и даже кивнул конюхам, дружно поклонившимся ему. Мало того, сказал:

   — Ну что, молодцы, кажите скакунов.

Не нравилась эта дотошность князя Родиону Несторовичу, не нравилась. Опасался он возбудить в нём зависть, не зря ж хоромы строил «чуть пониже, чуть помене». Но что делать? Назвался груздем... И повёл сам князя по конюшне.

Юрий Данилович с интересом разглядывал в стойлах коней, возле некоторых останавливался и делал довольно точные замечания:

   — А этот, видать, норовистый.

Конюхи, шедшие следом, переглядывались, выразительно кивали головами: «Ты гля, точно».

   — Ну, а этот, наверно, весьма резв. Весьма.

   — Угадал, Юрий Данилович, — сказал Родион. — Не зря Вихрем зовётся. На нём я под Переяславлем Акинфа срубил.

   — За Акинфа тебе ещё раз спасибо, Родион Несторович, — усмехнулся князь. — Надеюсь, это не последний из моих недругов?

   — Конечно, Юрий Данилович. О чём речь?

И чтобы предупредить возможную просьбу князя отдать ему Вихря (уж очень долго тот осматривал коня), Родион молвил:

   — Мы с Вихрем ещё не одну голову кинем к твоим ногам, князь.

Понял ли Юрий неуклюжую уловку боярина, Бог весть, но, похлопав по крупу Вихря, произнёс:

   — Хорош, хорош, — и проследовал дальше.

Заглянул Юрий Данилович и в загородку, где содержались кобылы. Там Родион Несторович решил расщедриться:

   — Выбирай любую, князь. Дарю.

   — Я подумаю, — усмехнулся Юрий.

От мысли, что князь догадался о его уловке, там, в загородке жеребцов, боярин даже покраснел.

Потом прошли к кузнице, откуда доносился звон наковальни. Боярин было хотел возмутиться, что кузнецы не встречают князя у дверей, как велено было. Но старший кузнец опередил его:

   — Железо раскалили, Родион Несторович, ковать надо было. Прости.

В кузницу князь не стал входить, постоял в дверях, посмотрел на удалую работу молотобойца и, обернувшись к тысяцкому, сказал:

   — Примечай, Протасий, куда наконечники да копья заказывать можно.

   — Да я уж смекнул, Юрий Данилович, — отвечал тысяцкий.

   — Железо токо давайте, — сказал Родион Несторович. — Накуём хоть гору.

Возле поварни встретили гостя женщины-поварихи. Одна молодка держала поднос со свежими пирожками. Поклонившись, предложила:

   — Отведай, пресветлый князь, только что с жару.

Юрий внимательно глянул в лицо девушке. Сероглазая, пухлогубая, краснощёкая, видно, пироги не только печёт, но и потребляет вдоволь.

   — А какие у тебя, красавица? — спросил Юрий.

   — Эти вот с зайчатинкой, эти с визигой, а энти сладкие, с ягодкой.

Тут Родион Несторович, поощрённый вниманием гостя к пирогам, молвил не без гордости:

   — Лучшая моя пирожница, такую в Москве не сыщешь.

   — Попробуем, — сказал Юрий, беря пирожок с визигой. Откусил. Качнул головой: — И верно, вкусно. Протасий, пробуй.

Тысяцкий взял пирог, за ним потянулся к пирогам и Романеи и, подмигнув девице, молвил со значением:

   — А я с ягодкой люблю.

Девица зарделась маковым цветом.

   — Вот эти пожалте.

Ещё князь посетил соколятню, она оказалась у боярина почти в запустении — сидели на седале два старых ястреба.

   — Э-э, Родион Несторович, это не ловцы, — молвил Юрий Данилович с нескрываемым удовольствием. — Приходи ко мне, я тебе подарю парочку крепкокогтистых соколов. Эти не промахиваются.

   — Спасибо, Юрий Данилович, — отвечал боярин, довольный, что хоть соколятня не в зависть гостю стала.

Обойдя весь двор и вернувшись к крыльцу, князь заметил:

   — У тебя, Родион Несторович, прям город свой, всё-то есть здесь, и даже портомойня.

   — В нашем богатстве твоя сила, князь, — отвечал боярин вполне искренне. — Пожалуй за стол теперь, Юрий Данилович. А то, поди, всё простыло там.

В светлой горнице был уставлен закусками и корчагами с медами невеликий стол. За него и уселись хозяин с сыном Михаилом, князь с тысяцким, нашлось местечко и для милостника Романца.

Родион Несторович сам разлил хмельное по чаркам, взял свою.

   — Ну, Юрий Данилович, спасибо тебе, что не побрезговал нашим домом, освятил своим приходом наш двор и наше новоселье. Твоё здоровье, князь.

Выпили по чарке, хозяин сразу начал наливать по второй. Юрий понял, что все ждут его слова.

   — Ну что, Родион Несторович, я рад, что ты пустил на Москве крепкие корни и уже на рати успел доказать преданность нашему дому и что, глядя на тебя, потянулись к нам другие бояре из Киева. Чем больше прибудет к нам таких людей, как ты, тем сильнее будет наша Москва. Уже сегодня, опираясь на таких людей, как ты, Родион Несторович, я могу справиться с любым княжеством, которое захочет потягаться с Москвой.

   — Я подумал, Юрий Данилович, что теперь никто того не захочет, — ввернул словцо Родион.

   — Есть некие, которым неймётся нас копьецом пощекотать. Есть, — сказал Юрий Данилович, опрокидывая в рот очередную чарку.

После третьей чарки князь высказал пожелание музыку послушать.

   — Счас будут лицедеи, — с готовностью отозвался хозяин. — Михайла, зови.

   — У тебя, никак, и лицедеи свои? — удивился князь.

   — Да нет, Юрий Данилович, то мой конюх и тесляр выкомаривают.

Явились музыканты, один с двенадцатиструнной кобзой, а второй с ложками.

   — А ну, вдарьте мою, — приказал Родион.

Грянули струны кобзы, ложечник запел:

Не в самое лучшее время вступил Михаил Ярославич в Великий Новгород. Беспрерывные дожди вымочили всё обилие, погубили урожай. Начинался голод.

На Городище — княжеской резиденции — осталось мало сторожей, и амбары тамошние уже несколько раз обворовывали.

   — Беда, князюшка, — жаловался дворский Никита, — ни глаз, ни рук не хватает. Голодный народишко страшней зверя. Более десяти стогов сена украли, в двух амбарах зерно повымели.

   — А что ж сторожа-то?

   — А что сторожа? Тож вроде меня пеньки трухлявые. Даже который заметит татей, боится подойти к имя. Убьют ведь. Я ж говорю, озверели людишки. У сторожа и осталось занятие, чтоб утром донесть: «Ночью, мол, то-то и то-то украли».

   — Так дело не пойдёт, — сказал князь, — этак и меня по миру пустите. Сысой, позови Фёдора.

Когда явился Фёдор Акинфович, князь сказал ему:

   — Придётся тебе, Федя, за наместника моего здесь остаться. Чего мнёшься?

   — Да я уж пробовал, Михаил Ярославич, мне тут от ворот поворот давали.

   — Ну, это вы без меня с Марковичем затеялись телегу поперёд коня пускать. Сейчас я здесь, соберу вече, там и поговорим.

   — Кто в такое время на вече явится, — усомнился Сысой.

   — Золотопоясые явятся, мне и довольно. Мизинным, конечно, ныне не до веча. Так вот, Фёдор, ныне ж усилишь охрану Городища, видишь, дворскому не под силу, того гляди, самого украдут.

Вече собрали на владычном дворе. Архиепископу Феоктисту неможилось, он лежал в своей опочивальне, когда Михаил Ярославич приехал туда и первым долгом пришёл к нему.

   — Немочен я, сын мой, — вздыхал старец. — Ничем-то тебе пособить не могу. А надо бы.

   — Что делать, владыка, все будем такими, всяк в своё время. Лежи спокойно, не переживай.

   — Как не переживать, сын мой, ты глянь, что ныне творится. А тут я выпрягся. О чём прошу тебя, Михаил Ярославич...

   — Говори, владыка.

   — Я уж служить не могу, уйду в монастырь, там доживать буду.

   — В какой, отче?

   — В свой родной, Благовещенский. Хочу, чтоб на моё место поставили духовника моего, отца Давыда. И ты бы поддержал его и бояр бы наклонил в его сторону.

   — Я-то поддержу, владыка, но ведь его должен рукоположить митрополит.

   — Что делать? Митрополита ещё нету ныне, но, я думаю, вскоре патриарх Афанасий поставит нам его.

   — А кого? Не секрет?

   — Какой секрет. Владыка Пётр[185] поехал в Царьград к патриарху. Его должны поставить. Не знаю, доживу ли до его возвращения. Но как он воротится, пожалуйста, сын мой, поддержи перед ним отца Давыда в моё место.

   — Хорошо, отец святой, поддержу, будь покоен.

   — А ныне, коль собрал ты вече, утверди Давыда в архиепископы. Митрополит никогда впопрек вечевому решению не вступает. Обычно соглашается. Поддержи, сын мой.

   — Хорошо, владыка, не беспокойся. Будет Давыд архиепископом.

   — И ещё. Ныне голод начинается. И хотя умерших, собирая по улицам, будут свозить к скудельницам, пусть служат панихиды по ним. Обязательно. Они, чай, тоже христиане и отпевания достойны, как и все прочие.

   — Ну, это хоть и не моя забота, но я прослежу.

   — И вот ещё что, князь. Слыхал я, что Ермила Клин ватагу собирает на Волгу идти, купцов грабить. Оно и понятно, голод не тётка, а славяне таким промыслом и в добрые годы не брезговали. Конечно, приказа твоего да вечевого они вряд ли послушают, но надо попытаться убедить дураков, что по Волге хоша ниточкой, а какой-никакой хлебушко до Новгорода дотекает. А ежели они перерубят эту ниточку, так ведь вымрет град-то наш.

   — Вымрет, — согласился Михаил Ярославич, — тут ты прав, владыка.

   — А посему и ты сам и вече попытайтесь заворотить эту ватагу на заход, на немцев. У них хлебушек никогда не переводится.

Золотые пояса — знак знатности — в Новгороде чуть более ста бояр имели. Это были самые богатые новгородцы, имевшие не только свои лавки по Торгу, но и деревеньки, и земли, и ловища. Эти златопоясные и в голодные годы не голодали, а некоторые ещё и богатели, если вовремя хлеб припрятывали, продавая его потом втридорога.

Именно из златопоясных, как правило, выбирались посадники, тысяцкие, сотские, старосты кончанские.

Около сорока человек расселились по лавкам во владычной горнице. На тот случай, если приговор вече писать придётся, сел за стол с пергаментом, писалом и чернилами Данила-писарь. Обычно на этих боярских советах говорок, смех, шутки перекатывались по лавкам, ныне ж тихо, словно покойника внесли.

   — Господа новгородцы, — начал негромко князь, встав у стола, — получив от золотоордынского хана ярлык на великое княженье, прибыл я к вам, дабы сесть на ваш столец, принять под свою руку ваш город. Сердце моё кровью облилось при виде запустения и на улицах ваших, и на Торге. Даже мысль явилась, а стоит ли мне вешать себе на шею ваше неустройство и нищету?

   — Нищета уж перемерла, князь, — вздохнул кто-то на лавке.

   — Это верно, — согласился Михаил Ярославич, — все паперти церквей словно выметены. Голод в первую голову убогих прибирает. Но ежели так и далее пойдёт, то и работных он душить учнёт.

   — Да уж душит, — пробормотал Данила.

   — И ныне, господа новгородцы, мне не о выходе думать приходится, который ждёт от меня царь Тохта, а о спасении людей ваших. Но беда не приходит одна, как молвится: пришла беда — отворяй ворота. Владыка новгородский Феоктист вельми болен. Просил он меня слёзно предложить вам в его место отца Давыда. Как вы на это смотрите, господа?

   — Пущай Давыд встанет, — подал голос Степан Душилович. — Феоктисту видней, кого восприемником звать.

   — Может, кто по-другому думает? — спросил князь, обводя взором полавье.

Таковых не сыскалось, и Михаил Ярославич кивнул Даниле: пиши. Тот, умакнув перо в чернила, застрочил по пергаменту мелким бисером буковок.

   — Теперь мне нужен в Новгороде мой посадник, — молвил князь, подчеркнув слово «мой».

Раньше, может быть, вятшие и обиделись бы: почему, мол, «твой», мы, мол, своего изберём, но ныне время не то. Смолчали.

   — Я хочу в посадники Михаила Климовича, он человек разумный, а в тысяцкие ему — Ивана Дмитриевича. Как, господа? Согласны ли?

И он ещё спрашивает. Да в такое время не всяк за этот гуж и ухватится. Но Михаил с Иваном согласились. Михаилу, тому не впервой, пусть гонорится.

   — И ещё я хотел бы, чтоб организовали мы здесь общими силами кормление хотя бы раз в день голодающих.

   — Эге, — подал голос Яков Гостята, — на дармовщину-то весь город сбежится, передавят друг дружку. Да и потом, кому ж схочется от себя отрывать кусок в такое-то время?

   — Ну, а как же быть-то, господа златопоясные? Не поделитесь ныне, завтра голодные на поток ваши закрома провопят.

   — Эт так, — согласился уличанский староста Беек. — Скидываться надо. На рать скидывались, отчего тут-то упираться?

   — Я бы в немцы за хлебом поехал, — сказал Гостята, — так в пути пограбят. На море Варяжском пираты шныряют, не отобьёшься. Вон Митьку Слепцова как есть до нитки обобрали, хорошо хоть, живота не лишили.

   — А може, наймёшь Ермилу с его ватагой для охраны-то? — молвил Михаил Ярославич.

   — Э-э, Ермила заломит, что никаким хлебом не расплатишься. Да и он, слышал, на Волгу гулять собирается.

   — Вот и плохо, что на Волгу. Владыка просил отговорить его от Волги. Да и я, если захвачу его с разбоем там, не помилую. Михаил Климович, ты как посадник найди Ермилу, отговори его от худого. Пусть лучше с Гостятой плывёт, чрез море Варяжское от пиратов охраняет его.

   — Он же запросит кучу серебра.

   — Верно. Вот и надо Гостяте помочь в этом, собрать ему со всего мира для найма ватаги.

   — Правильно молвишь, — поддержал Степан Душилович.

Загудело полавье одобрительно: «Пра... Верно... Мы завсе...»

Нашлись и спутники Гостяте — Онфим Рыжко да Ждан Гурята — тоже люди не бедные. Сразу почуяли, что большой корыстью пахнет, обещали по два струга снарядить.

   — Ну вот, — радовался князь, — пойдёте в семь-восемь стругов да с ватагой удалых молодцов — никакой пират вас не тронет.

   — На Ермилу ежели какие налетят, — сказал, ухмыляясь, Степан Душилович, — так от него без порток побегут, ежели вырвутся.

Уже в темноте воротился Михаил Ярославич на Городище. Печи были протоплены, хотя и надымили порядочно, но всё ж в горницах жилым запахло. С поварни принесли ухи и калачей. Вместе с князем сели Сысой и Фёдор Акинфович.

   — Ну как вече? — спросил Фёдор.

   — Да ничего вроде. Приговорили сбирать с вятших по пять гривен, с мизинных по две ногаты.

   — Это для чего же?

   — Ватагу нанимать и голодающих подкармливать. Беску велели поварню для них ладить. А как у тебя?

   — Сторожей расставил и уж успел прибить одного татя.

   — Как?

   — Ну, как? Дубинкой.

Михаил Ярославич даже ложку отложил, посмотрел задумчиво на огонь свечи, молвил, вздохнув:

   — М-да. Дубинкой голод не избудешь, Федя.

   — Ну, а что делать? По Русской-то Правде[186], коли вор на месте захвачен, убивать можно.

   — Можно. Кто спорит? А токо жить-то всем хочется.

   — А дворский доволен был, так и сказал: так, мол, им и надо.

   — Ну, дворский никогда не голодал. И потом, он им простить стогов не может и амбары пограбленные. А голодный и архиерей украдёт.

   — А как наместничество мне? Приговорили?

   — Приговорили. Куда они денутся. Так что, Федя, останешься за меня. С посадником и тысяцким не ссорься, они мою сторону держат. Городище не давай растаскивать. Ну, и дворского найди помоложе, Никите давно на покой пора. А я в Тверь ворочусь, а то кабы там Даниловичи мне чего нового не удумали. С них может статься.

Князь Василий Александрович, изгнанный дядей из Брянска, отправился в Золотую Орду искать на него управу. И хотя явился он туда почти нищ и гол, до Тохты добрался-таки. Возможно, оттого, что наобещал салтану Таиру «золотые горы» в будущем, если удастся отобрать назад Брянск. Таир-то и помог ему выйти на хана.

   — Нехорошо, нехорошо отбирать столец у родственника, — сказал Тохта. — Мы воротим тебе город, князь. Вот Таир как раз и пойдёт с тобой со своим туменом. Таир, ты готов?

   — Как прикажешь, повелитель.

   — Сходи. Накажи возмутителя спокойствия. А ещё лучше, приведи его нам в колодках.

   — Хорошо, повелитель. Я приведу его к тебе на аркане. И князь Василий повёл татарский тумен на свой город.

   — Брянск, в пути об одном Таира прося:

   — Только, пожалуйста, не сжигай город.

   — Как получится, Василий. За всеми ведь не уследишь. Найдётся любитель огня и подожжёт.

   — А ты прикажи, чтоб с огнём не баловали.

   — Прикажу, прикажу. Пусть с девками балуют. Хе-хе-хе.

   — С девками пусть, — вздыхал князь, — но только не с огнём.

Василий Александрович понимал, что Брянску дорого обойдётся приход татар. Но что было делать? У кого просить заступы? У великого князя? Так он с Москвой не может разобраться, до Брянска ли ему. У отца? Так отец сам со дня надень ждёт нападения Москвы, с мечом спать ложится. Как ему оставлять Смоленск, который уже не раз осаждали соседи? Именно отец, князь Александр Глебович, и посоветовал сыну просить войска у Тохты.

   — Понимаешь, Вася, стоит мне оставить свой город, как сюда немедля явится или Юрий Московский, или Андрей Вяземский. Так что прости, сынок, ничем пособить не могу.

   — Разве я мог ожидать такого от родного дяди?

   — Хэ, дурачок. А Фёдор Ярославский разве мне не дядя? А посмотри, чего он мне натворил с посадами. Доси отстроить не могу. Город не смог взять на щит, скотина, так в отместку все посады пожёг. Ну, Бог-то его и наказал за это, вернулся из-под Смоленска да и помре тут же. Сейчас, поди, там перед Всевышним ответ держит.

А меж тем в Брянск из Киева прибыл новый митрополит Пётр, только что рукоположенный царьградским патриархом Афанасием.

Князь Святослав Глебович встретил его с высокой честью и нескрываемой радостью. Присутствие митрополита в городе как бы освящало законность владения Брянском князем Святославом. Для того чтобы наклонить его священство на свою сторону, устроил князь во дворце почестной стол[187] для митрополита, пригласив на него всех вятших людей города. Пусть все видят, все знают; сам митрополит оказывает князю Святославу честь. При всех принял князь от митрополита благословение, как бы заручаясь через его священство поддержкой Всевышнего.

Впрочем, брянцы не очень расстраивались, когда узнали, что сел у них на княженье другой князь. Некоторые даже радовались, что обошлось без драки и крови. А дружинников брянских Гаврила Квач убедил, что князь Василий сам решил бросить город, отдать его родному дяде. Старая дружина была распущена, и тысяцкий Фалалей стал сам набирать новую, по-своему определяя: кто не выдаст на рати. Многие его товарищи по московскому заточению вступили в дружину, а некоторые, получив обещанную плату, ударились в разгул и воротились к своему прошлому занятию. Кто к воровству, кто к нищенству, а иные и к разбою, подтверждая поговорку — чёрного кобеля не отмоешь добела.

Тысяцкий неволить таких не стал, но предупредил:

   — Идите на волю, но начнёте шалить, под землёй найду. Тогда не обижайтесь.

И когда на посаде, под горой у Десны, была вырезана семья, Фалалей, побывав там и осмотрев избу, сказал:

   — Дело рук Рогатого.

   — Кто это? — спросил Квач.

   — Найду — увидишь.

   — Ой ли, — пожал плечами с недоверием Гаврила.

Но Фалалей отыскал убийцу, с помощью Тита повязал его и привёл к крыльцу княжескому.

   — Вот, Святослав Глебович, душегуб. Суди. Что присудишь, тому и быть.

Рогатому присудили то, что заслужил, — отнятие живота через повешение. Под горой за Торгом изладили виселицу. Приведя злодея на Торг, громко зачитали вину его и приговор князя. И повесили.

   — А князь-то ноне у нас молодец. Нашёл душегуба. А? — поговаривали в городе.

   — Справедливый. Не то что энтот.

Святослав Глебович доволен был тысяцким, хвалил его:

   — Молодец, Фалалей. Но как ты узнал, что это Рогатый натворил?

   — А просто, — отвечал тысяцкий. — Ежели хотите, идёмте на Торг, я вам всех татей покажу.

   — Ну, ты с имя на Москве в порубе парился, — говорил Квач. — Как тебе их не узнать?

   — Московские не в счёт. Я любого брянского за версту определю.

   — Вот уж верно, — склабился Гаврила, — рыбак рыбака видит издалека.

Фалалей не обижался. Посмеивался. Зато, когда он появлялся на Торге, все тати словно истаивали, справедливо полагая, что бережёного Бог бережёт: от Фалалея далее — шкура целее.

В окрестностях Брянска появились татарские конники. Сперва по два, по три, потом явились дюжиной, обскакали вокруг город и исчезли.

   — Худо, князь, — сказал явившийся во дворец воевода Дмитрий Хлопко. — Это татарские разведчики. За ними жди тумена. Надо готовиться.

   — Давай вооружай жителей. Будем отбиваться.

   — Да. Отбиваться, — вздыхал воевода. — Что-то не упомню, кто у нас отбился от поганых.

   — Хорошо. Встретим в поле, — сказал князь. — Коловрат в поле громил их[188], и весьма успешно.

   — Громил-то громил, а как кончил?

   — Славно кончил. Даже Батый, сказывают, хвалил его.

   — Хых. Мёртвого уж.

   — Тебя не поймёшь, воевода: и в телегу не лягу, и пешком не пойду. В крепости не отбиться, в поле убьют. Что ж теперь велишь? Сразу сдаваться? Лапки кверху?

   — Да нет, что ты, князь. Я понимаю, рати не миновать. Но хочется ж удачи.

   — Собирай полк побыстрее. Будет и удача.

На следующий день Квач, войдя к князю, сообщил:

   — Святослав Глебович, к тебе гонец с грамотой.

   — От кого?

   — Говорит, от князя Василия Александровича.

   — От князя Василия? — удивился Святослав. — Ну давай, где он там?

Гонец вошёл, поклонился и, молча вынув грамоту, протянул Святославу. Князь сорвал печать, развернул пергамент. Грамота гласила: «Святослав Глебович, выходи в поле, и пусть рассудит нас Бог. Василий».

   — Ух ты, — усмехнулся князь и спросил гонца: — С кем пришёл князь Василий?

   — С ордой.

   — А кто орду ведёт?

   — Салтан Таир.

   — Ну что ж, передай князю Василию, я готов преломить с ним копьё.

После отъезда гонца князь призвал тысяцкого:

   — Готовь мою дружину, Фалалей, приспел час драки. Завтра выступаем.

   — Да у меня они готовы. Коней не хватает.

   — Забери у жителей. Говори, после рати воротим.

   — Воротим ли?

   — Всё равно обнадёживай. Нам не отдадут, поганые отберут.

Засуетились брянцы, забегали как муравьи в потревоженном муравейнике. Вооружились всем, что под руку попадало, даже вилами, топорами, а то и просто дубинками. Приходилось спешить, выступление было назначено князем на утро.

Вечером, уже в темноте, появился у князя митрополит Пётр.

   — Сын мой, примиритесь. Вы же не чужие, чай.

   — И ты уже знаешь, священнейший.

   — Знаю, всё знаю. Умоляю тебя, поделись, уступи ему какой-никакой город. Ведь русские ж вы.

   — Мы-то русские, священнейший. Но он-то с татарами пришёл. А что касается делёжки, то брянцы только меня хотят, о Василии и слышать не желают. Я их поведу, и мы ещё тряхнём и Василия, и орду его. А ты, владыка, молись за нас.

Не смог митрополит убедить князя примириться с племянником. Святослав Глебович был уже в бронях и настроен на сечу, никто и ничто уже не могло заставить его повернуть вспять. Он принял вызов князя Василия, ворча про себя: «Щенок. Я научу тебя уважать старших».

После ухода митрополита князь вызвал к себе воеводу и тысяцкого и стал давать им последние наставления:

   — Как только выходим в поле, ты, Дмитрий, со своими брянцами остановишься на правой руке от меня, ты, Фалалей, — на левой. Я буду с дружиной в центре. Встану чуток впереди и приму их первый удар. Когда я ввяжусь в сечу, вы постарайтесь крыльями охватить поле сражения и навалиться на них с двух сторон. Князя Василия лучше взять живым, татар убивать всех, всё равно их никуда не продашь.

   — Это, Святослав Глебович, если они нападут, — заговорил Фалалей. — А что, если они будут ждать нашего удара? Так и будем стоять?

   — В этом случае я дам тебе знак трубой, трижды длинно протрубив, и ты со своими конными пойдёшь в обход полку князя Василия. Ударишь им сбоку, я — в лоб, а воевода будет довершать.

Наставления Святослава Глебовича дышали такой уверенностью, что воевода Хлопко подумал: «Наверно, победим всё же мы».

Сам князь действительно был уверен в удаче, поскольку за год правления своего он завоевал уважение брянцев, так, по крайней мере, считал сам. Да и тысяцкий его, Фалалей, навёл порядок в городе, нагнав страху на збродней и татей.

Однако, сколь ни обстоятельно было продумано предстоящее сражение, всё началось совершенно иначе.

Едва брянский полк явился в поле, как татары всей силой ударили по правому крылу, поскольку всё оно состояло из пеших воинов и для конницы представляло лёгкую добычу. В первые же мгновения сечи пал воевода, а пешцы, побросав стяги, резво побежали назад и врассыпную, не оказав коннице никакого сопротивления.

И вершние татары, воодушевлённые столь лёгкой победой, с криками «алл-а-а», сверкая саблями, рубили бегущих как капусту.

И всё это происходило на глазах у дружины князя и никак не способствовало поднятию боевого духа её.

Взбешённый столь позорной нестойкостью брянцев, Святослав Глебович понял, что если он будет стоять, то татары, изрубив его правое крыло, ударят ему в спину. Поэтому он, выхватив меч, крикнул трубачу:

   — Играй сечу! Ну!

Фалалей, стоявший на левом крыле, тоже видел начало и вполне оценил ход татар: «Всё правильно. Смять слабых, напугать сильных. Не дурак этот Таир».

Увидев, как князь повернул свою дружину и ударил на татар, Фалалей понял, что никаких трубных знаков от князя ему уже не дождаться, надо просто идти на помощь Святославу Глебовичу.

   — За мной, робята! — крикнул он, направляя коня туда, вслед княжеской дружине.

Увы, «робята» не очень-то спешили за своим начальником, видимо ошеломлённые столь молниеносным успехом татар. Но деваться некуда, убегающего срубят наверняка, а дерущегося — ещё «надо посмотреть».

Дружину князя встретила туча татарских стрел, и одна из них угодила Святославу Глебовичу прямо в щёку. Ощутив это как оглушительный удар, он невольно опустил меч и, бросив повод, ухватился левой рукой за щёку, из которой хлестала кровь.

   — Что с тобой, князь? — подскакал к нему Квач.

Но князь не мог говорить, рот заполнялся кровью и крошевом выбитых зубов. Святослав Глебович видел озабоченное лицо милостника, в какое-то мгновение саблю, сверкнувшую за его спиной, выпученные глаза Гаврилы, валящегося из седла. Это было последнее, что увидел князь Святослав. Следующим был он сам. Его срубили вслед за милостником.

Сеча началась не победы ради, но спасения для. Брянцы, потеряв, в сущности, всех своих начальников, рубились, спасая каждый жизнь свою. Рубились отчаянно, порой не разбирая, где свой, где татарин. Рубился и Фалалей. Однако, не имея навыка владения оружием, он вскоре, получив сильный удар по потылице, потерял сознание и свалился с седла.

Очнулся Фалалей уже ввечеру. Увидев над собой синее небо и облака, подкрашенные лучами заходящего солнца, понял, что жив, и не очень-то обрадовался. Шлема на нём не было, он, видимо, свалился при падении. Но голова была цела, хотя внутри гудела как колокольня.

Фалалей приподнялся, сел, увидел поле, заваленное трупами, коней, бродивших без хозяев. И татарина, едущего к нему.

«А вот и смерть моя», — подумал как-то безразлично.

Но татарин, подъехав, слез с коня, деловито отвязал от луки верёвку. Подошёл к Фалалею и, улыбаясь, спросил:

   — Здоров? Али помирай собрался?

   — Здоров, — прохрипел Фалалей и стал подниматься, намереваясь ухватить татарина за горло. Однако едва встал, пошатываясь, как татарин ловко заломил ему руки и мгновенно захлестнул петлёй. Похлопал по плечу Фалалея почти ласково:

   — Добрый раб будет. Айда плен, бачка.

Великий князь Михаил Ярославич, отъезжая в очередной раз в Орду с выходом, призвал к себе сына Дмитрия.

   — Ну что, Митя, останешься за меня. Потянешь ли?

   — А чего тут мудреного, — обиделся сын.

   — Это верно, — усмехнулся Михаил наивности отрока. — Мудреного ничего нет землю в мире соблюдать. Но, пожалуйста, сынок, не вздумай ратоборствовать без меня.

   — Была нужда, — отвечал Дмитрий. — Как будто у меня других дел нет.

Великий князь не зря наказывал сыну не ратоборствовать. Юный княжич, наслушавшись в своё время от кормильца Семёна рассказов о ратях и победах своих предков, уже с десяти лет стал рваться на рать. На какую? А на любую, лишь бы мечом помахать да из лука пострелять. Для этого собрал мальчишек, своих ровесников, вооружил их, учил стрелять, скакать и рубить, разумеется, для начала лозу. А один раз, посадив их на коней, с воем и свистом налетели на Затьмацкий посад, напугав до полусмерти всех женщин и детей, вообразивших в сумерках, что напала орда.

Конечно же княжич мечтал о настоящей рати, не игрушечной. А тут такое везение: отец надолго уезжает, оставляет его за себя.

Михаил Ярославич мог бы оставить за себя Александра Марковича, как и в прошлые разы, но ему не очень понравилось давешнее хозяйничанье кормильца, приведшее к гибели Акинфа. Да и неможилось Марковичу, старел пестун. К тому же хотелось поручить княженье старшему сыну. Пока на Руси относительно тихо, пусть похозяйничает. Надо ж когда-то начинать.

Но едва великий князь отъехал, как Дмитрий Михайлович велел всем кузням ковать оружие и стал собирать дружину.

Забеспокоилась старая княгиня Ксения Юрьевна, призвала к себе Александра Марковича:

   — Послушай, что это внучек засуетился? Оружие куёт. На кого он собрался?

   — Ксения Юрьевна, он и при отце суетился. Пусть его тешится. За князя остался.

   — Гляди, Маркович, кабы не натворил чего отрок, с тебя голова-то полетит. С него что спрашивать, молодо-зелено, ты будешь в ответе. Вчерась видела, как и Александра за собой таскать начал.

   — Ну, братья ж, как не добавиться вместе. И потом, у Александра свой кормилец есть. Поди, уследит.

Однако Дмитрию Михайловичу исполнилось уже двенадцать лет, и он считал, что кормилец ему уже не нужен. Мало того, он просто мешает.

Натаривая свою молодую дружину, княжич часто уводил её в поход, из которого ворочался через день-два, искусанный комарьём и голодный как волк. Посему сборы к следующему походу, начавшиеся с заготовки круп, муки, котлов, сухарей и вяленой рыбы, ни у кого не вызвали никакого подозрения.

Дмитрий Михайлович выступил на этот раз с обозом, но не вернулся, как обычно, ни через два и даже три дня, а на пятый явился его кормилец и сразу отправился к Александру Марковичу.

   — Ну? — увидев его, воззрился пестун.

   — Беда, Маркович.

   — Что-о? — побледнел тот.

   — Он пошёл ратью на Новгород.

   — На какой Новгород? Ты в своём уме?

   — На Нижний Новгород.

   — Что он там потерял?

   — Говорит, там замятия и он, как наместник великого князя, должен подавить её.

   — Какая замятия? О чём ты говоришь?

   — Он сказал: спросите Александра. Он всё знает.

Позвали младшего княжича. Александр Маркович подступил к нему:

   — Александр Михайлович, ты знал, что княжич Дмитрий отправился на Нижний Новгород?

   — Знал.

   — Почему не сказал?

   — Он мне не велел.

   — С чего он взял, что там замятия?

   — А оттуда купец приплыл с хлебом, мы с Дмитрием как раз на берегу были. Митя спросил: как, мол, там дела? Купец ответил, что едва Нижний проскочил, что там опять замятия. Ну Митя и решил пойти туда усмирять. Говорил: отец, мол, их усмирял, сейчас я им покажу, где раки зимуют.

   — Тебя не звал с собой?

   — Нет. Я просился, но он сказал, что Тверь без князя нельзя оставлять.

   — И тебе, конечно, поручил?

   — Да. Мне. Так и сказал, остаёшься за меня.

Кормильцы переглянулись и в другое время рассмеялись бы, но тут было не до смеха.

   — Так что? Он прямо на Нижний рванул? — спросил Александр Маркович.

   — Не. Он сказал, зайдёт во Владимир.

   — Зачем?

   — За благословением к митрополиту.

   — Ладно. Ступай, Александр Михайлович, да не говори пока великим княгиням ничего.

   — Я что, маленький — баб в мужские дела мешать.

Ничего не поделаешь, княжичей в воины посвящают в трёхлетием возрасте, а уж в десять они «сам с усам». А в двенадцать вон уж и на рать побежал.

Когда княжич ушёл, Александр Маркович наконец спросил Семёна:

   — Но ты-то, ты, кормилец, должен был отговорить его. Задержать.

   — А я, думаешь, молчал? Но ему вожжа под хвост попала. Рассвирепел и едва плетью меня не отходил. И прогнал. Да-да, Маркович, именно прогнал. Поэтому я и вернулся. Если б он меня не выгнал, ты б доси ничего б не ведал. Думаешь, Александр сказал бы тебе? Как же, жди. Это он разговорился, потому что видит, что всё открылось.

Ну что ж, Семён был прав. Действительно, без его возвращения всё обстояло бы ещё хуже. Княжича с дружиной нет. Где он? Что с ним? Где искать его? Теперь хоть, по крайней мере, известен путь его и намерения.

   — Вот что, Семён, бери с собой двух-трёх отроков, заводных коней и гони что есть духу во Владимир к митрополиту Петру. Пусть отговорит дурачка.

   — Успею ли?

   — Должен опередить его. Он с обозом, ты налегке и должен обогнать дружину. Скачи. И немедля. Сейчас же.

   — Но я не думаю, что митрополит благословит отрока.

   — Ясно, что не благословит. Но этого мало. Надо отговорить мальчишку, а кроме владыки, уж никто не сможет этого.

Великая княгиня Ксения Юрьевна захворала. Сколь ни старался лечец пользовать её разными травами, она не поправлялась. И упорно твердила:

   — Это меня Митька-идол в могилу гонит. Тоже мне великий князь выискался. Это ж надо додуматься идти ратью на Новгород. У самого сопли вожжей висят, а он нате вам. Воин вылупился.

   — Но ведь он вернулся живой-здоровый, — пытался лечец успокоить больную княгиню. — И слава Богу.

   — Слава Богу? Да? Слава Богу, — чуть не плача лепетала Ксения Юрьевна. — А я из-за него, идола, три недели глаз не смыкала, исть не могла.

Любила старая княгиня «идола Митьку», души в нём не чаяла. И пока он там «ратоборствовал», она действительно и сама извелась, и других измучила. На невестку Анну Дмитриевну шумела:

   — Какая ж ты мать? Где у тебя сердце? Ребёнок пропал, а ты не чешешься.

   — Ну, что вы, мама. Никуда он не пропал. Вон Александр Маркович послал Семёна во Владимир к митрополиту, задержат они его. Обязательно задержат.

   — Господи, — всхлипывала Ксения Юрьевна. — И никому дела нет. Он, поди, там и не поест толком. А Семён-то тоже хорош, а ещё пестун называется, кинул ребёнка одного, сбежал.

   — Он не сбегал, мама. Дмитрий сам прогнал его от себя. Семён, наоборот, уговаривал его не ходить, домой воротиться.

   — Плохо уговаривал, кормилец называется. И Маркович тоже хорош, век прожил, ума не нажил.

   — Александру Марковичу нездоровится.

   — А мне здоровится? Мне здоровится? Сердце на ниточке висит. Одна за всех думай. Миши нет, всё вразнобой пошло. Митька на рать побежал, Ляксандру чуть глаз не вышибли, Константин с коня свалился, едва шею не свернул. Ты ж мать, пошто не следишь?

   — У Константина кормилец есть, — отвечала невестка. — С него за это спрос.

   — Вот и спросила б.

   — Я поругала его, он сам сильно переживал.

   — Надо не ругать было, а высечь.

   — Зачем же его ронять перед воспитанником, мама? Вон Миша однажды изругал Семёна при Дмитрии, а тот тут же перенял, И ныне Семён пытался удержать его от той рати, так он его чуть не избил. Нет, пестуна надо высить перед дитём, не унижать, мама.

   — И всё-то ты знаешь, Анна. Охо-хо. Явится идол, пусть ко мне немедля волокут. Я ему задам баню.

И едва Дмитрий Михайлович въехал на родное подворье, как конюший Митяй, принимая коня, сказал ему:

   — Беги, Дмитрий Михайлович, до старой княгини. Извелась ведь сердешная, того гляди, помрёт.

   — Что с ней?

   — Ведомо что. Тоска сердце съела.

Взбегая в терем Ксении Юрьевны по лестнице, внук прыгал через две-три ступени. Ворвался в покои её запыхавшийся, встревоженный.

   — Бабушка, что с тобой?

   — Митенька, — пролепетала старуха и даже попыталась приподняться на ложе, но не смогла. — Милый мой.

Княжич подбежал, сел на край ложа, с нежностью смотрел на дорогое лицо, изменившееся, исхудавшее, потемневшее. Выцветшие глаза княгини полнились слезами.

   — Ну что ты, бабушка. Видишь, я живой-здоровый. Не плачь.

   — Это я от радости, Митенька, — всхлипывала старуха. — Уж и не чаяла зреть тебя, вся душа изболелась.

   — Что со мной могло случиться?

   — Ой, не говори так, милый. Вон Александр Данилыч Московский намного ль старше тебя, а уж отдал Богу душу. А чаял ли?

   — Что с ним? Я не знал.

   — Сказывают, на ловах не то под вепря угодил, не то под лесину. Помер Александр, а ведь он тебе сродник.

Не сговариваясь, оба перекрестились: Царство ему Небесное. Ксения Юрьевна, едва осенив себя, протянула исхудавшие руки к внуку:

   — Дай я тебя обниму хоть, Митенька. К сердцу прижму.

Княжич наклонился, она прижала его голову к груди, целуя в маковку, шептала:

   — Милый внучек, как я скучала по тебе. Как молилась за тебя, Бог, видно, услыхал мою молитву, воротил тебя.

   — Митрополит воротил, бабушка, митрополит Пётр.

   — Ну, дай ему Бог здоровья. Чего ты там потерял, в этом Новгороде?

   — В Нижнем Новгороде, бабушка, — поправил княжич старуху.

   — А всё едино, будь они неладны, что Нижний, что Великий. Мише одни хлопоты да заботы от них, никакого прибытка.

Ксения Юрьевна долго не отпускала внука, словно боясь, что он опять исчезнет. А когда он собрался уходить, чтобы повидаться наконец с матерью, старуха попросила:

   — Митенька, о чём попрошу тебя, пожалуйста, в эти дни не уезжай никуда, ни на ловы, ни на рыбалку. А?

   — Почему, бабушка?

   — Так ведь я вот-вот помереть должна. Хочу, чтоб хоть ты при мне был.

   — О чём ты говоришь, бабушка? Ты ещё поправишься. Отца дождись хоть.

   — Нет уж, видно, Мишеньку не дождаться мне — Опять на глазах её явились слёзы. — Хорошо хоть, тебя увидела, Митенька. С матерью повидаешься, пришли ко мне её. Наказать кое-что надо, а то забуду.

Когда Анна Дмитриевна вошла к свекрови в опочивальню, ей показалось, что старуха уснула, и она было повернулась уходить.

Но с ложа раздался тихий голос:

   — Куда ж ты? Я жду тебя.

   — Я думала вы спите, мама.

   — Не сплю я. Какой сон, когда смерть в головах стоит. Там уж отосплюсь. Я что звала тебя, Анна. Прошу тебя — воротится Миша из Орды, не сказывай ему про Митин поход.

   — То ли он не узнает, всей дворне рот не закроешь.

   — Можно приказать заранее: помалкивать, кто скажет, мол, тому плетей.

   — А митрополит? Что вы, мама, шила в мешке не утаишь.

   — Да-да-да, — с огорчением согласилась Ксения Юрьевна. — Я про него забыла. Но всё равно не вели Митю наказывать. Мало ли глупостей мы в отрочестве творили.

   — Я думаю, Михаил не будет сердиться, тем более что всё кончилось благополучно.

   — Дай Бог, дай Бог. Ну а если разгневается, скажи, что мать перед смертью за Митю просила. Скажешь?

   — Скажу, мама. Ладно. Вы бы отдыхали уж, сколько ночей не спали из-за Дмитрия.

   — Ой, не говори, девонька. Кажись, вся душа выболела из-за идола. Я уж его и так изругала почём зря. Будет с него. Он умница, всё понял.

   — Ой ли, мама?

   — Да-да, ругала на чём свет стоит, — подтвердила старуха, уловив в интонации невестки нотки сомнения.

Но та точно знала — лукавит старуха. От рождения она любила старшего внука, потакала всем его капризам и прихотям. Баловала без меры. И всегда заступалась, даже тогда, когда «идол» заслуживал наказания. И даже теперь, на пороге вечности, пыталась хоть как-то заслонить его от возможных в грядущем неприятностей.

   — И ещё, Аннушка, просьба последняя. Положите меня рядом с моим мужем, великим князем Ярославом Ярославичем. Он уж, поди, заждался меня.

   — Хорошо, мама.

   — Вот и ладно, милая. Ступай. Мне и впрямь поспать надо, на сердце полегчало чуть.

Почти, двое суток Ксения Юрьевна спала без просыпа. Сон был столь глубок, что близким метилось: жива ли? Несколько раз княгиня Анна входила в опочивальню свекрови, на цыпочках приближалась к ложу, прислушивалась к тихому дыханию спящей, присматривалась к едва вздымающейся груди. Убеждалась: жива, слава Богу. И так же тихо удалялась.

   — Ну? — спрашивал Дмитрий мать.

   — Спит. Из-за тебя, идола, измучилась бедная.

Однако, проснувшись через два дня и испив сыты, засобиралась Ксения Юрьевна к вечному сну. Прогнав от себя лекаря, молвила тихо и спокойно:

   — Зовите епископа, пусть соборует.

Епископ Андрей, явившийся по зову, свершил над ней таинство пострижения в святой ангельский чин, нареча её Оксиньей, прочёл требуемые при сем молитвы и удалился.

Не по голосу, которого уже и слышно не было, а по шевелению губ старухи догадалась Анна Дмитриевна — зовёт «идола» своего, Митю. Послала за ним слугу.

Тот, явившись в опочивальню княжича, потряс спящего за плечо:

   — Дмитрий Михайлович...

   — Ну? В чём дело?

   — Дмитрий Михайлович, великая княгиня бабушка зовёт тебя.

   — Что с ней?

   — Кажись, помирает уже.

   — Я счас... счас, — засуетился княжич. — Подай сапоги... там под лавкой.

Он пришёл в опочивальню, освещённую трёхсвечным шандалом, стоявшим на столике у изголовья. Напротив ложа умирающей сидела на лавке Анна Дмитриевна, кивнула сыну:

   — Сядь около... тебя звала.

Дмитрий опустился на ложе старухи, пытался увидеть её глаза и не мог, слабый свет свечей, падавший сбоку из-за изголовья, освещал лишь лоб бабушки, кончик заострившегося носа и подбородок.

Он не заметил, как тихо скользнула рука бабушки и коснулась его руки. Едва не отдёрнул свою: столь холодна была её маленькая иссохшая длань. Холодна, как сама смерть.

После полуночи великая княгиня Ксения Юрьевна тихо скончалась, а её «идол» даже не заметил этого. Убаюканный тишиной, он задремал и очнулся от возгласа матери:

   — Всё. Встань, Дмитрий, бабушки уже нет.

У стряпухи Настасьи в канун Семёнова дня[190] забот полон рот. И главная, пожалуй, из них — замесить добрую опару, дать ей два раза подняться в деже и обмять столько же, добавляя жира, яиц, муки. Угадать, чтоб не перекисло, и настряпать из теста к празднику кренделей, калачей и разных завитушек на радость детве и себе, чтоб до Рождества Пресвятой Богородицы[191] хватило. Ну и, конечно, мужу, который ныне в отъезде и в бересте, присланной днями, обещался на Рождество быть. Он вроде и недалече от Новгорода — в Трегубове, а всё ж не дома. К его приезду расстаралась Настасья, наделала из проса бузы по-татарски. Приедет муж, выпьет на радостях и приголубит хозяйку.

Что-что, а уж стряпать да готовить сочива разные и питьё мастерица Настасья. К вечеру хорошо протопила Настасья свою глинобитную печь берёзовыми дровами, сгребла в загнетку пылающие угли, укрыла в горячей золе.

Развела опару в деревянной деже, поставила на тёплую печь. Покормила чечевичным сочивом детишек — двух мальчиков-погодков пяти и шести лет, уложила спать в другой половине избы. Третьему — младшему, пятимесячному — дала грудь. Насосался парень, уложила в люльку, подвешенную к потолку. Прилегла тут же на ложе, покачала люльку, пропела немудрёную песенку: «Баю-баюшки-баю, жил татарин на краю... А-а-а, а-а-а, баю-баюшки-баю...»

Уснул сосун, и сама Настасья вскоре задремала. Ей ныне спать сторожко надо: опара на печи. Усни крепко, проспи — всё тесто вылезет из дежи, попадает на печь. Потому стряпуха спит чутко, как курица на насесте, и во сне опара из мыслей не уходит.

В этом деле ей и сынок добрый поспешитель. За полночь заворочался, закряхтел. Вспопыхнулась Настасья. Поймала люльку за край, сунула руку под ребёнка. Так и есть, обмочился мужик.

Вынула из люльки, завернула в сухое, сунула в ротик ему сосок груди. Зачмокал. Засосал. Заработал.

Покормив, уложила в люльку, качнула и пошла в кухню. Ощупью нашла рукой дежу на печи. Тесто в деже уже горой, пупом поднялось, ещё бы чуть, и повалилось из неё.

«Милый мой, — думает ласково Настасья про сынишку, — в аккурат мамку разбудил. Подошла опара».

Взяла там же с печи из шелестящей кучи завиток пересохшей бересты, прошла к челу печи, разгребла золу в загнетке, выкатила красный уголёк, приложила к нему бересту. Подула на уголёк, взрозовел он, вспыхнула береста, загорелась.

Настасья тут же правой рукой достала из-за трубы длинную лучину (их там много наготовлено-насушено). Подожгла её с конца, кинула в печь бересту догорать. Лучину вставила в светец, прибитый к столбу, подпирающему у печи матрицу. Лучина горела ровно, почти без треска.

«К ведру, — подумала удовлетворённо женщина. — Не трещит, не искрит, слава Богу».

И только начала подмешивать тесто, как услышала стук в ворота, встревожилась: «Кого это нелёгкая нанесла среди ночи. Збродни, поди». И продолжала месить.

А в ворота стук ещё сильнее, ещё настойчивее и даже крик вроде: «Настасья!»

«Господи, неужто Олекса?»

Наскоро охлопав руки от теста, побежала во двор.

   — Кто там?

   — Это я, Настасья. Отворяй.

   — Олекса, милый, — засуетилась Настасья, признав голос мужа. — Не ждала, не чаяла.

Дрожащими руками вынула слегу из проушин, бросила наземь, растворила ворота, увидела, как, довольно всхрапнув, Буланка потянул телегу во двор. Заехав во двор, Олекса соскочил с телеги, обнял жену, наскучавшуюся о нём. Спросил ласково:

   — Не ждала?

   — Ты ж в бересте писал, что к Рождеству будешь. Не чаяла.

Кинулась к воротам, затворила, вложила в проушины слегу-запор. Перекрестилась: слава Богу, все дома теперь.

   — Пособи-ка, Насть, — позвал муж, подвигая на край телеги тяжёлую кадь.

   — Что это?

   — Мёд. Полную кодовбу наломал. До Купалы хватит. А мы на неделю ране управились. Подумали: айда домой, ребята, Новый год встречать. Чего нам до Рождества в лесу киснуть.

   — Ну и правильно. Токо я не успела настряпать, опару вечор завела.

   — Настряпаешь.

Они втащили кодовбу в амбарчик, расчистили ей в углу место, установили. Вышли и опять вместе стали распрягать Буланку. Настасья от радости забыла и про стряпню, подхватила хомут с дугой, унесла в сарай, повесила на вешало.

Когда, управившись во дворе, они подошли к избе и открыли дверь, навстречу им полыхнуло пламя, охватившее всю переднюю половину.

   — Дети-и-и! — крикнула истошно Настасья и кинулась на огонь, через пекло к двери, ведшей в другую половину избы.

На земле никто не вечен. Как бы велик и величествен человек ни был, приспеет и его время умирать. И уж никакое богатство, никакой лечец не сможет продлить ни на мгновение жизнь, пусть самую драгоценную и всеми любимую. Может, оттого и живёт человечество, что смерть никому не даёт задерживаться на лике земли более отведённою срока: «Дай другим родиться и пожить».

В 1313 году приспел час и Тохты, великого хана, процарствовавшего двадцать два года, заканчивать свой земной путь. Хитрый был Тохта, понимая, что передача трона малолетнему сыну обязательно приведёт к смуте, а там и к гибели наследника, он назначил своим преемником молодого племянника Узбека.

Хотел взять с него слово не трогать малолетнего сынишку, но раздумал. По себе знал цену такому слову, сам своего благодетеля Ногая убил в своё время, нарушив все клятвы, ему данные. А брать слово с преемника, значит, невольно указывать ему на грядущую опасность со стороны ханича. И он, племянничек, обязательно постарается избавить себя от грядущих забот. Нет, нет, нет. Пусть растёт сынишка и не оглядывается.

Воцарившись, Узбек тут же отправил на Русь во все княжества стаю гонцов с требованием всем князьям и даже отцам церкви явиться немедленно в Золотую Орду. Никакие отговорки не принимались, а неявка кого-либо грозила неслуху большими неприятностями, вплоть до отнятия не только стола, но и живота.

Получил столь категоричный вызов и великий князь Михаил Ярославля, совсем недавно воротившийся из Орды. Призвал к себе старшего сына.

   — Ну что, Дмитрий, опять остаёшься за меня в Твери. Надеюсь, теперь-то уж не оплошаешь, по сорочьим вестям не поведёшь полк?

   — Не поведу, отец.

   — Но и не прозевай, сынок, момента. Не дай захватить себя врасплох. Если приведётся уходить на рать, оставляй город на брата Александра, пусть привыкает. Оба слушайтесь моего кормильца Александра Марковича, он стар уж, но вельми мудр муж. За Новгородом следи, с ним ухо востро держать надо.

   — Он ведь выгорел шибко, до замятии ль ему?

   — Славяне всегда найдут причину взбунтоваться, поперёк пойти.

   — А как следить-то?

   — Читай грамоты наместника Фёдора и вникай. Мне будут приходить грамоты и от Данилы Писаря, распечатывай, читай.

Наместник чего может и не заметить, а Данила живёт меж жителей, изнутри всё видит.

   — А ещё есть кто из новгородцев, тебе преданный?

   — Конечно, есть. То посадник Михаил Климович, сотский Игнатий Беек. Но грамоты, скорее всего, будут от Фёдора и Данилы. Отвечай им сразу, тем же оборотом, с кем придёт послание от них, чтоб на гонца не тратиться. Ну, и матерь слушайся, сынок, она тебе худого не присоветует. Да не морщься, не морщься.

   — А я и не морщусь, — смутился Дмитрий.

   — Эх, Митя, я ж тебя насквозь вижу, думаешь: не хватало ещё баб слушать. Нет, дружок, мать другой раз и послушать не грех. Будешь не будешь по её делать, но выслушать обязан. Она же всё же...

Однако княжичу Дмитрию, видно, и отцовские наставления не очень-то нравились. Спросил прямо, перебив его рассуждения о княгине:

   — Так идти мне на Новгород в случае чего или нет?

   — Нет.

   — А на Москву?

   — И на Москву тоже не лезь. Я тебе говорю на тот случай, если кто на Тверь пойдёт. Тогда вооружайся и выступай. Акинф вон воин не тебе чета, а полез на Переяславль и голову потерял. Так что, Митя, сам не задирайся. Не петушись.

Так наставив четырнадцатилетнего сына, отправился Михаил Ярославич в Орду. Поехал через Владимир, где присоединился к нему и митрополит Пётр, тоже получивший приказ нового хана золотоордынского явиться за ярлыком.

В пути гадали великий князь с владыкой: каков новый хозяин Орды?

   — Новая-то метла... — вздыхал Пётр.

   — Твоему-то полку, святый отче, бояться нечего.

   — Это отчего же?

   — Ну как? Ещё с Батыя с вас, иереев, ни тебе выхода, никакой дани не требуют. Не жизнь — малина.

   — Что ты говоришь, князь? Какая «малина», когда паству нашу мордуют все кому не лень. И не токмо татары, но и вы ж.

   — Охо-хо, владыка, мы ж тоже не своей прихоти ради. С нас хан дерёт, мы — с людей.

   — Но вы ж, князь Михаил, и меж собой никак не уладитесь. Эвон на моих глазах Брянск татары обчистили до нитки, и всё не без участия русского князя.

   — Да. А что там было-то?

   — Ничего хорошего. Юрий отнял у Святослава Можайск, тот у своего племянника Василия оттягал Брянск. А Василий ничего умнее не придумал, привёл на дядю татар. Я как раз ехал из Киева, пытался примирить их. Но куда там. Сцепились в поле, аки псы. Сколь народу побили. Ну и что? Святослав голову сложил, Царствие ему Небесное, кто из его дружины уцелел, в полон татары угнали. Но и этого мало. Князю Василию чем-то ж надо было рассчитываться за помощь. Почитай, три дня в городе невообразимое бесчестье творилось. Грехов-то, грехов-то сколь, прости Господи, — вздохнул митрополит.

   — Ну, а дальше?

   — Дальше? Дальше князю Василию как-то надо избавиться от помощников. А как? Ничего умнее не придумал, как толкнул их на соседа, карачевского князя Святослава Мстиславича.

   — И что?

   — А то ж самое: Карачев разграбили, князя убили. За что, спрашивается?

   — Ну, это надо смотреть, кто начал, владыка. Сам же говоришь, Юрий Московский...

   — Да, — согласился митрополит, — тут, пожалуй, его грех, Юрия Даниловича.

   — У него это не один грех. На нём грехов — как на собаке репья. Он уж себе и Коломну оттягал, удалив рязанского князя.

   — Ох, грехи наши, ох, грехи, — вздыхал митрополит, мелко крестясь. — Не ведаю, как и замаливать.

Михаил Ярославич и жалел святого старца, и был благодарен ему, что в своё время удержал Дмитрия от рати, и где-то втайне завидовал митрополиту: ни тебе рати, ни тебе выхода, одна забота — молись за души заблудших, в грехах погрязших. А как князю не погрязть? Пока дань соберёшь, сколь мизинных изобидишь, сколь слёз насмотришься, воплей наслушаешься. Нет, куда ни кинь, на святом столе легче сидеть, чем на княжеском. Со святого стола лишь смерть ссадит. А с княжеского? Если не сосед, то родственничек, того гляди, спихнёт.

Хан Узбек принял великого князя и митрополита Руси в своём дворце вместе, удостоив их высокой чести: не вставать перед ним на колени. Узбек был молод, с усиками в ниточку, с бородкой, едва пробившейся, с тонкими губами, о которых подумалось князю Михаилу: «Зол вьюноша, ох, зол».

К трону хана вели три позлащённые ступени, с одной стороны от него сидела его жена, совсем юное существо, богато одетая и напоминавшая куклу. Сколь ни смотрел на неё Михаил, ни разу так и не увидел, как она открыла рот или хотя бы моргнула глазами.

По другую сторону трона располагались ближайшие советники хана, среди которых князь увидел своего давнего знакомца, Имар-Ходжу. Встретившись взглядом с ним, уловил его поощрительный кивок и улыбку. И даже вроде на сердце полегчало у Михаила: «Хоть один друг среди них. Ну, не друг, так хоть доброжелатель».

Расспросив, по обычаю, высоких гостей о дороге и здоровье, хан Узбек спросил Михаила:

   — Ты ведь, Михаил, не простой князь, а великий, отчего ж из года в год выход уменьшается? А?

   — Пресветлый хан, у нас почти подряд два года случились неурожайные. В первый год дожди погубили всё обилие, и от голода умерло много людей. А на другое лето на хороший хлеб навалилась мышь, расплодившаяся столь густо, что люди опять остались без хлеба. И опять голод и вымирание целых деревень. С кого ж собирать дань?

   — Я уже слышал об этом, Михаил. И всё же должен напомнить тебе о главной твоей обязанности: о сборе дани и полагающемся нам выходе. Если не можешь хлебом, так вези мехами, мёдом.

   — Я стараюсь, великий хан. Но, как ты знаешь, помимо выхода у меня и других дел много. Оборона княжества. Замирение.

   — Ну, в этом я постараюсь тебе помочь, Михаил. Все твои подданные князья будут у меня здесь. И всем накажу, чтоб тебе не перечили и не мешали править.

   — Спасибо, великий хан, — искренне произнёс Михаил Ярославич. — Это снимет с моих плеч лишнюю заботу.

   — Итак, договорились: твоё дело — выход, а уж об остальном я позабочусь.

   — Договорились, — согласился Михаил и уловил, как радостно заулыбался Имар-Ходжа, видимо тоже довольный таким исходом.

«Ишь, чёртушка косоглазый, поглянулись ему мои соболи. Ещё бы не поглянуться, от собольих шкурок не только красота исходит, но из кибиток все кусачие насекомые разбегаются. Без собольих мехов они б давно загрызли поганых».

Затем, поздравив митрополита Петра с назначением его на высокий пост в церковной иерархии, хан спросил:

   — Ты что, действительно привёз нам нового епископа, Пётр?

   — Да, великий хан, я привёз отца Варсунофия на сарайскую епископию.

   — Это, значит, вместо Измаила?

   — Ну да.

   — Что так?

   — Прости, великий хан, не хотелось бы мне в дела церковные людей мирских посвящать.

   — А ты посвяти, владыка Пётр, посвяти, — усмехнулся лишь краем рта Узбек. — Ну, меня хотя бы. Учти, я ещё ни к какой вере не пристал. Выбираю: то ли к твоей, православной, прислониться, то ли к мусульманской. А?

   — Я был бы счастлив принять тебя, хан, в лоно нашей Церкви.

   — Подумаю, владыка, подумаю. Но ты не ответил на мой вопрос, чем тебе не угодил Измаил?

   — Во-первых, он уже стар, пора на покой. И потом, епископ Варсунофий крепок в вере и обширен в знаниях. А на Измаила были жалобы от сарайских христиан.

   — Как? Саранские христиане ещё и жалуются на своего владыку?

   — Увы.

   — Эти рабы на святого отца?

   — Перед Богом, хан, все равны без изъятия. И Христу близки более бедные, униженные и обиженные в этой жизни.

   — Значит, ваш Бог любит только бедных?

   — Я так не говорю, но молитва бедного скорее дойдёт до Всевышнего, чем просьба богача.

   — Ну что ж, спасибо, владыка Пётр, что просветил меня. Но у меня к тебе есть ещё вопрос.

   — Пожалуйста, великий хан. Если смогу — отвечу.

   — Отчего это в твои монастыри людишки бегут, как дети к маме?

   — Ты, великий хан, почти ответил на свой вопрос. Куда ж им притекать от бед и горестей, как ни к церкви, ни к роднику православной веры.

   — Угу, — буркнул Узбек, но в тоне слышалось не согласие, а отрицание. — Так-так.

Наконец, нахмурившись, хан сказал:

   — А я думаю, владыка Пётр, что в монастыри не к Богу сбегаются людишки. Нет. От дани бегут. Платить не хотят. Или не так?

«А ведь он отчасти прав, — подумал князь Михаил. — В монастырях и числа не было, и от дани поэтому освобождены. Петру не в дугу сей вопросец».

Но митрополит неожиданно согласился с ханом:

   — Ты прав, великий хан, есть и такие лукавцы. Не бывает же стада без паршивой овцы, ты это лучше меня знаешь.

   — Хэх, — усмехнулся вполне удовлетворённо хан. — И ты, выходит, прав, владыка Пётр.

   — Выходит так, великий хан.

Они возвращались от хана к своей кибитке, отведённой им татарами, если и не в восторге от встречи, то вполне удовлетворённые. Хан на прощанье подтвердил их высокие права, пригласил на завтрашний почестной пир. Чего ещё надо?

   — Ну, как он тебе показался, владыка?

   — Не дурак. Стелет мягко пока, — вздохнул митрополит.

Князь Михаил засмеялся:

   — Уж не хочешь ли сказать, что жёстко спать будет?

   — Вполне, сын мой, вполне. Очень уж он за Измаила цеплялся.

   — Кстати, ты его действительно смещаешь из-за старости?

   — Кабы так, Михаил Ярославич. Не из русских он. Слаб в вере. Говорят, «Отче наш» так коверкает, что не узнать.

   — Так как же он в епископы угодил?

   — Не ведаю, сын мой, не ведаю. Но полагаю, Тохта надавил на Максима, Царство ему Небесное, он и благословил неуча на сарайскую епископию.

   — Что ж ты так хану не сказал?

   — Эге, сын мой, у Измаила-то корни поганские, хан бы воспринял это как оскорбление его народа. Нельзя так, нельзя.

   — Выходит, ты лукавил, святый отче?

   — Выходит, — вздохнул Пётр и перекрестился. — Бог простит меня, блага ради согрешил.

Поздно вечером на Городище приехали посадник Михаил Климович с Игнатом Веском. Прошли в горницу к наместнику, запёрлись у него, велели одному из воинов никого не пускать даже близко к двери. И однако, несмотря на принятые меры против подслушивания, разговор начали едва ли не шёпотом.

   — Худо дело, Фёдор Акинфович, — молвил посадник. — Сказывал тебе: не жми на славян, сорвутся. Вот, пожалуйста, вчера вече было, на тебя жалоб воз.

   — За что?

   — А то не знаешь? Ты выход трясёшь, а в городе бездомных тьма.

   — Но Орде чхать на наших бездомных, им выход давай.

   — Орде, может, и чхать, но ты этим ставишь палки в колеса великому князю, Фёдор.

   — Я?! — ахнул наместник. — Я — палки в колеса Михаилу Ярославичу?

   — Именно ему, Фёдор Акинфович. Именно Михаилу Ярославичу.

   — Да князь Михаил благодетель нашей семьи, да я за него...

   — Верю, что за него ты живота не пожалеешь. Но что ему пользы от этого? Ему нужно, чтоб город его сторону держал, а из-за тебя славяне уже готовятся ему путь указать.

   — Из-за меня?

   — Да, из-за тебя, Фёдор. Не забывай, ты наместник его. Ты отступился, а спрос с него, с князя Михаила.

   — Ну а ты-то, вы-то были на вече?

   — Были.

   — И не вступились?

   — Фёдор, ты что, вчера родился? Я ведь тоже поставлен Михаилом, кто ж меня слушать будет? Беек вон высунулся, так его чуть не побили.

   — Да. Дело сурьёзное, — поддакнул Игнат, — замятней пахнет.

   — А кто мутит-то? Есть же заводилы?

   — А как же. Старые посадники Михаил Павшинич, Юрий Мишинич, да и Душилович с закрытым ртом не сидел.

   — Так повязать их — и в поруб.

   — Ты что, Фёдор? Спятил? Это ж всё равно что горящую лучину в бересту кинуть.

   — Но что ж делать?

   — Я ж тебе говорю, надо было меня слушать. Тут треть города выгорела, а ты со сборами этими. И потом, кто-то видел, как ты на Торге жене украшение покупал.

   — Но я на свои деньги.

   — А славяне считают, что на ихние.

   — Но ей-богу, на свои брал.

   — Теперь иди доказывай. В общем, знай, Фёдор, против Михаила Ярославича здесь теперь крепкий круг вятших подымается.

   — А мизинные?

   — Мизинные никуда не денутся. Пойдут за ними, хлеб-то у богатых. А за хлеб ныне люди на любой грех готовы.

   — Что же делать? Михаил Ярославич в Орде.

   — Вот-вот. Он в Орде, а Юрий-то Данилович в Москве.

   — Ну и что?

   — А то, что они хотят его на стол звать.

   — Как? Ведь Новгород испокон за великим князем был.

   — Был, да как бы не сплыл, Федя. Новгород всегда старался вольным в князьях быть.

   — Но что им плохого сделал князь Михаил Ярославич?

   — Невский вон сделал славянам одно хорошее, и то выгоняли. Так что не ищи, Фёдор Акинфович, причину, которую сам створил.

   — Михаил Климович, ты меня обижаешь.

   — Не время обижаться, Федя. Не время. На всякий случай готов будь.

   — К чему?

   — Как к чему? К побегу.

   — Да вы что, мужи? Как же я буду в глаза Михаилу Ярославичу смотреть?

   — Наше дело, Акинфыч, было предупредить тебя: зреет замятия. А там сам решай.

Стюрка, вчерашняя рабыня, накрепко привязала к себе Юрия Даниловича. От её прелестей совсем потерял голову молодой князь. И сам не заметил, как начал исполнять безукоснительно просьбы своей наложницы.

Уже во вторую ночь их жаркой любви попросила Стюрка князя выкупить у Родиона Несторовича и её тётку.

   — А то мне скучно тут. Все на меня косятся. А тётка Мотря родной человек, всё ж будет повеселее. Да и к тому же она мастерица по шитью. Выкупи её, Юрий Данилович, не прогадаешь.

   — Ладно. Будет тебе Мотря, — отвечал князь, задыхаясь от страсти.

И уже на следующий день привезли Мотрю во дворец. Стюрка обняла её, шепнула радостно:

   — Вот и опять мы вместе.

Никакого родства меж ними не было. Встретились они в плену, когда их, забитых в колодки, гнали в Киев. Мотря — крестьянская девушка, не очень привлекательная, невольно потянулась к Стюрке, по её понятиям, ослепительно красивой, и даже стала ей прислуживать. Хотя прислуживание в плену между двумя колодочницами сводилось лишь к уступке лучшего места на ночлеге, большего куска хлеба, брошенного стражей. Но это в полоне и более ценимо. Там они и поклялись никогда не расставаться. Даже хотели было назваться сёстрами, но Мотря, справедливо оценя свою незавидную внешность, молвила:

   — Давай, Стюра, буду я тебе тёткой. Ну какая я тебе сестра с моей-то рожей.

На том и порешили и своим спутникам по несчастью вдалбливали, что они родственницы. Когда их привезли в Киев на Почайн, чтобы везти оттуда водой в Царьград на невольничий рынок, на их счастье, появился там Родион Несторович. Увидел красивую полонянку, предложил за неё хорошую цену, заранее предвкушая обладание ею. Та вдруг разрыдалась:

   — Без тёти не пойду.

Пришлось Родиону Несторовичу раскошелиться на «тётю», правду сказать, в дальнейшем он ни разу не раскаялся в этом. Мотря оказалась сущим кладом. Обшивала не только его семью, но и даже дворню боярина.

Появившись при дворе князя, Мотря первым делом обшила, нарядила «племянницу». Сделала из неё, как говорила, куколку. Сшила несколько шёлковых исподних сорочек, вышив их золотой нитью по оплечью. Длинный летник, надевавшийся поверх сорочки, Мотря украсила по подолу золотой тесьмой и бахромой, а застёжки, на которые застёгивался летник под самый подбородок, надёжно прикрывая грудь, пришила из золота. Кроме этого, изготовила Мотря опашень из алого рытого бархата с серебряными пуговицами снизу доверху. Всё изготовила «тётка» своей «племяннице» в какие-то две-три недели. Кика Стюрки на очелье блистала жемчугами и драгоценными камнями.

Увидев её в блеске всех этих одеяний, Юрий Данилович решительно заявил:

   — Всё, Стюра, ныне ж садишься со мной за почётный стол. У меня гость.

   — Кто, Юрий Данилович?

   — Князь ржевский — Фёдор Александрович.

Вознеслась Стюрка в такую высь, что даже Романец, купивший её некогда за цену жареного цыплёнка, боялся не то что тронуть, а и взглянуть на свою «покупку». Ему недвусмысленно князь пригрозил:

   — Позаришься на Стюрку, посажу на кол.

Угроза была столь серьёзной, что Романец даже на «тётку»-страшилу не желал зариться, хотя та однажды намекала дураку на своё к нему благорасположение. Ну её к лешему, слишком горячо возле «тётки» с «племянницей». От греха подальше. Довольно с Романца было коровницы, ютившейся в клети на задах коровника.

На почётном застолье Стюрка сидела рядом с князем, сияя своими очельями и ожерельями, всё ещё не веря, что сие происходит в яви. Слов нет, она была красивой, невольно привлекая к себе внимание князя ржевского. Все эти красноречивые взгляды гостя на Стюрку тешили самолюбие Юрия Даниловича. Весь вид его, казалось, говорил: вот какие у нас есть, да не про вашу честь.

За столом присутствовал и самый ближний боярин князя Родион Несторович, которому не нравилось, что на самом почётном месте сидит его вчерашняя рабыня Стюрка-пирожница. Но опытный воин умело скрывал своё неудовольствие, стараясь попросту не замечать Стюрку, не удостаивать её даже мимолётным взглядом.

Между тем разговор за столом шёл серьёзный:

   — Фёдор Александрович, о чём я хотел тебя просить, — заговорил после второй чарки князь Юрий. — У меня днями были послы из Новгорода. Зовут меня к себе на стол. Но, сам понимаешь, как мне идти, если там сидит тверской наместник?

   — Прогони его, и всего делов, — сказал Фёдор Александрович.

   — Прогнать недолго, Федя. Но, как бы тебе объяснить, послы-то новгородские ко мне приезжали тайно. Понимаешь?

   — Понимаю.

   — Стало быть, это ещё не приговор веча. Мне надо, чтоб меня вече позвало, а ещё лучше — архиепископ. Понимаешь? Меня позвать должны, чтоб у Михаила Тверского не было права обвинить меня в захвате стола новгородского.

   — Но он, говорят, сейчас в Орде.

   — Да, он в Орде. И момент очень удобный, чтобы изгнать его наместника из Новгорода.

   — А чем я могу помочь?

   — Вот ты и изгонишь его. Приедешь с дружиной, дашь ему по шапке. Соберёшь вече, на котором провопят за меня. И проследишь, чтоб звать меня приехали вятшие, самые уважаемые люди, чтоб не прислали за мной какую мелочь пузатую.

   — Это я смогу, Юрий Данилович, — согласился князь Фёдор без малейших колебаний.

Да и как ему было колебаться, когда перед его глазами стояла судьба можайского князя Святослава. Ржевец понимал, что выгодней быть союзником московского князя, уже показавшего свои хищные зубы соседям.

   — Я не сомневался в тебе, Фёдор, — сказал Юрий Данилович удовлетворённо и стал сам наполнять чарку. Наполнил свою и Стюркину, предложил:

   — Выпей с нами, дорогая, за успех.

   — С удовольствием, Юрий Данилович, — разомкнула наконец алые уста красавица.

Да, наместник великого князя Фёдор Акинфович перегнул палку в своих стараниях выбить из новгородцев побольше кун для выхода. Может, в благополучные годы это воспринялось бы славянами спокойно, но после двух голодных лет, свалившихся на Русь, а потом и сильнейшего пожара, пустившего по миру тысячи новгородцев, своеволие наместника ударило больно не только по карманам, но и по самолюбию славян.

Зароптали в городе. Сначала вроде бы негромко, но потом всё сильней, а вскоре и в открытую закричали на Торге:

   — Наместник Михайлов греет руки на чужом горе! Гнать его!

Оно и правда, Фёдор Акинфович грел руки, грел. Вообразив себя полным хозяином города, он хватал везде, где только можно. Залезал даже в мытные деньги[193], что совсем было нехорошо.

Прав был посадник, ох как прав, утверждая, что Фёдор своими руками ковал новгородскую замятию против великого князя.

Так что князь ржевский, Фёдор Александрович, прибыл в Новгород в самый подходящий момент. Явившись на Городище с дружиной, он, оцепив хоромы, вошёл к наместнику и, даже не поздоровавшись, спросил:

   — Сам уедешь? Или тебе дать пинка под зад?

   — Ты кто такой? — побледнев, спросил наместник.

   — Я-то князь ржевский. А ты? Ну?

Увы, Фёдор Акинфович не из князей был. Именно этим потом и оправдывался в Твери, что так поспешно покинул город. В тот же день, к вечеру, выехал бывший наместник на нескольких телегах из Городища в сопровождении дюжины вооружённых слуг. Выбравшись на Селигерскую дорогу, он приказал гнать лошадей, насколько позволяла местность. Опасался погони, которая, по его мнению, должна случиться обязательно, поскольку под задницей наместника в кожаном мешке сытно погрюкивало серебро.

Однако новгородцы не догадались пуститься в погоню за беглецом, поскольку узнали о его отъезде лишь на следующий день (теперь ищи ветра в поле!). Сообщена эта новость была сперва на боярском совете на владычном подворье, и лишь после этого она достигла Торга, где вызвала единогласный отклик: «Скатертью дорога!»

Вятшие не решились сзывать на городское вече голодных славян. Кто знает, что взбредёт в эту буйную многоголовую гидру. А ну кинут: «На поток толстопузых!» Нет, нет, лучше тихо-мирно собрать вятших на владычный двор. И решить. Как решим, так и будет.

На малом вече, как обычно, первым Степан Душилович заговорил:

   — Господа бояре, к нам прибыл князь Фёдор Александрович, избавивший нас от корыстолюбивого тверского наместника. Давайте послушаем, что он скажет.

   — Господа новгородцы, прослыша о ваших бедах, встревожился князь московский Юрий Данилович и просил меня помочь вам избавиться от хомута тверского. Вчера я выгнал с Городища наместника Твери.

   — Где он? — спросили с дальней лавки.

   — Он давно уж чешет по дороге в Тверь.

   — Зря, князь, зря, — подал голос Михаил Павшинич. — В поруб его надо было. В поруб.

Павшинича поддержало несколько голосов: «Зря».

   — Он, понимаете, всё же поставлен великим князем.

   — Ну и что? У нас тот князь, кто нам люб.

   — Верна, Павшинич, верна-а...

   — Захотим — позовём московского Данилыча, и никто нам не указ.

Павшинич не подозревал, какую ниточку князю Фёдору подкинул. Тот мигом ухватился за неё:

   — Конечно, князь Юрий Данилович не чета другим прочим. Добр, смел, великодушен. На брани за спинами не прячется, всегда впереди, на острие удара.

   — А что, господа бояре, — неожиданно молвил Лазарь Моисеевич, — не пригласить ли и впрямь князя Юрия? Михаил Ярославич, сколь ни пытался его бить, всегда об него зубы обламывал.

   — Надо подумать, господа бояре.

   — А что думать? Звать Юрия — и никаких.

Долго спорили: звать — не звать. И всё же приговорили: звать.

Тут уж Фёдор Александрович подсказал:

   — Но звать его надо отправлять посланцами самых уважаемых и достойных новгородцев.

   — Это ведомо. Чай, не за купцом поедут.

   — Ну, а кого пошлём? — спросил Степан Душилович.

   — Пусть Павшинич едет, он не из посадников. Золотой пояс тридцать лет уж носит.

   — А ещё?

   — Ещё ты езжай, Степан.

   — Что вы заладили в кажну дырку меня совать, — неожиданно упёрся Степан Душилович. — Степан туда, Степан сюда.

   — Так уваженье ж, Душилович.

   — Спасибо, братья, за честь, но не могу я. У меня от тряской дороги колики в боку зачинаются. А до Москвы скакать да скакать. Увольте.

Уважили просьбу боярина, чай, тоже золотопоясной, поверили в «колики». Но слукавил Душилович, мигом придумав себе болячку, он нюхом чуял, что затевается великая смута против Твери, и неизвестно ещё, чей верх станет. А он лучше уж в тени перебудет.

Вторым послом решили послать Лазаря Моисеевича, у того пояс золотой едва ли не с юности. Он упираться не стал.

   — Слушайте, господа бояре, ежели выпустили живым наместника Федьку, знаете, что нам грядёт за сим? — спросил Юрий Мишинич.

   — Что?

   — А Тверь нам в Торжке хлеб перекроет.

   — Эт верно, — зашумели на лавках. — Это как пить дать.

   — Надо слать дружину туда.

Хлебушек ныне для Новгорода дороже золота. Не столь велик его поток с Волги, а всё ж помалу капает. Если ещё и этот ручеёк Тверь перекроет...

Дабы иметь на левобережье свои глаза и уши, Дмитрий Михайлович отправил туда около двадцати разведчиков, строго наказав:

   — Заметите новгородский полк, немедля сообщите мне. Где он? Куда направляется? И сколь велик?

Лазутчики засекли новгородцев ещё на подходе к Торжку и с этого времени ежедневно сообщали в Тверь о их передвижении:

   — ...Торжок миновали, идут по направлению к Волге.

   — ...Уклоняются к полудню в сторону Старицы.

   — Так, — гадал Дмитрий Михайлович. — Видимо, у Старицы будут переправляться, чтоб идти на нас правым берегом.

   — Не пойму, — вздыхал Александр Маркович, — чего они затевают. Почему они не захватили Торжок, а прошли мимо?

Где им было проникнуть в планы князя Фёдора Александровича, когда он даже тысяцкому ничего не говорил. Но когда приблизились к Волге, приказал ставить шатры, а тысяцкому наконец-то сказал:

   — Здесь и будем ждать тверской полк.

   — А почему бы не напасть на них?

   — Нам лучше выманить их сюда.

   — Почему, князь?

   — Потом узнаешь, если сам не догадаешься.

Тысяцкий не стал ломать голову. За поход и успех отвечает князь, вот пусть и мудрит себе. А Фёдор Александрович, призвав к себе сотских, приказал:

   — Ставьте шатры покрепче, обустраивайтесь надолго.

   — На сколько?

   — Там увидите, — увильнул князь от прямого ответа.

Сотские расходились в недоумении — экую даль отшагали для рати и вдруг встали на месте, да ещё велено обустраиваться надолго.

   — Что он думает, до зимы здесь отсиживаться?

   — Мудрит что-то князь.

   — А может, боится?

   — Вряд ли. Он не из трусов. Наместника тверского так шуганул, что тот стрелой вымчался с Городища. Тут что-то другое.

   — Да. Тут какая-то хитрость.

   — Взял бы сказал об этом нам.

   — Ага. Сегодня тебе скажет, завтра вся Тверь знать будет.

   — Чего мелешь? Я что, переветчик[194]?

   — При чём тут ты? Князь правильно делает, что никому не сообщает. Тут не торжище, новостями делиться.

   — Братцы, я догадываюсь, чего он задумал.

   — Чего?

   — Он хочет обмануть лазутчиков тверских. Они донесут, что мы стали крепким лагерем, и тверской князь клюнет на это.

   — Ну клюнет, ну и что?

   — Как что? Он явится нашей стороной и нападёт на лагерь, скажем, ночью.

   — Чепуха. Ты думаешь, наши лазутчики не донесут об этом вовремя? Не предупредят?

Сотские спорили, не подозревая, что тверская дружина уже на подходе.

На следующий день росным утром явилась, но не на левом берегу, как гадали сотские, а на противоположном, на правом. Тут же кто-то закричал оттуда:

   — Эй вы, гущееды-долбежники, чего явились? Что потеряли?

Гущеедами новгородцев дразнили на Руси за их кушанье, которое они варили из обожжённого ячменя и хлебали ложками гущу. Однако и новгородцы не оставались в долгу, кричали с левобережья:

   — Эй, цвякалы, цуканы! Куда куницу зацуканили? — и хохотали довольные, что уели тверичан.

Это был намёк на говор тверской, где налегали на «ц».

   — Плотнички — хреновы работнички-и! — надрывались на правом берегу.

   — Ряпучиники-и![195] — неслось в ответ, и опять язвительный смех катился оттуда, разносясь далеко над водной гладью.

Отчего-то именно этот смех не понравился Дмитрию Михайловичу.

   — Хватит зубоскалить, — распорядился он.

Но с ним не согласился Александр Маркович:

   — Пусть срамятся. Всё лучше, чем копья ломать.

Несмотря на преклонные годы, пестун пошёл с дружиной, имея твёрдое намерение удерживать юного князя от необдуманных поступков, а именно от страстного желания скорее вступить в сечу. А если представится возможность, то, мыслил пестун, кончить миром с новгородцами, как когда-то было под Дмитровой.

Однако Дмитрий Михайлович ни о каком мире и слышать не хотел. Едва разбили лагерь, едва начали варить кашу, как он отправился проверять готовность дружинников к бою.

   — А ну-ка, дай твой колчан.

   — Пожалуй, — подавал дружинник не очень охотно своё туло.

Князь высыпал на землю стрелы и начинал пробовать пальцем остроту наконечников.

   — И этим ты хочешь поразить врага? — вопрошал с издёвкой. — Терпуг[196] у тебя есть?

   — Есть.

   — Немедленно точи все стрелы. Завтра проверю. Будут тупые, получишь на орехи.

Он шёл к следующему и от него требовал колчан, высыпал стрелы, щупал остриё наконечников. Бросал коротко:

   — Точи. Завтра проверю.

Вскоре после каши едва ль не половина дружины заширкала терпугами по стрелам. Это заметили на том берегу и не преминули съехидничать:

   — Тоците, тоците, цвякалы, на свои задницы натоците.

Ох уж эти новгородцы. С ними свяжись — не рад будешь.

Поздно вечером, выставив дозоры вдоль берега, Дмитрий Михайлович наказывал:

   — Не спать! Бдеть! Кого застану спящим, утоплю.

Дозорные после ухода князя меж собой переговаривались:

   — Глянь, гроза какая. Ещё и ус не вырос, а туда же: «Утоплю».

   — И утопит, чего ты думаешь.

   — Митя-то?

   — Ну, а то кто?

   — Да он комара не обидит.

   — А чего ж грозится?

   — Для виду. Считай, дите ещё, как тут не погрозиться. Да и с нашим братом инако нельзя, лепш таской, чем лаской.

Воротившись в шатёр и отужинав поджаренной на костре дичиной, Дмитрий Михайлович сам стал готовить себе ложе.

   — Давай я, князь, — вызвался кормилец Семён.

   — Отстань, я сам.

Положив на землю потник, а в головах седло, как это делал когда-то его легендарный пращур князь Святослав, Дмитрий лёг, даже не отстегнув меча. Укрылся своим корзном.

Пряча в бороде усмешку, Александр Маркович посоветовал:

   — Снял бы бахтерец, Дмитрий Михайлович, железки ночью холодить будут.

   — А ну налетят новгородцы? — возразил князь. — Я буду как дурак возиться с бахтерцом.

   — Ну хошь меч отстегни. А то ить он тебе переворачиваться не даст.

Ничего не ответил Дмитрий Михайлович, но уже в темноте, когда погасили свечу, слышно было, как под корзном у него щёлкнула застёжка. Отстегнул. И поскольку догадывался, что оба пестуна слышали этот звук, молвил умиротворённо:

   — Ничего. Всё равно пусть рядом лежит. А ну налетят?

Однако никто не налетел. Новгородцы на той стороне тоже дрыхли без задних ног, лишь на берегу бодрствовали их дозорные, следили за противоположным берегом.

К рассвету, когда сильно захолодало, и те и другие спустились к самой воде, над которой курился реденький туман. По притихшей зеркальной воде даже лёгкий кашель за версту слышно было.

   — Кака холера вас сюда принесла? — спросили с правого берега.

   — А вас? — спросили с левого.

   — Мы-то дома. А вы?

   — А мы к вам в гости, — загыгыкали славяне.

   — В гости с мечами не ходют.

   — А вы так что, с медами явились?

   — Мы свою землю оборонить.

   — А кому она нужна, ваша земля. У нас своей по ноздри хватает.

Так переговаривались вполголоса дозорные через чуткую реку. Сначала вроде с подковырками, а потом и вполне дружелюбно:

   — А почём у вас хлеб?

   — По ногате.

   — Что по ногате? Кадь? Воз?

   — Калач.

   — Ёш вашу под микитки! У нас впятеро дороже.

   — Неужто?

   — Ужто, брат, ужто. Инда за каравай и полугривну запрашивают.

   — Да, недёшев хлебушко, недёшев.

   — Вам чё обижаться-то, у вас — дармовой.

   — Ничего себе «дармовой». Ране-то за ногатку я мог пять калачей взять. А ныне?

   — Во, цуканы, они ещё и обижаются.

   — А ты чё обзываешься?

   — Эт я любя.

   — Я ж тебя любя не дражню гущеедом.

   — Эх, братец, я б ныне за эту ячменную гущу-то, кажись, полжизни отдал.

   — Дык вы чё, робята, и впрямь на голодное брюхо? В походе-то? Вы ж тоже чё-то варили днесь.

   — Варили, брат, варили сочиво. В нём крупинка за крупинкой гонялись с дубинкой.

   — Эх, бедные вы бедные, робята. Жалко вас.

   — Ты б лепш калачом пожалел, — вздохнули на левом.

   — А как?

   — А кинь нам.

   — Та я ж не докину и до серёдки.

   — Ты кинь, мы пымаем.

На правом меж собой заговорили:

   — А что, робята, може, кинуть? А?

   — Ты что? Ну кинешь шагов за двадцать — рыбе на прикорм.

   — Ну просят люди.

   — Да смехом они, а ты и вправду поверил.

На левом вникли в спор супротивного берега, подали тут же голос:

   — Какой смех, ребята? Вон Дёмка раздевается и плыть будет.

   — Дёмка, дуй вверх, а то снесёт тя.

Славянин голяком побежал по кромке берега вверх, там, покрякивая, вошёл в холодную воду и поплыл к правому берегу. Его сносило течением, но рассчитал точно. Приблизился как раз в том месте, где стоял тверяк с калачом. Размахнувшись, он кинул калач и плюхнулся в воду. Новгородец подплыл, махнул тверичанину рукой благодарно:

   — Спаси Бог вас, ребята.

Затем ухватил зубами калач и поплыл на левый свой берег.

Днём Дмитрий Михайлович разослал вверх и вниз по реке разведчиков с велением найти лодьи и гнать их сюда. На удивлённый взгляд Александра Марковича пояснил:

   — Для переправы. Наберём с сотню лодий — сможем внезапно напасть на них.

   — Внезапно не получится, Дмитрий. Мы ж у них на виду.

   — Всё равно надо на чём-то переправляться.

   — Хорошо. Представь, они переправляются сюда и нападают на нас. Что мы станем делать?

   — Да мы их из воды не выпустим, сбросим назад.

   — Вот и они нас так же. Ещё на воде стрелами и копьями перебьют.

Князь поджал недовольно губы, наморщил лоб, что-то соображая. Наконец спросил:

   — Что ж тогда делать?

   — Ждать. Кто первый начнёт переправляться, тот и проиграет рать.

   — Ну да! А Ярослав тогда на Днепре под Лобичем первым стал переправляться и побил Святополка.

   — Там сторожа прозевали переправу Ярослава. Точнее, проспали.

Князь рассчитывал на сотню лодий, а пригнали всего три. Одну даже с «козой» на носу, видимо приготовленную хозяином для лучения рыбы[197]. На дне и острога лежала.

   — Всё. Будем с рыбой, — радовались тверичане.

И уже в следующую ночь отправились лучить рыбу, запасшись нарубленным сушняком, натащенным из леса.

Новгородцы, видя такое дело, тоже возгорелись ходить с лучом. Для этого им не хватало малого — лодьи. Поэтому, начав зоревой разговор над тихой водой, славяне попросили:

   — Ребята, уступите нам лодейку.

   — Зачем?

   — А с лучом походить, нам же тоже рыбки хочется.

   — А острогу где возьмёте?

   — Копьё приспособим. Лодейки вот нет.

Тверичане посовещались: уступать — не уступать, всё же супротивники.

   — Князь узнает, башку свернёт.

   — Откуда он узнает?

   — Что он, считать не умеет? Было б их с дюжину, не заметил бы, а то всего три лодейки.

А с левого берега ободряли:

   — Ребята, мы ведь не за так. Заплотим.

С правого поинтересовались:

   — А скоко?

   — Скоко запросите.

Тверичане переглянулись, лодьи-то вроде ничейные, отчего ж не продать, раз покупник сыскался. А князю можно сказать: унесло, и всё.

   — Гоните гривну.

   — Вы что, ребята, за такую рухлядь гривну?

   — Она не рухлядь, ей года два-три, ну четыре от силы.

   — Давайте за половину.

   — Чёрт с вами, ташите десять ногат, — согласились тверичане.

И опять, зайдя повыше, голый Дёмка, взяв в рот серебро, поплыл через Волгу. Приплыл отдуваясь.

   — Как ты терпишь? Вода-то ледяная.

Новгородец выплюнул на ладонь десять ногат.

   — Так я наторённый на холод.

Тверичане посчитали деньги.

   — Вообще-то мы продешевили. Ну да ладно, для хороших людей не жалко. Бери, Дёмка, вон ту, крайнюю. Там и весло. Да не знаешь, когда вы на нас сбираетесь напасть?

   — А чёрт его знает. Князь не чешется.

   — Так что? Так и будем в гляделки бавиться?

   — А чё тебе, жить, что ли, надоело?

   — Да оно конечно, кому охота лоб под копьё подставлять. Но оно знать бы хотелось, будете али не будете нападать.

   — Пока не слыхать. А у вас?

   — У нас князь молодой. Петушится, хоть счас в драку. Да вишь, река мешает. Близок локоть, да не укусишь.

Тут один из дозорных сверху громко прошипел:

   — Кончайте, идолы! Сотский из шатра выполз.

Новгородец отпихнул лодью, прыгнул в неё, сверкнув гологузью, взялся за весло и ходко пошёл вперерез течению. Когда он перевалил за середину, тверичане вздохнули облегчённо. Один спросил того, на обрыве:

   — Ну чё там сотский?

   — Отлил и опять в шатёр уполз.

   — Наполохал зазря. Не дал с человеком переговорить.

Три недели полки простояли друг против друга, разделённые рекой. Давно уж и Дмитрий Михайлович спал без меча и даже снял брони с себя и днём не вздевал их. Сечью-то не пахло.

А сторожа тверские и новгородские так подружились, что к концу втихаря договорились, что если чей полк начнёт готовиться к нападению, то тихонько упредить супротивников. Не голосом, нет. За голос, если услышат, казнить могут. А просто воткнуть на берегу у воды пышную лозину. Это и будет тайным знаком: берегись, нынче нападём.

Однако втыкать тайную лозину не пришлось. Начались заморозки. К князю Фёдору Александровичу прискакал гонец из Новгорода с грамотой от бояр:

«Князь Фёдор! Снимайся и поспешай сюда. Корелы перебили во граде корельском наших людей и ввели немцев[198]. Пойдёшь на них с дружиной. Юрий Данилович с братом Афанасием уже прибывши. Поспешай как можешь».

Свернулись скоро. Скатав шатры, погрузили на телеги. Туда же котлы, брони, палицы, мечи тяжёлые и тронулись. Тысяцкий на коне подъехал к князю, спросил:

   — Фёдор Александрович, теперь-то, поди, можно сказать, зачем мы их сюда выманивали?

   — А ты так и не догадался?

   — Нет.

   — Эх ты, а ещё тысяцкий. Тверца-то в Волгу под самой Тверью впадает.

   — Ну.

   — Что ну? А хлеб-то на Торжок по ней везут. Ежели б тверской князь с дружиной в Твери сидел, он бы в любой миг мог перекрыть хлебу дорогу. Обязательно бы перекрыл в любой час, когда захотел. А он тут проторчал, карауля нас, а там хлебушек на Новгород тёк. Поди, не один струг под носом у Твери проскочил.

   — Ах, вон оно что, — разулыбался тысяцкий. — А я-то...

   — Вот самое, — засмеялся князь и подстегнул плёткой коня.

Юрий Данилович с братом Афанасием в сопровождении полусотни гридей прибыл в Новгород в ненастный осенний день. В закрытой плетёной повозке среди подушек и шуб приехала с ним и Стюрка, «зарубившая себе на носу» никогда не отставать от князя во избежание грехопадения.

В многодневном пути от Москвы на ночёвках, случались ли они в веске или в чистом поле, князь забирался в повозке в жаркие объятия наложницы. И едва ль не до полуночи скрипела и покачивалась телега, словно бы продолжая своё дневное путешествие.

Гриди, ночевавшие около, посмеиваясь, негромко зубоскалили меж собой:

   — Поехал наш Данилыч в мягком седле.

   — Нет шоб нам дал проехаться...

   — Вот и усни тут при таком скрипе и пыхе.

   — Романец, а Романец...

   — Ну чего?

   — Ты навроде в этом седле езживал. Как оно? А?

   — Идите к чёрту.

Романцу слушать эти ночные скрипы и пыхтенья было особенно горько. Он хорошо помнил ту жаркую близость со Стюркой за поварней, потом счастливейшую покупку. Не забыл её, прижавшуюся у него за спиной на коне, упирающуюся тугими грудями в его лопатки. И что было обиднее всего, что сам же князь сосватал её в жёны Романцу и ту же ночь отобрал. А она? Тоже хороша. Словно и не было ничего меж ними. Помнил, как спустила по лестнице, едварёбра не переломав. Вот сучка! А теперь ещё и взглянуть на неё не моги под страхом потери живота.

Никого не посвящал Романец в эти горькие думы, более того, скрывал их от окружающих, а тем более от князя и самой Стюрки.

Появление Юрия Даниловича в Новгороде было встречено славянами радостно, тем более что он обещал послабления в сборе дани. Погорельцам простил все недоимки. А к корельскому городу, захваченному немцами, отправил с дружиной князя Фёдора, едва тот воротился с Волги.

Фёдор Александрович приступом овладел взбунтовавшимся городом, перевешал и иссёк едва ли не половину его жителей. Объявил уцелевшим, что-де они вновь присовокуплены к Новгороду, и воротился победителем. Успех этот приписывался Юрию Даниловичу, поскольку по его приказу князь Фёдор отправился в поход. Как тут не прокричать ему: «Ты наш князь». Прокричали.

Но случилась одна закавыка, помешавшая настоящему торжеству. Неожиданно заупрямился архиепископ Давыд, который должен был принять от князя Юрия клятву в верности Новгороду и дать поцеловать ему крест.

   — Как хотите, но я не могу переступить через крестоцелование великому князю Михаилу Ярославичу, — заявил Давыд.

   — Да ты что, владыка, — убеждал его Михаил Павшинич. — Князь Михаил давно расплевался с нами. Когда он был здесь? Не упомню.

   — Он в Орде и вполне удерживаем ханом.

   — А что натворил его наместник? Он же обворовал нас.

   — Крест нам целовал князь Михаил, а не наместник. Если б мы дождались Михаила, он бы наверняка наказал корыстолюбца. Наверняка.

   — Но без твоего благословения князь Юрий Данилович... как бы это сказать...

   — Беззаконен, — подсказал архиепископ.

   — Ну да. Ты, владыка, выступаешь против всего Новгорода. Так?

   — Нет, сын мой, я выступаю против клятвопреступления. Какой же я буду духовный пастырь, если стану переступать через крест? Давно ли вы кричали Михаилу: «Ты наш князь!» А ныне зовёте другого на его место.

   — Но Новгород издревле волен в князьях, владыка Давыд. Издревле.

   — Верно, волен, но на законных основаниях. Надо вначале было, объявив Михаилу Ярославичу его вины, указать ему путь. Вы это сделали? Нет. А сразу на живое место стали звать другого князя. Младшего. Заведомо нарушая издревле принятое: Новгородом владеет только великий князь. Вот станет Юрий Данилович великим князем, пожалуйста, я благословлю его на наш стол. А ныне Михаил Ярославич великий, и я верен его ряду.

   — Но он же целовал крест ещё Феоктисту.

   — Ну и что? Я принял святой стол от Феоктиста, Царствие ему Небесное, и верен всем его рядам.

   — Но князь Михаил-то в Орде.

   — Тем более. С ним там и митрополит, кстати. И наверняка он — высший иерарх Русской Церкви — одобрит моё решение.

Не преуспев в разговоре с архиепископом, Михаил Павшинич напустил на него завзятого краснобая Степана Душиловича. Но и у того ничего не вышло. Воротился он от владыки потный и красный. И на удивление был краток в объяснении своей неудачи:

   — Он это... — и покрутил у виска указательным пальцем, что обозначало вполне понятное: мол, спятил. — Зря мы его выбирали.

Бояре ломали голову: как объяснить Юрию Даниловичу задержку с благословением владыки? Хорошо, хоть сам князь не напоминал об этом: возможно, догадывался о затруднениях вятших.

Обосновавшись на Городище — пристанище всех князей, — он обживал дворец, веля каждый день топить все печи, тем более что начиналась зима:

   — Чтоб живым духом пахло, не мертвечиной.

Живой дух во дворец привносила и Стюрка, переходя по горницам, бормотала молитву заговорную, отгоняя отовсюду злых духов.

   — Во имя Отца и Сына и Святого Духа, — крестилась она. — Стану я, раба Божия Стюрка, благословись. Поднимается царь грозная туча, и под грозною тучей мечется царь-гром, царица-молонья. Как от царя-грома и от царицы-молоньи бегут враги и дьяволы лесные, водяные и дворовые и всякая нечистая тварь в свои поместья — под пень и под колоду, во озеро и во омуты, и так бы бежали от живущих во оных хоромах и от меня, рабы Божьей Стюры, и света души моей князя Юрия бежали всякие враги и дияволы лесные, водяные и дворовые под пень и под колоду, во озеро и во омуты безотпятно, безотворотно, век по веку, отныне и до века, аминь.

Княженье Юрия Даниловича в Великом Новгороде, как он считал, началось вполне успешно. Корел усмирил, погорельцам долги простил. Куда уж лучше? А то, что там владыка что-то бурчит, пусть его. Может, и впрямь из ума выжил к старости.

Из Москвы от брата Бориса и Родиона Несторовича тоже вести вполне благополучные. И вдруг громом средь ясного неба явилось на Городище уже в конце зимы посольство от хана:

   — Князь Юрий, великий хан положил на тебя гнев свой. Царь Узбек зовёт тебя.

   — За что? — перетрусил Юрий Данилович.

   — За то, что ты не явился пред его светлые очи.

   — Но я думал, зовут лишь великих князей.

   — Звал царь всех. Но это не все. Ты, воспользовавшись отсутствием великого князя Михаила Ярославича, захватил его земли, грозил его городу. Царь Узбек взъярён твоим самоуправством и немедленно требует тебя на суд.

   — Но какой будет суд царя? — свял князь Юрий.

   — Справедливый и беспощадный.

«К чему он может присудить? — подумал бедный князь. — Неужто?»

Татарин, словно услыша мысли его, молвил вполне откровенно:

   — Может, и к смерти. На это будет воля царя.

   — Когда ехать?

   — Хоть сейчас. Мы готовые и будем провожать тебя до самого царя. Мы отвечаем перед ним за твою голову.

Это приглашение на ханский суд испугало князя. Он по себе знал, как скоры властью владеющие на расправу. Когда-то он, и глазом не сморгнув, обрёк рязанского князя на смерть. Неужто пришёл его черёд подставлять свою выю под меч палача?

Ночью, лёжа со Стюркой, он поведал ей о своих опасениях.

   — Бежать надо, милый, — молвила ласково наложница, прижимаясь всей грудью к ненаглядному.

Однако на сей раз чары не сработали. Юрию Даниловичу было не до Стюркиных прелестей. Страх подавил в нём все желания, он даже оттолкнул её.

   — Молчи, дура. Бежать. Куда бежать? Подумала?

   — А хошь бы и к немцам.

   — Ну, умница, — с издёвкой молвил князь. — Я немцев только что расколошматил в корельском городке — и к ним же прибегу спасаться. Ты соображаешь, что говоришь?

   — Их колошматил князь Фёдор, не ты же.

   — Ну дура, ну дура. Князь Фёдор бил их по моему приказу, с моей дружиной. Немцы меня повесят на первом же суку.

   — Ну, тогда в Краков.

   — А поляки выдадут Орде.

   — Тогда не знаю. Знаю, что надо бежать. А куда? Сам думай.

   — Не знаешь — молчи.

   — Я молчу.

   — Вот и молчи.

Князь Юрий сердился на Стюрку ещё и потому, что она сказала о том, о чём он втайне сам подумывал, но говорить вслух не решался, дабы не прослыть трусом. И за мысль, высказанную бабой, он не мог сразу ухватиться из гордости. Вообразит ещё, дура, что князь только её и слушает.

Спалось князю в эту ночь плохо. Снилось Бог весть что. То вроде он бежит куда-то, то за ним кто-то гонится и вот-вот схватит, а у него ноги почти не двигаются. Наконец его схватывают, и князь в ужасе просыпается. Сердце зайцем в силке колотится от пережитого страха.

«Ох, не в руку ли сон? — подумал Юрий Данилович. — Неужто бежать придётся?»

Но утром, когда вышел во двор, понял: бежать не придётся. Кругом татары. Толкутся у конюшни, и даже у ворот их малахаи видны. Обложили, как медведя в берлоге. И навстречу, скалясь в ухмылке, посол Алчедай:

   — Ну как спалось, князь?

   — Хорошо, — буркнул Юрий Данилович с едва скрытой ненавистью.

   — Значит, едем?

   — Едем. Но мне распорядиться надо.

   — Распоряжайся, князь, распоряжайся, — молвил татарин всё с той же ухмылкой, а Юрию подумалось: «Знает поганая харя, что меня ждёт. Знает. Вишь, как говорит ехидно, словно покойнику».

После завтрака призвал к себе Юрий Данилович князя Фёдора и брата Афанасия.

   — Ну, поди, знаете, что зовёт меня Узбек на суд?

   — От тебя только слышу, — сказал Афанасий. — А за что?

   — Вроде за то, что раньше не приехал за ярлыком. Но я думаю, Михаил там на меня нажалился за Новгород.

   — Но ведь тебя сами новгородцы позвали.

   — Сами. А попробуй докажи. В общем, так, други, ты, Фёдор, останешься за наместника.

   — А я? — спросил Афанасий.

   — Ты князь, Афоня. Князь. Но Фёдор старше тебя, опытнее, так что слушай его. Держитесь друг за дружку.

   — А как с Михаилом быть? — спросил князь Фёдор.

   — С Михаилом? — задумался Юрий Данилович. — С ним мира не будет, это ясно. Из-за него, может, меня и зовёт Узбек. Он наверняка попытается Торжок захватить. Вам его надо упредить.

   — Ну, это мы сможем, — молвил Фёдор. — Снег сойдёт, трава вырастет, и выступим. А не пойдёт ли он на Москву?

   — Вряд ли. Ему Новгород доставать надо сейчас. Да и в Москве Родион Несторович, Михаил об него зубы поломает.

Тем, что Юрия Даниловича зовут в Орду, да ещё и на суд, князь Фёдор был доволен, хотя старался не показывать вида. Суд ханский всегда короток и неумолим: смерть. Фёдор был уверен, что Юрий из Орды не воротится. Тогда Москва уж не станет угрожать Ржеву, с Афанасием договорится, ну а Борис его не ослушается. Так думал Фёдор, но внешне высказывал обречённому Юрию сочувствие:

   — Я вот что тебе посоветую, Юрий Данилович, возьми с собой побольше даров. Может, удастся отдариться.

   — Это само собой, — согласился Юрий. — Заеду в Москву, захвачу казну с собой, мехов, драгоценностей.

   — Можно и Новгород пощипать.

   — Нет-нет. Новгород нельзя. Вон наместник тверской пощипал, и дали ему по шеям. Новгороду я дал облегчение, пусть так и остаётся. Он твёрже за нас будет стоять. Славянам-то кто потакает, за того они и вопят на вече.

Алчедай не разрешил Юрию взять с собой много гриди.

   — Зачем? Моих воинов-татар вполне достаточно. Что ли мы тебя не укараулим?

И опять эта ненавистная ехидная ухмылка. Если б кто из своих так посмел ухмыляться, князь бы ему всю рожу плетью исполосовал. А этот лыбится, погань. Знает свою силу.

Разрешил татарин князю взять с собой и Стюрку.

   — Бабу можно. Она в дороге годится. Это вещь нужная. Хе-хе-хе.

Передав своего засёдланного коня Романцу, Юрий Данилович влез в телегу к Стюрке, опустил холщовую занавеску. Так и он никого не будет видеть, и встречные его не узрят.

Наконец тронулась коляска, закачался, заскрипел короб, зацокали вкруг копыта татарских коней.

   — Словно в полон везут, суки, — процедил сквозь зубы Юрий Данилович.

Рядом, у плеча, Стюрка точила слёзы, лепетала всхлипывая:

   — Хосподи, и за что ж нам такое наказание?

Это раздражало князя, он отталкивал от плеча её голову, ругался грязно:

   — Не каркай, ворона. Заткнись!

Хан Узбек, отпуская от себя Михаила Ярославича, придал ему двух послов татарских Таитемира и Имар-Ходжу, старого знакомца князя. С этими послами шёл и татарский отряд конников.

   — Я отпускаю с тобой самых уважаемых моих людей, — сказал Узбек. — Они подтвердят на Руси твоё право на великокняжеский стол. И не только словом, но, если понадобится, и оружием. А с недоброжелателем твоим Юрием Московским я разберусь, пусть только явится.

Михаил Ярославич возвращался на Русь окрылённым. Ещё бы, его великокняжеский ярлык был снова подтверждён, а главный соперник, Юрий Данилович, вызван к царю на расправу.

Правда, во Владимире несколько охладил его торжество митрополит Пётр:

   — Однако неладно, сын мой, тащить поганых за собой в наш дом. Ох, неладно.

   — Но их навелил мне хан, владыка. И потом, Даниловичи доброго слова не понимают. Не успел я отъехать, а они уж в Новгороде уселись.

   — Я их не оправдываю, сын мой. Но и тебя одобрить рука не подымется. По Андреевой стежке пошёл, князь, по Андреевой. А она к добру никогда не приводила. Ай запамятовал?

Где ж тут запамятовать? Любой приход татар на Русь добром никогда не кончался, даже когда являлись они вроде с благими намерениями — помирить перессорившихся русских князей. Всегда уходили в Орду, хорошо нагрузившись и ополонившись.

Родная Тверь встретила князя Михаила с великой радостью. Ещё бы! Отсутствовал едва ли не два года. Сыновья выросли, возмужали. Дмитрий почти вровень с отцом стал, правда, потоньше. Узнав о его противостоянии с новгородцами в подробностях, князь похвалил:

   — Вот и хорошо, что миром разошлись.

Он понимал — сцепись Дмитрий со славянами, наверняка был бы разгромлен, а то и убит. Слава Богу, обошлось.

Однако ждала в Твери великого князя и неприятная новость: только что полученная потаённая грамота от Данилы Писаря, в которой сообщалось, что князья Афанасий Данилович и Фёдор Александрович собираются идти на Торжок и далее на Тверь.

   — Ну что ж, — молвил, хмурясь, князь, — встретим. Как говорится, на ловца и зверь бежит.

   — Но князь Фёдор, сказывают, немцев побил в кореле, — заметил Дмитрий. — Удачлив вельми. И смел, говорят.

   — Говорят, что в Москве кур доят. Пойдёшь со мной, Митя. Попробуем рога сломить Афанасию с Фёдором. Они тут без меня, вижу, обнаглели.

Победа над немцами в корелах вскружила голову Фёдору Александровичу, поэтому, собираясь в поход на Тверь, они с Афанасием решили обойтись без мизинных ратников.

   — Нам достанет дружины, — сказал князь Фёдор.

Это отчасти объяснялось экономией. Большой полк — большие траты. А ныне время в Новгороде нелёгкое. Кое-как оклемываются славяне после пожара, после двух голодных годов. А тут снова рать. Да и никто Новгороду пока не угрожает. Не настроен был Новгород на драку, хотя дружину князьям вооружил хорошо, отпустил с ними посадника с тысяцким: «Идите, воюйте, добывайте собе чести, а городу славу».

Два супротивных полка — новгородский и тверской — встретились недалеко от Торжка. Выстроились, исполнились к сече.

Михаил Ярославич послал татарский отряд во главе с Таитемиром в обход новгородцам.

   — Укрывайся за лесом в лощине и нападай не ранее меня, — наказал князь. — Начну я. Когда втяну всю их дружину в сечу, тогда и ударишь сзади.

   — Хорошо, — согласился татарин, отлично понимая, что чем позже он вступит в сечу, тем лучше для него. Меньше потеряет, больше возьмёт.

   — И ещё. Князей бери живыми. Они мне живыми нужны. Особенно Афанасий.

Лукавил несколько князь Михаил, не очень-то они ему нужны были. Но не хотелось стать убийцей родственников, хотя бы и дальних. Афанасий вспомнился почему-то замерзшим, сопливым, зарёванным мальчишкой, когда он сбежал с Александром от старшего брата. И вот, пожалуйста, то прибегал с жалобой, а ныне с мечом пришёл на заступника.

«Ах ты, чертёнок, — думал об Афанасии князь Михаил. — Ну погоди, пленю, я тебя тоже за уши оттаскаю, как когда-то Юрий в Москве. Зажило ухо-то, зажило. Забыл? Я напомню».

Наказал и Фёдору Акинфовичу, занявшему место в челе полка:

   — Афанасия мне живого доставь. Слышь, Фёдор?

   — Попробую, Михаил Ярославич, — неуверенно отвечал Фёдор, не забывший ещё гибели отца, который собирался пленить переяславского князя Ивана Даниловича, а вместо пленения Ивана свою голову потерял.

Иван Акинфович встал на правом крыле и тоже получил от князя приказ: «Афанасия взять живым». Иван сразу догадался: «Ага, жалеет сродного брата». Но обещал гораздо твёрже Фёдора:

   — Попадётся, не упущу, Михаил Ярославич.

Новгородский посадник с тысяцким и Фёдором, посовещавшись, решили Афанасия к сече не приобщать: «Ещё молод! Пусть со стороны посмотрит».

И князь Афанасий Данилович остался с несколькими ближними гридями на опушке леса, откуда плохо было видно поле предстоящей сечи. Один из гридей по его приказу забрался на самый верх крайней берёзы.

   — Смотри за боем и всё сообщай мне.

Тот, усевшись на развилке, обрубил засапожником несколько веток, заслонявших зрелище, и крикнул:

   — Князь, я всё хорошо вижу.

   — Ну, что там?

   — Тверичи, кажись, пошли... Да, да, левым крылом мчатся на наших. И чело двинулось.

   — А князь Фёдор где?

   — Он под прапором[199]... Вот выхватил меч и помчался на них... Да... Да...

Потом наблюдатель умолк, но и без него Афанасий видел, как схлестнулись там, на поле, сражающиеся.

   — Чего молчишь?

   — Да худо дело, князь.

   — Говори, дурак, что худо?

   — По дальней лощине нам в спину пробираются, кажись, поганые.

   — Ты что?! — взволновался Афанасий. — Серьёзно?

   — Да куда уж серьёзней. Это татары, князь.

   — Олфим, — обернулся князь. — Скачи, предупреди посадника или тысяцкого: татары в засаде.

Гридь хлестнул коня, поскакал туда, где клубилось сражение.

   — Не найдёт он там их, — вздохнул кто-то за спиной. Афанасий взглянул вверх, крикнул зло:

   — Ты чего молчишь, где?

   — Так там каша, князь.

   — А татары? Татары где?

   — Там же.

   — Где там же?

   — Ну в лощине.

   — Что они делают?

   — Стоят.

   — А Олфима видишь? Где он? Что делает?

Тот, наверху, не отвечал. Афанасий озлился того более:

   — Ты оглох там?

   — Нет.

   — Что с Олфимом?

И опять наверху молчание. Афанасий закричал:

   — Почему не отвечаешь, гад?!

   — Татары пошли! — заорал громко сидевший наверху.

   — Где Олфим, тебя спрашиваю?

   — Фимку срубили... Наши бегут... Стяги кинули... Татары насели... Посадника убили...

Наблюдатель кричал уже без подстегиваний, а внизу встревоженные гриди без команды князя подтягивали поводья, шевелили плетьми, готовые в любой миг сорваться с места.

Афанасий Данилович был в растерянности: «Как же так? Фёдор же обещал, что разнесёт их в пух и прах. Откуда взялись татары?»

Наконец сверху донеслось паническое:

   — Надо тикать, князь.

И наблюдатель, ломая сучья, кубарем слетел вниз, отвязал поводья, вскочил в седло.

Все кинулись было в сторону, но гридь, только что свалившийся сверху, заверещал:

   — Не туда-а! Там татары. Вот сюда, через лес.

Разгром новгородцев был сокрушительный. Даже сам Михаил Ярославич не ожидал этого. Конечно, свою роль сыграли конники Таитемира, врезавшиеся в тылы славян. Но как в дальнейшем выяснилось, новгородский полк был чуть ли не вдвое меньше тверской стороны. Пожалуй, это и предопределило исход сражения. Ратников-пешцев, набиравшихся обычно из мизинных, на этот раз не было, понадеялись на княжьих конников, столь доблестно справившихся с немцами в корелах. Но тут счастье изменило новгородцам.

В скоротечной сече погибли посадник и тысяцкий, но князь Фёдор ускакал. Не оказалось ни среди убитых, ни среди пленных и Афанасия Даниловича.

Вечером у костра Михаил Ярославич, собрав начальников, говорил:

   — Завтра я с Таитемиром скачу следом за остатками их до самого Новгорода. Жало у змеи не вырвано, пока Фёдор с Афанасием на воле. Ты, Иван Акинфович, с Дмитрием остаёшься на костях[200]. Соберёте оружие, коней, телеги, пленных заставите рыть скудельницы и схороните павших.

   — Всех? — спросил Иван.

   — Всех. И наших и славян, чай, тоже православные. После этого погоните полон в Тверь, запрете в порубы. Если явятся покупники, продавайте. Я ворочусь, разберусь с остальными.

   — А я? — спросил Фёдор Акинфович.

   — Ты едешь со мной, Фёдор. Сядешь наместником.

   — Опять? — скис Акинфович.

   — Да-да, опять. Что? Наломал, видать, там дров, да? Оттого и турнули. Да? Ничего, сам свои грехи будешь замаливать.

Отвечать Фёдору Акинфовичу было нечем. Он-то знал свои «грешки» перед Новгородом и «замолить их» не очень надеялся. Оттого и скис.

Князья Фёдор и Афанасий прискакали в Новгород с остатками дружины и сообщили, что к городу подходит князь Михаил Ярославич во главе татарского войска.

Быстро сбежавшиеся на владычный двор вятшие стали думать: как быть, что делать?

   — Надо вооружать всех и укреплять город, — настаивали одни.

   — Против татар мы не устоим.

   — А что же делать?

   — Надо слать навстречу Михаилу послов, он, как-никак, великим князем считается. Уговорить, умолить не брать нас на щит.

   — Да. Если возьмут на щит, татары весь Торг очистят. Чего доброго, красного петуха пустят. Лепш откупится.

   — Верно. От Дюдени ж откупились тогда.

   — А я думаю, — осенило Лазаря Моисеевича, — надо слать архиепископа Давыда, он всегда к миру зовёт, он уломает Михаила.

   — Верно. Владыку посылать надо.

Отрядили за владыкой Степана Душиловича как самого красноречивого. Выслушав посланца, Давыд сказал:

   — Это что ж? Вы пакостили, а я за вами вылизывай? Так, что ли?

   — Но, святый отче, к городу беда подступила, время ль считаться?

   — Нет, сын мой, к городу подступил законный князь наш. И коль вы его в своё время незаконно извергли, извольте сами идти ему встречь с повинными головами.

   — Но, владыка, мы ж это...

   — И не уговаривай. Тогда не слушались меня, когда Юрия звали, так хоть теперь послушайтесь. Идите к князю Михаилу, кайтесь.

Воротился к вятшим Степан Душилович ни с чем.

   — Владыка велит идти самим к Михаилу и каяться.

   — Это что деется? Уже архиепископу никакого дела до города нет. А?

Но, как ни возмущались вятшие владыкой, а всё ж к тому же и прибились:

   — Надо слать послов.

   — Кого?

   — Ну ясно, Степана Душиловича и Лазаря Моисеевича.

   — Лазарь не подойдёт, — возразил Степан Душилович.

   — Почему?

   — Он Юрия ездил звать.

   — А и верно. Тогда Ивана Дмитриевича, он, кажись, ему, Михаилу-то, сочувственный.

   — Если сочувственный, то тогда Игната надо туда же.

   — Какого?

   — Да Веска ж. Игнат, ты чего забился в угол и молчишь?

   — А чего говорить?

   — Ну как? Тебя хотят послать к Михаилу, ты не возражаешь?

   — Нет.

   — Может, и довольно трёх. Теперь об окупе.

   — О каком ещё окупе?

   — О каком? Думаешь, князь Михаил спустит нам замятию? Тыщи две, а то и более заломит.

   — Двумя тыщами не откупишься. С ним же татары.

   — Да и где ж их взять? Последние в поход князя Фёдора всадили.

   — Небось ухватит за горло, сразу найдутся.

   — Хватит спорить, — вмешался Душилович. — Вы решайте, до каких нам уступать.

Заспорили вятшие едва не до драки. Когда дело кун касаемо, спокойствие трудно сохранить. Однако всё же уговорились на пяти тысячах, хотя все понимали, что и эти будет нелегко собрать. Город в разоре, народ в раздоре.

Посланцы нашли стан князя Михаила на берегу Меты. Он не стал звать их в шатёр, и едва они заговорили о желанном перемирии, как перебил:

   — Выдайте мне головой князей Фёдора и Афанасия, тогда и будем говорить.

   — Но, Михаил Ярославич, — взмолился Степан Душилович. — Ты же знаешь, что Новгород никогда не выдаёт своих.

   — Своих? — усмехнулся Михаил. — С каких это пор Фёдор Ржевский и Афанасий Московский вам своими стали?

   — Но они ж сидели в Новгороде, княжили.

   — Сидели не на своём месте. На чужом, то бишь на моём. Вот их я и требую. Всё. Разговор кончен. Ступайте.

Прибыв в Орду, в сущности, под татарской стражей, князь Юрий получил в своё распоряжение войлочную кибитку, стоящую на толстых деревянных колёсах, вросших в землю и увитых травой. Из этого явствовало, что кибитки давно не двигались с места. Подобных кибиток окрест было как кочек на болоте, несколько сот, если не больше. И меж ними дымили костры, на которых в котлах варилась немудрёная пища степняков.

Это и была столица Золотой Орды, клещом присосавшаяся к русским княжествам, угнетавшая, унижавшая их и, по мере возможности, ссорившая, а иногда и мирившая, разумеется не бескорыстно.

Алчедай разрешил князю Юрию взять с собой помимо наложницы двух слуг — Романца с Иваном. Именно это обстоятельство настораживало князя: «Неужто и впрямь на смерть везут? Ну разрешили б с дюжину хотя бы, а то всего двух. Не иначе, чтоб могилу выкопать и схоронить».

От этих дум кусок в горло не лез несчастному князю, сон не шёл. Даже ласки любвеобильной Стюрки не радовали: «Ишь, стерва, ластится, а убьют меня, тут же под Романца полезет, а то и обоих ублажать начнёт». Он порой ненавидел эту жаркую, жадную плоть, от которой совсем недавно терял голову и которой не уставал упиваться.

В пути он несколько раз пытался разговорить Алчедая, узнать от него, что ждёт его в Орде. Но тот с неизменной ядовитой усмешкой отвечал одно и то же:

   — Суд хана, князь.

   — И что мне может присудить хан?

   — То его воля, князь, что присудит, то так и будет.

   — Ну, а что он может присудить всё же?

   — Что царь пожелает, — ускользал Алчедай ящерицей.

«Вот чёрт косоглазый, — злился Юрий. — Знает же, бестия, всё знает. Не хочет заранее пугать. Боится, как бы не сбежал я. А куда тут сбежишь? Разве что зверю на закусь или разбойникам на потеху».

За время пути Алчедай изрядно потряс казну своего высокого спутника, особенно мягкую, вымозжив[202] несколько собольих «сорочек». А уж рядовые воины-татары откровенно клянчили всё, что видели, и сердились, если ничего не перепадало. За любую самую ничтожную услугу тут же требовали плату, не важно чем, хоть пуговицей от кафтана.

   — Они ж так нас без порток оставят, — ворчал Романец, пытаясь удержать князя от слишком «щедрых», по его мнению, подарков.

   — Эх, Романец, Романец, а нужны ли нам станут портки в Орде? — вздыхал Юрий, намекая на возможный конец свой.

   — Не печалься, Юрий Данилович, — утешал слуга. — Авось пронесёт. Даст Бог, откупишься, вишь, какие они жадные до дармового. Главное, сейчас не траться на эти рожи.

«А ведь он, пожалуй, прав, — задумывался Юрий. — В Орде надо дарить, дарить, дарить. Хватило бы казны». Из московской скотницы[203] Юрий забрал с собой более половины серебра. Хотел всё выгрести, но Родион Несторович отсоветовал:

   — Нельзя всю казну-то в дорогу волочь, Юрий Данилович. А ну налетят разбойники или ещё какие злыдни. Отберут. С чем останешься? К чему притечёшь? К пустой скитнице?

   — Но меня ж татары охраняют, Родион.

   — А татары что? Не разбойники разве? Может, они-то тебя и обчистят в пути. Надейся на них.

«А ведь прав боярин, — вынужден был согласиться князь. — Умная голова».

Кибитка, которую отвели им, была довольно просторной — шагов восемь в длину и около пяти в ширину. Стюрка сразу же изладила из какого-то рядна[204], взятого с повозки, завеску, отгородив большую часть кибитки для себя и князя, высокомерно молвив Романцу с Иванцом:

   — Вам здесь, — и указала закуток у входа.

Те и этим были довольны: не на улице, слава Богу.

Едва стали обустраиваться, как на входе явилась рожа с жёлтыми глазами, бородой и (о, ужас!) с рогами.

   — Свят, свят, свят, — испуганно закрестилась Стюрка, приняв его за чёрта.

   — Пшёл! — махнул рукой на рожу Романец.

   — Бе-е-е, — бекнул козёл и мгновенно исчез, как и появился.

   — Ой, не к добру это, — простонала Стюрка. — Наполохал, гад, до смерти.

Романец, ухмыляясь, перемигивался с Иванцом и был доволен, что так испугалась «изменщица». Хотя у него её забрал князь, он злился не на князя, а на неё, памятуя русскую пословицу: «Сука не схочет, кобель не вскочит». А князя даже иногда жалел: «Эк окрутила, стерва, все соки высосала». Но всё это в мыслях таил, ни с кем не делился, даже с Иванцом, с которым спал бок о бок.

Алчедай посоветовал им всё в кибитку внести: «Чтоб не пропало». Послушались. Сёдла, упряжь — всё затащили в кибитку. Коней пока привязали к телеге, задали овса. Однако утром вместо четырёх у телеги осталось три коня. Украли с телеги и одно колесо.

   — Ну, коня ясно, — возмущался Романец, — но одно колесо-то на что? Почему не все четыре?

Пожаловались пришедшему Алчедаю, тот не возмутился, а посоветовал:

   — А вы продайте все.

   — Как? — удивился Юрий Данилович. — И коней, и телегу?

   — Ага. И коней, и телегу.

   — А как же мы?

   — У вас есть кибитка теперь. Будет трогаться Орда, купите двадцать быков, запряжёте и поедете. Вместе со всеми.

   — Но как же без коней?

   — Коней надо в табун гнать, а это далеко в степи. А здесь, в городе, вы их не прокормите. Травы нет тут, на овсе разоритесь, да и не укараулите, уведут ведь.

   — Но как же? Надо искать воров-то.

   — Где? Как? В табунах тысячи голов пасётся, там ты сам не найдёшь своего коня. И табун ведь не один, десятки. Скажи, в каком искать?

   — Ну, а на чём мы домой поедем?

   — Домой? — переспросил Алчедай опять с ухмылкой. — Домой ещё не скоро, князь.

   — Но когда-то ж поедем?

   — Не знаю, не знаю, князь. Может, через год, а может, и никогда. Хе-хе-хе.

Хотел спросить Юрий татарина: «А когда к хану?» Но благоразумно умолчал, понимая, что не в его интересах торопить сейчас события.

Чтоб не увели последних коней и остальные колеса, Романец с Иванцом отправились ночевать на телегу. Оставшись в кибитке со Стюркой, Юрий Данилович, от души приласкав её, размяк, разоткровенничался, почувствовав вдруг в ней единственного человека, по-настоящему преданного ему:

   — Стюр, как ты думаешь, что он имел в виду, когда сказал: может, через год, а может, никогда?

   — Да не слушай ты его, милый, болтает Бог весть что. Простит тебя хан, вот увидишь, простит, — шептала Стюрка, с искренней нежностью поглаживая голову любимого. — Я буду молиться за тебя.

   — Но он же сказал, продать коней и телегу. Это что значит?

   — А то, чтоб не покрали. Продадим. А приспеет пора ехать домой, купим. Тут прав косоглазый.

Дня два ещё колебались русские — продавать, не продавать, — на что-то надеясь и цепляясь за последнюю отговорку:

   — Как продавать телегу без колеса?

И верно, кто ж купит обезноженную телегу? Однако на третий день прибежал ликующий Иванец, прижимая к животу пропавшее колесо.

   — Нашёл, нашёл! — кричал он радостно, словно действительно нашёл сокровище.

   — Где?

   — Татарчата стащили. Бавились им. Палку воткнули и катали.

Дети везде дети.

Романец с Иванцом поставили колесо на место, вбили хорошую чеку и поехали на торжище — базар — продавать коней, а заодно и телегу. Сёдла не взяли. Пусть лежат в кибитке, есть не просят. Таких потом не купишь.

Воротились вечером злые, расстроенные. Продали всего одного коня. Романец чуть не стонал от досады.

   — У нас бы я за него три гривны выручил, а здесь половины не дают.

   — Что ты хочешь? У них в степи стада тысячные.

   — Суют какие-то свои пулы[205], хоть бы один гривну показал.

   — Пулы медные?

   — Ну да.

   — Но продали ж одного коня?

   — Отдали за пятьдесят пул. И кажись, продешевили. У них мешок проса двадцать пул стоит. Выходит, что коня отдали за два мешка проса. Это где ж видано?

   — А как с телегой?

   — За телегу предлагают бычка-годовичка.

   — Так что? Не было покупателей?

   — Покупателей-то много, да денег мало, князь. Всё более меняться предлагают то на корову, то на быка, то на баранов.

Когда явился Алчедай и узнал о трудностях с продажей коней, посоветовал:

   — Меняйте хотя бы на просо.

   — Зачем оно нам?

   — А зимой что есть будете?

   — Неужто мы тут до зимы будем? — удивился Романец.

   — А может, и до другого лета, — опять нехорошо ухмыльнулся татарин.

На следующий день князь Юрий сказал своим слугам:

   — Чёрт с ними. Продавайте за пулы.

Но уже после обеда забыл и о пулах, и о Романце с Иванцом. От хана прибыл посыльный, спросил сердито:

   — Ты русский князь Юрий?

   — Я, — отвечал, бледнея, Юрий Данилович.

   — Тебя немедленно требует к себе наш повелитель — хан Узбек. Следуй за мной.

Раненой квочкой всхлипнула за завеской Стюрка, и князь почувствовал, как ослабли у него ноги в коленях.

   — Я счас, я счас выйду, — пробормотал он. — Жди меня у входа.

Татарин вышел. Из-за занавески вылетела вся в слезах Стюрка, ухватилась за Юрия, лепетала распухшими губами:

   — Милый, милый...

Но неожиданно эти женские слёзы напомнили ему, что он мужчина, воин, и он, стараясь быть спокойным, сказал ей:

   — Стюра, если меня убьют, не бросайте здесь. Везите в Москву, положите с отцом.

   — Ладно, ладно, — бормотала, захлёбываясь в сдерживаемых рыданиях, наложница.

Хан Узбек сидел на золочёном троне, рядом, чуть ниже, восседала его молодая жена. Тут же, ещё ниже, располагались приближённые хана, некоторые намного старше своего повелителя.

   — На колени, — прошептал кто-то за спиной князя.

Юрий Данилович пал на колени, в поклоне стукнулся лбом о колючую кошму.

   — Ты почему не прибыл, когда я звал тебя? — спросил Узбек.

   — Я думал, великий хан, что ты зовёшь только великого князя, — ответил Юрий, стараясь не выдать своего волнения.

   — Да, я звал и великого князя, и митрополита, и других. Я давал им ярлыки. А ты, пользуясь отсутствием великого князя, захватил его город. Ты пренебрёг моим приглашением, князь.

В последних словах чудилась гроза, у Юрия невольно замер дух от страха. А хан нагнетал:

   — Ты знаешь, что бывает за это? А?

   — Знаю, великий царь. Прости, я по недомыслию.

   — Простить можно ребёнку, но не взрослому мужу.

Узбек молчал. Во дворце воцарилась тишина, где-то далеко, в стороне базара, кричал верблюд. Юрий видел, как хан повернулся к жене, что-то сказал ей негромко, она ответила ещё тише.

«Советуется, — догадался Юрий. — Господи, прекрасная ханша, остуди его гнев, подскажи доброе решение, век буду молиться за тебя, несравненная».

Прочла ли молодая ханша что-то во взгляде русского, и тоже молодого и красивого, князя или услышала его мысли, не дано было узнать Юрию, но в тот миг и потом он всегда был уверен, что именно она спасла его от смерти.

   — Ну что ж, князь, — заговорил наконец громко Узбек. — Мы подумаем, как наказать тебя. Иди и жди нашего решения.

Смерть отодвигалась, жизнь продолжалась, если можно назвать жизнью тревожное, ежечасное ожидание конца.

Великий князь Михаил Ярославич вдругорядь ошибся, опять усадив в наместники Фёдора Акинфовича. А ведь он не хотел возвращаться на должность, с которой его так позорно выпроводили. Нюхом чуял, что долго не усидит на Городище.

Да и какой бы наместник удержался, когда едва ли не подряд следовали неурожайные годы. В одном году всё вымокло, в другом — выгорело, а на третий, урожайный, пришли на поля полчища мышей, уничтожили весь хлеб ещё на корню.

Если б не подвозили хлеб из-за моря от немцев да с Низу, то вымер бы весь Новгород. Но привозной был столь дорог, что не всякий купить мог. Мизинные вымирали семьями, скудельницы, куда свозили трупы со всего города, заполнялись скоро и доверху. От голода зверел народ. За кусок хлеба, за калач могли убить человека средь бела дня прямо на улице. А уж ночью нельзя было со двора и носа высунуть. Разбойников, татей расплодилось, что крыс в амбаре.

Не наместник правил городом — голод. В такие годы казна княжеская не полнилась, напротив, скудела. С кого же было дань брать, если данники вымирали косяками? Но Золотой Орде было мало дела до этого, она требовала ежегодный осенний выход, и всякая задержка грозила приходом орды и полным разграблением обнищавших, полуживых городов и весей.

Люди, измученные голодом и нуждой, всегда искали виноватых и, как правило, находили их.

   — Во всём виноват великий князь Михаил Тверской, он задерживает хлеб с Низу, оставляет его в Твери.

   — Опять посадил в Городище этого корыстолюбца Фёдора, а сам — в Тверь на сытые хлеба.

   — Надо звать Юрия, тот мало сидел, а сколько добра сделал.

   — Юрий Данилович в Орде, а князь Афанасий в полоне у Михаила.

У мизинных всегда богатые виноваты, у голодных — сытые. В Тверь из Новгорода привезли грамоту великому князю, и опять от Данилы Писаря: «Михаил Ярославич, надысь на вече решили слать в Орду на тебя жалобу, что-де ты закинул город на горе и нужду, а всю дань на себя берёшь. Выбрали в послы Любовича с Радомиром, которые не сегодня завтра в Орду потекут. Как я полагаю, пойдут водой и с дарами хану. Тебе лепш на Волге их перенять. Данила».

   — Кто грамоту передал? — спросил князь Сысоя.

   — Купец.

   — Что он хоть говорил? Как там?

   — Мутится народ, замятия вот-вот учнется.

   — Не Москва ли сызнова старается там?

   — Кто его знает. Не надо было Афанасия отпускать.

   — Он мне слово дал на Новгород более не посягать.

   — У него слово как шишка елова, ветер дунет — она и падёт.

   — Что ж там делает Фёдор? Вече собирает, решает. А наместник где?

   — Фёдор ещё с того раза напуган, поди, с Городища-то и нос высунуть боится. Зря ты его, Ярославич, опять усадил. Зря.

   — А кого надо было? Тебя или Ивана?

   — Можно было Ивана Акинфовича.

   — Теперь чего гадать. Ты вот лучше с Иваном займись этими послами новгородскими. Как их? — Михаил заглянул в грамоту. — Этим Любовичем и Радомиром.

   — Постараемся не пропустить.

   — Я думаю, надо засады на Волгу и на Тверцу выслать, и обе чтоб выше Твери. Ишь ты, мимо меня хотят дары везти, умники.

   — Перехватим, Михаил Ярославич, не беспокойся. Али впервой?

   — Вот именно. Тогда вместо Юрия Бориса перехватили, не впервой промахиваться.

   — Ты ж знаешь, что меня там не было, что тогда Давыд покойный на мякине попался, Царствие ему Небесное.

Вторичное свержение его наместника в Новгороде разгневало Михаила Ярославича. Но гнев свой на Фёдоре срывать не стал, понимая, что не в нём только дело.

   — С чего хоть там началось?

   — Да прибежал кто-то из послов, созвал вече, науськал на Данилу Писаря, что-де он с тобой тайно переписывается. Данилу убили.

   — Ах, мерзавцы.

   — Но этим не кончилось, следом за ним схватили Веска.

   — Игната?

   — Ну да.

   — Его-то за что?

   — Что когда-то Афанасия тебе выдал. И утопили в Волхове.

   — А посадника?

   — Посадник вроде успел в свою деревню уехать.

Михаил Ярославич стукнул кулаком по столу, вскочив, прошёлся по горнице. Взглянул на пестуна, сидевшего в углу.

   — Ну, что скажешь, Александр Маркович?

   — Что тут сказать? Надо идти усмирять мизинных, город без власти — дело дохлое.

   — Сысой, готовь дружину. Чтоб все были вершними.

Сысой ушёл. Александр Маркович продолжал:

   — Придёшь в Новгород, первым делом выяви зачинщиков и всех в петлю. Иначе не угасишь замятии.

   — Да это-то я уж знаю по Нижнему. И что это за напасть на меня, что ни год — то и беда.

   — Почитай, подряд три года неурожаи, отсюда и всё остальное. Если ещё столько протянется — вымрет Русь, — вздохнул пестун. — Видно, прогневали мы Всевышнего, кару за карой насылает. То дожди, то сушь, то мышь, а то вот замятия за замятием.

Снарядили дружину скоро, князь поторапливал, понимая, что каждый день задержки ухудшает положение в Новгороде, что правит там сейчас не закон, а чернь — сила неуёмная и непредсказуемая.

В тороки вязали[206] мешки с сухарями, вяленой и копчёной рыбой, сушёным до черноты мясом — всё с тем расчётом, чтоб в пути не делать больших остановок, спешить, как позволять будет ход лошадей. Сухое да вяленое не надо варить, можно жевать на ходу.

Через несколько дней добрались до устья Цны. Разбили на берегу лагерь. Под руководством Сысоя установили княжеский шатёр.

Михаил Ярославич, едва дождавшись, когда ему поставят шатёр, вошёл в него, кинул наземь потник, лёг и почти сразу уснул. Сказалась накопившаяся за долгий переход усталость.

Проснулся среди ночи от озноба. Позвал вдруг изменившимся голосом:

   — Сысой.

   — Я здесь, Ярославич... — отозвался милостник.

   — Укрой меня. Мёрзну я.

Сысой накинул на князя корзно, подоткнул с боков. Спросил участливо:

   — Что с тобой?

   — Лихоманка навалилась, кажись, всё нутро дрожит.

   — Может, выпьешь чего?

   — Давай, что там?

Сысой нашёл в темноте сулею, вынул пробку. Подхватил князя за затылок, приподнял голову, поднёс ко рту сулею.

   — Пей.

Князь пил, захлёбываясь, кашляя. Попив, откинулся на изголовье, сделанное из седла. Прошептал:

   — Худо, брат.

Утром стало ясно: князь всерьёз занемог. Он задыхался, впадал в беспамятство. Всё время просил укрыть его потеплее. Корзно не грело больного.

Чуть свет Сысой поскакал в Волок и воротился оттуда, привезя для больного тулуп. Укрыл его. Но и под тулупом князь дрожал как осиновый лист. Сысой поил князя настоем каких-то трав, привезённых из Волока и предложенных там ведуньей-бабкой: «Попьёт два-три дня, и получает ему».

На следующий день чуть свет прибежал с луга запыхавшийся конепас:

   — Сысой, беда! Кони дохнут.

   — Ты что, спятил?

   — Идём, идём, сам узришь.

Сысой бежал вместе с конепасом на луг, на котором уже лежало несколько коней, высоко задрав копыта.

   — Счас вон княжий Воронко уже лёг.

Они подбежали к Воронку. Он лежал, вытянув шею, тяжело и часто дыша. Возле него стоял другой конепас, беспомощно разводя руками.

   — Что случилось? Может, отравились?

   — Не, Сысой, это не отрава.

   — А что же это?

   — Мор. Язва. Ты гляди, начинается понос с кровью. Лошадь ложится, и всё, подёргает ногами, посучит — и готова. Вон-вон, смотри на Воронка.

И действительно, красавец Воронко, взлелеянный князем, захрипел, глаза налились кровавой мутью, ноги задёргались, под кожей пробежала судорога. Ноги дёрнулись раз-другой, и конь сдох.

   — Ну чем-нибудь можно помочь? — спросил в отчаянье Сысой.

   — Нет. Надо уходить, немедленно бежать отсюда, пока язва на людей не перекинулась.

   — Как уходить? Князь болен.

   — Гля, гля, все бегут сюда. Нельзя к коням. Заверни их, Сысой.

   — Стой! — закричал Сысой, бросаясь наперерез бегущим воинам. — К коням нельзя.

   — Как нельзя? Мой ещё живой, я его увести хочу от поветрия.

Никто не стал слушать Сысоя. На уцелевших коней хозяева накидывали уздечки и тянули с луга к лагерю. Конепасов тем более никто слушать не хотел.

   — Нельзя, нельзя! — кричали они, носясь от одного к другому.

   — A-а, пош-шёл ты!

   — Ты не видишь, он уже с кровью ходит. Смотри, дурак.

Потеря коня для воина была почти равнозначна собственной гибели. И многие не могли поверить, что в один день внезапно лишились своего четвероногого друга и товарища, который вчера ещё нёс воина через буреломы и болота, готов был вместе с хозяином ринуться навстречу летящим копьям и стрелам.

Кто-то плакал, стоя над трупом своего любимца, взывая к его душе отлетевшей:

   — Ах, Буланый, Буланый, на кого ты меня спокинул?

   — Не будет у меня уж такого, как мой Серко.

Все эти Серки, Буланки, Гнедки, Каурки, Игрени, Воронки почти в один день полегли на широком зелёном прибрежье Цны.

Не уцелели и те, которых успели увести в лагерь: к утру почти все околели. Воин Тёмка с ранья, проливая по коню слёзы, взялся снимать шкуру с него.

   — Ты что делаешь? — налетел на него конепас.

   — Не вишь, снимаю шкуру.

   — Ты гля, кровь какая. Гля, дурак.

   — Ну и что?

   — Гля, она как дёготь. Это отчего? Оттого, дурень, что от язвы сдох он.

   — Ну и что?

   — А то, что и ты, дурак, от того ж сгинешь.

   — Ничего, я осторожно.

И ведь снял-таки шкуру, растянул её на вешале сушиться. Ещё и на конепаса ругался:

   — Мелет, что не скисло: сгинешь, сгинешь.

Увы, конепас оказался прав. Через два дня у Тёмки началась рвота с кровью, понос, сильные боли внутри, живот вздуло, и вскоре последовал несчастный за своим конём.

В течение нескольких дней вся дружина опешела — лишилась коней и с ними вместе боевого духа. Князь болел, не мог даже вставать. И когда однажды пришёл в себя, сказал Сысою:

   — Уноси меня домой. В Тверь. Хочу дома помирать.

   — Что ты, Ярославич, не зови незваную. Когда надо, сама придёт.

   — В Тверь, — повторил князь и прикрыл глаза.

Для князя из шатра сделали носилки и отправились назад, по очереди неся больного. Почти неделю поветрие, свалившее всех коней, преследовало и дружину. На каждом привале оставалось лежать два-три человека. И Сысой запретил их хоронить, полагая, что именно от умерших болезнь переходит на живых, как это и случилось с Тёмкой. Приказал даже побросать сёдла, что пытались тащить на себе некоторые воины.

В Торжке купили свежих коней для князя и на них приладили носилки, на которых и доставили его в Тверь, уже почти выздоровевшего, но сильно ослабшего за время болезни. Даже на крыльцо Михаил Ярославич поднимался, опираясь на Сысоя.

— Ну вот, а ты собирался помирать, — ворчал добродушно милостник. — Ещё поживём, Ярославич, потопчем земельку. А помирать всегда успеем.

Прошла неделя, другая, месяц наконец, а о решении хана в отношении Юрия Даниловича так ничего и не было слышно.

   — Может, забыли обо мне? — размышлял вслух князь.

   — Это скорее твои подарки подействовали, — говорила Стюрка.

   — Возможно, возможно, — соглашался Юрий.

Сразу же после той памятной первой встречи с Узбеком и его женой князь, воротившись, отправил ханше целый мешок собольих «сорочек», наказав Романцу:

   — Так и скажи, мол, князь Юрий Данилович кланяется ей и благодарит от чистого сердца.

   — За что благодарит-то? — спросил Романец.

   — Она знает за что. Главное, не забудь так сказать: кланяется и благодарит.

Романец исполнил приказ, правда едва не испортив всё дело ошибкой, которую вовремя заметил и на ходу исправил. Явился сперва к кибитке не ханши, а сестры хана. Попробуй различи их: обе кибитки снаружи белые, обе изукрашены мудреными красными загогулинами из шерстяной ткани. Хорошо, достало ума спросить слугу:

   — Здесь живёт жена хана?

На что тот ответил:

   — Здесь живёт Кончака, сестра Узбека.

Романца аж пот прошиб от такого открытия. Ведь не подвернись слуга этой самой Кончаки, он бы вывалил соболей перед этой девчонкой, а не перед ханшей.

О своей ошибке он ничего не сказал князю: отдал, и всё.

   — Сказал?

   — Сказал, как велено было.

   — А что она?

   — Ну что она? Конечно, обрадовалась. Баба есть баба, хотя и ханша.

   — Что-нибудь сказала?

   — Сказала.

   — Что?

   — Передай, мол, князю, что он хороший человек.

Вот эти слова ханши «хороший человек» несколько ободрили Юрия Даниловича.

«Эх, если б она ещё Узбеку дунула в уши эти слова. Впрочем, лучше не надо. Ещё, чего доброго, возревнует да и велит «хорошему человеку» «секим башка» сделать. От этих поганых всё ждать можно».

Меж тем они постепенно втягивались в татарский образ жизни. Стюрка вспомнила свои поварские навыки, стала готовить на огне пищу и даже стряпать хлебы и просяные лепёшки. Романец с Иванцом стали основными добытчиками; они ходили на базар, покупали крупу, муку, мясо. Однако первым же мясом, принесённым ими с базара, возмутилась Стюрка:

   — Вы что мне дохлятину принесли? Что, ослепли?

   — Но татары ж берут.

   — Татары и сусликов жрут. Вы что, не видите, кровь не спущена, мясо-то чёрное аж.

Отправилась сама Стюрка на базар, но мяса свежезарезанного животного не нашла. Татары-продавцы удивлялись:

   — Зачем резать, если сам падал, сам помирал?

Варить суп из «сам помирал» Стюрка наотрез отказалась, и князь поддержал её:

   — Им, поганым, можно, нам, христианам, нельзя.

Варила Стюрка просяные супы, иногда уху из рыбы, добытой Романцом в протоке или купленной у рыбаков. Иногда перепадали утки, гуси, подстреленные в камышах. Но видимо, все страдали из-за отсутствия мяса. Наконец князь не выдержал:

   — Да купите вы, в конце концов, живого барана.

   — И правда, — обрадовался Романец, — как мы сразу не догадались?

Купили барана, сами зарезали, разделали, однако мясо оказалось вонючим.

   — Дураки, — ругалась Стюрка. — Вы же неподложенного барана купили. Овцу надо было.

Ничего не попишешь, съели и такого, вонючего, — всё же не дохлятина.

Приспело время трогаться в путь, уходить от зимы на юг. Алчедай, добрая душа, пригнал к их кибитке двадцать быков, не за так, конечно, за хорошую плату. Показал, как запрягать надо: в два ряда, по десять быков в ряду.

   — Ты будешь погонять их, — сказал Спорке.

   — Почему я? — удивилась Стюрка. — Мужики ж есть.

   — У нас женщины кибитками правят, — отвечал твёрдо Алчедай. — У мужчин свои заботы есть.

Юрий Данилович отозвал татарина в сторону, чтоб никто не подслушал их, спросил:

   — Алчедай, ты не знаешь, когда хан решит обо мне? А?

   — Не знаю, князь.

   — Сколько ж ждать можно?

   — Не знаю. Может, год, а может, и два. А может, совсем с нами останешься, татарином станешь, — осклабился Алчедай и посоветовал уже серьёзно: — Когда суслик в норе сидит, не высовывается, живой остаётся. Сиди тихо в кибитке, князь, не высовывайся — дольше жить будешь.

«А ведь прав косоглазый, чем долее не вспомнит обо мне хан, тем лучше».

И наступил день, когда тронулся город с места. Заскрипели, заверещали сотни немазаных осей, взлаяли собаки, замычали коровы, заржали кони, заблеяли овцы и козы. Чумазые ребятишки ещё шумнее забегали меж кибиток, восторженно вопя и улюлюкая от избытка чувств, связанных с предстоящей дорогой. Кибитки двигались медленно по широкой степи, по гуляй-городу меж ними проносились вершними мужчины, где-то на окоёме[207] так же медленно ползли стада в том же направлении — на полудень[208].

И Стюрка, держа в руках кнут с длинной ручкой — подарок Алчедая — стояла в дверях своей кибитки и, держась рукой за деревянный поручень, другой помахивала над быками кнутом. Правила. Впрочем, править ими не трудно было, они не спеша шли за другой кибиткой, медленно переставляя клешнятые ноги. Если и применяла Стюрка кнут, то лишь когда замечала, что какой-то бык переставал тянуть. Это было хорошо видно: ярмо начинало налезать быку на уши и рога. Этого-то лентяя Стюрка и перетягивала кнутом раз-другой. И когда видела, что ярмо с ушей передвигалось быку на плечи, оставляла его в покое — лентяй начинал тянуть.

На ночь, когда гуляй-город останавливался и начинали загораться огни костров, быков выпрягали и гнали пастись, кормиться. Самое удивительное, что быки из одной упряжки старались и пастись вместе. И всё равно Стюрка посылала пастухом то Иванца, то Романца, пристращивая:

   — Украдут быков, вас запрягу.

Юрий Данилович без нужды старался не вылезать из кибитки, помня совет Алчедая: не высовываться. Но ночами, выходя из убежища, с тоской смотрел на полуночную звезду, вспоминал Москву:

«Как-то там Борис с Афанасием управляются? Поди, наломали дров, а Ванька, засранец, не подскажет ведь ничего, засел в своём Переяславле. Одна надежда — Родион Несторович. Этот не подведёт».

Вспоминался и супротивник Москвы: «Наверняка Афоньку турнул из Новгорода. Это и дураку ясно. Ну, ничего, Михаил Ярославич, ворочусь домой, я тебе за всё... Тьфу! Тьфу! Чего это я? Сглажу же. Тут, того гляди, самому удавку накинут, а я о Твери. Не нужна она мне вовсе. Тьфу, тьфу!»

Так начиналась для князя Юрия Даниловича долгая, почти двухгодичная жизнь среди татар. Кочевал с Ордой на юг до самых Кавказских гор, уходя от зимы. С наступлением весны отправлялся на север, где начинали зеленеть степи, главная приманка для Орды и её бесчисленных стад и отар.

Подружился со многими татарами, хотя и являли они своё дружелюбие не бескорыстно. Особенно сошлись они с неким Кавгадыем, у которого Юрий не раз бывал в гостях, выпил с ним не одну чашу кумыса и вина, сделанного из проса.

Однажды пригласил Кавгадый князя на охоту. Они отъехали в степь далеко от стойбища в сопровождении нескольких слуг татарина. И долго не могли обнаружить никакой дичи. Словно оправдываясь, Кавгадый говорил:

   — Где прошли стада, там не скоро дичь явится.

   — Да от скрипа наших телег, — согласился, усмехаясь, Юрий, — не то что дичь, а черти разбегутся.

Вдруг со стороны стойбища явилась группа всадников, которая поскакала в степь. Князь обратил внимание на высокие шапки всадников, над которыми, сгибаясь от встречного ветра, мельтешили перья. Такие шапки он видел на женщинах, оттого удивился:

   — Никак, женщины скачут?

   — Они самые, — отвечал Кавгадый. — У нас женщины стараются ни в чём не уступать мужчинам. Иная столь искусна в скачке, что с ней не всякий воин состязаться захочет.

   — И куда ж это они?

   — Скорее просто прогуляться.

   — Насколько я понял, татарской женщине некогда прогуливаться, — засмеялся Юрий.

   — Это простым, а у ханш время и на прогулки остаётся.

   — Так это ханша?

   — Кто его знает. Может, жена какого-нибудь темника. Сейчас узнаем.

Кавгадый повернул коня в сторону всадниц. Те, заметив приближение верховых мужчин, не стали отворачивать, а, остановив коней, стояли, поджидая их.

Ещё подъезжая, Кавгадый громко приветствовал всадницу, стоявшую впереди:

   — О-о, пресветлая Кончака, счастлив зреть твоё лицо. — И негромко молвил Юрию: — Это сестра хана Узбека.

Князь тоже сделал поклон в сторону знатной всадницы, приложив руку к сердцу. Кончака была юна и по-своему красива. На высокой шапке её, обтянутой соболем, словно копьё торчало вверх павлинье перо, кафтан на ней был из рытого тёмно-вишнёвого бархата, по оплечью шёл ряд золотых и серебряных монет, жемчужные нити спускались из-под шапки, прикрывая уши.

   — Что вы здесь делаете? — спросила Кончака.

   — Охотимся, несравненная, — отвечал Кавгадый.

   — Какая же охота возле становища? — удивилась девушка, вскинув дугой чёрные брови.

   — Ты права, Кончака, — согласился Кавгадый. — Даже суслика не встретили.

   — Я не задерживаю вас, — молвила знатная девушка, одарив Юрия белозубой улыбкой. И, повернувшись к спутницам, скомандовала: — За мной!

И, хлестнув плетью игреневого коня[209], помчалась в степь.

Посмотрев вслед всадницам, Кавгадый спросил Юрия Даниловича:

   — Ну как?

   — Чего? — не понял князь.

   — Как наша царевна?

   — Прекрасная девушка.

Велев спутникам отстать, Кавгадый негромко сказал Юрию:

   — Проси её в жёны, князь, и будешь спасён.

   — Как? — удивился Юрий такой простой и такой великолепной мысли. — А разве...

   — А почему бы и нет, — засмеялся Кавгадый.

   — Но Узбек, но хан... позволит ли?

   — Господи, что он, не желает счастья своей сестре? Ты ведь не раб и даже не уздень, ты князь, Юрий. Князь! Вы с ней ровня по положению. Ты представляешь, что будет, если ты породнишься с Узбеком?

   — Да-а, — закрутил головой князь, словно от наваждения.

   — Перед тобой все твои враги будут на цыпочках ходить. Михаила в бараний рог свернёшь, — льстил Кавгадый будущему зятю хана.

Юрий Данилович всё ещё не мог прийти в себя от такой головокружительной мысли приятеля. Нет, он не колебался. Какие там колебания могли быть в его положении? Он, два года болтающийся в Орде на положении не то осуждённого гостя, не то обычного пленника, не смел и помыслить о породнении с ханом.

   — А что, если я попрошу у Узбека её в жёны, а он скажет: удавите его?

   — Да ты что? Где это видано, чтоб жениха убивали? Хочешь, я замолвлю за тебя словцо хану?

   — Замолвь, Кавгадый, замолвь, — схватил его за руку Юрий. — Век тебе благодарен буду.

Вечером Кавгадый докладывал Узбеку, что встреча князя и Кончаки состоялась.

   — Ну как он?

   — Он от неё без ума.

   — Хых. Ещё бы. Девчонка в самом соку, как степной тюльпан распустилась. Я ещё давеча спросил: как ей показался русский князь? Очень, говорит, красивый. Значит, понравился.

   — Одно плохо, он боится просить её у тебя.

   — Боится? — удивился Узбек. — Какой же он мужчина?

   — Сам посуди, светлейший, два года он у тебя не то пленник, не то осуждённый. Небось забоишься. Он меня просил закинуть тебе словцо за него. Как мне ему ответить?

   — Скажи так... — Узбек на мгновение задумался. — Скажи, мол, хан удивляется: неужто князь свой язык проглотил, что слово за себя сказать не может? Ха-ха-ха.

Кавгадый похихикал вместе с ханом и отправился к князю. Тот ждал его в своей кибитке с нетерпением.

   — Ну, говори.

   — Ах, какой ты скорый, князь. Гостя угостить сперва полагается.

   — Стюрка, — захлопал в ладони Юрий, — принеси нам корчагу с кружками.

Кавгадый осушил чашу, крякнул удовлетворённо, поправил усы.

   — Ну, князь, с тебя полагается за труды мои.

   — Будет, Кавгадый, всё будет. Говори же.

   — Считай, я сговорил за тебя царевну. Но, как ты понимаешь, тебе самому надо просить её у хана. Са-мо-му.

   — Значит, он будет согласен?

   — Только учти, хан так и сказал: у него что, язык проглочен? Так что держись по-княжески, по-мужски. Мало того, какое-нибудь условие поставь.

   — Какое? Я? Хану?

   — Откуда мне знать какое. Но ты должен показать ему, что ты ровня невесте. Понимаешь?

   — Понимаю.

   — И ещё. У нас положено платить за невесту.

   — Сколько?

   — Это уж сколько отец запросит, в данном случае старший брат её. И советую, какую бы цену ни назвал Узбек, соглашайся сразу. Он скупых не любит.

   — Но у меня может не хватить казны.

   — Не хватит, после доплатишь с выходом. Неужто ты не понимаешь, что вместе с невестой ты обретаешь свободу, а главное — самую сильную руку в Золотой Орде?

   — Всё я понимаю, что ты мне говоришь.

Ночью, когда уже улеглись спать, Стюрка подлезла к князю, тихо спросила:

   — Юрий Данилович, ты собираешься жениться на поганой?

   — Твоё какое дело?

   — Ну как? Мы с тобой вроде обженились.

   — Ты смотри какая: «обженились». Со сколькими ты обженивалась, ай забыла?

   — Не кори меня прошлым, Юрий Данилович. Ты ж знаешь, я вся твоя.

   — Не хватало мне ещё рабыню корить. Вся, да не вся. Вот возьму в жёны царевну, вот она действительно будет вся моя. Я её распочну. А ты бы помалкивала.

   — Но она ж из поганых, Юрий Данилович.

Стюрка, сама того не подозревая, подсказала князю завтрашнее условие, которое он сможет высказать хану. И вдруг наложница всхлипнула:

   — А что ж мне годы деять-то?

   — Будешь печь пироги. Ай разучилась?

   — С кем мне-то любиться, — ныла Стюрка, — я, чай, живой человек.

   — Перестань. Дай подумать. Мне завтра к хану идти.

Однако Стюрка знала, как отвлекать мужика от дум. Жалась к князю, тёрлась об него своими горячими прелестями и добилась-таки своего. Взбудоражила. Ублажила всласть. Он ещё и отдышаться не успел от трудов, а она тихонько зашептала:

   — Может, и мне дозволишь ожениться с кем? А? Юрий Данилович?

Конечно, Стюрка имела в виду Романца, который доси посматривал на неё маслеными глазками. Чем не жених? Не схотела только сразу выдавать его имя. Но князь и без это взбеленился.

   — Ах ты, сучка, — ухватил её больно за грудь. — Только заикнись ещё, я тебя так оженю, что месяц на задницу не сядешь.

   — Отпусти. Больно, милый. Отпусти. Я же шутейно молвила.

   — Ишь ты, шутница. Забыла, что я сказал тебе на Москве? Забыла? — Сделав «закрутку» на груди, он отпустил её.

   — Помню я, Юрий Данилович, помню. Я всегда твоя, только твоя.

Именно с этой «закрутки», зачернившей грудь, Стюрка убедилась, что как бы там ни было, а князь любит её. Подумала умиротворённо: «Никуда он от меня не денется. Пусть женится. Всё равно будет мой».

И назавтра у хана, ободрённый Кавгадыем и умудрённый подсказкой наложницы, Юрий Данилович сказал:

   — Только у меня будет условие, великий хан.

   — Условие? — удивился Узбек. — Какое?

   — Она должна окреститься в нашу веру.

   — Ну, это конечно, — улыбнулся Узбек, — жена всегда и во всём должна следовать за мужем.

   — И после этого мы сразу венчаемся по нашему христианскому обычаю, — чеканил князь, замечая, что именно это и приходится по душе будущему родственнику. Смелый зять кому же не понравится? И даже когда плату за невесту в тысячу гривен назначил хан, Юрий и глазом не сморгнул, хотя всё внутри вниз упало от такой суммы.

   — Хорошо, — отвечал он твёрдо, в уме прикидывая, что наскребёт в своей скотнице разве что половину. За два-то года порастряс её, живя в Орде. «Ничего, после свадьбы скажу, что остальное дошлю с выходом».

Пир в ханском дворце по случаю выдачи его сестры за русского князя удался на славу. Съехались почти все темники, салтаны, уздени. Пили много, виночерпий едва успевал наполнять чаши, слуги таскать закуски. Юрий дивился, что пир шёл без невесты. Узбек, поймав его взгляд, усмехнувшись, молвил:

   — По-нашему, невесту полагается искать, князь. Найдёшь, она твоя, — и подмигнул поощрительно.

Юрий поднялся в некой растерянности, но тут около оказался Кавгадый, шепнул ободряюще:

   — Идём. Я знаю, где она схоронилась.

Они выбрались из дворца, прошли к кибитке царевны. Внутри горели свечи, служанки находились там, сидели на коврах, молчали.

   — Так, — молвил Кавгадый, явившись на входе. — Попробуем найти. Вперёд, князь. Я с этого края, ты — с того.

И они стали обходить кибитку, заглядывая за занавески, закоулки и в лица служанок: не затесалась ли Кончака меж ними. Те, зная, кого ищут мужчины, отмалчивались, лишь иногда хихикая. И зафыркали от удовольствия, когда выяснилось, что меж ними царевны нет.

   — Так, — опять произнёс Кавгадый со значением, словно разгадывает неразрешимую загадку, но Юрий догадывался, что это игра, что он знает, где находится Кончака, иначе бы не вызвался помогать.

   — А заглянем-ка мы в сундук царевны, — сказал Кавгадый и потянул князя из кибитки.

Плетённый из ивы сундук царевны был столь велик, что стоял на отдельной телеге, рядом с кибиткой. Именно в нём и сидела Кончака. И едва открыли крышку, как Кавгадый вскричал:

   — Хватай её!

Юрий схватил девушку, показавшуюся ему лёгкой как пушинка. Она взвизгнула и сделала попытку вырваться, но столь вялую, что князь догадался, что так и положено.

А Кавгадый крикнул:

   — Держи крепче. Тащи домой.

И князь понёс свою невесту к себе. По дороге она сказала ему тихо:

   — Отпусти. Я сама пойду.

Из Новгорода в Тверь прибыл архиепископ Давыд. Михаил Ярославич понял: по-пустому владыка не явится. И не ошибся.

После обоюдных приветствий, благословения и нешибкого застолья Давыд приступил наконец к делу:

   — Я ведь миром послан, сын мой. Всем Новгородом.

   — Я догадываюсь, святый отче.

   — Ты б воротил заложников-то, Михаил Ярославич. Что ж их в порубе-то томить, чай, тоже христиане, не поганые.

   — В том-то и дело, отче, что христиане, а поступают по-христиански ли? А? Говоришь, я их томлю в порубе. Плохо? Может, было лепш утопить их, благо Волга рядом.

   — Христос с тобой, сын мой, разве ж я к этому молвил.

   — А я к этому, святый отче. Славяне-то моих людей не в поруб прятали, а с моста пометали. Утопили. А за что? Ты небось не вступился за них.

Архиепископ закряхтел, завздыхал, забормотал:

   — Вступился я, сын мой, вступился.

   — Ну и что? Оборонил?

   — Где там. Обезумел народ-то, обезумел. Ты б уж сказал, Михаил Ярославич, что за наложников просишь? Я ж не за так, могу и выкупить, мне славяне подобрали для выкупа колико кун.

   — Знаю я славян, они по прошлому ряду со мной не рассчитались.

   — Что тебе, сын мой, в этих несчастных? Лишняя забота.

   — Есть, владыка, есть корысть.

   — Ну какая, сын мой? Лишние рты?

   — Неужто не ясно, отче? Славяне-то твои к Юрию наклоняются. Верно?

   — Есть грех, чего уж, — вздохнул Давыд.

   — Удумали ещё и к хану бежать, на меня жалиться. Как будто хан послушал бы их. Я-то их в поруб спрятал, а хан бы смерти предал.

   — Ну уж...

   — Да да, владыка. Он мне ярлык дал на великое княженье и велел держать в узде Русь. А славяне-то разнуздались и к нему побежали. Смекни-ка, что их там ждало, дураков? Пусть скажут спасибо, что я перехватал их. Животы им оберег. А теперь вот-вот Юрий Данилович наконец объявится, и не только с ярлыком, но и с женой — сестрой хана. К Узбеку в зятья напросился, хитрюга. Теперь его голыми руками не возьмёшь.

   — Стало быть, не отпустишь заложников?

   — Не отпущу, владыка. Прости, даже с тобой не отпущу. Я этими заложниками хоть чуть буду удерживать славян от союза с Юрием.

   — Не удержишь, однако, — вздохнул Давыд. — Я их у моста крестом не смог удержать.

   — Но попробовать надо, святый отче. Когда длань не держит, и мизинец — надёжа.