Квадрига медленно спускалась по крутому склону холма. Это был самый опасный участок Дороги Богов, славящейся своими непредсказуемыми спусками, подъемами и поворотами. Каждую осень, во дни Семиртерия, праздника, посвященного богине смерти Магр, на этой дороге, ведущей из столицы к комплексу зданий главного храма Магр, проходили гонки квадриг. И редко когда до конца дистанции доходило более четверти колесниц, возницы которых, зная об этом, выходили на старт в белых одеждах, ибо белый цвет — цвет смерти. Однако, хотя сегодня было обычное весеннее утро, а прицепленная к упряжке колесница была не гоночной, повинующейся малейшему движению пальцев возницы, а крепкой и несколько неуклюжей, дорожной, судя по пене, высыхающей на раздувающихся конских боках, возница этой квадриги также показал, на что способны и кони, и он сам. И все же спуск, на который вынесли колесницу взмыленные кони, был-таки слишком крут, чтобы продолжить демонстрацию своего искусства и мощи великолепных коней. А Вграр, Верховный жрец Магр, держащий поводья, при всем своем буйном характере обладал и достаточным умом, чтобы понимать, как бы невзрачно ни выглядел его пассажир: человека, приехавшего с самого Острова, не стоит сильно раздражать. Особенно если он носит титул Хранителя Порядка. Жрец кинул взгляд на человечка, скрючившегося у бортика колесницы. Тот в очередной раз перегнулся через поручни и выкашлял на дорогу остатки обильного завтрака, а потом обессиленно свалился на пол колесницы. Вграр обеспокоенно повел широкими плечами. Не перестарался ли он, столь рьяно демонстрируя свое искусство колесничего? Хранитель выглядел не очень крепким. Но жрец с младых ногтей привык относиться к Хранителям как к высшим существам, во всех отношениях превосходящим людей. И хотя разумом он давно уже понял, что это не так и что они обычные люди, со своими слабостями, страстями и болезнями, где-то в глубине души еще таился со времен послушничества страх перед теми, кого именовали Хранителями. И несмотря на то что с той поры он сумел возвыситься настолько, что сам стал внушать страх и благоговение, от того могущества, которым обладали Хранители, захватывало дух и кружилась голова. Вграр страстно мечтал достигнуть той ступени, когда любой властитель счел бы за честь стать твоим слугой, а одно мановение твоей руки приводило в движение неисчислимые армии и целые народы. Но жрец уже достаточно знал об Ордене, чтобы быть в курсе, что здесь не было принято поощрять откровенных карьеристов. Хотя, понятно, приветствовалось то, что называлось здоровым честолюбием. Причем где пролегала грань между первым и вторым, в отношении людей его ранга определяли сами Хранители, которые, естественно, не были особо заинтересованы в появлении сильных конкурентов. Жрец давно пришел к выводу, что ему нужен серьезный союзник из их среды. Так что эта лихая гонка была не столько даже следствием буйного нрава Вграра, сколько попыткой показать, так сказать, товар лицом. Положение Ордена в Горгосе было стабильным уже не одно столетие, и Хранитель не хуже его самого понимал, насколько простираются границы могущества посвященных на этой земле. А потому жрец справедливо рассудил, что, для того чтобы заинтересовать Хранителя, нужна не демонстрация власти и богатства, а что-то еще, и со свойственной ему самоуверенностью решил продемонстрировать собственную силу, мощь и лихость, предположив, что уж такой-то мозгляк должен оценить, насколько важен будет для него столь могучий союзник. Вграр бросил на своего пассажира осторожный взгляд. Человечек издал слабый стон. В этот момент крутой спуск закончился и кони начали резво набирать ход, но Вграр натянул поводья, не давая коням разогнаться. Его гостю уже было довольно. Еще пара миль — и они въехали в ворота, прорубленные в храмовой стене.

Некоторое время спустя оба уютно устроились в небольшом, увитом плющом павильоне, скрытом в густых зарослях дальнего угла храмового сада, примыкавшего к задней стене дарохранилища. Хранитель Порядка, желудок которого до сих пор не пришел в спокойное состояние после сумасшедшей гонки, неизвестно зачем затеянной этим идиотом, тоскливо окинул взглядом столик, заставленный вазами с фруктами, и протянул слабую руку к кубку с соком. После нескольких глотков он почувствовал себя немного лучше и, поставив кубок, откинулся на спинку плетеного стула.

— Значит, вы считаете, что ваш план принесет успех?

Вграр шумно захохотал:

— Конечно, Хранитель. Этот Измененный оказался довольно крепким орешком, и я думаю, что прямое давление ничего не даст. Пока. Но того, что обсуждалось, тоже недостаточно. Я думаю, к настоящему моменту всем уже стало ясно, что наша самая большая угроза не «грязные знания», которые он несет, и не то, что он держит под своей рукой обширные земли. В конце концов, все это непотребство не будет продолжаться слишком долго. Наша самая большая угроза — сам Измененный. Сама Магр не знает, какие трюки у него еще припасены. И наш основной удар надо направить именно на него. — Он гыкнул, довольный собой. — Судя по тому, чем окончились наши прежние попытки его нейтрализации, он был в своем мире не последним человеком. — Жрец сгреб своей лапищей кубок с дожирским и, уполовинив его одним глотком, продолжил, довольно крякнув: — Сказать по правде, он достоин восхищения. Я полистал книги и могу сказать, что не нашел ни одного его предшественника, которому удалось сделать так много за столь короткое время. Признаться, кое-что из его нововведений мы применили и у себя. — Он бросил в сторону собеседника испытующий взгляд, но Хранитель Порядка остался невозмутим.

Еще несколько лет назад Хранитель, носивший тогда имя брата Эвера из Тамариса и имевший самый низший в Ордене ранг — Наблюдателя, пришел бы в ужас от одной мысли, что Орден хотя бы просто оставит в своих рядах кого-нибудь, соприкоснувшегося с «грязным знанием», принесенным в мир Измененным, но сейчас… Последние два Совета Хранителей были проведены в основном для того, чтобы официально выразить одобрение некоторым нововведениям, которые хотя и именовались привнесенными Творцом, но реально были переняты у Измененного.

— Так вот, — продолжал Вграр, — как это ни прискорбно, сейчас я не только не вижу силы, которая могла бы очистить землю, оскверненную Измененным, но и не вижу в этом особой необходимости. Еще раз повторю, что главное — сам Измененный. — Он сделал паузу, влил в глотку остатки вина и поставил кубок на место. Хранитель в свою очередь пригубил сок, успев поймать еле заметный отблеск презрения, мелькнувший во взгляде собеседника. Брат Эвер из Тамариса вряд ли бы смог обратить внимание на едва уловимый отблеск, но жизнь в резиденции Ордена очень быстро учит замечать малейшие оттенки в поведении тех, с кем сводит тебя судьба. Человечек усмехнулся про себя. Этот дюжий, высокомерный мужлан хочет его использовать? Что ж, посмотрим, кто, в конце концов, от этого использования больше приобретет.

— И как вы хотите это сделать?

Вграр подался вперед и яростно заговорил, обдавая собеседника брызгами слюны:

— У каждого человека, Хранитель, даже у меня и у вас, за спиной болтаются… поводья. Как у коней, запряженных в квадригу. И сила Измененного не столько в нем самом, сколько в том, что он сумел запрячь в свою квадригу сильных «коней» и искусно управляет ими. Мы должны просто перехватить эти поводья из его рук, а если получится — взнуздать и его самого. А разве есть в этом мире кто-то, кто умеет делать это лучше, чем Орден? В конце концов, разве не этим мы занимаемся на протяжении всего своего существования? — И он оглушительно захохотал.

Человечек по возможности незаметно обтер рукавом забрызганное слюною лицо и на мгновение стиснул зубы. Брат Эвер успел проникнуться крайней неприязнью к этому грубому, потному мужлану, пользующемуся любой возможностью продемонстрировать свое физическое превосходство, но он уже достаточно долго пробыл Хранителем, чтобы научиться хорошо скрывать свои истинные чувства. Поэтому он дождался момента, когда его собеседник наконец замолчал, и, изобразив вежливую улыбку, спросил:

— Значит, вы предполагаете, что этого Измененного тоже можно взнуздать?

— А почему бы и нет? — Вграр пожал плечами. — У него есть жена, дети, какие еще нужны поводья для человека?

— До сих пор он демонстрировал поразительные способности ускользать из наших самых хитроумных ловушек, — возразил Хранитель. — Так что я не был бы столь самоуверен и в этом случае.

Вграр сграбастал крупное, крепкое яблоко и, с хрустом откусив, широко осклабился. Так, что изо рта торчала белая яблочная плоть.

— Что ж, очень может быть. Но я не думаю, что это будет совсем уж бесполезно. По моим сведениям, он искренне привязан к своей семье. В конце концов, если не получится так, как я… как мы планируем, то хотя бы это просто причинит ему боль.

Хранитель несколько мгновений смотрел на жреца, потом коротко кивнул и протянул руку к своему кубку с соком. Вграр отвернулся и облегченно смахнул пот со лба. Несмотря на всю демонстрируемую им самоуверенность, он сильно нервничал. Но, благодарение Магр, свершилось. Его план одобрен, а это значит, что именно он становится первым среди посвященных высшего ранга. Ибо именно он будет острием копья, которое Орден вонзит в Измененного. Что ж, не зря говорят, что времена смуты топят неудачников и выносят наверх обреченных властвовать. Он стал самым молодым Верховным жрецом Магр за всю историю Храма и сейчас получил шанс стать самым молодым Хранителем за всю историю Ордена.

Грон стоял у дворцового окна и смотрел во двор. Последние четыре года он проводил в Эллоре пять зимних лун, а как только открывались перевалы — отправлялся на север, в Атлантор. Основные события разворачивались именно там. Там был Корпус, там были новые заводы, там был флот. Здесь, в Эллоре, мало кто знал, что делает на севере герой войны с Горгосом и супруг базиллисы, по каким-то неясным для всех, но, видимо, важным для него причинам, отказавшийся от коронации. Но к этому уже привыкли. И вот сегодня он в который раз подумал о том, что к исходу четверти пора отправляться в дорогу. Толла тоже знала об этом, и потому эти последние ночи были настоящим неистовством. Однако вот уже третий день Грон, несмотря на усталость после столь бурных ночных ласк, просыпался с первыми лучами солнца и больше не мог заснуть. Эта весна начиналась стремительно, солнце светило ярко, но ему казалось, что на ослепительно голубое небо наползает какая-то зловещая тень. И именно она не давала ему спать. Как бы невероятно это ни звучало — Великий Грон, для многих являющийся символом отчаянной смелости и неукротимой отваги, в одиночку проникнувший за стены занятого горгосцами Акрополя, а потом с боем прорвавшийся сквозь легионы горгосцев к воротам и открывший их для своих воинов, боялся наступающей весны.

Более пятнадцати лет назад Казимир Янович Пушкевич, сын польского шляхтича и воспитанницы Смольного института, внук приват-доцента Киевского университета, волею случая или судьбы ставший офицером НКВД и вышедший на пенсию в звании полковника КГБ, известный всем спецслужбам мира под агентурной кличкой «Клыки» и собравший под разными псевдонимами мантии почетных членов нескольких всемирно известных университетов, после неравной схватки с бандитами, пытавшимися принудить его отдать им его собственную квартиру, принял смерть в своем времени, в своем теле, в возрасте шестидесяти девяти лет. Перед тем как испустить дух, он, по просьбе своего покойного друга, корейского монаха, которого привел с собой пленником из диверсионного рейда во времена Корейской войны, а потом спас из застенков МГБ, нахлобучил на голову некий головной убор, именуемый Белым Шлемом. Это ли послужило причиной, либо что иное, однако он не попал на тот свет, а очнулся в теле умственно недоразвитого парня по имени Грон, подвизавшегося в качестве мальчика на побегушках в толпе припортовых оборванцев, живущих за счет мелкого воровства и погрузочных работ в большом, по местным меркам, торговом порту, в мире, едва достигнувшем уровня развития древних греков и римлян. В новом для себя мире он прошел тернистый путь, сначала попав в рабство, затем в плен к пиратам, потом странствуя с караваном торговцев, работая сельскохозяйственным рабочим и табунщиком и наконец став уважаемым заводчиком лошадей. Однако все это время за ним следили враждебные глаза, и многое из того, что происходило с ним, вовсе не являлось случайностями этого жестокого мира, но было результатом усилий некоей могущественной организации, обладающей тайной, однако наиболее сильной властью в этом мире. Эта организация именовалась Орденом. И в конце концов Грон столкнулся с Наблюдателем Ордена лицом к лицу. Оценив все, что ему удалось узнать, он решил вступить в схватку с Орденом. Собрав войско, стал сначала князем долины, а затем Старейшим князем Атлантора, страны северных гор. Став Старейшим, он получил в руки невиданную власть. Его отряд, не мудрствуя лукаво названный им Дивизией, разросся до нескольких десятков тысяч человек. После чего Орден пришел к выводу, что этого Измененного необходимо остановить, не считаясь уже ни с какими потерями, и бросил в бой сначала кочевников, а потом одновременно армии двух самых могучих государств — Венетии и Горгоса. Грону удалось привлечь на свою сторону кочевников, после чего он вступил в войну с остальными. Во время решительного боя погиб один из высших иерархов Ордена, который руководил этой войной, а в плен попал сам принц горгосцев, командовавший всем экспедиционным корпусом. Это означало конец войне. Горгосцы ушли, а Орден прислал парламентера с предложением объявить перемирие на пять лет.

Грон вздохнул. С тех пор прошло уже почти четыре года, и последнее время его все больше мучили тяжелые предчувствия. Сложно представить, чтобы Орден до конца сдержал слово. А это значит, что со дня на день надо ждать удара. Только вот когда точно? И где?

За спиной раздался шорох, Грон обернулся. Толла потянулась на ложе и, распахнув свои огромные глаза, повела по сторонам еще томным со сна взором. Заметив Грона, она улыбнулась, еще раз выгнулась, потягиваясь, и грациозным движением села на кровати. Тут лицо ее нахмурилось, и она встревоженно спросила:

— Что случилось, любимый?

Грон покачал головой и ласково улыбнулся:

— Ничего, просто радуюсь солнечному деньку и тому, что могу провести его с тобой.

Толла несколько мгновений тревожно смотрела на него, но Грон сохранял на лице веселую мину, что, впрочем, было не так уж трудно, имея перед глазами столь великолепный объект, потом расслабилась, тряхнула волосами и тихонько засмеялась. Грон почувствовал, как в сердце ударила мягкая волна восторга. Эта женщина могла по-прежнему свести его с ума одной своей улыбкой. Тут за пологом, закрывавшим арку двери, послышалось торопливое шлепанье босых детских ножек. Грон поспешно накинул на плечи край тоги. Он еще не настолько проникся местными нравами, чтобы предстать нагишом перед собственным сыном. Толла хихикнула. Она частенько подтрунивала над подобными комплексами мужа. По-видимому, она и сейчас собиралась сказать что-то ехидное, но в этот момент полог распахнулся — и пред ними предстал маленький Югор. Увидев, что родители уже проснулись, он восторженно завопил и, вытянув руки, на которых болтался большой тряпичный горный барс, громко возвестил:

— Снезный хотит падаяваться.

Грон шагнул вперед, с серьезным видом погладил барса по пятнистой спинке и произнес:

— Доброе утро, Снежный, как вы провели ночь?

Югор прижал игрушку к себе и серьезно заявил:

— Мы пали киепко.

Толла с улыбкой наблюдала за ними. В этот момент раздался крик Лигейи. Толла соскользнула с ложа и подбежала к детской кроватке, стоящей в углу спальни. Лигейя уже стояла на ножках и тянула к ней ручки. Когда мама с дочкой вернулись к своим мужчинам, те уже вовсю возились на ложе. Стоило Лигейе увидеть отца и брата, как комнату огласил еще один радостный вопль. Спустя мгновение на ложе образовалась куча мала из четырех тел. Старая няня, только теперь успевшая подняться по лестнице вслед за шустрым мальчуганом, привалилась к косяку, с улыбкой слушая радостные детские вопли и заливистый смех. Эта семья мало чем напоминала привычные патрицианские семьи, где отец начинает узнавать сына в лицо, только когда тот переходит спать на мужскую половину дома, а дочь, когда принимается подыскивать ей партию для замужества. Те же, кто был перед ней, искренне любили друг друга. На глаза нянечки навернулись слезы, и она, достав амулет Матери-солнца, зашептала над ним страстную молитву. Слишком много она видела на своем веку примеров тому, что счастье мимолетно, а расплата за подаренные им мгновения — слишком велика. Закончив с молитвой, нянечка спрятала амулет и, выйдя в коридор, устроилась на небольшой скамеечке, дожидаясь, когда мальчика можно будет отвести в купальню. Это произошло только спустя полчаса.

После завтрака семейство отправилось кататься. Грон посадил Югора в маленькое креслице, прикрепленное к передней луке его седла, а Толла вместе с Лигейей ехала в колеснице, которой управляла Беллона. Франк скакал рядом, его Эмиор был еще слишком мал для таких прогулок.

— Папа, моти, каяблик! — восторженно завопил Югор, указывая на панораму порта, открывшуюся перед ним. Франк усмехнулся:

— Твой сын прав, сейчас это нечастое зрелище.

Грон кивнул. В последнее время морские путешествия стали слишком опасным делом, и купцы все реже снаряжали торговые караваны к другим берегам. На западе рыскали горгосцы, на востоке — венеты, и нужно было нанимать слишком большую охрану, чтобы иметь шансы проскочить. Правда, оставался еще юг, но там были ситаккцы. И хотя они редко нападали на большие караваны, но столь долгий кружной путь требовал слишком много припасов и сулил столь серьезные расходы, что на прибыль можно было не рассчитывать. Так что идти мимо Ситакки имело смысл только в одиночку, в крайнем случае парой, надеясь больше не на силу, а на удачу. Охотники пока еще находились, но их с каждым годом становилось все меньше и меньше. К тому же доходили слухи, что элитийских купцов не очень приветливо принимают в горгосских и венетских городах, а несколько кораблей даже ограбили, убив при этом их владельцев, да и капитанов тоже, а команды продав в рабство. По-видимому, мысли Франка текли в том же направлении.

— Думаешь, работа Ордена?

— Думаю, да. Но это мелочь — нападения на купцов. Так что пока можно считать, что перемирие соблюдается. — Грон усмехнулся. — Кто бы мог подумать, что оно затянется так надолго?

Франк кивнул:

— Ну, ты-то зря времени не терял.

Грон вздохнул:

— Боюсь, что они тоже.

Они вернулись во дворец с боем полуденного колокола. После обеда Грон, Франк, Комар и Толла собрались в угловой башне. Все знали, что через несколько дней Грон уедет и за это время им надо было еще очень многое сделать. Но сегодня Грон собрал их как бы на итоговый разговор. Он хотел перед отъездом точно уяснить, как начинается этот год.

Тяжело вздохнув, Грон произнес:

— Ну что ж, друзья, есть ли у кого-то сомнения, что наше перемирие с Орденом подходит к концу?

Все невольно вздрогнули от этого вопроса. Франк ответил за всех:

— Нет.

Несколько мгновений стояла тишина, потом Грон спокойно попросил:

— Я хочу, чтобы каждый из вас проанализировал все, что он знает с этой точки зрения, и ответил мне, что, по его мнению, Орден уже предпринял против нас. — Он сделал паузу. — Это были слишком спокойные годы, друзья, и волей-неволей мы расслабились, а потому мы вполне могли этой весной что-то упустить. Что-то, что показалось случайностью, не заслуживающей ни вашего, ни моего внимания. Для нас сейчас очень важно узнать, что они собираются предпринять. Угадать направление удара, который они готовят.

Некоторое время все молчали, потом Франк окинул всех спокойным взглядом и негромко произнес:

— Море.

Комар встрепенулся:

— Видимо, да, венетские галеры и горгосские триеры рыскают у самых берегов, и даже каботажные капитаны испытывают страх, выходя в море. К нам еще захаживают купцы из Тамариса или с Аккума, реже венеты, но наши даже не рискуют собирать караван. — Он помолчал. — Я слышал, несколько человек хотят сговориться с капитанами венетских торговцев и попытаться проскользнуть через ситаккские воды. Но мало кто верит, что у них что-то получится.

Франк добавил:

— Горгосцы разграбили несколько рыбацких деревень, и теперь даже рыбаки не часто рискуют выйти в море.

Комар подтвердил:

— Цена на рыбу на базаре взлетела до немыслимых высот. — Он возмущенно фыркнул. — Когда вы видели, чтобы корзинка белогрудки стоила целых два золотых? Да сейчас на рыбе можно озолотиться.

Грон усмехнулся:

— Может, мне со своими кораблями заняться ловом рыбы? Заодно и денег заработаю.

Все рассмеялись, и это несколько сняло напряжение, повисшее в комнате. Вдруг Грон повернулся к Комару и спросил:

— Как скоро ты сможешь узнать имена тех купцов, что собирались договариваться с венетами?

Комар насторожился:

— К вечеру, а что?

Грон сделал неопределенное движение рукой:

— Так, есть одна мысль, но мне надо знать, как у них дела с деньгами.

Все недоуменно смотрели на него. Грон рассмеялся:

— Просто я хочу получать деньги, ничего не делая. В моем мире это называется страховка. — И, насладившись зрелищем недоуменных лиц, пояснил: — Мы заранее берем определенную сумму денег, скажем, пятую часть стоимости груза, корабля и какую-то часть тех денег, в которые они оценят свои жизни. Если плавание пройдет успешно, то деньги остаются нам, но если нет — мы выплачиваем всю сумму.

Комар некоторое время смотрел на Грона, потом замотал головой:

— Абсурд! Сейчас нет почти никаких шансов на то, что они проскользнут. Так что мы только потеряем деньги. А потом, если все наладится, кто захочет просто так отдавать свои деньги?

Грон усмехнулся:

— Ты не совсем прав. Сейчас мы, скорее всего, действительно потеряем деньги. Но при нормальной обстановке у нас не так много шансов уговорить купцов расстаться с деньгами на подобных условиях. К тому же, если они поплывут на венетских кораблях, расходы будут не так высоки, только на возмещение стоимости груза и суммы, в которую будет оценена жизнь самого купца. Кроме того, чуть позже я тебе расскажу, что такое отлаженная страховка, и кое-что еще. Для начала надо показать, что это работает, отладить механизм и создать ажиотаж, а начать получать денежки можно, когда прижмем горгосцев. Мы же в любом случае скоро ими займемся.

Комар задумчиво кивнул:

— Что ж, можно попробовать. Но все равно я думаю, что, когда серьезная угроза спадет, число желающих платить за это деньги сильно сократится.

Грон покачал головой:

— Не думаю, что так уж сильно. Ты недооцениваешь силу привычки. К тому же всегда есть опасность налететь на рифы, попасть в сильный шторм, да мало ли еще. — Он махнул рукой. — К тому же пираты. Так что… — Грон усмехнулся, — это работало в моем мире, и, можешь мне поверить, я знаю, как заставить это работать здесь. Ну да ладно, какие еще идеи?

Они закончили, когда солнце уже село. Комар еще порывался что-то сказать или спросить, но Франк двинул его локтем под ребро и выразительно скосил глаз в сторону Толлы, которая, улыбаясь, смотрела на Грона. Комар запнулся на полуслове и торопливо поднялся.

Когда они ушли, Толла встала, распустила волосы, и, подойдя к Грону, опустилась к нему на колени, и прижалась. Тот обнял ее. Толла замерла, а потом еле слышно произнесла:

— У меня большие планы на сегодняшнюю ночь, любимый.

— Такие же, как и на предыдущую? — улыбнулся Грон.

Она мотнула головой, хлестнув его своими роскошными волосами.

— Больше.

И вдруг замерла. Грон некоторое время молча обнимал ее, потом почувствовал, как ему на грудь упала слеза. Он осторожно отстранил лицо жены и повернул к себе:

— Что с тобой, малыш?

Дрожащими губами она тихо произнесла:

— Ох, Грон, что бы дальше с нами ни было, я благодарна богине, что она подарила мне встречу с тобой.

Грон несколько мгновений молча смотрел в ее наполненные слезами глаза, потом губами высушил их и произнес:

— Что бы дальше с нами ни было, запомни одно: я приду за тобой, за вами даже в Мир мертвых. — Он помолчал и неожиданно севшим голосом закончил: — Ты только дождись меня, ладно?

— Вы как хотите, благородный господин, но дальше мы не пойдем. И так, коли вернемся, Ому-покровителю соленого акульего мяса пожертвуем. Заслонил от ситаккских «акул».

Человек, назвавшийся писцом Эвером, несколько мгновений всматривался в глаза шкипера этого утлого суденышка, потом медленно склонил голову.

— Хорошо, капитан, будем считать, что вы выполнили свою часть сделки.

Лицо его собеседника вспыхнуло радостью, но тут же потухло. Шкипер окинул Эвера боязливым взглядом и, сглотнув, напомнил:

— А-а… Э-э-э… Вторую половину… То есть плату-то.

Тот, кто назвался писцом, согласно кивнул, развязал тугой кожаный кошель и отсчитал в подставленную ладонь вторую половину условленной платы. Потом подхватил котомку и, вцепившись в протянутую руку шкипера, перебрался по перекинутой доске на причал, у которого был пришвартован корабль. Когда он уже стоял на прочных досках причала, из-за борта корабля донесся приглушенный хриплый голос:

— Не узнаю тебя, Икром, раньше бы ты ни за что не отпустил с корабля такого хлипака с туго набитым кошелем.

Послышался звук увесистой затрещины, и грубый голос капитана прорычал:

— Ты дурак, Маблуй. Где ты видел писца с таким тугим кошелем? Этот тип явно просто не хочет открывать свое истинное имя, хотя и не считает необходимым особенно скрываться. Мне совсем не хочется из-за дюжины-другой монет отправиться на корм акулам, как капитану Суммуту, да приберет Саиттан его душу.

Хриплый голос упрямо буркнул:

— Подумаешь, ножом по горлу — да в воду. Кто узнает-то?

— Ты кретин. Они добрались до ситаккца в ситаккских водах! Где же можно будет спрятаться нам?

Эвер усмехнулся. Надо же случиться такому совпадению. Измененный, хотя и косвенно, спас ему жизнь. Но тут его пригвоздила к месту мысль, пронзившая, будто удар молнии. Ему вдруг пришло в голову, что именно Измененный, по существу, и сделал его тем, кем он сегодня стал. Кем бы он был, если бы тот не возник в этом мире именно на его острове? Самым обычным Наблюдателем. А может быть, какому-то из старших посвященных пришло бы в голову, что Тамарис заслуживает другого, более представительного Наблюдателя. В этом случае его труп был бы однажды обнаружен в выгребной яме какой-нибудь припортовой таверны. А может быть, он просто исчез бы, будто никогда и не жил. Сегодня он прекрасно знал, как поступают в подобных случаях. Так что по всему выходило, что боги связали его с Измененным гораздо сильнее, чем кого бы то ни было в этом мире. Ибо их связь существовала не благодаря, а вопреки их желаниям. Некоторое время Эвер стоял, ошеломленный этим открытием. Потом подхватил котомку и двинулся в сторону аккумского рынка. Надо было найти корабль, который доставил бы его на Ситакку. После того как Измененный прошлым летом уничтожил горгосский флот, ситаккцы остались единственной силой, способной остановить Измененного на море. И к тому же, хотя большинство капитанов, выходя на промысел, избегало иметь дело с элитийскими торговцами, памятуя о судьбе Суммута, ставшей в этой части моря уже притчей во языцех, в портовых тавернах Ситакки и Аккума все больше росло недовольство. Наблюдатель докладывал, что если бы удалось связать словом о мести хотя бы десяток капитанов, то остальные немедленно присоединились бы к ним. А это давало шанс на создание нового флота. Точного числа ситаккских галер, выходящих на разбойный промысел, никто не знал, однако Наблюдатель определял его не менее чем в четыре сотни кораблей. Если прибавить к этому еще и то, что ситаккцы были не в пример лучшими моряками, чем горгосцы, то становилось ясно, почему Совет Хранителей не мог не попытаться использовать открывавшиеся возможности.

Эвер пересек рынок, медленно пробираясь в густой толпе и стиснув одной рукой кошель с золотыми монетами. На Аккуме не было Наблюдателя, поэтому он мог рассчитывать только на свои силы. А ловкость аккумских воров уже давно стала нарицательной и по ту, и по эту сторону Срединного моря, как называли его аккумцы, по-видимому считая себя находящимися в самой середине. Выбравшись из толпы, он на мгновение остановился, скинул с плеча котомку и ощупал ее днище. Но та, как видно, не привлекла ничьего внимания, и потому Эвер снова забросил ее на спину. Снова стиснул в руке кошель и двинулся вверх по улице, направляясь прямо к воротам достопочтенного Амара Турина.

Хозяин встретил его довольно радушно. Амар Турин стал тем, кем он стал, только потому, что умел разбираться в людях и заводить выгодные связи. Этот гость однажды не только принес ему сказочную прибыль, но и избавил от крупных неприятностей. Да и разрыв знакомства не приносил никакой выгоды, а радушная встреча, по его расчетам, наоборот, опять могла принести изрядный барыш.

— Одни боги знают, как я счастлив видеть вас, уважаемый Эвер! — Лицо Амара Турина прямо-таки светилось от удовольствия, всем своим видом подтверждая его слова.

— Я тоже очень рад, что горькая судьба, занесшая меня на ваш остров, хоть немного облегчает мои страдания удовольствием встречи с вами.

Амар Турин насторожился и окинул гостя внимательным взглядом. Он терпеть не мог связываться с неудачниками. Но тугой кошель на поясе гостя несколько рассеял его опасения. Эвер всегда расплачивался золотом, и Амар Турин имел все основания предполагать, что он до сих пор не изменил этому правилу. И, судя по толщине его кошеля, до полной нищеты его гостю было еще очень далеко. А что еще может быть более непоправимым несчастьем?

— О уважаемый Эвер, я всем сердцем сочувствую вашему горю, каким бы оно ни было, и искренне готов положить все свои скромные силы на то, чтобы помочь вам вернуть благосклонность богов. — Купец слащаво улыбнулся и радушно указал в глубь дома: — Я собирался отобедать, не угодно ли присоединиться? Заодно и расскажете, чем так обидела вас судьба.

Брат Эвер благодарно кивнул и прошествовал в парадную комнату.

Первая часть обеда проходила в молчании. Амар Турин любил потешить брюхо, а брат Эвер, хотя и уступал ему по степени приверженности к подобному способу получения наслаждения, но после целой четверти пребывания на диете, основными составляющими которой были солонина и дешевое кислое вино, свинина, запеченная в тесте, и великолепное дожирское явно заслуживали самого пристального внимания. Наконец, когда был утолен первый голод и Эвер почувствовал, что снова способен наслаждаться тонким букетом дожирского, а Амар Турин, сытно рыгнув, сделал вывод, что со второй переменой блюд можно и подождать, собеседники подняли глаза друг на друга. Несколько мгновений они оценивающе присматривались, потом опомнились и, рассмеявшись, тут же спрятали столь откровенные чувства за масками добродушия и благожелательности.

— Я вижу, вы нисколько не изменились, уважаемый Амар Турин. Только, по-видимому, стали еще богаче.

— Нынче настали сложные времена, уважаемый Эвер. Но умный человек всегда найдет иные возможности для совершенствования, — тут купец хитро прищурился, — каковая мысль, как я думаю, будет не менее справедлива и в отношении вас.

Оба понимающе рассмеялись. Амар Турин давно понял, что, несмотря на не очень притязательный вид, Эвер сегодня занимает несравнимо более высокое положение в своем таинственном братстве. Все: осанка, манеры, уверенность во взгляде — выдавало человека, уже привыкшего повелевать.

— Могу я узнать, что привело вас на Аккум на этот раз?

Эвер усмехнулся:

— В основном вы, уважаемый Амар Турин.

— Я?! — Хозяин изобразил крайнее изумление, за которым, однако, пряталось жгучее любопытство. — Чем такой незаметный человек, как я, мог привлечь ваше внимание?

Эвер решил пока не раскрывать все карты.

— Дело в том, уважаемый, что мне необходимо попасть на Ситакку. И сделать это необходимо так, чтобы по приезде люди, которые имеют вес в тамошнем обществе, отнеслись бы к моим словам самым внимательным образом.

Хозяин дома вновь изобразил на лице крайнее удивление:

— Но чем я могу помочь? Какое влияние на этих кровожадных разбойников может быть у скромного и бедного аккумского купца? — И Амар Турин выжидающе уставился на собеседника. Эвер молча смотрел ему в глаза. Наконец, выдержав приличествующую паузу, купец хитро усмехнулся и вкрадчиво произнес: — Впрочем, деньги могут многое, особенно на Аккуме.

Его собеседник согласно кивнул:

— Ну кому об этом знать, как не вам, уважаемый.

Они еще помолчали. Потом Амар Турин произнес:

— Во сколько вы оцениваете свою заинтересованность в этом деле?

Эвер развел руками:

— В этом деле я считаю более правильным положиться на ваше мнение, уважаемый.

Амар Турин ненадолго задумался, потом осторожно произнес:

— Я бы советовал не скупиться и вложить в дело не менее полутора тысяч золотых.

Эвер мысленно присвистнул. Аккумец не стеснялся в запросах. Но это уже были его проблемы, хотя он пока об этом не подозревал.

— Что ж, всецело полагаюсь на ваше мнение.

Амар Турин на мгновение просиял, но тут же надел на лицо маску озабоченности:

— В таком случае, пока поступят деньги, я мог бы уже начать устанавливать некоторые связи.

Эвер усмехнулся про себя, тут же изменив выражение на лице с благожелательности на некую смесь удивления и озадаченности:

— О каких деньгах вы говорите, уважаемый?

Амар Турин непонимающе воззрился на собеседника:

— Простите, уважаемый, но мне показалось, что вы упомянули о том, что хотели бы попасть на Ситакку, и вовсе не в качестве раба.

— Это так.

Амар Турин всем своим обрюзгшим телом изобразил непонимание.

— Прошу простить, но я как-то не принял во внимание, — сказал Эвер, — что пока не сообщил вам, по какой причине мне необходимо попасть на Ситакку.

Амар Турин привычно натянул на лицо маску вежливого интереса, однако всем своим видом давая понять собеседнику, что потерял интерес к дальнейшему продолжению разговора. Эвера прямо корчило от внутреннего смеха, когда он представлял, что будет с купцом, когда он закончит излагать все, что собирался сказать, но он не подавал виду.

— Помните ли вы, уважаемый, о некоем рабе-молотобойце по имени Грон?

Амар Турин насторожился:

— Насколько я помню, он сильно интересовал вас в прошлый раз. Мне представлялось, что к этому моменту он давно должен был бы перестать представлять какой-либо интерес для кого бы то ни было.

Эвер сокрушенно вздохнул:

— Хотел бы я, чтоб это было именно так.

Лоб купца покрылся испариной.

— Вы хотите сказать, что он еще жив?

Эвер печально кивнул:

— Увы, кстати, лет пять назад он выкупил некоего Угрома с ситаккской галеры.

Купец вздрогнул при упоминании этого имени. А его собеседник спокойно закончил:

— Да, в Элитии его знают под именем Великий Грон.

На некоторое время в комнате повисла гнетущая тишина, потом купец спросил внезапно осипшим голосом:

— Так это… он?

Эвер деланно печально покачал головой и, выдержав паузу, продолжил:

— До сих пор нам удавалось создавать ему некоторые проблемы, чтобы он был постоянно занят и не смог вернуться к некоторым делам, которые он считает незаконченными… — Эвер выразительно помолчал и закончил сокрушенно: — Но теперь наши возможности исчерпаны и последняя надежда на ситаккцев.

Амар Турин судорожно вздохнул и хрипло произнес:

— Мне… надо подумать.

Его собеседник ласково кивнул, и в комнате опять установилась тишина, нарушаемая только хриплым дыханием купца. Наконец он поднял покрытое испариной лицо:

— Дайте мне время. Приблизительно четверть, а пока… Будьте моим гостем.

Эвер с благодарностью склонил голову:

— Я — ваш должник, уважаемый Амар Турин.

Толстый человек в длинной, ниже колен, кожаной тунике и начищенном бронзовом шлеме, со знаком надсмотрщика за иноземцами на груди, презрительно оттопырив губу, оглядел стоящую перед ним фигуру. Не очень чистый белый балахон и суковатая палка с раздвоенным рогаткой концом, изрядно ободранная снизу котомка за спиной, заношенные сандалии и грязные ноги. Обычный пилигрим к престолу Магр, стремящийся в главный храм, чтобы, по традиции, лишить себя жизни у подножия известной всему миру статуи в главном храме богини.

— Откуда? — лениво бросил надсмотрщик.

— С Тамариса.

Надсмотрщик удивленно покачал головой:

— Странно. — И ехидно добавил: — Ты бы еще через острова Магрос поплыл.

Пилигрим поднял равнодушный взгляд:

— Этой зимой на море были более короткими кружные дороги.

Надсмотрщик хмыкнул:

— Шутник. — Но тут его сальные глазки увидели, что с торговой лохани, на которой прибыл этот вонючий пилигрим, уже начали выгружать кипы дубленых кож. Его нос сморщился, но это все же сулило больший доход, чем можно было поиметь с нищего пилигрима. И он быстро протянул руку за мздой, а потом, не глядя, сунул монетку в карман. Ну что еще можно ждать от такого урода, как не медный щерник? Надсмотрщик пнул пилигрима по лодыжке и, буркнув:

— Проваливай, — поспешил к кораблю.

Грон отскочил в сторону, давая возможность трясущимся телесам чиновника проскочить мимо, и, проводив его взглядом, повернулся в сторону порта. Нграмк был крупнейшим портом на этом побережье. Сначала они думали высадиться в одной из дюжины гаваней поменьше. Но в таких местах любой корабль, как бы невзрачно он ни выглядел, сразу бросается в глаза. А в большой порт подобных лоханок прибывало по нескольку десятков за день. И поскольку Грон хотел, чтобы о его прибытии в Горгос осталось как можно меньше свидетельств, решено было идти в Нграмк. Грон спустился с пирса и не спеша, опираясь на посох, двинулся сквозь толпу. Нграмк был самым большим портом из всех, которые Грон видел до сих пор в этом мире. Говорили, что расположенный на другом побережье Кранк был еще больше, но Грон никогда там не был. Он медленно пробирался сквозь толпу, сохраняя на лице отрешенное выражение, которое и должно присутствовать на лице пилигрима, человека, стремящегося к смерти. Но глаза под слегка опущенными веками внимательно смотрели по сторонам. Когда он вышел на площадь, так же плотно забитую народом, как и причалы порта, по которым, казалось, слонялись все, кому не лень, то почувствовал, как какой-то оборванец тесно прижался к нему с той стороны, где висел кошель. Грон замер и молниеносно ухватил оборванца за ловкие пальцы. Ремешки, на которых висел кошель, уже были обрезаны, но сам кошель пока еще оставался в руке оборванца. Воришка дернулся, потом попытался полоснуть отточенной медной монетой, которой перерезал ремешки, по стиснувшей его пальцы руке пилигрима, но Грон быстро перехватил метнувшуюся к нему щепоть и ловким движением заставил пальцы оборванца развернуть монету заточенной стороной внутрь его собственной ладони. Парень дернулся и уже округлил рот, собираясь заорать от боли, но Грон наклонился к его уху и прошептал:

— Вякнешь — останешься без пальцев.

Оборванец закусил губу. Так, держась за руки, будто два страстных любовника, они прошли через всю площадь и свернули в небольшой переулок. Грон притормозил, повел глазами, выбирая один из дюжины зияющих черных провалов, по-видимому являвшихся входами в местные гадюшники, и, выбрав, нырнул внутрь, увлекая за собой невольного спутника.

Когда они уселись за дальний конец низкого столика, Грон наконец-то разжал руку и выхватил монету. Оборванец свирепо сверкнул глазами и, поднеся руку ко рту, стал слизывать с ладони выступившую кровь.

— Что ты себе позволяешь, грязный иноземец?

Грон покосился на остальных посетителей забегаловки и так же, как они, щелкнул пальцами. Тут же к их концу столика, тяжело переваливаясь, подошла дородная старуха и, походя слизнув каплю висящую на бородавке, спорящей размерами с ее явно немаленьким носом, беззубо прошамкала:

— Што угодно гошподину?

Грон молча ткнул пальцем в направлении растрескавшихся кувшинов с каким-то пойлом, стоящих на соседних столах, и показал два пальца.

Старуха согласно кивнула, но не ушла, а просящим голосом протянула:

— Может, гошподин жакажет рыбу?

Грон принюхался и кивнул. Старуха обрадованно хрюкнула и зашаркала к очагу. Оборванец заинтересованно смотрел на Грона. Наконец он несколько ехидно спросил:

— Ты, никак, хочешь возместить мне порезанную руку? Имей в виду, этого кислого пива и подвонявшей рыбы будет мало.

Грон отрицательно покачал головой:

— В том, что случилось с твоей рукой, виноват ты сам. Нечего лезть к чужим кошелям. Просто я впервые в этом городе, а по прежнему опыту помню, что никто лучше не знает город, чем лихие парни вроде тебя.

Оборванец довольно расправил плечи:

— В этом ты прав. — Он хитро прищурился. — Значит, ты хочешь меня нанять? Учти, я дорого стою. Одного обеда не хватит.

Грон усмехнулся про себя, а сам задумчиво произнес:

— Что ж, пожалуй, я без труда управлюсь с двумя порциями, а может, даже закажу еще.

Оборванец обеспокоенно встрепенулся и торопливо забормотал:

— А впрочем, я думаю, что святому человеку можно услужить и за такую малость…

В это время старуха, шаркая ногами, принесла два кувшина и блюдо с горячей рыбой. Оборванец тут же схватил самый большой кусок и начал торопливо запихивать его себе в рот, запивая большими глотками из кувшина. Грон ел не торопясь, но, когда оборванец расправился с первым куском и, рыгнув, потянулся за вторым, Грон молниеносно выбросил вперед руку и чувствительно врезал ему по ладони. Парень приглушенно взвыл, но убрал руку и несколько мгновений молча сидел и смотрел, как жует Грон. Потом потянулся и осторожно взял самый маленький кусочек. Грон невозмутимо подхватил кусок побольше и отправил в рот.

Остаток трапезы прошел спокойно. Когда на блюде не осталось ни крошки и оборванец, сытно рыгнув очередной раз, похлопал себя по животу и, выразительно указав на желудок, попытался подняться, Грон вытянул руку и уткнул ему палец в подшейную выемку:

— Ты, никак, хочешь удрать?

Оборванец послушно шлепнулся на место и пробормотал:

— Ну попытаться-то надо было. — Он вздохнул и, бросив на Грона острый взгляд, произнес: — А ты очень странный пилигрим. Никогда не встречал такого.

— Там, откуда я родом, таких еще много, — бросил Грон.

Оборванец фыркнул, устроился поудобней и важно заговорил:

— Ну, наниматель, что тебя интересует?

Грон усмехнулся:

— Расскажи мне о городе. Все, что знаешь. Просто мели языком, а когда меня заинтересуют какие-то подробности, то я спрошу.

Оборванец, важно задрав подбородок, начал:

— Нграмк — лучший город мира, потому что он — самая большая клоака, которая только может существовать в пределах Ооконы…

Через четыре часа Грон заказал еще пива и рыбы. А когда они, изрядно набравшись, выползли на улицу, Вграм, как звали оборванца, окинув одеяние Грона оценивающим взглядом, будто впервые его увидел, твердо заявил:

— Тебе надо сменить одежку. Ты чертовски хороший собутыльник, но если мы с тобой завалимся добавить куда-то еще, кроме заведения матушки Толстухи, то на тебя будут сильно коситься. А возможно, и донесут портовому надсмотрщику за иноземцами. — Он постоял, покачиваясь, о чем-то напряженно размышляя, потом резко, чуть не шмякнувшись на землю, повернулся и заявил: — Иди-ка обратно и подожди меня.

И, прежде чем Грон успел что-то сказать, исчез в темноте. Грон несколько мгновений стоял, тупо глядя в темноту и понимая, что он только что упустил шанс спокойно выбраться из города. А затем, решив, что, судя по тому, как он лопухнулся после всего лишь восьмого кувшина пива, в его подготовке наличествуют серьезные пробелы, двинулся обратно к матушке Толстухе.

Хотя Грон его уже и не ждал, оборванец появился спустя полчаса. Бросив перед Гроном драную столу, он гордо произнес:

— С тебя двадцать монет. Золотарь согласился расстаться со своим тряпьем только за такую цену.

Грон осмотрел ощутимо пованивающее одеяние, сморщил нос и поинтересовался:

— А почему золотарь?

Оборванец удивился:

— А кем в Горгосе еще может быть иноземец? Только рабом, пилигримом или золотарем. Хотя нет, — он ехидно хмыкнул, — еще свиногоном, но их не пускают в пределы города, потому что от них воняет еще хлеще, чем от золотарей. А еще бродячим акробатом, но этого нигде поблизости не наблюдалось. Да и не подойдет это тебе. Потому как тогда тебя вполне могут в любой таверне заставить показывать представление. Понял, пилигрим? — И он захохотал.

Грон взял столу, поднес ее к еле дававшему свет фитильку масляной лампы, оглядел и негромко бросил:

— Два щерника.

— Идет, — весело согласился оборванец, чем навел Грона на мысль, что эта грязная тряпка досталась ему бесплатно.

Грон окинул взглядом зал. В заведении царил густой сумрак, слегка рассеиваемый только светом очага, в котором горели сухие бычьи лепешки. Никому не было дела до того, что происходит вокруг. Грон приподнялся и, быстро стянув белый балахон пилигрима, натянул принесенную столу. Поведя плечами, он пробурчал:

— Не очень удобный наряд для золотаря.

Вграм радостно гыкнул:

— Все иноземцы в Горгосе носят столу. — Он протянул руку и, сохраняя на лице торжествующую улыбку, сгреб со стола его белый балахон: — А это я куда-нибудь пристрою так, чтобы никто не видел.

Грон насторожился. У оборванца явно был слишком довольный вид для того, кто сегодня заработал лишь на вшивый ужин из тухлой рыбы с дрянным пивцом и пару медных щерников. Но Вграм уже резво вскочил на ноги и рванул к выходу. Грон постоял и медленно двинулся следом за ним. Ему очень не нравилось это неестественное веселье оборванца. Когда до двери осталось шага четыре, Вграм обернулся, снова растянул губы в улыбке, которая показалась Грону злорадной, и, ускорив шаги, выскочил на улицу. Подозрения Грона переросли в уверенность, и он остановился перед самой дверью. Ясно, что за дверью его кто-то ждал. Намерения тоже были вполне прогнозируемые и колебались между убийством и продажей в рабство. Причем последнее было более вероятно. Бросив взгляд через плечо, Грон убедился, что посетители не обращают на него внимания и, привалившись к косяку, задумался. Конечно, путешествовать по Горгосу в качестве раба гораздо предпочтительней, но он не мог поручиться, что маршрут работорговцев совпадет с его желаниями. И потом, его, скорее всего, никуда не поведут, а оставят где-нибудь в городе или продадут на ближайшую плантацию. И тут его осенило. Стола золотаря! Он покачал головой. Нет, положительно, это пиво оказалось крепче, чем показалось. Вграм его уже продал. Эта стола была ему нужна для того, чтобы не замараться о белый балахон. Одежда пилигрима считалась священной и находящейся под охраной Магр, так что, если бы он не снял балахон, вряд ли кто из громил рискнул бы вызвать неудовольствие Магр и особенно ее бдительных жрецов. Хотя, как говорил один из пленников, с которым он беседовал в Герлене перед самым отъездом, нравы распались, традиции утеряны и многие в Горгосе считают белый балахон ясным знаком того, что здесь можно разжиться бесплатным рабом. Дверь снова распахнулась, и внутрь просунулась голова Вграма. Грон стремительно вытянул руки и, схватив парня за горловину туники, быстро втянул внутрь, на ходу завернув ворот в удушающий захват. Вграм затрепыхался, но, едва Грон его чуть сдавил, тут же обмяк и со страхом глянул ему в глаза. Грон чуть ослабил захват и тихо спросил:

— Сколько?

Вграм дернулся, но, поняв, что вырваться не удастся, придушенно прохрипел:

— Всего пять серебряных зугарников.

— Дешево, — фыркнул Грон, — но я спрашивал не об этом, а о том, сколько человек меня ждут.

Вграм снова трепыхнулся, но Грон приблизил лицо и ласково прошептал:

— Если я напрягу руку, то сломаю тебе шею. А это значит, что сразу ты не умрешь, но тело будет как труп. Ты будешь все видеть, слышать, чувствовать, но не сможешь даже переплюнуть через губу. Я не знаю, как у вас поступают с такими живыми трупами. У нас в Тамарисе их отдают священным собакам. — И он зловеще закончил: — Может быть, с тобой поступить по тамарисскому обычаю? Где у вас в городе больше бродячих собак?

Оборванец мелко задрожал и торопливо забормотал:

— Там трое, с сетью. Это Угрра, владелец пяти золотарных телег, и двое его слуг. У него недавно умер раб-золотарь и ему срочно нужен новый.

Грон, задумчиво покачав головой, произнес, выделив голосом одно слово:

— Не хотелось бы в первый день убивать четверых добропорядочных горгосцев, но… похоже, придется.

При этих словах Вграм еще больше задрожал и взмолился:

— Отпусти меня, я скажу, что ты ушел через другой ход. Они не пойдут проверять, вот увидишь. Я отдам им деньги и скажу, что ты сбежал. Клянусь глазом и зубом Магр, так и будет!

Грон несколько мгновений смотрел ему в лицо, потом разжал руку. Вграм, внезапно ощутивший, что его больше никто не держит, уставился на него, не веря в то, что это произошло. А Грон кивнул ему на дверь и, как бы советуя, проговорил:

— Иди, скажешь все, что надо, и подождешь меня. Впрочем, можешь попытаться обмануть меня еще раз.

От его тона у оборванца на лбу выступила испарина.

Вграр икнул и, вжав голову в плечи, выскользнул за дверь. Когда Грон спустя пять минут появился на улице, Вграм ждал его в одиночестве. Грон внимательно осмотрелся, а оборванец живо заверил:

— Они ушли. Угрра чуть не обрезал мне уши, но они ушли.

Грон лениво спросил:

— Ну, где я буду сегодня спать?

Вграм поспешно ткнул рукой куда-то в темноту:

— Меня знают на «ночном дворе». Там у нас живут пятеро аккумцев и десятка полтора ибарцев, так что ничего страшного, что ты иноземец… — Он повернулся и потрусил впереди Грона, поминутно оглядываясь.

Они подошли к покосившимся воротам какой-то полуразрушенной усадьбы, раскинувшейся на добрую четверть мили. Вграм, к тому моменту немного успокоившийся, покосился на Грона и спросил:

— Слушай, иноземец, из-за чего тебе пришлось бежать с Тамариса?

Грон усмехнулся:

— В основном из-за плохого отношения к животным.

— Как это? — не понял Вграм.

Грон пожал плечами:

— Мной хотела пообедать пара священных собак. А я объяснил им, что хоть и не большой охотник до собачьего мяса, но в такой ситуации предпочитаю быть скорее поваром, чем блюдом.

— Ты их прикончил? — В глазах Вграма появилось недоверие, смешанное с восхищением, и он благоговейно произнес: — Пожалуй, с Угрра стоит взять плату за то, что я спас ему жизнь. Если бы он наехал на тебя, то ему пришлось бы туго.

Грон снова усмехнулся:

— Это ему надо брать с тебя плату. Он тебе ничего не должен, поскольку именно ты приволок его туда. А вот он лишился вполне приличной столы. — И Грон сделал манерный жест, будто оглаживая свою одежду.

Вграм расхохотался. Они приблизились к воротам, и оборванец звонко застучал костяшками пальцев по остаткам бронзовых полос, которые когда-то пересекали створки крест-накрест. Через несколько минут послышалось шарканье и недовольный голос заорал:

— Кого несет в такую рань?

Вграм оскалился в улыбке и пояснил Грону, который и так это знал:

— Обитатели этого места возвращаются под крышу через час после рассвета. А сейчас у всех самая работа.

Створка медленно отворилась, и на пороге возник лохматый привратник с недовольным выражением на лице.

— Клянусь зубьями Магр, вы… — Тут он осекся, а Грон, впившийся взглядом в лицо привратника, медленно растянул губы в улыбке и голосом, от которого у привратника покрылись инеем волосы под мышкой, произнес:

— Ну здравствуй, Одноглазый. Давненько не виделись, — и шагнул вперед.

Хранитель Власти ждал его у крайней колонны в боковом портике дарохранительницы. Эвер на мгновение задержался на предпоследней ступеньке, невольно залюбовавшись столь величественной позой Хранителя. Высокий рост, красивое лицо, царственная осанка. Сразу видно, что это истинный хозяин мира. Эвер вздохнул, ему никогда так не выглядеть, и шагнул на полированные плиты, нарочито громко шлепнув подошвами сандалий. Хранитель Власти резко обернулся, и на мгновение по его лицу скользнула тень презрения, но только тень. Хранители умели скрывать свои чувства. А уже в следующий миг его губы улыбались, и он шагнул к Эверу, распахнув объятия:

— О брат Хранитель! Наслышан о вашем успехе.

Эвер сожалеюче развел руками:

— Увы, всего лишь частичном. Нам не удалось захватить всех, кого намечали. — Он умолк, раздумывая, стоит ли сообщать, что он тоже осведомлен о неудаче Хранителя Власти, но решил не говорить. — Так что, увы, это слишком незначительный повод для радости.

Судя по тому, что Хранитель Власти ответил не сразу, вся его деликатность пошла насмарку. Хранитель догадался, что означала эта кратковременная пауза в его монологе. Но он сумел взять себя в руки и продолжил обычным голосом:

— Не скромничайте. В борьбе с этим Измененным даже небольшой успех — редкость. Жаль, что не все члены Совета осознали, насколько серьезной помехой он может стать для Ордена. Даже несмотря на скорый конец Эпохи.

Эвер утвердительно склонил голову:

— Полностью с вами согласен, брат Хранитель. — И, повинуясь жесту собеседника, прошел в глубь портика и уселся на небольшое креслице рядом со столиком, уставленным вазами с фруктами. Хранитель Власти устроился напротив и, как рачительный хозяин, наполнил кубки вином. Эверу вдруг припомнился такой же день три года назад, когда они сидели в этом же портике вдвоем с Верховным жрецом Вграром. Вообще-то, похищение семьи было идеей Вграра. Но после того как в Горгос прибыл Хранитель Власти, жрец тут же переметнулся к нему. А Хранителю Власти больше импонировала идея разом покончить с Измененным и его Корпусом. И столь второстепенное дело — о котором к тому же Хранитель Власти мог в любой момент узнать все детали, поскольку непосредственным воплощением замыслов по-прежнему занимался Вграр, — снисходительно оставили под общим руководством Эвера. Сейчас Хранитель Власти, вероятнее всего, кусал себе локти, поскольку убийство Измененного и мятеж в Корпусе полностью провалились. И не просто провалились. Все засланные и завербованные агенты были схвачены и подвергнуты допросу. А любой в Ордене знает, как в Корпусе умеют развязывать языки. Это было тем более неприятно, что Хранитель Власти нарушил одно из основных правил, установленных Советом Хранителей, по которому посвященные высшего ранга должны находиться на максимальном удалении от Измененного. И сейчас в подземельях Корпуса выкладывали орденские секреты два члена Ордена самого высокого после Хранителей ранга. А Хранитель Власти остался без двух своих самых верных соратников. Так что Хранитель Власти, который после гибели прежнего Хранителя Порядка стал играть в Совете заглавную роль, из-за всех этих неудач оказался в крайне шатком положении. Ему отчаянно требовались союзники. И именно этим, по мнению Эвера, и было вызвано приглашение на сегодняшнюю беседу. А приглашение ему передал вчера вечером лично Вграр.

После того как они сделали по глотку, Хранитель Власти поставил кубок на столик и, изящно сложив руки, решил сразу взять быка за рога:

— А что вы собираетесь предпринять в отношении Измененного теперь?

Эвер еще раз отхлебнул из кубка, демонстрируя некоторую задумчивость и держа паузу. И когда на лице Хранителя Власти стали появляться признаки нетерпения и даже раздражения, неторопливо ответил:

— Измененный не раз демонстрировал быструю реакцию на наши действия. И я думаю, что нам необходимо немедленно воспользоваться полученным преимуществом. Конкретно я хочу…

— Ни в коем случае, — с выражением крайнего возбуждения на лице перебил его Хранитель Власти и, тут же сменив возбужденное выражение на маску убежденности, продолжил: — Мы не имеем права на ошибку! А поспешные действия в отношении Измененного, скорее всего, окончатся именно этим.

Он глядел на Эвера как учитель на непослушного ученика и всем своим видом показывал, что обладает неотъемлемым правом не только давать советы, но и принимать решения. Эвер мысленно усмехнулся. Хранитель Власти, слетев на полном ходу с собственной колесницы, пытался тут же запрыгнуть на колесницу Эвера. Да и способ, каким он пытался это сделать, доказывал, что он до сих пор не воспринимал Эвера как полноценного Хранителя. Скорее как некую фигуру для игры в номк, коей так увлекался его новый союзник, Верховный жрец Вграр. Фигуру достаточно важную, но которую можно было просто двигать по доске своей рукой.

— А что вы предлагаете, брат Хранитель?

— Я считаю, что, прежде чем что-то предпринять, мы должны дождаться его реакции. И только узнав о том, что он предпримет, мы сможем безошибочно просчитать свои следующие действия. С таким противником, как этот Измененный, не следует забегать вперед на два хода. Мы сделали свой, значит, надо подождать, пока он ответит.

Эвер уже набрал воздуху, чтобы возразить, но тут его пронзила мысль, заставившая вздрогнуть и замереть. Почему ему удалось запланированное только с семьей Измененного? Брат базиллисы и его семья остались на свободе. В отношении еще нескольких людей акции пришлось отменить из-за того, что столицы достигла едва треть наемников и переправленных из Горгоса посвященных. А один из офицеров Корпуса, отвечавший в том числе и за безопасность базиллисы, оказался столь искусным бойцом, что операция едва не сорвалась. Слава богам, его удалось пристрелить из арбалета. Неужели Творец еще раз дает ему знак? Эвер неподвижно сидел, захваченный этой мыслью, потом бросил на Хранителя Власти растерянный взгляд и пробормотал:

— Но Совет Хранителей…

— Совету Хранителей все доложу я, — снисходительно улыбнулся тот, всем видом давая понять, что он ради добрых отношений или по собственному великодушию оказывает брату Хранителю серьезную услугу. Однако Эвер понял, что после доклада в победной колеснице останется только Хранитель Власти, а он сам тихо и незаметно уйдет в сторону. Ту же цель преследовал и совет не торопиться. Хранителю Власти нужно было время, чтобы все забыли о его неудаче и о том, что успеха добился именно Хранитель Порядка. Но, если это в самом деле был знак Творца, может, так оно и лучше? Брат Эвер несколько мгновений раздумывал над тем, как следует поступить.

— Возможно, вы правы, — сказал он, — и нам действительно не стоит торопиться.

Хранитель Власти обрадованно всплеснул руками:

— Прекрасно! Значит, я завтра же отбываю на Остров, где сразу по прибытии предстану перед Советом…

Но Эвер охладил его энтузиазм:

— Я хотел бы подумать.

Хранитель Власти ошарашенно уставился на него:

— Но…

— Пару дней, — перебил брат Эвер, — всего пару дней. — И, встав с кресла, поклонился и произнес: — Благодарю за столь приятную беседу, — после чего повернулся и покинул портик, оставив за спиной изумленного и разгневанного мужчину, который никак не мог разобраться, что это было — просто дурные манеры выскочки-маломерка с Тамариса или плохо замаскированное хамство, настоящая пощечина его самолюбию.

Стоило Хранителю Порядка удалиться, как кусты у ступенек зашуршали и из зарослей выбрался Верховный жрец. Проводив взглядом карлика, заворачивавшего за угол здания, он повернулся и резво взбежал по лестнице. Хранитель Власти мерил шагами портик. Вграр ступил с лестницы в густую тень портика и замер в почтительной позе. Хранитель Власти резко обернулся и бросил гневный взгляд на вошедшего, но, увидев, что это Вграр, смягчился:

— А, это ты. — Он рванул полу своего роскошного плаща. — Клянусь Творцом, он заплатит мне за все.

Вграр согласно кивнул:

— Еще никому не удалось победить Орден, и этот Измененный, как бы он…

— При чем здесь Измененный! — возопил Хранитель Власти. — Я говорю об этом мерзком маленьком выскочке! — Он воздел руки в жесте гнева. — Он посмел противиться мне, мне! Его сделали Хранителем только для того, чтобы его убил Измененный. Его ранг должен был придать вес нашему посланцу и навлечь на него гнев Измененного. Он должен был стать мучеником! — Хранитель Власти аж задохнулся от возмущения. — А он выжил и отравляет воздух в Совете. Да еще смеет перечить мне… — Он снова злобно рванул полу плаща и опять принялся метаться по портику.

Вграр, все это время невозмутимо стоявший в углу, поздравил себя с тем, что так удачно появился. У него давно были подозрения насчет статуса Хранителя Порядка. И вот сейчас он получил подтверждения своим мыслям. Слава богу, он вовремя сменил приоритеты и ловко подвернулся под руку столь уважаемому члену Совета Хранителей, каким был Хранитель Власти. После такого провала у другого бы голова с плеч слетела. А этот будто у Творца под полой, еще и недоволен, что с ним недостаточно почтительны. Хранитель Власти раздраженно остановился и, подойдя к столику, сгреб самое большое яблоко и начал остервенело грызть. Кинув взгляд на Верховного жреца, он недовольно поморщился и пробурчал:

— Ну чего тебе?

Вграр поклонился:

— Я пришел узнать, не надо ли чего?

— Нет. Иди. Будешь нужен — позову.

Вграр поклонился и выскочил из портика, а Хранитель Власти возмущенно затолкал в рот горсть винограда и, фыркнув, пробубнил:

— Он подумает! Тоже мне, медный щерник, а строит из себя… — И он попытался проглотить виноград, но подавился и отчаянно закашлялся. Хранитель Власти стоял у стола, уцепившись за край, и надсадно кашлял, а рядом не было никого, чтобы даже постучать по спине.

Хранитель Закона отложил перо и потер лицо ладонью. Потом отодвинул свиток и злобно скривился. На сегодня, пожалуй, все. Он бросил взгляд на полку со свитками. Вот уже четыре луны, как он занимал этот кабинет, но количество свитков и папок с листами дорогой тростниковой бумаги только росло. Слава Творцу, что удалось избавиться от этого выскочки. Когда он задумывал комбинацию с возведением в ранг Хранителя глупенького уродца — наблюдателя с Тамариса, мелкого островка на полпути между грозной Ситаккой и архипелагом Магрос, который даже не имел своего ни торгового, ни военного флота, все казалось очень удобным. Этот уродец должен был выполнить только одну функцию — стать мучеником. Письмо с предложением перемирия было не более чем предлогом для того, чтобы отправить его на заклание. Смерть новоиспеченного Хранителя должна была решить сразу множество проблем. Во-первых, прекратить ропот среди низших посвященных по поводу того, что Хранители живут слишком роскошно, скорее предаваясь развлечениям и разгулу, чем служа примером для младших в выполнении воли Творца. Хотя сам Хранитель Закона был одним из немногих, о ком не ходило таких слухов, но сомнения в праве Хранителей всевластно распоряжаться в Ордене накануне конца Эпохи… Во-вторых, его гибель должна была воочию убедить всех, что компромисс с Измененным невозможен. А то его появление и столь успешное противостояние Ордену вызвало внезапное возрождение ереси Иоминия, одного из Хранителей дальней Эпохи, который утверждал, что, раз Измененные приходят в наш мир, значит, такова воля Творца. И следовательно, надо сначала разобраться, что за человека Он прислал в наш мир и с какой целью. В-третьих, Хранитель Закона рассчитывал, что даже если каким-то чудом новый Хранитель останется в живых, то он станет послушным орудием в его руках. А кому и когда помешает лишний голос в Совете Хранителей? Так нет же! Этот болван оказался не только живучим, но и ревностным и добросовестным. И со всем своим рвением на ниве борьбы с Измененным каждый раз вмешивался в тончайшие нюансы интриги, которую Хранитель Закона плел в Совете. Сам он давно считал, что раз до конца Эпохи осталось, дай бог, одно-два десятилетия, то нечего и заниматься этим Измененным. Наоборот, следовало бы дать Измененному максимальную свободу и гарантировать ему полное невмешательство взамен лояльного отношения к Ордену, сосредоточив усилия на подготовке к концу Эпохи. А во время Катаклизма просто максимально усилить воздействие Творца на ту часть Ооконы, которая все это время находилась бы под властью Измененного. Тогда если даже произойдет чудо и он останется в живых после Катаклизма, то остаток его дней будет заполнен сплошной борьбой за выживание. Так что если после него и сохранится какое-нибудь грязное знание, то следующие поколения посвященных вполне будут способны его нейтрализовать. Но, поскольку догмы Ордена требовали для Измененного немедленного уничтожения, Хранитель Закона предпочитал помалкивать, публично одобряя усилия нового Хранителя Порядка и моля Творца, чтобы новоиспеченный Хранитель как можно меньше появлялся на Острове. И вот, пожалуйста, тот и здесь успел ему нагадить. Хранитель Власти, конечно, вовсе не был подарком, но его отец был прежним Хранителем Творца и оставил сыну немалое влияние, и потому Хранитель Закона приложил множество усилий, дабы приручить его. И надо было ему вляпаться в эту борьбу с Измененным… В дверь постучали. Хранитель Закона поспешно натянул на лицо маску внимания и озабоченности:

— Да-да?..

В дверях возникла фигура Верховного жреца.

— Прошу простить, господин. Пришло сообщение от Хранителя Порядка…

Новый Верховный жрец был сильно застенчив и пуглив. Хранитель Закона сделал выводы из ошибки с уродцем и на этот раз постарался, чтобы пост Верховного жреца занял человек, не способный вести самостоятельную игру. К тому же перед концом Эпохи посвященные, возглавляющие региональные сети, как правило, становились кандидатами на ритуальное заклание. Что-то типа «В тяжелый час он не покинул свой народ…» и тому подобная чепуха. Для нового поколения Ордена нужны были примеры высокой морали, и мало кому было известно, что многие из таких героев в момент совершения своего духовного подвига орали как резаные и пытались вплавь добраться до исчезающих на горизонте кораблей Ордена. С этим же можно было гарантировать, что такого не случится. Однако что нужно от него этому карлику?

— О чем сообщение?

Верховный жрец вздрогнул. Пожалуй, он был все-таки излишне пуглив. Хотя, с другой стороны, столь стремительный взлет из Старших распорядителей церемонии в Верховные жрецы…

— Он… Простите, господин, он просит, чтобы вы лично прибыли к Месту власти.

По лицу Хранителя Закона пробежала тень. Вот настырный кретин! Он и со столь дальнего расстояния умудряется надоедать ему. Если бы это происходило на Острове, Хранитель Закона только раздраженно поморщился бы и отослал личного секретаря с известием о том, что он сожалеет, но никак не может успеть. Но Верховный жрец стоял перед ним с благоговейным лицом. Как же, один Хранитель желает поговорить с другим! Хранитель Закона прекрасно читал на его физиономии, что событие, свидетелем которого может стать он, Верховный жрец, столь значительно и величественно, что он будет рассказывать о нем новым поколениям посвященных… Если, конечно, Творец дозволит ему до них дожить. Поэтому Хранитель покорно изобразил величие и, озабоченно нахмурив брови, двинулся к двери, на ходу изобретая способы мести настырному выскочке.

Место власти в подвалах храма было построено чуть ли не в прошлую Эпоху. Прошлый Катаклизм не особо затронул эту часть света, которая в те времена была населена полудикими племенами, приведенными посвященными в цветущую страну, жители которой считали, что почитание Единого бога, под именем которого они знали Творца, и послушание, истово выказываемое его могущественным слугам, ибо в ту Эпоху посвященные чувствовали себя в пределах Ооконы намного свободнее, гарантирует им богатство и безопасность. В какой-то мере так и было. Хранители сумели нейтрализовать несколько волн захватчиков, но не потому, что заботились о безопасности доверившихся им, а потому, что эти волны состояли из недостаточно диких племен. Воля Творца была выражена четко и ясно: ничто из достижений прошлой Эпохи не должно стать достоянием будущей, если, конечно, это не одобрено Орденом и Творцом. Так что когда изнеженные граждане Благословенной страны, как они зачастую ее называли, прослышали о том, что с севера надвигается новая волна завоевателей, они только посмеялись над их будущими бессмысленными, как они были уверены, потугами. Однако захватчики пришли. И разрушили все, чего смогли коснуться. Охваченные ужасом остатки жителей некогда благословенной страны уверовали в то, что это была кара Единого бога за разврат, распутство, невоздержанность и сластолюбие. И со страхом отвергли все, что еще оставалось целым из культуры и морали своего народа. Потому-то многое из того, что еще уцелело, оказалось для большинства средоточием зла и порока. И могло безбоязненно использоваться посвященными, объяснявшими свое появление и пребывание в подобных местах необходимостью выполнения специальных ритуалов, которые противодействовали злым силам. Из этих ритуалов и страха людей впоследствии и родился культ Магр и ее подручных: Щер и Зугар. А многое из созданного в прошлую Эпоху отошло по наследству нынешнему поколению посвященных. Сказать по правде, у Ордена был готов подобный сценарий и сейчас. За крутым Северным хребтом уже клубились неисчислимые полчища кочевников, но в связи с появлением Измененного воплощение в жизнь этого сценария пришлось отложить. Ордену все еще нужен был сильный Горгос. К тому же, скорее всего, в этот раз не получилось бы так удачно. Горгосцы, в отличие от своих дальних предков, все еще были слишком хорошими солдатами, чтобы быть растоптанными в прах дикими ордами примитивных кочевников.

Когда Хранитель Закона шагнул под величественные своды древней пещеры, его невольно охватило благоговение. Нигде больше в Ооконе, за исключением самого Острова, не было столь древнего сооружения, которое еще действовало. Возможно, оно было построено даже ранее прежней Эпохи. Места власти были средоточием власти Творца и потому не подлежали отражению в Книгах Мира, и никаких сведений о том, в какую из Эпох Орден начал пользоваться Местами власти, не было. Он по недавно возникшей, но уже укоренившейся привычке обошел вокруг выложенного плитами Круга и коснулся стены с надписями на древнем языке. Быть может, это был язык прошлой Эпохи, но Хранителю Закона хотелось думать, что на нем изъяснялись Прародители, те первые, кого призвал Творец, чтобы нести его волю низшим. Иоминий в своем еретическом «Слове к лучшим» утверждал, что в первую Эпоху все живущие были взращены непосредственно Творцом и что они были любимыми детьми Творца, пока не взалкали большего могущества, чем и был вызван первый Катаклизм. На Острове не было таких свидетельств древности, ибо в начале каждой Эпохи Совет Хранителей тщательно уничтожал все связанное с прежней Эпохой, за исключением томов Книги Мира, хранящихся в единственном экземпляре в Архиве Хранителей, чтобы те, столкнувшись с необычным, могли приникнуть к источнику, содержащему мудрость прежних Поколений Ордена. Чего, впрочем, не было сделано даже в настоящее время. Хранитель Закона бросил последний взгляд на надписи и шагнул в Круг.

Когда были проделаны все магические ритуалы, в светящемся столбе света возникло изображение скрюченной фигуры Хранителя Порядка. Хранитель Закона выпрямился, невольно стараясь еще больше подчеркнуть разницу между собой и согбенной фигурой, виднеющейся в столбе света, и звучным голосом произнес:

— Что заставило тебя оторвать меня от дел, брат Хранитель?

Хранитель Порядка мгновение помедлил, потом четко проговорил:

— Я точно установил, что Измененный не уплыл на корабле. В тот момент, когда мы прекратили поиски, он остался в Горгосе. Я нашел доказательства этому.

По лицу Хранителя Закона пробежала тень. Именно по его настоянию были прекращены масштабные поиски Измененного. И когда он две луны назад согласился с желанием Хранителя Порядка убыть на север, то это было вызвано скорее желанием избавиться от него, помноженным на полную уверенность в провале его миссии, чем действительным желанием найти следы или самого Измененного. И вот такое заявление. Он нахмурил лоб и вкрадчиво произнес:

— А ты уверен, что это не ошибка?

Хранитель Порядка кивнул:

— Да, я нашел людей, которые видели Измененного спустя две четверти после набега кораблей Корпуса.

— А точно ли это был он?

Может, Хранителю Закона и показалось, но у него сложилось впечатление, будто губы этого недомерка на мгновение сложились в презрительную улыбку, однако тон, которым он произнес следующую фразу, по-прежнему оставался спокойным и даже где-то почтительным:

— Тогда нам придется признать, что есть еще один человек, отвечающий описанию Измененного, у которого на шее тоже болтается Глаз Магр.

Хранитель Закона задумался. В общем-то, на Измененного можно пока наплевать и забыть, сейчас его гораздо больше беспокоило состояние дел в Горгосе. Причем не только волнения черни, вызванные слухами об осквернении главного храма и похищении Багрового глаза Магр, в конце концов, чернь на то и чернь, чтобы всегда быть готовой к бунту по любому поводу или даже без него, но и ропот в сети Ордена. Однако он давно уже понял, что моменты, когда можно без опасений публично высказывать все свои мысли, встречаются чрезвычайно редко. Тут же ортодоксы типа Хранителя Мудрости или Хранителя Памяти поднимут вой, и хлопот не оберешься. И так ему последнее время приходится прилагать массу усилий, чтобы протащить через Совет подготовленные им решения.

— Вы информировали о своих открытиях Совет?

Хранитель Порядка отрицательно мотнул головой:

— Нет. Поскольку вы являетесь высшим представителем Совета в Горгосе, я счел целесообразным сначала проинформировать вас.

Хранитель Закона удовлетворенно кивнул. Что ж, судя по этому шагу, карлик не совсем безнадежен.

— Тогда я предлагаю вам пока не беспокоить их. Где вы находитесь?

— Место власти милях в ста сорока севернее Игронка.

— Вот и прекрасно, — заметил Хранитель Закона. — Где-то в тех краях стоят лагерем войска принца, которые наш добрый император отправил на север для защиты горных проходов от диких кочевников. Я немедленно свяжусь с императором, и к полудню вы будете иметь в своем распоряжении потребное количество солдат. — И он закончил самым убедительным тоном: — Мне кажется, что лучше предъявить Совету схваченного Измененного или доказательства его смерти, чем опять сначала поднять шум, а потом с сожалением констатировать, что нам снова не удалось выполнить задуманное.

Это была шпилька в адрес Хранителя Порядка, этакая мелкая месть за намек на то, что решение Хранителя Закона о прекращении поисков было преждевременным. И карлик это понял. Он секунду смотрел на Хранителя Закона, потом молча кивнул и отключился. Хранитель Закона облегченно вздохнул. Что ж, не исключено, что из этой ситуации будет возможно даже извлечь какую-нибудь пользу. Во всяком случае, этот недомерок со своим неуемным рвением надолго застрял на севере и не будет мешаться под ногами.

Когда Хранитель Закона поднялся в свои апартаменты и бросил взгляд на клепсидру, то с досадой понял, что спать ему осталось не более пяти часов. Он быстро разделся и, тщательно проверив запоры на двери и на ставнях, улегся на ложе. С некоторых пор все обитатели главного храма Магр предпочитали спать с закрытыми ставнями.

Вся следующая четверть была до отказа заполнена важными встречами. Главы посвященных всех провинций, узнав о прибытии Хранителя Закона, валом повалили в главный храм Магр, зачастую таща за собой императорских наместников, командиров гарнизонов и толпы подчиненных. Хранитель Закона в принципе был даже доволен тем, что их не пришлось собирать специально. Он предпочитал собирать информацию из первых рук. Но вот число и качественный состав этих делегаций сильно затрудняли работу. Причем каждому из прибывших хотелось пролезть первым. А те, с кем Хранитель Закона уже пообщался, не спешили возвращаться обратно. Им казалось, что у них есть неплохие шансы на повторную аудиенцию. С одной стороны, это были их проблемы, но подобное столпотворение начало настолько раздражать Хранителя Закона, что он практически перестал покидать свои покои, а, следуя к Месту власти, брал в охрану не менее десятка дюжих посвященных. Однако нет худа без добра. Хранитель Закона чувствовал, что его личное влияние в Горгосе становится все более сильным. А интуиция подсказывала ему, что Горгос постепенно становится ключевым местом, от которого зависит выигрыш в самой важной интриге, которую он вел на протяжении уже почти двух десятков лет. Ее целью была безраздельная власть над Орденом, а значит, и над всем миром.

К исходу второй четверти Хранитель Порядка снова вызвал его к Месту власти. И опять это случилось после полуночи. Когда Верховный жрец, потея от страха, вновь появился у него в кабинете и сообщил эту неприятную новость, Хранитель Закона, с трудом подавив раздражение, кивнул и, накинув плащ, сделал знак посвященному, исполнявшему обязанности секретаря, вызвать охрану.

Через двор они прошли достаточно спокойно. Никто из забивших территорию храма посвященных и их спутников не предполагал, что Хранитель так поздно покинет свои покои. Спустившись к Месту власти, Хранитель Закона жестом отослал охрану и остановился перед вымощенным каменными плитами Кругом, оставив при себе только Верховного жреца. Тот уже давно ничего не решал самостоятельно, а только бегал за ним как домашняя собачонка. Но Хранитель Закона понимал, что если он хочет иметь не просто обузу, а удобный и эффективный инструмент, который позволит ему в нужный момент использовать весь колоссальный потенциал сети Горгоса, то он должен всячески поддерживать авторитет жреца. Поэтому Верховный жрец часто оставался в кабинете после того, как его покидали очередные посетители, и долго сидел в углу, распространяя по кабинету дух страха и растерянности. Хранитель Закона морщился, но терпел, а выйдя за порог кабинета, некоторое время спустя со значением жал руку Верховному жрецу, время от времени отпуская двусмысленные льстивые фразы вроде: «Благодаря вам я обрел это прекрасное решение проблемы…» Во всяком случае, по храму бродили невероятные слухи о том, что новый Верховный жрец обрел неслыханное влияние на самого Хранителя. Вот и сейчас он единственный стоял и потел рядом с Местом власти, наверное, больше не испытывая того благоговения, которое было написано у него на лице в первый раз, а страстно мечтая о той минуте, когда Хранитель Закона его отпустит.

Когда в центре Круга возникло яркое изображение Хранителя Порядка, Хранитель Закона нетерпеливо шагнул вперед.

— Вызов в столь неурочный час должен объясняться чем-то очень необычным, брат Хранитель?

Тот кивнул:

— Ты прав, брат Хранитель.

Столь фамильярное обращение изрядно покоробило Хранителя Закона. Хотя он сам обращался к этому выскочке подобным образом, но всегда считал это снисхождением. И тот, казалось, безропотно принял правила игры, обращаясь к Хранителю Закона всегда полным статусом, как низший к высшему.

— Что же произошло?

Хранитель Порядка судорожно стиснул руки.

— Мне срочно нужна связь с посвященными в диких племенах. Измененный добрался до кочевников, и мне кажется, что мы должны быть готовы к повторению сценария конца прошлой Эпохи. — И он добавил с нажимом: — Но в исполнении Измененного.

Хранитель Закона едва не разразился руганью. Этот недомерок просто помешался на Измененном. Четыре луны назад, когда, обуреваемый своей дурацкой идеей, он только собирался отправиться в путь, они вместе обсуждали вариант развития событий, при котором Измененный доберется до диких племен. И Хранитель Закона внятно объяснил ему, что менталитет диких племен специально был сформирован таким образом, что они не переносят иноземцев. Это была обычная практика Ордена, и хорошим примером ее служило общество Горгоса, где иноземцы были низведены на положение изгоев, парий. Так что если каким-либо образом Измененному удастся преодолеть все препятствия и достичь степей за Северным хребтом, то это было бы наилучшим решением проблемы.

— Брат Хранитель, перед вашим отъездом мы уже обсуждали этот вопрос. Если вы потеряли его след в северных степях, успокойтесь и возвращайтесь обратно. Значит, об Измененном можно забыть.

Хранитель Порядка упрямо дернул плечом.

— Брат Хранитель, вы, видно, не поняли, что я сказал, Измененный жив и собирается двинуть на Горгос дикие племена. Конный патруль захватил одного из степняков, и тот под пыткой рассказал о том, что Измененный жив и своими речами подвигает ханов на вторжение.

— А кто допрашивал пленника?

— Я.

— Вы задавали ему именно эти вопросы? Об Измененном, о вторжении, о союзе ханов?

— Да.

— И он подтвердил ваши предположения, а не сам рассказал обо всем этом?

— Да, но…

Хранитель Закона снисходительно улыбнулся:

— Поймите, брат Хранитель, под пыткой человек может подтвердить все, что угодно. Поэтому я прошу вас, успокойтесь. Если Измененный действительно ушел в степь, то он давно уже мертв. — Он сделал паузу и попытался смягчить разочарование: — И даже если предположить чудо и вы окажетесь правы, то, как вы уже знаете, две луны назад император по моему совету отправил на север почти триста тысяч солдат, чтобы перекрыть диким племенам путь в Горгос. У степняков нет никаких шансов. Даже если они и прорвутся через линию пограничных фортов.

Лицо Хранителя Порядка перекосилось от гнева.

— Я не прошу вас давать советы, брат Хранитель, я прошу вас дать мне возможность убедиться, что ваше предположение соответствует истине.

Это была уже наглость. Хранитель Закона на некоторое время даже потерял дар речи, а опомнившись, он елейно улыбнулся и холодно произнес:

— В таком случае, брат Хранитель, не смею вам мешать. Насколько я могу предполагать, вы находитесь на Месте власти у двойного пика. — За прошедшие зимние луны Хранитель Закона успел неплохо изучить географию расположения опорных точек Ордена в Горгосе. — Так что степи как раз начинаются от ваших ног. Вы можете и дальше следовать в том направлении, для того чтобы убедиться, что я говорю правду. Тем или иным способом, — ехидно закончил он.

Выйдя на воздух, Хранитель Закона остановился и поднял глаза к звездам. Нет, прошедшая неделя его определенно измотала. Так он не срывался уже давно. Но каков наглец… Он опустил голову и увидел, что пятеро стражников, охраняющих храм, взобрались на верхние ступеньки и тревожно всматриваются куда-то в даль. Хранитель Закона повернул голову в ту сторону и удивленно замер. Несмотря на то что до восхода солнца оставалось еще не менее шести часов, восточный край неба был озарен. Хранитель тупо смотрел на небо, пытаясь найти разгадку происходящему, как вдруг за его спиной послышалось тревожное оханье Верховного жреца:

— Ох, спаси Творец, никак, столица горит.

Хранитель Закона облегченно вздохнул. Столь необычное зрелище, как оказалось, имело вполне понятное объяснение. Он поразмыслил, не стоит ли вернуться, и, связавшись с дворцом императора, выяснить, что происходит, но потом досадливо отбросил эту мысль. Паранойя, поразившая Хранителя Порядка, начала действовать и на него. Он обратился к Верховному жрецу:

— Утром пошлите гонца. Пусть узнает, что там, — и двинулся в сторону своих покоев. Все остальное могло подождать до завтра, а сейчас он собирался совершить омовение и лечь спать. Он еще не знал, что это была последняя ночь в его жизни.