— Таким образом, уважаемые члены королевского совета, мятеж герцога Аржени может быть подавлен максимум к исходу следующего месяца…

Грон молча сидел в дальнем углу на небольшом диванчике, привалившись спиной к стене, и помалкивал. План, изложенный коннетаблем двора, был безупречен. Ну почти… Вот только он не учитывал того, что на самом деле инициатором этого мятежа был отнюдь не герцог Аржени. И даже не король Насии, который непременно должен был вмешаться. А Черный барон. Поэтому весь совершенно безупречный план коннетабля, вполне себе в духе германского генерального штаба «айн колонен марширен… цвай колонен марширен…», должен был посыпаться буквально с первых шагов. Коннетабль, каковым в настоящий момент являлся ярый враг герцогов Аржени герцог Тосколла, был чрезвычайно скрупулезным человеком и, очевидно, талантливым логистиком. Но абсолютно никаким полководцем. Возможно, именно поэтому ныне покойный король Агбера так долго проторчал под Генобом. Однако Грон не собирался возглашать сию истину в этом благородном собрании. По нескольким причинам…

Его освобождение скорее даже не состоялось, а, так сказать, было зафиксировано еще той ночью, когда и произошло нападение. Как выяснилось, той ночью заговорщики кроме всего прочего попытались еще и захватить или убить принцессу. Причем отряд, на который возлагалась эта задача, возглавил незабвенный лорд Эжен, который вот уже на протяжении двух недель носа не казал из мощного, напоминающего настоящий замок столичного поместья герцога Аржени. Как выяснилось, Грон в своих предположениях оказался прав, и версия о нападении на принцессу, которую привез Эжен, в корне отличалась от того, что произошло на самом деле.

По его рассказу выходило, что во всем виноваты сержант королевских латников, не организовавший охрану должным образом, виконт Омисерион, мадемуазель Казирам, но только не он, мужественно и храбро защищавший ее высочество до последнего мига. А уж граф Загулема, на протяжении всего путешествия грязно домогавшийся принцессы, а затем коварно наведший на нее, с негодованием отвергшую его домогания, презренных насинцев, вообще выглядел в свете всего изложенного исчадием ада. Так что обвинения Грона в попытке узурпации власти должны были бы упасть на уже подготовленную почву. Вот только семейка Аржени не учла, что как в свете, так и среди простолюдинов уже давно закрепилась привычка делить все утверждаемое семейством Аржени как минимум на четыре, а то и больше. Тем более слава онотьера Грона, целых два года защищавшего столицу от огромной армии насинцев, а затем дерзко захватившего у ненавистного врага целое графство, еще не успела совсем уж сойти на нет.

Несмотря на то что Аржени буквально горстями разбрасывали деньги распространителям слухов и сочинителям подметных писем, большинство только недоверчиво качало головами. Поэтому когда в дело вступила принцесса, начавшая распространять свою версию нападения на нее людей Черного барона, ее усилия довольно быстро увенчались полным успехом. Услышав интерпретацию произошедшего, исходящую из казарм королевских латников или от фрейлин ее высочества, люди только удовлетворенно кивали и перешептывались друг с другом: «Ну, что я тебе говорил? Мне с самого начала было ясно, что здесь не все чисто!» Так что если официальных обвинений наследнику герцога Аржени пока и не предъявляли, по Агбер-порту шлялось немало дворян как из числа офицеров полков столичного гарнизона во главе с изрядно разозленными королевскими латниками, так и просто любителей подраться, жаждущих вызвать «этого труса и мерзавца» на дуэль…

К счастью, Мельсиль оказалась вполне предусмотрительной и не только заранее усилила свою охрану, но еще и попросила исполняющего обязанности командира королевских латников барона Шамсмели на всякий случай разместить поблизости от ее покоев десяток латников. И лорду Эжену в ту ночь наконец-то достался удар, на который он давно напрашивался. А когда поднятая по тревоге королевская стража добралась до башни, где содержался Грон, то застала его скучающим на стуле в комнате ожидания зала для допросов с собственным ангилотом на коленях. Внутри же зала полностью одетый и сурово насупленный граф Сакриензен допрашивал незадачливого убийцу со сломанными ногами, которого Грон приволок из своей камеры. Не успели стражники окружить спокойно наблюдающего за их маневрами Грона, как двери зала допросов распахнулись, и высунувшийся оттуда граф парой фраз довел до сведения старшего над стражниками, что не имеет к текущему положению и состоянию графа Загулема никаких претензий. Поэтому когда на центральной, храмовой и портовой площадях Агбер-порта глашатаи объявили, что с графа Загулема полностью снимаются все обвинения, Грон уже вполне спокойно разгуливал по дворцу с собственным ангилотом на поясе, старательно игнорируемый стражей. Вернее, если быть точным, к тому моменту уже не разгуливал. Потому что за полчаса до сего объявления он добрался-таки до личных покоев Мельсиль, с которой не виделся уже месяц (Аржени бдительно следили, чтобы не было никаких контактов между обвиняемым в убийстве короля и дочерью убитого, «впавшей в безумие вследствие случившейся трагедии», по старательно распространяемой все теми же платными разносчиками слухов версии, отчего она сразу же была всеми поднята на смех). После чего было поспешно объявлено, что ее высочество отменяет на сегодня все аудиенции…

Первый запал прошел, и Грон лежал на кровати, прислушиваясь к доносящемуся из-за двери ванной комнаты бодрому голосу Мельсиль. Еще несколько минут назад в изнеможении и тяжело дыша, разметавшаяся на простынях после бурного взрыва страстей, сейчас она мелодично напевала балладу Вийона, которую Грон сам же и ввел в обращение.

Грон попытался проанализировать ситуацию. То, что заговорщики решились идти ва-банк, было скорее жестом отчаяния, чем продуманным шагом. Хотя после некоторого размышления стоило признать, что сам план оказался продуман вовсе не плохо. Исполнение подкачало. Вообще, можно было констатировать, что для создания свой группы влияния в Агбере Черный барон выбрал не тех людей. Герцоги Аржени достигли своего потолка. Более высокого положения и большего влияния, чем они имели сейчас, достигнуть им было не дано. Да и это положение во многом сохранялось потому, что герцоги не предпринимали ничего, чтобы изменить достигнутое. Ибо любая их попытка изменить хоть что-то непременно привела бы к ухудшению их положения и уменьшению влияния. Ну вот есть такая порода людей, которым лучше ничего не делать. Только хуже будет… Что, впрочем, прекрасно доказывало все уже произошедшее. Едва нынешний глава дома Аржени начал действовать, как спустя всего лишь несколько недель единственным выходом для дома Аржени стал открытый мятеж с крайне слабыми перспективами на успех. И это при том, что сам Грон пока еще ни в чем особенно не участвовал и собственные ресурсы не задействовал. Да уж, очень неудачный выбор… Впрочем, для человека, мыслящего парадигмами «Незаменимых людей нет» и «Люди — винтики в социальной машине», подобный подход вообще характерен. На этом и будем его ловить… А пока мы имеем следующее: Эжен — мертв, и это поставило Мельсиль и ее партию в смертельную оппозицию к герцогу Аржени. Значит, задача номер один для их партии — это вывести всю семейку Аржени за рамки. А это обещало столь жирный кус, что к партии принцессы (опять же благодаря затеянному герцогом Аржени, пусть и с подачи Черного барона, комплоту), успевшей и оформиться, и зарекомендовать себя как достаточно влиятельная сила, тут же примкнули даже те, кто собирался мирно отсидеться в стороне все время дележки власти. Грону предстояло решить, что и как в этой каше делать ему. Ибо все те планы, что он строил в Загулеме, теперь, после смерти короля, пошли псу под хвост. Операционную базу теперь совершенно точно необходимо перенести в Агбер-порт, барон Экарт оказался занят в других раскладах, да и ситуация изменилась…

По зрелом размышлении основных вариантов просматривалось три. Во-первых, можно было не мешать принцессе и графу Эгериту вести свою партию. Вне всякого сомнения, после цепи ошибок и неудач, предательства союзников и довольно тяжелой военной кампании против непременно ввязавшейся Насии они должны были выиграть схватку. А уж затем, утвердившись в качестве принца-консорта, постепенно, исподволь накопив ресурсы, заняться своими планами. В этом варианте был только один недостаток: он совершенно не учитывал того, что может натворить за это время Черный барон.

Во-вторых, можно было ввязаться по локоть в подавление мятежа, лезть вверх, объединять вокруг себя все доступные силы и ресурсы, завоевывать авторитет и влияние среди знати, чтобы к окончанию вне всякого сомнения тяжелой и долгой кампании подойти уже признанным лидером. Заманчиво, но этот вариант требовал максимального привлечения и задействования собственных ресурсов. Часть из которых непременно будет растрачена. А вот ресурсы примкнувших, наоборот, в достаточной мере будут сохранены. Что в конце концов может создать некоторые трудности по окончании дела, когда наступит время делить результаты. К тому же этот вариант предусматривал активную политику со стороны самого Грона, а это означало, что к исходу кампании он окажется опутанным довольно большим объемом взаимных договоренностей, обязательств, обещаний и заверений. Чего он пока хотел избежать максимальным образом.

Так что самым предпочтительным выглядел третий вариант, при котором на первом плане оказывались бы принцесса, граф Эгерит и вся партия принцессы в целом, а основной задачей Грона было бы накопление и выстраивание ресурсов для борьбы с Черным бароном на его поле. Ну и сосредоточение сил для помощи принцессе и графу в случае совсем уж критического развития ситуации и, соответственно, предъявления их в качестве козырей в момент дележа результатов. Все остальные, примкнувшие к ним, отпускались как бы в свободное плавание с возможностью совершить все те ошибки, которые они были способны совершить. Если, конечно, эти ошибки не вели к фатальным последствиям для ситуации в целом. Так он и решил.

— Кто еще хочет высказаться? — прозвучал голос графа Эгерита, ведущего заседание последней версии королевского совета, из которого исключили герцога Аржени и еще нескольких вельмож, чье желание поживиться в мутной воде, взбаламученной герцогом, оказалось сильнее верности короне. При этом взгляд графа был направлен на Грона.

Но Грон молчал. Рано. Его время не только говорить, но и отдавать приказы придет тогда, когда всем… ну или хотя бы существенному большинству королевского совета станет ясно, что, если говорит граф Загулема, стоит помолчать и послушать. А пока — пусть решают без него…

Зал заседаний королевского совета Грон покинул одним из первых, в тот момент, когда остальные присутствующие еще только поднимались со своих мест. Официально он вообще-то не являлся его членом, поскольку королевского указа о назначении графа Загулема членом королевского совета не существовало в природе. Как, впрочем, и того, кто мог его издать. Но вследствие событий последних месяцев все настолько перепуталось, что существенная часть тех, по поводу кого подобный указ существовал, могли бы войти в этот зал только в кандалах, зато их места оказались заняты теми, в отношении которых такового указа не существовало. Грон принадлежал к последним. И хотя ни родовитостью, ни влиятельностью в свете он не мог соперничать ни с одним из присутствующих, негласный титул официального жениха принцессы, а также слава удачливого полководца примиряли с ним большинство занимавших места в этом зале. А на пару-тройку завистников можно было не обращать внимания… до того момента, пока кого-нибудь из них не понадобится использовать в качестве учебного пособия для предметного урока кому-нибудь действительно важному. До этого их следовало только избегать. Что Грон успешно и делал, появляясь в зале заседаний в последний момент, занимая место на отшибе, рядом с дверью, и исчезая из зала в числе самых первых.

Добравшись до покоев принцессы, в которых он квартировал уже практически легально, Грон обнаружил там давно ожидаемых гостей. В каминной на обтянутых роскошными гобеленами диванах, скромно сложив на коленях крупные мозолистые руки, этак настороженно-испуганно озирались по сторонам Шуршан и Гаруз. А рядом в креслах, свободно развалившись, наслаждались тонким ликером Батилей и Пург.

— И на кого, господа, вы оставили оноту? — произнес Грон, останавливаясь на пороге и окидывая взглядом живописную картину.

— Грон! Онотьер! — Возгласы слились в один, и в следующее мгновение Грон очутился в крепких объятиях друзей и соратников.

Еще будучи под следствием, он с помощью барона Экарта передал в Загулем распоряжение оставаться на месте и удерживать город, не пуская туда никаких войск, подчиняющихся королевскому совету, если полномочия их командира не подтверждены лично им или принцессой. Так что все время его заключения друзья прожили в тревожном ожидании. Немудрено, что, когда из столицы пришли вести о том, что Грон освобожден и с него сняты все обвинения, а затем и личное распоряжение Грона о немедленном прибытии к нему Шуршана с помощниками, Пург и Батилей не выдержали и рванули вместе с ним. Тут скорее оставалось удивляться, почему в каминной не сидит весь офицерский состав его оноты вкупе с сотней-другой ветеранов.

— Ладно-ладно, заду́шите, — рассмеялся Грон. — Ну все, хватит. Хватит!

Когда восторги улеглись, Грон уселся перед камином, развернув кресло так, чтобы видеть всех присутствующих.

— Итак, докладывайте, что сделано.

Все переглянулись, причем скорее довольно, чем недоуменно. Перед ними был прежний Грон. И это означало, что все идет своим чередом. Напряженно, неожиданно, опасно и… захватывающе интересно.

— Так это, онотьер, — первым начал Шуршан, — мастре Эмилон выделил пару подмастерьев. Одного своего, а еще одного от мастре Кузуса. Оба толковые, но особливо тот, что от мастре Эмилона. Он говорил, что собирался сделать малого компаньоном, но тот как услышал, что может послужить графу… вам то есть, онотьер, так и вцепился в ваше предложение как клещ. — Шуршан смущенно хмыкнул.

Грон понимающе кивнул. Еще перед отъездом он попросил мастре Эмилона подобрать пару человек из числа молодых приказчиков или помощников купцов, имея в виду впоследствии развернуть разведывательную сеть из числа купцов и их людей. Люди должны были годик постажироваться у Шуршана, а затем заняться созданием собственных сетей, одна из которых должна была базироваться на Агбер-порт, а другая на Загулем или даже на Зублус.

— На хозяйстве я оставил Брована, а сам, как вы и велели, вот… здесь. — Шуршан смущенно развел руками и в очередной раз покосился на диван, на котором сидел, и на стены каминной, обтянутые шелковыми обоями с золотым тиснением. В таком роскошном помещении он явно чувствовал себя не в своей тарелке.

Грон кивнул и перевел взгляд на Батилея. Тот, до сего момента с улыбкой слушавший доклад Шуршана, мгновенно посерьезнел и начал свою часть доклада:

— В оноту набрано еще около восьми сотен человек. Почти половина — добровольцы из городского ополчения, хорошо зарекомендовавшие себя во время осады. Остальные наемники. Восьмерых из числа новичков Шуршан взял на заметку. — Он перевел взгляд на начальника их секретных служб.

Шуршан кивнул и добавил:

— И Ловкие Руки докладывал, что у него появилось несколько подозрительных типов.

Грон взглядом задал вопрос Шуршану. Совершенно очевидно было, что Черный барон давно уже взял под контроль заметную часть главарей преступного мира Насии, да и в другие королевства вполне мог забросить свои щупальца. Поэтому еще в Загулеме Грон начал разрабатывать операцию по созданию в преступных сообществах Насии собственной сети. Для чего требовалось вначале хотя бы собрать информацию о том, какие из группировок Насии ну или для начала Зублуса находятся под контролем Черного барона, а какие пока относительно независимы. А затем, сыграв на противоречиях, провести вербовку. Для чего предполагалось использовать людей из окружения Акмонтера Ловкие Руки. Но тот упорно отказывался идти на более тесное сотрудничество, блюдя, так сказать, честь «честного вора».

— Не извольте беспокоиться, онотьер, — успокоил его Шуршан, — Акмонтер как услышал, что тут с вами приключилось, так сам прибежал и предложил подмогнуть вам с помощью его собственных связей в Агбер-порте. За вас весь Загулем теперь горой стоит. Можете не сомневаться.

Это было хорошей новостью. Грон довольно кивнул.

— Ладно, — он снова повернулся к Батилею, — значит, у нас около двух тысяч мечей.

— Две тысячи триста, если быть точным. Но твоим требованиям соответствуют всего около тысячи двухсот. Остальных еще учить и учить.

— Ничего. Время будет. Вот только вальяжничать нам совершенно некогда. У нас тут, как вы, наверное, слышали, мятеж. Так что большая часть наших герцогов и графов сейчас примутся активно разорять земли герцогов Аржени. А заметную часть королевской армии отправят охранять границы. Я думаю выпросить у принцессы полка три-четыре и отправить их в Загулем. А уж там нагружу вас переобучением и их. К исходу кампании по подавлению мятежа я хочу иметь под рукой тысяч десять-двенадцать хорошо обученных новой тактике мечей. Сдается мне, они не помешают, когда настанет время выяснить, кто есть кто в этом славном королевстве.

Грон задумался. Пока все развивалось так, как оно и должно было исходя из его прикидок. Нет, если бы у него была возможность вообще все устроить по собственному разумению, он бы многое делал не так. Например, вообще не отвлекался бы на небольшую гражданскую войну в королевстве, а, собрав мощный кулак, ударил бы по Насии, сосредоточив усилия на захвате столицы и пленении Черного барона. После чего мятеж рассосался бы сам собой либо был бы подавлен куда как более легко. Но… как говорится, дай нам, Господи, силы изменить то, что мы можем изменить, терпения перенести то, что мы изменить не в силах, и мудрости, дабы суметь отличить первое от второго. Пока Грон был неключевой фигурой на доске, и потому им приходилось считаться с желаниями, чаяниями, ожиданиями и запросами слишком большого количества фигур. Так что оставалось только придерживаться избранной тактики и ждать момента, когда можно будет сделать свой ход. Впрочем, был еще один фактор, который мог бы превратить любую деятельность в совершенно бессмысленную…

Грон повернулся к Пургу. Тот спокойно выдержал его взгляд, а затем молча качнул головой. Ничего. И это было самым плохим. Ибо основной задачей, стоящей перед Пургом, было попытаться хоть что-то выяснить по поводу того, почему местный Владетель демонстративно манкирует собственными обязанностями, вот уже который год не вмешиваясь в буквально тотальную войну, охватившую все местное Владение, именуемое Шесть королевств…

Две жизни назад Грон появился на свет под именем Казимира Яновича Пушкевича. В четырнадцать лет он потерял всю семью и оказался ввергнутым в горнило самой страшной из боен, когда-либо устроенных человечеством. Пройдя всю Вторую мировую войну и выжив на ней, он стал известен всем разведкам мира под агентурной кличкой Клыки, которая наилучшим образом отражала его сущность. Европа, Азия, Африка и обе Америки хранили на себе следы его подошв. Он был бойцом, бойцом до мозга костей, бойцом, не знавшим, что значит не выполнить задачу либо потерпеть поражение. За это ему прощалось многое. Причем не только начальниками, но и самой судьбой. Так что когда он уже глубоким стариком вступил в свою последнюю схватку, в которой по любым логическим раскладам не был способен победить, судьба выбросила ему новый шанс. Шанс на вторую жизнь. Правда, уже не на Земле, а в другом мире, переместив его сознание в тело недоразвитого четырнадцатилетнего паренька, подвизавшегося на побегушках в припортовой груде на острове Тамарис. Тот мир был чист и свеж, как Земля во времена Древних Греции и Рима. Но это не было предопределено обычной логикой развития. Просто некто, именуемый Творцом и входивший в пантеоны всех религий того мира, а на самом деле являющийся всего лишь чрезвычайно сложным искусственным устройством, регулярно, с периодичностью где-то раз в тысячу лет, устраивал глобальный катаклизм сродни Всемирному потопу, стиравший с лица того мира цивилизацию, которую люди успели создать за время, прошедшее с предыдущего катаклизма. А за тем, чтобы этот порядок оставался неизменным, наблюдала специальная организация, именуемая Орденом.

Орден обладал некоторыми технологическими возможностями, часть из которых была недоступна даже той цивилизации, стоявшей на лестнице технологического развития намного выше этой, из которой вышел Казимир Пушкевич, в новом мире принявший имя Грон (уж больно сильно привыкло к этому прозвищу его новое тело). Например, они обладали возможностью засекать факт переноса разума. И, справедливо предполагая, что пришельцы из чужого мира никак не будут способствовать сохранению стабильности, тут же открывали охоту на прибывших. Более пятидесяти тысяч лет, пятьдесят Эпох, эта охота неизменно оказывалась успешной. Но не в этот раз…

Грон не только выжил, расправившись со всеми охотниками, но и принял вызов, объявив войну Ордену. И затряслась земля от мерного шага огромных армий, и забурлило море, взбаламученное тысячами весел, и закрошились камни, разбиваемые в песок тысячами кованых лошадиных копыт, и… исчез в пламени атомного взрыва Остров, местообиталище Творца, и рухнула Скала, хранившая в своих недрах могущественное Око. Так окончил свою жизнь Великий Грон, Командор легендарного Корпуса, тот, перед кем склонились люди и боги…

Чтобы очнуться в изуродованном теле юного пажа, в новом мире, внешне совершенно отличном от того, который он только что покинул, но, как Грон теперь понимал, скованном столь же кандальной неизменностью. Здесь никто не слышал о Творце, но мир был ничуть не менее неизменен. И виной этому были Владетели, могущественные то ли маги, то ли боги, поделившие этот мир на множество Владений, в границах которых они были почти всесильны. И тут выяснилось, что природа силы, с помощью которой Владетели правили этим миром, сродни природе Творца, которой Грон был щедро опален еще в прошлом мире. И это принесло некоторые неожиданности. Так, например, выяснилось, что Безымянные, личная гвардия Владетелей, состоявшая из людей, лишенных памяти и вообще осознания собственного «я», зато ставших нечеловечески сильными, ловкими и не знающими страха, а также беспредельно преданных создавшему их Владетелю, внезапно признали Грона своим Повелителем.

Грон был вынужден спешно покинуть пределы Владения, в котором очутился в момент своего переноса в этот мир, и отправиться исследовать его, по пути строя планы, как обустроиться в этом мире и разыскать артефакт под названием Белый Шлем, способный в момент смерти переносить сознание того, на чью голову он надет, в следующий мир. Он совершенно не собирался задерживаться в этом мире надолго. Но… действительность опять внесла свои коррективы. Грон встретил друзей, свою любовь, а затем и столкнулся еще с одним пришельцем из другого мира. Это был колонтель Исполнительной стражи Кулака возмездия Великого равноправного всемирного братства Мегхин Агхмигаг, в этом мире носивший имя Черного барона, ближайшего советника короля Насии. Судя по набору жизненных ценностей и приемов работы, эта Исполнительная стража Кулака возмездия Великого равноправного всемирного братства являлась чем-то вроде гитлеровского гестапо или НКВД времен Ежова, так что Грон и Черный барон мгновенно оказались по разные стороны баррикад. Барон сумел взять его в плен, попытался склонить к сотрудничеству, повязав кровью, причем кровью той женщины, которая была Грону дорога, хотя в тот момент Грон еще не знал об этом, а затем, когда им с Мельсиль удалось вырваться из его лап, нанес удар, убив отца принцессы, короля Агбера, и обвинив в преступлении самого Грона. И теперь в их противостоянии с Черным бароном наступал следующий этап…

— Добрый день, господа, ужасно рада вас видеть, — с искренней радостью в голосе произнесла Мельсиль, входя в сопровождении барона Экарта в гостиную.

Пург и Батилей, вскочив, тут же отвесили галантный поклон, приложившись к ручке принцессы, а Шуршан и Гаруз густо покраснели и согнулись в обычном крестьянском поклоне, даже не попытавшись хоть как-то повторить исполненное их товарищами па-де-де. Вот ведь интересно, видели же оба и принцессу, и барона, да что там видели, рядом скакали и разговоры вели. А с бароном так и дрались плечом к плечу, и никакого смущения при этом у них не наблюдалось. А вот ты, попали в незнакомую и роскошную обстановку королевских покоев, поди ж, и всё, стушевались. Не-эт, не зря все-таки короли и епископы тратили такие деньги на постройку величественных дворцов и соборов, очень точно рассчитано все… Весьма способствует устойчивости власти. Лишь бы сама власть не подводила… Да и потомкам прибыток славный. Сколько туристов готовы тратить бешеные деньги, чтобы только попялиться на Версаль, галерею Уффици или собор Святого Петра.

— Что же вы так быстро ушли, граф? — укоризненно попенял Грону барон, когда с приветствиями было покончено. — Граф Эгерит собирался оставить пять-шесть наиболее разумных людей, дабы обсудить с ними предполагаемые планы подробнее. И вас он непременно хотел видеть в их числе.

Грон добродушно развел руками:

— Покорнейше прошу простить, просто в составе королевского совета есть один такой рослый дворянин… он еще предпочитает в одежде золото с голубым, так вот у меня сильное подозрение, что он настойчиво ищет повода вызвать меня на дуэль.

Барон удивленно вскинул брови:

— Если бы я знал вас чуть хуже, граф, я расценил бы ваши слова как… боязнь. Но я знаю вас очень хорошо, поэтому не поясните ли свою мысль? А то я что-то не улавливаю вашей логики…

Грон усмехнулся:

— Просто мне незачем его убивать. А я с некоторых пор пришел к выводу, что, хоть без смертей не обойтись, их число необходимо всемерно ограничивать. Даже если это смерти врагов, не говоря уже об обычных глупцах. И пока мне не понадобится наглядно преподать урок кому-нибудь еще, я постараюсь не позволить ему претворить в жизнь его столь глупое желание.

Присутствующие многозначительно переглянулись. С подобным подходом здесь никто еще не сталкивался. Но разве Грон в первый раз удивлял их тем, что открывал совершенно новый угол зрения на вполне, как до этого казалось, обыденные и привычные вещи? Так что все было обычно.

Барон многозначительно покивал, а затем окинул взглядом присутствующих и, усмехнувшись, спросил:

— Могу ли я понимать присутствие здесь этих господ как свидетельство того, что вы также, по примеру графа Эгерита, решили собрать некий свой ближний круг, дабы обсудить с ними свои планы?

— В общем, да, — отозвался Грон, — хотя их присутствие здесь в данный момент означает лишь то, что они только что приехали и пришли доложиться мне о своем прибытии. Обсуждение мы планировали начать чуть позже. И непременно пригласить на него и вас, барон.

— А могу я просить вас расширить круг за счет самого графа и людей, которых он посчитал…

— Не думаю, что это хорошая мысль, барон, — мягко прервал его Грон. — Насколько я могу предположить, среди этих пяти-шести человек не все приглашены графом исходя из его собственной предрасположенности. Часть из них, вероятно, введены в этот круг потому, что гораздо безопаснее держать их поблизости от себя, чем позволить им бесконтрольно заниматься чем им только вздумается.

Барон усмехнулся:

— В очередной раз поражаюсь не столько вашей проницательности, этому я уже перестал удивляться, сколько умению точно сформулировать мысль.

— Ну и зачем они нам здесь? — пропустив комплимент мимо ушей, напрямую спросил Грон. — Если граф посчитает необходимым свое личное присутствие — милости просим. С остальными пока погодим. К тому же не знаю, насколько даже его личное присутствие будет разумно. Этак получается как бы два отдельных ближних круга. Пусть лучше будет один, при графе, а мы тут просто будем собираться компанией старых соратников по битвам. А все, что нужно, вы сообщите графу сами.

Барон задумался.

— Хм, — произнес он спустя некоторое время. — Вы правы, возможно, это будет наиболее разумным.

На том и порешили.

— Имя?

— А?

— Зовут тебя как?

— Так это… Заглот, ваша милость. Вы ж знаете!

— Знаю, не знаю — не твое дело. Отвечай, когда спрашивают!

Огромный увалень со слегка осоловелым лицом недоуменно наморщил лоб и почесал под мышкой. То, что происходило в этой камере, куда его привели, оторвав от занятия, которым он всегда с упоением занимался, в очередной раз попав в лапы городской стражи Агбер-порта, приводило его в искреннее недоумение. Он, член одной из наиболее заслуженных и уважаемых банд дубинщиков в Агбер-порте, три дня назад попался во время своего промысла. И был опознан гражданином, которого за час до этого прижал с подельниками в одном из узких припортовых переулков. Однако ничего из украденного при нем найдено не было, «орудие производства» он успел скинуть мальчишкам, сопровождавшим их тройку (в задачу которых как раз и входило быстро унести награбленное в логово шайки и в случае появления стражи и невозможности скрыться избавить старших товарищей от орудий преступления), поэтому максимум, что ему грозило, это стандартные двадцать плетей, назначаемые для профилактики всем поголовно, чья вина хоть и не вызывала сомнений, но была недоказуема с помощью обычных юридических процедур. Что при его комплекции и толщине шкуры являлось для него наказанием совершенно плевым. Так что Заглот вполне обоснованно рассчитывал уже в ближайшие выходные, получив на припортовой площади свою обычную порцию плетей, снова оказаться свободным как ветер. А пока следовало как следует отдохнуть и отоспаться, потому как, стоит только возвернуться, старшой тут же погонит на дело. И вот такая засада… поднимают, ведут невесть куда, спрашивают… А чего спрашивать-то? Господину Фламию, старшему дознавателю припортового квартала, все дубинщики давно известны как облупленные. Небось с каждой головы ему кажин месяц положенная мзда идет. И чего это, спрашивается, достойного человека законного сна лишают? Ну вообще какой-то беспредел начался, право слово…

Все эти мысли были настолько явно написаны на лице дубинщика, что Грон едва не рассмеялся. Вот уже четвертый день они с Шуршаном будто на работу приходили в городскую тюрьму. С момента его освобождения прошло уже десять дней. В королевском дворце вовсю бурлила жизнь, ежедневно заседал королевский совет, на котором развертывались бурные баталии. Так, например, партии аристократов шустро объединились в желании урвать побольше привилегий или, на худой конец, хотя бы кусок пожирнее, воспользовавшись столь нечасто случающимся при монархической форме правления периодом смены власти, и путем головокружительных интриг им удалось заставить партию принцессы отложить ее коронацию «до полного восстановления целостности государства»… Кроме того, пороги покоев принцессы Мельсиль продолжали обивать многочисленные сановники, владетельные дворяне из провинций и просто искатели приключений, спешившие использовать шанс и как-то возвыситься. Смута ведь лучшее время для того, кто был никем, попытаться стать всем. Во всей этой суматохе не участвовали только очень немногие люди, часть из которых раз в два-три дня собиралась в каминном зале личных покоев принцессы. Причем сейчас их число еще больше уменьшилось. Поскольку два дня назад королевский тяжелый пехотный полк, первый полк королевских пикинеров и первый рейтарский отбыли на юг для усиления, как это говорилось в указе королевского совета, охраны границы вновь приобретенных владений.

Для целей Грона части подходили практически идеально. Пехотные полки никогда не пользовались особой популярностью среди аристократии, а первый рейтарский вообще считался линейным полком, предназначенным для дальней гарнизонной службы, поэтому особо гонористых представителей высшей аристократии там отроду не было. А малая толика представителей знатных фамилий и авантюристов из числа безземельных дворян, служивших в этих полках и ныне жаждавших поучаствовать в легкой и необременительной прогулке, именуемой подавлением мятежа, и в последующем дележе добычи, с благословения принцессы были отпущены со службы и приписаны к тем полкам, которые были предназначены для участия именно в этом деле. Либо вступили в сводные дворянские полки, выставляемые домами, поддержавшими партию принцессы. Так что особых проблем с выстраиванием процесса переподготовки у Пурга с Батилеем, отбывших вместе с этими полками, не предвиделось. Особенно с учетом того, какие распоряжения находились в запечатанных пакетах, врученных их командирам перед самым отбытием с приказом вскрыть только после прибытия к определенному им месту дислокации в графстве Загулем. Сам же Грон занялся делом, которое считал для себя наиболее важным и в котором он действительно мог поучаствовать с максимальной интенсивностью. А именно отбором и подготовкой кадров для разворачивания секретной службы.

Практика рекрутирования сотрудников специальных служб из числа представителей преступного мира и в его старом мире не была чем-то из ряда вон выходящим. Многие именитые полицейские нового времени в прошлом были известными преступниками. Так, например, знаменитый Франсуа Эжен Видок, бывший преступник, ставший впоследствии первым главой Главного управления национальной безопасности, знаменитого Sûreté. А уж его родное ВЧК-НКВД-КГБ вообще изначально создавалось спецами по эксам[1], контрабанде и нелегальному переходу границ. Так что подобный подход в его ситуации был вполне оправдан, а уж с учетом положения, в котором он оказался здесь и сейчас, вообще представлял собой едва ли не единственную реальную возможность быстро обзавестись кадрами…

— Ладно, свободен, — лениво бросил господин старший дознаватель припортового района и, когда за спиной Заглота с грохотом захлопнулась дверь, резво развернулся в сторону двух господ, все время допроса сидевших за небольшой ширмой и рассматривавших его посетителей через едва заметные щели.

Часть из них, как, например, тот же самый Заглот, даже не заметили ширмы. Такие Грона практически не интересовали. Некоторые заметили и все время опасливо косились на ширму, не столько догадываясь, что там кто-то есть, сколько из свойственного людям опасения всего непривычного. Это только воспитанному на лихо закрученных сюжетах криминальных боевиков обывателю кажется, что преступники все поголовно ловкачи, тонко и хитроумно играющие с законом. На самом деле это не так. Подавляющее большинство преступников как раз недоумки, не сумевшие, а часто и не попытавшиеся просчитать последствия своего «хочу вот это сейчас». То есть обычные обыватели, которым в детстве семья и школа отчего-то не сумели привить достаточные верные и, главное, прочные понятия того, что такое «хорошо» и что такое «плохо». Да и даже, по большому счету, не в этом дело. Сколько бы сознательно (а не по пьяни или в процессе семейного скандала) совершенных преступлений никогда бы не произошло, если бы готовившие их хотя бы на пальцах или на примитивном калькуляторе просто прикинули соотношение планируемого дохода с вероятностью того, что рано или поздно, пусть не сразу, не в момент совершения преступления, но, скажем, через месяц, полгода или год они таки попадут в лапы закона.

— Посматрива-ай!

Грон открыл глаза и замер, прислушиваясь к перекличке часовых. Что-то было не так. Что-то, что он спросонья пока не смог идентифицировать, неуловимо изменилось. И это изменение его проснувшееся подсознание уже идентифицировало как опасное.

Великий Поход по Установлению Надлежащего Порядка в Королевстве (именно так — каждое слово с большой буквы) начался неделю назад. Спешно сформированная армия выступила из столицы на север тремя колоннами. Первую, самую многочисленную и двинувшуюся вдоль побережья, возглавил граф Эгерит. Во главе второй, большую часть которой составляли сводные отряды и полки аристократов, примкнувших к принцессе в надежде поживиться, шел коннетабль. Третью же, основную часть которой составляли коронные полки, официально возглавляла принцесса. Реально же командующим этой колонны являлся исполняющий обязанности командира королевских латников барон Шамсмели. А также Грон. Поскольку, на счастье, барон оказался не только опытным воином, но и достаточно разумным человеком и еще в самом начале похода улучил момент и проинформировал Грона, что был бы совершенно не против, если, конечно, у господина графа возникнет на то желание, выслушивать советы успевшего уже столь прославиться умелым командованием полководца. А возможно, барон преследовал цель установить более тесные личные отношения с будущим принцем-консортом, что, в общем, не вызывало у Грона никакого отторжения. Хотя он в глубине души до конца оставался романтиком, здоровая доля реализма и даже некоторого цинизма у него присутствовала всегда. И к подобным людям он также всегда относился с уважением. Тем более что свою толику романтичного отношения к жизни барон Шамсмели уже показал. В тот момент, когда, явно идя на конфликт с вроде как всевластным на тот момент герцогом Аржени, вывел королевских латников для приветствия въезжавшей в город принцессы.

Первую пару дней войска двигались в полном порядке, по несколько раз в день сносясь между колоннами конными разъездами, затем три дороги разошлись на расстояние от пяти до двадцати миль, и сообщение между колоннами практически прекратилось. Герцог Тосколла действительно показал себя очень хорошим логистиком, потому что и сейчас, уже разойдясь, войска продолжали двигаться в совершеннейшем порядке, своевременно снабжаясь фуражом и припасами из заранее подготовленных войсковых магазинов и сохраняя запасы, которые везли с собой, на период, когда они вступят в пределы враждебных земель. Весь план кампании был рассчитан на три недели. Он предусматривал прямую атаку колонны коннетабля на земли герцогства путем продвижения кратчайшей дорогой и взятия в осаду его столицы. При этом колонна графа Эгерита должна была попутно захватить и привести к покорности союзное герцогам Аржени графство Гамель с последующим соединением с колонной коннетабля у Аржени. Колонна же принцессы, как самая слабая, должна была принудить к покорности земли баронств Эштигаль и Паммервил (по информации королевского совета, поддержавших мятеж практически номинально, вследствие близкого расположения от герцогства и невозможности в одиночку противостоять столь знатному и сильному вельможе), а затем тоже слиться с остальной армией. Так что, несмотря на то что никто (кроме Грона) не считал, что кампания будет хоть сколь-нибудь сложной, для колонны Мельсиль этот рейд вообще должен был бы стать легкой прогулкой. Однако ей никто особенно не завидовал. Ибо чем большее сопротивление ожидается, тем больше оснований для последующего грабежа. На что большинство примкнувших к принцессе весьма рассчитывали. Да и сами баронства были слишком захудалыми, чтобы представлять для сего действа хоть сколько-нибудь значимый интерес. Только если на безрыбье… Но именно на этот раз «рыбалка» ожидалась более чем знатная…

Грон, однако, отнесся к ожиданиям королевского совета, составившего подобную диспозицию, довольно скептически. Он не сомневался, что насинцы обязательно вмешаются в предстоящую кампанию. Надо только было вычислить где и как. Самое быстрое непосредственное вмешательство было возможно только через Загулем. Более нигде Агбер с Насией общих границ не имел. Однако Грон сильно сомневался, что насинцы рискнут избрать подобный маршрут. Даже без полков, отправленных в Загулем на усиление, его онота, с учетом городского ополчения, способна была в одиночку удержать город против осады любой возможной армии, которую был способен выставить король Насии. А чтобы обойти Загулем и двинуться дальше, оставив его в тылу наступающей армии, надо быть полным идиотом, каковых, к сожалению, в ближайшем окружении короля Насии не водилось.

С Кагдерией, отделявшей Агбер от Насии на всем остальном протяжении границ, у насинцев и так уже шестой год шла война, в настоящий момент пребывающая в вялотекущей фазе. Насинцам удалось захватить два приграничных графства и вторгнуться еще в три, но на этом их продвижение остановилось. Потому что три эти графства являлись ареалом обитания довольно воинственной и известной во всех шести королевствах народности шейкарцев, которые и в Кагдерию-то входили во многом номинально. У них с тамошним царствующим домом вообще были очень запутанные отношения. Так, существенную часть годового бюджета всех трех графств составляли прямые перечисления из казны короля Кагдерии. При дворе короля считалось, что престол ежегодно перераспределяет полученные доходы в целях помощи наиболее бедным жителям королевства, а шейкарцы считали, что престол Кагдерии платит им дань за то, что они не грабят проезжающие через их горы караваны. Так что войска насинцев, дойдя до гор, завязли в сотнях мелких полупартизанских схваток, подобно тому как завязли в испанских горах войска Наполеона. Вроде бы насинцы контролировали все основные перевалы и существенную часть региональных центров трех графств, а в одном даже и его столицу, но ни один их обоз не был способен добраться до места назначения без существенных потерь. Единственным вариантом вмешательства насинцев в дела Агбера оставалась только переброска войск к месту боевых действий через дружественные порты. А это означало, что у герцога Аржени могут появиться силы для выделения достаточно мощной маневренной группировки. И он, Грон, в таком случае попытался бы разгромить наступающую на герцогство группировку по частям, начав с наиболее уязвимой.

Колонна принцессы в данном случае являлась едва ли не самым лакомым объектом нападения. Во-первых, вследствие своей относительной малочисленности она должна представляться герцогу наиболее уязвимой, и, во-вторых, вполне возможный вследствие ожидаемого разгрома захват или даже гибель принцессы переводили всю ситуацию с мятежом в совершенно другую плоскость. Гибель последней представительницы правящей династии Агбера выдвигала на первый план задачу избрания новой династии, а это порождало такие расклады, в которых герцоги Аржени значились бы уже не мятежниками, но как минимум влиятельными союзниками, а то и претендентами на престол. Так что Грон ожидал непременной атаки на колонну принцессы. И потому, воспользовавшись предложением барона Шамсмели, сразу же после разрыва регулярной связи активно включился в текущее командование колонной.

Они с Мельсиль в походе ночевали в разных палатках, которые, правда, упорно ставили рядом друг с другом. Результатом этого стало то, что на шестой день похода, когда они уже двигались по землям баронства Эштигаль, Мельсиль улучила момент и заявилась к нему в палатку. А утром пришлось просить постельничего, занимающегося снабжением и тыловым обеспечением, заменить изгрызенную принцессой подушку, что, впрочем, с ее стороны было вполне разумным поступком. Не хватало им еще перебудить половину лагеря ее криками и стонами… Но сегодня он, слава Владетелю, спал один. Так что едва только Грон понял, что происходит что-то опасное, его руки уже на автомате подхватили сапоги и перевязь с ангилотом. Времени на то, чтобы надеть доспехи, судя по всему, уже не оставалось.

Натянув сапоги, Грон выскользнул из палатки и жестом подозвал встрепенувшегося часового:

— Быстро дежурного офицера ко мне!

Тот было суетливо дернулся, приторможенный выработанной долгими годами гарнизонной и дворцовой службы привычкой к непременному пребыванию на посту до прибытия смены с разводящим. Но дежурный офицер находился тут же, в пяти шагах, уютно задремав у почти погасшего костра, а тот, кого часовому надлежало охранять, вообще стоял полностью одетым, да еще и отдавал ему приказ. Поэтому часовой метнулся к костру и легким прикосновением к плечу разбудил дежурного офицера.

— Передайте приказ стрелкам без шума подняться и сосредоточиться у кольца охраны принцессы, — приказал Грон дежурному офицеру, натягивая перчатки. — А затем поднимайте офицеров и прикажите дежурным по полкам поднимать своих людей.

Дежурный офицер несколько недоуменно воззрился на Грона. Насколько он помнил, никто не вменял ему в обязанность подчиняться графу Загулема, не занимавшему в армии никаких официальных постов, кроме весьма расплывчатого «при принцессе». Но за прошедшее время он не раз успел убедиться в том, что не только принцесса, но и реальный командующий колонной барон Шамсмели всегда был исключительно предупредителен с графом Загулема. Да и сам граф в среде военных пользовался достаточно широкой известностью. И даже взял на себя труд активно обучать часть войск колонны, а именно — стрелков, хотя его выбор и вызывал у офицера некоторое недоумение. Поэтому офицер счел за лучшее не углубляться в хитросплетения порядка подчиненности, а сколь возможно быстро и расторопно исполнить приказ. Что лишь прибавило ему очков в ведущемся Гроном негласном рейтинге офицеров королевских полков.

Так что когда очередной крик часового: «Посматри-и-ихх…» — завершился коротким всхрипом, большая часть лагеря уже была на ногах.

Поэтому когда со стороны берега расположенной в сотне шагов реки раздался громкий слитный рев:

— Насия и Аржени! — ответом ему стали не испуганные и панические крики ошеломленных внезапным ночным нападением людей, а свистки и команды сержантов:

— Пикинеры — в линию! Рейтары — в седла!..

Грон успел построить разбуженных первыми стрелков в три шеренги, развернув их как раз в направлении реки и брода через нее. Он уже успел понять, что же воздействовало на его подсознание. Это оказались совершенно неурочные в эту глухую ночную пору крики уток, заполнявших прибрежные камыши. Так что и с наиболее вероятным направлением возможного нападения он уже успел определиться. Единственное, что слегка напрягало, так это то, что стрелять предстояло почти вслепую, да еще поверх голов собственных бойцов. Впрочем, сразу после окончательного разделения колонн Грон ввел в практику ежевечерние двухчасовые занятия, призванные даже не столько внедрить в частях, составлявших эту колонну, его собственные тактические наработки, сколько закрепить и отточить уже имеющиеся у солдат коронных полков навыки и умения. Столь большую массу войск переучивать в одиночку было бессмысленно, но вот понять и дополнительно отработать то, что войска могли показать при внезапном нападении врага, стоило по-любому. Единственным новшеством, которое Грон себе позволил, было сведение крайне немногочисленных стрелковых команд всех полков в одно подразделение и переподчинение его себе лично. Тем более что никто из командиров на это особенных возражений не высказал. Стрелки в этом мире отчего-то считались второстепенным видом войск, к тому же более-менее эффективным только при защите крепостей, а на поле боя не слишком полезным. Так что к данной инициативе Грона все командиры отнеслись довольно равнодушно, мол, баба с возу — кобыле легче. А Грон получил в свое распоряжение почти две сотни арбалетчиков, каковым назначил еще по полтора дополнительных часа ежевечерних занятий, которые проводил лично. И вот сейчас предстояло выяснить, чего он успел добиться за время этих занятий.

Нападающие ударили дружно. От реки послышался накатывающий и различимый даже за воинственным кличем дробный грохот копыт. Грон вскинул руку, вглядываясь в мелькающие на фоне поблескивающей воды тени, а затем коротко бросил:

— На два пальца выше шлемов, целься! — И сразу же: — Залп!

Две сотни арбалетных тетив гулко вспороли воздух слитной нотой, сразу же продолжившейся криками людей, ржанием лошадей и грохотом падающих на землю всадников. А Грона по наитию озарил еще один ход, способный усилить смятение накатывающей волны атакующих.

— У костров, — заорал он, — головнями по наступающим!

Спустя пару мгновений первые головни полетели в слегка смешавшиеся ряды нападающих.

— Заряжа-а-ай! — протяжно выкрикнул Грон, довольно хмыкнув про себя.

Первая, самая опасная волна нападающих потеряла темп, замедлилась и ударила в уже успевшие выровняться шеренги пикинеров, а не в суматошно мечущуюся толпу испуганных людей. Все, внезапную ночную схватку уже можно было считать практически выигранной. Теперь вопрос шел только о том, с каким счетом…

Счет оказался неплохим. Утром, обходя вместе с бароном Шамсмели заваленные трупами арженцев границы лагеря, Грон навскидку подсчитал, что здесь враг потерял едва ли не половину всех своих наличных сил. Причем, к его удивлению, насинцев среди погибших практически не было. Ему доложили о шестерых погибших, одетых в насинскую форму, и все они оказались офицерами. А вот людей, близких герцогу Аржени, среди погибших и захваченных пленных было довольно много. Среди погибших опознали даже коннетабля герцога, возглавившего ту самую первую конную атаку, во время которой арженцы положили практически всю свою конницу. Поэтому когда, уже на рассвете, арженцы начали откатываться назад, остановить рейтаров, ударивших им в спину, им оказалось нечем. Именно этим и объяснялись и столь большие потери, и сотни пленных, которых удалось захватить. И хотя при Гроне сейчас не было таких мастеров допроса, какими в короткое время сумели стать Брован или Шуршан, он рассчитывал и со своими скромными умениями получить от пленных немало ценной информации.

Впрочем, кое-что ему стало ясно уже теперь. Похоже, Аржени не успел получить достаточной помощи от насинцев, но, рассчитывая на нее, рискнул сделать ход ва-банк, отправив большинство своих самых боеспособных и наиболее мобильных войск для решительного и все решающего удара. Видимо, он разделял заблуждение большинства членов королевского совета, считавших колонну принцессы наиболее слабой частью всего объединенного войска, с чем Грон был совершенно не согласен. Да, числом они сильно уступали двум другим колоннам, но зато их колонна была составлена из закаленных в боях регулярных коронных полков, привыкших к взаимодействию друг с другом и знавших, на что способны соседи и насколько подготовлены и умелы их командиры. Так что скорее стоило бы считать колонну принцессы наиболее подготовленной частью соединенных сил. Что и доказала ночная схватка. Впрочем, у нее был и еще один полезный для Грона результат. К утру всем в лагере стало известно, по чьему приказу войска были подняты столь вовремя. Поэтому, когда Грон шел через лагерь, все встретившиеся ему по пути солдаты и сержанты и даже большая часть офицеров охотно и прямо-таки молодцевато наперебой приветствовали его. Что ж, это лишь в очередной раз подтвердило давно известную истину, что войска любят умелых и удачливых командиров. А Грону эта схватка принесла то, что он окончательно утвердился не только в солдатском перечне умелых и удачливых полководцев, но теперь признавался таковым и в королевской армии. Что сулило немалые дивиденды в будущем.

Следующая неделя прошла относительно спокойно. Оба баронства действительно лишь номинально числились в стане герцога Аржени, поэтому едва только к столичным городам баронств приблизилась королевская армия, как оба барона с немалым облегчением и даже воодушевлением снова подтвердили свою вассальную зависимость от короны Агбера и выплатили всю положенную по такому случаю контрибуцию. Контрибуция, впрочем, оказалась довольно скудной и по большей части состояла из фуража и провизии. Но принцесса и не собиралась разорять собственные земли, так что полки двинулись дальше в том же порядке, лишь заметно усилив походные и сторожевые заставы. Поскольку войска принцессы уже вступили на землю враждебного герцогства Аржени.

Первые неприятные известия принес гонец, нагнавший их на первом бивуаке в землях Аржени. Как выяснилось, предположения Грона полностью оправдались. Насинцы высадили войска в порту Гамеля и сумели с гораздо большей степенью неожиданности повторить ночное нападение, но уже на колонну графа Эгерита. Посему их нападение было куда успешнее. Колонна графа была совершенно расстроена. Существенная часть ее, состоявшая из сводных полков, набранных аристократами, была рассеяна, а та часть, которую составляли полки регулярной армии, изрядно потрепана. К тому же колонна не выполнила свою задачу, состоявшую в том, чтобы привести к покорности графство Гамель, поэтому сосредоточившиеся там насинцы составили серьезную угрозу правому флангу группировки герцога Тосколла, который вследствие этого вынужден был серьезно сбавить темпы продвижения и выделить заметное количество войск для обеспечения безопасности своего фланга. Если бы арженцам удалось разгромить и колонну принцессы, на этом весь план по установлению порядка в герцогстве Аржени можно было бы считать похороненным. Но и так стройный план коннетабля, столь впечатляюще выглядевший во время его доклада королевскому совету, накрылся медным тазом, потому что из трех колонн к назначенной точке рандеву — столице герцогства — успевала лишь колонна принцессы. Но вот что ей там было делать одной-то, да еще и самой малочисленной?

Вечером в палатке принцессы собрался военный совет.

— Итак, господа, — начала Мельсиль, — как вы уже знаете, обстановка полностью изменилась, и я собрала вас для того, чтобы решить, что мы можем предпринять в этих изменившихся условиях. — Когда принцесса произносила вторую половину фразы, ее глаза были устремлены на Грона.

Однако он молчал. Некоторое время в палатке висела настороженная тишина, но затем барон Шамсмели, вспомнив о том, что является вроде как настоящим командующим этой группировки, взял обсуждение в свои руки:

— Итак, я прошу высказаться господ командиров полков…

Спустя полтора часа выяснилось, что наиболее разумным большинство присутствующих считает немедленно выдвигаться на соединение с главными силами, каковыми в настоящий момент, после разгрома колонны графа Эгерита, являлась группировка, возглавляемая коннетаблем. И бурное поначалу обсуждение мало-помалу начало затихать. Оно бы уже совсем прекратилось, но после ночного боя никто из присутствующих не мог себе позволить завершить его, не узнав мнения одного из главных виновников победы не только столь славной, но той, которая на данный момент оказалась единственной на все войска, наступавшие на герцогство Аржени. Поэтому взгляды всех постепенно скрестились на молчавшем Гроне. И когда это произошло, он заговорил:

— Прошу простить меня, господа, но я хотел бы попросить всех вспомнить, что является целью нынешней военной кампании.

Сидевшие за столом офицеры обменялись недоуменными взглядами.

— Но это же понятно, — спустя некоторое время не выдержал один из присутствующих. — Приведение к покорности короне герцогства Аржени.

— А что здесь все это время обсуждалось? — слегка сыграв недоумение, спросил Грон.

Офицеры смущенно переглянулись.

— Но… — вновь вступил все тот же офицер, — мы же являемся лишь частью армии, собранной для решения этой задачи, и общее руководство всеми силами осуществляет его высокопревосходительство герцог…

— Да, частью, — перебив его, согласился с ним Грон, а затем продолжил уже в другом ключе: — Но — единственной победоносной частью, но — единственной частью, за фланги которой нет никакой необходимости опасаться, но — той частью, между которой и логовом мятежников, скорее всего, нет сейчас совершенно никаких войск. Именно потому, что, несмотря на сотворенный именно нами разгром, они продолжают считать нас наиболее слабой частью объединенной армии, неспособной действовать самостоятельно. Разве это не дает нам оснований хотя бы подумать о том, что в сложившихся обстоятельствах мы сможем предпринять, чтобы выполнить главную цель всей этой кампании? А не сидеть и обсуждать, как выпутаться из неприятностей, которые устроил не нам оказавшийся столь умелым и инициативным противник.

Следующим утром войска, составлявшие колонну принцессы, скорым маршем двинулись в сторону столицы мятежного герцогства.

Насиг, стражник городской стражи славного и богатого города Аржени, стоял на своем посту, опираясь на длинную алебарду. Время было военное, поэтому поверх обычного двуцветного камзола он надел слегка ржавую кирасу, а на поясе у него болтались ножны с широким ножом-тесаком. В принципе и кираса, и тесак, с точки зрения Насига, были совершеннейшим излишеством. Ну где та война и где Аржени? Конному гонцу скакать и скакать. Да и даже если бы враг был где-то недалеко… Эвон сколько народу на стены нагнали. И хоть у большей части шлем на ушах висит либо едва-едва на макушке удерживается, а выданное копье они держат будто оглоблю, все одно именно им становиться под королевские мечи и стрелы. А страже предстоит, как и ранее, наводить и охранять порядок на улицах города. Да и регулярной солдатни нагнали тоже немало. А от наемничьих колетов так вообще в глазах пестрит. Ну и зачем, спрашивается, достойному господину стражнику эту тяжесть на себе таскать? Но он служил уже не первый год и прекрасно знал, что отцы-командиры устроены таким образом, что их хлебом не корми, а только дай возможность хоть как-то усложнить жизнь рядовому брату стражнику. Поэтому всю эту дурь воспринимал со стоическим терпением старого служаки. Вот только появление в составе формы этой железяки предоставило этой гнуси капралу лишний повод для придирок. Уже который день нудит, заставляя очистить эту бесполезную вещь от ржавчины. А зачем? Ведь понятно же, что скоро все закончится, к славе их хозяина и господина герцога Аржени. Вон насинцы, коих господин, да продлит Владетель его дни, сумел так ловко привлечь на свою сторону, уже наголову разбили одну из колонн этой шлюхи-потаскушки, вздумавшей обмануть священное право герцогов Аржени и затеявшей любовную интрижку с каким-то наемничком-онотьером. Так что, даст Владетель, через пару дней и совсем снимем эту никчемную вещь, каковая будет сдана обратно в арсенал его высокопревосходительства господина герцога. Ну и к чему ее чистить? Чтобы она там продолжала ржаветь так же, как ржавела до того, как ее навьючили на Насига? Так она и так будет отлично это делать без всяких дополнительных усилий с его стороны.

Насиг вздохнул. Он был уже достаточно пожившим и много повидавшим, чтобы не понимать, что все эти аргументы так навсегда и останутся только лишь у него в голове, не имея ни малейшего шанса быть озвученными. Ибо попытка их озвучить только лишь приведет эту сволочь капрала в совершеннейшее бешенство. А закончится все тем, что эта падла капрал не только заставит его отчистить эту кирасу до зеркального блеска, но и подкинет ему с десяток еще более ржавых кирас, которые сейчас валялись в каптерке, так как не подошли никому по размеру. А может, вдобавок к этому даже заставит драить нужник. Насиг вздохнул. Ну почему жизнь устроена так несправедливо? Всякие надоедливые гады выбиваются в капралы, а он, вполне себе спокойный и по-житейски мудрый стражник, исправно тянущий свою лямку уже шестой год, все еще никак не заслужил перевязь старшего стражника. И даже не в лишнем медяке, положенном старшему стражнику, дело. Хотя деньги, они, конечно, деньги и никогда и никому лишними не бывают. Но для Насига куда важнее почет и уважение. Ведь старший стражник — это уже о-го-го, не просто тебе обычный городской стражник, а лицо уважаемое и степенное. Да будь у него эта перевязь, та дородная вдовушка, что в порту держит на паях с бывшей свекровью трактир под названием «Якорная цепь», уже не осмелилась бы поднимать его на смех каждый раз, едва он переступал порог ее заведения. А вдовушка была хороша…

Насиг от удовольствия зажмурил глаза. Ох как бы он повалялся с ней на ее мягких перинах! В том, что на ее кровати непременно были мягкие перины, Насиг ни секунды не сомневался. Ну не может такое роскошное тело почивать на каком-нибудь тощем соломенном тюфяке. Это было противно всем законам природы и Владетеля! И ведь заветная перевязь уже была практически у него в кармане. Надо же было в тот раз так некстати появиться все тому же подлюке капралу!.. Он и всего-то лишь разрешил паре припозднившихся купцов войти в город через узкую калитку в стене, предназначенную для того, чтобы патруль стражников один раз за ночь обходил подножие городской стены. Ну и что, что согласно уставу проход в город прекращался с момента закрытия городских ворот на закате и вновь начинался только после их открытия с восходом солнца? Ну кому от такой малости было бы плохо? Так ведь нет, заявился, наорал, опозорил его перед купцами, выгнал их взашей, да еще и доложил лейтенанту. И серебряный, за который Насиг тогда согласился пропустить купцов, пришлось вернуть, да еще и два месяца после этого получать только половину жалованья. Эх, так бы и дал этой суке капралу алебардой по шлему…

В этот момент Насигу пришлось отвлечься от горестных мыслей, поскольку в калитку, занимавшую нижнюю треть городских ворот, на карауле возле которой он как раз и стоял, кто-то постучал снаружи.

— Ну кто там еще? — недовольно буркнул Насиг.

Он больше не собирался повторять прежней ошибки и запускать в город кого бы то ни было в неурочное время. Но время было военное, и потому в калитку вполне мог стучаться какой-нибудь гонец со срочным донесением к герцогу.

— Господин стражник, — послышался снаружи жалобный девичий голосок, — не могли бы вы открыть нам с братом калитку? Мы беженцы от армии этой проклятой принцессы и совершенно измучены долгой дорогой.

— Не положено! — строго рявкнул Насиг.

— Ну пожалуйста, господин стражник, будьте милосердны. Мой брат ранен и потерял много крови. Нам необходимо как можно быстрее добраться до врача. Мы даже готовы заплатить вам, сколько вы скажете, только лишь бы побыстрее войти в город.

— Я сказал — не положено, — уже тоном ниже пробурчал Насиг, а затем, спустя минуту, приникнув к узкому зарешеченному окошку, через которое и доносился этот голос, не удержался и заинтересованно спросил: — А сколько заплатите?

— Мы, — голос девушки стал явно обрадованным, — мы готовы заплатить толар. Только пустите.

— Тола-а-ар, — зачарованно протянул Насиг.

Да это ж… этот толар не только бы полностью компенсировал все его потери от снижения жалованья, но еще позволил бы ему купить какой-нибудь подарок той самой вдовушке. Он быстро отошел назад и осторожно выглянул из проема ворот. Снаружи было тихо. В узком окошке караулки тускло горел огонек свечи. Насиг поспешно вернулся и, вытащив из ниши в стене свечную лампу, торопливо защелкал кресалом. Спустя минуту он зажег свечу и, воздев лампу над головой, приник к решетке маленького окошка калитки, сквозь которое в зыбком свете лампы были видны силуэты двух человек — девушки в платье и с покрытой платком головой и юноши, на боку которого белела повязка с темным пятном, наверное запекшейся кровью. В неверном свете свечной лампы трудно было разглядеть точно.

— А ну покажи толар! — потребовал он. Если эти двое вздумали его надуть, поманив золотом, а на самом деле у них нет ни гроша, то не на того напали.

— Вот, пожалуйста. — Девушка выудила откуда-то из складок платья кошель и, торопливо развязав его, вынула оттуда одну монету, которую положила на ладонь и поднесла к окошку.

Это действительно был золотой толар. Но Насиг окинул его взглядом только мельком. Его взгляд как магнит притягивал кошель. Насиг лихорадочно облизал мгновенно пересохшие губы и, сам удивляясь собственной наглости, хрипло произнес:

— За один толар не пущу!

— Не надо было показывать ему кошель, Мельсиль, — тихо произнес стоящий рядом с ней юноша с повязкой.

И Насиг сразу же проникся к нему неприязнью. Вот еще выискался гаденыш. Стой смирно и молчи, а то вообще… это… ну в общем… произнести даже мысленно фразу, означавшую, что он не получит золота, Насиг так и не смог.

— А сколько вы хотите?

— Три! — поспешно выпалил Насиг, настороженно пялясь в сторону юноши. А ну как тот возмутится?

Но юноша стоял молча. А девушка тоже как-то не торопилась с ответом, разглядывая стражника через частую решетку калитки.

— Хорошо, — наконец произнесла она, когда Насиг уже стал клясть себя за непомерную жадность.

Так недолго и вообще золота лишиться. А он уже совсем привык к мысли о том, что является обладателем нескольких толаров. Так что даже мысль о том, что этого по каким-то причинам может не произойти, доставляла ему почти физическую боль.

— Давай сюда.

— Нет, — мотнула головой девушка. — Вот, — она залезла в кошель и, вытащив оттуда еще два толара, зажала их в руке, — я держу их в ладони. Как только вы откроете калитку и пропустите внутрь меня и моего брата, вы тут же получите их.

Насиг зло скрипнул зубами. Вот ведь сука… а ведь корчила из себя благородную. Каждое мгновение разлуки Насига с его собственным золотом заставляло стражника невыносимо страдать. Поэтому он торопливо открыл заслонку лампы, задул свечу (не дай Владетель, еще нагрянет этот козлина капрал, привлеченный неурочным светом) и осторожно, стараясь, чтобы тот загрохотал не слишком уж громко, отодвинул массивный засов. Эх, насколько бы все было проще, если бы он стоял на своем прежнем посту, у калитки стражи, там до караулки было целых три пролета стены… но, с другой стороны, эти двое вполне могли и не знать о той калитке и потому не появиться возле нее…

Первым внутрь проник юноша, а вслед за ним в проеме калитки возникла еще одна неясная фигура.

— Быстрее, — проворчал Насиг, не обратив внимания на то, что возникшая в проеме фигура вроде как едва ли не вдвое крупнее того силуэта, который он разглядел через окошко калитки. — И деньги сюда давай…

— На… — глухо отозвалась фигура, и в следующее мгновение Насиг начал заваливаться на спину, хрипя и брызгая кровью из перерезанного горла, в очередной раз подтвердив избитую истину, что воинские уставы испокон веку пишутся кровью, а алчность всегда доводит до беды.

— Вы оказались правы, граф, — прошептала фигура, осторожно опуская обмякшее тело стражника на булыжник, — это было действительно просто. Как вы там говорили — ворота крепости, которую не смогла взять самая сильная армия, легко откроет осел, груженный золотом?

— На этот раз осел охранял сами ворота, — отозвался проникший первым через калитку юноша. — Но в моем краю есть еще одна пословица, барон: не говори гоп, пока не перепрыгнешь. — Он чуть сдвинулся вбок, пропуская фигуры, молча и чуть погромыхивая железом протискивавшиеся через калитку и тут же исчезавшие с противоположной стороны арки ворот. — Нам еще нужно обезвредить остальную стражу, открыть ворота и… захватить этот проклятый Владетелем город. Вот когда сделаем это, тогда и будем считаться, кто и сколько раз оказался прав, а сейчас… Мельсиль!

— Да, Грон?

— Я думаю, для тебя на сегодня развлечений достаточно. Поэтому разреши латникам барона проводить тебя обратно в наш лагерь и позволь нам заняться делом, не отвлекаясь ежеминутно на то, чтобы проверить, все ли с тобой в порядке.

В ответ раздался тихий женский смех, а затем голос, в котором прозвучали шаловливые нотки, произнес:

— Ох, милый, даже не понимаю, почему тебе всегда удается меня уговорить…

— Чрезвычайно рад видеть вас не только целой и невредимой, но и в этом зале, ваше высочество. — Граф Эгерит отвесил принцессе учтивый поклон и заскользил глазами по короткой шеренге людей, стоявших подле Мельсиль.

Не обнаружив искомого, он слегка помрачнел, зыркнул по сторонам, и почти сразу его лицо снова посветлело. Тот, кого он искал, стоял чуть поотдаль, у окна, слегка привалившись к стене и сложив руки на груди. В таком огромном зале, каковой герцоги Аржени умудрились отгрохать в своем дворце, немудрено было его и не заметить.

— И я рада, что вы, граф, вместе с вашими войсками с успехом достигли цели нашей кампании, — весьма дипломатично отозвалась принцесса.

Ибо слова «достигли цели» в более грубой, но куда как более точной интерпретации означали лишь нечто вроде «наконец-то добрались», да еще с добавкой «хотя и не в полном составе». Впрочем, на фоне герцога Тосколла граф Эгерит выглядел гораздо лучше. У того от всей колонны осталась лишь горстка его собственных рыцарей и всего один сводный полк пехоты, за которым уже закрепилось насмешливое наименование «сбродный». Насинцы в очередной раз показали себя отличными воинами, сумев не только серьезно потрепать колонну графа, но и практически наголову разгромить войска коннетабля. Причем большая часть колонны коннетабля не просто разбежалась, а была пленена и уничтожена. Да и оставшихся пришлось долго приводить в порядок, в том числе с помощью магов-жемчужников, каковых в распоряжении престола Агбера, как выяснилось, было до обидного мало. Представления Грона о том, что уж у престола-то с этим проблем нет и в каждом полку должен быть свой жемчужник, как выяснилось, были страшно далеки от реальности… В общем, если бы не смелый рейд отряда принцессы, дерзко и неожиданно захватившего Аржени, на истории королевства Агбер можно было поставить крест. Ну или как минимум на истории ее нынешней королевской династии…

Аржени они взяли на удивление легко. Стража у ворот сопротивления практически не оказала, только какой-то упрямый капрал все пытался, отмахиваясь тесаком, громкими воплями поднять хоть кого-то поблизости. Но его усилия не увенчались успехом. Караулка была сложена из камней, оставшихся от кладки стен, поскольку она, вероятно, в случае осады должна была служить источником материала для заделывания брешей, поэтому снаружи его голос был слышен едва лишь на десяток шагов. Так что когда капрала наконец успокоили (Грон оценил его мужество и, отодвинув всех, сам обезоружил и захватил капрала), город продолжал мирно посапывать в две дырочки.

Быстро допросив захваченных стражников, Грон приказал десятку своих солдат переодеться в их форму, а затем, отобрав еще пару человек половчее, велел намотать на них троих веревки, но так, чтобы их можно было быстро сбросить. Ворота в верхний город на ночь не запирались, а вот вход в герцогский замок, вероятнее всего, закрыт. А им надо было прорваться туда как можно скорее. Согласно кодексу наемника онота обязана защищать город, пока над центральной башней городской цитадели, в качестве которой чаще всего выступал замок местного суверена, не взовьется флаг неприятеля. После этого наемники имели полное право сложить оружие. А поскольку по информации, полученной от пленных стражников, почти половину гарнизона составляли именно наемники (ну а как еще герцог мог компенсировать чудовищные потери собственных войск после неудачного ночного нападения на их колонну), было весьма соблазнительно одним махом вывести из дела именно эту едва ли не наиболее боеспособную половину гарнизона.

— Да уж, — удивленно покачал головой барон Шамсмели, когда Грон изложил ему эти соображения, — вы в очередной раз удивляете меня, граф. Я еще не встречался с такой способностью учитывать все, даже совершенно неожиданные нюансы. Я и мои офицеры вполне бы удовольствовались тем, что нам удалось ворваться в ворота, и сразу бы ударили в мечи, а вы… — И он восхищенно встопорщил усы.

А Грон усмехнулся про себя. Хотя на протяжении своей последней по счету жизни он большую часть времени играл, так сказать, за полководца, способность оценивать ситуацию с позиций спецназовца он уже, вероятно, не утратит никогда. А спецназ всегда ищет любые возможности сделать дело быстро и тихо. Это аксиома. Это только в боевиках, дешевых или не очень, крутые парни из спецназа поливают врагов с двух рук из шестиствольных пулеметов и самодельными минами, сляпанными на коленке из куска пластита, лимонки и граненого стакана, сносят доты и разносят на куски танковые роты. В реальности если спецназ начал стрелять — он уже за скобками. И ладно если это произошло при отходе, а если группу обнаружили еще при выдвижении к объекту атаки? Это вообще провал, невыполнение задачи. Поэтому идеальная операция, с точки зрения спецназа, — это тихо прийти, тихо сделать все, что необходимо, и так же тихо уйти. В крайнем случае — при отходе устроить нечто, что заставит противника искать группу совсем не там, куда он будет улепетывать…

Стражу у ворот верхнего города они сняли столь же легко и быстро. Причем на этот раз не пришлось даже торговаться. Ворота и так были открыты, а переодетые стражниками солдаты держали факелы так, что их лица невозможно было разглядеть. Так что, когда они приблизились к воротам верхнего города, стоявший на страже стражник ничего не заподозрил, только заинтересованно вытянул шею:

— Кого это ведете?

Но шедший впереди сержант королевских латников, одетый в форму с нашивками капрала, продолжал молча идти вперед. И лишь когда ему до стражника осталась всего пара шагов, тот забеспокоился:

— Игас, ты, что ли? Хм, ты же не должен сегодня быть в кар… — Закончить фразу он не успел.

А вот у ворот замка им пришлось поволноваться. Во-первых, как выяснилось, замковая стража никоим образом не подчинялась городской и даже, наоборот, считала себя по отношению к городской людьми стоящими куда как выше. Даже простой стражник разговаривал с капралом, возглавлявшим охрану важных пленных, присланных из лагеря самого герцога (того, к досаде всех, в городе не оказалось) для размещения в подземных казематах замка, так сказать, через губу. Он долго отказывался открыть ворота и даже вызвать своего начальника, заявляя, что не собирается открывать ворота до утра и что эти пленники вполне могут до того времени посидеть в подвале городской караулки. И только сообщение о том, что гонец, привезший такое распоряжение герцога, еще не отбыл обратно и лейтенант городской стражи, возглавляющий ночные караулы, не преминет отписать герцогу, как замковая стража исполняет его распоряжения, сдвинуло эту скалу с мертвой точки.

Но и потом все развивалось очень зыбко. Прибывший к воротам капрал замковой стражи повел себя еще более высокомерно, заявив, что не допустит, чтобы «эти придурки из городской стражи» сделали хоть шаг по мощеному двору замка. Сначала он затребовал письменный приказ герцога. Впрочем, Грон, уже понявший, как будут развиваться события, успел за то время, пока замковый стражник ходил за своим капралом, проинструктировать сержанта, игравшего роль капрала. Поэтому тот, сыграв раздражение, заявил, что приказ находится у лейтенанта и тот передаст его также только лейтенанту, и, если капрал на том настаивает, пусть идет и будит своего лейтенанта. На что в этот час мог согласиться только полный идиот. Поэтому капрал сдался и, зло скривившись, велел им протолкнуть пленников через калитку, а самим убираться восвояси. Так что изначально внутрь замка попали только Грон и еще двое солдат, изображавшие пленников.

К счастью, высокомерие замковых стражников распространилось и на то, что они решили обойтись для конвоирования вроде как связанных пленников всего парой стражников. Против Грона и еще двоих солдат оказалось вместе с замковым капралом лишь четверо противников. Причем абсолютно уверенных в своем полном контроле над ситуацией. Да еще дело должно было произойти в почти полном мраке арки… Спустя всего несколько мгновений после того, как мнимые пленные преодолели узкую калитку, в темноте послышалась возня, всхрипы, затем чей-то голос испуганно вскрикнул:

— Великий Владе… — после чего все затихло.

А затем тяжелый засов калитки со скрежетом отодвинулся, и в тишине послышался приглушенный шепот Грона:

— Заходите сюда, быстро…

За следующий час город был очищен от ночных патрулей и обезврежены часовые на башнях замка. И хотя не все патрули удалось обезвредить тихо, шум ночных схваток потревожил не очень многих. В конце концов, по представлениям мирного обывателя, зачем еще нужны патрули, как не для того, чтобы ловить воров и грабителей, как раз ночью и выползающих на свой грязный промысел. Так что спите спокойно, добропорядочные жители Аржени, и не обращайте внимания на шум. Это ночные патрули делают свое дело… А когда в город, грохоча подкованными сапогами, начали входить королевские полки, на донжоне замка уже развевались флаги королевства и личный штандарт королевского дома, означающий, что в замке находится особа, к нему принадлежащая…

— И все-таки вы должны жить, ваше высочество…

— Зачем? — Голос принцессы звучал тускло и безжизненно. А ее лицо на подушке в обрамлении ничуть не менее роскошных, чем и день, и неделю, и месяц назад, волос больше напоминало застывшую посмертную маску, чем лицо живого человека.

В ту ночь Грону удалось отсечь зараженную ядом конечность и даже остановить кровь. И сама принцесса не впала в безумие от боли и осознания того, что отныне она не юная и прекрасная женщина, а одноногая калека, которой уже никогда не блистать на полированном паркете королевских балов. Не впала, но, когда спешно разбуженные доктора смогли обработать культю, попутно подтвердив то, что Грон знал и так, а именно что оба кинжала убийц пропитаны ядом, ее охватила полная апатия. Она отказалась принимать кого бы то ни было. И для Грона не сделала исключения. Первое время он еще пытался бороться. Приходил к ней, сидел долгими часами, пытался втянуть ее в беседу, читать стихи, но на все попытки разговорить ее, вовлечь в обсуждение дел и дальнейших планов, да просто на его мольбы принцесса не реагировала и только молча смотрела в сторону. Удар для Мельсиль оказался слишком силен. И Грон сдался. В конце концов, возможно, кто-то другой, а не он, который собственной рукой превратил ее в калеку, сумеет вернуть принцессу к участию в жизни. А ему, вероятно, стоит исчезнуть хотя бы на какое-то время (он боялся даже думать о том, что Мельсиль может так и не простить его), пока лучший лекарь всех времен и народов — время — не затянет пока еще кровоточащие раны. И на теле и в душе.

Вот почему сейчас у постели принцессы находился не Грон, а граф Эгерит. Каждое утро он неизменно появлялся в окруженных теперь тройным кольцом охраны покоях принцессы, в которых после той ночи тщательно простукали каждый квадратный дюйм стен, пола и даже потолка. Появлялся, произносил ежедневный доклад при полном молчании самой принцессы. А затем под такое же молчание покидал ее покои. Но именно сегодня он решил дать бой, бой за душу и разум принцессы. И не собирался отступать, пока не добьется своего… либо не скажет себе, что сделал все, что мог.

Тот дерзкий ночной налет, принесший им столько бед, оказался подготовлен исключительно хорошо. Трое убийц, среди которых был даже личный слуга герцога Аржени (тот самый шустрик), проникли в замок через потайной подземный ход и, воспользовавшись системой секретных ходов, проложенных в стенах, воздуховодах и мощных межэтажных перекрытиях этого древнего гнезда рода Аржени, сумели незамеченными добраться до личных покоев герцога, каковые и занимала принцесса. Бесшумно расправившись со стражей, находившейся в небольшой приемной, примыкающей к спальне (потому-то на призыв Грона никто и не откликнулся), они оставили одного из убийц в приемной, чтобы тот, в случае если что-то пойдет не совсем как планируется, задержал возможную помощь, а вдвоем проникли в спальню. Где и нарвались на Грона, все-таки сумев, несмотря ни на что, почти выполнить свою задачу. И в том, насколько четко и скрупулезно все было организовано, явно была видна рука Черного барона. Ох, как Грону не хватало собственной разведывательной сети, квалифицированной службы охраны и контрразведки, которые только начинали создаваться! По последней информации, полученной от Шуршана, тот установил плотный контакт с Горстью Камней, которая после долгих колебаний решилась-таки встать на сторону Грона. И сейчас они вместе начинали налаживать разведывательную сеть на территории Кагдерии. А Брован закончил осторожное прощупывание в Зублусе и с помощью тех ребят, которые покинули этот «гостеприимный» город вместе с ними, занимался тем же на территории Насии. Но это было всего лишь начало пути, на котором им еще только предстояло добиваться успехов и терпеть неудачи, терять людей и результаты многолетних усилий, а потом, сжав зубы, начинать все заново, чтобы в конце концов добиться победы. В этом Грон совершенно не сомневался. Если раньше понимание того, что Черный барон должен быть непременно уничтожен, было, скорее, несмотря на все перенесенные ими страдания, результатом некоего логического умозаключения, то сейчас это стало его горячим желанием, мечтой, главной целью… А и Грон, и немного ранее полковник Пушкевич отличались тем, что всегда, невзирая ни на какие потери и препятствия, добивались своей цели…

— Вы должны жить, ваше высочество, потому что вы еще молоды и у вас все впереди.

— Нет.

Это слово принцесса произнесла так, что граф скорее угадал его, а не услышал. И то, что она произнесла и как она это произнесла, было его очередным поражением. Поражением в долгой схватке за нее же, эстафету в которой вручил ему Грон. Но граф и не думал сдаваться. Еще три года назад, когда его король в ответ на доклад графа о том, что Аржени проявляют необоснованную активность, усмехнулся и заявил: «Ничего, я пошлю к ним дочь, и она заставит их есть со своей руки», граф начал присматриваться к этой юной, прелестной, но казавшейся всем очень наивной и легкомысленно-непосредственной девочке. И мало-помалу ему открылось, что за прелестным личиком, показным своенравием и напускной капризностью скрываются могучая и длинная воля, острый ум и твердый характер. Король тогда оказался прав. Аржени действительно принялись есть у нее с руки.

А когда она, вроде как внешне вполне сумасбродно, дала отставку высокородному и высокомерному сморчку Эжену, предпочтя столь, казалось бы, выгодной партии какого-то молоденького выскочку без роду без племени, он, граф Эгерит, был одним из немногих, кто в тот момент точно знал, что за этим решением стоят в первую голову не эмоции, а тонкий и долгий расчет… Нет, эмоции были тоже, да еще какие… но принцесса относилась к тому, к сожалению, в наши времена уже весьма редкому типу наследников, которые с младых ногтей ясно осознают, в чем состоит их бремя и долг. И что вместе со знатностью, богатством и блеском в их жизнь входит и множество обязанностей и обременений, от которых освобождены, скажем, крестьяне и ремесленники. А именно — выстроить свою жизнь так, чтобы принести своему домену и своему народу наибольшую пользу. И тем на очередном витке истории доказать право своего рода продолжать властвовать. Ибо нет и не бывает власти, никак не зависящей от самого властителя. И если ты считаешь, что власть твоя по праву, каковое неизменно и вечно, тебя ждет весьма болезненное разочарование. Если даже ты получил власть вроде как без усилий, просто по наследству, то твое настоящее и будущее полностью зависят от того, как ты ее воспримешь. Если как бремя, как обязанность вести свой народ к лучшей жизни, то, скорее всего, ты сумеешь передать ее как наследство и своим потомкам. А если власть для тебя просто «золотой билет», всего лишь неограниченный доступ к развлечениям и удовольствиям, то очень скоро ты все испортишь так, что, вероятно, закончишь свои дни под топором палача, попав на плаху в результате мятежа либо революции. Либо, что еще ужаснее, под топором палача закончит свою жизнь твой сын или дочь, которые, возможно, будут совершенно невиновны в том, что ты натворил, но уже неспособны ничего исправить.

Так вот принцесса Мельсиль принадлежала к тем, кто знал, что власть — это бремя. И он не собирался терять такого суверена.

— Вы должны жить, ваше высочество, потому что этого ждет от вас ваш народ.

— Народ… Какое ему дело до меня? — На этот раз реакция принцессы оказалась чуть более живой. — Не будет меня — придет кто-нибудь другой. Есть ли простолюдинам дело до того, какая раззолоченная кукла сидит на троне?

— Если на троне кукла — нет никакого, ваше высочество. Но это только куклы ничем не отличаются одна от другой. А неужели вы готовы отдать свой народ во власть раззолоченной куклы? Неужели вам не больно от того, что сделает с Агбером свора таких же, как Аржени, которые непременно начнут править, лишь прикрываясь подобной куклой? Неужели вы способны безмолвно и без борьбы позволить им делать это?

На этот раз принцесса молчала довольно долго. Настолько долго, что граф стал уже опасаться, что так и не дождется ответа. Но затем Мельсиль все-таки тихо произнесла:

— А что я могу… такая?

— Вы?! — воодушевленно вскричал граф. — Ваше высочество, вы даже не подозреваете, что произошло, когда люди узнали, что с вами случилось! О-о, вы бы никогда так не говорили, если бы видели это…

— Что? — Похоже, в голосе принцессы впервые за долгое время прозвучал слабый интерес.

— Когда ваш новый коннетабль, граф Загулема, наконец-то покинул ваши покои и спустился во двор, его остановили ваши офицеры. Они все жаждали узнать, что с вами случилось и есть ли опасность для вашей жизни. Они пытались расспрашивать его, но он молчал и только скрипел зубами. А когда барон Шамсмели в отчаянии схватил его за плечи и встряхнул, ваш коннетабль стиснул кулаки и глухо произнес: «Она жива», а потом яростно вскинул руку над головой и произнес, будто клятву: «Они поплатятся за это!» И все подхватили его слова. Знали бы вы, сколько горожан этого прежде мятежного города записались в новые роты, на знаменах которых начертано: «Они поплатятся!» Видели бы вы, как шли шеренги всадников, на щитах которых были стерты все старые девизы и значки, а горели только лишь два слова: «Они поплатятся!» Слышали бы вы, с каким грозным рыком выходили из ворот пешие полки, обещая и городу, и королевству: «Они поплатятся!» — Граф сделал паузу, вытер невольно выступившие на глазах слезы и закончил: — Ваш народ любит вас, ваше высочество. И вы не можете обмануть эту любовь. Что угодно, но только не ее…

Принцесса некоторое время молчала, а затем произнесла еще более тихо, чем то «нет»:

— А он?..

Но граф все равно услышал. И твердо ответил:

— И он — тоже!

Принцесса лежала неподвижно еще пару минут, а затем зашевелилась, пытаясь сначала робко, но потом все настойчивее и настойчивее приподняться на подушках. Граф предупредительно склонился над ней, помогая ей сесть и заботливо подтыкая подушку под спину. Сев, принцесса некоторое время смотрела на одеяло, рельефно обрисовывающее длинную и стройную правую ногу и… обрывающееся там, где должна была начаться голень левой, потом глубоко вздохнула и произнесла:

— Ну ладно, похандрила — и хватит. Так что там у нас, граф, с насинцами?

Граф Эгерит с замиранием сердца понял, что выиграл.

— …Волею Владетеля нашего и народа Агбера! — торжественно возгласил первосвященник, поднимая корону с подушечки, на которой она покоилась, и воздевая ее над головой, чтобы все присутствующие в соборе могли обозреть это чудо ювелирного искусства.

Грон, стоявший в первой шеренге, бросил на нее только один косой взгляд, продолжая напряженно рассматривать хоры, ближайшие приделы и узкие стрельчатые окна. Еще пара десятков стрелков с взведенными арбалетами из состава его оноты, часть из которых пряталась в узких нишах, за фигурами святых, а часть стояла вполне открыто по обеим сторонам алтарной части собора, изображая нечто вроде почетного караула, также не обращали внимания на действо, на самом деле являвшееся вполне впечатляющим.

— Значит, вот как, господин асаул, значит, вот как… — бормотал первый советник короля Насии, благословенного Иркая II, и, по всеобщему убеждению, его личный друг, барон Гуглеб, более известный окружающим под прозвищем Черный барон, уже внушающим некоторую жуть. — Значит, вы решили поиграть в войну? Ну что ж, тем хуже для вас, тем хуже… — Черный барон злобно стиснул тонкий бумажный лист, лежащий перед ним, отчего тот порвался в нескольких местах, и вскочил на ноги. — Бубна!

За дверью послышались шаркающие шаги, а затем дверь чуть приоткрылась, и в образовавшийся проем просунулась туповатая морда личного палача Черного барона.

— Кто у нас там на очереди?

Бубна вытянул губы трубочкой и, подняв толстый, похожий на сардельку палец, намотал на него три волосины, свисавшие с его давно облысевшего темени.

— А-а, там девочка-ангелочек… как же, как же, помню. — Барон тихонько захихикал. — Ты вот что, ты давай готовь-ка ее… а, Владетель! Давай на вечер. Король вот-вот получит те же сведения, что получил и я, так что он явно вскоре захочет меня видеть. Поэтому не будем торопиться, Бубна, не будем. Мне надо успокоиться, а значит, мы все будем делать не торопясь, получая максимум удовольствия… Подожди, когда я вернусь от короля, и вот тогда… — Смех Черного барона стал ледяно-злобным.

Девочка-ангелочек, как он ее называл, уже давно томящаяся в нижних камерах королевской тюрьмы, которую барон давно сделал своей основной резиденцией, принадлежала к роду герцогов Геммели, древних властителей одного из богатейших герцогств центральной части Насии, коим вздумалось прошлым летом взбунтоваться против короля. Они что-то твердили о древнем праве рокоши, о нарушении королем и его первым советником всех давних традиций и всех мыслимых прав и законов и всякие иные глупости. Но все эти вопли захлебнулись под железной пятой королевских полков, огнем и мечом прошедшихся по всей центральной Насии, раз и навсегда установив единственный закон и единственную традицию, которые отныне имели право на существование в Насии, — волю короля. Именно тогда Черный барон и стал окончательно правой рукой Иркая II, делом доказав ему, кто на самом деле является его самым верным и преданным слугой и самым последовательным и непреклонным исполнителем его высочайшей воли. А заодно заткнув пасть всяким вельможным придуркам, шепчущимся по углам, что Черный барон боится смерти и крови…

Барон рухнул обратно в кресло, мелко смеясь. Это он-то боится крови и смерти? Да многие из этих напыщенных придурков, кичащихся своими умениями пустить кровь врагу, отбив предварительно всю задницу о жесткое седло, закатили бы глазки и лишились чувств спустя всего лишь несколько минут после того, как переступили бы порог его пыточной… Черный барон доложил королю, что все семя этих предателей и мятежников, герцогов Геммели, выкорчевано с корнем, хотя на самом деле несколько отросточков этого не так давно весьма разветвленного древа он благоразумно прикарманил. И для того, чтобы в случае чего приструнить тех, кому король вручит во владение эти земли (а кому понравится, если вдруг пойдет подтвержденный слух о том, что отпрыск старого властителя и, следовательно, законный наследник земель жив?), да и просто чтобы иметь под рукой материал, позволяющий палачу не терять форму… ну и чтобы успокоить нервы за любимой работой и самому.

Голова Бубны исчезла из проема двери, и Черный барон откинулся на спинку кресла. Он любил вот такие простые деревянные кресла. С высокой спинкой и удобными широкими подлокотниками. Без излишеств в виде резьбы, золочения или мягкой обивки. Максимум, что было допустимо, — это небольшая подушечка на седалище. Он вообще был очень скромен в быту. В его личной спальне, расположенной здесь же, в подземелье, в двух шагах от этого кабинета, стояла только кровать, застеленная простым бельем, подсвечник, такое же кресло с нетолстой кожаной подушкой на седалище и, на случай если ему вдруг захочется поработать, широкий письменный стол, часто заваленный папками. Да, папками. Он лично ввел их в обращение, как и бумагу. До того момента эти дикари писали на жутко дорогом пергаменте, причем даже всякие глупости типа любовных записок или стихов. Но ему, как представителю гораздо более развитой цивилизации, было известно, что нормальный документооборот требует интенсивной переписки. О-о, он знал, что к чему, ибо кому еще здесь было это знать, как не ему, колонтелю Исполнительной стражи Кулака возмездия Великого равноправного всемирного братства Мегхину Агхмигагу. Человеку, пришедшему сюда из гораздо более развитого мира, мира, в котором уже совершенно точно, научным путем было доказано, как на самом деле должна быть устроена истинно верная человеческая цивилизация. Хотя, вот ведь какая закавыка, сам Мегхин Агхмигаг имел довольно слабое теоретическое представление о том, как именно она должна быть устроена.

Нет, цитат из трудов классиков он знал достаточно, конспектировал он их в свое время весьма старательно, но вот целостного представления… увы и ах! Поэтому он даже и не пытался строить здесь нечто подобное (ну как это можно делать без базовой научной теории!), но вот методы, которыми осуществлялось это строительство… о-о-о, они прекрасно работали и здесь. Что лишь подтверждало верность теоретической базы и точность научной теории, применяемых передовым отрядом трудового народа в мире, оставленном по не зависящим от него причинам колонтелем Исполнительной стражи Кулака возмездия Великого равноправного всемирного братства Мегхином Агхмигагом. Поэтому он и попытался внедрить их с максимально возможной для опытного практика точностью, что настоятельно требовало организации, хотя бы в подчиненной ему лично структуре, нормального документооборота.

Барону пришлось разыскать с полдюжины умников, у которых мозги устроены так, что они могут придумать то, чего до сих пор здесь не существовало, а потом слегка надавить на них, чтобы вскоре получить в свое распоряжение буквально тонны вполне неплохой бумаги. Ну и что, что трое из шести умников закончили свои дни на дыбе, зато оставшиеся сделали свое дело расторопно и с приемлемым результатом. Человек ленив, и только страх заставляет его включать в действие все свои способности и возможности. Так что Черный барон… он только помогает человеку добиться лучших результатов из тех, на которые человек способен на самом деле. Ах, если бы человек мог добиваться этого самостоятельно! Но нет, кому-то все равно надо стоять над душой и понукать, побуждать, подталкивать… И что тут поделаешь, если у барона талант именно к этому. Вот он и не гневит Бо… хм… Владетеля и занимается тем, что получается у него лучше всего.

Барон покачал головой и потянулся к одной из папок, которыми в его рабочем кабинете были забиты аж три громоздких шкафа. Но тут со стороны двери, несмотря на всю свою массивность и надежность устроенной так, что через нее до сидящего в кабинете Черного барона доносились все звуки из коридора, возникло и начало приближаться, все более усиливаясь, погромыхивание железа. Барон поморщился. Ох уж эта привычка насинцев навьючивать на себя побольше железа. Ну что за воинственный народ! Ведь большинство из того, чего они добиваются, с ревом и скрежетом лупя друг друга и врагов железными дрынами, именуемыми здесь мечами, копьями, алебардами и боевыми топорами, умный человек может достигнуть с гораздо меньшим шумом и затратами. Используя для этого из всего их арсенала лишь такую нетяжелую и недорогую вещь, как стилет с отравленным лезвием, или даже вообще без него, так, каплю бесцветной жидкости, растворенной в вине или мясном соусе… К сожалению, подобные разумные методы не одобряются этими примитивными дикарями. Вот и Черному барону, дабы заслужить право стоять у правого подлокотника королевского трона, также пришлось напялить на себя груду совершенно нелепого железа и, взгромоздившись на смирного коняху, во главе войска пройтись огнем и мечом по мятежным землям. И если бы он этого не сделал, то, будь он хоть семи пядей во лбу, у него не было бы никаких шансов надолго удержаться на месте королевского советника. Черный барон вздохнул. Ну а куда деваться-то? В каждом курятнике свои порядки, как говаривал один его знакомец из его прежнего мира. Тут громыхание затихло, и дверь вздрогнула от мощного удара, нанесенного по ней могучей рукой в латной перчатке.

— Барон Гуглеб! — взревел громкий голос.

— Да, мой друг, — отозвался барон, — войдите, прошу вас. У меня открыто.

Дверь распахнулась, с грохотом врезавшись в противоположную стену и открыв взору барона ожидаемую им картину. На пороге его скромного рабочего кабинета стоял Черная башня, воин полка личной гвардии короля Насии. Черные башни были известны по всем шести королевствам своей статью, могучей силой и бесшабашной смелостью, а еще тем, что полный доспех Черной башни весил в два раза больше, чем полный доспех королевского латника короля Геноба, и почти на треть — чем у латника короля Агбера. Считалось, что копейную атаку Черных башен не способен остановить ни один строй в мире… Ну таковых пока действительно не обнаружилось, хотя Черные башни в последний раз ходили в копейную атаку уже, дай Владетель памяти, лет этак сорок назад. С тех пор славные воины короля Насии справлялись сами, не побуждая своего суверена бросать в бой его личную гвардию.

— Король требует вас, барон. И немедленно! — проревел Черная башня.

— Уже иду, — смиренно ответил бывший колонтель Исполнительной стражи Кулака возмездия Великого равноправного всемирного братства, вылезая из-за стола. Что ж, все как он и ожидал…

— И — раз, и — два, разворот! Щиты склонить! И — раз, удар, блок! Щиты вверх, укол!

Команды лейтенантов, гоняющих свои роты по плацу, доносились через открытое окно кабинета Грона вот уже третий час. Там, внизу, солдаты в полном вооружении, обливаясь потом под палящим солнцем, маршировали, старательно выполняя команды своих командиров. А куда было деваться? С момента прихода Грона к руководству королевской армией порядки в ней начали постепенно, но неуклонно меняться. Во-первых, и это было с восторгом воспринято солдатами, сержантами да и большинством офицеров тоже, жалованье каждого военного было повышено практически в два раза. Вследствие этого уже в первый год Грону пришлось полностью израсходовать все свои собственные деньги, которые он положил в рост к мастре Селиче, да еще залезть в жуткие долги. Хотя, конечно, не лично, но от имени королевства. Ибо по причине недавно закончившейся войны с Генобом и мятежа финансы Агбера находились в совершеннейшем расстройстве… А вот потом начались не очень вкусные изменения. И начались они с того, что из Загулема вернулись три королевских полка, проведшие там целый год. Грон встречал прибывающие полки у ворот города. В принципе ничего неожиданного в этом не было, ведь Грон продолжал являться коннетаблем королевства, немного удивляло только, что столь высокой чести удостаиваются полки, за все время военной кампании никак не проявившие себя на поле боя. Тем более что господин коннетабль, или, вернее, теперь уже его высочество господин коннетабль, приказал прибыть для встречи этих полков всем командирам и старшим офицерам полков, наоборот, проявивших себя в прошедшей кампании самым наилучшим образом.

— Ваше высочество, господин коннетабль, — браво начал командир королевского тяжелого пехотного полка, — рад доложить, что мой полк вкупе с…

— Спасибо, полковник, — прервал его Грон и, окинув стройные шеренги трех полков, спросил: — Ну что, готовы показать все, чему научились?

— Сейчас? — Полковник слегка замялся. — Конечно, но, может, лучше завтра? Люди с долгого марша, устали…

Грон усмехнулся:

— То есть вы предлагаете мне перед любой битвой непременно давать солдатам суточный отдых?

Полковник побагровел:

— Никак нет, ваше высочество, мои люди готовы к бою и походу!

— Вот так оно лучше. Отражение конной атаки отрабатывали?

— Конечно!

— С обходом и двойным охватом?

— Непременно, ваше высочество! — браво отрапортовал командир тяжелого пехотного. — Во взаимодействии с первым пикинерским.

— Ну так давайте посмотрим. Только вот в качестве противника у вас на этот раз будет не первый рейтарский, а королевские латники. — И Грон махнул рукой, подзывая к себе барона Шамсмели.

Командир тяжелого пехотного переменился в лице. Латники считались лучшей тяжелой конницей королевства, и шанс на то, что кто-то испугается, дрогнет, в этом случае резко…

— Ну-ну, — подбодрил его Грон, — не тушуйтесь и… постарайтесь не уменьшить число латников. А то я вас знаю, вам только дай до конницы дотянуться…

У полковника кровь снова прилила к лицу, и он молодцевато вытянулся в седле.

— Рады стараться, ваше высочество.

«Что ж, — философски подумал Грон, — уставные ответы они как минимум усвоили твердо. Уже хорошо. Сейчас посмотрим, как со всем остальным».

Латники двинулись в атаку грозной, закованной в сталь и ощетинившейся ярко блестящими на заходящем солнце копейными остриями стеной. С другой стороны недавно сжатого поля, на котором разворачивалось действо, послышались крики команд и свист сержантских дудок. Несколько мгновений казалось, что начавшаяся суматоха ничего не сможет противопоставить грозно накатывающейся на нее лаве, но затем раздался гулкий слитный звук трех сотен арбалетных тетив, и в землю шагах в тридцати от накатывающейся на обреченную пехоту конницы воткнулись сотни арбалетных болтов. Латники невольно придержали коней, слегка сломав ровный, колено к колену, строй.

Грон обернулся к загомонившим офицерам и, подмигнув, спросил:

— А если бы в лоб, да потом еще один залп, в упор?

Гомон стал еще более громким. Тем более что строй пехоты внезапно отвердел и ощетинился необычайно густой щетиной копий.

— Хм, как они это сделали? — послышался удивленный голос одного из офицеров.

Грон, не отвечая, тронул коня, и вслед за ним вся кавалькада двинулась в сторону резко затормозившей и смешавшейся лавы латников.

— Да этот строй, пожалуй, не пробьют и Черные башни! — сердито воскликнул барон Шамсмели, проехав вдоль всей стены пик, послушно поворачивающих за ним свои острые жала.

Первый ряд пикинеров стоял на одном левом колене, затыльник пики уперт в землю и прижат коленом к земле, правая нога, согнутая в колене, выставлена вперед, и на нее опирается локоть правой руки, на котором лежит основная часть веса пики. Левая рука используется только в качестве помощи для управления пикой. Второй ряд стоял в рост, положив пику на плечо первого и управляя ею обеими руками и в свою очередь держа на своем плече пику третьего ряда. Ну а четвертый ряд также держал свою пику на плече третьего. Таким образом, четыре ряда пик создавали перед фронтом пикинерского полка столь плотную стену, преодолеть которую не смог бы ни один всадник. И это было новшеством, потому что в прежнем известном всем построении только два ряда пикинеров были способны действовать пиками перед фронтом полка. Поэтому конница могла, потеряв одну, максимум две первые шеренги и почти не утратив темпа, ворваться в глубь боевого порядка. И уж тут наглядно показать преимущества всадника на коне с длинным мечом по отношению к пехотинцу с неуклюжей пикой, лишь в лучшем случае вооруженного еще тесаком или ангилотом, при полном разрушении плотного пехотного строя. Для прорыва же такой линии, пожалуй, может не хватить даже потери четырех первых шеренг, а это создаст такой завал из тел, что конница непременно потеряет темп и завязнет. Кроме того, общая глубина строя составляла двенадцать шеренг, но после первых шести был промежуток в две длины пики, так что пикинеры последних шести шеренг могли либо быстро заполнить прорывы в первых шести шеренгах, либо выстроить такую же стену пик, ограничив прорыв вражеской конницы только лишь первой линией своего полка. Ну и наглядно показать уже преимущество сплошной стены пик против потерявшей темп и сумасшедше мечущейся перед фронтом пехоты кавалерии…

Грон привстал в стременах и зычно выкрикнул:

— Пешая атака!

На мгновение все замерли, а затем пехотный строй в глубине построения вздрогнул и бурно зашевелился. А строй копий, до сих пор торчавших под углом к горизонту, неторопливо, но быстро и без суматохи изменил угол наклона, выстроившись параллельно земле. Барон Шамсмели спрыгнул с коня и сделал шаг вперед. Ему в грудь тут же уставилось аж четыре острия. Он довольно хмыкнул:

— Да уж, с такой пехотой, держащей линию, пожалуй, можно повеселиться на славу!

— Атака пехоты! — снова рявкнул Грон.

Вновь какое-то бурление в глубине строя, а затем под ноги барону и еще нескольким офицерам, последовавшим его примеру и спешившимся, с грохотом рухнули все четыре ряда пик. После этого державшие их пикинеры немедленно резко развернулись вбок, пропуская мимо себя двуручников, свирепо вздымающих свои грозные гуры и топоры, а сразу же за ними мечников, мгновенно выстраивающих стену щитов. Шаг, другой, и солдаты замерли, едва ли не касаясь застывших от неожиданности офицеров.

— Да уж, — восхищенно подвел итог увиденному барон Шамсмели, поворачиваясь к Грону, — если бы у нас вся пехота была так обучена, ваше высочество…

— Будет, — ответил ему Грон, — зря, что ли, я собрал вас сюда, господа? И должен заметить, сегодня вы увидели только малую часть того, что умеют солдаты этих полков. Поэтому впереди у нас необъятное поле деятельности, господа, и вам придется изрядно постараться, прежде чем я со спокойной совестью подтвержу, что ваши солдаты вполне обоснованно получают свое увеличившееся денежное довольствие. Причем не только в пехоте, господа, не только…

Переучивание шло не слишком легко. Старые ветераны ворчали, офицеры-дворяне, особенно в коронных полках, доблестные в бою, но привыкшие к достаточно вольготной жизни в мирное время, фрондерствовали, кучами подавая прошения об отставке. Часть таких прошений Грон удовлетворял, взамен довольно массово производя в офицеры и, соответственно, делая дворянами наиболее подготовленных сержантов и создавая этим в дворянской среде свою собственную, до мозга костей преданную ему лично партию, часть нет, но постепенно вся армия втягивалась в единый ритм учебы и службы. Тем более что Грон произвел частичную передислокацию, оставив непосредственно в столице всего лишь четыре полка. Большая часть остальных также размещалась в центральной провинции, на королевских землях, неподалеку от небольших городков, в которых солдаты могли проводить свое свободное время. А почти треть несла службу в гарнизонах. Причем Грон установил строгую очередность гарнизонной службы — год через год, так что к исходу второго года после окончания мятежа практически все полки прошли переподготовку и втянулись в новый ритм армейской жизни.

Часть полков, где-то треть, после окончания переподготовки Грон распустил, но не насовсем, а как бы в длительный отпуск. Через полтора года они должны были собраться, дав возможность распустить еще треть. То есть, в общем и целом, у него под рукой постоянно находилось около тридцати тысяч отлично обученной пехоты и почти двадцать — конницы. С возможностью в случае военной опасности развернуть еще почти пятнадцать тысяч пехоты и десять конницы, не считая иррегулярных дворянских полков, численность личного состава которых колебалась около цифры в сорок тысяч. Хотя боеспособность иррегулярных частей он оценивал гораздо ниже боеспособности королевской армии, ибо время глобального преимущества дворянского ополчения за счет высокой индивидуальной выучки и на порядок лучшего вооружения уже прошло. На той ступени, на которую Грону удалось перетащить королевскую армию Агбера, все решали боевая слаженность и развитое взаимодействие между родами и видами войск. Ну да для вспомогательных задач либо в качестве пушечного мяса подойдут и они. Так что от военной угрозы практически любого мыслимого уровня Агбер можно было считать в основном защищенным. Оставалось создать такие же возможности противодействия на поле, каковое считал своим Черный барон…

— Здравствуй, милая, как ты? — ласково сказал Грон, входя в спальню.

Мельсиль сидела в кресле недалеко от открытого окна и читала. Услышав вопрос Грона, она подняла голову и улыбнулась.

— Сегодня почти хорошо. Даже съела немного фруктов. Он, — она положила руку себе на живот, — уже стучит пяточкой. Хочет в наш мир.

Грон, улыбаясь, кивнул. Мельсиль была уверена, что носит сына. Хотя в этом мире пока еще никто не мог определить пол будущего ребенка с достаточной точностью. Нет, и мастре Камилион, и леди Жалези, один по форме живота, а другая по количеству и форме пятен пигментации, также подтвердили, что ожидается мальчик. А когда Грон, выбрав момент, спросил у Мельсиль, на чем же основывается ее уверенность, она внезапно зябко охватила руками плечи и, передернув ими, тихо произнесла:

— Этот мир не для женщин-властителей. Хватит того, что пережила я.

И Грон почувствовал, как намертво стискиваются его челюсти, чтобы не выпустить наружу глухой, но яростный рык пробуждающегося внутри него зверя…

— А как прошел твой день?

— Нормально, — отозвался Грон, стягивая с плеч камзол и стаскивая через голову нижнюю рубашку. — Сегодня из Геноба приехал барон Экарт. Мы с ним очень славно поговорили.

— Да уж знаю, — усмехнулась королева. — Он забегал ко мне после аудиенции у графа Эгерита. Пел тебе дифирамбы. Все-таки ты умеешь влюблять в себя людей, моя радость.

— Куда уж мне до тебя, — рассмеялся в ответ Грон, направляясь в ванную комнату.

Хотя обычно в семьях знати муж и жена имели собственные апартаменты, вплоть до спальни, и муж посещал спальню жены лишь время от времени, они с Мельсиль продолжали делить общую. Даже несмотря на уже большой срок ее беременности. Мельсиль нравилось чувствовать его рядом с собой, и, поскольку сейчас она спала плохо, Грон часто просыпался оттого, что она легонько гладит его по спине или прижимается щекой к его плечу либо кладет его руку себе на живот и шепчет: «Сынок, это твой папка. Он сильный и умный. Сильнее и умнее всех в этом мире. Ты тоже станешь таким, когда подрастешь». И млел от этого. К тому же он считал себя как бы последней линией обороны, если кому-то удастся прорваться сквозь все созданные им и маркизом Агюеном концентрические круги охраны. И хотя пока удавалось нейтрализовать угрозу на дальних подступах, но кто знает…

Помывшись, Грон вышел из ванной комнаты, которую оборудовали по его собственным вкусам, изготовив и установив первый в этом мире душ, подошел к Мельсиль и, подхватив на руки ее отяжелевшее из-за беременности тело, отнес ее в соседнюю залу, где им уже накрыли ужин. Несмотря на то что Мельсиль из-за токсикоза ела совсем мало, ужинали они всегда вместе. Королева говорила, что в этот момент ощущает себя добропорядочной хозяйкой усадьбы, кормящей мужа-добытчика, вернувшегося с поля. И это ощущение ей очень нравилось. Вообще, за прошедшее время у них все как-то устоялось, выровнялось. Таких всплесков, пожаров страсти, как ранее, практически уже и не случалось. Но взамен взрыву, буйному пожару пришло ровное и теплое пламя. Грону нравилось смотреть на ее лицо, нравилось чувствовать ее тепло рядом, нравились ее взгляды, которые она бросала на него украдкой, когда ей казалось, что он не видит. А ей… ей нравилось в нем все — его сила, его уверенность в себе, его готовность рвануться вперед, снося вековые деревья и скалы, едва только ему казалось, что кто-то или что-то готовится нанести ей вред или даже просто обиду… ну и терпение, с которым он принимал ее чисто женские смены настроения, всплески раздражения и просто внезапно накатившую меланхолию. Правда, до поры до времени. Если ей случалось перегнуть палку, то он мгновенно каменел, его лицо превращалось в безжизненную маску, и тогда уже она вскидывалась и начинала ластиться к нему, вновь вызывая на его лице такую теплую и ласковую улыбку. Мужчина, особенно ее мужчина, — это сильный и яростный зверь, раздражать которого просто глупо.

— Нам снова предстоит война? — спросила Мельсиль, когда Грон покончил с кабаньей ногой.

Он замер.

— С чего ты взяла? — спросил он спустя некоторое время, поражаясь ее интуиции.

— Не знаю. — Мельсиль зябко повела плечами. Когда срок беременности достиг семи месяцев, она сильно сократила аудиенции. Но при этом старалась все равно держать руку на пульсе жизни своего королевства. — Не знаю, — повторила она. — Просто все вокруг стараются делать вид, что все идет просто отлично. А так обычно бывает, только если близятся какие-нибудь сильные неприятности. К тому же барон сказал, что ты собираешься в Загулем.

— Но я же граф Загулема, милая. Я и так провожу в своем графстве дай бог один месяц в году. Да меня впору лишать домена за столь явное небрежение его интересами.

— Но в этом году ты там уже был, — возразила ему Мельсиль, — к тому же с такими управляющими, как Пург и мастре Эмилон, дела там просто не могут идти плохо. Значит, дело в чем-то другом… Например, тебе необходимо проинспектировать свою оноту и коронные полки, стоящие в городе гарнизоном.

Грон восхищенно покачал головой. Его всегда удивлял редкий синтез способностей жены. Она не только умела, как могут не слишком многие, но лучшие из женщин, вычислять подоплеку событий по реакции на них окружающих, но и была способна выстроить сложную логическую цепочку. Каковую были способны выстроить очень немногие из мужчин. А ведь логика считается епархией мужчин просто потому, что использует приемы и методы, считающиеся принадлежностью мужского типа мышления… Нет, что бы там ни говорили, Агбер все-таки основной своей тяжестью лежал на хрупких плечиках королевы, а не на могучих плечах принца-консорта. Да, возможно, он принял на себя намного большую долю власти, чем до этого позволяли себе… а вернее, позволялось принцам-консортам, но королева все равно оставалась королевой.

— Ну… кое в чем ты права, милая, — несколько смягченно отозвался Грон. — Но ведь нам никто и не обещал легкой жизни.

— А почему ты просто не убьешь его, Грон? — внезапно спросила Мельсиль.

И ему не надо было объяснять, кого она имеет в виду.

— Это не так-то просто сделать, Мельсиль, — посерьезнев, сказал Грон. — Он очень силен у себя. И мне пока до него не дотянуться.

— А если просто захватить Насию?

— Сейчас это будет очень кровавая война, моя дорогая. Которая будет вестись не только где-то там, далеко, только лишь королевскими армиями, но и полыхнет здесь, в Агбер-порте и других провинциях. В ней, начни мы ее сейчас, сгорит половина Агбера. И не только Агбера. Ты готова зажечь такую войну, моя любовь?

— Нет! — Мельсиль вздрогнула и обеими руками обняла свой живот. — Нет, не надо.

— И я — нет, — кивнул Грон. — К тому же, захватив Насию, я могу вовсе и не покончить с ним. Он очень хитер и опытен. И, я уверен, заранее подготовил себе тайные логова, причем, весьма возможно, не только в Насии и даже вообще не в Шести королевствах. Поэтому я должен сначала обложить его, как… крысу. Перекрыть ему все пути, по которым он попытается ускользнуть, и лишь затем ударить. И я работаю над этим. Но это очень долгий процесс. Поэтому он еще многие годы будет исподтишка гадить нам, иногда по мелочам, иногда по-крупному. И будут гибнуть люди и пылать дома. С этим ничего не поделаешь. Надо набраться терпения, чтобы когда-нибудь, когда мы будем полностью готовы, все это прекратить. Раз и навсегда. — Он замолчал, будучи не слишком уверенным в том, что это действительно удастся сделать.

Уж очень велика была разница в классе между бароном и теми, кого он пошлет его ловить. А на то, что им придется столкнуться лицом к лицу, надежды было мало. Владетель никогда не даст ему столь много удачи. Но как цель, как задачу он ставил себе именно это. К тому же чем лучше они смогут выявить всю структуру и всех людей барона, тем более сильный удар сумеют нанести. А на это тоже требовалось время.

Мельсиль некоторое время молчала, размышляя над его словами, а затем тихонько вздохнула:

— Я поняла, любимый, но… жалко. Сколько людей, которые могли бы жить, погибнут за это время.

— Все имеет свою цену, — тихо отозвался Грон. — И если есть возможность заплатить деньгами, то это самое выгодное коммерческое предложение, которое только можно себе представить. К сожалению, жизнь — не воскресный базар на храмовой площади, и торгуются здесь не за пучок зелени. Поэтому часто приходится платить жизнями, своими и жизнями подданных, которые тоже наши, в гораздо большей степени, чем… тем, кто получает власть на время. — Он хотел сказать, чем любому президенту или премьер-министру, но вовремя вспомнил, что здесь эти слова не только ничего не значат, но даже еще неизвестны. — И мы можем отказаться платить так, только вообще отказавшись от права решать и править. А ты готова взвалить это бремя на кого-то еще, способного нести его лучше нас с тобой? Потому что каждая ошибка властвующего — это… переплата. Голодом, кровью виновных и невинных, смертью…

— Прости, Грон, — покаянно произнесла Мельсиль, — я знаю, сколько всего ты тащишь на себе. А тут еще я со своими женскими соплями. Просто… когда он появился, — она погладила свой живот, — мне вдруг страстно захотелось мира и покоя. И я не могла не попытаться уговорить тебя совершить чудо. Ты же способен на чудо, я ведь не раз убеждалась в этом, вот и теперь мне хотелось… Прости меня, любимый.

Грон встал и, молча обойдя разделявший их стол, обнял жену. Она прижалась к нему и затихла…

— И вот, значит, тогда, онотьер, он его сюда-то и отправил, — закончил свой доклад Брован.

Грон задумчиво пожевал губами. Да уж, Черный барон показал свою хватку. Хотя и он сам тоже лопух. Иначе и не скажешь. Ну это же просто — предположить, что граф Загулема непременно, хоть время от времени, должен будет посещать свой домен. И подготовить для него на этом пути многоуровневую ловушку.

Год с лишним назад на всем тракте от Агбер-порта до Загулема появилось некоторое количество людей с деньгами, испытывающих большой интерес к такому роду человеческой деятельности, как содержание таверн на одном из самых оживленных торговых трактов шести королевств. Тем более что поток людей и грузов на нем после усилий Грона заметно возрос, и дело выглядело весьма перспективным и привлекательным. Многие трактиры и таверны либо сменили своих хозяев, либо получили новых совладельцев. Никто и не догадывался, что основной задачей части новых хозяев выгодной коммерческой недвижимости на этом тракте было отнюдь не извлечение прибыли. Это был, так сказать, некий дополнительный бонус, который позволил бы им по возвращении в Насию слегка изменить в лучшую сторону свою жизнь. Ну так им казалось, после того как тот, кто отправил их в Агбер с деньгами и поставленной задачей, изложил свое видение будущего. Они даже не догадывались, что это был лишь морок. Им казалось, что после выполнения этой задачи все вернется на круги своя и они получат назад не только того, кто ныне томился в казематах Черного барона — кто брата, кто мать, кто жену, кто ребенка (Черный барон всегда старался обеспечить лояльность тех, кому не повезло попасть в орбиту его интересов, самым надежным с его точки зрения способом — страхом), но и свой старый трактир или таверну, куда однажды ночью постучались угрюмые люди в черной кожаной одежде. Но их надеждам не суждено было сбыться. Потому что на пороге их нового трактира в чужой стране вновь появится посланец Черного барона и, слащаво улыбаясь, попросит еще немного, чуть-чуть потерпеть, и тогда уже совершенно точно все будет так же хорошо, как и прежде. Даже еще лучше… И придется терпеть, ибо возвращаться некуда, а тот, кто тебе дорог, все еще сидит в казематах Черного барона. А потом еще и еще… Пока этот человек станет не нужен Черному барону. И тогда о нем просто забудут. В лучшем случае…

— Значит, расколол и последнего? — усмехнувшись, поинтересовался Грон.

— Так у нас и мертвый заговорит, онотьер, — расплылся в улыбке Брован. — Он-то всю механику этого дела и изложил. Остальные-то — тьфу, так, убивцы да разбойники, ну поднатасканные чуток, а вот тот, кого ваши ребятки у лошадей захватили, тот матерый. Навроде тех, что из вашей с маркизом Агюеном школы выходят. Только уже опытный. Я сейчас его как раз о том и пытаю, откуда такие, как он, волки берутся. Где Черный барон их гнездовье свил.

— Ну-ну, давай пытай, — снова усмехнулся Грон. — А все, что узнал, оформишь как положено, и мне. Ну да ты знаешь… И поспрошай его, в каких еще тавернах эти засланцы угнездились. Все равно, конечно, шерстить придется все трактиры, у которых в последнюю пару лет хозяева поменялись или умножились, но его информация тоже кстати придется. Только, сам знаешь, все равно на веру его слова принимать нельзя, проверять надо. А то может специально кого оговорить, чтобы от таких засланцев, что где-то поблизости угнездились, подозрение отвести.

В Загулеме Грон торчал уже вторую неделю. Ибо кроме инспектирования готовности города и графства на случай сильной атаки насинцев с его доменом у Грона было связано начало еще одной очень перспективной операции. Благодаря доходу, что приносило ему графство как личный домен, он довольно быстро восстановил свои счета у мастре Селиче. А это опять перевело его в разряд исключительно состоятельных клиентов мастре, что позволило Грону не только добиться неких преференций по проценту на кредит для местных купцов, что опять же увеличило его доход, но и затронуть с мастре Селиче и еще одну крайне деликатную тему. Ибо война, как говаривал незабвенный король Людовик, — это деньги, деньги и еще раз деньги. Так что заполучить в свои руки информацию о движении финансовых потоков было для Грона некой голубой мечтой. Но делать это, тайком «подсадив» кого-нибудь из своих людей в структуры мастре, было чрезвычайно опасно. Именно банкирские дома обладали самой серьезной службой безопасности в этом мире, подкрепленной еще и, во-первых, близким родством большинства персонала, поскольку огромное число клерков данных домов составляли целые династии, до мозга костей преданные своим потомственным хозяевам, и, во-вторых, весьма жестокой местью за нарушение корпоративных традиций, в чем-то напоминавшей закон омерты сицилийской мафии. Любой, нарушивший эти традиции, подлежал непременному умерщвлению. Кроме того, наказанию, причем иногда той же смерти, подвергались все члены его семьи до третьего колена родства. Конечно, коронованных особ или высшей знати это не касалось, но, будучи уличенным в таком, вельможа или даже король способен был навсегда лишиться возможности получения кредита в данном банкирском доме, а то и вообще в каком бы то ни было, если проступок был слишком значимым для всего сообщества банкиров. Так что самым разумным для Грона было бы убедить мастре делиться необходимой ему информацией.

Нет, на всю банковскую информацию Грон роток не разевал, хотя это было бы о-очень соблазнительно. Но, увы, такова се ля ви в этом мире. А вот на то, что мастре Селиче согласится насторожить кое-где нужные Грону «звоночки» и, буде они зазвонят, сообщит ему о сем неприглядном акте, по его прикидкам, рассчитывать было можно. Тем более что Черный барон, со своей неуемной жаждой ломать людей и залезать по локоть в самые закрытые от посторонних уголки, успел заметно насолить и самому мастре, и всему сообществу банкиров в целом. Мастре Миэлин, глава одного из самых уважаемых банкирских домов не только Шести королевств, но и нескольких соседних Владений, бесследно исчез в тот момент, когда он направился в Насию, дабы добиться аудиенции у ее короля по поводу возникших у насинского отделения его банкирского дома серьезных проблем с одним из его баронов… Нет, твердых доказательств, прямо указывающих на причастность к этому преступлению Черного барона, не было, да и свои долги барон вскоре вернул. Даже еще и щедро заплатил за просрочку. Но это произошло только после того, как барон убедился, что ни один другой банкирский дом не желает видеть его в числе своих клиентов…

Однако после нескольких пробных шаров Грон понял, что для того, чтобы даже заводить разговор о подобном, ему надо было стать в банковском сообществе хоть сколько-нибудь своим. Ибо от чужих свои тайны банкиры охраняли ревностно. Поэтому одной из причин того, что Грон снова засобирался в Загулем, кроме подготовки города и его гарнизона к возможной длительной осаде была еще и необходимость обсудить с местными купцами возможность создания своего, местного банка. Идея для купцов должна была выглядеть очень привлекательной. Поскольку Грон, несомненно, сумел бы не только быстро привлечь во вновь создаваемый банк дополнительные средства, но и, нагло пользуясь своим служебным положением, довольно быстро вывести банк в пятерку ведущих. Хотя бы пока на территории Агбера и Геноба. Так что захотеть вложиться в новый банк, по расчетам Грона, должны были довольно многие. Что обеспечило бы ему бурный старт и быстрый рост. Вследствие чего уже через пару лет банк Грона оказался бы на такой позиции, с которой уже можно было бы и заводить разговор об обмене, так сказать, информацией в целях обеспечения безопасности бизнеса.

— Ваше высокопревосходительство! Ваше высокопревосходительство!

Герцог Амели, возглавлявший кавалькаду из десятка всадников, среди которых семеро, так же как и он, когда-то входили в состав королевского совета Геноба, натянул поводья и обернулся. К нему галопом несся вестовой, размахивая тубой для бумаг. Герцог резко дернул поводья, разворачивая коня, и легким посылом подал его навстречу вестовому. Тот резко затормозил, туба вылетела вперед, и герцог поймал ее за перевязь. Брат короля был известен не только как довольно умелый военачальник, но и как отменный кавалерист, управляющийся с конем почти на инстинктивном уровне. Так что только что исполненный им финт был продиктован даже не столько желанием лишний раз блеснуть своим мастерством (хотя и этим тоже), сколько нежеланием герцога терять время.

Сорвав с тубы крышку, залитую сургучом и запечатанную печатью графа Маделика, командовавшего передовым отрядом повстанческой армии, действующим гораздо ближе к границе с Агбером, герцог вытащил донесение, впился в него взглядом и спустя пару мгновений посветлел лицом.

— Ну наконец-то… агберцы перешли границу.

В его свите возбужденно загомонили. Неужели пришло время возрождения Геноба? Их восстание, направленное на восстановление в правах истинного короля Геноба Жазлези VI и восстановление независимости королевства, длилось уже второй месяц. Начало было многообещающим. Восстание сразу же охватило девять из шестнадцати провинций, а спустя неделю к ним присоединились еще две. Да и в остальных пяти агберцам поначалу было очень неспокойно. Потом случилось первое разочарование. Восстание в столице не удалось. Расквартированные там полки королевской армии Агбера всего за несколько часов подавили начавшиеся волнения. Так что направленные герцогом на помощь отряды дворянского ополчения подошли к уже наглухо запертым городским воротам, с башен которых на них холодно смотрели агберские мечники. Чуть позже выяснилось, что объявленный герцогом убитым наместник Агбера барон Экарт, оказывается, жив и здоров, а вот большинство командиров столичных отрядов повстанцев были схвачены еще до того, как в столице ударил набатный колокол. Вследствие этого агберцам и удалось справиться с повстанцами в столице столь легко. Оставшись без руководства, отряды повстанцев только бестолково мотались по столице, а некоторые из них даже не смогли вооружиться, поскольку никто, кроме командиров, не знал, где расположены тайные оружейные склады. Но затем все опять стало налаживаться. Восставшим удалось перехватить пару караванов с продовольствием, следующих в Агбер, и неплохо пограбить прилегавшие к границе Агбера провинции, которые не отважились поддержать восстание. Что, впрочем, мгновенно изменило в них настроения от тайной поддержки повстанцев к недоброжелательному, в лучшем случае — нейтралитету. А жители трех наиболее пострадавших от грабежей провинций даже взялись за оружие и заявили, что если войска повстанцев вступят в их пределы, то будут встречены сталью. Но это лишь раззадорило восставших. Только Агбер все это время почему-то молчал.

— А кто командует королевской армией? — поинтересовался граф Шатрея, правая рука герцога и его наиболее посвященный в их совместные тайны советник. — Этот… Грон?

Герцог усмехнулся:

— К счастью, нет.

— К счастью?! — раздраженно воскликнул граф. — Наоборот, к сожалению. Как бы я хотел, чтобы этот мерзкий выскочка сам сунулся на священную землю Геноба! Я просто мечтаю вогнать ему в глотку фунт доброй стали!

— Именно к счастью, — все так же усмехаясь, повторил герцог. — Всем нам известна ваша ненависть к этому, как вы изволите говорить, выскочке, но я внимательно изучил его действия во время арженской кампании и, должен сказать, проникся к нему уважением. Он очень неплохой полководец. И я бы не хотел иметь его против себя в этой кампании. Потом, позже, когда Геноб станет свободным и восстановит свою военную мощь, — да, может быть. Но не сейчас. Так что я ничуть не поддерживаю вашего разочарования, граф.

Граф Шатрея усмехнулся в ответ и развел руками.

— Вы — мой коннетабль, и я готов выдержать все, что вы посчитаете необходимым. Даже… отсутствие этого негодяя.

Эти слова графа были встречены всеобщим смехом.

— Ну так кто же командует агберцами? — вновь переспросил граф Шатрея, когда все наконец отсмеялись.

— Граф Маделика пишет, что во главе агберцев почему-то поставлен граф Авенлеба, — задумчиво произнес герцог. — Не совсем понимаю это решение. Граф, конечно, изрядный храбрец, но его полководческий талант как-то до сих пор нигде не проявился. Я бы еще понял, если бы королева… вернее, ее принц-консорт поставил во главе армии герцога Тосколла, но граф Авенлеба… не понимаю.

— Да не все ли равно! — воодушевленно воскликнул молодой маркиз. — Мы разобьем любого!

Однако герцог только задумчиво качнул головой. Ни в коем случае нельзя считать противника, любого, и уж тем более такого, как принц-консорт Агбера, глупцом, совершающим необдуманные и спонтанные поступки. А этот поступок в глазах герцога выглядел как минимум необдуманным. Но Грон почему-то его совершил. Непонятно. А герцог знал, что, если тебе что-то непонятно, будь осторожен, возможно, ты теряешь контроль над ситуацией.

Повстанческая армия в основном состояла из дворянского ополчения, поэтому большинство ее составляла конница. И только герцог Амели, уже давно готовившийся к выступлению, сумел набрать и вооружить три пехотных полка, сплошь состоящие из пикинеров. Поскольку подготовить сносного пикинера легче всего. Еще около трех тысяч пехоты составили оноты, нанятые герцогом уже после начала восстания. Так что из почти тридцати пяти тысяч воинов только около восьми тысяч составляли пехотинцы. С точки зрения современной военной науки соотношение не очень выгодное, и это само по себе было головной болью герцога. Да еще это странное решение по поводу командующего… Поэтому, прежде чем решиться на сражение, герцог хотел как можно больше узнать о своем противнике. Вследствие чего, несмотря на то что генобские повстанцы рвались в бой, на следующий день герцог приказал войскам двинуться внутрь страны. То есть уходить от приближающейся агберской армии. А сам с графом Шатрея и небольшим конвоем покинул войска и скорым переходом двинулся к одному неприметному трактиру, расположенному на торговом тракте, ведущем в Домину.

До трактира они добрались глубокой ночью. Дюжий капрал, бывший воин распущенного агберцами полка королевских латников, из которых герцог сформировал свою личную стражу, свесившись с седла, забарабанил своим немаленьким кулаком в запертые ворота. Некоторое время на грохот никто не отзывался, кроме залившихся лаем собак, но затем заскрипела открываемая дверь, сквозь щели в мощном заборе из половинок бревен блеснул отблеск света и чей-то голос заорал:

— Это кто там балует?! А ну-ка прекращай да иди себе своей дорогой! Иначе собак спущу! Ночью никому не отворяем!

— Открывай, — взревел капрал, — именем короля Геноба! Его высокопревосходительство герцог Амели, коннетабль Геноба, желает остановиться в твоей таверне.

— Ох, спаси Владетель, — донеслось из-за забора. И сразу вслед за этим: — Клык, Зуб, Коготь, а ну сюда, ко мне, быстро! — И тут же: — Простите, ваша милость, не извольте гневаться, сейчас я, только собачек привяжу.

Герцог промолчал. Вот еще, будет он вступать в беседу с каким-то простолюдином…

В таверну они попали уже через пять минут. Хозяин растолкал слугу, и тот, позевывая и почесываясь, принял от них лошадей и повел их в конюшню. Впрочем, получив увесистую оплеуху от того же бывшего латника, быстро прибавил в резвости.

— Комнаты есть?

— Да как не быть, ваша милость, — затараторил непрерывно кланяющийся хозяин таверны, — почитай все пустые. Ноне у нас мятеж, и торговля совсем захире… ый! — неожиданно для себя закончил он, опрокидываясь на лавку от оплеухи, до которой снизошел уже граф Шатрея.

— Не мятеж, свиное рыло, а восстание. Ради освобождения страны и возвращения на трон законного короля Геноба, понятно?

— А как же, ваша милость, как есть понятно! — с воодушевлением снова затараторил кланяющийся с утроенной скоростью хозяин таверны, вскочивший с лавки будто ванька-встанька. — Чего ж тут непонятного? Очень даже все понятно…

— Ладно, — слегка поморщившись, прервал развернувшиеся дебаты герцог. — Покажи мне мою комнату и вели подготовить бадью с горячей водой. Мне нужно помыться.

— Ага, сей минут, ваша милость… — забормотал хозяин таверны, бросаясь к стойке. — Лелия, Глиба, быстро дровец в каменку подкиньте. Их милость помыться желает. Да быстрее же вы, телепени этакие…

Спустя час, когда герцог уже вылез из бадьи и, сидя перед настольным зеркалом, каким-то чудом обнаружившимся в этом Владетелем забытом месте, расчесывал волосы, хозяин, только что руководивший эвакуацией из комнаты герцога использованного по назначению упрощенного аналога ванной, просунул в приоткрытую дверь свою пронырливую физиономию:

— Может, еще чего желаете, ваша милость?

— Зайди, — негромко приказал тот.

Тавернщик мгновенно повиновался.

— Как быстро ты можешь связаться с твоим Хозяином?

— О чем это вы, ваша милость? — удивленно произнес тавернщик.

— Ах да… — В голосе герцога прорезались недовольные ноты. — Как там… торгуешь ли ты шерстью?

— Так то ж по весне, ваша милость, сейчас-то какая шерсть, лето ж.

— Жаль, а то я слышал, в ваших местах отменная шерсть, — закончил герцог произносить пароль и раздраженно буркнул: — Ну?

— Простите, ваша милость, но без тайного слова нам никак об этом говорить не велено, — пояснил тавернщик, — а весточку Хозяину, то да, послать можно.

— Значит, пошли, — нетерпеливо отозвался герцог. — Мне нужна информация. Все, что можно узнать об агберцах. И, главное, где сейчас коннетабль Агбера и что он задумал. Понятно?

— Да понятно-то понятно, — отозвался тавернщик, — токмо на это время нужно. Ден десять, не меньше. Пока весть дойдет, пока все узнают, пока обратно сообщат. Вы уж не гневайтесь, ваша милость, что я вам такой срок назначаю, просто уже давно здесь сижу, знаю, сколько времени такое дело занимает.

— Ладно, это время у вас будет, — сдержав свое раздражение, ответил герцог. — Ровно через десять дней я снова появлюсь у тебя. Надеюсь, что к этому моменту все, что меня интересует, уже будет вызнано.

— Не сомневайтесь, ваша милость, — снова поклонился ему хозяин таверны и выскользнул за дверь.

А герцог раздраженно отбросил гребешок и сердито уставился на свое отражение в зеркале. Ему, столь высокородному вельможе, приходится таскаться глубокой ночью по каким-то стоящим на отшибе тавернам, при этом обходясь без личного слуги, и, будто какому-то презренному контрабандисту, заучивать всякие глупые тайные слова… Скорей бы все это кончилось! Ну ничего, скоро все вернется на круги своя. Пока эти людишки полезны, но, едва он снова восстановит в Генобе законную власть своего брата, вся эта шваль будет выметена из королевства недрогнувшей рукой!

Он даже не догадывался, насколько наивны его чаяния и что единственной настоящей его надеждой является именно тот, кого он почитал своим самым опасным врагом…

— Значит, остатки дворянского ополчения почти полностью примкнули к армии короля Геноба? — задумчиво переспросил Грон.

— Вот именно, ваше высочество, — нервно повторил граф Эгерит. — Теперь силы объединившихся мятежников составляют почти шестьдесят тысяч человек. Причем под их контролем находится три четверти территории Геноба. И поскольку последние сведения, которые я получил, датируются началом прошлой недели, вполне возможно, что столица уже в кольце плотной осады. — Граф запнулся, как будто произнести следующие слова ему было очень трудно, но, упрямо наклонив голову, он все-таки выдавил из себя: — Мы близки к катастрофе, ваше высочество…

— Отлично, отлично! — Грон вскочил на ноги. — Если вы оцениваете это именно так, значит, все идет просто отлично!

— Отлично?! — изумленно переспросил граф. — Но… как же… что же… извините, ваше высочество, я ничего не понимаю. Вы… это все сотворили вы?! Но зачем?!!

Грон рассмеялся:

— Нет, если честно. На самом деле это был сильный ход Черного барона. Я, если быть откровенным, рассчитывал, что дворянские ополчения Агбера и Геноба изрядно потреплют друг друга, солидно уменьшив количество будущих смутьянов, но так и не смогут до конца определить, на чьей стороне победа. А королевская армия уже поставит впечатляющую точку. Но Черный барон сумел отлично разыграть имеющиеся у него карты.

— Так чему здесь радоваться?

— Чему радоваться? — Улыбка Грона стала зловещей. — Ну хотя бы тому, что вполне ожидаемое восстание недовольного резким сокращением «исконных привилегий» дворянства состоялось не на территории Агбера. Что после этого мятежа число секвестированных территорий, доходы с которых пойдут прямиком в казну, минуя бездонные кошельки своих алчных хозяев, как минимум удвоится. Что у нас появится возможность провести давно уже обсуждаемую реформу государственного устройства страны… Да мало ли еще чего!

— Но… вы настолько уверены, что нам удастся быстро подавить мятеж?

— Вне всякого сомнения, граф, — с довольной улыбкой кивнул Грон. — Когда Черный барон затевал эту комбинацию, он был твердо уверен, что мы абсолютно не готовы к столь резкой эскалации конфликта. Что мы обескровлены прошлым мятежом. Ибо я, хотя и не сумев просчитать этот его ход, делал все, что можно, чтобы убедить его в том, что мы едва ли не на последнем издыхании. Ну еще бы, треть армии распущена, остальным частям по несколько месяцев задерживают выплату жалованья, что уже вызывает волнения и в некоторых случаях откровенное неповиновение. Так что мне пришлось прибегнуть к репрессиям в отношении командиров полков, а одного из них, уму непостижимо, даже повесить!

— Но… вы же… — начал граф, встрепенувшись, но Грон остановил его движением руки.

— Граф, я говорю не о том, что действительно произошло, а о том, что было доложено Черному барону. Кстати, в этой игре очень здорово поучаствовал и барон Экарт, организовав нам еще один дополнительный канал для слива дезы… кхм, то есть для сообщения Черному барону ложной информации. А на самом деле все не так. Королевская армия уже в Генобе. И хотя ее присутствие там скрыть практически невозможно, она продолжает делать все, чтобы убедить нашего врага в своей слабой боеспособности. Я тоже сегодня отправляюсь туда. И могу вас уверить, уровень подготовки нашей армии таков, что эти шестьдесят, вернее, уже семьдесят тысяч… они активно вербуют пехоту… ей на один зуб. К тому же большую часть всех сил они действительно сосредоточили у столицы, так что мне не придется гоняться за ними по всему Генобу. В этот раз Черный барон переиграл самого себя. После подавления этого мятежа у него практически не останется возможностей гадить нам в Агбере и Генобе сколь-нибудь крупно. Все! Весь горючий материал, который он мог бы подпалить, уже в деле. Так что мы сможем вплотную заняться подготовкой к вторжению в Насию, чтобы прижать эту змею в ее логове.

Граф некоторое время молчал, размышляя над только что услышанным, а затем задумчиво покачал головой:

— Да уж, господин коннетабль… я шел к вам почти в панике, но, выслушав вас… я уже тоже начинаю верить, что все именно отлично. — Он усмехнулся. — Похоже, вы способны заразить своим оптимизмом самоубийцу, уже сунувшего голову в петлю. — И спросил уже совершенно успокоенно: — Как там ваш сын? Королева выглядит просто великолепно. Никогда бы не поверил, что передо мной кормящая мать.

Грон расплылся в улыбке:

— Уже встает. Лежать совсем не хочет. Едва только просыпается — раз, и уже на ногах. И начинает гугукать, проситься в манеж. Приходится вскакивать и перекидывать его туда. Причем даже сначала не есть просит, а именно в манеж. И лишь через некоторое время начинает просить кушать… А вы хитрец, граф, — снова рассмеялся Грон и погрозил ему пальцем, — ишь как сменили тему. Знаете, что все молодые родители готовы взахлеб рассказывать о своем ребенке.

Граф вежливо рассмеялся в ответ, в очередной раз поразившись этому странному молодому человеку. Он-то, конечно, это знал, но вот откуда это мог знать столь юный отец?

Герцог Амели вчера лег довольно поздно. Военный совет, на котором обсуждали последние детали предстоящего сегодня решительного штурма столицы, затянулся. Да и кроме него было нечто, что портило герцогу нервы едва ли не сильнее предстоящего штурма. Вообще, это детище Черного барона, объединенная армия Геноба и агберских мятежников, и так управлялось из рук вон плохо. Не говоря о том, что агберцы и генобцы по любому поводу окрысивались друг на друга, свою толику трудностей добавляли и личности агберских руководителей. Герцог Аржени сам по себе был тот еще фрукт, общение с которым стоило герцогу Амели множества нервных клеток, но его вечная грызня с графом Авенлеба, который к тому же продолжал считать себя командующим агберцев, так и норовя лично отдать распоряжения, зачастую противоречащие тем, которые отдавал герцог Аржени или даже сам коннетабль короля Геноба, портила кровь куда сильнее. Вследствие этого и та часть армии, которую составляли генобские повстанцы и в которой команды герцога никто вроде бы не оспаривал, тоже успела разделиться на две неравные части. Одна из них, в основном в силу своего полного повиновения герцогу, еще как-то терпела соседство агберцев, другая же была готова вцепиться им в глотку.

С решительным штурмом они так затянули оттого, что, как выяснилось, дворянское ополчение из рук вон плохо подходит для штурма крепостей. Первая попытка штурма, которую они предприняли буквально на следующий день, как армия пришла под стены столицы, с треском провалилась. Лестницы, изготовленные руками не слишком привычных к топору и пиле дворян, никуда не годились. Часть просто сломались под весом забравшихся на них воинов, часть оказались такими короткими, что забравшиеся на них тупо пялились на стену, возвышавшуюся еще на пять-шесть локтей, до тех пор пока кто-нибудь из стоявших на стене агберских солдат не обрушивал на них увесистый камень. Таран, изготовленный все теми же «специалистами», за два часа работы сумел только слегка поцарапать воротную оковку. Первая попытка закончилась тем, что объединенная армия откатилась назад уже через три часа после того, как герцог подал сигнал: «На штурм!»

Впрочем, иного он и не ожидал. И тот штурм с его стороны был не столько запланированной, сколько вынужденной мерой. Воодушевленные столь легкой победой над агберским дворянским ополчением, генобские дворяне посчитали, что и обороняющиеся в столице регулярные агберские части можно будет взять так же легко, простым нахрапом, и буквально вынудили своего полководца назначить немедленный штурм. Вообще, командовать армией, где любой солдат может в ответ на прямой приказ начать мериться с тобой древностью рода или вопить о своих неотъемлемых привилегиях, тот еще труд… Поэтому фиаско первой попытки герцога отнюдь не обескуражило. Единственное, что огорчило, так это уровень потерь. Он рассчитывал, что потери в большинстве своем так и не добравшихся до обреза стен генобцев ограничатся максимум тысячей мечей, но эти проклятые агберцы в последнее время начали очень широко применять такое подлое и недостойное дворянина оружие, как арбалет. Так что когда вечером герцогу Амели доложили, что суммарное число потерь приближается к пяти тысячам человек, он невольно выругался. Однако затем все вошло в колею. Он занялся обустройством лагеря, попутно разослав вербовщиков набирать мастеров и инженеров для изготовления осадных и метательных машин и таранов, а также принялся активно вербовать мечников и оноты наемников. Ибо после первого неудачного штурма всем стало ясно, что без пехоты, да и просто буром лезть на стены смысла нет. И к исходу месяца в его распоряжении было уже почти тринадцать тысяч пехотинцев. Что давало некоторую надежду на успех завтрашнего штурма.

Однако теперь на горизонте замаячили совершенно иные, но не менее грозные трудности. Во-первых, брат, слухи о прибытии которого в Геноб ходили уже давно, так и не появился. С одной стороны, да и Владетель бы с ним, но ведь он, сволочь такая, даже не соизволил прислать ни гроша на благое дело своего собственного восстановления на троне Геноба. Герцог уже даже в сердцах нажаловался на него обычно не слишком жалуемому им представителю Черного барона, который втянул его в авантюру с объединением с агберцами. Тот, как обычно, ничего не сказал, только хмыкнул и покивал. Что еще больше расстроило коннетабля короля Геноба. Во-вторых, и вследствие вышеизложенного, и просто потому, что мятеж и война вообще вещи чрезвычайно затратные, с финансами тоже был полный абзац. Герцог и так, по существу, вел войну на собственные деньги, каковых было не слишком много. Алчные ревизоры агберцев выгребали все доходы едва ли не подчистую, оставляя спесивым генобским дворянам, еще не так давно славившимся по всем шести королевствам своим щегольством и богатыми привычками, жалкие крохи.

Нет, кое-что, конечно, поступило и от Черного барона, но все те деньги были израсходованы в самом начале. И сейчас герцог оказался практически с пустым кошельком. Последние гроши ушли на авансы наемникам и солдатам вновь навербованных полков. Фураж и продовольствие уже давно не покупались, а конфисковывались у крестьян, как будто их армия находилась не в собственной стране, а во вражеской. И это отнюдь не способствовало расширению поддержки их святого дела у населения Геноба. В-третьих, эти вечные ножи между генобцами и агберцами. Так что все шло к тому, что если его армия не возьмет город в течение ближайшего месяца, то в следующем месяце от нее вообще может ничего не остаться. Впрочем, если возьмет, тоже не совсем понятно, насколько это хорошо. Изрядно поиздержавшиеся воины, существенная часть которых к тому же не имели к Генобу никакого отношения, а большую часть остальных составляли провинциальные дворяне, также не испытывающие к столице особой любви, вполне могли броситься в безудержный грабеж. Возможно, понимая это, жители столицы, ранее горячо поддержавшие мятеж, сейчас просто затаились по домам, даже не стремясь хоть как-то помочь армии соотечественников, пытающейся освободить город.

Еще оставался вариант, если завтрашний штурм не удастся, двинуться на Агбер и уж там попытаться пополнить казну и ублаготворить армию, позволив солдатне вволю пограбить. Но препятствием к этому была королевская армия Агбера, уже вторгшаяся в пределы Геноба. И хотя как данные патрулей, так и информация, приходящая от шпионов Черного барона, утверждали, что королевская армия Агбера находится едва ли не в худшем состоянии, чем его же дворянское ополчение, герцог совершенно не стремился, не укрепив тыл, сходиться с ней в открытой схватке. Он каким-то шестым чувством, присутствующим у каждого настоящего полководца, ощущал, что здесь не все чисто. Ну не мог коннетабль Агбера, блестяще проявивший свои способности в арженской кампании, столь быстро довести войска до ручки, что бы там ему и герцогу Аржени ни докладывали. И когда перед началом вечернего заседания к нему подошел граф Шатрея, которого он послал справиться о последней информации об агберцах, и доложил, что вот уже двое суток от конных патрулей не поступает никакой информации о передвижении агберских войск, у него нехорошо засосало под ложечкой. Он вызвал посланца Черного барона и приказал ему немедленно справиться по своим каналам о том, что там происходит с армией агберцев. Тот лишь молча кивнул и исчез. И так и не появился в течение всего военного совета. Да и после военного совета, когда герцог снова послал графа Шатрея уточнить, как там обстоит дело с его поручением, граф вернулся с сообщением, что посланец так пока и не появился.

Так что герцог лег поздно, засыпал плохо, да и спал хуже некуда, все время ворочаясь и просыпаясь от всяческих звуков, коими всегда наполнена жизнь полевого лагеря и на которые он, опытный воин, раньше не обращал никакого внимания. Поэтому когда он услышал, как часовые у его шатра переругиваются с кем-то, сообщая, что никак не возможно допустить никого до герцога, пока он сам не проснется, то решил, что с него хватит, и сел на походной кровати. Тем более что уже рассвело и он понял, что его попытки заснуть окончательно потерпели крах.

— Эй, кто там? — недовольно буркнул он.

— Ваше высокопревосходительство, — тут же отозвался часовой, — тут к вам уж так рвутся…

— Кто?

— Я, ваше высокопревосходительство… — послышался чуть приглушенный пологом голос посланца Черного барона. — У меня важные новости.

— Пропустите, — вздохнул герцог, потирая заколовший висок.

Он не сомневался, что эти новости непременно неприятные. Оставалось надеяться, что эти неприятности не фатальны…

— У меня новости, — мрачно сообщил посланец, буквально вваливаясь в шатер. Судя по запыленному колету, он всю ночь провел в седле. — И первая из них такова, что королевская армия Агбера находится в часовом переходе от вашего лагеря. Причем, похоже, командует ею лично коннетабль Агбера.

— В часо… — Герцог изумленно вытаращил глаза. — Но… как?

— Не знаю, — качнул головой посланец Черного барона, — и, боюсь, узнаю не скоро. Та таверна, которая была указана вам как место для связи, разгромлена. И еще несколько мест, с помощью которых мы собирали и передавали информацию. Наши люди частью погибли, частью исчезли. Никто в округе не знает, что происходит. Но я чую нечто ужасное. Так что, прошу меня извинить, я должен немедленно покинуть вас, герцог. Необходимо безотлагательно сообщить моему господину о том, что творится в Генобе.

— Покинуть?! — Герцог налился злобой. — Когда вы два года назад отыскали меня и предложили помощь в освобождении моей страны от захватчиков, вы обязались быть со мной до конца. Но лишь только запахло жареным, как вы бросаете все и удираете?

— Вам были переданы деньги и оказана помощь обширной информацией. У вас есть армия, и вы стоите с ней под стенами собственной столицы. Чего больше вы можете от нас потребовать?

— Информацией?! Да чего она стоит, ваша информация?! Вы мне докладывали, что королевская армия полностью разложена, что авторитет коннетабля Агбера принца-консорта Грона не стоит и ломаного гроша, поэтому он и сидит в Агбере, не смея показаться в войсках, что в самом Агбере зреет большая смута. И где все это? Как могла разложенная армия всего лишь за два дня преодолеть такое расстояние, на которое обычная и хорошо обученная армия тратит четыре? И все это под руководством человека, чей авторитет, по вашим словам, не стоит и гроша!

Посланец зло полоснул по нему красными от бессонной, проведенной на ногах ночи глазами и осклабился… но все же сдержал себя и глухо ответил:

— Мы сообщали вам то, что нам сообщали наши агенты в Агбере. На многие ваши вопросы у меня пока нет ответа. И именно поэтому я и спешу в Насию. Так что перестаньте искать виноватых, а займитесь наконец подготовкой вашей армии к предстоящему сражению. Ибо я не думаю, что Грон привел сюда свои войска только лишь для того, чтобы полюбоваться живописным видом вашей армии, осаждающей город.

Герцог, уже набравший в грудь воздуха, чтобы разразиться очередным обвинением, запнулся и с шумом выдохнул сквозь стиснутые зубы. Действительно, у него слишком много забот, чтобы тратить время на болтовню. И хотя ему еще очень много есть что сказать этой скользкой змее, стоит отложить разговор на более подходящее время. А сейчас заняться неотложными делами. Ибо если он не успеет…

И тут где-то неподалеку грянули трубы. Герцог побледнел. Он не успел. Агберцы уже здесь…

Над Агбер-портом плыл торжественный колокольный звон. Толпы празднично одетых людей заполняли улицы, а особенно плотной толпа была на храмовой площади. Ну еще бы, такого Агбер-порт не видел уже очень давно. Со времени коронации благословенной королевы Мельсиль! Вот уж свезло королевству так свезло… Ни в одном из шести королевств нет такой королевы. И красавица, и умница, а уж мужа себе сыскала… Его высочество принц-консорт Грон не токмо молод и собой хорош, а и удалец каких мало! Уж как ни пытались всякие злыдни заобидеть молодую королеву, а он все их помыслы и попытки напрочь разбил. А затем и показал всяким бунтарям и мятежникам небо с овчинку. Вон генобцы как буянили-то, буянили… а ныне ишь как присмирели. Сами заявились в Агбер-порт вассальную присягу королеве приносить и слезно ее молить, чтоб не насылала она более своего соколика ясного на их земли. А то, ежели он осердится по-настоящему, плакать им всем горючими слезами…

— А скажите, ваше высочество, зачем вы все-таки остановили бойню? — задумчиво спросил граф Эгерит, глядя на то, как герцог Амели, стоя на коленях и вложив свои грубые, привычные к узде и рукояти меча лапищи старого вояки в нежные ручки королевы Мельсиль, пальчики которой смогли обхватить только лишь пару его пальцев, громко возглашал вассальную присягу. — Неужели вы думаете, что все поголовно, поклявшиеся не поднимать меча на трон Агбера, собираются соблюдать эту клятву? И что Черный барон не найдет кого и как соблазнить?

Грон еле заметно приподнял левый уголок рта, обозначая усмешку, поскольку улыбаться в открытую во время этой церемонии было уж слишком вызывающе. Нет, вероятно, ему простили бы и не такое, но зачем провоцировать?

— Даже если бы мы вырезали всех, он все равно нашел бы кого-нибудь для этого, пусть и на год-два позже. А так… Кого бы он ни нашел, прежде чем они станут моей головной болью и головной болью королевы, им придется пройти через герцога. А он, смею вас уверить, тот еще орех. Его очень не просто будет разгрызть. Тем более что он уже имеет опыт общения с нашим врагом и знает, на что тот способен. Его будет довольно сложно обмануть… — Грон сделал паузу, покосился в дальний угол, где стоял маркиз Агюен, и по долгу службы, и как представитель, так сказать, всех секретных служб королевства, поскольку ни Шуршан, ни Гаруз, с полного одобрения Грона, предпочитали не светиться на людях. И добавил: — Ну и мы поможем ему чем можем. А заодно и проследим, чтобы никому не удалось соблазнить его самого.

Граф некоторое время размышлял над его словами, а затем согласно кивнул:

— Да, пожалуй, вы правы… отличный ход. Любой мятеж поставит на их пути их собственного героя и их лучшего полководца, так что, чтобы начать действовать, им сначала необходимо будет убить герцога. А подобный шаг вряд ли прибавит мятежу популярности.

— И еще я уже как-то говорил барону Экарту, — продолжил между тем Грон, — что с некоторых пор испытываю отвращение к излишним смертям, если их можно избежать. А тут все так удачно сложилось…

Граф покосился на Грона. Нет, никакой усмешки в его глазах он не заметил. Да уж… Граф слегка повел плечами. Если это называется «испытывать отвращение к излишним смертям», что же творилось тогда, когда он этого отвращения не испытывал?.. Граф снова перевел взгляд на герцога Амели, стоящего на коленях, и некоторое время наблюдал за церемонией, а затем вновь чуть наклонил голову в сторону Грона и негромко начал:

— А как вы думаете, ваше высочество… — но тут же оборвал себя, потому что хор грянул «Славься в веках!» и говорить стало совершенно невозможно.

Герцог Амели поднялся на ноги и принял от королевы Мельсиль свой собственный меч. Несколько мгновений он держал его в руках, а затем перехватил его за рукоять и высоко воздел над головой. Грон чуть скосил глаза и увидел, как напряглись арбалетчики в нишах. Да, в дальнейшем, пожалуй, стоит как-то усовершенствовать ритуал, чтобы не создавать таких опасных ситуаций. А то у кого-нибудь в самый неподходящий момент тетива может случайно сорваться с крюка, и прощай очередной вассал. А уж если это будет кто-нибудь вроде герцога Амели, то они тут же получат на блюдечке очередной мятеж…

— Так что вы хотели спросить, граф? — обратился Грон к главе королевского совета, когда они вслед за остальной процессией двинулись к выходу из храма.

— Да так, чепуха, — отмахнулся граф. — Мне просто вдруг пришло в голову, что теперь для нас самое сложное… впереди. Вот я хотел спросить: как вы думаете, удастся ли нам столь же просто, ну или, вернее, так же без особенных потерь справиться с Насией?

— Нет, — спокойно, но твердо ответил Грон и, повернувшись к барону Экарту, заглянул ему в глаза и повторил: — Нет.

— Премного благодарна, ваше величество, за столь теплый прием. — Королева Ирсия, урожденная графиня Керлей, супруга короля Кагдерии, изящно откинулась на спинку кресла и так томно взмахнула своими огромными, наращенными искусным куафером ресницами, что Грону, сидевшему рядом с Мельсиль, показалось, что его обдало порывом ветра.

Королева Ирсия была прекрасна. Тонкие, аристократические черты лица, полные, чувственные губы, отчаянно-синие глаза и длинные, холеные, тщательно завитые и уложенные в великолепную прическу белокурые волосы. Однако при взгляде на нее Грону на ум отчего-то пришло неизвестное здесь слово «фотошоп». Только здесь с его помощью было обработано не изображение, а сам объект. Нет, королева Ирсия вполне заслуженно носила титул первой красавицы Шести королевств. Вот только завоевание, а затем и поддержание этого титула даже изначально требовало таких усилий, что королеву уже в юношеские годы можно было бы наградить медалью за мужество и самоотверженность. А чем далее, тем более…

— Не стоит благодарности, ваше величество, — вежливо улыбнувшись, ответила королева Мельсиль. — Наши сердца, мое и моего мужа, трепещут от сострадания к вашей несчастной родине, терзаемой проклятыми насинцами, так что вы и ваш муж всегда можете рассчитывать найти у нас радушный прием и любую возможную помощь.

С одной стороны, все сказанное было правдой. Кагдерия действительно вела долгую войну с Насией. Но с другой — всем в Шести королевствах было известно, что на самом деле войну вели шейкарцы, сами себя кагдерийцами не считавшие. И вели при минимальной поддержке трона Кагдерии, выражавшейся в деньгах и оружии. А королевская армия Кагдерии стояла по эту сторону горного хребта, и ее участие в войне заключалось лишь в редких стычках с разъездами насинцев, время от времени рискующими отдалиться от гор на половину дневного перехода. Но союз с Кагдерией был очень важен для Агбера с точки зрения будущей войны с Насией. Ибо, после того как насинцы столь явно выказали свое участие в арженском мятеже, а затем слухи категорично приписали им участие и в генобском, уже никто в Шести королевствах не сомневался, что столкновение Агбера с Насией становится неизбежным. Ну а в дипломатии правдой является только то, что более выгодно обеим сторонам. И сейчас трону Агбера было выгодно сделать вид, что он всем сердцем сочувствует долгой и тяжелой борьбе королевства со злобными насинцами. Поэтому когда отец королевы граф Керлей полгода назад прибыл в Агбер-порт вроде как по-родственному навестить своего кузена, а на самом деле прощупать отношение Агбера к возможному союзу с Кагдерией, его приняли с максимальным почетом и предупредительностью. Так что вскоре, всего лишь через пять месяцев после того, как граф Керлей отбыл восвояси, в столицу Агбера пожаловала с визитом королева Ирсия. Это было уже прямым приглашением к диалогу.

А Грону оставалось только радовался, что все началось по инициативе Кагдерии. Ибо это заметно усиливало позиции Мельсиль в начинающемся торге и в конечном счете позволяло диктовать условия, на которых Агбер согласится на союз. Именно Мельсиль, поскольку они заранее условились, что Грон должен будет играть роль убежденного сторонника одностороннего развязывания войны с Насией, без всякого союза и даже какой-либо координации с Кагберией. А после впечатляющего усмирения генобского мятежа преимущество в предстоящей схватке почти все безоговорочно стали отдавать Агберу. Грон, как коннетабль королевства, по идее, вполне мог занимать такую непримиримую позицию. Тем более что в этом случае удар должен наноситься через его графство — Загулем, что, несомненно, принесло бы ему заметную выгоду. Там, где появляются войска, а в этом случае районом сосредоточения армии вторжения становился именно Загулем, всегда тут же поднимаются цены на все — от лошадей до фуража и от продуктов до дров… Частично это являлось правдой. Потому что они действительно собирались нанести мощный, хотя и отвлекающий удар на Зублус. И еще потому, что взять его, судя по тому, что Грон смог увидеть во время своего «посещения» этого города, особого труда не составляло. Так что в будущем спектакле, коим всегда являются любые дипломатические переговоры, они с Мельсиль должны были разыграть мизансцену под названием «Противоположные взгляды королевы и коннетабля на некоторые вопросы внешней политики». Возможно, именно поэтому на переговоры прибыла королева Ирсия, признанный эталон благородной красоты, а не ее венценосный супруг. И совершенно точно именно поэтому она прибыла на сегодняшний приватный обед, так сказать, в полной боевой раскраске и самой соблазнительной униформе. Вон грудь едва из лифа не вываливается…

Королева Ирсия дождалась, пока Мельсиль опустит глаза, и послала Грону столь жаркий взгляд, что, будь он сделан из какого-нибудь горючего материала, точно бы воспламенился. Хм, да она, похоже, не против соблазнить его… Грон исподтишка подивился современной свободе нравов, имеющей место быть в Кагдерии. Сидеть на переговорах напротив его собственной жены, представляя своего собственного мужа, и при этом отчаянно флиртовать… Нет, с другой стороны, все было понятно. Королеве Ирсии нужно было получить на этих переговорах наиболее выгодные условия, а поскольку он, Грон, являлся основным препятствием для этого, в борьбе с этим препятствием все средства хороши. Мораль властвующих и мораль подданных всегда отличаются. Причем у властвующих отнюдь не в сторону большей свободы, как принято считать. Конечно, если это настоящие властвующие, то есть являющиеся таковыми не по названию, а по сути. Сколько принцесс отдано было замуж по строгому расчету для того, чтобы предотвратить будущую войну, заключить выгодный торговый договор, обеспечивающий благосостояние всех жителей страны, либо обеспечить победу в будущей войне, если она представлялась неизбежной. Сколько принцев и наследников престола, задавив в себе порывы любви, женились исходя из похожих причин. И какими трагедиями оборачивались для стран и городов моменты, когда властвующие вели себя как обычные люди и следовали порывам души.

Парис влюбился в прекрасную Елену, и вот уже горит Троя, и рушатся ее стены, и вырезаются целыми семьями ее несчастные жители, которым не повезло оказаться под рукой властителей, забывших о своем долге перед подданными. Будущий наследник российского престола цесаревич Николай влюбился в принцессу Гессен-Дармштадтскую Аликс, ненавидящую Германию, и как раз из-за любви не сумел противостоять этой ненависти, и вот уже Россия в будущей войне оказалась врагом Германии и Австро-Венгрии, с которыми ее ранее на протяжении долгих лет связывали не просто соседские, а добрососедские и часто даже союзнические отношения. И потерял все, даже саму страну, которая была ввергнута в такой разрушительный водоворот, обрушившись из мировой в гражданскую войну, что вместо получения своей доли победителя, наоборот, лишилась огромной части территории и гигантской доли населения. Так уж устроена жизнь. Если тебе случилось родиться в любой семье, скажем в семье врача, крестьянина или предпринимателя, сам факт этого рождения уже задает тебе некую «колею», которой ты во многом обречен следовать. Тебе «задается» не только о чем, но и как ты будешь говорить. Что станет или не станет тебе интересным. В какие школы ты будешь ходить и что там будет считаться модным и продвинутым, а что отстоем и бредятиной. Каким видом спорта или искусства захочешь и, особенно, сможешь заниматься. Какую жизненную стезю предпочтешь. Все это во многом, а у достаточно большого числа людей даже в основном, определяется тем, в какой семье ты появился на свет.

Но у подданных есть достаточно большой выбор, ибо у них очень велик горизонт роста. И потому сын крестьянина, решив оттолкнуться от данного ему при рождении, может взмыть к более высокому горизонту, став крупным предпринимателем, удачливым генералом, знаменитым артистом. Сын врача — владельцем клиники, хозяином фармацевтического концерна, известным композитором или знаменитым капитаном дальнего плавания. Тем же, кому выпала судьба родиться в семье правителя, расти почти некуда. Они и так на вершине. И перед ними открывается довольно узкий выбор, весь умещающийся между двумя точками — стать великим правителем или правительницей либо… поддавшись своим разбушевавшимся чувствам, обрушить на свой народ невиданные бедствия и неисчислимые страдания. Именно поэтому ключевыми компетенциями любого правителя являются не талант, знания или одаренность, наличие коих конечно же неплохо, но отнюдь не обязательно, а воля и умение мыслить. Каковое есть не просто некое думание, умение планировать на будущее (кои, впрочем, тоже встречаются не так часто, как хотелось бы), а лишь то, что непременно необходимо тем, кто властвует, — умение мыслить себя в исторической перспективе, наследником тех, кто строил эту державу, и предшественником и учителем тех, кто будет продолжать ее строить, когда он сам займет свое место в усыпальнице, и способность к рефлексии не только себя, но и своей страны, во всем ее комплексе. Ну а воля, кроме всего прочего, подразумевает еще и то, что не чувства и эмоции властвуют над человеком, заставляя его совершать поступки под влиянием любовного томления, приязни и неприязни, страха, злости и всего остального, что свойственно также и животным, а, наоборот, человек властвует над своими эмоциями, умея, когда надо, взять их в узду, задавить, подчиниться своей воле, а когда надо — отпустить на свободу, усиливая и расцвечивая осмысленные желания и чувства.

Однако здесь, похоже, дело было не только, а вернее, не столько в этом. Просто женщины, изначально, с юных лет настроенные только на одно — выглядеть, выглядеть и выглядеть, зачастую так и не находят времени и возможности вырвать минутку-другую и научиться смотреть на мир под более широким углом, чем оценивая ситуацию лишь в этом контексте. Так что анекдоты про блондинок на самом деле являются всего лишь отличной иллюстрацией постулата, что люди в первую очередь сосредотачивают свои усилия на той стороне своей натуры, которая у них изначально наиболее выигрышна, а на все остальные остается не слишком много. Кто на уме, кто на внешности, кто на силе. Ибо лишь у немногих рано прорезается некий истинный талант — голос певца, руки скульптора, мозг математика или инженера либо предприимчивость торговца. В основе своей все это развивается позже, неустанной заботой и тяжким трудом. А вот нечто общее — сила, привлекательность или живой ум — проявляются довольно рано. И довольно часто лелеются все оставшееся время жизни… ну или большую его часть.

Вот и королева Ирсия, отдав все силы и время завоеванию и поддержанию своего титула первой красавицы Шести королевств, мозги и волю сумела развить не слишком. В отличие от, скажем, Мельсиль, не только рано научившейся пользоваться своей привлекательностью, но и сразу принявшей ее как оружие, направленное на успешное выполнение ею той роли, на которую она была обречена по факту рождения. Роли будущей успешной, а возможно, и великой правительницы. Королева же Ирсия, сосредоточившись на другой, более узкой задаче, по сути своей во многом осталась неким эмоциональным животным, ведомым по жизни больше чувствами и эмоциями. На мужчин-самцов, иногда тоже довольно успешных из-за присущего таковым непременного желания доминировать, что просто заставляет их совершенствоваться и в других областях, такие женщины действуют как наркотик. А поскольку вокруг них подобных самцов всегда большинство, это заставляет их считать всех мужчин таковыми. И часто даже инстинктивно тянуться к самцу-доминанту. А коннетабль Агбера, его высочество принц-консорт Грон сегодня являлся таковым в глазах всего населения всех шести королевств. Так что королева Ирсия, похоже, желала его во многом инстинктивно, чувственно, как господствующая самка желает принадлежать самому сильному самцу. И Грон невольно порадовался той роли, которую он на себя принял, в очередной раз поразившись великому чутью своей жены, настоявшей на таком распределении ролей. Да и вообще на дипломатической игре на этих переговорах. Ибо только в этой роли у него имелась возможность устоять перед распалившимся желанием этой женщины, не слишком уязвив ее самолюбие, что было бы полной катастрофой для их планов. Поэтому Грон, поймав этот взгляд, несколько демонстративно нахмурился и даже чуть придвинулся корпусом к собственной жене-королеве. Отчего горячий взгляд королевы Ирсии стал слегка обиженным.

— Мы считаем, — начала Мельсиль, ничем не показав, что засекла этот обмен взглядами, в чем Грон совершенно не сомневался, — что Кагдерия и Агбер являются, так сказать, естественными союзниками в своем вынужденном противостоянии беспардонной экспансии Насии.

— Это несомненно так, — вновь взмахнула своими ресницами-опахалами королева Ирсия, — поэтому мой муж выражает горячее желание…

В общем и целом переговоры закончились к вящему удовольствию обеих договаривающихся сторон. Кагдерия получала долгожданного союзника, причем ее участие в войне ограничивалось лишь крупным, но не чудовищным для этого практически не затронутого войной королевства финансовым взносом, а также обеспечением агберской армии продовольствием и фуражом. Ее армия же задействовалась только в качестве вспомогательного корпуса, предназначенного для обеспечения контроля над местностью после вытеснения оттуда насинских войск и занятия гарнизонами уже освобожденных крепостей. На первый взгляд это означало, что кагдерцы получали все возможные преференции при минимальных затратах. И Грон, в рамках своей роли, довольно громко возмущался подобной несправедливостью. Но Мельсиль, ловко демонстрируя свое нежелание затягивать переговоры, в том числе якобы реагируя на недвусмысленные посылы королевы Ирсии в сторону Грона, как бы продавила это решение. Создав тем самым возможность Грону, как не согласившемуся, но подчинившемуся, трактовать свои действия в реальных ситуациях предстоящей войны в довольно широких пределах. Агбер же получил право прохода войск через Кагдерию, снабжение, да еще и частичное софинансирование кампании, покрывающее к тому же большинство затрат. На большее Грон и Мельсиль, как люди совершенно реально смотрящие на ситуацию, рассчитывать и не могли. Подгребать под себя Кагдерию до того, как они окончательно разберутся с Черным бароном, означало наживать себе лишний источник неприятностей, только отодвигающий дальше по времени возможность заняться главным источником таковых. А так — все при своих, и все довольны… Так что королева Ирсия была в таком восторге от удачи своей миссии, что даже простила Грону его показную холодность.

Вечером Мельсиль, покормив Югора, уселась перед зеркалом и принялась расчесывать свои роскошные волосы, пристально разглядывая себя в полированном серебре. Грон сидел чуть в стороне, у камина, просматривая отчет, присланный Шуршаном.

— Знаешь, — внезапно произнесла Мельсиль, — если тебе это понадобится, можешь трахнуть эту дуру. Я не обижусь.

Грон оторвался от бумаг и удивленно воззрился на жену. Нет, если бы это действительно по тем или иным причинам понадобилось, он бы сделал это, ни минуты не колеблясь. В политике секс и любовная интрига точно такие же инструменты, как поражающая роскошь дворцов и соборов, дорогие подарки, торговые преференции, кредиты или, скажем, так называемая безвозмездная экономическая помощь. Но даже если бы он и сделал это, ставить в известность жену он не собирался. Между ними никогда не встанет никакая другая женщина — и точка. Даже если что где и просочится. Умная жена, а у Грона пока были только такие, даже если до нее дойдут какие-то слухи, сама поймет ситуацию и не станет спрашивать. Ибо умная жена так держит свою семью, ее уют, атмосферу, взаимоотношения, что у нее и в мыслях нет сомневаться в том, что муж в первую очередь и в целом — ее, что бы там у него и где ни случалось. И вот такой пассаж…

— А почему ты это сказала? — удивился Грон.

Мельсиль развернулась к нему.

— Просто я, как выяснилось, такая же баба, как и другие. И до сих пор не могу успокоиться, вспоминая, какие взгляды она на тебя бросала.

— Хм, — усмехнулся Грон, — но в таком случае тебе подобало бы заявить нечто типа: «Не дай Владетель, поведешься — глаза выцарапаю!», а не то, что ты сейчас сказала.

— Кроме того что я баба, я еще и королева, — сердито сверкнула глазами Мельсиль, — и если то, что ты ее как следует вздрюкнешь, позволит тебе сохранить хотя бы сотню жизней наших солдат, то пусть так и будет.

Грон несколько мгновений переваривал ее слова, а затем оглушительно расхохотался.

— Да уж, Мельсиль, — заявил он, отсмеявшись, — ты даже свой гнев подчиняешь своему долгу и обращаешь на пользу стране. — Он сложил бумаги, засунул их под свою подушку, а затем поднялся на ноги и, подойдя к жене, резким движением, так что пара швов просто лопнула, не стянул, а буквально содрал с нее платье. — Иди сюда, моя королева, — жарко прошептал Грон, с силой, но нежно кидая ее на кровать. — Я покажу тебе, как я умею…

— И потом, я знаю, что ты все равно мой, — прерывающимся голосом прошептала Мельсиль, — и что никогда и ни с кем тебе не будет так хорошо, как со мной. Никогда. Ни в горе, ни в радости… И ни с кем…

А затем она уже не могла говорить…

— Ы-ы-ы-нг!.. — прорычал Зыгуч, дернувшись в последний раз, а затем рухнул на распростертое под ним девичье тело.

Она уже не верещала и не сотрясалась от рыданий, поскольку на самом пике процесса лишилась чувств, потому-то он и кончал так долго. Зыгуч где-то с минуту приходил в себя, шумно дыша и исходя потом, а затем уперся рукой в упругую девичью грудь, вывалившуюся из разорванного лифа, и, опираясь на нее, с трудом поднялся. Окинув неприязненным взглядом валявшееся на полу истерзанное тело, он наклонился и резким движением оторвал от разорванной нижней юбки кусок тончайшего батиста и утер пот. Вот сука… так не вовремя отрубиться. А он уже давно не мог кончить, если та, которую он насиловал, не сопровождала этот процесс такими сладостными звуками, как крик или рыдания, ну или что-то подобное. Нет, зря все-таки он позарился на младшенькую. В тринадцать лет девки еще совсем хлипкие. Вон старшенькая, которую чохом драли в соседней комнате, орала даже под третьим, а эта… Зыгуч зло сплюнул. Ладно, как получилось — так получилось. Тем более что никто не мешает чуть позже повторить. Или поменять эту на старшенькую. Хотя, конечно, это будет уже не свежатинка. Он вспомнил, как заорала девка, когда он ей целку сломал, и довольно причмокнул губами. Нет, пожалуй, он все правильно сделал. Старшенькая-то, похоже, уже ломана была — такого вопля, как от этой, от нее не дождались. Он вздохнул, снова покосился на лежащее тело, потом сплюнул и вышел из комнаты.

— Вы уже все, ваша милость? — хрипло спросил Хыг, десятник его личной руки.

Хыг, огромный мужик звероватого вида, с совершенно чудовищного вида лицом, покрытым коростой рваных шрамов, просто млел от совсем молоденьких и желательно благородного происхождения девочек. Бывший каторжник, приговоренный к пожизненной каторге за убийство целой семьи, попавший затем в поле зрения Черного барона и рекрутированный им в ряды своих сподвижников, благородных ненавидел люто. А все из-за того, что, когда он, прирезав семью лендлорда, у которого был в батраках, сбил небольшую банду и начал щипать хутора и деревеньки, требуя себе кроме дани продуктами и рухлядью еще и свеженького девичьего тельца, лучше не старше десяти лет от роду, крестьяне взмолились своему барону. И тот, взяв дружину и собак, просто затравил его банду, сполна воздав Хыгу и его сообщникам за все их прегрешения. Ибо народ в свою банду Хыг подобрал под стать себе. Также охочих до всякого непотребства и желательно с кровавым исходом. Барон и его дружинники сначала успокоили Хыга и его соратников, решивших было, что с профессиональными воинами они смогут расправиться так же, как с непокорными крестьянами, несколькими точными ударами копья, а затем просто дали собакам закончить дело. Как Хыг выжил — не понял никто. После того как его погрызли собаки, от него остался лишь окровавленный кусок мяса. Но вот выжил же. И барон, когда ему доложили, что одно из тел, которые были привезены на подводах, подает признаки жизни, не дал крестьянам, схватившимся за топоры, окончательно покончить с Хыгом, сказав, что, раз Владетель не дал ему сегодня смерти, значит, пусть так и будет. И Хыга сначала бросили в каменный мешок, а затем, когда на нем все зажило как на собаке, отправили к судье с полным описанием его злодеяний. Позже, уже будучи под рукой Черного барона, Хыг полной мерой отплатил барону за эту милость, вырезав и всю его семью, и едва ли не половину крестьянских семей в тех деревнях, которые посылали к барону челобитчиков.

— Да, — кивнул Зыгуч и, поймав вожделенный взгляд Хыга, на мгновение задумался.

Позволить Хыгу развлечься с младшей дочерью графа Кэмистера означало просто прикончить ее. Елда у Хыга была размером с руку дюжего мужика, так что он просто разорвет девочку, и та если не кончится под ним, то через пару часов просто истечет кровью. Зыгуч хмыкнул. Ну и что? Сегодня, пожалуй, с него хватит, а завтра они должны будут разобраться еще и с замком барона Кригэ. А у того, насколько он помнил, шесть дочерей. И три из них как раз от десяти до четырнадцати лет от роду. Самое то.

— Можешь заняться, — милостиво кивнул Зыгуч.

Хыг тут же едва слышно заурчал от предвкушения и с удивительным для его могучего тела проворством нырнул в низкую дверь девичьей спальни. Зыгуч, уже качнувшийся вперед, чтобы двинуться во двор, дабы проконтролировать, как идут дела, притормозил. Изуродованное лицо Хыга так полыхнуло вожделением, что, пожалуй, стоило чуть задержаться и взглянуть на то, как Хыг удовлетворит свою похоть. Должно быть, увлекательное будет зрелище. Он развернулся и уставился в щель не до конца прикрытой двери. Несколько мгновений изнутри спальни не доносилось ни звука, а затем замок огласил отчаянный девичий визг, переходящий в какой-то утробный клекот. Затем последовал хрип, и все стихло. Зыгуч удовлетворенно кивнул. Ну что ж, он угадал. Эта сучка сдохла под Хыгом. И, похоже, настолько быстро, что Хыг не успел получить своего. Впрочем, судя по тому, что его задница продолжала судорожно дергаться, тому было абсолютно наплевать на то, что он трахает труп. Хыг продолжал самозабвенно заниматься любимым делом…

— Ну что, закончили? — благодушно спросил Зыгуч, выходя во двор.

Вообще, это задание ему очень нравилось. Редко когда удавалось так оторваться. Обычно Хозяин требовал, чтобы все было шито-крыто, так что когда в последний раз удавалось совместить работу и удовольствие, Зыгуч вообще успел позабыть. Но на этот раз Хозяин, наоборот, подчеркнул, что они могут оторваться по полной. Ни в чем себя не стесняя. Мол, чем страшнее будет картина, оставшаяся после вас, тем лучше. И команда мандатора никак не ограничивала своих самых изощренных фантазий, тем более что после того мятежа, который подавил Хозяин, укрепления большинства замков в этой провинции были срыты, а дворянские дружины распущены. Захват этих гнезд крамолы не представлял для команды мандатора никаких затруднений. И изобретательность от него и его людей требовалась только для того, чтобы поизощреннее воплотить в жизнь свои самые тонкие и эксклюзивные способы получения наслаждений. По определению недоступные как обычной черни, так и этой тупоголовой знати, зашоренной и спутанной по рукам и ногам такими дурацкими условностями, как честь, достоинство, правила приличия, и остальной мутью, которую истинно свободный человек может лишь презирать. И мандатор знал, что именно это делало их настоящей высшей элитой этого мира. Ибо чем еще определяется элитарность человека, как не тем, сколь изощренно и разнообразно он способен доставлять себе удовольствие?

— Так точно, мандатор, — отозвался Даыб, правая рука Зыгуча во всем, что касалось допросов.

Он был тем более ценным кадром, что вследствие некоторых увечий, которые были нанесены ему палачом, совершенно не интересовался женщинами, да и вообще всей этой стороной человеческого существования. Поэтому сразу приступал к делу, не отвлекаясь на то, чтобы, как остальные, потешить похоть. Хотя пытать женщин он любил, пожалуй, больше, чем мужчин.

— Граф было хорохорился, — ухмыляясь сообщил Даыб, — но, когда я загнал его женушке в это самое место раскаленный лом, тут же сломался. И все рассказал. А потом все время размазывал по роже сопли и умолял, чтобы мы не трогали детишек. Вот умора была наблюдать, как он задергался, когда вы, ваша милость, с робятами графинек пользовать начали.

Зыгуч довольно осклабился. Да, похоже, славное было представление. Жаль, что он не видел. И вообще здесь, в замке графа Кэмистера, они расслаблялись совсем по-простому. Вот в предыдущем было забавно. Там мандатор придумал посадить совсем еще юную хозяйку замка на кол, и вся команда пользовала ее прям там, на колу, под визги красотки-маркизы, которая при каждом толчке все глубже и глубже насаживалась на кол. Он тогда кончил раз пять, наверное… Пожалуй, у барона Кригэ надо будет все устроить чуть по-другому. Дочерей вытащить в общую залу или во двор и оприходовать на глазах у барона. Причем не просто так, а тоже с какой-нибудь придумкой. Вот весело будет…

Додумать он не успел. Потому что в этот момент от ворот послышался гулкий хлопок арбалетной тетивы, и лоб Зыгуча украсился коротким металлическим стержнем, представлявшим собой хвостовик арбалетного болта…

— Мастре, там к вам посетитель.

Мастре Тилим, уважаемый глава успешного и быстро растущего торгового дома, отложил в сторону толстенную бухгалтерскую книгу, которую внимательно изучал, и поднял глаза на говорившего. Банг был уроженцем Дагабера и чрезвычайно ловким малым, знавшим здесь, в столице Насии, каждую дырку. Так что то, что молодой купец, испытав его сначала в роли подручного приказчика, затем приказчика, не так давно взял его в личные секретари, отнюдь не было неожиданностью. Как в общем-то не было неожиданностью и то, что сразу после этого мастре Тилим начал замечать, что ящики его стола и шкатулка, в которой хранилась его личная переписка, стали подвергаться регулярному и довольно умелому осмотру. На самом деле осмотр был настолько умелым, что, если бы не некоторые специфические приемы, которым мастре обучил сам господин Шуршан, он бы ничего не заметил. Ибо все бумаги в столе и письма в шкатулке после осмотра находились совершенно в том же порядке, в каком пребывали до него. Даже уголок листа так же торчал из конверта. Вот только ресничка (а сами знаете, что этих самых ресничек любой человек теряет по несколько за день и они имеют свойство прицепляться к самым неожиданным местам, от нагрудного кармана до ручки двери), аккуратно уложенная мастре на заднюю стенку шкатулки, и вторая, пристроенная им же на стык двух ящиков стола, утром, по прибытии мастре в свой кабинет, просто исчезли. Такая же участь постигла и следующие, пристроенные уже немного по-другому. Затем был волосок, вроде как случайно прилепившийся к обрезу бухгалтерской книги. А когда мастре аккуратно заполировал носовым платком и кусочком сиола небольшой участок верхней крышки шкатулки, то ничуть не удивился, на следующий день обнаружив на нем пару вполне ясно различимых отпечатков пальцев. После чего достаточно было попросить своего молодого секретаря принести стакан ледяной арчаты и с помощью лупы сравнить оставшиеся на запотевшем стекле отпечатки с теми, которые были оставлены на крышке. Конечно, это была та еще работа — вглядываться во все эти завитки и петли, но зато у мастре уже точно не осталось никаких сомнений по поводу того, кто именно столь любопытен. Таким образом, мастре Тилим сумел установить первый канал, по которому конфиденциальная информация могла утекать из его дома. Теперь предстояло выяснить, к кому именно она уходила. Хотя сам уровень подготовки и наличие специфических навыков, позволявших обнаружить факт обыска только с использованием специальных методик, уже явно указывали на один-единственный источник интереса. Тот, который располагался в подвалах королевской тюрьмы.

Однако данные эмпирические выводы требовали непременного подкрепления фактами. Поэтому когда из Загулема с новой партией товара прибыла пара новых приказчиков, передавших мастре Тилиму верительные письма не только от мастре Эмилона, он немедленно озадачил одного из них поручением окончательно разобраться с данной проблемой. Парень не подвел. И уже две недели спустя мастре Тилим имел в своем распоряжении всю схему связи, по которой Банг передавал полученную им информацию. И выводы, сделанные эмпирическим путем, полностью подтвердились. Однако никаких действий по поводу Банга мастре предпринимать не стал. Зачем? Еще в Агбере они с господином Шуршаном пришли к выводу, что Черный барон совершенно точно не оставит без присмотра столь значительное предприятие, как свежеиспеченный торговый дом, да еще имеющий акционеров не просто на территории Агбера, а прямо в личном лене его персонального врага — в Загулеме. Так что избавляться от уже выявленного агента не было никакого резона. Избавишься от этого — тут же пришлют следующего, а то и двух-трех. Ведь если проверенный и умелый соглядатай куда-то исчез или даже просто кончил жизнь во вроде бы случайной кабацкой драке, для профессионала уровня Черного барона это все равно выглядит подозрительно. И требует тщательного расследования.

Банга не тронули, а, наоборот, включили в схему заранее разработанной операции прикрытия. Основной расчет в которой был построен на использовании одной из доминирующих черт характера Черного барона — тотальном недоверии. Такие люди, как Черный барон, никогда не верят ни первому, ни второму впечатлению, ни даже рассказам третьих лиц. Они доверяют только тому, что узнали сами. Поэтому, едва появившись в Дагабере, мастре Тилим начал напропалую хвастать, что имеет личный выход на графа Загулема, что мастре Эмилон ему чуть ли не родственник, что он, мастре Тилим, является чуть ли не личным другом принца-консорта и пользуется неограниченным кредитом в принадлежащем тому банке. Любому обычному человеку подобная политика показалась бы верхом глупости. Зачем сразу же привлекать к себе внимание столь громкими и дерзкими заявлениями? Но на самом деле во всех этих эскападах был заложен большой смысл. Ибо, несмотря на эти громкие заявления, подручные Черного барона не нашли подтверждений ни одному из них. Вся переписка, которую регулярно просматривал Банг, велась на адрес канцелярии купеческой гильдии Загулема. Обращения к мастре Эмилону лично были редки и полны униженных просьб посодействовать, то есть очень далеки от взаимоотношений родственников или хотя бы близких знакомых. Зато личные письма, адресуемые как раз купцам, которых, как значилось в картотеке Черного барона, мастре Эмилон не слишком-то и жаловал, были полны ругани в его адрес и сетований на то, что «этот жлоб опять меня обманул». С кредитом в банке принца-консорта тоже было не все гладко. Достаточно сказать, что два обращения в банк принца-консорта закончились вежливым отказом.

А никаких свидетельств личных отношений мастре и принца-консорта не было найдено вовсе. Более того, за прошедший год мастре Тилим трижды внезапно срывался с места и устремлялся в Агбер, а по возвращении долгие месяцы писал своим адресатам письма, сетуя на то, что люди, обещавшие ему личную аудиенцию у принца-консорта и содействие в получении кредита, снова обвели его вокруг пальца. Так что в настоящий момент, в том числе и благодаря усилиям Банга, у Черного барона сложилось впечатление, что мастре Тилим является одним из немногочисленных выходцев из Агбера, которых можно совершенно не опасаться. Ну да, ловкий малый с талантом к торговле, но по сути своей — напыщенный и надувающий щеки глупец. Любитель роскошно одеваться, слаб до женского пола и не дурак выпить. Но при этом трусоват и осторожен. Короче — пустышка. Мастре Тилим даже начал надеяться, что столь ловкий малый, как Банг, в конце концов исчезнет из его ближайшего окружения. Уж слишком квалифицированным соглядатаем тот себя показал, чтобы продолжать обретаться в окружении явной пустышки. Но, как видно, Черный барон предпочитал держать все каналы, хоть как-то выходящие на Агбер и уже тем более на Загулем, под плотным и максимально профессиональным контролем. Поэтому Банг продолжал встречать его по утрам своей жизнеутверждающей ухмылкой и… регулярно отправлять отчеты о собранной информации.

В принципе к настоящему моменту все более-менее устаканилось. И, несмотря на все усилия Банга, Тилиму удалось успешно развернуть в столице Насии довольно эффективную разведывательную сеть. Сам мастре, поскольку он находился под плотным контролем Банга, больше обеспечивал свободу рук и действий этой сети, базирующейся на четырех приказчиках, шести возничих и собственной горничной, которая время от времени согревала постель не только хозяина, но и пары приказчиков (вызывая сим фактом глумливую ухмылку как у всего местного персонала, так и у самого Банга, даже не подозревавшего, что горничная является прекрасным каналом связи, обеспечивающим передачу приказов и сообщений без дополнительного контакта мастре и приказчиков). Лично же он занимался сбором информации только время от времени, используя для этого деловые встречи, во время которых вполне обоснованно принимал меры к поддержанию максимальной конфиденциальности. Причем маскируя свой интерес к информации вполне обычным интересом купца.

Умный человек очень многое может узнать из сообщения о том, что, например, в Бале резко увеличился спрос на сиол, вещество, используемое при полировке поверхностей и заточке режущих кромок, а в Зублусе, наоборот, упал спрос на фураж, хотя, по слухам, там торчит сам король, причем вроде как еще и с армией. Поэтому, несмотря на вроде как плотный пригляд со стороны Черного барона, разведывательная сеть мастре Тилима вполне успешно справлялась со своими обязанностями, полностью подтверждая мысль его высочества Грона о том, что умелый и творчески мыслящий человек найдет возможность выполнить свою задачу практически в любых условиях. Нужно лишь верно сформулировать цель и точно определиться с имеющимися в твоем распоряжении приемами и инструментами для ее достижения. Любой, говорил онотьер, может забить в стенку гвоздь, имея хороший молоток, однако если даже молотка нет, но ты осознал необходимость забить этот гвоздь как задачу, а не отсутствие молотка как повод для оправданий, ты все равно найдешь чем это сделать. Например, обухом топора, рукояткой ножа или камнем. Так что у Тилима все получалось довольно ловко. Даже те три поездки в Агбер не прошли даром, Тилим не только создал информационный повод, позволивший заметно продвинуть операцию прикрытия, но еще и изрядно пополнил папки господина Шуршана, в которых тот копил информацию на всех наиболее значимых людей Дагабера. Ну и поучаствовать в последнем сборе, который организовал онотьер…

— Кто там, Банг?

— Мастре Ушуг.

Мастре Тилим озадаченно насупил брови. Нет, разведчик Тилим прекрасно знал, кто такой мастре Ушуг, более того, все это время он активно искал подходы к этому человеку, но вот глава молодого торгового дома и светский повеса Тилим был на этот счет совершенно не в курсе.

— А кто это?

Банг изобразил на лице недоуменную гримасу:

— Не знаю, мастре, но он говорит, что у него к вам дело.

Мастре Тилим недовольно поморщился.

— Э-э-э… Банг, а как он выглядит?

— Не понял, мастре… — озадаченно переспросил Банг.

— Ну-у… одет как? Прилично?

Банг пожал плечами:

— Да неплохо одет. И на пальцах перстни с камнями.

Мастре Тилим вздохнул:

— Тогда гнать нельзя. Вдруг кто важный — потом какую пакость устроит. Ну ладно, зови…

Банг прикрыл дверь, а мастре Тилим неторопливо закрыл книгу и стянул с рук фланелевые нарукавники, все это время лихорадочно соображая, что это — подстава, очередная проверка или ему сейчас хотят сделать предложение, от которого, как как-то выразился сам онотьер, «невозможно отказаться». Мастре Ушуг являлся личным торговым представителем Черного барона. Так что все технологические новинки, которые появились в этом мире с помощью Черного барона, типа той же бумаги, выходили в свет именно через него. Сам он в купеческой среде был почти такой же легендой, как и Черный барон, если даже не большей. Поскольку о Черном бароне слышали и знали практически все — кто больше, кто меньше, а вот имя мастре Ушуга все имеющие с ним деловые отношения сохраняли в полнейшей тайне. Мастре Тилим, следуя своей маске ловкого и бесшабашного повесы, несколько раз пытался разузнать, через кого на рынок поставляются столь лакомые для любого купца товары, но, согласно поддерживаемой версии, сделать ему этого пока не удалось. Информацию об Ушуге раскопал один из приказчиков, но она являлась строго конфиденциальной.

Дверь распахнулась, и на пороге появился человек чрезвычайно малого роста. Если бы мастре Тилим встал, то макушка этого человека расположилась бы где-то на уровне его груди. Возможно, для компенсации этого… ну не будем говорить недостатка, скажем — особенности, человек, назвавшийся мастре Ушугом (и, скорее всего, на самом деле являвшийся им, поскольку в ориентировке, составленной по информации, полученной приказчиком, бросающийся в глаза малый рост был обозначен как наиболее яркая примета), обвешал себя таким количеством драгоценностей, что мастре Тилим невольно ахнул. Да уж, на этом господине блестело и переливалось золота и драгоценностей на сумму не менее чем годового дохода считающегося вполне успешным торгового дома мастре Тилима.

Тилим выскочил из-за конторки и согнулся в глубоком поклоне, постаравшись сделать его настолько глубоким, чтобы макушка мастре Тилима оказалась заметно ниже макушки мастре Ушуга. Подобное подобострастие не осталось незамеченным и… неоцененным. Потому что надменно выпяченные губы мастре Ушуга тронула этакая высокомерно-довольная улыбка.

— О, Владетель, благодарю тебя за то, что ты привел в мой дом столь уважаемого господина! — возгласил Тилим, ногой выдвигая из угла низкую скамеечку, обычно используемую для того, чтобы дотянуться до верхних полок книжного шкафа, и бухаясь на нее. Ибо только лишь эта скамеечка позволяла с наименьшей нагрузкой на поясницу занять позицию, при которой мастре Тилим мог бы взирать на мастре Ушуга, сидящего в гостевом кресле, снизу вверх.

— И я рад видеть вас, мастре, — отозвался мастре Ушуг. Голос у него был отнюдь не под стать росту, глубокий, сочный бас. — Я много слышал о вас, и мне доложили, что вы также интересовались мною.

— Ну как я мог не заинтересоваться столь богатым и успешным господином?! — велеречиво отозвался мастре Тилим, поскольку в той ориентировке было особо отмечено, что Ушуг падок на лесть, высокомерен и болезненно самолюбив.

— Бросьте, — снисходительно махнул рукой мастре Ушуг, устраиваясь в гостевом кресле и благосклонно взирая на макушку Тилима, — обо мне вы ничего не знаете. И интересовались вы отнюдь не мною, а… просто неким господином, который имеет отношение к поставкам на рынок некоторых весьма выгодных в торговом отношении вещей.

— А-а… — мастре Тилим довольно правдоподобно сыграл временное замешательство, — ну да… конечно, но если бы я знал, что…

— Пустое, — мастре Ушуг снова махнул рукой, — не стоит извиняться. Наоборот, от каждого из моих конфидентов я требую полного соблюдения тайны. Так что, если мы с вами договоримся, вам придется принять на себя такие же обязательства.

— Если договоримся?! — вскричал Тилим. — О Владетель, ну как мы можем не договориться? Да я готов…

— Не торопитесь, — оборвал его Ушуг. — Для того чтобы стать моим конфидентом, недостаточно одного лишь желания. Вы должны как минимум доказать мне серьезность ваших намерений.

— Я готов! — воскликнул Тилим, вложив в это утверждение весь возможный жар ловкого торгаша, почувствовавшего славную поживу. — Для вас — все что угодно.

Мастре Ушуг улыбнулся:

— Не сомневаюсь. И готов предоставить вам шанс проявить себя. Поэтому сразу открою карты. Я собираюсь серьезно расширить дело в Агбере. До сих пор мои товары попадали туда через третьи руки, что лишало меня довольно значительной доли прибыли. До недавнего времени такое положение дел меня полностью устраивало. Поскольку количество товара, которое реализовывалось на рынках остальных пяти королевств, кроме Насии, было не слишком значительно. Но сейчас мои предприятия заметно расширили производство, и я собираюсь развернуть прямую торговлю в остальных королевствах. Но… вследствие некоторых известных нам с вами затруднений во взаимоотношениях Насии и Агбера, к которым мы, торговое сословие, разумеется, не имеем никакого отношения, прямая торговля в Агбере представляется мне не слишком надежным предприятием. Поэтому я принял решение воспользоваться помощью какого-нибудь агберского торгового дома. И ваш в моем списке занимает первую строчку, — гордо закончил мастре Ушуг.

Тилим изобразил на лице совершеннейший восторг.

— О-о, мастре Ушуг, я просто не нахожу слов…

— Пустое, — снова махнул рукой Ушуг. — Тем более что вам надо еще доказать, что вы именно тот партнер, которого я ищу.

— Но я же сказал…

— Дело в том, — прервал его Ушуг, — что я не могу себе позволить полностью отдать всю торговлю только лишь в ваши руки.

Тилим тут же захлопнул рот и уставился на мастре Ушуга. Ни один купец не может не отреагировать на подобное заявление. Что значит «не могу себе позволить полностью отдать торговлю в ваши руки»? Это что, его торговый дом собираются использовать как вывеску, а торговать будут сами? Оставляя ему лишь жалкие крохи?

— Э-э-э… я не совсем понял, уважаемый мастре Ушуг, — осторожно начал он, — что вы имели в виду, когда…

— О, не беспокойтесь. — Мастре Ушуг снова сделал уже знакомый Тилиму жест. — Никто не собирается лишать вас законного дохода. Я всего лишь имею в виду, что рядом с вашим персоналом, которому вы, конечно, полностью доверяете, торговлей в Агбере будут заниматься и мои доверенные люди. При этом они будут числиться служащими вашего торгового дома и официально не будут иметь ко мне никакого отношения. Как и я сам. То есть мы не будем создавать никакого совместного торгового дома, и я не буду входить капиталом в ваш. Мы просто будем вести дела, полагаясь лишь на слово друг друга. При этом всю полученную прибыль мы с вами будем делить в равных долях. Как вам такое предложение?

Тилим нахмурил лоб. С точки зрения добропорядочного купца, а мастре Тилим до сих пор старательно культивировал именно такой имидж, от этого предложения попахивало… не очень хорошо.

— Понимаете, мастре Ушуг, — начал он с некоторым сомнением в голосе, — я не уверен, что казначейство Агбера, весьма пристально наблюдающее за налогами торговых домов, будет…

— Пустое! — Мастре Ушуг в очередной раз продемонстрировал отработанный до блеска жест. — Насчет этого не волнуйтесь. Просто вы будете компенсировать все налоговые требования из совместных доходов, а делить мы будем прибыль, которая останется после этого. По моим расчетам, доход все равно будет столь хорош, что через пять лет ваш торговый дом войдет в пятерку богатейших во всех шести королевствах.

Тилим просиял.

— Ну если так, то не вижу никаких препятствий. Вот только… — он задумался, — надо бы поточнее определить объемы поставок. И… договориться о размере стартовых вложений.

Мастре Ушуг впервые за все время разговора улыбнулся во весь рот, отчего сразу стало понятно, что улыбка для его лица — гримаса совершенно непривычная. Как-то оно все перекосилось, скорчилось и скукожилось.

— Насчет объемов определитесь сами. Я приглашаю вас посетить мои предприятия. Там мы с вами и решим, что в Агбере на начальном этапе будет пользоваться наибольшим спросом.

Мастре Тилим замер от восторга. Ему! Своими глазами увидеть, где и как создается богатство Насии! А на самом деле у Тилима засосало под ложечкой. Вот оно что… его на самом деле считают пустышкой и потому решили использовать для некой разовой операции. Ибо никаких иллюзий насчет того, чем должен кончить человек, прикоснувшийся к тайне самых продвинутых и эксклюзивных технологий Насии, он не питал.

— Что же касается первоначальных вложений, — голос мастре Ушуга стал этаким завораживающе-вкрадчивым, — то, как я уже говорил, одним из основных условий нашего сотрудничества является полная конфиденциальность и скрытность. Так что вложения вам придется делать самому. Я слышал, вы имеете прямой выход на банк принца-консорта?

— Э-э-э… — замялся Тилим, из-под смущенно опущенных ресниц внимательно наблюдая за реакцией своего собеседника. — В общем-то да, это так, но, к сожалению, в данный момент у меня возникли некие разногласия с…

— Пустое. — В глазах мастре Ушуга мелькнула насмешка, не оставившая сомнений в том, что он полностью в курсе «истинных» взаимоотношений мастре Тилима с руководством банка принца-консорта. — Если даже у вас сейчас возникли разногласия с вашими друзьями, я могу обеспечить вам кредит от банкирского дома Селиче. Под гарантии… моих друзей. Ну а о размерах этого кредита мы с вами поговорим после того, как вы побываете у меня в гостях.

— Я буду ждать этого дня, как первого поцелуя! — с жаром воскликнул Тилим.

— Да вы поэт, мастре Тилим, — усмехнулся Ушуг, поднимаясь с кресла. — Впрочем, в вашем возрасте это вполне простительно. Я пришлю к вам на следующей неделе…

Тилим, подобострастно кланяясь, проводил гостя до дверей своего торгового дома, а потом еще и постоял на ступенях, махая рукой и вытягивая шею, пока карета мастре Ушуга не скрылась за поворотом улицы. И лишь после этого вернулся к себе в кабинет, сопровождаемый внимательным взглядом своего секретаря. Плотно притворив дверь, Тилим умостился в кресле и задумался. Итак, что мы имеем? Черный барон, после последних событий лишившийся всей своей сети на территории Агбера и понесший довольно ощутимые потери здесь, в Насии, решил сделать ответный ход. Причем удар он, скорее всего, планирует нанести на территории Агбера. Что может быть мишенью этого удара? Тилим поморщился. А вот это не совсем его дело. У господина Шуршана достаточно людей, в чьих непосредственных обязанностях прямо прописано заниматься этой… как ее, аналитикой! Да и сам он, и принц-консорт тоже явно не лыком шиты. Ему же, Тилиму, следует подумать о том, чем это грозит ему самому и его делу и, наоборот, какие возможности перед ним открывает. Итак, начнем по порядку. Сеть в прежнем виде оставлять нельзя. Чем бы ни закончилась эта операция Черного барона, на торговом доме можно ставить крест. Ибо он сам, мастре Тилим, явно планируется в качестве подставы. Поэтому даже в случае, не дай Владетель, успешного завершения операции его самого и его торговый дом непременно сдадут. Значит, необходимо предусмотреть мероприятия по преобразованию разведывательной сети в такую форму, чтобы она, во-первых, не понесла серьезных потерь после разгрома торгового дома и, во-вторых, смогла продолжить функционировать, не используя торговый дом в качестве опорной базы. И этим необходимо заняться немедленно, сейчас же, потому что неизвестно, сколько времени у него есть. Но даже это сейчас не самое главное…

Тилим вскочил на ноги и нервно прошелся по кабинету. Еще в Гравэ ему пришла в голову мысль, которую он, обдумав столь тщательно, сколь это было возможно за день-два, рискнул обсудить с онотьером Гроном. И получил от него полное одобрение. Вкупе, впрочем, с советом соизмерять риски и возможности и не лезть на рожон. А мысль заключалась в том, что если ему представится возможность выйти на кого-нибудь из мастеров, занимающихся производством дефицитных товаров, то не попробовать ли ему установить, что за поводок удерживает мастера в полной власти Черного барона. И если случай будет к нему благосклонным, не попробовать ли оборвать этот поводок и не сманить ли этого мастера хорошо оплачиваемой работой в Агбере и личным покровительством принца-консорта. И вот сейчас он впервые вплотную приблизился к тому, что на следующей неделе ему может выпасть этот шанс.

В этот момент дверь его кабинета тихонько скрипнула (это была одна из все тех же хитростей, преподанных ему господином Шуршаном: скрипящие двери или половицы, секретная ступенька, на полпальца превышающая по высоте соседние, туго накрахмаленная и потому хрустящая при каждом движении занавесь…).

— Мастре…

— Да, Банг?

Появившийся на пороге кабинета секретарь демонстративно потупил взор и переступил с ноги на ногу.

— Да я просто… — начал он и скромно запнулся, будто бы не решаясь продолжить.

— Ну говори же! — раздраженно бросил Тилим.

— Просто тот господин был таким важным, богатым, и вы так его провожали… Вот я и подумал, не собираетесь ли вы открыть новое дело.

Тилим уставился на Банга напряженным взглядом, ну как должен был бы смотреть ухвативший за хвост удачу торговец, опасающийся ее спугнуть.

— И что?

— Ну… — Банг опять переступил с ноги на ногу. — Я уже многому у вас научился, мастре. И очень вам благодарен за всю доброту, что видел от вас, но мне хотелось бы… попрактиковаться. Понимаете?

Мастре Тилим еще пару мгновений настороженно пялился на своего секретаря, а затем его лицо озарила понимающая ухмылка.

— Это что, Банг, ты собираешься претендовать на место младшего партнера, что ли?

— Ну… — Банг несмело улыбнулся в ответ, — не совсем. Я же понимаю — куда мне до вас. Просто тот господин выглядел так важно, что я подумал: мастре Тилим явно не упустит возможности открыть какое-нибудь новое дело. А если ему нужен будет верный человек, на которого можно положиться, то почему бы мне… ну вы понимаете… вы же всегда меня хвалили, мастре…

Ухмылка на лица Тилима стала еще более широкой.

— Ох, Банг, — он делано сурово погрозил ему кулаком, — ох, шельма… Вон куда метишь! — Мастре покачал головой. — Ладно, такие дела с кондачка не решаются. Подумать надо, посмотреть… да и в такое дело просто так никто не входит.

— Так у меня это… — воодушевился Банг, — кое-какой капиталец имеется. От покойного батюшки остался. Не то чтобы так уже много, но тысяч пять золотом найти можно.

— Банг, — удивленно вскинул брови Тилим, — да ты, оказывается, богач, свой торговый дом открыть можешь. А строил из себя…

— Так ведь, чтобы свой торговый дом открыть, одних денег мало, — резонно заметил Банг, — сноровка нужна, опять же связи. Да и шанс подходящий отыскать куда как не просто. Вот я к вам и пошел — поучиться, поднатаскаться, а тут вижу, что и шанс тоже вроде как замаячил. Вот я и решил, значит…

Тилим покачал головой. Это что же, его решили обложить по полной? Ну что ж, почему бы и не подыграть. Чем более твердо противник будет уверен, что контролирует ситуацию, тем большую свободу действий Тилим обретет на самом деле.

— Хорошо, — милостиво кивнул он, — я подумаю… Да и ты подумай. Дело у нас с мастре Ушугом действительно намечается очень выгодное. И потому нужно подобрать для него людей верных и ловких. Прикинь, на кого из наших можно твердо положиться.

— Только из наших? — живо откликнулся Банг. — А то есть у меня пара проверенных людей на примете. Я их с детства знаю, люди надежные…

От такой наглости Тилим едва не потерял дар речи. Ну уж нет, господа, настолько тупым я даже в своей публичной ипостаси не являюсь.

— Из наших, Банг, из наших. Кого бы ты там с детства ни знал, я-то их пока вообще никак не знаю. А к такому делу я непроверенных людей приставлять не намерен. Только тех, кто уже на меня работает. Так что ты подумай, подумай… и я подумаю. А потом наши думы и сравним. И имей в виду, это для тебя тоже вроде как проверка, в результате которой я и буду решать, допускать тебя к новому делу или нет, — строго закончил он, устремив на Банга суровый хозяйский взгляд.

Банг поежился и, наградив Тилима коротким, но выразительным злобным взглядом, в следующее мгновение склонился перед хозяином в подобострастном поклоне.

— Уж не извольте беспокоиться. Обдумаю в лучшем виде. — После чего опять поклонился и тихонько выскользнул из кабинета.

Тилим проводил его взглядом, а затем тихо выпустил воздух сквозь стиснутые зубы. Нет, ну каковы наглецы… Как бесцеремонно обкладывают. Впрочем, один позитивный момент в затеянном Бангом разговоре все-таки был. Список. Банг явно включит туда либо людей, на которых собирается опереться лично, либо тех, кого он считает необходимым непременно ликвидировать. Вот и определимся, кто есть кто. К тому же пару человек из списка вполне можно будет попытаться взять с собой в поездку по предприятиям Ушуга, где бы они ни находились, возможно, вместе с самим Бангом, чтобы у того было поменьше желания отказать. В конце концов, это будет список Банга, который он непременно заранее передаст по своим каналам. Кстати, можно при Банге еще и обмолвиться о желании взять с собой пару-тройку человек, чтобы Ушуг не отказал ему из-за того, что вопрос не был заранее обсужден и санкционирован. Господин Шуршан и онотьер утверждали, что Черный барон завзятый бюрократ и не слишком приветствует личную инициативу…

Тилим вздохнул и, покачав головой, двинулся к своему столу. Ох, Владетель, одна встреча, а столько работы подвалило…

— А ты не такой, как поют менестрели…

Грон молча кивнул, продолжая изо всех сил давить стискивающую его руку лопатообразную ладонь старейшины кантона Лаундшварце. Ох, как в этот момент ему не хватало его старого тела! Нет, старейшина был могучим мужчиной с такой шириной плеч, что в одностворчатую дверь ему, похоже, приходилось проходить боком. Если, конечно, не мешали грудные мышцы. Но играть в игры типа кто кому ладонь передавит с тем Гроном, что остался в прошлом мире Ооконы, ему бы и в голову не пришло. А вот с нынешним — пожалуйста. Так что теперь Грону, который ничего не мог поделать с капканом, в который попала его правая рука, оставалось только лишь давить в ответ. Нет, передавить, так сказать, лапищу старейшины он не надеялся. Но когда рука напряжена, сопернику очень сложно так сдавить кисть, чтобы составляющие ее косточки надавили одна на другую, а именно из-за этого и возникает та самая боль, которая заставляет людей разражаться болезненным воплем и остервенело дергать рукой, пытаясь вырваться из стального капкана чужой ладони. Грону же пока удавалось терпеть…

— Не такой, — повторил старейшина и внезапно выпустил его руку из своих клещей. — Но в главном менестрели не врут. Ты — мужчина!

Грон все так же молча кивнул, осторожно и по возможности незаметно разминая затекшие пальцы. А затем, чуть приподнявшись, хлопнул старейшину по плечу.

— Судя по тому, что вы вытворяете с насинцами, вам в этом тоже отказать сложно, уважаемый Нушвальц.

Старейшина удивленно воззрился на него и в следующее мгновение гулко расхохотался.

— Да… принц, — сказал он, когда чуть успокоился, — давно меня так никто не веселил, как ты. Это ж надо… сказать шейкарцу, что он, мол, тоже мужчина… не много на свете людей, готовых так рискнуть своей башкой.

Грон усмехнулся:

— Ну насчет того, чтобы рискнуть башкой, не уверен, что в этом шейкарцы мне такие уж конкуренты.

— Что?! — взревел старейшина, мгновенно переходя от добродушия к возмущению. — Ты хочешь сказать, что мы трусы?

Грон усмехнулся, причем демонстративно нагло, отчего лицо сопровождавшего его в этой поездке графа Имаила, личного представителя короля Кагдерии, и так уже довольно бледное, окончательно приобрело цвет прошлогоднего снега. В его понимании переговоры о том, чтобы шейкарцы пропустили армию Агбера через свои перевалы, в данный момент повисли на волоске.

— Ну если вы тоже охотились на костяного вепря… — между тем задумчиво начал Грон, — тот тут я должен буду…

— Ты?! Ты охотился на костяного вепря? — изумился старейшина. — Да никогда не поверю…

Усмешка Грона стала еще более широкой, а кроме того, он еще и этак независимо пожал плечами, как бы говоря: хочешь — верь, хочешь — нет, но что было, то было. Старейшина некоторое время напряженно сверлил взглядом безмятежную и даже некоторым образом мечтательно-задумчивую физиономию Грона, а когда его собственное лицо налилось багровым цветом уже почти до фиолетовости, угрожающе прорычал:

— И что, убил?

— Ага, — кивнул Грон и продолжил: — Только не я его, а он меня. Ну почти…

Старейшина вытаращил глаза, а затем снова оглушительно расхохотался:

— Да… принц Грон, а пожалуй, менестрели совсем не врут. Ты, похоже, действительно славный малый. И стоишь того, чтобы отнестись к тебе с уважением. — Он повернулся к небольшой группе своих воинов, прибывших на переговоры вместе с ним, и проорал: — Эй, Линдэ, Эмальза, сегодня вам ночью точно спать не придется. Тут у нас, похоже, появился мужик, на котором вы еще не скакали! — Конец этой фразы также потонул в громком хохоте старейшины, который, впрочем, был громогласно поддержан всеми наличными шейкарцами. — Дочери, — пояснил старейшина, отсмеявшись, — ведьмы! Но «барсы» в руках держат крепче, чем иной мужик. Вот из-за этого никак их замуж не пристрою. Столько уже славных мужей сваталось, а они все нос воротят — то не так, это не этак, великого воина им подавай. И мужика так чтобы ух! Причем непременно хотят выйти замуж за одного мужа. А какой мужик таких ведьм удовлетворить сможет, если даже одна способна десяток рыжих бород за ночь загнать? Проверено!

Грон глубокомысленно кивнул. Перед тем как двинуть армию в Кагдерию, он тщательно проштудировал все источники, в которых упоминались шейкарцы. И потому вполне представлял, о чем толкует старейшина. Или, если опираться на разрядные книги Кагдерии, граф Лаундшварце.

Шейкарцы были народом, превыше всего ценящим возможность жить своим собственным законом. На самом деле желание жить своим законом и своей традицией это как раз и есть то, что люди подразумевают, произнося такие слова, как «свобода» и «независимость». При этом сама традиция или законы, с точки зрения большинства других людей, могут быть жуткими. Скажем, свободолюбивые маори, упорно сражающиеся против английских угнетателей, сражались еще и за то, чтобы по-прежнему практиковать каннибализм.

Свободолюбивые индийцы боролись с ними же еще и за право поклоняться такому жутковатому божеству, как богиня Кали, с помощью ритуальной удавки убивая во имя ее совершенно посторонних и не имеющих за собой никакой вины людей. А вроде как свободолюбивые цыгане до сих пор находятся в тисках таких дремучих гендерных и социальных традиций, что любой не принадлежащий к их среде и потому способный взглянуть на их образ жизни достаточно непредвзято скорее согласится на тюрьму, из которой все-таки рано или поздно выйдешь, чем на то, чтобы до самой смерти влачить существование рядового цыгана или цыганки. Так что известный всем образ благородного повстанца, яростно сражающегося за некую великую свободу, имеет к реальности очень опосредованное отношение. Вот и шейкарцы сражались не за некую отвлеченную свободу, а за право и далее жить так, как им было более привычно. И в отличие от многих весьма в этом деле преуспели. Поэтому каждый, кто собирался хоть чего-то от них добиться, должен был приложить некоторые усилия и разобраться с тем, как устроена жизнь этого гордого горного племени. А не корчить из себя графа Имаила, на протяжении всей их беседы просидевшего с надушенным платком у ноздрей, изо всех сил изображая из себя высокоцивилизованного человека, вынужденного терпеть общество дикарей. То есть это ему так казалось. Грону же он казался тупым, зашоренным снобом, неспособным высунуть нос за пределы створок раковины, в которую он сам себя добровольно загнал. Так это было или не так, но поведение графа скорее работало против успеха их миссии, чем за него, и позволять ему продолжать в том же духе Грон не собирался.

— А что, они действительно так хорошо владеют «барсами»? — поинтересовался он у старейшины.

— А то! — гордо отозвался тот. — Хочешь посмотреть?

— Было бы любопытно. Я давно интересуюсь различными техниками рукопашного боя, — кивнул Грон и, заговорщицки подмигнув собеседнику, пояснил: — Ну не увшанце же мне осваивать.

Старейшина снова гулко расхохотался. «Барсы» были короткими парными клинками с массивным лезвием и обоюдоострой заточкой, часто используемыми не только как оружие, но и как горное снаряжение, поэтому ими в равной мере были вооружены и мужчины, и женщины. Причем мастерство владения «барсами» среди женщин было распространено немногим меньше, чем среди мужчин. Увшанце же представлял собой нечто вроде огромной алебарды, для владения которой нужна была недюжинная сила и… столь же недюжинная масса тела. Иначе при ударе или замахе неумелого воина могло просто унести в сторону. Согласно традициям шейкарцев увшанце считался не только боевым, но и охотничьим оружием, с которым горцы выходили против снежного тигра или пещерного медведя. Когда-то давно подобная охота являлась частью ритуала посвящения в мужчины. Но с той поры пещерных медведей и снежных тигров изрядно поуменьшилось, так что теперь горцы обходились более легким ритуалом.

— Эй, Линдэ, Эмальза, а ну-ка идите сюда! — взревел старейшина.

А Грон, воспользовавшись моментом, чуть отклонился назад и, приблизив губы к уху графа Имаила, тихо прошептал:

— Граф, если вы не прекратите изображать из себя изнеженного идиота и портить мне весь разговор, я вам ваш платок в глотку забью.

Граф изумленно воззрился на Грона, но тот наградил его столь злобной ухмылкой, что граф дернулся и торопливо запихал платок за манжету. А в следующее мгновение Грон едва не опрокинулся на спину… от дружеского хлопка мощной длани старейшины по плечу.

— Смотри, Грон! — весело рыкнул старейшина. — Смотри! Таких боевых девок у вас на равнине ты никогда не встретишь!

Грон еле заметно повел плечом, восстанавливая кровообращение, а затем уставился на средину круга, который мгновенно образовали возбужденные шейкарцы. В центре его стояли две… кхм, наверное, следовало назвать их девушками. Во всяком случае, возраст обеих едва ли перевалил за двадцать пять лет. Впрочем, судя по тому, что уже успел озвучить старейшина, с основным признаком девичества они распрощались давным-давно. А вот в то, что каждая из них способна в постели согнать семь потов с некоего количества лучших воинов клана, по традиции красящих свои косматые бороды в рыжий цвет, верилось очень даже легко. От их фигур веяло силой и грацией дикой кошки. Обе девушки были похожи друг на друга. Но именно похожи, а не являлись точными копиями. Обе были рослыми, крепкими, с упругими, налитыми задницами, туго обтянутыми кожаными штанами. При своем нынешнем росте Грон, пожалуй, доставал бы обеим макушкой где-то до уровня бровей. Или даже ниже. Волосы одной были светло-рыжими и коротко остриженными, так что, когда она встряхивала головой, казалось, будто вокруг нее светится солнечный нимб. У второй был длинный, почти до ягодиц, соломенный хвост, который она сейчас, в преддверии схватки, закручивала вокруг собственной шеи. Одеты обе были практически одинаково — в кожаные брюки, куртки и сапоги. Только у рыжей брюки были заправлены в сапоги, а у блондинки выпущены поверх сапог и подвязаны в районе ступней кожаными ремешками.

— Ну что, отец, — подала голос блондинка, закончив закручивать волосы, — мы начинаем?

— Давай, Эмальза, — добродушно кивнул старейшина и по-свойски ткнул Грона кулаком в бок. Смотри, мол, не пожалеешь.

В то же мгновение четыре «барса», до сих пор покоившиеся в наспинных ножнах своих хозяек, со змеиным шипением выметнулись наружу…

Да-а-а… на это стоило посмотреть. Девушки оказались настоящими валькириями. Толпа несколько раз зачарованно вздыхала, отмечая великолепный удар, связку или пируэт, а дважды даже разразилась громкими приветственными криками и смехом. Первый раз, когда рыжеволосая Линдэ ловким ударом вспорола на блондинистой Эмальзе куртку и ее левая грудь дерзко выглянула из получившегося разреза, а второй раз, когда уже Эмальза вспорола Линдэ брюки на бедре, обнажив стройную ногу почти на всю длину.

— Ну как? — хохоча, спросил его старейшина.

— Да, — отозвался Грон, — на равнине таких точно нет.

— Ну так бери их замуж, — радостно предложил старейшина, — я знаю, что у тебя только одна жена. А человек ты богатый, да и мужчина хоть куда. Еще две точно лишними не будут…

Грон усмехнулся и задумчиво покачал головой. Традиции шейкарцев допускали большое разнообразие в браке. Сильная и обеспеченная женщина могла содержать двух, а то и трех мужей, так же как и могучий и неутомимый мужчина мог взять за себя несколько жен. Сильно привязанные друг к другу брат и сестра вполне могли выкатить будущим супругам требование, чтобы те согласились взять их вместе в одну семью: девушку — второй женой, а парня — вторым мужем.

— Не могу тебе ответить согласием, уважаемый Нушвальц. Вряд ли моя жена согласится с подобным подходом к семейной жизни.

— Почему? — удивился старейшина. — Девки у меня хоть и своенравные, но умные. Первой жене особо перечить не будут. Да и ты им понравился.

— Ну уж и понравился… — рассмеялся Грон.

— Точно понравился, — убежденно ответил старейшина. — Эвон какое представление устроили. Все чтобы перед тобой покрасоваться. Эмальза грудь свою показала, а Линдэ ноги. Чтобы оценил, значит…

Грон едва не поперхнулся. Представление, значит, устроили… Ну и ну!

— Ладно, принц, — внезапно заявил старейшина, — поехали ко мне. Негоже с хорошим человеком на тропе разговаривать, когда растопленный очаг неподалеку.

Грон покосился на графа Имаила.

— Нет, — категорично отрезал старейшина, — этого с собой брать не будем. Пусть с твоей армией дальше идет. Не хочу я им свой дом поганить. Воняет от него, как от гнилухи.

Услышав такую характеристику самого модного в этом сезоне при дворе аромата, который придворный парфюмер продавал по шестидесяти толаров за флакон, граф Имаил ошарашенно и возмущенно взбулькнул и сверкнул глазами, но, натолкнувшись на насмешливый взгляд графа Лаундшварце, счел за лучшее промолчать. Грон замер, а затем подался вперед и, дружески ухватив старейшину за плечи (вернее, попытавшись, ну насколько возможно, это проделать), осторожно спросил:

— То есть я могу отдать армии приказ двигаться через перевалы?

— Ну да, — слегка насупился старейшина, удивляясь его непонятливости. — Мы же с тобой собираемся устроить славную пирушку. Зачем же портить ее разными серьезными разговорами? И не беспокойся. Мои орлы проведут твоих людей такими тропами, что насинцы и опомниться не успеют, как ты окажешься у них в тылу. — Он добродушно улыбнулся. — Вот только эти тропы довольно узкие, твое войско будет идти по ним дня три, а то и пять. Так что мы вполне успеем славно попировать.

Грон согласно кивнул. Да уж, несмотря на его опасения, переговоры о прохождении его армии через горы шейкарцев оказались практически молниеносными. Но вот то, чем они завершатся, похоже, потребует от него недюжинного здоровья. А с другой стороны, когда ему что-то доставалось легко? Он повернулся к барону Шамсмели, исполняющему обязанности его заместителя в этом походе, и кивком указал ему в сторону лагеря армии, а сам обреченно полез в седло…

— Значит, твои парни установили контакт с шестью мастерами?

Тилим кивнул. На самом деле с одиннадцатью, но пятеро пока были на стадии осторожного прощупывания. А вот остальные шестеро уже практически согласились отдаться под руку королевы Агбера. Если только люди королевы сумеют извлечь из застенков Черного барона некоторых дорогих им людей и… гарантируют, что их никогда и нигде не настигнет его карающая длань.

— Хм, здорово… А что за мастера-то?

— Бумагоделов двое, потом литейщик, стекольщик… — начал перечислять Тилим.

Сидевший напротив него Шуршан только кивал.

Поездка по мастерским и мануфактурам мастре Ушуга запомнилась Тилиму как некое фантастическое путешествие. Они располагались не так далеко от Дагабера. В небольшой горной долине, выход из которой закрывала крепость под названием Либвэ, в которой, как они уже знали, располагался некий аналог школы маркиза Агюена. Так что проникнуть в эту долину, как, впрочем, и покинуть ее, не имея специальных пропусков или не обладая особыми навыками, было чрезвычайно затруднительно…

Мастерские его поразили. Если до сих пор он воспринимал Черного барона и его людей только как страшную разрушительную силу, то во время этой поездки он ясно осознал, что этот человек не только разрушитель, но и великий созидатель. Просто созидает он очень… жестоко. Не считаясь ни с чем и замешивая раствор для своих великих строек на крови и боли… И даже пожалел Черного барона, предположив, каким жутковатым местом представляется тому мир, если он предпочитает работать с ним именно так. Но когда он погрузился в истории, поведанные ему мастерами, которых двое его приказчиков из числа выпускников маркиза Агюена (занесенных Бангом в список неблагонадежных и почти сразу же после этого со скандалом выгнанных Тилимом из торгового дома, отчего у них появилась масса времени для другой работы), вполне успешно проникшие в долину и обосновавшиеся там, сочли дозревшими до личной беседы, эта жалость быстро прошла. С людьми нельзя было поступать так! Нет, человек существует в достаточно жестком и прагматичном мире, непременной чертой которого является то, что все вокруг манипулируют друг другом. Родители — детьми, дети — родителями, жены — мужьями, любовницы — содержателями, друзья — друзьями, начальники — подчиненными, а коллеги друг другом. Сам факт манипуляции человека человеком совершенно не вызывал у Тилима отторжения. Тем более что не всегда побудительным мотивом этих манипуляций непременно служит некая корысть. Иногда люди пытаются манипулировать другими людьми, просто считая, что так будет лучше для них самих. Или пытаясь самоутвердиться. Либо даже по привычке. Поэтому, если абстрагироваться от побудительных причин этих постоянных манипуляций, можно констатировать, что жизнь устроена именно так, и человек живет в социуме, среди других людей, непрерывно взаимодействуя с ними. Так что манипулируй, ибо манипулируем будешь… Но людей нельзя доводить до такого состояния. Нельзя лишать надежды на счастье, на любовь, оставляя им только лишь выживание. Делая из них всего лишь дрессированные инструменты, заточенные под выполнение неких возложенных на них функций и задач. И все. Это… хуже, чем сделать человека Безымянным. Тот хотя бы не помнит и не осознает того, что с ним было ранее и кем он является сейчас. А те, кому не посчастливилось обратить на себя внимание Черного барона, были обречены на память и потому на долгое, длящееся годы страдание. Постоянное. Неизменное. Ибо именно это страдание и… страх перед тем, что оно может стать еще большим, и являлись той цепью, на которую Черный барон предпочитал сажать людей. Тем более страшной, потому что каждый из них понимал, что не в силах ничто изменить… до тех пор, пока в их жизни не возник мастре Тилим.

— А что насчет операции в Агбере? — спросил Шуршан.

Тилим прибыл в Гравэ только утром, сделав крюк на пути из Дагабера в Агбер-порт и собираясь уже после обеда следовать далее. Несмотря на то что его личный возничий был из своих и утечки информации не предвиделось, все равно слишком долгая дорога могла вызвать ненужные подозрения у того же Банга.

Тилим пожал плечами:

— Пока неясно. Мне докладывают, что они развили бурную деятельность — выкупили пакгаузы в Аржени и Гамеле и огромные склады в Агбер-порте и сейчас их лихорадочно перестраивают. Народу на них кишмя кишит, но в Гамеле и Аржени на контроле пара моих ребят, а за Агбер-портом я приглядываю сам, да и господин Гаруз ухо востро держит. Но пока ни он, ни я не смогли обнаружить там никаких особых причин для беспокойства. — Он сделал паузу, а затем осторожно предположил: — Возможно, мы зря подозреваем их в подготовке некой тайной операции, может, это действительно всего лишь попытка побольше заработать. В конце концов, потеря сети в Агбере и Генобе пробила в их финансах изрядную дыру.

Шуршан задумчиво опустил очи долу. В кабинете на некоторое время установилась тишина. Наконец Шуршан, вздохнув, покачал головой:

— Все равно присматривай за этим. Что-то мне не по себе, все свербит печенка и свербит… не упустили ли мы чего. Если опростоволосимся, онотьер нам этого не простит.

Тилим кивнул и поежился. Да уж, не дай Владетель подвести онотьера…

— Ладно, пока они заняты этими стройками, продолжай играть дурачка и заниматься мастерами. Если мы разрушим эту… как ее, зараза… а… монополию Насии на бумагу и остальные технологии, а потом еще и онотьер врежет по насинцам, то мы Черного барона точно прижмем. И следи внимательней. Когда онотьер развернет активные действия, барон может затеять эвакуацию ценного персонала. Вот тогда и можно будет попытаться вытянуть тех, кого ты собирался… а пока не рыпайся. У тебя слишком мало людей. Я тебе в ближайшую неделю, конечно, подкину кое-кого, но на слишком многих не рассчитывай. Пока мы с этой бурной деятельностью у нас под носом окончательно не разберемся, я много людей тебе не дам. Кто знает, может, мы чего не видим и вся эта бурная стройка только для отвода глаз. А на самом деле они чего другое готовят.

Тилим снова кивнул. Исключить такое было нельзя.

— Хорошо, господин Шуршан. Я постараюсь быть еще повъедливей. Вон и в Агбер-порт для этого опять еду. Но у меня вот еще какая думка. Возможно, Черный барон просто выводит из-под удара активы. В конце концов, не надо быть семи пядей во лбу, чтобы просчитать, чем для него может окончиться победа онотьера в Насии. А несмотря на то что насинцы, как обычно, хорохорятся, большинство дворов Шести королевств склоняется к тому, что в схватке Агбера с Насией выиграет Агбер. Вот он и старается заранее создать вроде как совершенно от него независимую торговую сеть, чтобы никому в голову не пришло наложить на нее лапу. Для чего и вышел на агберца, да еще и туповатого. Ну и производство тоже заранее переместит, скажем, в Домину.

— Вот-вот, — кивнул Шуршан. — И я о том же. Как начнет все перемещать, так и выдергивай тех, с кем договоришься. Но и в этих складах тоже покопайся. Они далеко от храмовой площади?

— Через две улицы. Относительно въезда. А задняя часть складов примыкает к зданию, в котором размещается представительство банкирского дома Селиче.

Шуршан задумался:

— Ну… той улочкой у нас никто важный не ездит. Кроме онотьера, конечно. Он-то где ни попадя мотается. Но онотьер, пока с Насией не покончит, в Агбер-порт не вернется. А потом для них уже поздно будет. Как ты мастеров выдернешь, я эту лавочку быстро прикрою… — Шуршан сделал паузу и поежился. — Хотя мне все равно как-то муторно… Может, оттого, что еще никогда столько тварей этого Черного урода в столице не скапливалось?

Тилим кивнул. Да уж, согласно показаниям задержанных, даже когда в Агбер-порте еще действовала разведывательная сеть, максимальное число личных слуг барона в столице Агбера редко превышало несколько человек. А сейчас на складах сосредоточено едва ли не шесть дюжин работников. И хотя, скорее всего, не все из них были подручными Черного барона, как минимум дюжину удалось идентифицировать. Из них аж двое были мандаторами…

— Вот что, — решительно произнес Шуршан, — как доберешься до Агбер-порта, передашь Гарузу, чтобы в крайние дома по этой улице посадил по полсотне наших… ну или сколько сможет, а до полусотни дополнит обычными вояками. Наблюдение он там уже давно организовал, но если что — с того момента как наблюдатель сигнал подаст, до того как достаточное количество наших там окажется — улифанта разделать можно будет… Ну и сам там посматривай, — повторил он.

— Я присмотрю. Обязательно, — опять подтвердил Тилим.

На этом и расстались.

— Значит, они сделали подкоп в подвалы банкирского дома Селиче? — неестественно спокойным тоном повторил Грон.

Стоявший перед ним Шуршан еще больше сгорбился и тихо прошептал:

— Да… онотьер.

— И подготовили в нем засаду?

Шуршан только молча кивнул.

— А Гаруз обнаружил подкоп и сумел ворваться в дом?

— Да, онотьер… — На этот раз шепот Шуршана был едва различимым.

— Он завязал бой с прикрытием, но не успел предотвратить залп арбалетчиков… — На этот раз слова Грона звучали не как вопрос, но Шуршан все равно кивнул.

Все, что произошло в Агбер-порте две недели назад, он ставил в вину именно себе. А как иначе-то? Онотьер доверился ему, вытащил из камеры смертников, обогрел, обучил, сделал, уму непостижимо, дворянином, а он… он не смог… Шуршан судорожно сглотнул и отвернулся, чтобы не позориться перед онотьером слезами, брызнувшими из глаз. Тоже еще тютя… как дело делать — так руки кривые и в башке звон от пустоты, а как отвечать, так сопли распукает…

— Онотьер, — собравшись с силами, глухо произнес Шуршан, — тут вот… — И он протянул ему бумагу, которую перед самым отъездом вытребовал у графа Эгерита. — Подпишите.

Грон молча взял пергаментный лист с золотым тиснением, прочитал, поднял на Шуршана сухие, без малейшей слезинки глаза и, медленно качнув головой, сложил лист вдвое и спокойно разорвал.

— Ты чего это удумал, Шуршан? Бросить меня хочешь? А кто мне этого урода с петлей на шее приволокет? Мне самому, что ли, этим заниматься? Так у меня и без того дел туча. — Грон снова покачал головой. — И вообще, где ты такие слова-то узнал: «лишение дворянского достоинства…», «подвергнуть лютой казни…» Или подсказал кто?

— Граф Эгерит, — глухо произнес Шуршан. — Хотя и ругался шибко… Но все равно я считаю, что должен ответить за смерть королевы. Ну кто, онотьер, если не я? Ведь я же все проглядел! — В голосе Шуршана зазвенели нотки абсолютного отчаяния. — Я же чувствовал, печенкой чуял, что не все так просто. И этому мальцу Тилиму еще говорил… а все одно прошляпил. — Шуршан с размаху залепил себе ладонью по лбу. — И где мои гляделки-то были? У, падла…

— В Гравэ, — отозвался Грон.

— Что? — не понял Шуршан.

— В Гравэ были твои гляделки, — пояснил Грон, — поэтому Гаруз прислал мне почти точно такое же письмо, сообщая, что осознает всю меру своей вины и требует для себя немедленной и публичной казни, дабы больше никому не повадно было так пренебрегать своими обязанностями. — Грон окинул Шуршана задумчивым взглядом. — А может, вам одну веревку дать? На двоих. Ну для экономии… Хотя нет, не хватит. — Грон покосился на стоящую на краю раскладного походного стола шкатулку. — Вон там еще письмо от маркиза Агюена лежит. Нераспечатанное. И, представь себе, Шуршан, мне его даже распечатывать не хочется. И так знаю, что там написано. — Грон замолчал, уставившись в угол палатки.

Шуршан замер. Ну слава Владетелю, онотьер вроде как попытался пошутить. А то барон Шамсмели сообщил ему, что, когда гонец привез первое письмо с сообщением о том, что королева погибла, коннетабль прочитал его, а потом произнес: «Господа, мне надо побыть одному», — таким голосом, что у всех, стоявших рядом, сопли в носу замерзли. После чего три дня не выходил из своей палатки. До того момента как объявились эти шейкарские ведьмы. Шуршан опасливо покосился в угол палатки. Там, мрачно пялясь на него, сидела рослая девица в крепком кожаном костюме и лениво подбрасывала на ладони метательный нож. Вторая, как он имел возможность наблюдать, подходя к шатру, торчала снаружи, чуть сбоку от часовых, делано лениво развалившись на траве. Но эта показная расслабленность никого не обманывала. Рослые, могучие латники, несущие караульную службу, инстинктивно старались держаться подальше от такой на первый взгляд весьма эффектной блондинки. Да и Шуршан, после всего, что ему о них рассказали, тоже чувствовал себя в присутствии девиц не сильно уютно. Одно было хорошо: Шуршан мог быть уверен, что мимо этих двух к онотьеру неспособна проскользнуть не то что мышь, а и муравей.

Они появились в лагере агберцев два дня назад. Около полудня. Их попытались было задержать у рогаток, но они просто вырубили шестерых караульных, неосторожно приблизившихся к таким аппетитным особам, и нагло двинулись прямо через лагерь к шатру Грона, не обращая внимания на беготню и крики за спиной. Ближняя стража, взбудораженная сопровождавшими их воплями, едва не воздела их на копья, но вовремя выскочивший из шатра барон Шамсмели, узнав знакомые фигуры и прически, остановил латников.

— Что вам здесь надо? — холодно спросил он, когда шейкарки приблизились к нему в сопровождении караульных.

— Мы к Грону, — сообщила Линдэ, попытавшись просто пройти мимо барона.

Мрачные латники тут же скрестили пики перед ее носом. Линдэ остановилась и удивленно уставилась на них.

— Эй, я не знаю, как тебя зовут, — обратилась к барону Эмальза, — но раз ты рядом с Гроном, значит, не дурак, не так ли?

Барон едва не поперхнулся, услышав такую характеристику, но, сделав над собой усилие, отреагировал на столь странное заявление всего лишь сдержанным кивком.

— Тогда почему ты не разрешаешь нам пройти к Грону? — озабоченно спросила Эмальза. — Разве ты не знаешь, что он сейчас шмельцель?

— Во-первых, не к Грону, а к его высочес… — рассерженно начал кто-то из офицеров, которые подтянулись к месту разговора из своих палаток, привлеченные шумом и гамом, сопровождавшими появление шейкарок, но барон прервал его жестом и переспросил:

— Шмельцель?

— Ну да, — нетерпеливо отозвалась Линдэ. — А кто же еще?

— И неужели ты хочешь, чтобы он им и оставался? — задала вполне логичный, с ее точки зрения, вопрос Эмальза.

Барон растерянно оглянулся на офицеров. Грон уже трое суток не выходил из своей палатки, а его денщик, которого они время от времени подсылали к нему, рассказывал, что Грон сидит за походным столом, устремив взгляд в одну точку, и ни на что не реагирует. Все время в одной позе. Даже ночью. Барон нерешительно повел плечами.

— Ну… нет, наверное… но я не знаю, что такое шмельцель.

Сестры переглянулись, и рыжая Линдэ высокомерно фыркнула. Ну что вообще знают эти равнинники?

— У него убили жену, — покладисто начала более терпеливая Эмальза. — Любимую жену, так?

— Ну да, — кивнул барон, все еще не понимая, к чему клонит шейкарка.

— И это его сильно ранило. Очень сильно. Но не тело, а душу, — продолжила Эмальза. — Так вот, человек с такой раной в душе не может правильно жить. Он делает глупые поступки. Он копается в своей ране. Иногда он даже хочет убить себя.

— Грон не такой, — категорично заявила Линдэ.

Эмальза бросила на сестру осуждающий взгляд.

— Я и не говорю, что он такой. Грон сильный. Но многие шмельцель такие. Ты знаешь, не так ли?

Линдэ опять фыркнула. А Эмальза снова развернулась к барону:

— Так вот, когда человек шмельцель, ему очень плохо. И он делает себе еще хуже. А разве и ему, и нам всем это нужно?

Офицеры-агберцы переглянулись. Впервые в словах шейкарок промелькнул какой-то смысл.

— И… что? — осторожно спросил барон Шамсмели.

Рыжая удивленно воззрилась на него и снова фыркнула, будто удивляясь тому, как можно быть таким тупым. Но Эмальза спокойно взяла сестру за руку и, повернувшись к барону, пояснила:

— Мы знаем, что нужно делать, чтобы человек перестал быть шмельцель. Пусти нас к Грону.

Барон сумрачно уставился на сестер. Знают… как же. Да чтобы эти ведьмы запрыгнули в постель к коннетаблю в тот момент, когда еще не остыло тело…

— Э-э, не о том думаешь! — оборвала Эмальза его мысль, точно угадав ее. — Ему сейчас никто не нужен. Никакая женщина. Даже если бы он уже согласился взять нас младшими женами, мы бы сейчас все равно не стали делить с ним постель. Пока мужчина шмельцель, этого делать нельзя. Он может совсем… — И она сделала круговой жест над головой, показывая, что может случиться со шмельцель, если он возляжет с женщинами. — Ему сейчас другое нужно. И мы знаем что.

Барон беспомощно оглянулся на своих офицеров. В глазах большинства их тихо засветилась надежда. Видеть Грона таким, каким он был в эти три дня, было невыносимо. Так, может…

Барон развернулся к шейкаркам.

— Вам… — начал он пересохшими губами. — Вам что-нибудь нужно?

— Вода, — мгновенно отозвалась рыжая.

— И бадья, — добавила Эмальза. — И чистое белье.

Барон перевел взгляд на денщика, переминающегося с ноги на ногу в нескольких шагах от них.

— Принесешь. И покажешь, — приказал он и, подняв взгляд, кивнул латникам, приказывая освободить проход.

Шейкарки молча двинулись вперед, только Линдэ раздраженно оттолкнула рукой одного из латников, убравшего копье, но не успевшего отступить в сторону. Тот с лязгом опрокинулся на спину. Но когда он, полыхнув лицом, вскочил на ноги, шейкарки уже скрылись в шатре Грона.

Где-то с полчаса все, не расходясь, наблюдали, как денщик, взяв себе в помощь пару латников, носится с ведрами от ручья к шатру, потом оба латника выволокли бадью, полную грязной воды, и на некоторое время все замерло. Затем денщик выскочил наружу и, ошалело крутя головой, двинулся в их сторону.

— Они там это… — забормотал он, приблизившись, — вина просят. Самого крепкого, какое есть.

— Вина! — возбужденно загомонили офицеры. — Зачем вина? Какого вина? А что они вообще там с ним делали?

Тут денщик густо покраснел.

— Мыли они его. Раздели, нагишом в бадью усадили и давай мыть в четыре руки. Особливо это… — Денщик запнулся.

Все напряженно подались вперед.

— Голову! — выпалил денщик. — Как вцепились пальцами ему в космы и давай их начесывать. Вкруговую. Куртки скинули, присели на корточки и давай…

— Куртки скинули? — удивленно переспросил кто-то. — Это они как, голые там, что ль?

— Да не. У них еще рубашки там, тонкие, правда. Да еще замочились. — Денщик покраснел еще сильнее, но тут же поспешно добавил: — Токмо его высочество на них никак не реагировал. Сидел будто тряпичный. Ну сначала. А как они ему голову так исчесали — вроде как слегка очухался. И как тоскливо так вздохнет… У меня аж сердце захолонуло…

Все оживленно переглянулись. Ну хоть какое-то различие с предыдущими днями.

— А энти-то сразу повеселели. И тут же вина потребовали.

Барон поспешно оглянулся, собираясь распорядиться насчет вина, но герцог Тосколла уже позаботился об этом. И вестовой уже стоял рядом с темно-бордовой бутылью кагдерийского южного, считавшегося самым крепким в Шести королевствах.

— Вот, бери.

Денщик суетливо кивнул и, схватив бутылку, рысцой метнулся к шатру…

Вернулся он через полчаса. С сияющим лицом.

— Спит! — торжественно доложил он барону.

Толпа офицеров одобрительно загудела.

— А эти? — нетерпеливо спросил барон.

Денщик растерянно оглянулся на шатер, и в этот момент полог откинулся и наружу выскользнула Линдэ. Не обращая внимания на сотню глаз, тут же уставившихся на нее, она сбежала вниз, к ручью. Там быстро разделась донага и плюхнулась в ледяную воду. Барон, поймавший себя на том, что все это время вместе со всеми тупо пялился на шейкарку, опомнился и, развернувшись к офицерам, заговорил:

— Э-э-э… господа, давайте, давайте… расходитесь по подразделениям. Даст Владетель, коннетабль завтра нас вызовет, а мы тут за последние три дня совсем все на самотек пустили…

Когда все разошлись, а шейкарка, вылезши из ручья, встряхнулась, будто кошка, и, натянув на мокрое тело одежду, снова скрылась в шатре, барон решился лично проверить, как там Грон. Но когда он приблизился к шатру, из него выскользнула Эмальза. Барон остановился.

— Как он?

— Спит, — улыбнувшись, отозвалась Эмальза. — Грон сильный. И верный. Потому-то ему и было так тяжело. Но мы ему помогли. Завтра он снова будет с вами говорить.

— Слава Владетелю! — с облегчением выдохнул барон и, мгновение поколебавшись, спросил: — Вам освободить шатер?

— Шатер? — Эмальза озадаченно посмотрела на него. — Зачем?

— Ну… чтобы вы отдохнули с дороги.

Эмальза снова улыбнулась:

— Мы не устали. А если устанем — отдохнем здесь.

— Здесь? — Барон удивленно и даже несколько возмущенно уставился на шейкарку. — Но…

— Мы теперь всегда будем с ним, — спокойно сказала Эмальза. — И везде. Мы так и сказали отцу, когда уходили. — И, снова улыбнувшись, она обошла ошарашенного барона и двинулась вниз, к ручью…

Ночь прошла спокойно. А утром барона разбудил его собственный денщик.

— Ва-аше… — испуганно проблеял он. — Там это…

— Что? — Барон взвился с постели и вылетел наружу.

Вокруг шатра Грона собралась толпа. Барон торопливо накинул камзол и бросился туда. Когда он пробился-таки сквозь толпу, поскольку возбужденные солдаты и офицеры нехотя уступали ему дорогу, то его взгляду открылась устрашающая картина. У задней стенки шатра, взрезанной каким-то оружием, стоял Грон и задумчиво смотрел на восемь трупов. Лишь двое из убитых были латниками его личного конвоя, а шестеро остальных никоим образом не принадлежали к какому-либо подразделению армии Агбера. Они были в странной, облегающей темно-синей одежде с капюшонами, закрывающими почти все лицо.

— Ваше высочество, — с облегчением выдохнул барон, — вы живы! Слава Владетелю! Но что…

— Выкормыши Либвэ, — негромко произнес Грон. — Значит, он собирался расправиться не только с Мельсиль… — Коннетабль Агбера поднял руку и яростно потер лицо. — Черт, что-то я совсем того, расклеился. Нельзя так расслабляться…

В этот момент кусты, перед которыми лежали эти шестеро, затрещали, мгновенно заставив толпу ощетиниться оружием, и наружу выскользнули шейкарки. Все ошеломленно уставились на них. Линдэ этаким небрежным жестом скинула с плеча туго связанного пленника, одетого в такую же темно-синюю одежду, как и на трупах, отчего тот глухо вскрикнул, а затем наклонилась к трупам и принялась извлекать из них короткие метательные ножи. По толпе пронесся изумленный вздох. А Линдэ выметнула из-за спины один из своих парных клинков, отхватила от одежды валявшегося на траве трупа изрядный кусок, тщательно вытерла ножи и пару из них кинула Эмальзе, коротко бросив:

— Твои… — После чего подняла глаза на Грона и, улыбнувшись, произнесла: — Здравствуй, Грон. — Кивнув на пленника, она коротко пояснила: — Этот был с лошадьми.

— Вы… откуда здесь? — изумился Грон и озадаченно посмотрел на барона Шамсмели, отчего тот сумел только смущенно потупиться.

— Мы приехали к тебе, — сообщила ему Линдэ.

— Совсем, — кивнула Эмальза.

— А то сам видишь, как тебя охраняют, — бросила Линдэ, окидывая насмешливым взглядом стоявших вокруг, отчего все, на кого упал этот взгляд, сконфуженно опустили глаза. А что тут скажешь?..

Грон несколько мгновений переваривал это заявление, а затем сурово произнес:

— Вы немедленно отправляетесь к отцу!

На несколько мгновений на поляне повисла напряженная тишина, а затем Линдэ тряхнула своей огненной шевелюрой и, громко фыркнув, с независимым видом нырнула внутрь шатра через разрез. Эмальза насмешливо посмотрела на Грона и молча проследовала за сестрой. Грон проводил их растерянным взглядом и, повернувшись к барону, озадаченно спросил:

— А… кто их ко мне пустил?

Барон Шамсмели бросил глубокомысленный взгляд на шатер, в котором скрылись шейкарки, и этак нейтрально, как бы в пространство, произнес:

— А что, был какой-то выбор?..

— И долго нам тут сидеть? — уныло пробурчал Ташиб, отрываясь от кувшина с брагой.

Даыб, сидевший на парапете сторожевой башни, свесив ноги между зубцами, едва заметно нахмурился. Он числился в статусе мандатора всего три месяца, поэтому команда еще не привыкла к тому, что он уже им не ровня… То есть открыто никто не вякал. Да Даыб и сам бы этого не позволил. Но вот в такие моменты, когда они вроде как бездельничают и всем уныло…

Их перевели в Либвэ три недели назад. Вместе с караваном тюремных рыдванов для перевозки заключенных и несколькими повозками, загруженными непонятными ящиками. Хозяин, инструктируя Даыба, на команду которого было возложено конвоирование каравана, все время щурил глаза и тихим, злым голосом требовал, чтобы они добрались до Либвэ максимально быстро. Максимально. Ни на что не отвлекаясь и рубя всякого, кто попытается их задержать. Даже если это будут королевские гвардейцы. Из разговора Даыб вынес убеждение, что все плохо.

Хотя поначалу казалось, что Хозяину удалось переломить ситуацию. Сначала в столицу пришло сообщение о том, что убита эта одноногая сука, королева Агбера. А затем пошли слухи, что и этому ублюдку тоже не поздоровилось. И что его если не прикончили, то сильно ранили, и чуть ли не туда, куда мужчине обиднее всего. Так что он теперь не совсем и мужчина… То есть при Даыбе по этому поводу старались не проходиться, просто фиксируя сам факт тяжелой раны, но, когда его рядом не было, разговоров по этому поводу было много. Причем о том, кто нанес эту рану, слухи ходили разные. Кто рассказывал о лихой команде одного из самых грозных мандаторов Хозяина — Червивого, а кто рассказывал о каких-то сестрах-шейкарках, которых этот урод вроде как оскорбил и изнасиловал, когда его армия шла через перевалы. Нет, все верно Черный барон говорит — все люди одинаковы и, если уж дорываются до власти, всегда пользуются ею на полную катушку… Но затем слухи поутихли, и команду Даыба отправили с караваном в Либвэ. А спустя несколько дней армия этого ублюдка внезапно двинулась вперед такими темпами, что Игануб, который волею Черного барона верховодил в Либвэ, чтоб его печенку собаки сожрали, вызвал к себе Даыба и приказал готовиться к дальнейшей эвакуации.

— Значит, так, — сипло втолковывал он Даыбу, — у тебя последняя слаженная команда осталась. Остальные нерасторопными оказались, — он глумливо хмыкнул, — видно, плохо я их учил… Ну да ладно! Слушай сюда. У нас с Хозяином все уже заранее обговорено было. Там дальше, в горах, по ту сторону долины, есть тропа. Она прямо в Домину ведет. А в паре мест так устроено, что после прохода можно обвал организовать, и тогда за тобой никто не пройдет. В общем, маршрут надежный. Им и будем выбираться… — Он поцыкал зубом, вздохнул и продолжил: — Хозяин велел всех основных мастеров вывезти. А остальных придушить по-тихому. Только с этим делом торопиться не след. А ну как все в другую сторону повернется, а мы все производство угробим… Ну да это не твоя забота. На тебе — заключенные и повозки. С остальным я сам разберусь. Со своими людьми. А ты жди сигнала. А как получишь, заключенных наших загрузишь в зарешеченные рыдваны, на которых привез, только набьешь их под завязку, и двинешься в горы. Вместе с повозками. Я тебе еще штук шесть подкину… Волочь этих бедолаг за собой никакого резону нет. Поэтому рыдваны сбросишь в ущелье. Проводник знает в какое. Там глубоко, река по дну течет, и туманы всегда над водой, так что, когда я мастеров поведу, рыдваны сверху видно не будет. Понял?

Даыб кивнул. Игануб осклабился:

— Я в той партии, что ты из Дагабера отконвоировал, девочек совсем молоденьких углядел, так что можете перед тем, как их упокоить, попользоваться. Но без изысков всяких. Времени на них нет. Да и вопли в горах далеко слышны… — Он запнулся, метнул взгляд на штаны Даыба и досадливо поморщился. — Короче, сам там решишь, что делать…

Даыб молча кивнул.

— А как разберешься с заключенными, с повозками двинешь дальше. До Корала. Ну город такой в Домине. Там найдешь таверну дядюшки Мушафа. «Одноногий конь» называется. В принципе проводник все знает, но мало ли что… А уж дядюшка Мушаф скажет, что дальше делать…

И вот теперь Даыб со своими людьми торчал в Либвэ, ожидая команды от Игануба… или посыльного от Хозяина.

— Мандатор, браги хочешь? — окликнул его Ташиб.

Даыб оглянулся. Послать его, что ли, чистить нужник? Но унылое безделье сыграло свою роль. Это ведь надо орать, злиться, а потом идти и проверять, как все вычищено…

— Давай, — махнул рукой Даыб и, приняв от подошедшего подчиненного кувшин, в котором оставалось где-то на треть тухловатого напитка (не умели никогда в Либвэ приличное хмельное делать), запрокинул голову, прикладываясь к нему… И так и опрокинулся на спину, поймав мордой арбалетный болт, пробивший насквозь кувшин и заливший брагой его и так не шибко чистый камзол.

— Карау… — сипло выдохнул Ташиб, в которого вошло сразу два болта, корчась на камнях сторожевой башни.

Но его никто не услышал. Спустя пару мгновений на парапет башни, тихо звякнув, упала «кошка» и, чуть проскрипев, уцепилась одной из своих «лап» за расщелину между камнями кладки. А спустя еще минуту между зубцами проскользнуло ловкое тело, затянутое в черную облегающую одежду. Быстро окинув взглядом верхнюю площадку, налетчик склонился над парапетом и сделал знак рукой. И «кошка» вновь заскрипела, принимая на себя немалый вес тех, кто ловко поднимался по наружной стене, держась руками за привязанную к «кошке» веревку.

— Ну как тут? — тихо произнесла одна из взобравшихся на башню фигур, едва спрыгнув на настил сторожевой башни.

— Пока тихо, господин Шуршан. Постов еще четыре, но один, на соседней башне, тоже уже сняли. Остальные внизу. А там пока людно. До темноты еще почти час. Так что даже смотреть надо осторожно. Здесь ведь настоящие волки собрались…

Шуршан оглянулся и, окинув взглядом труп Даыба, стянул с него шляпу и нахлобучил на себя. А затем аккуратно сдернул с древка арабалетного болта пробитый кувшин и, приложив его ко рту, как будто он из него пьет, выпрямился над парапетом башни во весь рост, внимательно оглядывая внутренний двор. Заходящее светило било как раз из-за его спины, и наблюдателям внизу были видны лишь силуэт и отдельные детали. Например, та же шляпа. А вот ему с этой позиции двор был виден во всех деталях.

— Эй, мандатор, спускайся! — заорали снизу. — Игануб зовет!

Шуршан, не отрываясь от кувшина, махнул рукой, показывая, что услышал, и шагнул назад, исчезая с глаз тех, кто торчал во дворе. Да-а, народу во дворе много. Может, следовало все-таки дождаться темноты? Но с сумерками вокруг Либвэ расползалась целая сеть секретов и патрулей числом более дюжины, в то время как сейчас подходы к крепости охраняли всего шесть человек на трех постах. Вернее, уже не охраняли…

— Значит, обе башни у нас? — задумчиво спросил Шуршан у оперативника, первым взобравшегося на башню. Он вглядывался в башню напротив, на которой вроде как ничего не изменилось. У парапета со стороны внешней стены по-прежнему маячил дозорный.

— Да, Беспалый дал сигнал, — подтвердил тот.

— Ну хорошо. Тогда я забираю с собой шестерых. Попробуем прорваться через двор и захватить этого самого Игануба тепленьким. А вы открывайте ворота. И проследи, чтобы сразу же блокировали камеры. Не хватало еще, чтобы эти суки успели прирезать кого из пленников за несколько минут до освобождения.

— Понял, господин Шуршан, — кивнул оперативник, подумав, что он сам слышал, как это же самое господин Шуршан говорил минимум раз пять капитану Батилею, командовавшему наемниками оноты, из которых и состояла большая часть их отряда.

Либвэ был старой крепостью, очень старой и очень неухоженной. Даже несмотря на то, что здесь располагалась школа, готовившая кадры для системы Черного барона. Поэтому ее двор был завален всяким мусором — обломками обвалившихся зубцов крепостных стен и просто вывалившимися из стен валунами, полусгнившими бревнами рухнувшего настила и лестниц, которые когда-то вели к обрезу стен, остовами поломанных помостов для метательных машин или сломанными повозками. Хозяин Либвэ, Игануб, считал, что его курсанты всегда должны быть наготове. И потому его инструкторы часто устраивали в этом мусоре засады на обучаемых, набрасываясь на тех, кто перемещался по двору, скажем, по нужде или даже исполняя какое-нибудь поручение. Тех, кто вовремя не обнаружил засаду, избивали до полусмерти. Это называлось вырабатывать бдительность… И хотя сейчас все занятия были прекращены, а обучаемые и большинство курсантов либо погибли, либо, повинуясь приказу Хозяина, готовились раствориться на просторах Шести королевств, чтобы через некоторое время снова превратиться в его послушный инструмент, большинство нынешних насельников Либвэ, заметив неясные тени, мелькающие среди обломков, не насторожились, а предвкушенно замерли, ожидая привычного развлечения. Тревога поднялась, только лишь когда охранник, маячивший у лестницы, ведущей в святая святых Либвэ, где пауком засел Игануб, странно зашипев, опрокинулся на спину, скребя пальцами по груди, в которую вошел метательный нож.

— Караул! Тревога! Нападение! — завопил кто-то, и во дворе Либвэ все пришло в движение.

Внешне хаотичное, но на самом деле совершенно осмысленное. Все-таки здесь собрались опытные бойцы, элита всей системы Черного барона. Так что когда решетка ворот, заскрипев, поползла вниз, едва ли не половина находившихся во дворе, мгновенно оценив опасность, без каких-либо дополнительных команд бросились к сторожевым башням…

Закрыть ворота они не успели. Когда наверху, у подъемного ворота решетки, уже шла отчаянная схватка, на дороге, которую и перекрывала крепость, послышался гулкий топот копыт, и спустя несколько мгновений, пригибаясь и подныривая под не до конца поднятую решетку, в Либвэ ворвалась полусотня кирасиров. Около десятка из них были в первую же минуту сбиты с седел арбалетными болтами, метательными ножами и просто прыгнувшими на них «зверями из Либвэ», как любили называть себя те, кто прошел жестокую школу этой крепости, но остальные, свирепо рыча, ударили в палаши. Уж в чем, в чем, а в схватке конного с пешим эти ребята были мастерами. Спустя минуту они с запасом вернули выкормышам Либвэ их долг. А еще через несколько мгновений во двор Либвэ ворвались мечники и двуручники оноты…