«Моя любимая Грейс,

Сегодня утром во время прогулки я наткнулся на эту картину. Ты работала, а я гулял по Челси, пугая прохожих глупо улыбающейся физиономией — ведь я думал, что скоро увижу тебя. Я нашел ее в запасниках маленького антикварного магазинчика и сразу же понял, что она понравится тебе. Мне сказали, что картина не продается. Дом на заднем плане показался мне знакомым, а потом, увидев, что рядом с подписью художника стоит «Нортбурн-хаус», я понял, что должен обязательно приобрести ее. Не спрашивай, как удалось уговорить продавца уступить мне картину, но я сделал это.

И не спрашивай, что делает море в такой близости от дома — художественный ли это вымысел или каприз художника, — но мне почему-то думается, что фигура на самом краю картины и есть твое «привидение».

Я отправлю тебе эту картину, когда мы будем далеко друг от друга, пусть она станет посланцем моей любви. Бедный призрак, я-то знаю, что он чувствует, глядя на девушку на пляже: я знаю, он всем сердцем стремится оказаться рядом с ней.

Я люблю тебя и всегда буду любить,

Дж.»

На следующее утро, однако, миссис Шилд совершенно позабыла о «странном виде» Грейс, стоило ей открыть воскресную газету.

— О Боже мой! В самом деле, я и представить себе не могла, что из этого что-нибудь получится!

Грейс машинально отметила про себя, что мачеха разговаривает, держа в руках художественное приложение к газете, но, поскольку это было ровно пятое ее замечание за последние пять минут, то она не обратила на него особого внимания. Миссис Шилд, никогда не придававшая значения таким условностям, как необходимость считаться с покоем других людей, подалась вперед и сильно ткнула Грейс в бок указательным пальцем.

— Грейс, ты не слушаешь. Ты где?

Лицо Грейс приняло выражение бесконечного терпения, пожалуй, она не представляла, как постарела ее мачеха.

— Я здесь, Эви, прямо напротив тебя.

— Не умничай, Грейс. Я знаю, где ты. Но вот это! — Она хлопнула Грейс по колену газетой. — Вот, можешь сама посмотреть. Несбывшиеся надежды: тяжкая цена успеха. Здесь написано «тяжкая» вместо «тяжелая». По-моему, это игра слов.

Грейс взяла газету.

— Спасибо, Эви, что объяснила.

Только что был объявлен окончательный список претендентов на самую престижную премию Британии в области фотографии — приз Юнибанка, и художественный редактор газеты Нелл Гордон взялась проанализировать его. Считалось, что премия, вручаемая раз в два года — в денежном выражении это составляло тридцать тысяч фунтов, — гарантировала фантастическую карьеру победителю. Правда, в последнем случае, когда ее вручили Грейс Шилд, этого не случилось. Впрочем, в течение двух недель, а по меркам средств массовой информации это целая вечность, имя Грейс Шилд было у всех на устах. Кем ее только не величали — девочкой с фотообъективом и вуайеристкой, подглядывающей за эротическими сценами, выдающимся талантом и изобретательной извращенкой. Но после этого никто о ней ничего не слышал. Итак, что же случилось с этим неоднозначным талантом? Давайте-ка напишем о ней очерк и попробуем выяснить. Август считался «мертвым сезоном». Такие темы, как случившееся с кем-то несчастье, намек на скандал и несбывшиеся надежды, можно было считать ниспосланными свыше. Не то чтобы Грейс совсем не была готова к столь пристальному вниманию, — газета уже пыталась связаться с ней несколькими днями ранее, но она решила, что после вежливой фразы: «Мне нечего сказать, однако благодарю вас, за то что обратились ко мне» — ее оставят в покое.

— По крайней мере, это серьезная газета, — изрекла миссис Шилд. — Именно так я и подумала, когда мне позвонили. Если только они не из тех ужасных таблоидов, я всегда с радостью готова помочь. И они уже поговорили с твоей кузиной Патрицией в Ирландии — представь себе, такие хлопоты! — и со всякими другими людьми. Я им сказала: «Разумеется, мне известно, что Грейс очень умна, но я и не представляла себе, насколько она известна».

— Ты с ними разговаривала. Эта… эта ахинея — твоих рук дело? — Грейс внезапно испытала острое желание наброситься на миссис Шилд, подобно бешеной обезьяне, схватить ее за пухлую шейку и сжать изо всех сил. Но, конечно, она не сделала ничего такого, лишь заставила себя глубоко вздохнуть три раза: вдох через нос, выдох через рот. Миссис Шилд, крупная женщина с мелкими чертами лица, собранными где-то в середине круглого, как луна, личика, съежилась. Ее выцветшие голубые глаза наполнились слезами, и она принялась сжимать и разжимать сложенные на коленях руки.

— Прости меня, дорогая.

Грейс поглядела на нее и вздохнула.

— Нет, это ты прости меня, Эви. Я не хочу выглядеть неблагодарной. Мне просто до смерти противно пройти через это еще раз. Даже не могу выразить, как мне этого не хочется.

— Я не думаю, что статья совсем уж злая. По-моему, она даже сочувственная. Не знаю, откуда она взяла все эти сведения, ведь на самом деле я сказала очень немного. — Миссис Шилд сделала паузу, чтобы высморкаться в розовую салфетку, которую она вытащила из рукава. — Ох, Грейс, я думала, ты будешь рада.

— Тебе не пришло в голову, что лучше было бы сначала поговорить со мной?

— Я опасалась, что ты отнесешься к этому… с непониманием.

— Как ты была права! — вздохнула Грейс.

— И еще я подумала, что небольшое сочувствие, ободрение, маленький толчок могут помочь тебе начать все сначала.

— Небольшое сочувствие… — Грейс помахала газетой перед лицом миссис Шилд. — Теперь ты так это называешь, когда тебя выворачивают наизнанку и вешают для просушки, а твои кишки волочатся за тобой по земле? И даже если по какой-то непонятной прихоти судьбы я и в самом деле приободрилась бы после этого чтива, неужели ты думаешь, что я просто взяла бы в руки фотоаппарат… после всего, что случилось?

— Грейс, пожалуйста… И фотография такая милая. — Миссис Шилд вытерла нос салфеткой. — Мне всегда нравилась твоя короткая стрижка.

— Я похожа на стареющую сироту из детского приюта, — заявила Грейс, и, если вдуматься, именно ею она и была. Это черное платье с круглым вырезом, мальчишеская стрижка и широко раскрытые, полные трагизма глаза. Но ирония заключалась в том, что в тот вечер она была по-настоящему счастлива. Грейс вздохнула еще раз и покачала головой. — Эви, неужели ты не видишь, я ничего не имею против злобы и недоброжелательности. Меня вполне устраивает недоброжелательность. Мне приходилось мириться и с худшими вещами. Но жалость! Эта чертова статья выставила меня напоказ всему миру…

— Но я полагаю, что тех, кто действительно читает эту газету — в отличие от количества проданных экземпляров, — всего два с половиной миллиона.

Что-то в выражении лица Грейс заставило миссис Шилд в следующие несколько минут воздерживаться от каких-либо комментариев. Когда ей показалось, что Грейс уже немного остыла, она заявила:

— Ну, по крайней мере, теперь мне будет что вставить в свой альбом.

Миссис Шилд была абсолютно лишена воображения и творческой жилки, зато ее альбом для вклеивания вырезок, в темно-красном кожаном переплете, представлял собой нечто фантастическое и служил предметом ее гордости. Она начала собирать его вскоре после того, как вышла замуж за Габриэля, отца Грейс. Первыми в альбом попали скромные приглашения на их венчание, за которыми последовали театральные программки, пригласительные билеты на торжества и выставки, маленькие записки, написанные ее мужем и ее приемными детьми Флинном и Грейс, странный цветок для гербария, несколько меню и, наконец, вырезки из газет и журналов. В последнее время у миссис Шилд не было особой возможности пополнять свой альбом.

Дочитав статью, Грейс аккуратно сложила газету, встала и сунула ее в мусорное ведро. Миссис Шилд, двигаясь со скоростью, поистине замечательной для женщины ее возраста и комплекции, выхватила ее оттуда и прижала к груди. Взглянув на нее, Грейс покачала головой и опустилась на место.

— Я и в самом деле чего-то не понимаю. Конечно, мне было грустно, не стану отрицать. Но такова жизнь, любая жизнь. В сравнении со многими людьми на этой земле я была счастлива. Я и сейчас счастлива. Но что же тогда вот это? — Она показала рукой на газету, которую миссис Шилд все еще бережно прижимала к груди. — «Трагические, несостоявшиеся взаимоотношения, разбитые надежды…» Я спрашиваю тебя: разве я одна такая? «Невыполненные обещания, несбывшиеся надежды»... ты ведь этого ожидаешь, верно? А как насчет всего остального, насчет хороших вещей? Я познала такое счастье, какое некоторым не будет дано узнать до самой смерти. — Грейс не молила о прощении, но смотрела на миссис Шилд взглядом, не оставляющим сомнения в том, что она в нем нуждается.

— Это всего лишь газетная статья, — парировала миссис Шилд. Он вернула Грейс ее взгляд, посмотрев на падчерицу расширенными яркими глазами. — Может быть, ты расстроена как раз оттого, что они могут быть в чем-то правы.

— Не говори таких глупостей! — Грейс вскочила с места и налетела на кофейный столик на веретенообразных ножках, опрокинув чашку.

Миссис Шилд изрекла то, что всегда говорила в подобных случаях Финну или Грейс, когда те начинали кричать:

— Криком делу не поможешь и правды не скроешь.

— Зато крики предупредят твоих соседей, что я намерена убить тебя, — ответила Грейс.

Миссис Шилд проигнорировала ее замечание, стряхивая крошки со своей шерстяной кофты цвета морской волны.

— Да будет тебе известно, Эви, в наше время больше не существует такого понятия, как «всего лишь газетная статья». Эти штуки скачивают и потом хранят. Они не исчезают, о нет, они остаются на жестком диске, и как раз в тот момент, когда ты считаешь себя защищенной, они всплывают наружу, чтобы стать пищей для разглагольствований какого-нибудь репортера, ведущего постоянную рубрику, или используются применительно к чьей-то еще жизни, но запомни — они никуда не исчезают.

Нелл Гордон была серьезной журналисткой, пишущей для солидного издания. Она располагала обширной информацией о Грейс, со знанием дела и подробно рассказывала о ее работе, а при описании личной жизни не полагалась исключительно на слухи. Но проблема была в том, на что именно она обращала внимание. В этом, да еще в отсутствии живого ума при изложении голых фактов. Миссис Шилд покачала головой.

— Под пышным фасадом скрывается трагедия — это встречается сплошь и рядом.

— А моя история заключается в том, что под трагичным фасадом скрывается счастье.

Миссис Шилд одарила ее долгим, любящим взглядом.

— Если ты так считаешь, дорогая. Если ты так считаешь.

— Интересно, как это у тебя получается, что вполне невинная фраза «Если ты так считаешь» звучит в твоих устах как «Я не верю ни единому твоему слову»? — ядовито поинтересовалась Грейс.

В понедельник утром миссис Шилд, устремившись за автомобилем Грейс, чтобы помахать ей на прощание, споткнулась и упала.

Часом позже она вышла из дверей хирургического отделения и жалким голосом объявила Грейс:

— У меня сломаны три ребра. Ох, я просто глупая старая гусыня. Они ничего не могут сделать, разумеется, в наши дни это такая мода — оставить все как есть, чтобы ребра срослись сами.

Но я должна сохранять неподвижность. Никаких наклонов или тяжестей, — продолжала она в машине.

Оказавшись дома, она согласилась воспользоваться лифтом.

— В любом случае, здесь будет лучше, — заявила ей Грейс. — Тут у тебя все под рукой, включая приходящую медсестру.

Миссис Шилд прижала пухлый пальчик к губам.

— У стен есть уши. — Как только они поднялись в квартиру, она пустилась в объяснения: — Все выглядит совсем по-другому, когда действительно нужно воспользоваться услугами медсестры. Это плохо, когда соседи видят тебя хотя бы в чем-то беспомощной. К тому же у меня есть обязательства. Старая миссис Томпсон надеется, что я буду по-прежнему навещать ее по средам, а теперь я не в силах водить машину. Ну, и потом есть же еще и спасательные шлюпки. Я всегда выходила в море на спасательных шлюпках.

Миссис Шилд хорошо знала правила, когда переезжала в Гарденс. Самое главное правило: тот, кто чувствовал себя слишком больным или немощным, чтобы ухаживать за собой, должен немедленно покинуть заведение, Нортбурн-Гарденс не был домом для престарелых. Это правило, подобно большинству ему подобных, было очень популярным среди тех, кого оно не касалось.

— Я уверена, что тебя кто-нибудь заменит. И сломать ребро может кто угодно в любом возрасте, если это тебя беспокоит. Посмотри на меня, я все время падаю.

— Но при этом ты не ломаешь кости, — возразила миссис Шилд, опускаясь в свое кресло и морщась от боли. — Дорогая, пожалуйста, ты не могла бы ненадолго задержаться здесь, пока мне не станет легче передвигаться? — Прежде чем Грейс успела придумать тысячу причин, почему она не может этого сделать, миссис Шилд продолжила: — Пожалуйста, Грейс, ты не понимаешь, что это такое. Люди здесь похожи на хищников. Они кружат поблизости, высматривая у других малейшие признаки недомогания, выжидая… У меня чудесный вид на парк. В наше время за таким видом выстраиваются в очередь.

Грейс затянулась сигаретой, обдумывая, как ей поступить. У нее начался четырехнедельный отпуск, который ей предоставили в Лондонском благотворительном обществе помощи слепым, где она работала, и Грейс уже запланировала провести несколько уик-эндов с друзьями в сельской местности, а вернувшись в Лондон, могла с пользой проводить свободное время с людьми, которые были ей приятны. Грейс все еще раздумывала над тем, как отвертеться от предложения мачехи задержаться в Нортбурне, когда зазвонил телефон. Это оказалась Анжелика Лейн, агент Грейс.

— Вот ты где!

— Спасибо за поздравительную открытку. И когда ты перестанешь присылать мне фотографии?

— Когда ты станешь вести себя разумно. А теперь, что там насчет газет?

Узнав, что Грейс намеревается отыскать эту журналистку, Нелл Гордон, и сначала вколотить ей зубы в глотку, а потом вывернуть наизнанку, как перчатку, Анжелика была удивлена до глубины души.

— Что с тобой такое? Это все известность и слава, и ты знаешь, что они говорят…

— Да, спасибо, я знаю, но это не значит, что я согласна с ними. Совершенно определенно, есть плохая известность и плохая слава, и это как раз тот случай.

Наступила пауза, а потом Анжелика заговорила снова с деланной бодростью человека, вынужденного разговаривать с безнадежно больным.

— Как бы там ни было, у меня для тебя отличные новости: сегодня утром я продала одну из фотографий твоей серии «Иллюзии любви». Последний раз такое случилось несколько месяцев назад. Держу пари, одной фотографией дело не ограничится. И не говори мне, что лишние деньги тебе не нужны. Звонила Дэйзи, она тоже прочла статью и…

— Я должна идти, — сказала Грейс, положила трубку и повернулась к миссис Шилд, которая сидела, откинувшись на спинку дивана и делая вид, что не слушает. — Я останусь на несколько дней.

В выцветших глазах миссис Шилд заблестели слезы.

— Спасибо, дорогая, это такое облегчение для меня!

— И я могу заглянуть в Нортбурн-хаус. Мне нужно кое о чем расспросить Луизу. Она ведь все еще там, не так ли?

— Конечно, она там. Все забываю тебе сказать, на днях я видела Ноя.

Ной, внук канадских Блэкстаффов, товарищ по детским играм Грейс. Ной, раздражающе веселый и жизнерадостный, всегда чем-то занятый: роющий пещеру, выделывающий всякие трюки на велосипеде, бегающий быстрее всех, скачущий на своем пони. Ной, с гривой пшенично-желтых волос и миндалевидными глазами цвета янтаря, коренастый мальчик, выросший в долговязого и тощего подростка. Последний раз они виделась, когда им обоим исполнилось по девятнадцать.

— Я ведь говорила тебе, что Артур Блэкстафф умер, не правда ли? Это случилось как раз перед тем, как я перебралась сюда. Я пропустила похороны: кто-то ведь должен был сообщить мне об этом, не могу же я все время следить за тем, кто и когда умирает.

— Я не писала Луизе. Хотя и собиралась.

— Так всегда бывает, дорогая. Но ты не виделась с ней с тех времен, когда была еще маленькой. Она наверняка и не рассчитывала услышать что-нибудь от тебя. Во всяком случае, ей, наверное, уже исполнилось сто лет. Скорее всего, она и не вспомнила бы о тебе, даже если бы ты и написала. Именно поэтому и приехал Ной: разобрать вещи, прежде чем объявят о продаже дома. И написать для выставки биографию Артура. Это будет ретроспектива. — Миссис Шилд поерзала в кресле, поморщилась и приложила руку к груди. — Наверное, мне все-таки придется принять болеутоляющее.

В свое время Артур Блэкстафф был знаменитым художником. А. Л. Форбс нарисовал картину, подаренную Грейс, в Нортбурн-хаусе, так что Блэкстаффы должны были знать его. Если Ной пишет биографию своего деда, то ему могла встретиться фамилия Форбса. Наконец она рассказала миссис Шилд о картине, которую переслал ей Джефферсон.

Миссис Шилд неодобрительно поджала губы.

— Так вот почему ты была сама не своя, когда приехала вчера. От этого мужчины всегда были одни неприятности. Даже сейчас, когда прошло два года после его смерти, он умудрился расстроить тебя.

— Не надо говорить об этом, Эви.

— Говорить о чем, дорогая? — Морщинки на лбу у нее разгладились. — Ох, я же собиралась рассказать тебе, что доктор Льюэллин читал статью о тебе, и еще Хэйзел, его медсестра в приемной, а еще Перси Уитерспун, он живет через две квартиры по коридору, — так вот, ему очень жаль, что у тебя… ну, ты понимаешь, такие трудности. Он понятия об этом не имел, вот что он сказал. Что это за шум? О Грейс, ты опять скрипишь зубами.

— Знаешь что, с меня хватит. А теперь тебе придется извинить меня, я пойду и позвоню миссис Уильямс, своей соседке, и попрошу ее покормить кота.

— У тебя нет кота.

— Ты права, у меня его нет. Так что я пойду и просто прилягу на кровать, а заодно подумаю обо всех тех людях, которые меня жалеют. Ублюдки!

Мама накрыла затухающий огонь каминной решеткой-сторожем и наказала мальчику присматривать за сестрой. Она сказала, что скоро вернется, но ее не было уже целую вечность, и мальчику наскучило сидеть одному с малышкой. Как всегда, ей просто нравилось смотреть по сторонам, и больше ничего. Она была маленькая и толстенькая. Ей почти исполнилось четыре, так что ее трудно было назвать младенцем, она прекрасно умела говорить, просто большую часть времени предпочитала молчать, хотя, оставаясь одна в комнате, что-то напевала и разговаривала со своими игрушками.

— Глупая старуха, — вырвалось у ее брата. С ней было неинтересно, а дразнить ее — трудно и бессмысленно, потому что сестра была слишком глупа, чтобы понять это. — Ты просто здоровая тупая девчонка. — Он уставился на нее злым взглядом, но в ответ получил широкую улыбку, осветившую изнутри ее большие глазенки. Ротик девочки напоминал резиновую ленту, растягиваясь шире, чем это казалось возможным.

Он решил, что надо заставить ее расплакаться. Для такой малышки она плакала на удивление редко. Он высунул язык, но «глупая старуха» только захихикала. Он с силой ткнул пальцем в самое мягкое и незащищенное место ее круглого животика. Улыбка девочки сменилась недоумением, когда она ощутила боль. Но вскоре она пришла в себя и вновь заулыбалась, глядя на своего смешного старшего братика. Он толкнул ее еще раз, и она упала, ударившись головкой о доски пола. Какое-то мгновение улыбка еще держалась на кругленьком личике, но, как только она сообразила, что брат намеренно сделал ей больно, глаза ее наполнились слезами. Он подумал, что она похожа на большого жука, вот так размахивая ручками и ножками и пытаясь встать. Он засмеялся чистым смехом мальчика-певчего — его сестра всегда была такой неуклюжей! Вот она встала на четвереньки, смешно оттопырив толстую попку, а потом, чтобы утешиться, схватила и прижала к груди свою любимую игрушку — коричневого вельветового щенка по кличке Патер. Но не успела она взять его в руки, как рядом оказался брат, и тоже потянулся к игрушке. Она бросилась бежать, прижимая щенка к груди. Оттого что за ней погнались, пусть даже понарошку, девочка перетрусила, хотя и знала, что это всего лишь старший брат преследует ее. Малышка запаниковала, ощущая за спиной жаркое дыхание волчьей стаи или индейцев на лошадях, издающих дикие вопли и размахивающих луками со стрелами. Она споткнулась и упала, и, пока лежала, распростершись на деревянном полу, ее брат подхватил Патера и принялся размахивать ям над головой, торжествующе крича и бегая от камина и обратно. Туда-сюда, туда-сюда. Патер, которого ухватили за его короткий куцый хвост, болтался в воздухе, отчаянно сражаясь за свою жизнь. Его маленькая полненькая хозяйка, с трудом поднявшись на ноги, бросилась на защиту своего любимца. Туда-сюда, туда-сюда, все ближе и ближе к огню.

— Жареная сосиска, — смеялся ее братец. — Жареная сосиска, жареная сосиска!

Отчаянно завизжав, девочка вырвала щенка и стукнула мучителя кулачком, отчего тот ударился о решетку и рухнул в огонь, поджарив свою веснушчатую щеку на прутьях каминной решетки.

Когда-то в незапамятные времена на аккуратной подъездной дорожке стоял обшитый доской белый домик, крытый дранкой, с выкрашенными в голубой цвет дверью и оконными рамами. Домик располагался на улице Брук-стрит, а Брук-стрит находилась в Кендалле. Кендалл — маленький городок в Америке, городок белой обшивочной доски, красного кирпича и плюща, городок, где зимой можно было кататься на коньках на замерзшем пруду, а летом купаться в медленной речке, где в гостиных было принято подавать газировку и где все знали друг друга, а каждая мать шила своему ребенку новый наряд на Хэллоуин.

В белом доме на Брук-стрит жили мамочка и папочка с большим сыном и маленькой дочкой. Мамочка была красива, как русалка, а папочка — сильным и привлекательным. Мальчик был страшным занудой, а его маленькая сестричка — хорошенькой, как принцесса, и такая же счастливая, ведь у нее еще имелись собственные качели во дворе и чудесная бело-желтая комнатка. Мамочка и папочка очень любили друг друга. Они сами всегда так говорили. И они любили своих детей и хотели для них самого лучшего. Маму звали Мойра, а папу — Габриэль. Брата окрестили Финнианом, но его маленькая сестра Грейс — такое подходящее имя для принцессы — звала его Пятачком. Когда Пятачок хотел привлечь к себе ее внимание, он кричал:

— Эй, глухая тетеря!

Пятачок учился в Англии в школе-интернате и приезжал домой только на каникулы, что было очень хорошо, хотя по какой-то причине Грейс и мама плакали перед началом каждого нового семестра.

— Женщины, — многозначительно заявлял при этом папа Пятачку, и они оба отправлялись в многоместном легковом автомобиле в аэропорт.

Грейс бежала за ними до самого конца улицы, махала рукой вслед удаляющемуся автомобилю, и Пятачок всегда махал ей в ответ. При этом у него было такое выражение, словно ему не очень-то и хотелось уезжать.

Но сейчас наступили каникулы. Грейс готовилась к своему грядущему дню рождения. Ей нравилось слово «грядущий»: с ним и без того важное событие казалось еще более значительным. Она часто употребляла это слово, растягивая гласный «у». Грейс уже решила, какую пижаму наденет, чтобы проснуться в ней в столь торжественный день. Позже на ней, естественно, будет самое лучшее ее платье: белое в красную крапинку с юбкой в складочку и красным поясом, завязывающимся на спине.

Тетя Кэтлин и дядя Лесли жили в том же самом городе, но они не могли прийти на торжество, потому что уехали. Однако же Роберта О’Рейли находилась на месте. Она была бабушкой Финна и Грейс, мамой Мойры. Детям с трудом верилось в то, что Роберта О’Рейли — их бабушка, а уж согласиться с тем, что она еще и чья-то мать, было практически невозможно. Она проводила в доме не больше двух дней, но успевала причинить неприятности.

— Ты балуешь ее, Мойра, — заявляла она, бросая злобный взгляд в сторону Грейс. — Когда ребенка балуешь, ничего хорошего ждать не приходится.

— Папа говорит, что ты считаешь, будто солнце сияет только над головой дяди Майкла, — парировала Грейс, в свою очередь одаряя бабушку тяжелым взглядом. — Это значит, что ты его избаловала.

У Роберты О’Рейли все было крупным, за исключением ног, — маленьких, но таких толстых, что они нависали над краями ее выходных туфель-лодочек цвета морской волны. Ее обесцвеченные светлые волосы были в жестких кудряшках «перманент», которые приходилось убирать со лба. Глазки Роберты светились злобой, а щеки были такими жирными, что, казалось, готовы в любую минуту соскользнуть с лица. После слов Грейс эти самые щеки порозовели и затряслись, она посмотрела сначала на отца Грейс, а потом перевела взгляд на Мойру, мать этого ребенка. Затем они все вместе уставились на Грейс — Грейс, которая могла отчаянно мчаться на велосипеде с горы, зная, что добром это не кончится и она неминуемо врежется в изгородь; которой приходилось крепко прижимать ладошку ко рту в церкви, чтобы не закричать: «Негодник, негодник, негодник маленький Иисус и Святой Дух» и которая всегда старалась пройти по самому краю обрыва над рекой, там, где река была глубже всего, а течение — самым сильным.

— Грейс. — Ее родители заговорили одновременно.

Но Грейс зашла уже слишком далеко, чтобы внять этому недвусмысленному предупреждению.

— И вообще очень смешно думать, будто солнце сияет только над головой дяди Майкла, потому что, как говорит папа, дядя Майкл — напыщенный дурак, который в темноте двумя руками не найдет свою задницу. Задница, — мстительно добавила она, — это противоположная часть головы.

Грейс, обидчицу, дрянную девчонку, ребенка-стрекозу, у которой только и было что глаза, зубы и коленки, отправили в детскую, что вполне ее устраивало, поскольку у нее была куча дел. Для начала она намеревалась сменить плакат на своей двери. В данный момент он гласил: «Нарушители будут преследоваться». «“Будут нести ответственность”, — вот как надо, тетеря», — заметил тогда Пятачок. Но Грейс заявила ему, что ее нарушители будут именно преследоваться (она как раз читала о Кровавой Мэри в школьной книжке Финна). Но для завтрашнего дня, дня ее рождения, плакат следовало сменить. Когда все было закончено, на двери появилась надпись: «Добро пожаловать, нарушители!»

В дверь постучали. Это был ее отец. Он всегда стучал, прежде чем войти к своим детям, даже если сердился на них. Это было весьма благоразумно, поскольку давало им время припрятать кое-что или потушить сигареты. Финн показал Грейс, как надо курить, во время своих последних каникул. Он рассказал ей, что младшая сестра его приятеля Натана уже умеет пускать дым колечками. Но сейчас Грейс не занималась ничем предосудительным, если не считать возни с плакатом.

Отец присел на краешек ее кровати.

— Грейс, ты же знаешь: то, о чем мы говорим между собой, никогда нельзя повторять в другом месте и другим людям. Даже если это дедушка или бабушка. Собственно говоря, особенно если это дедушка или бабушка. Мы должны быть уверены друг в друге, в том, что сумеем проявить благоразумие и промолчать. Ты понимаешь, что значит «проявить благоразумие», Грейс?

Грейс поспешно кивнула.

— А завтра все еще мой день рождения? — нервно поинтересовалась она.

— Да, конечно. Но больше никаких разговоров без спроса, Грейс. Я могу на тебя положиться? Если мы не верим друг другу, то кому же тогда доверять?

— Господу, — ответила Грейс.

— О да, — растягивая слова, согласился ее отец. — Конечно, мы должны верить Господу, но сейчас я говорю о наших, земных делах. Поэтому постарайся быть хорошей девочкой, Грейс, особенно когда к нам приезжает твоя бабушка.

Грейс покаянно опустила голову. Она хотела быть хорошей. Просто иногда не могла удержаться, чтобы не нашалить, вот и все. Как в тот раз, когда разворошила муравейник, сунув в него слизняка. Она тогда была совсем маленькой, ей только-только сравнялось пять, и с тех пор она жалела о своем поступке, ей даже снились кошмары по ночам. Но в тот момент она видела только слизняка, толстого и липкого, и муравейник, кишащий голодными и суетящимися муравьями. Одно повлекло за собой другое. Слизняк аккуратно лег на самый верх муравейника. Грейс вытерла липкие пальцы о платье и присела на корточки, чтобы лучше видеть. Глаза у нее округлились. Ей вдруг захотелось спасти слизняка, но, протянув руку, чтобы взять его, она не смогла заставить себя коснуться личинки. Она выглядела так отвратительно, сочащаяся слизью, покрытая шевелящейся корочкой злых и голодных муравьев, что Грейс не выдержала, вскочила и бросилась прочь. Позже она пыталась убедить себя в том, что ничего этого на самом деле не было. Но, как любила говорить бабушка Роберта О’Рейли, изрекая торжественным голосом прописные истины: «Заметая что-нибудь под ковер, будь готов споткнуться об это». Отец Грейс объяснил, что выражение «заметать под ковер» — это фигура речи, означающая, что человек не готов примириться с чем-либо или принять что-либо.

Грейс не желала принять инцидент со слизняком, поэтому он сам принялся за нее, являясь в ночных кошмарах, заставляя вспоминать об этом, когда она сидела в церкви, слушая о совершенных другими людьми добрых поступках. То, что она положила бедного слизняка в муравейник, чтобы его съели живьем, — это был совсем не добрый поступок. Детям, однако, полагалось быть добрыми и невинными. А Грейс, как ни крути, была именно ребенком. Но Грейс сделала плохую вещь, значит, она была плохой. Поразмыслив над этим кажущимся противоречием, она пошла к отцу и заявила:

— Для тебя я ребенок, но ты должен знать: я способна причинить великое зло. — Она прочла книгу, в которой главный герой, мальчуган немногим старше Грейс, произносит почти в точности такую же фразу, только речь шла о подвигах — «способен на великие подвиги», — а не о зле. Но ей очень понравилось это выражение, и она постаралась запомнить его, чтобы произнести в подходящий момент.

Ее отец только покачал головой и рассмеялся. Грейс смотрела на него несколько мгновений, потом повернулась и пошла прочь. A ведь только вчера он отшлепал ее за грубость. А теперь, когда она сказала ему о том, что в ней живет зло, он только засмеялся. Смысл происходящего порой становился ей абсолютно непонятным.

— А теперь постарайся быть хорошей девочкой. Ведь ты хорошая, я знаю, — заключил отец, поднимаясь с ее кровати. Он вышел из комнаты, немного сутулясь, словно ему на плечи давила тяжелая ноша, которая была его дочерью. Сегодня он напоминал Кларка Кента: его темные волосы были аккуратно расчесаны на косой пробор, а ярко-синие глаза прятались за дымчатыми стеклами очков. Но когда он исполнял главную роль в «Мальчиках и девочках», постановке труппы «Кендалл плэйерз», отец отшвыривал очки, а растрепавшиеся темные волосы падали ему на лоб, отчего он становился похожим на Супермена. Если не считать миндалевидных сине-зеленых глаз, которые Грейс унаследовала от матери, она была вылитой копией своей второй, умершей, бабушки. Вот так они и жили, мать Грейс, похожая на русалку, отец, похожий на Кларка Кента и немножко на Супермена, Грейс, похожая на умершую бабушку, и ее братец, смахивающий на пьяницу и подонка.

Предполагалось, что вечер накануне ее дня рождения должен пройти просто замечательно, когда готовят ей маленькие сюрпризы и ведут себя очень мило в предвкушении праздника. Но в этом году что-то было не так. Подобно ее проигрывателю, тянущему запись с отставанием на полтона, мелодия была узнаваемой, но все-таки фальшивой.

— Расскажи мне о том, как вы впервые встретились с мамочкой, — попросила она отца, когда они остались вдвоем в гостиной после ужина. Но папа все время сбивался, путался, и Грейс пришлось подсказывать ему. — Итак, ты, молодой человек, только что приехал в Бостон и встретил ее, самую красивую девушку, стоявшую у самых красивых дверей в городе.

— Да-да, — подтвердил Габриэль, — двери. Твой дедушка заказал их в самом Дублине, хотя в то время он даже арендную плату за дом не мог заплатить.

— Ты решил, что она похожа на русалку… — Грейс снова пришлось направить его на нужный путь.

— Грейс, я не помню.

— Но раньше ты всегда помнил. — От волнения голос Грейс сделался резким и высоким. — Ты решил, что она похожа на русалку, поэтому…

— Если твоя мать похожа на русалку, тогда, боюсь, она из тех русалок, которым мало плескаться в бассейне с золотыми рыбками, пластмассовыми водорослями и тщательно сделанными пластмассовыми обломками, оставшимися после кораблекрушения.

— Я не понимаю, о чем ты говоришь. — Грейс готова была расплакаться. — Ты влюбился в мамочку, как только увидел ее, потому что она была настоящей русалкой, а девушки, которых ты знал в Англии, старались походить на тупую Имоджен Джонс, а уж сама она была похожа на лошадь.

— Если память мне не изменяет, Имоджен была славной, веселой девушкой. Она все время смеялась. С ней было очень легко. Не припоминаю, чтобы я когда-либо считал, будто с ней что-то не в порядке.

— Она не была русалкой, — во весь голос закричала Грейс. — Вот что было с ней не в порядке. А тебе была нужна русалка!

Она выскочила из комнаты, с грохотом захлопнув за собой дверь, и помчалась искать мать.

— В общем, тебе надоело жить с Робертой О’Рейли…

— С бабушкой, милая. Ты должна называть ее бабушкой.

— … потому что она все время кричала, била китайские сервизы — правда, это была дешевая подделка. А еще потому, что дедушка О’Рейли, упокой Господь его душу, вечно рассказывал всякие истории, которые были сплошной выдумкой, и все время сокрушался о прежней стране, а тебя прекрасно устраивала новая. Поэтому, когда ты увидела этого симпатичного молодого человека из Англии…

Мойра взглянула на свою маленькую дочурку, которая, кипя от возмущения, стояла перед ней в праздничной пижамке, и вздохнула:

— Грейс, по-моему, тебе пора идти в кроватку.

Грейс резко повернулась и стала подниматься по лестнице. Вечер был испорчен.

Но ее день рождения все-таки наступил вовремя, в семь часов на следующее утро. Блу, рыжий сеттер, первым ворвался в комнату, размахивая тощим хвостом, и на его лисьей мордочке цвета улыбка; собаки всегда врываются в двери первыми. Следом вошел Габриэль, держа поднос, на котором стояли праздничная чашка сладкого чая с молоком и ваза с одной красной розой. За ним плелся Финн, мрачный и невыспавшийся. У него были каникулы, и он никак не мог взять в толк, чего ради должен подниматься ни свет ни заря только потому, что сегодня, видите ли, день рождения Грейс. Но Грейс только облегченно вздохнула и одарила их ослепительной улыбкой. Мир снова стал таким, как прежде, и все вернулось на круги своя, ну, почти все, но где же все-таки Мойра?

— А где мамочка?

Габриэль поставил поднос в изножье кровати и исчез, появившись через мгновение с кучей подарочных коробочек.

— У нее немного болит голова, только и всего. Она будет здесь через минуту, — ответил он. — И, по-моему, я забыл разбудить бабушку. Впрочем, — подмигнул он, подняв вверх небольшую коробочку, завернутую в креповую бумагу с нарисованными северными оленями, чтобы Грейс могла получше рассмотреть ее, — у меня есть для тебя подарок. — Грейс радостно зажмурилась, предвкушая сюрприз.

Сначала она открыла подарок Финна. Это оказался красный воздушный змей. Грейс пришла в восторг.

— Когда мы пойдем запускать его?

— Подожди минутку, — сказал Габриэль. — Сначала открой остальные подарки. И еще тебе нужно одеться.

Грейс взяла с подноса праздничную чашку и сделала маленький глоток. — А когда придет мамочка?

— Я же говорил тебе…

— А вот и я, милая. — Мойра надела платье, которое очень шло к ее глазам и очень нравилось Грейс. Губы у нее были слегка подкрашены розовой помадой, а волосы собраны в золотистый пучок на затылке. Вот только глаза были такие же припухшие, как у Финна.

— У тебя больше не болит голова?

— Голова? Она у меня и не болела, милая. Я просто разговаривала по телефону, вот и все.

Грейс, открыв от удивления рот, повернулась к отцу, но тот опередил ее, сунув ей в руки очередную коробочку.

Роберта О’Рейли подарила внучке фотоаппарат.

— Фотоаппарат для семилетнего ребенка, — пробормотала Мойра. — И она придет в ярость, оттого что мы не разбудили ее.

— Она получила его бесплатно вместе с электрическим одеялом, — заявил Финн. — Она сама мне сказала. И, если на то пошло, семь лет — это совсем не мало, чтобы иметь фотоаппарат. Я уверен, что в семь лет я уже умел с ним управляться.

— Но Грейс не разбирается в технике. — Мойра заметила в зеркале свое отражение и сморщила носик — восхитительный маленький курносый носик, как у всех героинь книг, которые прочла Грейс, чудесный носик, который Мойра не передала дочери. Она помассировала кожу под подбородком. — Ну, и какой в этом смысл, позвольте спросить? Вы увлажняете ее, увлажняете, увлажняете, а потом все равно приходит смерть.

Грейс вертела в руках квадратную коробочку, восторгаясь выпуклым стеклышком, которое, по словам Финна, было встроенной вспышкой. Она поднесла фотоаппарат к правому глазу и прищурилась, глядя в объектив на отца, который в этот момент говорил:

— Давай сначала посмотрим подарки, которые получила Грейс, Мойра… дорогая. — Последнее слово не соответствовало выражению его лица. Грейс опустила фотоаппарат ниже, и теперь, когда она посмотрела на родителей, они улыбались.

— А то, что видно в фотоаппарат…

— В объектив, — поправил ее Финн. — Это окошко называется объектив, глухая тетеря.

— Сама знаю. То, что видно в объектив, — Грейс, нахмурившись, смотрела на Финна, — это то же самое, что видно снаружи?

— Господи, какая же ты тупая.

— Не поминай имя Господне всуе, Финн, — раздался строгий голос матери. Подняв фотоаппарат, Грейс увидела, что Мойра улыбается. Очень странно, подумала Грейс, но и очень интересно.

Грейс и Ной Блэкстафф сидели, поджав ноги по-турецки, на коврике перед камином в доме дедушки и бабушки Ноя и играли в «монополию». Ной был «банкиром». Вообще-то Грейс должна была находиться дома, но, возвращаясь из школы, она приостановилась перед своим домом и посмотрела через окно на миссис Шилд, которая как раз доставала из духовки противень с печеньем. На ней были длинные до локтей рукавички, поскольку она так часто обжигалась, что это уже начинало всех немного раздражать. В гостиной расселись дамы, ожидая угощения. Грейс заметила бедняжку Марджори, миссис Дели и еще двоих. Все подруги миссис Шилд были очень добры к Грейс.

Грейс постаралась преодолеть искушение, уловив аромат свежеиспеченного печенья. Она повернулась и побежала вниз по тропинке, через дорогу к Нортбурн-хаусу. Ной, который большую часть времени жил с матерью в Канаде, только что приехал на каникулы.

— Еще одна станция метро для компании «Блэкстафф энтерпрайзиз». — Ной протянул руку, чтобы схватить станцию Ливерпуль-стрит.

— Почему ты не хочешь поискать свое привидение? — поддела его Грейс.

— Потому что я в него не верю.

— Но ведь многие видели его. Вот почему тебе так везет. Моя мать — привидение, но я никогда не видела ее. И вообще никто не видел ее.

— Тогда откуда тебе известно, что она — привидение?

Грейс бросила кубики и получила две тройки.

— Потому что я не верю в ангелов.

— Ничего не понимаю, — заявил Ной.

— Ага, смотри, — воскликнула Грейс, передвигая свою фишку. — У меня Парк-лейн.

Они решили сделать перерыв, чтобы выпить чаю с пирожными.

— Тебе следует вести себя повнимательнее с бабушкой. Будь у тебя такая бабушка, как Роберта О’Рейли, ты бы понял, что я имею в виду.

— У меня отличная бабуля, просто она немного нудная, не то что дедушка.

— Она всегда смотрит на тебя, когда думает, что ты не видишь, и при этом у нее такое странное выражение глаз. — Грейс на мгновение задумалась. — Такое впечатление, что она скучает о тебе.

— Как она может скучать обо мне, глупышка, когда я сижу рядом?

Грейс пожала плечами.

— Я не знаю.

Бедная миссис Шилд рыдала так сильно, что всем остальным только и оставалось, что сдерживаться. Больше не плакал никто. Из Австралии на похороны прилетел Финн, но уже на следующий день он должен был отправляться обратно, потому что его ждали на работе. Кроме того, он собирался жениться. Невесте Финна, Робин, не нравилось, когда его не было рядом. Грейс взглянула на своего высокого темноволосого брата и попыталась вызвать в памяти воспоминания о том времени, когда они играли главную роль в жизни друг друга.

— Ты нужен нам, миссис Шилд и мне.

Финн неловко обнял Грейс, словно забыв, как это делается.

— Я знаю. — Щеки его порозовели, как всегда бывало, когда он чувствовал себя виноватым. — Но мне надо возвращаться. Я ведь больше ничем не могу помочь.

Грейс высвободилась из его объятий. Она подумала о том, что ей уже семнадцать лет и никто во всем мире не любит ее сильнее.

Миссис Шилд попросила Грейс оставить дома «свой ужасный фотоаппарат».

— Прости меня, Грейс, но есть что-то нездоровое в том, что молодая девушка делает снимки на похоронах собственного отца. — Грейс без возражения положила фотоаппарат на столик в коридоре.

Служба только-только началась, когда через главный вход в церковь вошел Артур Блэкстафф, дед Ноя, и все повернулись, чтобы посмотреть на него. Его супруга пришла раньше и незаметно проскользнула на свое место, но подобное тихое и незаметное появление было совсем не в духе Артура. Грейс подумала, что немного найдется мужчин, способных затмить умершего на его же собственных похоронах. Артур наконец с большой торжественностью устроился в заднем ряду, и община вновь успокоилась. Глаза присутствующих обратились к гробу. После того как все пропели первый псалом, Грейс пришло в голову, что эти люди, большинство из которых она даже не знала, пребывают в добром здравии, тогда как единственный человек, который был ей нужен, лежал мертвым перед алтарем. «Простите меня за то, что я живу» — разве не так говорили люди? Нет, думала Грейс, яростно оглядываясь по сторонам, я не буду, не буду просить прощения. Но, куда бы она ни посмотрела, всюду видела только жалость. Она хотела участия, любви, а ее удостаивали только жалостью, как всех неудачников. «Бедная, бедная девочка, она теряет своих родных одного за другим». Ее разъяренный взгляд встретился со спокойным взором голубых глаз Луизы Блэкстафф, бабушки Ноя. Если бы раньше Грейс спросили, как выглядит Луиза Блэкстафф, она не задумываясь ответила бы: «Бледная и пожилая», многозначительно пожав при этом плечами. Но сейчас, глядя в эти чуточку раскосые темно-синие глаза, которые одни смотрели на нее не с жалостью или любопытством, а с пониманием, она сказала бы, что бабушка Ноя очень красива.

Заиграл орган, и прихожане поднялись с мест. Грейс стояла молча, когда они затянули псалом: было бы неприлично ожидать от сироты, чтобы и она пела тоже.

В небе ярко сияло солнце. В воздухе порхали птицы, и слабый ветерок шевелил перо на черном бархатном берете миссис Шилд. Грейс не сводила глаз с глубокой могилы. Через мгновение ее отца опустят в эту зияющую черную дыру. Грейс вернется домой, но кто сможет избавить ее от мыслей о том, во что с каждым новым днем будет превращаться тело ее отца?

Миссис Шилд прикоснулась к руке Грейс.

— Моя дорогая девочка, — едва слышным голосом произнесла она. — Благодарю Господа за то, что ты есть.

Грейс стояла перед домом, в котором она когда-то жила вместе с отцом, матерью и братом Финном, жила в те времена, когда еще принадлежала к счастливым людям. Она вернулась в Кендалл, маленький город, где все были чем-то заняты, в то время как жизнь неспешно текла своим чередом: теплыми летними вечерами люди усаживались на своем крыльце, чтобы взглянуть на окружающий мир, которому не было до них дела, они рождались там, взрослели, обзаводились семьями, а потом умирали, и тогда их перевозили на другой берег и хоронили. Грейс приехала сюда в надежде узнать достаточно, чтобы суметь забыть.

Она остановилась у Синглетонов, тети Кэтлин и дяди Лесли. У них был огромный дом, который все ждал, что в его комнатах зазвучат детские голоса, но так и не дождался. И хотя теперь тетя Кэтлин и ее супруг Лесли уже почти потеряли надежду обзавестись детьми, они все равно не могли расстаться с этим домом и переехать в более скромное и удобное жилище. Этот дом стал их прибежищем. У него было застекленное крыльцо, на которое дядя Лесли выходил покурить, и большой задний двор, где буйно цвели розы, и их ярко-красные бутоны наполняли воздух ароматом. И вот летом 1976 года к ним приехала Грейс, их восемнадцатилетняя осиротевшая племянница, уже не совсем ребенок, но все еще достаточно шумная и беззаботная, чтобы дом ожил и ощутил себя нужным.

Грейс слышала, как ее друзья, заканчивая школу, рассуждали о том, что надо уехать, освободиться от материнской опеки, начать самостоятельную жизнь и найти себя и свою дорогу в ней. Но им было легче, они знали, от кого пытаются оторваться и от чьей опеки освободиться. Грейс вспомнила платье цвета морской волны и глаза ему под стать, коралловые губы и прохладную руку на своем горячем лбу. Только после смерти отца она поняла, что помнила слишком мало.

Она попыталась объяснить тете Кэтлин, что, когда умер Габриэль, у нее возникло чувство, будто она второй раз лишилась матери. Пока он был рядом, ей казалось, что через него она может вновь, когда пожелает, встретиться с матерью. А теперь стало поздно.

— Я понимаю, о чем ты говоришь, — согласно кивнула тетя Кэтлин. — Все только и делают, что толкуют об этом Монументе в Вермонте, но разве я была там? Нет, не была, и все потому, что живу совсем рядом, буквально за углом.

— Что-то в этом роде, — заметила Грейс и вдруг вспомнила, как много лет назад случайно услышала, как кто-то сказал о ее матери, что она очень славная женщина, но не слишком умная.

У нее осталось совсем мало ее фотографий: отец Грейс не задумывался о таких вещах, а тот снимок, который сделала Грейс своим первым фотоаппаратом, куда-то запропастился. На немногих остальных фотографиях мать Грейс выглядела совсем не такой, как в воспоминаниях Грейс. Она пыталась соединить свои воспоминания и лицо на фотографии, чтобы они сложились в единый образ, но все было напрасно. Как можно избавиться от воспоминаний? Они пронизывают ваши мысли и являются во сне по ночам. Они приходят, когда им заблагорассудится, и остаются с вами, хотите вы того или нет, они никогда не старятся настолько, чтобы не поспевать за вами и остаться далеко позади.

Говорили, что тетя Кэтлин очень похожа на свою покойную сестру. Та же прозрачная, усеянная веснушками кожа, те же сине-зеленые глаза, тот же мягкий голос. Именно Кэтлин подари та Мойре губную помаду той марки, которой она потом пользовалась до самой смерти. Мойра даже свою единственную дочь Грейс назвала в честь любимого тона: неяркий коралловый перламутровый оттенок «Принцесса Грейс». Сейчас, после того как обнаружилось, что необыкновенная стойкость этой помады объясняется наличием вредных химических веществ, купить ее стало невозможно. Кэтлин рассказала Грейс, что Мойре повезло, пользование помадой не причинило ей вреда, потому что еще много месяцев после запрета косметики можно было встретить женщин, выглядевших так, словно они объелись черники, — такими синими были их распухшие губы.

— Я знаю, что сама познакомила ее с этой помадой, которую нашла в аптеке в Западном Ливане, — поведала тетя Кэтлин, когда они с Грейс сидели в кухне, обмахиваясь соломенными салфетками, и пили чай со льдом. — Но тогда я сказала ей: «Нет такой вещи, как легкий выбор. Помада обязательно стирается, а если держится очень долго, то это, наверное, должно вызвать беспокойство». Нет, ей и вправду повезло, что она ничем не заболела.

Повезло, подумала Грейс. Неужели ее матери повезло в том, что она разбила свою машину раньше, чем ее губы распухли и посинели от злоупотребления стойкой губной помадой? Это был несколько неожиданный взгляд на вещи.

— Жаль, что никто не додумался сохранить хотя бы один тюбик, — сказала она. — Сколько бы там ни было химических веществ, это была часть моей матери, да и меня тоже, учитывая мое имя и все прочее.

Большую часть принадлежащих Мойре вещей убрали вскоре после ее смерти. Сердобольные друзья решили, что так будет лучше, потому что маленькая девочка начинала рыдать навзрыд, когда на глаза ей случайно попадалось знакомое платье или когда она слышала слабый запах духов в красивом стеклянном флакончике.

Грейс помнила, что смотрела на остатки торта, подаренного ей в день рождения, и думала о том, как могло такое получиться: ее мать ушла из жизни навсегда, а земляничный торт по-прежнему оставался. Роберта О’Рейли называла вещи, подобные торту, скоропортящимися. Это, как объяснил ее отец, означало, что они сохраняются в течение лишь короткого времени.

— Твоя мама стала ангелом в раю, — сказала Грейс одна добрая леди.

— Нет, вовсе нет. — Маленькая девочка отрицательно покачала головой. — Она стала скоропортящейся.

Сейчас Грейс спросила тетю Кэтлин:

— Я похожа на нее?

Тетя Кэтлин надела очки и долго всматривалась в лицо Грейс, прежде чем ответить:

— На первый взгляд ты пошла в отца: и ростом, и темными волосами, и квадратным подбородком, но я вижу и Мойру в очертаниях скул, веснушках, в форме и цвете глаз, хотя у нее они были, как будто подернутые туманом, кроткие, а у тебя — очень чистые и ясные. И еще ты стройная, крепкая, спортивная девушка. В тебе нет хрупкости и уязвимости, и, насколько я могу судить, это очень хорошо.

— Я все время думаю о том, что мне следовало уделять ей больше внимания, пока она была жива, — вздохнула Грейс.

Кэтлин ответила, что это очень странная мысль. Маленькие дети в том возрасте, в каком была Грейс, когда ее мать была еще жива, просто не думают о таких вещах. Это родители должны уделять друг другу больше времени и внимания. Грейс принесла свой альбом с фотографиями, и они рассматривали его, допивая чай со льдом. На фотографии, сделанной Грейс, ее родители стояли рядом, но было видно, что они предпочли бы оказаться на разных снимках. Грейс затруднилась бы ответить, почему ей так показалось, может быть, об этом говорили положение рук, неловко прижатых к телу, или то, что Мойра и Габриэль не соприкасались плечами, или вымученные улыбки на их лицах, словно они считали про себя до десяти.

— Я думала, они счастливы, — пробормотала она.

Тетя Кэтлин наклонилась и взглянула через плечо Грейс на снимки в старом альбоме. Она нежно убрала непослушную прядь волос со лба Грейс.

— Они были счастливы, милая.

Грейс подняла голову и посмотрела ей в лицо.

— Нет. Они не были счастливы. Конечно, мне хотелось верить, что у них все хорошо, но, наверное, я всегда знала, что все обстоит именно так. — Она постучала пальцем по фотографии.

Грейс стала пристально всматриваться в лица этих двоих, которые, стоя рядом, отдалились друг от друга настолько, насколько это вообще было возможно, а потом нашла других людей, которые были их полной противоположностью: хотя они находились в разных концах комнаты, между ними чувствовалась осязаемая и очевидная связь. Она подумала о том, что очень хотела бы встретить человека, с которым могла бы ощутить подобное единение. Поднявшись наверх в свою комнату, которая задумывалась как детская, но так и не стала ею, где по потолку плавали маленькие голубые рыбки, Грейс нарисовала в противоположных углах листа бумаги фигурки мужчины и женщины, объединив их между собой линией-веревочкой.

Несмотря на жару, Джефферсон играл с отцом в теннис. Увидев приближающуюся Грейс, он остановился, прервав свою подачу, широко улыбнулся и помахал ей рукой.

— Вон идет моя девушка.

— Мы играем или нет? — окликнул его отец с противоположной стороны корта.

— Сейчас я его быстренько обыграю, — заверил ее Джефферсон. — А потом мы пойдем купаться.

Грейс не возражала против того, чтобы немного подождать. Совсем не возражала. Ей доставляло удовольствие наблюдать, как он занимается любимым делом. Она могла бы часами просто сидеть здесь и радоваться их любви, наслаждаться его близостью, особенно если бы еще не беспокоиться о том, как сохранить и удержать это чудо. Любить оказалась так трудно. Поэтому она обрадовалась возможности отдохнуть, сидя в сторонке, и наблюдать за ним, сознавая, что, подобно мячу, который отлетел за сетку, он неизбежно вернется к ней. Его блестящие волосы мокрыми прядями падали на вспотевший лоб, красиво перевязанный белой лентой, совсем как у Бьорна Борга. И, как у Бьорна Борга, его плечи были одновременно широкими и сухощавыми, а ноги — крепкими и стройными. Его отец раскраснелся и тяжело дышал.

Мне известно о нем то, чего не знают его родители, подумала она. Вот что такое взрослая любовь.

Джефферсон угадал верно — игра закончилась очень быстро.

— Сколько фотоснимков ты сейчас сделала? — поинтересовался он, подойдя к ней и вытирая полотенцем пот с лица.

Она притянула его к себе.

— Любовь — такая странная штука, она заставляет любить то, от чего при других обстоятельствах тебя бы с души воротило. Например, пот, слюна и прочие выделения тела.

— Нет тут ничего странного. Это естественно. Просто когда мы любим, то становимся очень похожими на животных, а им такие вещи как раз очень нравятся.

По дороге к речке Грейс приметила крохотную птичку посреди дороги.

— Посмотри, какая она славная, — сгоряча воскликнула она. И только потом заметила волочащееся по земле крыло, когда пичуга попыталась спрятаться от них. Они подошли к ней совсем близко, и птичка, сделав пару неуверенных шажков, сдалась и обреченно сидела в пыли, глядя на них немигающими круглыми глазами. Перья у нее топорщились в разные стороны, как будто она только что приняла ванну, но поблизости не было ни капли воды — об этом позаботилась засуха. Джефферсон опустился на колени рядом с птичкой.

— Тебе больно, правда, маленькая? — едва слышно прошептал он. Подняв голову, он посмотрел на Грейс. — У нее сломано крыло.

Грейс растерянно уставилась на него.

— Это ужасно. Что будем делать? Отнесем ее ветеринару?

— Ветеринар ничего не сможет сделать для такой крохи.

Грейс отступила на шаг.

— Но она не способна двигаться. Мы же не можем взять и оставить ее здесь, пока ее не сцапает кошка или не переедет автомобиль.

— Да, не можем. — Джефферсон взял птицу в руки. Он низко склонился над ней, что-то шепча. Грейс автоматически потянулась за фотоаппаратом. Зрелище было неординарным — высокий юноша баюкает на руках раненую птицу. В объектив она увидела, как Джефферсон схватил птичку за шею обеими руками и резко дернул. Она опустила фотоаппарат: у нее дрожали руки и бешено колотилось сердце.

— Ты убил ее! — воскликнула она.

Джефферсон посмотрел на нее покрасневшими глазами, левой рукой прижимая к груди мертвую птицу. Он глубоко вздохнул и вытер глаза тыльной стороной ладони.

— А что ты собиралась с ней делать? Сфотографировать ее? — Он подошел к обочине и выкопал неглубокую могилку в сухой земле. Когда птичка была засыпана землей и ветками, он поднялся и взял Грейс за руку, прищурившись от яркого солнечного света. — Идем купаться.

Они снова лежали, обнявшись, на чердаке, глядя в побеленный потолок. Грейс размышляла о том, что бы это значило, когда мужчина, который только что занимался с тобой любовью, в следующую секунду смотрит на тебя, как на пустое место.

— Не могу поверить, что через две недели мне надо уезжать, — сказала она, изо всех сил стараясь, чтобы голос звучал ровно и беззаботно.

— Угу.

Она выпрямилась и села. Он крепко зажмурился, как человек, делающий вид, что спит.

— И это все, что ты можешь сказать? Я хочу знать, что будет с нами? — Она понимала, что не должна настаивать и требовать от него ответа, не должна возмущаться и негодовать, демонстрируя этим свою уязвимость. Она знала, что от этого будет только хуже. Но разве подобное знание останавливало кого-нибудь?

Он открыл глаза.

— Послушай, Грейс, не стоит так переживать. — Он застегнул джинсы, сел и принялся натягивать футболку. — Я хочу сказать, мы оба знали с самого начала, что не сможем всегда быть рядом.

— Я не знала этого, — выкрикнула Грейс. Сердце ее с такой силой колотилось о ребра, что она боялась, как бы оно не выскочило из груди и не соскользнуло по солнечному лучу на пыльный пол. Она несколько раз сделала глубокий вздох-выдох, пытаясь успокоиться. — То есть я хочу сказать, что старалась не думать об этом. — Он уставился на нее своими ярко-синими глазами, вопросительно подняв брови. — Я буду скучать по тебе, вот и все, — произнесла она напряженным голосом.

— Конечно, мне тоже будет не хватать тебя, — промямлил он.

— Что случилось?

— Что ты имеешь в виду? Ничего не случилось. Это ведь ты ведешь себя очень странно, — раздраженно произнес он. Она взглянула в его красивое лицо, искаженное сейчас гневом. Он покраснел. Ей показалось, что между ними возникла стена из толстого стекла: она видела его, он был здесь, рядом, но дотронуться до него или разбить стекло она не могла. Поэтому Грейс отвернулась и сказала, скорее себе, чем ему:

— Я тебе не верю.

— Говорю тебе, ничего не случилось, если не считать того, что ты пристаешь ко мне с дурацкими вопросами.

Самым умным, подумала Грейс, было бы замолчать, улыбнуться, отряхнуть пыль с колен и оставить все как есть. Но она продолжала:

— Это неправда. Я чувствую, что-то произошло. Скажи мне, что случилось… — И, добавив «пожалуйста», она с отчаянием голубя-самоубийцы кинулась грудью на стеклянную стену.

Он бросил на нее взгляд, в котором сквозила открытая неприязнь.

— Ну, хорошо, ты сама напросилась. Правда заключается в том, что я сыт по горло твоей чрезмерной романтической привязанностью ко мне.

Грейс вздрогнула, как будто ее ударили, но потом нашла в себе силы легко положить руку ему на плечо, так что он даже не почувствовал.

— Это нечестно. Ты знаешь, что это нечестно. Посмотри на меня, Джефферсон.

Он раздраженно передернул плечами.

— Слушай, прекрати, а? Все дело действительно в этом. Ты казалась такой крутой и беззаботной. Но ты изменилась. Уймись, Грейс, мне не по душе все эти страсти, я не могу с ними справиться.

Она запаниковала и разозлилась.

— Тебе не по душе! Ты не можешь с ними справиться! Да ты ни с чем не можешь справиться! Ты слабак. И не смей отворачиваться, не смей, не смей… — Не в силах найти нужные слова, она схватила его кед и изо всех сил швырнула ему в спину. Он резко обернулся, и их яростные взгляды скрестились.

Опустив глаза, он покачал головой.

— Ты ведешь себя, как ребенок, Грейс. Тебе пора повзрослеть.

— Джефферсон…

— Да?

Она едва слышно вздохнула.

— Увидимся завтра?

— Конечно.

Она потеряла ребенка. Как-то ночью она встала, чтобы сходить в туалет, и обнаружила, что вместо мочи у нее ручьем течет кровь. Анжелика отвезла ее в больницу. Там Грейс сказали, что она больше не беременна. Ребенок, который зародился и развивался в ней, не спросив разрешения, покинул ее, продемонстрировав такую же спокойную решимость и целеустремленность. В очередной раз кто-то посторонний вторгся в жизнь Грейс, заставил считаться с собой, а потом исчез. Врачи сказали, что на этой стадии выкидыши случаются довольно часто, и это даже к лучшему, так как ребенок мог родиться больным или неполноценным. Грейс не могла отделаться от мысли, что те первые недели, когда она считала его нежеланным, сыграли свою роковую роль.

Она уже начала звать ребенка Габриэлем. Габриэль Джефферсон Макгроу. Такое большое и длинное имя для малютки, который вполне мог уместиться на ладошке.

Многие годы спустя Грейс все еще всматривалась в лица детей, которые могли быть ровесниками его сына, если бы он появился на свет.

— Это могла быть Эдна, — заявила на следующее утро миссис Шилд, когда Грейс рассказала ей о том, что видела ночью. — Должна тебе сообщить, что сама я за всю ночь так и не сомкнула глаз, ну вот совсем ни на секунду.

— Мне очень жаль. Как твои ребра?

— Не очень хорошо. Болят все время. — Миссис Шилд и в самом деле выглядела бледной. Но когда Грейс принялась искать болеутоляющее, она, протестующе подняв руку, поморщилась. — Я уже приняла анальгетики. Но они не помогают, ни чуточки. Как бы то ни было, у Эдны темные волосы — и коротко подстриженные. Я постоянно твержу ей, что очень темный цвет старит, лицо выглядит чересчур строгим, грубым, но она не желает слушать и только обижается и сердится на меня.

— Может, это было то самое привидение Ноя?

— Если учесть, что Эдна пользуется еще и очень яркой губной помадой, она вообще выглядит, как Бэби Джейн[1]. Все говорят, что, чем старше ты становишься, тем осторожнее должна пользоваться макияжем. Хотя с тобой, Грейс, все обстоит наоборот, как мне кажется, ты выглядишь ужасно бледной.

— Я на самом деле ужасно бледная. И всегда была такой, помнишь? Именно поэтому ты вечно бегала за мной, чтобы потрогать мне лоб и заявить: «Должно быть, у тебя температура, Грейс, ты выглядишь ужасно бледной». Впрочем, я все-таки пользуюсь макияжем, но стараюсь, чтобы он не был заметен.

— Знаешь, в жизни женщины наступает такое время, когда незаметность перестает быть достоинством.

— Ты сама себе противоречишь.

— Разве, дорогая? Мне так не кажется. Я с удовольствием выпила бы еще чашечку.

— А ты уже видела Ноя? Что он теперь собой представляет?

— Вчера мы виделись с ним в церкви. На мой взгляд, он совсем не изменился. Впрочем, как и все вы. Он принес цветы на могилу своего деда, а я пришла навестить твоего отца. Разумеется, он сначала не узнал меня. Но потом мы разговорились, и он спросил меня о тебе. Да ты и сама увидишь. Я условилась с ним, что мы с тобой сегодня нанесем ему визит, и у тебя будет возможность задать ему вопрос о художнике. Похоже, некоторые предпочитают целыми днями валяться в постели — он был довольно-таки бесцеремонен, когда я заскочила к нему сегодня утром.

Грейс взглянула на свои часики.

— Сейчас только восемь утра. Тебе лучше отдохнуть, а не носиться с утра пораньше по деревне, как ты считаешь?

— Я себя прекрасно чувствую, дорогая, особенно если не делать резких движений, не нагибаться и не поднимать тяжести.

— Я по-прежнему уверена, что видела то самое привидение Ноя.

— А я уверена, что ты ошибаешься.

Грейс поднялась.

— Ладно, будем считать, что ты права и я ничего не видела.

Если не считать янтарного цвета глаз, который забыть трудно, Ной Блэкстафф выглядел совсем не таким, каким помнила его Грейс. Если бы ей показали его фотографию, она решила бы, что это монтаж — снимок, составленный из разных частей. Нежное и одухотворенное лицо поэта и мускулистый торс культуриста. Причем нельзя было сказать, что выглядело это неприятно или непривлекательно, — скорее, необычно. Первоначальным порывом обоих было обняться, но они ограничились рукопожатием. Грейс подумала: «Я не знаю, женат ли ты и есть ли у тебя дети.

Я не знаю, чем ты зарабатываешь на жизнь, какой мебелью обставил свой дом, но это я обнимала и утешала тебя, когда ты плакал. Я помню, что от устриц тебя тошнит, а однажды, когда нам было страшно, мы с тобой залезли в одну постель». Вслух же она сказала:

— Ты вырос.

Он искоса взглянул на нее и улыбнулся.

— Проходите в кухню.

— Мне очень жаль твоего дедушку. Прими мои соболезнования.

— Спасибо. — Возникла неловкая пауза, как бывает, когда двое людей думали, что у них найдется много общих тем для разговора, но, оказалось, что им нечего сказать друг другу. Потом Ной решил, что нашел выход из положения: — Я слышал, Финн живет в Австралии?

— Да-да, действительно. Женат, двое детей. Печально, но мы почти не видимся.

— Правда, дело вовсе не в том, что Австралия на краю света, — вмешалась в разговор миссис Шилд. Солнце светило прямо в окно, солнечные лучи согревали ее лицо. Она умиротворенно вздохнула и закрыла глаза.

— Я читал о тебе в газете: отличная работа.

— Что ты имеешь в виду, говоря «отличная работа»? — нахмурилась Грейс. — Или публичное унижение и то, что тебя считают неудачницей, теперь называется отличной работой?

Он окинул ее каким-то странным оценивающим взглядом, как если бы искал скрытые недостатки.

— Нет, — ответил он, — мне и в голову это не приходило. Я всего лишь поздравил тебя с премией Юнибанка. Она очень престижная. Я и представить себе не мог, что ты ее получишь.

Как оказалось, Ной был журналистом, точнее, политическим обозревателем, и работал главным образом на телевидении.

— Наверное, ты пользуешься большим успехом у женской части зрителей, — заметила Грейс.

— От этих слов отдает женоненавистничеством, тебе не кажется?

— Я уверена, что Грейс хотела сделать тебе комплимент, и по обыкновению у нее получилось несколько неуклюже, — вновь вмешалась миссис Шилд. — Она не слишком изменилась, с тех пор как вы были детьми.

Ной внимательно посмотрел на Грейс.

— О нет, она очень изменилась.

Грейс вспомнила, что пришла сюда затем, чтобы попросить об услуге.

— Знаешь, а ведь кое-кто из моих друзей тоже журналисты.

— Собственно, — протянул Ной, — можно сказать, что и ты из их сообщества. Просто ты занималась фотожурналистикой.

— Я бросила это занятие, — заявила Грейс.

— Она все время ищет повод для ссоры и ведет себя крайне вызывающе, — пожаловалась миссис Шилд. — Не могу понять, в чем тут дело. Ведь в семье ее все любили.

Грейс натянуто улыбнулась.

— Надеюсь, ты ничего не имеешь против, Ной, что я привела с собой собственный хор из древнегреческой трагедии.

— Знаете, миссис Шилд, — любезно заметил Ной, включая электрический чайник, — вы правы: Грейс совершенно не изменилась. Она все так же груба. Кофе, миссис Шилд? Грейс?

— Большое спасибо, я предпочла бы чай, если можно, — отозвалась Грейс.

Для такого крупного мужчины Ной двигался на удивление легко: сновал по кухне, наливая в чайник воды, откупоривая бутылку с молоком и выставляя на стол чашки с блюдцами.

— Меня вполне устроит и кружка, — заметила Грейс.

— К сожалению, кружек не держим.

— Ну, а ты как поживаешь, Ной? — поинтересовалась миссис Шилд. — Женился?

— Нет.

— Возможно, для мужчины это нормально. Время на вашей стороне. Грейс, конечно, поступила по-своему и бездарно растратила себя на единственного мужчину, который даже не пожелал жениться на ней, и я не имею в виду ее мужа. Нет, я говорю об этом американце Паттерсоне. И вот, пожалуйста, ей уже сорок, а семьи как не было, так и нет.

— Большое тебе спасибо, Эви, — язвительно проговорила Грейс. Она повернулась к Ною: — Когда речь заходит об информации, Эви превращается в коммунистку, она полностью отвергает право на частную жизнь.

Миссис Шилд великолепным образом проигнорировала ее.

— Шесть лет, для женщины это долгий срок, если она хочет обзавестись семьей.

— Подожди, пока мы вернемся домой, — многозначительно пообещала Грейс, отчего миссис Шилд восхищенно захихикала.

— Он умер, — сообщила Грейс Ною. — Я всегда считала это уважительной причиной.

— Дело было совсем не в этом, тебе прекрасно известно. — Миссис Шилд перенесла все внимание на Ноя. — Ну, так скажи мне, почему ты не женился?

— Боюсь, в этом отношении я похож на Грейс: я теряю людей.

Миссис Шилд насторожилась — как собака, которой вот-вот дадут сахарную косточку, но если Ной и собирался дальше распространяться на эту тему, то Грейс остановила его:

— Я счастлива встретиться с тобой после стольких лет и все такое прочее, но, как тебе, вероятно, уже объяснила Эви, я хотела попросить кое о чем. На днях мне в руки попала одна картина, и я буквально влюбилась в нее. В таких вещах я немного разбираюсь и должна сказать, что это настоящее произведение искусства, тем не менее, мне никогда не доводилось слышать об этом художнике. Я просмотрела все свои справочники, искала в Интернете, но не нашла абсолютно ничего — ах да, если не считать одного чудака из Милуоки, который вырезает из кости фигурки животных. Вообще-то я собиралась отвезти картину в Челси и пройтись с ней по художественным салонам, но тут как раз с Эви случилось несчастье.

Следующие несколько минут разговор шел только о падении миссис Шилд и о бессонной ночи, которую она провела, страдая от боли, но затем Грейс удалось вернуть разговор в прежнее русло, к своей картине.

— Я подумала, что тебе может быть известно что-нибудь, ведь ты проявляешь такой интерес к наследию своего дедушки. Картина датирована 1932 годом и подписана «Нортбурн-хаус». Я узнаю на ней сад и кусочек дома, там, правда, есть море и буковое дерево, но ошибиться невозможно. Странно, что художник пририсовал море, но, собственно, в картине это не главное. Меня очень интересует, почему нет никакой информации о художнике. Не может же быть такого, что он написал только эту единственную картину!

— Может статься, его знала твоя бабушка? — Голос миссис Шилд заставил их обернуться и взглянуть на нее.

Ной взъерошил пятерней волосы, отчего те встопорщились, как иглы у ежа, и сказал:

— Возможно, и знала, но проблема в том, что бабушка ни на что не обращала внимания. Она жила в собственном мире. Разумеется, я ее очень люблю, но если и был человек в нашей семье, полностью посвятивший себя повседневным мелочам, то это моя бабуля. Не могу припомнить, чтобы она проявляла хоть какой-то интерес к работам деда.

Написать биографию деда сподвигла Ноя его тетка Лилиан. Она вела переговоры с сыном Дональда Аргилла, старого агента Артура, об организации ретроспективной выставки. Тогда-то у нее и родилась мысль написать книгу. Следующей блестящей идеей, осенившей Лилиан, было решение обратиться за помощью к племяннику в Канаде. Ной был самой подходящей кандидатурой для такой работы.

— Люди считают, что, раз ты занимаешься журналистикой, чтобы заработать на хлеб, то тебе ничего не стоит накропать что-нибудь в этом духе. Мне пришлось взять двухмесячный отпуск за свой счет, чтобы приступить к исследованиям. А она, естественно, решила, что в миссии без нее не обойтись, и упорхнула обратно в свою Танзанию, бросив всю работу на меня.

— Бедненький, — поддразнила его Грейс.

— Кажется, тебе нужна моя помощь, чтобы узнать хоть что-то об этом художнике?

— Все-все, беру свои слова назад. Как бы то ни было, если тебе решительно не хочется заниматься этим делом, достаточно сказать тетке, чтобы она нашла кого-нибудь другого.

— Все не так просто. Лилиан уже посвятила Артура в свои планы. И он, старый хвастун, естественно, пришел в полный восторг. Он даже отправился в Лондон и заказал новый костюм. — Ной улыбнулся и покачал головой. — Он умер раньше, чем его успели сшить.

— О Боже, — вырвалось у миссис Шилд. — Надеюсь, они не выставили ему счет.

— Вот и получается, что с меня взяли нечто вроде обещания покойному.

— Ну, раз уж я здесь, то я все равно хотела бы поздороваться с твоей бабушкой, — сказала Грейс.

— Я уверен, что и она с радостью согласится увидеться с тобой, хотя, видишь ли, бабушка совсем старенькая. Конечно, она должна тебя вспомнить…

— Это значит, что ты в этом не уверен. Собственно говоря, почему это она должна меня помнить? Какая-то девчонка, которую она последний раз видела четверть века тому назад.

— Мне следовало прийти на похороны, я имею в виду — на похороны твоего дедушки, — обратилась миссис Шилд к Ною. — Но в то время я была в Селбурне. Знаю, это не слишком далеко, но, когда я прочла некролог в газете, было уже поздно. Ах, если бы кто-то догадался оповестить меня о смерти твоего дедушки! Должно быть, без него бабушке стало совсем одиноко. Она никогда не стремилась показываться в обществе и заводить новые знакомства, правда? Я всегда считала их парой птичек, при этом он представлялся мне этаким шумным павлином с ярким оперением, а она — маленькой, серенькой и незаметной его спутницей. Хотя ее трудно назвать маленькой, как ты считаешь?

Вот уже пять лет Грейс жила в студии на верхнем этаже дома по улице Талгарт-роуд. Она очень любила эту свою квартиру и не собиралась ее менять. Когда Анжелика Лейн поинтересовалась, что она в ней нашла (ну, хорошо, когда-то здесь находилась мастерская художника, от которой остались большие окна и хорошее освещение, но здание изрядно обветшало, да и район никак нельзя назвать престижным), Грейс рассказала ей историю, услышанную в детстве от отца.

В далекой Персии жила-была бедная девушка, прекрасная, как золотая заря. Но несмотря на свою красоту, она была очень одинока, совсем как небо, когда его покидало заходящее солнце, а луна не спешила взойти на небосвод. Во всем был виноват исходящий от нее отвратительный запах. Бродяги и благородные господа — все останавливались, завидев девушку, чтобы полюбоваться на ее красоту, но их пыл быстро угасал, как только до них долетал этот запах. Однако, как объяснил отец Грейс, дело было вовсе не в том, что она не мылась. О нет, тело бедной девушки была чистым, как горный ручей, она всегда подолгу и тщательно мыла свои прекрасные руки и ноги. Но все было напрасно: запах гниющей рыбы не исчезал, он словно прилип к ней, превратившись в часть ее сияющей, но расточаемой впустую, красоты. И вот однажды мимо проезжал сам принц и, заприметив молодую красавицу, остановил коня и спешился. Бедная девушка стояла, опустив голову, — она ждала, что принц отшатнется и уедет, как все прочие. Но — странно! — принц не ушел. Он стоял совсем близко к ней и не делал никаких попыток отойти подальше. Удивленная, она взглянула ему в лицо, которое оказалось столь же красивым, как и ее собственное. Забыв обо всем, кроме тепла его улыбки, она несмело улыбнулась в ответ, и, когда он обратился к ней, она заговорила таким чарующим голоском, что птицы у них над головой перестали петь, чтобы послушать ее. Принц, конечно же, влюбился в нее и дал клятву жениться. «А как же запах? Разве он вас не смущает?» — только и спрашивали его все вокруг. На что принц отвечал: он заметил лишь самую красивую в мире девушку, она улыбалась ему и стала говорить ласковые слова, которые были для него слаще песен соловья.

— Ага. Давай посмотрим, правильно ли я тебя поняла, — заявила Анжелика. — Ты видишь себя в роли прекрасного принца, а твоя квартира — это очаровательная, хотя и дурно пахнущая девица, оказавшаяся в бедственном положении?

— Нет. Я всего лишь хочу сказать: для того чтобы оценить это место, надо постараться взглянуть немного дальше своего носа. Хотя даже агент по продаже недвижимости пытался отговорить меня от этой покупки.

В самом деле, здание стояло на оживленной магистрали, и, как бы тщательно она ни оттирала подоконники и стекла, сажа моментально оседала на них вновь, подобно хлопьям черного снега. А жильцы выносили мусор каждый день, не считаясь с тем, должна приехать сегодня мусорная машина или нет, так что выходя из дома, приходилось всегда внимательно смотреть под ноги, чтобы не наступить на рвотные массы или на еще что похуже. Бедная Аврора, богиня утренней зари, ведь ей приходилось вставать и показывать свои розовые щечки вот таким улицам, но Грейс несмотря ни на что была счастлива. Она чувствовала себя вполне комфортно в яркой светлой комнате с высокими потолками и большими арочными окнами, забранными ажурными решетками, где все еще ощущалось дыхание музы художника.

Грейс, которую, в общем-то, нельзя было назвать богиней утренней зари, тем не менее, со спокойным удовлетворением встречала каждый новый день. Она чувствовала, что их связывают дружеские узы, какие часто возникают между людьми, вместе и с удовольствием работающими над каким-то проектом. И таким проектом для нее в последние десять лет оставалась фотография. Фотография означала для Грейс крышу над головой и кусок хлеба с маслом на обед. Фотография вдохновляла ее, бодрила как тонизирующий напиток, она приходила к ней по ночам в ее снах. Эта работа была отправкой точкой ее жизни, ее радостью и гордостью, а может быть — единственной настоящей страстью. Процесс фотографирования был для нее сродни занятию любовью.

Она встречалась с мужчинами, и самый долгий ее роман тянулся примерно около года, но она упорствовала в своем желании жить одной. Во всех случаях, кроме одного, она уходила первой. Пару раз ей приходилось в спешке уносить ноги, чтобы не принести себя в жертву, и один раз она едва не рассталась со своей свободой. Казалось, принимая важные решения, она руководствуется никому не ведомыми соображениями. Анжелика как-то сказала, что она следует велению своего внутреннего голоса, Грейс тогда подумала, что это не столько внутренний голос, сколько внутренний шутник. Но в большинстве случаев она просто расставалась с очередной мечтой и приходила в себя, снимала розовые очки и обнаруживала, что мужчина рядом с ней — это лишь игра света и тени, проекция ее надежд и чаяний.

— Мужчины, — глубокомысленно заявила ей однажды миссис Шилд. — Их нужно принимать такими, какие они есть, или кто-то другой сделает это за тебя.

— Ну и пусть, — ответила Грейс.

— Ты похожа на кошку, — сказала ей Анжелика. — Тебя волнует только твой дом, а люди могут приходить и уходить.

Грейс запротестовала — она не слишком любила кошек. Собственно говоря, все упиралось в доверие, а она им не доверяла.

— Я забочусь о людях, — парировала она. — Но ведь я не обязана жить с ними. Взгляни на этот свет. — Она повела рукой в сторону окна. — Северный свет, он самый лучший.

— Ты без конца рассуждаешь об этом свете, — заметила Анжелика. — Но ты почти не бываешь здесь днем.

— Зато я знаю, что он вернется. Это единственная вещь в жизни, в которой можно быть уверенной: с наступлением утра он вернется.

— В этом банальном декларировании очевидного скрыта какая-то истина, которую я не понимаю? — поинтересовалась Анжелика.

— Вовсе нет. — Грейс пожала плечами. — Но люди почему-то так боятся провозглашать очевидное, что кому-то приходится заниматься этим, иначе в конце концов сомнительное затмит очевидное.

Работы Грейс постепенно начинали пользоваться все большим успехом, но она никогда не отказывалась от дополнительного заработка, подрабатывая по уик-эндам в отделе фототоваров универмага «Хэрродс». Жить только за счет любимой работы было роскошью, она никогда не забывала об этом. Ее бывшие соседки по квартире, Анжелика и Дэйзи, уже вышли замуж. Дэйзи переехала в графство Оксфорд и исчезла из виду, погребенная под грузом забот о компосте, цветочных бордюрах и многочисленных отпрысках. Анжелика, унаследовавшая от матери выставочную галерею «Адам и Ева», вышла замуж за Тома, дилера фондовой биржи. Том был крупным мужчиной, этаким игроком в регби: высоким и широкоплечим, с копной жестких черных волос и розовым лицом. Он походил на школьника старых времен, который много времени проводит на улице. Он оказался громкоголосым и шумным. Грейс казалось, что в линии его губ таится что-то неприятное. Том заявил Анжелике, что ему нравятся женщины, которые стремятся сделать карьеру, но относился к ее работе, как к пустому времяпрепровождению. И еще он любил шутить.

— Когда мы только начали встречаться с Анжеликой, она не мылась целыми неделями. Спроси меня, почему, ну, давай же, спроси!

— Почему Анжелика не мылась, Том?

— Потому что боялась, что я позвоню, когда она будет в ванной.

Оставшись с Анжеликой вдвоем, Грейс сказала ей:

— Когда ты с ним, ты похожа на негатив: белое — это черное, а черное — это белое. Неужели это и есть замужество? — На носу у Анжелики остались капельки мыльной пены, и она выглядела так, словно вот-вот заплачет. Грейс промокнула пену на лице Анжелики уголком сухого чайного полотенца. — Вот так. — Она улыбнулась. — Прости меня. Если ты его любишь, полагаю, игра стоит свеч.

— Я действительно люблю его, — призналась Анжелика. Она взглянула Грейс прямо в лицо. — И бывают моменты, когда я ненавижу себя за это.

Для Грейс возвращение домой всегда означало приход в объятия любимого человека. Закрывая за собой дверь, она чувствовала себя так, словно поднимает мост: она находилась вне досягаемости, отгородилась от всего мира и его проблем, никто не мог добраться до нее. Когда она оставалась одна в своей квартире, никто не домогался от нее любви, не требовал еды, не надоедал разговорами. Время принадлежало только ей, и она могла делать все, что заблагорассудится. Некого было огорчать или расстраивать. Подвести ее не мог никто, кроме нее же самой, никто не желал получить от нее то, чего она не могла или не желала дать. И долгое, очень долгое время такое положение вещей устраивало Грейс как нельзя лучше.

Но в последнее время она чувствовала себя одинокой — одинокой и усталой, даже опустошенной. Грейс начинала спрашивать себя: для чего она делает то, что делает, а это, как она объяснила Анжелике, означало, что она вступила на скользкий путь. Скоро дойдет до вопроса о смысле жизни, от которого, как всем известно, не следует ждать ничего хорошего.

— Ты ведь еще не познала любовь, — как-то заявила ей Анжелика.

— Напротив, я знаю, что это такое.

— Ты никому не даешь ни единого шанса, потому что до сих пор не можешь забыть свою первую любовь, что, конечно, очень мило, но, с другой стороны, вызывает лишь жалость и недоумение.

— Не говори глупости. Я уже давным-давно не вспоминаю Джефферсона.

— Откуда ты знаешь, что именно его я имею в виду?

— Потому что, дорогой мой Рамполь[2], он был моей единственной первой любовью.

Анжелика понимающе улыбнулась, и эта улыбка разозлила Грейс сильнее, чем любые слова.

Теперь, приходя домой, Грейс испытывала непонятную ей самой тревогу. В глаза бросались неудобства, которых она не замечала раньше, ее раздражали нехватка шкафов и отсутствие надежных обогревателей, а единственная большая комната наводила на мысли не о просторе, а о пустоте. Отрывая голову от подушки, она спрашивала себя, а есть ли хотя бы одна заслуживающая уважения причина, почему ей нужно вставать и куда-то идти. Может быть, ей в конце концов начала надоедать ее работа? Но проблема заключалась в том, что эта работа полностью соответствовала ее характеру. Она выходила из дома с фотоаппаратом в поисках света и неизбежно возвращалась со снимками темной стороны мира. Она вовсе не была угрюмой, просто черный привлекал ее больше других цветов. В общем-то, в этом нет ничего плохого. У нее хорошая и честная работа, позволявшая показывать другим то, что видела она сама: облако вокруг серебристого серпа луны, грусть на улыбающемся лице, мир, в котором было столько красоты, но который так омерзительно пах. Подобно всем остальным, она умирала от желания получить ответы на свои «как» и «почему», но не было никакой гарантии, что даже после смерти она станет более информированной. Поэтому, не имея ответов, она старалась запечатлеть на пленке уголок мира, который открывался перед ней в видоискателе фотоаппарата, надеясь хотя бы на мгновение увидеть его целиком. Но сейчас ей казалось, что пришло время взглянуть на него под другим углом.

— Стюарт очень мил, — сообщила Грейс Робине немного погодя, когда они принялись убирать со стола и мыть посуду, а остальные отправились на прогулку.

— Он славный мальчик, — Робина протянула Грейс супницу, чтобы та ее вытерла, — а вовсе не дрессированный тюлень в цирке.

— Конечно же нет! — воскликнула Грейс. — Разве кто-то считает иначе?

— Во всяком случае, это не я заставляла бедного мальчика рисовать глупые картинки за обеденным столом.

— Картинки были вовсе не глупыми, а очаровательными, — запротестовала Грейс. Она почувствовала себя десятилетней девчонкой, которую взрослые поймали на том, что она рисовала чертиков в школьной тетради. — Он меня заинтересовал. Разве это плохо?

— А ты не подумала о том, что, может быть, ему хотелось поговорить о других вещах, а не о своем увечье? Может быть, ему хотелось, чтобы с ним обращались так же, как и со всеми остальными?

— Я и обращалась с ним так же, как со всеми остальными, в этом все дело, — заявила Грейс. — Я попросила его рассказать о себе. И я совсем не упоминала о его увечье. Я спросила у него, каким он видит мир.

— Ты вдаешься в ненужные тонкости, — решительно оборвала ее Робина. — Форму для выпечки положи вон туда. — Она показала на ящик рядом с огромной газовой плитой. — Лучше скажи мне, о чем ты разговаривала с Кейт?

— Да так, обо всем понемножку.

— А все-таки? — Мягкий голос, холодные глаза, в которых блеснула сталь. Внезапно Грейс поняла, почему Кейт предпочитает не ссориться с матерью. С одержимыми действительно невозможно иметь дело.

Грейс прислонилась к раковине, перебросила через плечо полотенце и посмотрела Робине прямо в глаза.

— Ей кажется, что вы с Тимоти хотите заставить ее выглядеть лучше, чем она есть на самом деле, потому что она недостаточно хороша для вас.

Робина испытующе смотрела на нее.

— Чушь, — изрекла наконец она. — Я поговорю с ней. Я не потерплю подобного в своем доме.

Это было семьдесят лет назад, и эти годы промелькнули и исчезли, как мелкие разменные монеты. И вот она, Лидия, лежит такая маленькая в такой огромной кровати. «Луиза, запомни, что отныне ты — важная персона». Невероятно, подумала я, впервые увидев ее, что она может быть матерью Артура, который обладал ростом и силой викинга. Но вскоре я поняла, что она компенсирует хрупкое телосложение железной волей, так что мне представляется, что она просто приказала своему тщедушному телу родить здорового, жизнерадостного мальчугана, который вырос и стал моим мужем. Она сполна воспользовалась предоставленными ей девятью месяцами, выжав из них максимум возможного. Она ненавидела расточительство, даже если речь шла всего лишь о словах. «Я буду звать тебя Луиза, — заявила она мне при первой нашей встрече. — Терпеть не могу эти вычурные двуствольные имена».

И теперь я должна помнить, что я — важная персона. Новая мысль, надо сказать. Ошибка. Непонятно кто. Никто — к таким выражениям я привыкла; но важная персона… Есть люди, которые обращают на себя внимание с такой же легкостью, как окно притягивает к себе дневной свет. Эти люди имеют право считать себя важными персонами. Но я всегда сравнивала себя со стаканом воды в жаркий полдень: меня замечали, только когда я не оказывалась рядом в нужный момент.

Но, возможно, все переменилось после того, как я встретила Артура. Он разглядел меня в битком набитой людьми комнате и в тот вечер уже не отходил от меня ни на шаг. Самое странное — по крайней мере столь же странное, как и то, что этот замечательный мужчина обратил на меня внимание — заключалось в том, что внезапно меня заметили: люди, которые в коридорах, аудиториях и на вечеринках проходили мимо меня, как если бы я была пустым местом, вдруг нашли меня заслуживающей внимания.

Я знаю людей, способных во время разговора заставить собеседника рассмеяться два, а то и три раза, и мне всегда хотелось обладать таким даром. Даром, который заставляет людей расцветать от радости, когда морщинки разбегаются от уголков глаз к скулам, подобно лучам солнца, а люди откидывают голову, не в силах удержаться от смеха. Я сказала об этом Артуру, и он взял меня за руки и посмотрел столь многозначительно, что щеки мои порозовели, словно я слишком близко села к огню.

— Вы моя смешная серьезная девочка, — заявил он мне. — Не пытайтесь быть похожей на остальных. Всегда оставайтесь собой. — Он улыбнулся, отчего, невзирая на свою бороду, стал похож на мальчишку. — В любом случае, у меня имеется запас шуток, достаточный для двоих, разве не так, мой прекрасный, мой серьезный и восхитительный молодой друг? — Тут он рассмеялся, и все люди вокруг обернулись и увидели меня.

И вот она я, миссис Артур Блэкстафф: важная персона.

— Не сутулься, девочка. Ты высокая, и перестань делать вид, что это не так. Вся округа сгорает от желания познакомиться с тобой. Покажи себя в самом лучшем свете. Не надо выглядеть перепуганным кроликом.

Прошло еще слишком мало времени, чтобы я могла с уверенностью сказать, относится ли ко мне свекровь с откровенным недоброжелательством или за ее грубоватыми манерами скрывается доброе сердце. То же самое относилось и к дому, Нортбурн-хаусу, который стал для меня приютом и кровом. Этим вечером, спускаясь по широкой дубовой лестнице, я решила, что он великодушен и доброжелателен. Я чувствовала, как меня приветствуют стены, оклеенные обоями цвета темно-красного вина, обнимает дубовая панельная обшивка, влекут к себе многочисленные окна со свинцовыми переплетами. В иные дни, когда внутрь дома проникал яркий свет с юга и запада, я начинала дрожать в тепле и чувствовать себя щепкой в бушующем океане. Может быть, дом до сих пор не решил, как ему относиться ко мне. Интересно, как вели себя предыдущие новобрачные, чтобы умиротворить его? Наверное, приносили в жертву своего сына и наследника этим несоответствиям и противоречиям, этому свету и этой темноте.

— О, я бы порекомендовала брак всем желающим, — сказала Грейс. — Обычно он начинается так хорошо!

На выходные в гости к ней приехала Анжелика, находящаяся на седьмом месяце беременности. Том, ее супруг, отправился кататься на лыжах.

Грейс потянулась за леденцом на палочке.

— Знаешь что? Я ведь тоже беременна, уже двенадцать недель. — Анжелика придвинулась к ней настолько близко, насколько позволял ей огромный живот, и крепко обняла подругу. На глаза у нее навернулись слезы.

Грейс обняла ее в ответ. Она широко улыбнулась и помахала леденцом в воздухе.

— Посмотри на меня, я — воплощенная добродетель. Не курю, почти не пью спиртного, что же касается прелюбодеяний, то мне сказали, что это исключительно полезно.

— Я рада, что ты счастлива, — сказала Анжелика.

— Ты лентяйка, дитя мое. — Как она делает это, Лидия, моя свекровь? Как удается ей, крошечной птичке, заставить меня почувствовать себя маленькой, когда я на целую голову выше ее? — Терпеть не могу бездельников. Тебе давно пора взять на себя некоторые обязанности по ведению домашнего хозяйства. Ответственность, традиции, долг. Артуру необходима спокойная, умиротворенная обстановка в доме, чтобы он мог творить, и наша задача обеспечить ему такую обстановку. В конце концов, я не вечна.

«Вы ведь не верите в это на самом деле? Я знаю, вам трудно представить себе мир, в котором не было бы вас, или действительно поверить в то, что когда-нибудь наступит время, когда вас не будет?» Женщины, подобные Лидии Блэкстафф, никогда не умирают по-настоящему. Их дух продолжает жить в испуганном взгляде неловкой служанки, в нервном смехе бедного родственника, в мириадах правил, призванных осложнить жизнь: никакой горячей воды по утрам, джем с хлебом к чаю для детей только по воскресеньям, никакого огня в камине после первого числа четвертого месяца, независимо от того, какая погода стоит в апреле. Тот же самый дух правит в саду, где малину охраняют заросли крапивы, так что вам повезет, если вы сумеете наполнить корзинку с ягодами хотя бы до половины, потому что руки начинают гореть от ожогов. О нет, Лидия Блэкстафф никогда по-настоящему не исчезнет из Нортбурн-хауса.

Мне приказано следить за тем, как украшены цветами главные комнаты.

— Найди плетеную корзину и секатор, можешь взять мои перчатки. — Но тут она бросает взгляд на мои руки, которые я сложила на животе, как примерная школьница, и добавляет: — Или нет, лучше попроси перчатки у Дженкинса.

Я не разбираюсь в цветах, если не считать таких распространенных, как георгины и астры, зато знаю, как сделать так, чтобы они радовали глаз, поэтому подбираю букеты для всех главных комнат и даже для нескольких спален. Вместе с цветами я собираю и листья. Особенно нравится мне один кустарник, маленькие листочки которого искрятся на солнце, как старая мадера. Веточки этого кустарника я добавляю в букет с золотисто-оранжевыми астрами, желтыми и розовыми георгинами, нахожу даже несколько поздних темно-красных роз, которые помещаю в синюю вазу и ставлю ее в гостиной. Мне удалось принести с собой цвета заката, говорю я себе, отходя в сторону и любуясь своей композицией.

— Никакого чувства цвета. — Лидия опирается на руку своего сына и с недовольным видом показывает пальцем на составленный мною букет. — А кувшин, зачем ты взяла кувшин из кухни, дитя мое? Разве тебя никогда ничему не учили?

Всегда одно и то же. Когда Грейс впервые оказалась в доме своей свекрови, ей понравился этот уютный и немного неряшливый на вид дом: сосновое полированное дерево, акварельные пейзажи на стенах, миски для собак, тяжелая керамическая посуда и тканые ковры. Она восприняла грязь на половиках и налет пыли на столах и безделушках как глоток свободы после стерильно чистой квартиры миссис Шилд, которая все время натирала и полировала полы и мебель, стирала пыль и проверяла чистоту подошв. Миссис Шилд, в свою очередь, нанеся визит новым родственникам, заявила, что их здоровье подвергается опасности, заклеймив Робину как плохую хозяйку Она клятвенно уверяла, что мерзкие блохи искусали ей все ноги, да и вообще, какой смысл расстилать повсюду эти ковры ручной работы, если они так и норовят подставить тебе подножку?

Робина не осталась в долгу, дав понять, что бедная Эвангелина, к несчастью, из низшего слоя среднего класса, чем и объясняются ее плебейские вкусы. Она обронила, что было бы лучше, если бы она меньше внимания уделяла натиранию полов, а оказывала бы посильную помощь людям в своей общине. Впрочем, миссис Шилд по секрету поделилась с Грейс своими соображениями: по ее мнению, благотворительность начинается с собственного дома, и хотя мокрые пятна, оставленные на полу собаками, и антисанитария в кухне может показаться кому-либо признаками богемной жизни, она считает это обыкновенной неряшливостью и нечистоплотностью.

Поначалу Грейс приняла сторону Робины, но впоследствии признала правоту миссис Шилд и поинтересовалась, нельзя ли оставаться святой и при этом хотя бы иногда вытирать пыль.

Робина попыталась преподать Грейс урок хорошего тона, настоятельно порекомендовав ей есть пудинг вилкой, а не ложкой. Однажды Грейс решила устроить ей проверку и, когда свекор со свекровью пожаловали к ним в гости, угостила их фруктовым компотом. И что вы думаете — Робина упрямо не расставалась с вилкой! Грейс пришла в изумление и решила, что за спокойным фасадом Робины кроются дьявольские силы. В тихом омуте, знаете ли, черти водятся. Следом возникла проблема с бумагой — туалетной бумагой. В Хиллсайд-хаусе она непременно должна была быть белой, как салфетки «клинекс». Миссис Шилд пользовалась одну неделю бледно-зеленой, другую — розовой, третью — небесно-голубой бумагой, а салфетки, которые она разбрасывала вокруг, подобно лепесткам какого-то гигантского тропического цветка, всегда были с многоцветным узором. В один из воскресных дней за ленчем Робина чрезвычайно долго и утомительно разглагольствовала о том, что в магазине имеется в наличии туалетная бумага только персикового цвета: «Представьте себе, совсем нет белой». Тогда-то Грейс и решила, что Робина вовсе не так сильна и уверена в себе, как представляется. Нет, подумала она, следует вести себя крайне осторожно с женщиной, весь день которой может быть безнадежно испорчен из-за цветной туалетной бумаги.

Сегодня за столом собралось гораздо больше гостей, чем обычно. У родителей гостила Леонора с Рори, хотя в данный момент она отдыхала наверху. Кроме того, присутствовали, естественно, Нейл и Джанет, а также Леонард Браун, школьный священник, директриса Гленда Шоукросс и, наконец, Дебби, сменившая Стюарта. Дебби страдала абсолютной глухотой. Кейт шепотом сообщила:

— В отличие от Стюарта она бесконечно благодарна за приглашение. Она обожает мамочку.

Грейс вздохнула:

— В этом она не одинока. Я все время встречаю таких людей. Они останавливают меня на улице и говорят: «Разве она не замечательная?» и «Мир стал бы намного лучше, если бы в нем было больше таких людей, как она».

— Обо мне так не говорит никто, — с мрачным удовлетворением заявила Кейт.

— Обо мне тоже, — обронила Грейс. Они обменялись улыбками.

— Будете пытаться еще раз завести ребенка?

— Нет.

— Почему?

— Потому что я уже достаточно их потеряла, вот почему.

— И потому что вы больше не любите Эндрю.

Грейс, пораженная, пристально уставилась на Кейт.

— Почему ты так думаешь?

— Потому что это правда. Не возражайте, не старайтесь сгладить и обойти этот вопрос, не смейте становиться похожей на них.

— Но, милая Кейт, это неправда. Я признаю, что сейчас наши отношения переживают трудный период, но этого следовало ожидать.

— Почему?

Грейс на мгновение задумалась, прежде чем ответить.

— Потому что так бывает в любых семейных отношениях. Я уверена, что, хотя твои родители счастливы, в их браке были периоды штормов.

Кейт передернула плечами.

— Не совсем так. Для этого они проводят вместе слишком мало времени.

— Но они всегда вместе.

— Они находятся в одном и том же месте в одно и то же время. Но, скажите, когда они в последний раз глядели друг на друга достаточно долго?

Грейс взглянула на сидевшую перед ней взъерошенную девушку, на смешную сердитую девчонку с рыжеватыми вьющимися колечками волосами и небольшими яркими глазами. «Или глядели на тебя, — подумала она. — Или на Леонору, или Эндрю?»

— Мать похожа на священнослужителя. Она настолько озабочена тем, чтобы делать великое добро, что не обращает внимания на такие мелочи, как собственная семья. А я не могу пожаловаться. Как и кому? Моя мать — святая, мой отец — выдающаяся личность, я сама — красавица и умница, прирожденный лидер, мои друзья обивают порог моего дома, только чтобы иметь возможность провести время в моем обществе. — Кейт выглядела так, словно собиралась заплакать. Грейс коснулась ее руки под столом. — Вы не знаете, что сказать, верно? — заметила Кейт. — Но с вами все в порядке. Вы не останетесь с нами.

Грейс была поражена.

— Нет, останусь.

— Только если сами захотите.

Робина, волосы которой были уложены в высокую прическу и украшены по меньшей мере пятью заколками и зажимами, принялась раздавать тарелки с фазаном и подгоревшим рагу со свиными сардельками. Розовощекая и улыбающаяся, она выглядела моложе своих шестидесяти с небольшим лет. Как она всегда говорила, для нее нет ничего лучше, чем друзья и родственники, собравшиеся за одним столом.

— Не люблю, — заявил Рори, размахивая вилкой и ложкой.

— Конечно же, любишь, — заверила его Робина. — Это похоже на цыпленка. Птичка, которая делает вот так: «ко-ко-ко», твоя любимая.

— Птичка, которая делает «ко-ко-ко»? — повторил Рори, и глаза его расширились.

— Именно так, дорогой, — проворковала Робина и показала на кусок мяса на тарелке Рори, разрисованной кроликами. Рори взглянул на мясо, потом на бабушку. Глаза его округлились от страха. — Птичка, которая делает «ко-ко-ко», — пронзительно выкрикнул он, размахивая своими маленькими ручками, словно отгоняя пчелиный рой. — «Ко-ко-ко». — Кейт изо всех сил пыталась успокоить его, шепча ему что-то на ухо и гладя по мокрым от пота светлым кудрявым волосам. Робина энергично заметила ему, что птички, которые делают «ко-ко-ко», не мечтают ни о чем ином, кроме как стать пищей для проголодавшихся маленьких мальчиков. Рори, однако, не выглядел убежденным.

— Что-то ты мрачен сегодня, старина, — раздался с другого конца стола голос Эндрю.

— Прямо балаган какой-то, — пожаловался Тимоти. — Я всегда говорил, что с этими маленькими детишками невозможно иметь дело, до тех пор пока они не научатся говорить по-гречески.

Кейт обняла Рори одной рукой, а другой подцепила вилкой кусок мяса с тарелки и поднесла его к влажным розовым губам. Малыш, все еще чрезвычайно возбужденный, оттолкнул Кейт, так что вилка вырвалась у нее из рук и упала на белую с вышивкой скатерть, которую к сегодняшнему обеду пришлось несколько часов гладить утюгом.

На лице Гленды Шоукросс выразился неподдельный ужас. Грейс решила, что Рори был единственным ребенком, не достигшим возраста одиннадцати лет, которого та видела вблизи. Рори в исступлении колотил ложкой по столу, оставляя жирные пятна на скатерти. Лицо Эндрю налилось кровью, он внезапно вскочил и бросился к тому месту, где на своем стульчике из природных материалов восседал Рори, — глаза мальчика округлились от страха перед тем, что он натворил. Эндрю схватил малыша за руку и так резко вздернул вверх, словно тот ровным счетом ничего не весил. Не успели присутствующие прийти в себя, как Рори очутился на полу по другую сторону кухонной двери. Они слышали, как он заревел. Грейс взглянула на своего мужа и подумала, что, наверное, их неродившиеся дети догадались о том, что их ждет, и решили не появляться на свет.

Если не считать Кейт, заявившей своему брату, что он маньяк, и Дебби, уставившейся на Эндрю с таким выражением, словно это ее ударили, все остальные продолжали вести себя так, будто ничего не случилось. Эндрю вернулся за стол, раскрасневшийся и запыхавшийся, расправил свою белую льняную салфетку и попросил отца передать ему соль. Гленда Шоукросс пробормотала что-то о необходимости твердой руки в воспитании детей, а Тимоти пригласил Нейла полюбоваться совершенно потрясающей головоломкой, которую он придумал; она была у него здесь, с собой.

Плач малыша сменился всхлипыванием. Грейс огляделась по сторонам, но, кроме Кейт, которая сидела, угрюмо сгорбившись на стуле, остальные продолжали поглощать пищу и болтать, как будто ничего не случилось. Всхлипы стали истерическими. Грейс положила на стол свою салфетку, аккуратно скрестила на тарелке нож и вилку, и поднялась на ноги. Через несколько секунд она вернулась в комнату вместе с Рори — малыш крепко обнимал ее за шею, потихоньку успокаиваясь. Он так и не разжал объятий, пока она доедала свою порцию.

— Я думаю, ты не должна была вмешиваться, — заявил Эндрю, когда они вышли из-за стола. Грейс по-прежнему держала Рори на руках, но теперь уже не так крепко. От взгляда его больших влажных глаз, которым он одарил своего дядю, Грейс стало не по себе. Отличная работа, Эндрю, подумала она. Отличная работа, ты, законченный придурок, потому что отныне этот двухлетний малыш знает, что такое ненависть.

— Почему это ты так смотришь на меня… дорогая? — Эндрю после паузы добавил последнее слово, чтобы сгладить впечатление от того, что начинало весьма походить на ссору при людях. — Кто-то должен научить мальчика дисциплине.

— Мне кажется, ты должен беспокоиться о том, как он на тебя смотрит, — спокойно заметила Грейс.

— Как продвигается наше мероприятие? — живо поинтересовалась Робина у Гленды. Она обернулась к Грейс, чтобы внести необходимую ясность. — Мы с Глендой решили реализовать одну затею, которую условно назвали «Правом на игру». Эта идея пришла в голову мне. Мы организовали сбор ненужных игрушек, чтобы потом раздать их тем бедным маленьким крошкам, у которых нет вообще ничего. В наши дни многие дети буквально завалены игрушками, тогда как всем известно, что кастрюля и деревянная ложка способны доставить не меньшую радость…

— Лично я предпочла бы набор кухонной посуды компании «Фишер-Прайс» с игрушечными яичницей-глазуньей и бобами, — заявила Грейс.

— Ты не ребенок, — парировала Робина. — Как бы то ни было, моя маленькая идея, которую столь любезно согласилась спонсировать школа Гленды, заключается в том, что ученицы приносят нам ненужные им игрушки и книги, а мы передаем их детям, которые действительно в них нуждаются.

С этим никто не смог бы поспорить, даже Грейс, хотя она все-таки попыталась.

— Дайте каждому из них по старой кастрюле и деревянной ложке, — пробурчала она.

Робина проигнорировала ее замечание, а Эндрю метнул на нее яростный взгляд, многозначительно качнув головой в сторону Гленды Шоукросс.

— У меня полная коробка принадлежностей для куклы Барби, — сообщила Кейт.

— Очень хорошо. — Робина одарила дочь сияющей улыбкой. — Я никогда не одобряла твоего пристрастия к таким ужасным вещам, но ты так разволновалась, что я сдалась, а дети, похоже, очень их любят.

Кофе был подан в гостиную, и все устроились у камина. Несмотря на теплую погоду, в нем пылал огонь. Воплощалась одна из маленьких поговорок Робины: сердце семьи лучше всего бьется перед очагом. Грейс заявила, что приготовит себе чашку чая. Она отнесла Рори обратно в кухню. Малыш по-прежнему прижимался к ней, обвив своими маленькими ножками ее бедро и спрятав горячее мокрое лицо у нее на груди. Она стояла у плиты, ожидая, пока закипит чайник, и негромко напевала что-то малышу, раскачиваясь взад и вперед на носках. Рори тихонько посапывал, и, когда его тело потяжелело, она поняла, что он заснул. Лицо малыша было спокойным, умиротворенным и невинным, словно не случилось ничего плохого. Внезапно на лестнице послышался стук каблуков, и в кухню ворвалась Леонора. Она глянула на Грейс и на своего спящего сына, но не остановилась, а быстрыми шагами направилась в гостиную. Грейс, все еще с Рори на руках, последовала за ней.

— Взгляните на меня, — выкрикнула Леонора. — Она сказала мне, нет, она предложила мне оставаться наверху. — Она указала на Робину. — Мы ведь не хотим, чтобы кто-нибудь увидел меня такой, правда?

Рори снова начал хныкать, малыш хотел к матери, но Грейс принялась ласково нашептывать что-то ему на ушко и сильнее прижала к себе.

— Я думаю, все должны хорошенько посмотреть на меня. — Леонора повернулась, и присутствующие увидели ее распухшую и посиневшую щеку, синяк под глазом и разбитую губу. Робина поднялась на ноги, и Эндрю последовал ее примеру, но приблизиться к Леоноре они не рискнули. Та протянула руки к Рори, и Грейс передала ей малыша. Глядя по сторонам, Леонора негромко, поскольку держала Рори, продолжала: — Я ведь говорила вам, что он — негодяй, этот достопочтенный чертов Арчи Уотчфилд. Я говорила вам, но вы не желали слушать. Ты была слишком занята, мамулечка, покровительствуя всем этим сраным мужчинам и женщинам, а на нас тебе было плевать.

Тимоти, который увлеченно демонстрировал Гленде Шоукросс свое последнее приобретение, — издание А. А. Милна «Когда нам было шесть» на латыни, выронил книгу. Грейс показалось, что она падает целую вечность, кружась, как лист на ветру, ничуть не похожая на тяжелый фолиант. Он тоже встал с места и сделал было шаг к дочери, но Робина опередила его. Она схватила Леонору за руку и вытолкала ее с Рори из комнаты. Грейс поразилась тому, как быстро и умело все было проделано, словно по мановению волшебной палочки. Вот секунду назад они были здесь, а теперь их уже нет — блестящий ход! Она уставилась на дверь. Воцарилась тишина.

И тут Гленда Шоукросс поинтересовалась:

— Это муж так поступил с ней?

— Собственно, они не женаты, — прокомментировал Эндрю.

Грейс разместила в местной газете объявление, предложив всем желающим услуги фотографа-портретиста, и поговорила с редактором о своей возможной работе в издании. В течение трех недель она сфотографировала двух невест, одну новобрачную и четырех маленьких детей, двое из которых оказались близнецами. Потом ей позвонил редактор и сообщил, что зоопарк, расположенный неподалеку, в местечке Крайтон-мэнор, под угрозой закрытия, посему члены его попечительского совета и руководители Общества охраны диких животных решили собраться на заседание. Не возьмется ли она осветить его? Штатный фотограф газеты слег с приступом гастроэнтерита. Но в тот вечер к ним должен был прийти коллега Эндрю по работе вместе с супругой. Грейс пробежала глазами список покупок, которые ей предстояло сделать — четыре красных перца, анчоусы, чеснок, четыре утиные грудки, земляника, сливки, мороженое, — после чего сняла трубку телефона и позвонила в школу, оставив сообщение для Эндрю: «Получила срочный заказ. Пожалуйста, купи в магазине «МиГ» куриные котлеты и две головки сыра».

— Прошу вас, не забудьте сфотографировать львов, — напутствовал ее редактор.

Зоопарк собирались закрыть не потому, что животные не получали должного ухода. Все дело было в том, что с его сотрудниками регулярно происходили несчастья: за два года до этого страус насмерть забил сторожа, а только вчера бурая медведица, которая всегда отличалась спокойным нравом, набросилась на своего смотрителя, чудом избежавшего серьезных увечий. Смотритель Бен Хоукинс тоже присутствовал сегодня на собрании и умолял не закрывать зоопарк. Животные выглядели не просто довольными и ухоженными, они были практически ручными. Чтобы продемонстрировать это, он обратился к посетителям с просьбой войти вместе с ним и владельцем зоопарка лордом Крайтоном в клетку к бурой медведице Соне. Группа любопытных остановилась неподалеку, а Бен Хоукинс храбро шагнул в вольер к Соне. Грейс встала так, чтобы в кадр попали председатель попечительского совета и зрители. Глядя в видоискатель, она медленно попятилась ко входу в вольер. Кадр должен был получиться великолепный. Что бы там ни происходило за ее спиной, но оно приковало к себе внимание. Собравшиеся люди смотрели во все глаза, гримасничали, шевелили губами, пытаясь сообщить ей что-то, но что именно? Она нажала на затвор и вскрикнула от боли.

Детеныш Сони оказался не в меру любопытным. Грейс следовало повернуться к вольеру лицом, а не спиной. Да, лапы у медвежонка были сильными, но ведь он всего лишь хотел поиграть! Может быть, вольер следовало запереть? Но почему? Медведи ведь никуда не собирались убегать, во всяком случае, пока Бен оставался с ними. Фотографу просто не стоило входить внутрь, спиной или лицом вперед — не важно. Она, в общем-то, и не собиралась. Вызвать ей карету «скорой помощи»? Грейс отказалась: в этом нет необходимости, пусть кто-нибудь поможет ей остановить кровотечение, чтобы она могла самостоятельно добраться до больницы. Один из членов Общества охраны диких животных предложил подвезти ее.

Грейс позвонила в школу из отделения травматологии и оставила сообщение для Эндрю: «Задерживаюсь. Начинайте ужин без меня».

— У меня сегодня неудачный день, — извинилась Грейс, присоединяясь к Эндрю и их гостям, когда те уже принялись за сыр.

В кухне Эндрю прошипел:

— Все без исключения подают гостям куриные котлеты из «МиГа».

Позже, сидя в своей импровизированной фотолаборатории и проявляя снимки, она вдруг почувствовала себя так, словно вырвалась из душного и мрачного плена на яркий свет, к свободе. Она улыбнулась про себя и подумала: «Хотя временами я и безнадежная эгоистка, но у меня получаются очень удачные фотографии».

Я спускаюсь вниз, чтобы нарвать цветов, и вижу, что Джейн уже опередила меня. Она хочет помочь, хотя я много раз говорила ей, что именно эта работа мне по плечу, и доставляет удовольствие. Но следует быть крайне деликатной, поскольку почти любое мое замечание вызывает у нее слезы. Мне не остается ничего, кроме как смириться. Джейн всегда насильно придает цветам и листве в букете такое положение, до которого никогда не сможет додуматься природа. Всякий раз, проходя мимо составленных ею букетов, я от всей души сочувствую бедным цветам, и меня охватывает искушение освободить их, но подобное вмешательство способно вызвать лишь новый поток слез. Джейн уничижительно демонстрирует свою незначительность, но я уже усвоила, что если она расстраивается из-за чего-нибудь, то потом по всему дому несколько дней слышен недовольный ропот. Сегодня, однако, я не могу удержаться, чтобы не вынуть стебли из вазы и не встряхнуть их. С них каплет вода, зато они чувствуют себя свободными.

Артур застает меня в детской, верхом на серой в яблоках лошадке-качалке с развевающейся серебряной гривой. На коленях у меня сидит Джорджи. Лошадку зовут Доббин.

— Неужели ни у кого из вас нет ни капли воображения? — презрительно роняет Артур, узнав имя лошади.

Мы с Джорджи каждое утро отправляемся на верховую прогулку, а сейчас только что вернулись после скачки, которая продолжалась весь день, и поэтому у нас сбилось дыхание. Артур протягивает руки нашему сыну, но слишком быстро опускает их, и малыш не успевает слезть с лошадки и прийти к нему в объятия. Мой муж надел вельветовый пиджак бордового цвета и ярко-желтый галстук. Очевидно, он пребывает в приподнятом настроении, поскольку наклоняется и целует меня в губы, а затем ерошит волосы сына и называет его «замечательным маленьким человечком». Я бросаю взгляд в сторону двери, ожидая увидеть там кого-то постороннего. Обычно хорошее настроение Артура странным образом совпадает с приходом гостей. Он отличный хозяин, который умеет сделать так, что каждый гость чувствует исключительное внимание — словно прием организован именно в его или в ее честь. И как тепло он всегда отзывается обо мне и нашем маленьком сыне! Если бы не это счастливое хвастовство перед посторонними людьми, я бы никогда не узнала, как высоко он ценит нас.

Но в комнате больше никого нет, даже нянечки, она обсуждает с поваром, что приготовить Джорджи на обед.

— Должно быть, твоя работа продвигается неплохо, — улыбаюсь я ему. — Я очень рада видеть тебя в таком хорошем настроении.

Мое замечание заставляет его нахмуриться.

— Не смотри на меня так, Луиза. Мужчина начинает нервничать, если за ним постоянно наблюдают и кудахчут и каждое его движение и настроение подвергается тщательному анализу. Занимайся мальчиком, пока он еще слишком мал, чтобы постоять за себя.

Я отвожу взгляд в сторону и смотрю в окно, стараясь не расплакаться. У меня нет для этого повода: Артур всего лишь поддразнивает меня.

— Я пришел, чтобы поговорить о малышке Джейн. Она расстроена, знаешь ли.

Я медленно оборачиваюсь и смотрю на него, легонько опустив подбородок на светловолосую головку сына.

— А почему расстроена Джейн? — спрашиваю я голосом, который больше подходит для викторины.

— Джейн, Джейн, Джейн? — Джорджи хлопает в свои полненькие ладошки. — Джейн — маленькая занятая мышка, которая торопится по своим маленьким делам. — С этими словами Джорджи выскальзывает из моих объятий на пол и начинает прыгать взад и вперед, изображая мышку и приставив крохотные ручки к щекам, имитируя мышиные усики. Удивительное дело, но в последнее время он умудряется не наставлять себе синяков; разрез глаз у него в точности такой же, как у меня, вот только цвет его собственный — чистый янтарь, необычного яркого золотисто-коричневого оттенка (в последний раз я видела такой у камня, выставленного в витрине лондонского ювелирного магазина). И он окреп, мой мальчик, у него теперь сильные ножки и полненькие маленькие ручки — «совсем как связка сосисок», так я давеча сказала Артуру.

— Куда делась возвышенная поэзия? — шутливо воззвал Артур, но при этом поощрительно рассмеялся, совсем как в старые времена. — Разве присутствует красота в подобном сравнении? Связка сосисок.

Я вновь усаживаю сына себе на колени и покрываю поцелуями его пухленькую ручку, от кисти до плеча, делая вид, что собираюсь укусить его. От смеха у него начинает кружиться голова, и наконец я отпускаю его.

Но сейчас у Артура больше не осталось ни капли снисходительности или терпимости. Он похож на апрельский день: только что светило солнце, и вот уже его заслонили тучи и хлынул холодный дождь. В общем, вы никогда не знаете, каких перемен и когда можно ожидать.

— Я говорю тебе, что Джейн расстроена, а тебя это, похоже, только радует. Иногда я просто не понимаю тебя, Луиза. Она серьезно подумывает о том, чтобы съехать отсюда. Джейн чувствует, что ты неодобрительно относишься к ней, хотя одному Богу известно, как можно не любить такое славное маленькое создание. Она говорит мне, что ты не разрешаешь ей ухаживать за ребенком. Почему, Луиза, когда игра с ним доставляет ей удовольствие? Почему ты отказываешь ей в этом? Мать, у которой чрезмерно развиты материнские инстинкты и чувство собственности — плохая мать.

— Ребенок, скажи папе, как тебя зовут! — Я стараюсь схватить Джорджи, но он убегает, продолжая изображать мышку.

— А сейчас она говорит мне, что ты специально уродуешь ее цветочные букеты.

— Я вовсе не уродую собранные ею цветы, я даю им свободу.

— Должен заметить, что мне очень не нравится твое настроение. За последние несколько лет Джейн доказала свою незаменимость. Никто, кроме нее, не способен понять деловую сторону моей жизни так хорошо, как это удается ей. Я пригласил Джейн в наш дом лишь из доброго отношения к ней, но теперь мне не стыдно признаться в том, что я, как и мама, испытываю к ней настоящую благодарность. Она — не прислуга, Луиза.

— Артур, ты прекрасно знаешь, что я никогда не позволю себе проявить неуважение к прислуге, я не терплю грубого и неуважительного отношения к ней.

Щеки Артура окрашиваются ярким румянцем, но он ограничивается замечанием:

— Она всего лишь хочет быть полезной.

— Я уверена, что ты в полной мере пользуешься ее услугами, дорогой мой. Что касается нас с Джорджи, боюсь, для нас она настолько незаметна, что по большей части мы просто не можем ее найти. Тем не менее ей известно все, что происходит в доме. Может быть, именно в качестве шпионки Джейн наиболее полезна.

Щеки Артура обретают пурпурный оттенок. В сочетании с золотисто-оранжевой бородой это очень удачная цветовая гамма для сада, чего нельзя сказать о лице.

— Хотелось бы напомнить тебе, что мы ожидаем гостей к обеду. Сэра Хьюго и леди Гластонбери.

— А Виола, Виола тоже будет, я надеюсь?

— Да-да, конечно.

Джорджи старается пристроить ярко-желтый кирпичик на вершину своего каменного замка, но все сооружение рассыпается на кусочки. Глаза у него становятся большими-большими. Он открывает маленький рот и испускает пронзительный вопль. Я опускаюсь на колени рядом с ним.

— Не плачь. Ничего страшного не случилось. Смотри, смотри, принцессе удалось убежать. Видишь, — показываю я на рассыпавшиеся кирпичи, — ее нет. Она убежала. И сейчас она уже в полной безопасности у себя дома. В замке, со своей мамой-королевой и папой-королем.

Джорджи перестает плакать и поднимается на ноги.

— Где? — спрашивает он, оглядываясь по сторонам в детской комнате.

— Ты знаешь, как важна для меня дружба сэра Дерека. — Артур присаживается на корточки рядом с нами, и твидовая ткань брюк плотно обтягивает его толстые бедра. Джорджи вырывается из его неуклюжих объятий. — Луиза, почему ты так себя ведешь со мной? Почему, когда ты особенно нужна мне, с тобой так трудно? Мне нужна моя милая сладкая Луиза. Куда она подевалась?

Мы сидим с ним на полу, наши взгляды встречаются, и что-то во мне, какой-то тугой комок, исчезает, и напряжение понемногу оставляет меня. Он улыбается, немного грустно, выпрямляется во весь рост и протягивает мне руку. Я позволяю ему поднять меня на ноги.

— Прости меня, Артур. — Не успеваю я вымолвить эти слова, как глаза мои наполняются слезами. — Иногда мне в голову приходят черные мысли, они пугают меня. Знаю, я веду себя ужасно. Но я так люблю тебя! Ты дал мне, — мой широкий жест охватывает комнату, ребенка в ней, красивое платье, которое я ношу, красивую женщину, которой он меня считает, — все это.

Уголки губ у него сочувственно опустились, но я успела заметить промелькнувшую в его глазах удовлетворенную улыбку.

— Ладно, ладно, не стоит так расстраиваться. — Он потрепал меня по щеке. — Просто постарайся не забывать о моих нуждах в дальнейшем. Ты же понимаешь, что только сейчас я вновь обрел уверенность в себе и своих силах после долгого периода застоя. Для меня это нечто новое — неспособность творить. У меня было ужасное ощущение, будто огонь угас, и я стал бояться, Луиза, очень бояться того, что он угас навсегда. Я не хочу сказать, что это как-то связано с твоим появлением в моей жизни, хотя напряжение, которое ты иногда создаешь в наших отношениях, очень утомительно. Но без своей работы, Луиза, я не смогу жить. Это все равно, как если бы я умер. Умер, слышишь? А сейчас, когда я чувствую себя лучше, ты иногда просто из кожи вон лезешь, чтобы расстроить меня. Не этого я ожидал, Луиза. — Закончив свой маленький спич, он идет к дверям. И походка у него легкая. В дверях он оборачивается, и я вижу написанное на его лице облегчение. — Не забудь о наших гостях. Они приглашены на двенадцать часов. Я буду приятно удивлен, если ты появишься за столом вовремя и с улыбкой на лице.

Грейс выбрала меню для вечеринки миссис Шилд: эскалопы, затем утка под вишневым соусом и сыр. Миссис Шилд начала протестовать, утверждая, что мужчинам понадобится на десерт что-нибудь сладкое, но Грейс, которая и в лучшие времена неохотно стояла у плиты, решила, что максимум, на что она способна, — это шоколадки с мятой. В небольшом городке было полно подобных ей женщин — они возвращались к своим автомобилям, жмурясь от попадающих в глаза дождевых капель и не в состоянии раскрыть зонтик, поскольку в обеих руках тащили тяжеленные сумки с продуктами. Ох, Нелл Гордон, подумала она, если бы ты видела меня сейчас: я выгляжу в точности так, как ты описывала меня — утраченная любовь, невыполненные обещания, растраченный талант… Что еще могу я добавить к столь впечатляющей характеристике? Ах да, следует присовокупить в скобках, что я усердно разыскиваю некоего Форбса. Черты лица ее исказились, она крепко зажмурилась, и капли дождя смешались со слезами. «Это нечестно, Джефферсон, — прошептала она. — Ты заставил меня полюбить себя, а потом бросил, причем дважды, но тебе и этого мало. Ты прислал мне картину, которой нельзя не восхищаться, написанную человеком, найти которого я не могу. Неужели мне никогда не избавиться от тебя?» Она открыла глаза и поняла, что представляет собой забавное зрелище — немолодая грустная женщина, разговаривающая сама с собой. Мимо прошла группа хихикающих девочек-подростков с прическами «конский хвост», с броскими висюльками в ушах и в куртках, похожих на раздувшихся лягушек. Она стояла как раз напротив антикварного магазина-чайной «Лев и ягненок», поэтому поспешила скрыться внутри. Опустив пакеты с покупками на пол, Грейс остановилась, чтобы полюбоваться белым эмалированным ведром с надписью «Для мокрой одежды», выведенной на боку большими черными буквами. В кухне оно смотрелось бы совсем неплохо, подумала она. Не устояв перед искушением, она полистала старые журналы 1940-х годов, полные бодрых лозунгов, рецептов и полезных советов о том, как подольше растянуть продуктовый паек. Она чуть было не поддалась соблазну приобрести походный примус в жестяной коробке, но потом решила, что случая воспользоваться им у нее не будет, и двинулась дальше. На глаза ей попался демонстрационный столик, где под стеклом лежали серебряные и эмалевые ящички для сигар и портсигары. Особенно понравился Грейс один из них — гладкий серебряный, без всякой отделки, достаточно длинный, чтобы в нем поместились сигареты с фильтром. Она спросила, нельзя ли рассмотреть его получше, и, получив разрешение, взяла портсигар в руки. Она решила, что он изготовлен в конце 1920-х или в начале 1930-х годов. Но, чтобы рассмотреть клеймо, ей понадобилась бы лупа. Она заметила большую вмятину сбоку, из-за чего цена на вещицу должна была оказаться вполне приемлемой. Грейс раскрыла крышку и увидела надпись. Она гласила: «Форбсу на долгую память».

— Раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять, десять… — Прохладным весенним утром Грейс делала зарядку у открытого окна, когда внизу на улице вдруг увидела его. Она бросила делать свои наклоны и высунулась из окна, окликнув его по имени. Он не обернулся, поэтому она свистнула. Финн научил ее этому искусству, и она не забыла его. Но свист утонул в шуме ветра и грохоте уличного движения, а он не остановился. Грейс стояла и смотрела вслед удаляющейся фигуре, а потом, хотя и понимала, что уже поздно, босиком кинулась вниз по лестнице и выскочила на улицу.

Вернувшись в свою квартиру, она посмеялась над собой, хотя и не очень убедительно. Прошло столько лет, а ей вдруг привиделся Джефферсон Макгроу, — мираж, напомнивший о том, чего у нее не было.

— Это не мог быть он, — сообщила она Анжелике по телефону.

— Через пятнадцать лет ты вполне могла (или не могла) увидеть на улице свою первую детскую любовь. Но неужели тебе еще не все равно?

Грейс на мгновение умолкла.

— Да, ты права. Конечно же, мне все равно. Нет, не все равно. Проклятье, Анжелика, почему я до сих пор не могу забыть тот эпизод из своего прошлого? Он всегда рядом, маячит где-то на заднем плане, держится в тени, подобно мучительному вопросу, на который у меня нет ответа. Это магия любви, не проверенная жизнью, я не могу от нее избавиться. Если бы я увидела его, встретилась с ним лицом к лицу, тогда, возможно, я бы получила тот ответ, который мне нужен: да, он всего лишь обычный мужчина, и с ним я была бы ничуть несчастливее, чем с любым другим.

— Знаешь, наверное, я до сих пор сходила бы с ума по Тому, если бы он бросил меня, вместо того чтобы жениться, — призналась Анжелика.

— Это не поможет.

Грейс поскользнулась, наступив на лист. Подобное случается осенью, когда листья облетают внезапно, а тут еще и дождь превращает их в скользкую мыльную кашицу. Она возвращалась от дантиста, который заявил, что ей, конечно, повезло с зубами — они у нее белые и ровные, но, если она не прекратит жевать табак, то зубы ее пожелтеют, как у дряхлой собаки.

— А полировка не может помочь? — поинтересовалась Грейс. Мысль о том, чтобы отказаться от табака, привела ее в ужас. Для работы с фотоаппаратом, как правило, требовались обе руки, поэтому курение исключалось. Но в той или иной форме табак стал ей необходим. Она внушила себе, что он поддерживает ее в состоянии постоянной готовности. Грейс до смерти страшилась инертности, еще с того кошмарного и черного как ночь времени, когда у нее случались выкидыши. «Вселенная требует действия. Корни зла произрастают из лености». Она каждый день повторяла эти коротенькие мантры, чтобы заставить себя двигаться и не стоять на месте. И никотин помогал ей в этом.

У нее обнаружились две дырки в зубах, и по дороге домой она шла, не глядя под ноги, ощупывая языком свежие пломбы. Она наступила на лист, поскользнулась и потеряла равновесие, рухнув лицом вниз на тротуар и не успев даже выставить перед собой руки, потому что инстинктивно прикрыла ими «Лейку». Она так и лежала, стараясь унять боль и головокружение, пока кто-то не протянул ей руку и не помог подняться на ноги. Из носа и ранки на лбу у нее шла кровь. Чувствовала она себя ужасно, ее тошнило. Голос произнес:

— С вами все в порядке?

— Да, — пробормотала Грейс. Перед глазами все плыло, и кровь никак не хотела останавливаться. — Все отлично, — добавила она и заковыляла прочь, цепляясь за перила, чтобы не упасть.

— Может быть, вызвать вам «скорую помощь»? — крикнул ей кто-то невидимый вслед. Грейс просто подняла руку и помахала ею, отказываясь от предложения. Она помнила, что буквально в нескольких ярдах отсюда должно находиться кафе. Там она сможет присесть. Выпить чашку чаю. Посмотреть на себя в зеркало и попытаться определить, не сломан ли нос.

Перед глазами у нее мельтешили красные и зеленые искорки. Позже она сфотографирует роскошное ночное небо, сочтя это зрелище забавным и достойным внимания, и назовет снимок «Боль».

Она смыла кровь с лица и рук и уселась у окна, наконец-то получив свою чашку чаю и молочник, а миниатюрный горшочек меда она всегда носила с собой в сумке. И тут она обратила внимание на человека, который прошел мимо окна, остановился, вернулся назад, двинулся дальше, но только для того, чтобы снова вернуться и уставиться на нее сквозь стекло, а потом он вошел в кафе.

— Невероятно. Глазам своим не верю, — раздался чей-то голос. Грейс чувствовала себя настолько отвратительно, что даже не повернула голову. — Грейс? Грейс Шилд.

Мягкий, негромкий мужской голос, акцент Восточного побережья США. Вот теперь она подняла глаза на этого назойливого приставалу.

— Господи!

— Не совсем так. Не угадала. Попробуй еще раз.

Грейс смотрела на него во все глаза.

— Джефферсон?

— Вот так-то лучше. Собственной персоной. Не веришь? Сколько мы с тобой не виделись?

— Если ты настоящий, а не мираж или галлюцинация, присаживайся и закажи себе чаю. — Она пыталась не смотреть на него слишком пристально, стараясь разобраться в своих чувствах: на нее нахлынул поток эмоций.

Джефферсон Макгроу уселся напротив Грейс за столик.

— Ты выглядишь так, словно тебе изрядно досталось. С тобой все в порядке? Грейс, может быть, я отвезу тебя к врачу?

— Нет, со мной все в порядке. Просто мне пришло в голову, не лишилась ли я сознания.

— Ты не похожа на человека, потерявшего сознание.

Анжелика однажды заметила, что если Грейс когда-нибудь встретит Джефферсона, то будет недоуменно спрашивать себя, что же такого она в нем нашла? Анжелика ошиблась. Грейс принялась рыться в сумочке, взяла пачку сигарет и предложила ему закурить. Он взял одну и любезно поднес Грейс огонек зажигалки. Она жадно вдохнула дым и слабо улыбнулась ему. Он улыбнулся в ответ, той самой открытой улыбкой, которую она так хорошо помнила.

— А как насчет вот такого вступления? — поинтересовался он. — Глазам своим не верю, уж кого-кого, да еще в таком месте…

— Хватит, — прервала она его.

— Что?

— Галлюцинации полагается быть более оригинальной. Для данной ситуации скорее подошло бы нечто более выразительное.

— Мне нравятся клише, — возразил он, живо напомнив ей то время, когда они были любовниками. — Они, по крайней мере, справедливы.

Должно быть, она все-таки сильно ушиблась, потому что вдруг, безо всякой на то причины, глаза ее наполнились слезами. Она отвернулась и сделала вид, что прочищает нос, а на самом деле украдкой вытерла глаза. Джефферсон бросил на нее озабоченный взгляд, убрал руки со стола, а потом поднял правую и сделал такое движение, словно собрался почесать в затылке. Когда глаза их встретились, он поспешно и неловко опустил руку. Затем он принялся внимательно изучать собственные ногти, снова поднял руку, на этот раз чтобы почесать ухо. Грейс понимала, что он чувствует. Как правило, руки вам не мешают, вы ими всецело довольны, но вдруг наступает такой момент, когда они начинают жить собственной жизнью, и вы не знаете, что с ними делать и куда их девать, они тычутся в разные стороны, как нос перевозбужденной любопытной собаки.

— Ты так и не сделал заказ, — заметила Грейс. — Заказать тебе чаю? — Тут она сообразила, что смотрит на него в упор, и быстро перевела взгляд на официантку. Он ответил, что согласен. Грейс мельком подумала о том, что все происходящее кажется ей невозможным и вполне нормальным одновременно: он и она, вместе, осенним днем в Лондоне. Она продолжала болтать, слова следовали одно за другим все быстрее и быстрее, и еще она упорно избегала его взгляда. — Ты не поверишь, но в последнее время я часто видела тебя. Разумеется, на самом деле это был не ты… верно? Итак, что ты делаешь в Лондоне? Ведь ты не живешь здесь, не так ли? — Теперь, когда она осмелилась взглянуть на него, он сидел на стуле боком, спиной к окну, закинув ногу на ногу, и рассеянно вертел в руках пачку «Мальборо». Солнце, выглянувшее из-за тучи, зажгло золотом его волосы. Он всегда понимал важность правильного освещения.

— Я приехал сюда навестить клиентов. Мы открыли здесь контору. Я бываю в Лондоне примерно каждые два месяца. Так что, вероятно, ты видела все-таки именно меня.

— Животные?

— Прошу прощения? — переспросил он.

— Твои клиенты.

— Нет-нет, я бы так не сказал. Они богаты, во всяком случае, большинство из них, как мне представляется, но от этого они не становятся животными.

У Грейс стучало в висках, а нос распух и, кажется, увеличился вдвое.

— Ты разве не ветеринар?

— Ветеринар? — рассмеялся он и посмотрел на часы. Грейс проследила за его взглядом. Она хорошо знала эту руку: не очень крупную, с квадратными пальцами и чистыми ногтями, обкусанными до основания. И рука эта знала ее всю, до самых сокровенных уголков. Она почувствовала, что к щекам прилила кровь, и отвернулась.

— Уже почти полдень, — заметил он. — Мне кажется, тебе обязательно нужно что-нибудь съесть.

— У меня, конечно, текут слюнки, но мне придется подождать.

— С какой стати?

— Я была у дантиста. — В подтверждение своих слов она широко раскрыла рот.

— Съешь немного супа, — предложил он, просмотрев меню. — Ты уверена, что тебе не нужно к врачу? С ранами на голове шутить нельзя.

Глаза у нее горели так, словно в глазницы насыпали пригоршни песка. Она все никак не могла проморгаться.

— А с чем можно шутить? — устало поинтересовалась она. Внезапно на нее нахлынула необъяснимая грусть. — С жизнью, смертью, с людьми, чувствами, ранами на голове, с домашними любимцами, печенью, с сердцем? Правда, если задуматься, то найдется очень мало того, с чем можно шутить. Впрочем, можно сказать, что раз жизнь невозможна сама по себе — если, конечно, кто-нибудь в это поверит, — то шутить можно с чем угодно. Я съем сандвич с куриным мясом. А жевать буду другой стороной.

— У тебя, случайно, не кружится голова, не подташнивает?

— Не больше, чем всегда. Просто невероятно — сколько раз мне казалось, что я вижу тебя, а потом мы столкнулись нос к носу в кафе. Это как бояться быть ограбленным на улице или заболеть раком. Мы волнуемся, нервничаем, говорим, что в следующий раз обязательно наступит наш черед, но когда он действительно наступает, мы стоим растерянные и ошеломленные, воздев руки к небесам, и задаем бессмысленный вопрос: «Откуда это свалилось на меня? И почему я?»

— Ограбление, рак и я — славная подобралась компания.

Она улыбнулась, склонившись над своей чашкой, а потом взглянула ему прямо в глаза. Это было едва заметно, но он явно смутился и покраснел. Потом выдавил неуверенную улыбку. Он слегка располнел, лицо чуточку округлилось, но это ему шло. Очертания его губ были такими же твердыми, как и прежде, а нижняя челюсть все так же выдавалась вперед, особенно когда он улыбался. В ярко-синих глазах притаилось выжидательное и настороженное выражение, которое так нравилось ей. Это был взгляд щенка, которому приказали лежать смирно. И вот он лежит, наблюдает, ждет, готовый вскочить при первых признаках того, что нашелся человек, кому хочется поиграть с ним. И она рядом с ним, все такая же угловатая, все те же прямые волосы падают ей на плечи, все такая же бледная, вот только веснушек стало больше после многих лет, проведенных на свежем воздухе. И кожа у нее выглядит не такой молодой, как у него. Вокруг глаз лучиками расходились морщинки, ведь ей все время приходилось прищуриваться, глядя в объектив. Тем не менее ей представлялось, что посторонний наблюдатель решил бы, что они совсем неплохо смотрятся вместе, хотя она и казалась немного мрачной, так что ее беззаботному и добродушному спутнику можно было бы посочувствовать.

— Ну, так чем же ты занимаешься, если не ветеринарией?

На мгновение его лицо приняло озадаченное выражение, а потом он откинулся на спинку стула и захохотал, легко и весело, как мальчишка, каким был когда-то.

— Ах да, точно, в юности я ведь хотел стать ветеринаром.

— Ты собирался открыть ветеринарную клинику живой природы, куда могли бы приносить больных и раненых животных, а ты бы лечил их бесплатно. — Она сознавала, что в голосе ее звучат ворчливые нотки, как у постоянного клиента ресторана, которому сказали, что клубника только что закончилась. — Мне это очень нравилось в тебе.

Но лучше бы она этого не говорила, потому что оба теперь испытывали смущение. Так, и что она заявит в следующую секунду? «Да, а потом ты обманул меня, бросил ради этой девчонки с розовой жевательной резинкой, чем разбил мне сердце, оставив совсем одну, да еще и в положении, хотя у меня, разумеется, случился выкидыш».

Грейс вдруг решила проявить упрямство, как с ней частенько бывало, когда она оказывалась в трудном положении.

— Мне и в голову не могло прийти, что ты передумаешь становиться ветеринаром. Я была уверена, что ты мечтаешь об этом. — И снова в тоне ее голоса явственно прозвучал упрек.

На этот раз он его заметил:

— Ты говоришь так, словно я обманул твои ожидания.

Почему-то все это время Грейс была уверена, что он лечит больных и раненых животных. Она с трудом сдержала улыбку, вспомнив, как давным-давно представляла себе: вот она приходит к нему в клинику, держа в руках маленькое тельце какого-нибудь раненого зверька, а он подходит к ней быстрыми шагами и бережно освобождает от тяжелой ноши. В ее мечтах они прекрасно подходили друг другу: она фотографировала страдание, а он избавлял от него. Сейчас, подумав об этом, она покраснела. Ну почему она не могла просто мастурбировать, как нормальная женщина?

— Собственно говоря, я — адвокат.

— Адвокат! Получается, ты не стал бы лечить бедное маленькое животное, а подал бы на него в суд, за то что оно закапало кровью твой корпоративный ковер.

— Какое животное? Какой ковер?

— А, не обращай внимания.

— А чем занимаешься ты? — спросил он у нее.

— Я — фотограф.

— Ну, хотя бы один из нас сохранил верность юношеским идеалам.

Она прикурила очередную сигарету и только потом сообразила, что сначала следовало бы предложить закурить ему.

— Спасибо. Вообще-то моя жена полагает, что я бросил курить.

Разумеется, он женат. Этого следовало ожидать. Даже Грейс была замужем, хотя и недолго.

— Дети?

Он гордо кивнул с таким видом, словно сию минуту собрался вывалить на стол целую кучу фотографий своих отпрысков.

— Трое. Девочки.

И наш мальчик. Но вслух она лишь сказала:

— Три девочки, надо же. А кто их мать?

Он откашлялся, избегая встречаться с ней взглядом.

— Собственно, ты ее знаешь. Это Черри. Мы поженились.

Грейс обдумала услышанное.

— Это правильно, — наконец решила она.

На лице его отразилось явное облегчение.

— Ты так думаешь?

— Думаю. Во всяком случае, ты разбил мне сердце не ради мимолетной прихоти.

Он всегда отличался излишней чувствительностью, да и понятливостью тоже. Сейчас Джефферсон подался вперед и сочувственным жестом накрыл ее руку своей ладонью.

— Но ведь на самом деле я не разбивал твоего сердца, правда?

Грейс убрала руку, посмотрела на него честными глазами и солгала:

— Конечно нет. Мы оба были молоды. Естественно, в тот момент я была расстроена, но разбитое сердце… — Она глубоко затянулась и улыбнулась ему сквозь облачко дыма. — Обычное словоблудие: рядовая простуда непременно означает ангину, головная боль превращается в мигрень, мужчина, делающий свое дело, становится героем, и поражение Англии в крикете считается трагедией.

Она видела, что он не до конца поверил ей и потому расстроился. Лицо его, стандартно-привлекательное, обладало особенным очарованием именно благодаря этой его подвижности, тому, как чувство трансформировалось в экспрессивность. Только много позже, фотографируя манекенщиц, чьи лица напоминали стоп-кадр даже в реальной жизни, она поняла, что продемонстрировала не по годам развитой талант, запечатлев эту живость его лица на самых ранних фотоснимках.

— А ты, — бросил он взгляд на ее левую руку, — замужем, дети есть?

— Разведена. Детей нет.

— Ты не хотела их заводить?

— Напротив, очень хотела.

— Прости меня.

— Не стоит беспокоиться, ты сделал все, что мог.

— Что ты имеешь в виду, говоря, что «я сделал все, что мог»?

— Я так сказала? Я просто ошиблась и хотела сказать: все, что ты сделал, только к лучшему.

— Сколько ты еще здесь пробудешь?

Она погасила окурок и почти сразу же потянулась за новой сигаретой. Он поднял бровь, но дал ей прикурить.

— Я улетаю через два дня. — Воцарилось молчание. — Ты завтра занята?

Она кивнула.

— Съемки. На Кингз-роуд. Реклама. Наверное, на это уйдет почти целый день.

— А у меня вечером ужин с деловыми партнерами. Что ты снимаешь?

— Женщину, сильную, но уязвимую, общительную, но окруженную ореолом таинственности, беспечную, но упорно стремящуюся взойти на самую вершину, независимую, но жаждущую любви, женщину, которая носит супертонкие прокладки анатомической формы.

Он рассмеялся, но потом спросил:

— И ты снимаешь такую ерунду?

— Почему нет? И это вовсе не ерунда, это работа. А деньги, которые она приносит, позволяют мне заниматься собственными проектами.

— Ты так похожа на себя, Грейс. Целеустремленная и не знающая сомнений.

Он выглядел таким красивым и серьезным, что она ласково, не издеваясь и не поддразнивая его, заметила:

— А кем еще я могу быть?

— Ты понимаешь, о чем я говорю. Большинство людей просто играют придуманные роли. А ты — нет. Это приятно.

Улыбаясь, она покачала головой.

— Я тоже пыталась, но потом решила оставить это дело для других — у них получается лучше. — Она взглянула на него, склонив голову, и на губах ее играла слабая улыбка. — Когда я только познакомилась с тобой, ты очень переживал: о своих диких животных и лесах. Ты вкладывал всего себя в то, что делал, словно старался написать свою жизнь заглавными буквами.

Джефферсон попытался не показать, что польщен, но ему это не удалось. Всему виной было его открытое лицо.

— Я все еще стараюсь вкладывать душу в то, что делаю, — признался он. — Я понял одну вещь: любое занятие может оказаться интересным, если взяться за него с энтузиазмом и постараться вникнуть в суть проблемы. Теперь я вполне понимаю тех, кто посвятил жизнь изучению, скажем, какого-то одного вида муравьев. Не бывает неинтересных дел, главное — отнестись к ним с интересом. Во всяком случае, юриспруденция привлекает меня. Может быть, теория и скучна, но этого не скажешь о практике.

Оба одновременно посмотрели на свои часы. Пора было уходить, и они с поразительной синхронностью поднялись из-за стола. Неловко, как дети, пожав друг другу руки, они повернулись, чтобы разойтись в разные стороны, но она удержала его, приподнялась на цыпочки и поцеловала в щеку.

— Ну, что же, до свидания, Джефферсон Макгроу.

Тем же вечером она позвонила Анжелике.

— Что ты станешь делать, столкнувшись нос к носу со своей романтической мечтой?

— Праздновать?

— А если это невозможно?

— Напиться?

— Да, вижу, от тебя никакого толку.

— Отлично. Тогда так: проживи остаток жизни неудовлетворенной, в тоске и стремлении заполучить невозможное, сознавая при этом, что твоя мечта вполне реальна, она здесь, рядом, но всегда ускользает от тебя.

— Уже лучше.

— Или, если это мужчина, можно затрахать его до смерти, и плевать на последствия.

— Очень соблазнительное предложение.

Однако, положив телефонную трубку на аппарат, она оставила легкомыслие. Неужели она и впрямь ненормальная, и все еще влюблена в мужчину, которого любила и потеряла в том возрасте, когда оба они были почти детьми?

Он внимательно рассматривал ее фотоаппараты, вертел в руках, подносил каждый из них к глазам и смотрел в видоискатель.

— Собственно, — произнес он, протягивая их ей обратно, — как фотограф я безнадежен.

— Все нормально, уверена, что я безнадежна как юрист. — Она улыбнулась ему. — Но все равно, когда одного мужчину спросили, умеет ли он играть на скрипке, он ответил: «Не знаю, я никогда не пробовал». — Она вложила «Хассельблад» обратно в футляр, оставив себе только «Лейку».

— То, как ты обращаешься с этими штуками, как смотришь на них, похоже на любовь.

Она ничего не ответила на это.

— С «Лейкой» хорошо шпионить за людьми. У нее нет зеркал, которые ходят вверх и вниз. А в момент экспозиции ты видишь самое главное. «Хассельблад» предназначен для Великого Момента. А «Лейка» — для повседневного момента, — объяснила Грейс, подчеркнув разницу в выражениях движением указательного пальца в воздухе.

Ему понравились сделанные ею много лет назад снимки манекенщиц на фоне заброшенных городских свалок.

— Послание, которое я старалась выразить, мучительно ясное: я была молодой и влюбленной. Но это и вправду хорошие снимки.

— Тебе не стоит быть слишком скрытной, говори в своих снимках то, что ты хочешь, чтобы увидели люди. Иначе они тебя не поймут. — Он сообщил ей, что по-прежнему стремится вытащить этих самодовольных горожан из их ярко освещенных домов с кондиционерами, центральным отоплением и гаражами на три машины и показать, как они своими руками создают пустыню вокруг себя. — Сам я, вообще-то, помешан на экологии: закрываю кран, пока чищу зубы, езжу на велосипеде, сдаю мусор на переработку, ем только натуральную, здоровую пищу, так что можно ожидать, что испражняюсь я исключительно органическими отходами. Я пью кофе из кофейных зерен, собранных с соблюдением самых высоких требований экологии. Каждую неделю в течение нескольких часов я бесплатно консультирую экологические организации. Мои усилия заметны? Черт, я уверен, что заметны. И при этом, естественно, остаюсь хорошим адвокатом.

— Разумеется. Быть человеком — это такая странная штука: ты стремишься что-то изменить, хотя прекрасно понимаешь, что ничего изменить не удастся. — Ее все еще привлекала проблема расстояния. Она показала ему несколько снимков, сделанных для журналов мод на Сейшельских островах. На них было запечатлено раннее утро на Острове Птиц, который можно было легко перепутать с раем. — Там нет зверей, опасных для человека. Море принимает тебя в свои ярко-голубые объятия, ветер окутывает нежным дуновением, защищая от жары. В небе полно птиц: это скромные черные словно сажа крачки, редкие тропические птицы с полым хвостовым оперением, волшебные белые крачки, создающие поистине неземную красоту в ночном небе. Эти белые птицы откладывают яйца на ветвях деревьях, где вьют гнезда. Птенцы вылупливаются из яиц прямо на открытом воздухе, сидят на той же самой ветке и ждут, пока родители накормят их. Издали все выглядит так, словно ветки покрыты мягким белым пухом. Когда подходишь ближе, начинает казаться, что это поющие фрукты, а потом наконец видишь, что это птицы — от самых маленьких до почти взрослых особей. Взрослые птицы могут кормить своих птенцов только в полете. И только когда ты оказываешься от них на расстоянии вытянутой руки и опускаешь взгляд ниже, замечаешь, что на каждые десять пушистых комочков, украшающих дерево, находится по крайней мере один, который соскользнул на самые нижние ветки или даже свалился на землю. Эти малыши не могут рассчитывать на кормежку, хотя не знают этого и продолжают сидеть смирно, ожидая своих родителей, которые уже никогда не прилетят. Те, что на земле, кажутся более темного цвета. Подойдя вплотную, ты обнаруживаешь, что темнота — муравьи, пожирающие их живьем. «Только взгляните на это, — воскликнула одна манекенщица, стоя на террасе ресторана и указывая на деревья. — Какой прекрасный вид!» Ну да, с того места, где она стояла, вид и в самом деле был потрясающим. Поэтому я никогда не могла понять, когда люди говорят, что за деревьями не видно леса: ведь только так можно научиться ценить каждое растение за его уникальный вклад в общий лес. Если вы видите только лес, то никогда не заметите одно-единственное срубленное дерево. Разумеется, безопаснее наблюдать за такими вещами на расстоянии, кто же спорит. Наверное, это и есть богоподобное состояние.

— Возможно, расстояние и есть Его главная проблема, Господа, я хочу сказать, — заметил Джефферсон. — Вероятно, в этом и заключается ответ на вековечный вопрос, почему Он допустил страдания и несчастья на земле. Господь хотел сделать доброе дело, создать самое хорошее из возможного, но оттуда, где Он стоял, все выглядело и вправду просто прекрасно: есть воздух для дыхания (с высоты он должен выглядеть еще лучше, ведь там он меньше загрязнен), есть океаны и озера, горы и реки, леса, равнины… «Взгляни на эту красоту», — обращается Он к человеку, указывая на землю далеко внизу. Он очень горд. И почему Он не должен гордиться? «Ты помнишь, как Я сделал эту работу? — спрашивает Он. — Я настолько устал и измучился, что пришлось отдыхать все воскресенье. Но Я знал, что сделал великое дело. Это красивое место: оно прекрасно. Там есть все, что может понадобиться для жизни: воздух, вода, еда. То, как Я распорядился природой, говорю тебе… гениально. И взгляни на них. — Я называю их своими детьми, — видишь, как они суетятся внизу? Как они выросли и размножились. Собственно, в этом они даже превзошли Мои ожидания. Говорю тебе, там, внизу, сейчас дела должны идти просто прекрасно». — Джефферсон остановился и замолчал, воздев к небу ладони. — Так что все может выглядеть вот так просто.

— Ну, так ты будешь любить меня на расстоянии? — поинтересовалась она, заранее уверенная, что получит в ответ решительное «да».

Вместо этого он покачал головой и вздохнул:

— Честно, я не знаю. Земля, может быть, и выглядит привлекательнее на расстоянии, но я — близорукий парень. У меня может недостать духу любить на расстоянии. — Он обнял ее, целуя волосы, веки, щеки, губы. — Давай пока не будем думать ни о чем. Имеет значение только то, что происходит здесь и сейчас. Но что бы ни случилось, это никогда не превратится в очередную интрижку.

Она была разочарована его ответом, однако не могла не рассмеяться. Он был успешным адвокатом, интеллигентным мужчиной, тем не менее произносил слова, более подходящие какой-нибудь мыльной опере, причем с такой искренностью, что и она еще сильнее любила его за это, хотя и не могла удержаться, чтобы не поддразнить его:

— Это больше нас обоих, — пробормотала она.

Он ответил, как всегда простодушно и не подозревая о подвохе:

— Я знаю, любимая, знаю. — В его голосе прозвучала нотка, которая заставила ее больше устыдиться того, что она подшутила над ним.

Грейс отщелкала целую черно-белую пленку, снимая только его. Сначала, когда она навела на него объектив, он чувствовал себя неуверенно, как все мужчины, но вскоре расслабился и начал получать от съемки удовольствие.

— Я всегда знала, как тебя фотографировать, — сообщила она. — О, я отличный фотограф!

— О да, о да, любовь моя, ты хороша во всем. — Глаза их встретились, и оба внезапно рассмеялись. — На самом деле, — сказал он, — ты превратилась из гадкого утенка Грейс в грациозную Грейс. Работая, ты движешься с удивительной грацией и всегда точно знаешь, куда именно следует ступать. — Она вспыхнула, довольная. Это было ее тайное недовольство собой: высокая и сильная, но вынужденная при этом отзываться на имя Грейс[14].

Они сидели на диване, болтая обо всем, как это обычно бывает у влюбленных, пока тема разговора касается их.

— Я был тогда изрядным дураком, — признался он.

— А теперь?

— А теперь я стал дураком старым и более мудрым.

— Видишь, несмотря на то что ты превратился в кровопийцу-адвоката, вместо того чтобы стать ветеринаром, который бесплатно лечит животных, ты не слишком изменился. Ты — романтик, который обманывает своих женщин. Ты — верный друг. Уделяешь внимание своему внешнему виду, но не желаешь заплатить за приличную прическу. Ты капризен и внимателен. Всегда спешишь, если только не занимаешься любовью. У тебя самолюбие жителя маленького городка, но ты любишь, когда успеха добиваются другие, не любишь говорить о себе, и, мой милый, ты по-прежнему изрекаешь банальности с невинностью человека, только что пришедшего в этот мир. — При этих ее словах он рассмеялся, откинув темноволосую голову, обнажив мягкое белое горло. И она, не удержавшись, провела пальцем под самым адамовым яблоком. — Резать или целовать, — проговорила она.

Лиллиан следовало бы родиться мальчиком: именно эти слова повторяет Артур всякий раз, когда видит ее. В ней нет ничего от ее бледной луноликой матери или брата, ничего от нашего укоризненного и недостойного присутствия. На какое-то время Артур кажется полностью удовлетворенным. Он поднимает сына на руки и подбрасывает его вверх, а потом ловит своими крепкими и сильными руками. Он заставляет меня смеяться, рассказывая смешные анекдоты и истории о том, как еще молодым человеком он жил вместе со своими бедными друзьями-художниками и прятал щедрое содержание, которое высылала ему мать, чтобы не выделяться среди них. Он щекочет малышку за маленький пухленький животик. Он озаряет светом наши дни, отчего мы чувствуем себя теплыми, живыми и сильными, и еще полными надежды. Но вскоре ему приходится уйти, и он оставляет нас одних на холоде.

Я с головой окунаюсь в заботу о моих детях. Я пытаюсь подружиться с Джейн Дейл и жду, жду, пока он снова заметит меня. Но, подобно фрукту, оставшемуся в вазе нетронутым, я сначала синею, а уже потом мне становится по-настоящему плохо. Артур говорит, что мой черный юмор летит впереди меня, подобно мерзкому запаху.

— Ты жалуешься, что я избегаю тебя. Конечно, я избегаю тебя. Почему я должен растрачивать свой хороший юмор и свой ум на такую кислую, горькую женщину? Когда ты снова станешь моей сладкой смешной Луизой, я опять захочу быть с тобой рядом, разве ты не видишь этого?

Они приехали в Нортбурн в дождь. Джефферсону захотелось посмотреть, куда она направилась, после того как уехала из Кендалла.

— У тебя есть преимущество, — заявил он. — Ты точно знаешь, откуда я родом. Ты даже была знакома с моими родителями.

— Твоим родителям я не понравилась, это нечто совсем другое. — Он открыл было рот, собираясь протестовать, но потом передумал и улыбнулся.

— Хороший мальчик, — похвалила его Грейс, улыбаясь в ответ. — Не пытаешься нести всякий вздор. Собственно говоря, поскольку я не могу познакомить тебя со своими родителями, то представлю тебя миссис Шилд.

Однако миссис Шилд она сказала только, что к ней прибыл в гости друг из США и что они приедут на обед.

— Оставайтесь на ночь, — предложила миссис Шилд, еще до того как попыталась разузнать что-либо о Джефферсоне. Но Грейс сообщила лишь, что они познакомились летом в Кендалле и с тех пор поддерживают отношения.

— Он, случайно, не тот самый мальчик, по которому ты так убивалась?

— Нет-нет, конечно нет. — Грейс многому научилась с тех пор, когда совершенно не умела врать.

— Тот самый, который разубедил тебя поступать в Кембридж.

— Это не он разубедил меня, я сама передумала.

— Ага! Значит, это все-таки был он. — Грейс только вздохнула и отвела телефонную трубку. — Что это, дорогая? Ты куда-то исчезла. Во всяком случае, у него было такое смешное имя, похожее на фамилию. Помню, я в то время еще подумала, что эти американцы, должно быть, очень странные, если глядят на крошечную малютку и говорят: «Ладно, давайте назовем его или ее Андерсон или Гаррисон или Мэдисон… а что касается Божьей Коровки[15]…

— Во всяком случае, его зовут не Божья Коровка, — заверила ее Грейс. — Джефферсон — хороший друг. Я подумала, что тебе, быть может, захочется встретиться с ним, только и всего. Но теперь, кажется, в этом нет смысла, если ты все время будешь задавать вопросы. Он хочет взглянуть на окрестности, так что, если мы сможем остаться на ночь, это было бы здорово. Но рано утром мы тебя оставим. Нам надо вернуться в Лондон.

Была и еще одна причина, почему Грейс не хотелось слишком долго задерживаться у миссис Шилд. Она знала, что не сможет долго находиться в одной комнате с Джефферсоном, чтобы и слепому не стало понятно, что она без ума от него. В его присутствии Грейс была сама не своя. В общем, сейчас она сидела на самом краешке софы в уставленной цветами гостиной маленького коттеджа миссис Шилд, глаза у нее были мечтательные, как у теленка, а улыбка — самодовольная и предвкушающая одновременно. И еще она все время хихикала и разговаривала жеманным голосом. Миссис Шилд отнюдь не была дурочкой. Она постоянно бросала на Грейс многозначительные взгляды.

— С таким же успехом ты могла бы мне семафорить, — прошипела Грейс, когда Джефферсон, извинившись, отправился в ванную.

— То же самое можно сказать и о тебе, дорогая.

Грейс собралась было надуться, но губы сами собой расплылись в широкую улыбку.

— Я счастлива, Эви. Я сижу здесь, зная, что сейчас он вновь войдет через эту дверь, и этого простого факта достаточно, чтобы… только не смейся… чтобы у меня запела душа. — Разговаривая, Грейс перекладывала ноги одну на другую, изучая свои только что накрашенные ногти, и вообще ерзала и нервничала, как пятилетняя девочка.

— Ох, Грейс, ты влюбилась по уши. — Миссис Шилд села к ней поближе на софу. — Но, милая, будь осторожнее. Ты уже достаточно страдала.

Грейс улыбнулась, а потом вздохнула.

— Даже не знаю, что и сказать. По-моему, от меня уже ничего не зависит.

Положив на плечо Грейс сухонькую лапку, Эви произнесла:

— Помни, что только от тебя зависит, как ты справишься с тем, что выпадет на твою долю.

— Как-то я была у психотерапевта, и она сказала мне то же самое.

— Все психотерапевты, как ты их называешь, говорят это.

— Все-то ты знаешь.

— Я знаю все, — согласилась миссис Шилд.

Мне не нравится сэр Чарльз. Он говорит, что находится здесь для того, чтобы помочь мне, но при этом избегает смотреть на меня и разговаривает поверх моей головы с Артуром, передавая ему пилюли, принимать которые следует мне. Я спрашиваю Артура, что это за пилюли.

— Они позволят тебе отдохнуть и расслабиться.

Мне нужен отдых, хотя в последнее время я только тем и занимаюсь, что сижу у окна в своей комнате, поэтому я принимаю пилюли. Я принимаю две утром и две вечером, после ужина, и отчего-то чувствую себя все более и более усталой, слишком усталой, чтобы думать. Но я пытаюсь выглядеть бодрой, когда дети приходят навестить меня после полудня. Я рассказываю им истории.

Джорджи хочет услышать о том, как его мама с друзьями путешествовали по Германии и как они спускались в глубокую шахту.

«Матери вскоре наскучили истории о сказочных замках и домах из имбирного кекса. Ее утомляла знать на курортах с целебными минеральными водами. Она хотела, чтобы мальчики и их маленькая подружка, тихая девочка, у которой не было ни отца, ни матери, увидели что-нибудь другое. Они прошли мимо мужчин, сидевших на обочине дороги. Мужчины ели хлеб с колбасой и сыром. Их лица были черными, как у негров. Джек сказал, что мужчинам повезло, потому что никто не заставлял их вымыть руки и умыться, перед тем как начинать есть.

На детях были коричневые комбинезоны, надетые поверх морских костюмчиков. Джек был в дурном настроении. Он заявил, что на его комбинезоне черные пятна грязи будут не так заметны, как на бело-синем морском костюмчике. Мать проигнорировала его замечание. Такова была ее обычная манера. Она не тратила времени на споры. Она просто говорила, как обстоят дела, но если у вас возникали возражения, не имело смысла раскрывать рта, поскольку она вас все равно не слушала. Поэтому она всегда была спокойной и умиротворенной.

Когда их опускали в шахту, Джек заявил, что это самый волнующий момент в его жизни. Может быть, решил он, внизу они найдут клад.

Они оказались в волшебном подземном мире и увидели то, что хотела показать им мать: это было не что иное, как тюрьма, где мужчины проводили драгоценные дневные часы в темноте, на лошадок-пони были надеты шоры, чтобы они не сошли с ума, а сидевшая в клетке одинокая птичка не пела.

Маленькая гостья, которая отнюдь не была сильной и храброй, подобно Лиллиан, начала плакать. Джек любил спорить по всякому поводу, но даже он не мог придумать причину, по которой ему захотелось бы стать одним из этих мужчин.

Когда они вновь вышли на солнечный свет, девочка, которая плакала внизу, спросила:

— Что такого сделали эти мужчины, что их заставляют работать там?

— Сделали? — переспросила мать.

— Они плохо вели себя? Должно быть, это так.

— Они не сделали ничего дурного. Хорошим людям может быть дарована плохая жизнь, а плохие люди могут получить хорошую жизнь.

— Но это несправедливо! — воскликнула девочка. — Это просто нечестно!

— Да, — согласилась мать, — это несправедливо.

Девочка шла позади всех. Она шла очень медленно, пробуя землю под ногами, ковыряя ее носком черной блестящей туфельки. Если то, что сказала мама, было правдой, она никогда больше не сможет чувствовать себя в безопасности. Ведь что бы она ни сделала, плохого или хорошего, между ней и подземельем оставался лишь тонкий слой земли и камней».

— Какие странные истории рассказываете вы своим детям, — говорит Джейн. Она вошла в комнату так, что никто этого не заметил.

— Они им нравятся.

— Вам виднее, — отвечает Джейн, что означает: «Я так не думаю», но улыбка не сходит с ее губ, когда она поднимает Лиллиан с ковра на полу. — Однако мой опыт свидетельствует: то, что нравится детям, редко совпадает с тем, что для них хорошо.

Я хочу сказать Джейн, чтобы она опустила Лиллиан и оставила нас в покое. Я хочу сказать ей, чтобы она прекратила рассказывать Артуру обо мне ложь этим своим мягким голоском, но я очень устала. Да и вообще она тут же побежит к Артуру, а тот обвинит меня в жестокосердии.

Джейн уводит детей. Сначала они протестуют и говорят, что хотят остаться, но, стоит ей пообещать поиграть с ними, как они быстро выскакивают из комнаты.

Мои дети просят рассказать им какую-нибудь историю.

«Белоснежка лежала в стеклянном гробу, не живая и не мертвая. Мужчины со всех концов света приходили полюбоваться ее безупречной холодной красотой. Глаза у нее были открыты, она видела молодых людей, склонившихся над ее гробом, но не чувствовала тепла их дыхания. Она видела, как над головой у нее колышутся ветки деревьев, но не ощущала дуновения ветра на своей коже. Она видела птиц, но их пение искажалось стеклом, и звуки совсем не казались Белоснежке песней.

Но однажды мимо на автомобиле проезжал молодой принц и, заметив стеклянный гроб, остановился и вышел из машины, чтобы рассмотреть его получше. Он поразился красоте Белоснежки и полюбил ее. Принц поднял тяжелую стеклянную крышку гроба, наклонился и поцеловал Белоснежку, отчего кровь потекла по ее жилам, щеки порозовели и к ней вернулось спокойное и ровное дыхание. Он поднял ее из стеклянного гроба и на руках вынес к солнечному свету, к пению птиц и мягкому слабому ветерку».

Дети хлопают в ладоши и радуются. А настоящее окончание сказки я оставляю при себе.

«Из глаз принца текли слезы и капали на лицо его возлюбленной. Он бережно опустил Белоснежку обратно в стеклянный гроб, потому что они оба знали, что только там она и может оставаться».

Артур закончил свой холст «Острова». Он говорит, что это будет самое выдающееся творение современности, его ответ тем разрушительным тенденциям, которые преобладают в сегодняшнем мире, триумфальное утверждение Красоты как единственной истинной и благородной цели Искусства. Во время работы над «Островами» был зачат, рожден и умер наш третий ребенок, но это не заставило его отступить от первоначального замысла. Холст займет центральное место среди большой новой экспозиции в галерее Аргилла, но, как и было задумано, сначала состоится маленькая демонстрация этого полотна у нас дома. Планируемая дата показа была перенесена из-за траура. Однажды Артур обронил, что очень опечален этим событием. Полагаю, он обратился ко мне за сочувствием.

У меня тоже было много дел. Днем я занимаюсь детьми, садом и веду домашнее хозяйство. Мне не нужны таблетки сэра Чарльза, хотя я не забываю каждый раз забирать их с подноса, на котором стоит мой завтрак, а потом удаляюсь якобы вздремнуть, как мне предписывалось, после завтрака и до ужина. Ранним утром, когда солнце только-только встало, но дом еще не проснулся, я тайком пробираюсь на чердак, в маленькую комнатку в задней его части, окно которой выходит на северо-восток, и работаю.

Пришло время явить холст миру. Артур важно вышагивает во главе гостей походкой фельдфебеля. Он останавливается у маленькой столовой, примыкающей к кухне, а потом распахивает двойные двери.

Тишина. Потом в комнате возникает гул и плывет по коридору. Леди Гластонбери судорожно опирается на руку своего супруга, и кто-то подставляет ей стул. Я стою позади всех, никем не замеченная. Я ничего не чувствую. Ни триумфа, ни жалости. Внутри меня пустота. Она втянула в себя все чувства, и они исчезли.

Грейс отворила заднюю дверь, и Плутон, тяжело отдуваясь, с выпученными глазами, вывалился наружу. Его старый и слабый мочевой пузырь требовал немедленного опорожнения. Она вышла вслед за ним, ступая босиком по влажной от утренней росы лужайке, по-прежнему в домашнем платье. Грейс прижалась грудью к воротам, ощущая, как заостренные деревянные колья впиваются ей в кожу, и смотрела на дорогу. А вот и он, выходит из-за угла у пожарной станции. Он находился еще слишком далеко, чтобы она могла разглядеть его черты, но походка была точно его, развинченная и легкая. Грейс подняла руку, приветствуя его, а потом в сопровождении Плутона вернулась в кухню, поставила рогалики в духовку и чайник на плиту. Она оставила дверь открытой, опустив противомоскитную сетку. День снова обещал быть жарким. Грейс бросила взгляд на свое отражение в маленьком зеркальце над холодильником. Волосы ее были еще влажными после душа, щеки порозовели, а от уголков глаз веером разбегались морщинки-смешинки. «В последнее время я что-то целыми днями улыбаюсь, — подумала она. — Просто не узнаю себя».

— Милая, я дома. — Он говорил так каждое утро, возвращаясь из магазина с газетами, и всякий раз она смеялась, не потому что слышала что-то очень уж смешное, а потому, что он выглядел очень довольным своей маленькой шуткой.

Она направилась к нему, чтобы поцеловать, но споткнулась о Плутона, который намеревался опередить ее.

— Завтрак почти готов.

Как обычно, он комментировал все подряд, о чем прочел в газете, и, как обычно, она слушала его вполуха. Сегодня утром его интерес привлекло предложение начать жилую застройку на месте, где, по слухам, когда-то была свалка токсических отходов, в старом городе китобоев.

— И вот большие ребята задают вопрос: «Эй, народ, вам нужна крыша над головой или нет?»

— Ты адвокат, — откликнулась Грейс. — Помоги. Предложи свои услуги этим людям.

Он взглянул на нее и улыбнулся:

— А, так ты все-таки слушала. Да, может быть, я так и сделаю.

Неужели он постарел? Ему ведь едва исполнилось сорок. Но все чаще бывали моменты, вот как сейчас, когда Грейс смотрела на него, ожидая вспышки энтузиазма, когда он, казалось, лучился энергией, а вместо этого видела лишь усталость и безразличие. Она перегнулась через стол и накрыла его руку своей.

— С тобой все в порядке?

Он выпрямился на своем деревянном стуле с высокой спинкой и улыбнулся в ответ.

— Разумеется, со мной все в порядке. Я всегда в полном порядке. Просто вчера вечером мне не следовало пить второй бокал виски, только и всего.

— Отправляйся читать свою газету на крыльцо. — Она поцеловала его в макушку, вдыхая теплый аромат волос. — Какой приятный запах.

— Это тот новый шампунь, который я купил. Французский. На флаконе написано, что в нем использованы натуральные ванильные масла. — Он наклонился и почесал Плутона за ухом, а потом встал из-за стола, держа в одной руке газету, в другой — недопитую кружку кофе.

Она улыбнулась ему.

— Что? — спросил он, ему явно стало неловко. — Что такое?

— Ничего, — ответила она, но все равно улыбнулась его манере подробно сообщать о составе своего шампуня или ткани нового спортивного пиджака. Создавалось впечатление, что, показывая ей мельчайшие ниточки своей жизни, он старался связать их вместе как можно крепче.

Скоро она принесет ему еще одну кружку кофе. Ей нравилось баловать его в таких вот мелочах. Ей нравилось думать о том, что вот сейчас он дремлет в кресле-качалке, пока она возится в кухне, сердце ее переполнялось любовью, и она не могла думать больше ни о чем ином. Грейс убрала молоко и картонную упаковку сока, в очередной раз поразившись про себя, какими огромными были американские кухонные агрегаты, совсем как в 1950-е годы, если сравнивать с теми, что остались дома. А еще эти посудомоечные машины с вертикальной загрузкой, в которых было видно, как подается вода. Все дело в уверенности, решила она, уверенности в неограниченном пространстве и бесконечных ресурсах.

Они всегда отправлялись на прогулку после завтрака и перед тем, как лечь спать. Ей нравилось, как звучала эта фраза, словно адресованная постороннему слушателю: мы всегда…

Чтобы попасть на пляж, нужно было пройти по Главной улице, и Джефферсон держал ее за руку, устремившись вперед и не сводя глаз с какой-то одному ему видимой точки где-то впереди. Грейс потянула его за рукав. Она предпочитала не спешить. Ей нравилось смотреть сквозь кружевные занавески и приоткрытые жалюзи и ставни ныне запущенных, а когда-то роскошных домов.

Каждый день, надевая перед прогулкой кроссовки, она испытывала прилив воодушевления. Джефферсон как-то заявил, что она все перевернула с ног на голову; это Плутон должен был вилять хвостом и мчаться к двери. Но она-то знала, в чем дело, — они могли открыто ходить вместе, куда им вздумается, не прячась и не озираясь по сторонам. Все дело было в том, что самые обыденные мелочи превращались в нечто возвышенное только потому, что он находился рядом. Обыкновенные будни стали праздниками.

Они шли по пляжу, и солнце играло разноцветными песчинками, которые одна за другой утекали в океан. Над их головами крачки деловито сновали между морем и своими гнездами, и в клювах возвращавшихся птиц серебрилась добыча.

— А ты знаешь, — заметил Джефферсон, — что крачка способна кричать и одновременно удерживать рыбу в клюве? Просто какая-то уникальная птица, ты не находишь? Такая красивая умная птичка. — Он приподнялся на цыпочки, подняв правую руку в воздух, словно намереваясь погладить одну из этих птичек по грациозным изогнутым крыльям.

Любовь пробуждает в женщине материнские чувства, а в мужчине — мальчишеские, решила Грейс, вытаскивая тюбик солнцезащитного крема и втирая его в обожженный лоб Джефферсона и в облупившуюся переносицу. А тот, пританцовывая на одном месте, был занят тем, что палочкой, отнятой у Плутона, выводил на песке их инициалы и, как только Грейс нанесла последнюю каплю крема ему на щеки, вновь принялся за дело, нарисовав на песке букву «X», означавшую поцелуй.

Обратно они двинулись кружным путем через весь городок, и им пришлось поздороваться, по крайней мере, с семерыми жителями. Они остановились у большого книжного магазина: проходы между его полками, казалось, уходили в бесконечность, нарушая физические законы природы, а внутри он выглядел еще больше. Плутон чувствовал себя здесь как дома и, отпущенный с поводка, попросту улегся у кулинарного отдела, сразу же обозначив свои приоритеты. Джефферсон и Грейс тоже следовали заведенному порядку: он брал в руки одну книгу за другой, рассматривая обложки, фотографии авторов, читая аннотации на последних страницах. Грейс же останавливалась на какой-то одной книге и читала ее, пока Джефферсон не заканчивал свои изыскания. Таким образом она успела достаточно хорошо изучить первые двадцать страниц почти всех классиков американской литературы. Четыре книги понравились ей настолько, что она приобрела их и дома дочитала до конца. У кассы они поболтали с Мэри, хозяйкой магазина, которая работала в нем каждый день, включая субботы. Глядя на них, она улыбнулась:

— Знаете, — сказала она, — когда я смотрю на вас, у меня улучшается настроение. Вы так бережно относитесь друг к другу, ваша любовь чувствуется во всем, что вы говорите и делаете. Я знаю, о чем говорю: у меня хватает парочек, которые, приходя сюда, ссорятся и обмениваются гневными взглядами и колкостями. Глядя же на вас, я чувствую, как во мне рождается надежда.

Может быть, подумала Грейс, у них и не было на это права, но они вышли из магазина весьма довольные друг другом, подобно супружеской паре, сумевшей выдержать в житейском море и бурю, и штиль, и после всех испытаний остаться вместе. Именно так они себя чувствовали и именно так выглядели для всего остального мира. В конце концов, решила Грейс, что такое жизнь, если не череда восприятий и допущений?

Четыре недели в арендованном коттедже на мысе Кейп были самым длительным временем, которое они провели вместе за те шесть лет, что уже продолжался их роман.

Годом ранее Джефферсон оставил свою фирму на Манхэттене и принял должность преподавателя юриспруденции в колледже Редфилд, в Нью-Гемпшире. Черри переживала особенно трудный период, и он решил, что переезд в небольшой городок в Новой Англии может помочь ей. И действительно, на какое-то время она прекратила пить. Джефферсон возил ее в соседний городок на встречи членов общества «Анонимных алкоголиков», который находился довольно близко, чтобы туда можно было добраться за полчаса, и достаточно далеко, чтобы избежать сплетен соседей. Но пришел февраль, и она стала завсегдатаем местного караоке-бара. Как-то вечером позвонил мужчина по фамилии Дуайт и попросил забрать ее оттуда, поскольку она снова выплясывала у микрофона, и другие посетители уже начали жаловаться.

Он позвонил Грейс в Лондон.

— Что я делаю? — страдальчески воскликнул он. — Что я делаю со своей жизнью? — Пробил ее час: он поддался слабости, и она могла убедить его приехать к ней и остаться навсегда. — Грейс, Грейс, ты здесь? Ты меня слышишь? Я говорил, что…

— Я здесь, и я тебя слышу. Джефферсон, любимый, ты делаешь так, как должно. Ты остаешься там, потому что твоя жена больна, потому что ей плохо и потому что ей было бы еще хуже, если бы тебя не было рядом. Ты остаешься там, потому что, если ты уйдешь, твои дети потеряют не только тебя, но и, скорее всего, ее тоже. Однако не спрашивай моего мнения так часто, поскольку я не всегда могу быть такой здравомыслящей.

Я умоляю его разрешить мне повидаться с детьми, но он отказывает.

Сэр Чарльз посоветовал ему держать их от меня подальше. Артур показывает мой рисунок врачу. «Не понимаю, зачем он это делает, — говорю я себе. — Он ему не понравится».

— Ты, конечно, можешь полагать случившееся забавным, Луиза, но уверяю тебя, в создавшемся положении нет ничего забавного. Мне приходится прикладывать все усилия к тому, чтобы, когда все закончится, у тебя еще оставались друзья.

— У тебя есть известия от Виолы?

— Нет, и я не ожидаю их получить.

— Ты уверен, что она не оставила для меня никакого сообщения?

После небольшой заминки он отвечает:

— Уверен.

— Я не верю тебе, слышишь? Ты лжешь. — Я вдруг понимаю, что кричу, но уже не могу остановиться. — Ты лжешь, слышишь? Она не могла уехать, не оставив мне хотя бы коротенькой записки.

Мне лучше. Внутри у меня уже не бушует пламя. Но сэр Чарльз по-прежнему неудовлетворен.

— Миссис Блэкстафф, — произносит он, и выражение его лица сурово и мрачно, — вы отдавали себе отчет в тот момент, какой эффект произведет ваша… демонстрация, — последнее слово заключено в скобки между вопросительно изогнутыми бровями, — на вашего супруга и на вашу подругу, мисс Гластонбери?

— Дочь вашей приятельницы леди Гластонбери.

— Осознавали ли вы, миссис Блэкстафф, какой вред причиняете?

Я слишком утомлена, чтобы объяснять что-либо или пытаться сделать ему приятное. Насколько мне было бы легче, обладай я даром вводить людей в заблуждение. Если бы я могла уронить несколько слезинок на рукав твидового пиджака сего достопочтенного сельского джентльмена, беспомощно всплеснуть руками и пробормотать приличествующие случаю выражения печали и раскаяния, меня оставили бы в покое.

Я хочу увидеть своих детей, поэтому к следующему его визиту стараюсь придумать объяснение, которое могло бы удовлетворить его. Время, когда я смогу поведать ему всю правду, никогда не наступит, равно как и он никогда не сможет принять тот факт, что я несмотря ни на что по-прежнему горжусь своей работой.

— Я оплакивала своего ребенка. Понимаете, я убила его (в своей маленькой записной книжке сэр Чарльз пишет: «Вероятно, бредовые явления»). Нет, вы не понимаете. — Я протягиваю руку и легонько касаюсь его плеча. Он отшатывается. Вот уже неделя, как никто не прикасается ко мне и никто не позволяет мне прикоснуться к ним. Полное отсутствие ласки со стороны Артура, и никаких липких поцелуев от моих детей. Я готова отдать полжизни за обычное прикосновение.

— Голоса говорят вам, что вы убили своего ребенка?

— Да. Нет, не голоса, не в том смысле, что вы думаете. Я говорю о внутреннем голосе. Вы ведь тоже слышите внутренний голос, не правда ли, сэр Чарльз? Внутренний голос, который говорит вам правду?

— Сейчас речь не обо мне, миссис Блэкстафф. — Он что-то пишет в своей записной книжке, его рука, бледная, с толстыми квадратными пальцами, поросшими блестящими черными волосками, быстро движется по странице.

Он способен вывести меня из равновесия, как никто другой. Я чувствую, как кровь приливает к щекам, а сердце начинает биться все быстрее и все сильнее, пока наконец меня не охватывает страх, что сейчас оно вырвется из заточения в моей грудной клетке. Моя левая рука немеет до плеча. Я пытаюсь подняться на ноги.

— Прекратите писать, — кричу я.

— Не стоит проявлять агрессию, миссис Блэкстафф.

Я опускаюсь в кресло и пытаюсь обратить свои мысли внутрь себя, к образам более приятным, чем сэр Чарльз с его длинным лошадиным лицом, каждая черточка которого, кажется, опущена вниз, но я понимаю, что происходит что-то ужасное. Я слышу то, что говорю, а вот он, похоже, слышит нечто совсем другое.

— Для меня это был единственный способ испытать облегчение. Когда я рисую, мне кажется, что сама работа служит ответом на все вопросы. Обвиняющие голоса умолкают. — Я смотрю на него, стараясь найти в его глазах хотя бы проблеск понимания, но ничего не вижу. — Мой муж отвернулся от меня, когда я нуждалась в нем сильнее всего. Раньше я всегда находила оправдание его поступкам, но теперь с этим покончено. Для него я всегда остаюсь неправой и во всем виноватой. Я никогда не могла понять, в чем тут дело, сэр Чарльз. Что во мне такого, отчего я все делаю неправильно? Я думала, что сойду с ума, без конца задавая и задавая себе этот вопрос. — Сэр Чарльз нацарапал в своей записной книжке: «Субъект демонстрирует признаки паранойи, утверждая, что пребывает в конфликте с остальным миром, который, в свою очередь, ополчился на нее». Я в отчаянии пытаюсь сделать так, чтобы он меня понял. — Потом появилась Виола. — Я чувствую, как расслабляются мои лицевые мускулы, на губах возникает улыбка, взор смягчается, когда я говорю о ней. — В ней мне явилась сама судьба. Она услышала меня. Она растопила лед в моем сердце. — Я наклоняюсь к сэру Чарльзу, мне хочется, чтобы он посмотрел мне в глаза, но взгляд его ускользает от меня. — Я признаю, что совершила дурной поступок, выставив свою работу на обозрение в тот вечер, когда должен был состояться торжественный показ великого полотна моего супруга, но, боюсь, в тот момент мне было все равно. — Я замечаю, что снова разговариваю на повышенных тонах, поэтому понижаю голос. — Я не часто выхожу из себя, сэр Чарльз. И я вовсе не горжусь тем, что натворила. Но я должна была сделать хоть что-то! Вам надо понять меня, сэр Чарльз, что я находилась в заточении, и что я обязана была вырваться из клетки. Мне было все равно, встает ли солнце по утрам или садится по вечерам. У меня не было ни малейшего желания есть, одеваться, умываться. И хуже всего то, что, когда я потеряла Джона, я лишилась и остальных. Во всяком случае, именно так я себя чувствовала. Даже когда они находились со мной в одной комнате, их голоса доносились до меня словно издалека. Я хотела обнять их, прижать к себе, но между нами как будто выросла невидимая стена. А потом вдруг эта стена исчезла. Я говорила и не могла наговориться, я ходила, бегала, летала, обнимала своих детей. О, мне казалось, что наконец-то я сполна живу той жизнью, которая так долго ускользала от меня. — Я взглянула на него. — Но теперь, сэр Чарльз, я вполне пришла в себя.

— Понимаю, — отвечает он.

Но Артуру он говорит много чего другого. Они стоят почти в шаге от моих дверей, разговаривая так, словно им в высшей степени безразлично, слышу я их или нет. Сэр Чарльз оперирует такими выражениями, как мания преследования, подавленная скорбь, истерический склад характера и моральное умопомешательство.

Я знаю, что причинила Артуру нешуточные страдания, но все равно ожидаю, что он заступится за меня.

— Вы не сказали мне, когда я приступил к лечению миссис Блэкстафф, что ее родители покончили жизнь самоубийством. — Это все еще сэр Чарльз, его слова.

— У нее дурная наследственность. Мне следовало раньше понять это. Но я был молод. Она была дьявольски красивой женщиной, сэр Чарльз. Хотя нет большего дурака, чем влюбленный дурак, не так ли? — Голоса их удаляются, они двинулись по коридору.

Я встаю с кресла и иду за ними. В прошлом я жаловалась на то, что чувствую себя невидимкой, но сейчас я только рада этому, поскольку могу слушать их, стоя незамеченной на верхней площадке лестницы.

— Я никогда не допускал даже мысли о том, что она может быть серьезно больна. Неужели я сделал что-то не так? Вы должны сказать мне правду. Я сумею жить с этим. Вынужден буду жить с этим. Я не из тех людей, которые пытаются снять с себя ответственность.

— Мой дорогой друг, разумеется, вы ни в чем не виноваты. И вы должны помнить, что вам решительно не в чем упрекнуть себя. С сожалением должен заметить, совершенно очевидно, что мы имеем дело с наследственной слабостью, равно как и с моральной. Смерть вашего младшего сына в значительной степени усугубила проблемы, которые уже имели место. Ваша жена сейчас несколько успокоилась. Мания отступила, как и тяжелая меланхолия, которой она была вызвана. Однако же я считаю, что ей необходимы лечение и присмотр. Разумеется, я мог бы попытаться провести лечение у вас дома, но, учитывая присутствие двух впечатлительных и легко ранимых маленьких детей, я настоятельно рекомендую поместить миссис Блэкстафф в клинику Харви. Мы недавно начали использовать лечебную методику, разработанную выдающимся венгерским врачом, доктором Ласло Медуна. Он полагает, что между серьезным физическим заболеванием и психозом существует биологический антагонизм. Я же обнаружил, что его метод наиболее эффективен при лечении пациентов, подобных вашей супруге. — Последовала пауза. В наступившей тишине я слышу, как бьется мое сердце, бьется так часто и так сильно, что я боюсь, как бы они не услышали этого и не увидели меня, но они даже не поворачивают головы.

— Вы правы, — вздыхает Артур. — На первом месте должно стоять благополучие детей, ни о чем ином не может быть и речи. Я не могу допустить, чтобы они и дальше подвергались… извращенному влиянию своей матери, но клиника… — Со своего места сверху я вижу, как он ерошит волосы сильными пальцами, — пальцами, которые не так давно странствовали по моему телу, не пропуская ни одного самого потаенного уголка, когда он шептал: «Позволь мне помолиться у твоего алтаря».

Как комично звучат сейчас его слова, ну просто очень смешно, и я ничего не могу с собой поделать, я начинаю хохотать, и, хотя я быстро прикрываю рот ладошкой, уже слишком поздно: они меня увидели.

Лицо моего мужа похоже на перевернутую тарелку.

— Боже мой, Луиза, что ты там делаешь?

Я смеюсь и не могу остановиться.

Я еду домой. А вот и они — ждут меня у дверей, — мой муж и мои дети: моя семья. Я плачу, выходя из машины, мне помогает шофер. На ступеньках позади них появляется Джейн Дейл. Она выглядит очень молодо, хотя мы с ней почти ровесники. Зеленое платье облегает ее маленькую фигурку. Среди встречающих нет Лидии, как нет и нянюшки. Моя теща покинула этот мир, пока меня не было. Артур приехал навестить меня в клинике, чтобы лично сообщить эту новость. Он не часто приезжал ко мне; это не пошло бы мне на пользу, заявил он. Но он все-таки приехал, чтобы рассказать о том, что Лидия умерла, а нянюшка ушла от нас. Когда я заплакала, он решил, что скорблю о его матери, и мягким голосом, которого я очень давно от него не слышала, заявил, что мне не следует так расстраиваться, Лидия «прожила счастливую жизнь». Но на самом деле я плачу о нянюшке. Она была моей союзницей.

Мой муж целует меня в щеку, осторожно, словно боясь обжечься.

— Добро пожаловать домой, дорогая.

Лиллиан позволяет обнять себя, прежде чем побежать играть со своим новым щенком. Джорджи отказывается подойти ко мне, цепляясь за руку Джейн Дейл. Она улыбается, но не ему, не мне, а себе. Я опускаюсь перед сыном на колени и протягиваю к нему руки, но он лишь устремляет на меня взгляд своих глаз, которые я так люблю, и отказывается отойти от Джейн. Я поднимаю голову, встречаюсь с ней взглядом и успеваю заметить выражение торжества в ее глазах, прежде чем она отворачивается, чтобы придать лицу более приличествующее выражение.

— Поцелуй свою мамочку, Джорджи, и скажи ей: «Добро пожаловать», — говорит она ему, но при этом не убирает руки с плеча мальчика.

Я поднимаюсь на ноги.

— Все в порядке, Джорджи, ты можешь поцеловать меня позже.

— Он думает, что я нарочно бросила его, — говорю я Артуру, как только мы остаемся с ним одни.

— Разумеется, он так не думает.

— Но ведь я не бросала его, я всегда наблюдала за ними.

Артур бросает на меня странный взгляд. Он и в самом деле считает меня сумасшедшей, но я не могу рассказать ни ему, ни своим детям о том, что приходила сюда, в сад, когда темнело. Я смотрела на их окна, видела промелькнувшую светловолосую или темную головку, видела маленькую ручку, отодвигающую занавеску, чтобы кто-нибудь из них выглянул в темноту много позже, после того как в доме погасят свет. Не могу рассказать я и о том, что эти ночные странствия и дежурства у окон, а также то, что я видела постоянное присутствие Джейн Дейл, настолько сводили меня с ума, что даже сэр Чарльз мог бы чувствовать себя удовлетворенным. Но я не хочу возвращаться в клинику. Я хочу быть рядом со своими детьми, а для этого мне нужны мой муж и мое здравомыслие.

— В первые недели твоего отсутствия с Джорджи было нелегко. Вдобавок он заболел лихорадкой. Мы не хотели беспокоить тебя, но нам самим пришлось поволноваться. Он все время повторял, что ему нужно выйти в сад, чтобы найти тебя. Но потом он поправился и успокоился. Нянюшка ничего не могла с ним поделать. К счастью, у нас была наша маленькая Джейн. В общем, сейчас мальчик рассержен, но он простит тебя.

— Ты говоришь, что он успокоился, но я подозреваю, что он просто сдался. — Я снимаю шляпку и провожу рукой по своей новой короткой прическе. — Виола вернулась?

— Виола по-прежнему путешествует. Пожалуйста, не давай мне повода для беспокойства в первые же минуты возвращения. — В его голосе я улавливаю предостережение.

Вместе со мной из клиники приезжает инструкция о том, что мне можно, а чего нельзя делать. Мне ни в коем случае нельзя нервничать. Я должна только отдыхать. Мне нужен свежий воздух. Мне не следует переутомляться или волноваться. Мне необходимо проводить время в таких мирных занятиях, как садоводство и цветоводство. Если я буду настаивать на том, чтобы взять в руки карандаш или кисть, мои творения требуют внимательного изучения, чтобы проследить, не обнаруживают ли они признаков нарушения у меня умственной деятельности. Мне разрешается принимать немногих избранных гостей и, если мое душевное состояние будет и дальше улучшаться, я могу совершать короткие прогулки сначала под наблюдением, а потом и самостоятельно. Детям, разумеется, разрешается видеть свою мать, но их следует удерживать от слишком тесной связи с ней, поскольку болезнь может вернуться в любую минуту.

Когда следующим летом Грейс вернулась в домик на мысе Кейп, она ожидала, что он разочарует ее. Он должен был некрасиво уменьшиться в размерах, а его побеленные стены — утратить свой мягкий меловой цвет, сохранившийся в ее памяти, и приобрести неопределенно-грязный оттенок. И вид из спальни, как она предполагала, наверняка покажется ей обыденным, а не одухотворяющим. Но когда она открыла старым большим ключом заднюю дверь и вошла внутрь, все оказалось именно таким, как она помнила, вплоть до запаха воска и соли; не было только изгрызенной плетеной корзины Плутона из ивовых прутьев и его красно-белой вязаной подстилки. Она знала, что Плутона здесь тоже не будет. В середине зимы ей написал Дилан Леннокс и сообщил, что однажды холодным утром сердце старой собаки отказало, когда она бегала по пляжу. Он похоронил Плутона под кленом, завернув в его любимую подстилку, которую связала мать Дилана, искусная мастерица.

Грейс оставила чемоданы у двери и прошлась по дому. Через гостиную, выкрашенную в бледно-голубой и лунно-желтый цвета, она вышла на открытую деревянную веранду и поднялась по узкой деревянной лестнице в их спальню. Она опустилась на кровать и провела рукой по старому стеганому лоскутному одеялу. Потом прилегла на постель и, закрыв глаза, улыбнулась, представляя себе, что лежит здесь рядом с Джефферсоном.

Он позвонил вечером и вообще звонил каждый вечер, но пока не мог сказать точно, когда сумеет приехать к ней и на сколько. Следующие несколько недель она прожила в тревожном ожидании, ей не сиделось на месте, и на душе было неспокойно. Она внезапно просыпалась по утрам, вырываясь из цепких объятий сна, который толком не могла вспомнить, и быстро вскакивала с постели, сгорая от нетерпения начать новый день и приступить к работе. Она приехала сюда не для того, чтобы ожидать своей всеобъемлющей любви и возлюбленного на полставки, у нее были еще и другие планы. Но внутреннее беспокойство оказалось серьезной проблемой. Для того чтобы сделать нужные снимки, надо было сосредоточиться. Мысли ее были поверхностными, похожими на скользящих по воде водомерок, — слишком легкими, для того чтобы погрузиться в мрачные глубины, где только и можно было наткнуться на интересные сюжеты.

И еще что-то случилось с Джефферсоном. С прошлого лета они виделись всего три раза. У них были одна неделя в Лондоне, пара дней в Париже в самом начале года, а потом четыре дня в Нью-Йорке перед Пасхой. Он отменил свою поездку в Лондон, запланированную на май, ровно за две недели до приезда, и причина, на которую он сослался — много работы, — показалась ей неубедительной. Но она знала, что он по-прежнему любит ее, и безоговорочно верила ему.

— Ты не должна так вести себя, — заявила ей как-то Анжелика. Она заскочила к ней с бутылкой водки и пачкой салфеток «клинекс». — Ты, конечно, глупа, но не настолько же. — Анжелика в очередной раз осталась одна, и по тому, как она разговаривала, можно было заключить, что это единственный приемлемый для нее способ существования. Она налила им обеим по полстакана водки. — Перестань, Грейс, передо мной можешь не разыгрывать храбрость.

Грейс посмотрела на нее опухшими от слез глазами.

— Я не храбрюсь. У меня просто разрывается сердце. — Она вытерла лицо рукавом свитера. — Но не оттого, что я думаю, будто он меня не любит. Я ждала его слишком долго, чтобы терзаться бессмысленными подозрениями. Мне грустно, вот и все, грустно потому, что его нет рядом. И еще я беспокоюсь о нем. Последний раз, когда я видела его — это было в Нью-Йорке, — я пришла в ужас, такой он был худой. Я не могла отвести от него глаз, а потом мне стало еще хуже: он прикрылся, словно я заставила его устыдиться собственного тела. Тело его было таким же прекрасным, просто он очень исхудал. Он сказал, что всему виной стресс, только и всего. Слишком много работы, что-то в этом духе.

— Мужчины не должны быть чересчур худыми. В противном случае это лишний повод их не любить.

— Тебе не кажется, что подобные мужененавистнические суждения несколько устарели?

— Помяни мои слова, — заявила Анжелика, — любовь приходит и уходит, а мужененавистничество всегда останется в моде.

Грейс посмотрела на нее.

— Когда речь идет о работе, ты — образец для подражания, настоящий профессионал, который привык работать не покладая рук. Но в своей частной жизни ты руководствуешься логикой шизофреника.

В разговорах по телефону, в письмах по электронной и обычной почте Грейс донимала Джефферсона вопросами, все ли с ним в порядке. Не следует ли ему показаться врачу? Не набрал ли он вес? Когда он позвонил, чтобы отменить свой визит в Лондон, первое, о чем она спросила, не болен ли он. Ей пришлось отставить трубку от уха, в которую она вцепилась вспотевшими руками, потому что на другом конце провода он стал орать, что ее беспокойство по пустякам способно и здорового человека довести до больницы. Что случилось? Некоторые вещи были незыблемыми как данность: он никогда не повышал на нее голоса, она никогда не умоляла его остаться и не плакала в его присутствии.

После этого разговора она научилась держать свое беспокойство при себе, чувствуя, что отдалилась от него так далеко, как никогда раньше с момента их первой встречи шесть лет назад.

Обратный полет в Лондон длился, казалось, целую вечность. Она сидела, пристегнутая ремнями к креслу, между двумя континентами, и деваться от тоски ей было некуда. Если бы она принадлежала к людям, способным сойти с ума, подумалось ей, то, вероятно, это случилось бы во время ее перелета из Бостона.

Оказавшись дома, она немедленно заперлась в фотолаборатории и проявила последнюю катушку пленки. Ни в тот день, ни в следующую ночь Грейс ни на секунду не сомкнула глаз. Она разложила последние снимки Джефферсона на кухонном столе и пристально всматривалась в них. Каждый из них по-своему напоминал ей, за что она любила его: за его улыбку, его глаза, теплые и полные интереса к жизни, даже после того, как он узнал, что его собственная жизнь утекает с каждым часом. То, как он пытался скрыть от нее свой страх, заставляя ее смеяться. Она сидела за кухонным столом долгими часами, без еды и сна, не сводя глаз с фотографий.

Интересно, сколько может быть магазинчиков, торгующих антиквариатом, на набережной Челси? Много, подумала Грейс, бесцельно фланируя по Ройял-Хоспитал-роуд и держа под мышкой завернутую в наволочку картину. Но никто из владельцев не признал картину своей, хотя кое-кто из них выказал желание приобрести ее.

Она чуть не пропустила небольшую лавчонку на углу Тайт-стрит. На ней не было вывески, а в витрине было выставлено так мало вещей, что заведение скорее походило на жилище, чем на магазин: вазу из красного хрусталя от Рене Лалика и канделябры в стиле «арт деко» было очень легко пропустить, равно как и табличку на двери с надписью «Антиквариат». Внутри она увидела прочие изделия «арт деко»: лампы, вазы, чаши, парочку ручных зеркалец, а также немногочисленные предметы мебели более раннего периода. С крюка на потолке свисала пустая позолоченная клетка для птиц. Здесь же находились несколько очень приличных акварельных пейзажей, а на дальней стене висела картина, написанная маслом. Сердце у Грейс учащенно забилось, когда она подошла к ней поближе. Из задней части магазинчика вышла женщина и спросила:

— Чем я могу вам помочь? — Грейс лишь молча показала на картину.

Женщина перевела взгляд на рисунок, потом взглянула на Грейс.

— Боюсь, она не продается.

— Это работа Форбса. — На картине был изображен маленький мальчик лет примерно шести, с льняными волосами, подстриженными кружком, одетый в золотисто-желтый матросский костюмчик. Он сидел боком на стуле, поджав под себя ногу, и держал в руке игрушечный локомотив. На лице его, маленьком треугольничке с огромными миндалевидными глазами цвета янтаря, была написана скука, которую может испытывать только ребенок, она была столь явственной, что причиняла боль. Красно-синяя обивка стула потускнела и выцвела, и на его спинку была небрежно наброшена белая узорчатая шаль. Маленькая девочка, на пару лет моложе, стояла на коленках на красно-зеленом коврике, оказывая первую помощь кукле с одной рукой. Она увлеченно укутывала куклу в кусок перламутрово-синего бархата, не обращая никакого внимания на мальчугана на стуле. Он тоже смотрел куда-то вниз, мимо нее, — они вели себя так, словно находились одни в комнате. Стены были выкрашены в дымчатый зеленый цвет. Картина лучилась светом.

— Я знаю, кто нарисовал картину, его зовут Форбс.

Женщина посмотрела на Грейс. Потом взглянула на картину, которую та принесла с собой.

— Прошу вас подождать одну минуту. — С этими словами она исчезла за шторкой, и Грейс услышала, как она обращается к кому-то: — Не могли бы вы подойти сюда, дорогая, у нас посетитель, с которым, по-моему, вам необходимо увидеться. — Грейс разобрала подпись в левом нижнем углу второй картины. Она гласила: Луиза Блэкстафф.

— Твои картины ни разу не выставлялись на продажу, — рассказывала Луизе Виола. — Но потом появился этот молодой человек. О, он был очень настойчив, ему непременно хотелось приобрести картину. «Для близкого друга», — так он сказал. Он был красив и очарователен. — Она с улыбкой повернулась к Грейс. — И он отзывался о вас с такой любовью! Я не собиралась расставаться с картинами, с этой в особенности, но потом он сказал мне, что вы родом из Нортбурна, что вы знаете их всех, и ее тоже. — Она взглянула на Луизу. — Поэтому я позволила ему унести картину с собой, дорогая, и с тех пор я ждала тебя. — Она накрыла своей рукой руку Луизы.