— Смотри. Вон он. Спаситель, — услышала Доминика шепот сестры Марии. Сестра остерегалась громко произносить это кощунственное прозвище, которым его наделили за то, что он воскресил человека из мертвых — подобно истинному Спасителю.

— Где? Который? — встрепенулась она и не подумав понизить голос. Двор замка заполонила челядь, собравшаяся поглазеть на пилигримов. Рев ослов, фырканье лошадей, лай собак — весь этот шум после тишины монастырской обители резал ей слух. Иннокентий тоже не отставал от прочих четвероногих созданий и отчаянно лаял на всех, кто проходил мимо.

— Вон там. Около большой гнедой лошади.

Она ахнула. Тот самый человек, который смотрел на нее из окна кельи матери-настоятельницы.

Внешне он нисколько не походил на святого. С такими широкими плечами впору было противостоять реальному миру, а не вести духовную жизнь. На голове его вились темно-каштановые кудри цвета поношенных кож, а на щеках проступила щетина, которая скоро должна была превратиться в положенную пилигримам бородку. Лицо, обветренное и загорелое, говорило о том, что он провел немало времени под открытым небом.

Они вновь встретились глазами, и она — как и в первый раз — ощутила внутри себя отклик, словно он заговорил с нею. Из-за его благочестия, не иначе.

Тут Иннокентий совершенно неблагочестиво гавкнул и бросился в погоню за большим рыжим котом. Доминика вздохнула. Похоже, будет непросто уберечь его от соблазнов большого мира, когда они отправятся в путь.

— Я сбегаю за ним. — Не дожидаясь возражений сестры Марии, она подхватила юбки и упорхнула прочь. Прохладный утренний ветерок закружил вокруг ее лодыжек, когда она со смехом пронеслась мимо пары ослов и наконец настигла пса у копыт лошади.

Большой гнедой лошади. Возле которой стоял широкоплечий мужчина.

Спаситель оказался выше, нежели ей казалось издалека. К его поясу вместе с миской паломника и дорожной котомкой был приторочен солдатский меч, а шею обвивал шнурок, на котором висело нечто, спрятанное от чужих глаз за воротом туники.

— Доброе утро, — произнесла она и, вздернув подбородок, заглянула в его карие — нет, темно-зеленые — глаза. — Я Доминика.

Он посмотрел на нее в упор, настороженным и печальным взглядом человека, который по воле небес прошел через многие испытания.

— Я знаю, как вас зовут.

Под его взглядом кровь начала пульсировать в кончиках ее пальцев, а в животе затрепетало какое-то странное, но приятное ощущение.

— Господь подсказал вам? — Если Он говорит с нею, то вне всякого сомнения ведет длительные беседы и с этим святым человеком.

Он насупился. А может спрятал усмешку.

— Нет. Мать-настоятельница.

Интересно, о чем еще поведала ему матушка Юлиана? Пес завертелся у нее на руках, и она почесала его макушку.

— Это Иннокентий.

Он-таки не выдержал и усмехнулся.

— Несомненно в честь нашего Святого Отца из Авиньона.

Об этом настоятельница точно не стала бы говорить. Доминика поспешила продолжить, пока он не успел задуматься, не оскорбила ли она Папу, назвав в его честь животное.

— Мы все очень благодарны за то, что вы воскресили графа из мертвых, — произнесла она. — Скажите, а он смердел как Лазарь?

— Что, простите?

— В Библии сказано, что Лазарь смердел, пролежав четыре дня во гробе.

Уголок его рта дернулся вверх.

— Неужели вы узнали о зловонии Лазаря из проповедей аббата?

Лучше не признаваться, что она прочитала об этом сама.

— Во время дневной трапезы сестры читают Писание и разрешают мне тоже послушать. — Она ждала гневной отповеди и не дождалась. Очевидно, этот святой человек и не подумал заподозрить ее во лжи, впрочем, совсем крошечной.

— Не уверен, что история Лазаря способствует аппетиту, — молвил он. — Но — да, мы оба изрядно смердели к тому моменту, как добрались домой.

— Хотя граф, конечно же, не пролежал мертвым четыре дня, когда вы его воскресили.

Его веселость сошла на нет. Зеленые глаза потемнели.

— Я не воскрешал его из мертвых. Я просто не дал ему умереть.

Для Доминики эта поправка не меняла сути.

— Потому что верили в могущество Господа. «Верующий в Меня, если и умрет, оживет».

— Не ошибитесь с тем, в кого верите. Вера может быть опасна.

Мрачный совет показался ей одновременно простым и сложным, как тексты Писания. Она вспомнила, чем заканчивалась история Лазаря. Фарисеи приказали убить его, когда узнали о том, что сделал Иисус.

— Вы знаете, как меня зовут, а вот я вашего имени не знаю, сэр…

— Гаррен.

— Сэр Гаррен откуда?

— Сэр Гаррен-из-ниоткуда. Сэр Гаррен Никто. — Он поклонился. — Как и положено смиренному пилигриму.

— У вас нет своего дома?

Он потрепал гриву лошади.

— У меня есть Рукко де Редингтон.

— Редингтон?

— Подарок графа. — Он нахмурился.

Какой чудесный подарок! Почему же он хмурится? Граф, должно быть, высоко ценит его, если подарил такое великолепное животное.

— То есть, ваш дом — лошадиное седло?

— Я служил наемным солдатом. Воевал за деньги.

— А теперь?

— А теперь я наемный пилигрим, — пробормотал он. — И пойду за деньги в паломничество.

О том, что вместе с ними пойдет наемный пилигрим, Доминика знала. Но то, что этим человеком окажется Спаситель, было для нее неожиданностью.

— Кем же был тот несчастный покойный, который завещал двадцать монет на паломничество во имя своей души?

— Он еще не покойник.

Наверное, он имеет в виду графа Редингтона. Доминика испытала облегчение. Тайна графа в хороших руках, если, конечно, не изводить вопросами его гонца.

— Простите меня, — сказала она. — Пусть священная тайна вашего путешествия хранится у вас в сердце.

— В ней нет ничего священного, и сам я не святой.

Похоже, она его разозлила. Но как он может отрицать, что озарен светом божьим, когда всем известно, какое деяние он совершил? Сегодня он отправится поклониться Блаженной Ларине, а в будущем не исключено, что люди будут ходить в паломничество уже на его могилу.

— Господь избрал вас своим орудием, чтобы спасти графу жизнь.

Он наградил ее долгим безмолвным взглядом.

— Человек может служить орудием как Богу, так и Сатане.

Она вздрогнула.

Прозвонил колокол. Одетые в серое пилигримы, напоминая стадо гусей, потянулись к часовне. Она отпустила пса на свободу, и тот, виляя хвостом, убежал обратно к сестре Марии. Доминике тоже было пора уходить, но ноги отказывались ее слушать.

— Пожалуйста, благословите меня, — прошептала она.

Плечи его дернулись под серым, как кольчуга, балахоном.

— Попросите благословения у аббата.

— Но вы же Спа… — Она осеклась. — Вы особенный.

Зеленые глаза — переменчивые, как его настроение — сверкнули, и ей подумалось, что вера и впрямь может оказаться опасна.

— Я уже говорил вам. Я не святой. И никакого благословения дать вам не могу.

— Прошу вас.

Она взялась за его большую квадратную ладонь и, встав перед ним на колени, прикоснулась дрожащими губами к ее тыльной стороне, покрытой мягкими темными волосками.

Он отдернул руку.

Она забрала ее обратно и водрузила себе на макушку, крепко прижав сверху своими ладонями.

Его рука напряглась. А потом медленно погладила ее по голове и соскользнула вниз, на обнаженную кожу шеи. Прикосновение обожгло ее словно клеймо. В груди стало тесно, и она попыталась сделать вдох. И ощутила, что к привычному запаху пыли примешался новый запах. Мужской, четко выраженный. Его запах.

Колокол замолчал, но долгожданного покоя она не почувствовала. Биение крови в ушах почти оглушило ее, словно все ее четыре органа чувств разладились и вышли из равновесия.

Отшатнувшись, он сделал неопределенный жест. Что это — благословение, выражение неприязни или приказ уходить?

— Спасибо, сэр Гаррен-отсюда, — прошептала она и, боясь оборачиваться, поспешила убежать под защиту сестры Марии.

Прижавшись лбом к алтарной ограде, Доминика пыталась сосредоточить мысли на Боге. В конце церемонии аббат благословил ее посох поцелуем, и она тоже прижалась губами к сырому, плохо очищенному от коры и сучков, древку.

Затем ей вручили сопроводительное письмо от епископа — свиток с несколькими строчками, которые как по волшебству превращали человека в настоящего пилигрима. Пальцы Доминики покалывало от волнения, когда она прятала свиток в котомку, где уже лежали ее письменные принадлежности — перо, чернильница и обрывок старого пергамента. А еще ей не терпелось поскорее остаться одной и сравнить почерк писца со своими буквами.

Она опустила голову и спрятала лицо в ладонях. Прислушалась к голосу Бога, стараясь не отвлекаться на присутствие Спасителя. Вдруг он наблюдает за нею? Проверить она не решалась. Он казался крепким и несгибаемым, как посох в ее руках — человеком, на которого можно опереться. Наконец она покосилась на него сквозь пальцы. Он тоже держал посох, но держал его как оружие и выглядел при этом так, словно ему не нужна была никакая поддержка — ни друзей, ни даже Господа.

Она крепко зажмурилась и напомнила себе, зачем собралась в путь.

Прошу тебя, Господи, подай мне знак, что я призвана служить Тебе и распространять слово Твое.

Доминика хотела прибавить «на понятном людям языке», но решила пока не смущать небеса дополнительными просьбами.

Открыв глаза, она взглянула на графа. Слуга вытирал с его лица пот. В разгар Черной смерти Господь пощадил лорда Уильяма, но забрал его отца, старого графа. Люди долго, много недель оплакивали его смерть. Она помнила, какими красными и воспаленными от слез стали глаза сестры Марии. Но его сына небеса пощадили, а спустя годы направили Спасителя, чтобы тот спас его снова.

Она помолилась о здоровье графа. Он был хорошим человеком, достойным Божьей помощи. И ее помощи тоже.

Прозвучало последнее «аминь». Паломники встали и, опираясь на посохи, вереницей потянулись к дверям. Проходя мимо графа, каждый останавливался и благодарил его за дневной запас еды.

Когда к нему приблизилась сестра Мария, он поблагодарил ее за работу над псалтырью, которую сжимал своими скрюченными пальцами.

Сестра ласково, с материнской заботой, отвела прядку тонких светлых волос с его покрытого испариной лба. Многие нынче побаивались к нему прикасаться. «Проказа», — шептали люди при виде розовато-белесой сыпи, которая покрывала его кожу.

Наконец дошла очередь до Доминики. Недолго поколебавшись, она пересилила страх и опустилась перед умирающим на колени. Лорд Уильям всегда был очень добр с нею — не в пример лорду Ричарду.

Граф приложил палец к губам.

— Помни. Никому.

Сжав губы, она кивнула и оглянулась. Лорд Ричард о чем-то переговаривался с аббатом и матерью Юлианой. Вспомнив, что аббат наказал им чистосердечно покаяться, она задалась вопросом, не равна ли недосказанность лжи. Хотелось бы верить, что нет. Лжи без слов не бывает. Только слова воплощают ее в реальность.

Когда она отошла, над умирающим склонился Спаситель и по-доброму тронул его за плечо. Насколько можно было судить, граф был ему дорог. Доминика испытала облегчение. Сэр Гаррен не будет медлить. Они доберутся до усыпальницы в срок и успеют спасти графу жизнь.

Вместе с сестрой они вернулись к алтарю, где преклонили колена, чтобы получить последнее благословление — от матери-настоятельницы. Доминика ждала ободряющих напутственных слов, но вместо этого мать Юлиана нагнулась к ее уху и чуть слышно прошептала:

— Помни: малейшая неприятность — и можешь не рассчитывать обрести среди нас дом. — Она отвернулась и на латыни обратилась к сестре Марии.

Доминика стиснула посох так, что в ладонь впился сучок. Другого дома кроме монастыря у нее нет и никогда не было.

Получив благословление, сестра Мария с трудом разогнула колени и поднялась на ноги. Лет ей было не больше сорока, но работа в скриптории преждевременно состарила ее тело. Только голос благодаря пению оставался молодым.

Доминика, еще не оправившись от потрясения, взяла ее под локоть. Покуда они медленно шли к выходу, глаза девушки затуманились слезами, и паломники, стоявшие на солнце снаружи, превратились в размытое серое пятно. Нет, не может быть, чтобы Господь позволил настоятельнице вмешаться в Его планы на ее жизнь.

Они остановились на пороге, и Доминика смахнула с ресниц слезинку.

— Что случилось, дитя? — Сестра Мария озабоченно тронула ее за плечо. — Почему ты плачешь? Ты передумала и хочешь остаться?

«Больше всего на свете», — подумала Доминика, но заставила себя улыбнуться. Незачем сестре знать, чем огорошила ее мать Юлиана. Она вздохнула и вытерла ладонь о колючую шерсть балахона.

— Конечно, хочу. Именно поэтому я и отправляюсь в путь. Чтобы потом остаться в монастыре навсегда.

— Но мир за его пределами огромен. За время пути многое может произойти.

— И я буду все это записывать, чтобы вспоминать о нашем путешествии, когда вернусь. — Она похлопала по котомке, где лежали ее сокровища: перо и драгоценный пергамент.

— Это ты сейчас так говоришь. — Глаза монахини подернулись печалью. — Может статься, ты передумаешь возвращаться.

— Конечно же, не передумаю. — Путешествие еще не началось, а Доминика уже отчаянно скучала по уютному убежищу монастыря. — Мне знаком каждый камушек в часовне, каждая ветка на деревьях в саду. Мое место здесь и нигде больше.

Они вышли во двор. Сестра, щурясь на солнце, расправила на ее плечах балахон, всего за один день пошитый из грубого серого полотна любящими руками сестры Барбары, ибо сама Доминика шила гораздо хуже, чем выводила буквы.

— Ника, ты когда-нибудь жалела о том, что росла без матери?

Услышав свое давнишнее прозвище, Доминика улыбнулась. Так она называла себя в детстве, когда не умела выговаривать свое имя целиком.

— Меня растила не одна, а несколько матерей. Ты, сестра Барбара, сестра Катерина, сестра Маргарита, — перечислила она, накрывая маленькую кисть сестры ладонью.

Та усмехнулась.

— И ни одна из нас не смогла отучить тебя грызть ногти. — Улыбка погасла. — А о своем отце ты не жалеешь?

— Разве можно жалеть о человеке, которого я никогда не знала? Кроме того, у меня есть наш Отец Небесный. И я дала себе зарок трудиться во славу Его и распространять Его священное слово. — Зажмурившись, она обратила лицо к небу, и под теплыми лучами солнца воспоминание о словах настоятельницы поблекло. — Я точно знаю, в чем мое предназначение. Моя вера не приемлет сомнений.

Сестра покачала головой.

— Я научила тебя многому, но всему научить невозможно. Поверь, время от времени сомневаются все, даже праведники. Но вера живет несмотря на любые сомнения.

Спаситель сказал, что вера может быть опасна. Она оглянулась на часовню. Он все еще сидел возле лорда Уильяма и держал его за руку. Его широкоплечая фигура щитом закрывала изможденное тело умирающего.

« Fides facit fidem», — молвила она про себя. Вера порождает веру.

Какое глумление над Всевышним. Гаррен подавил усмешку.

Между тем десять лиц, освещенных лучами утреннего солнца, не сводили с него выжидательных взглядов. Маленькая монахиня. Молодые супруги, которые жались друг к другу. Толстуха не первой молодости. Двое братьев. Хмурый человек со шрамом. Юный оруженосец. Еще один мужчина, высокий и такой тощий, что малейший порыв ветра мог, наверное, сбить его с ног.

И Доминика. Рот приоткрыт, лицо озарено верой — в него.

Никто из них не был способен ни защититься от дорожных грабителей, ни добыть себе пищу в лесу. Никто из них не умел выживать.

Никто, кроме него, наученного войной.

— Ладно. Я поведу вас, — вздохнул Гаррен. — Но только потому, что хочу добраться до места без приключений. — И как можно скорее вернуться назад, чтобы застать Уильяма живым. — А не потому, что я какой-то Спаситель.

— Спаситель? Это кого же ты спас? — проворчал человек со шрамом. Ну, хоть кто-то перед ним не заискивает. Гаррен всмотрелся в изуродованное лицо в обрамлении седых, жестких как проволока, волос. Сколько ему лет? Сорок, шестьдесят? Сколько бы ни было, жизнь явно его потрепала. — Меня уже никому не спасти. Ни человеку, ни Господу. — И он, развернувшись, потопал прочь.

По лицам паломников — будто ветерок по траве — пробежало смущение.

— Что-что? — Толстуха вытянула шею. — Говорите громче. Я глуха на правое ухо, но левым слышу прекрасно, — сообщила она во весь голос и, повернув голову, продемонстрировала свое левое ухо. — Кто-нибудь уже ходил по этому пути? А то, когда я ходила на поклон мощам апостола Иакова в Компостеле, проводник нам попался неопытный, и мы неделю блуждали в Пиренеях, покуда не…

Пока она верещала, Гаррен ощутил тяжесть свинцовой ракушки на своей груди. Услышал ли апостол Иаков молитвы этой женщины?

Доминика похлопала толстуху по плечу, привлекая ее внимание.

— Сестра Мария ходила к усыпальнице Блаженной Ларины, и не один раз.

— Ника, прошу тебя… — Маленькая монахиня тронула ее за локоть.

Ника. Ее называют Никой. Он тронул языком нёбо, повторяя про себя ее имя.

Толстуха оглядела ее с головы до пят.

— И не один раз, говоришь? Тогда пусть она и ведет нас, а не этот ваш Спаситель.

Все, включая Гаррена, дружно рассмеялись, что несколько разрядило обстановку после выпада сердитого человека со шрамом.

Посмеиваясь, толстуха приблизилась к нему вплотную. На ее шее, позвякивая о золотой крестик и оловянную бляшку с изображением святого Фомы Кентерберийского, висела ракушка из Компостелы. Она ощупала его плечи с таким видом, что впору было почувствовать себя племенным жеребцом, к которому приценивается покупатель.

Доминика ахнула, забавно возмущенная непочтительным обращением с его персоной.

— Что ж, похоже, парень ты крепкий, — сказала женщина. — Вон какие широченные у тебя плечи да сильные руки. Сражался при Пуатье?

Во рту возник привкус французской грязи, и он сжал кулаки.

— Да.

— Великая битва и великая победа. И еще ты вернул графа Редингтона к жизни. — Она одобрительно кивнула. — Господь хранит тебя, а значит заодно приглядит и за нами.

«Господь», — подумал Гаррен, снимая с себя ее руки, — «не имеет к этому никакого отношения».

— Я солдат, а не святой. Ваши души — ваша собственная забота. — Спина заныла, словно вместе с тяжелым мечом он взвалил на себя ответственность за этих людей. — Берите еду и собирайтесь. Через час мы выходим.

Паломники, кроме Доминики и монахини, как воробьи разлетелись по сторонам. Все из-за нее, из-за этой девицы. Это она надоумила их возомнить его Спасителем. Надо сейчас же положить этому конец.

— Доминика… — заговорил он.

Завидев его сердитое лицо, она отвернулась.

— Я схожу за нашей едой, сестра, — торопливо бросила она через плечо и убежала на кухню, а лохматый черный пес помчался за нею следом.

— Полагаю, ее вера стала для вас нежеланным бременем, — молвила маленькая монахиня.

С минуту он изучал ее. В своем длинном мешковатом одеянии эта миниатюрная женщина напоминала ребенка, который надел материнское платье. Выцветшие голубые глаза смотрели устало. Если верить матери Юлиане, она хотела, чтобы Доминика присоединилась к ордену. Знать бы, насколько это правда.

— Спасибо, что согласились вести нас, — добавила она. — Знаю, для вас это было непросто.

Гаррен вздрогнул. Если она думает, что он надел балахон паломника по своей воле, то глубоко заблуждается. Он пошел на это ради Уильяма, а не затем, чтобы его превозносили до небес.

— Просто я не тот, за кого меня принимают, сестра.

— Это можно сказать о любом из нас, дитя мое. — Он не помнил, когда его в последний раз так называли. — Только Господь знает нашу подлинную сущность.

— Тогда Он знает, что я мошенник. Обманщик. Плут. Я не настоящий пилигрим, сестра. — Он с иронией бравировал своим положением, словно видел в нем повод для гордости. — Меня наняли за деньги.

Чтобы поклониться святыне и сделать кое-что еще, в чем он не мог признаться.

— У всех пилигримов есть секреты, — нараспев сказала сестра Мария. Она явно почувствовала в его ответе недосказанность, но не стала допытываться, о чем он умолчал. — Господь все равно любит нас, что бы мы ни скрывали.

Он вперил взгляд в ее лицо. Не содержат ли ее слова скрытого смысла? Кажется, нет. Она не знает, какую судьбу настоятельница уготовила для ее драгоценной Ники.

— Сестра, вы провели всю жизнь вдали от мирских искушений. Неужели и у вас есть секреты?

— И с Божьей помощью я их сохраню.

Размышляя над значением ее слов, Гаррен невольно позавидовал стойкости ее веры. Эта вера заключалась не в лицемерном оправлении обрядов, но жила глубоко в ее сердце. Бог не обманывал чаяний сестры Марии. По крайней мере, до сих пор. Если бы все церковники были такими, он и по сей день был бы в монастыре. И был бы счастлив отпустить туда Доминику.

— Вы назвали ее Никой, — произнес он, борясь с чувством вины за то, что ему предстояло сделать.

Сестра Мария изменилась в лице.

— Что вы сказали?

— Я спросил, почему вы называете ее Никой.

Она улыбнулась, и вокруг ее глаз собрались морщинки.

— Я знаю ее с самого рождения. Так она называла себя, когда училась говорить.

— С самого рождения? Но я думал… — Он осекся. Не стоит давать ей понять, что он обсуждал девушку с матерью Юлианой.

— Я сказала «с самого рождения»? Я имела в виду — с того дня, когда Господь поручил ее нашим заботам. — Слишком низенькая, чтобы достать до его плеча, она мягко потрепала его по руке. — А теперь Он препоручил ее вам.

Все. Довольно напоминаний о его грядущей подлости.

— Сестра, выходит, это не первое ваше паломничество?

— Четвертое. Я ходила в год Черной смерти, чтобы помолиться о душах, которые были на попечении старого графа. Правда, и граф, и сестра, которая сопровождала меня, тогда умерли. — Ее глаза затуманились скорбью. — Но остальных Блаженная Ларина уберегла. С тех пор мы ежегодно отправляем кого-нибудь поблагодарить ее за спасение. И еще раз я ходила в год избрания Папы Иннокентия.

— А третий?

Сестра Мария отвернулась и устремила взор в сторону кухни.

— Третий… очень давно. — Она взялась за посох, тяжело навалилась на него и сделала шаг. — А теперь, если позволите, мне нужно взять мои вещи.

Он посмотрел ей вслед. В каждом ее движении сквозила боль. Пусть она принимала паломничество и раньше, но раньше она была моложе.

— Сестра, — окликнул он ее, — можно попросить вас об одном одолжении?

— Меня? О каком же, дитя мое?

— Знаю, вы бы предпочли идти пешком наравне со всеми, но… — Но что? Какое оправдание сочинить, чтобы уговорить ее пожалеть свои больные ноги? — Но мой конь Рукко привык нести на себе седока. Идти порожним для него непросто. — Боевой конь и не заметит веса ее хрупкого тела, но ей об этом знать необязательно. — Кроме того, вы единственная бывали в этом путешествии раньше. Если вы поедете верхом, то сможете смотреть за дорогой и направлять нас.

— Благослови вас Бог за вашу доброту. — Она лукаво улыбнулась, и на ее щеках показались ямочки. — И вправду, зачем мучить бедное животное? Оно же не виновато в том, что его хозяину наскучило ехать верхом. Я как раз молилась о том, чтобы Господь помог мне перенести тяготы путешествия, и вы тут как тут.

— Не путайте мою помощь и помощь Всевышнего, сестра. Это совершенно разные вещи. — Как ни жаль, но скоро она в этом убедится.

— Иногда Божья помощь приходит с самой неожиданной стороны.

«И Божье наказание тоже», — подумал он.

Несмело приблизившись к огромному боевому коню, Доминика протянула сестре Марии ее долю припасов, а второй сверток передала, не поднимая глаз, Спасителю. Обращаться к нему с благодарностью она была пока не готова. Сперва следовало тщательно подобрать слова.

В полдень паломники вышли в путь. Возбужденно переговариваясь, они миновали подъемный мост замка и повернули на запад, следуя за Спасителем, который вел под уздцы Рукко. В седле, свесив ноги на одну сторону, покачивалась сестра. Доминика шла по другую сторону этого внушительного животного, так что корпус коня закрывал девушку от его хозяина. Рядом, держась на безопасном расстоянии от лошадиных копыт, бежал Иннокентий.

Между замком и монастырем во всех направлениях желтели и зеленели знакомые поля. Но с каждым шагом на запад монастырь становился все дальше. Вскоре Доминика уже не узнавала местность. Над ее ухом монотонно зудела Вдова, заглушая пение жаворонков бесконечным повествованием о своих предыдущих паломничествах. После ее детального рассказа о пути через пролив до Кале Доминике почудилось, что она сама забрела во Францию — таким незнакомым стал окружавший ее пейзаж.

Ноги ее быстро устали. Впору было позавидовать выносливости Рукко, могучие мышцы которого слаженно перекатывались под рыжеватой шкурой. Она вытянула шею и нашла глазами Спасителя. Как и его конь, он шел упругим, размашистым шагом.

Пока было время, она принялась составлять в уме благодарственную фразу, с которой собиралась к нему обратиться. Конечно, удобнее было бы ее записать, но пергамента у Доминики было в обрез. Хорошо, если его хватит на записи о путешествии. Наконец правильные слова были подобраны. Несколько раз она мысленно повторила их в такт своему шагу. Осталось дождаться, когда они со Спасителем останутся наедине. Только тогда — чтобы не услышала сестра Мария — она произнесет их вслух. Монахиня не любила, когда вокруг нее суетились.

К моменту, когда Спаситель объявил о привале, Доминика взмокла под своим шерстяным балахоном, как истомившаяся в печи булочка. Он помог сестре спешиться, и она заметила у него подмышками влажные пятна. «А ему тоже жарко», — подумала она с удивлением. Кто бы мог подумать, что такая святая душа обитает в обычном грешном теле, которое потеет не меньше ее собственного.

Тайком за ним наблюдая, она увидела, как он зашел за дерево, чтобы облегчиться. Выходит, и ему приходится удовлетворять телесные нужды. Потрясенная, Доминика представила его за этим занятием, и ее щекам стало жарко, но уже не от солнца. Она поспешила прогнать греховную картинку из головы и попросила небеса о прощении.

Когда Спаситель вернулся, а сестра скрылась в зарослях кустарника, она подошла к нему и, готовая заговорить, запрокинула голову. Со своим ростом она нечасто смотрела на мужчин снизу вверх, но он был почти таким же высоким, как лорд Уильям, и намного выше аббата.

Собравшись с духом, она выпалила зазубренную благодарность:

— Спасибо за то, что уговорили сестру Марию ехать верхом. Даже в столь малом деле вы проявили себя как Спаситель.

— Никакой я не Спаситель! — процедил он сквозь зубы, кажется, еле сдерживаясь, чтобы не накричать на нее, и мельком оглянулся на остальных. — И перестаньте талдычить об этом людям.

— Но вы спасли лорда Уильяма! — К продолжению разговора она не готовилась, и слова вылетали из ее уст сумбурно. — При Пуатье, где наш доблестный Черный Принц с Божьей помощью одержал победу.

— Ну, если это Бог наслал на французов трусость… — На его лицо, как туман поутру, набежало пасмурное выражение. Почему он сердится? Что плохого она сказала?

— Но это было истинное чудо! — Доминика говорила уверенно, ибо слышала немало рассказов о той славной победе. — Нас было втрое меньше, мы были окружены, и все же французы пали, словно их поразила невидимая рука.

— Я верю только вот этим рукам. — Он предъявил ей свои ладони. Большие, квадратные, загрубевшие, они, как она уже отмечала дважды, умели быть необычайно ласковыми. — Это они, а не Бог, принесли Редингтона домой.

В ее воображении все было иначе. Доминика представляла, как над лордом Уильямом появляется ангел в белых одеждах, простирает свою тонкую длань, и тот оживает и поднимается над землей. Оказалось же, что его вынесли с поля, взвалив на плечи, как мешок с мукой.

— Пусть так, но с Божьей помощью. — Она перекрестилась. — Все это знают.

Он опустил руки и раздраженно вздохнул.

— Никто ничего не знает. На самом деле я всего лишь вернул ему долг.

Она мигнула.

— Лорд Уильям тоже воскресил вас из мертвых? — Граф, конечно, был сильным и добрым господином, но о том, чтобы он умел воскрешать людей, она не слыхала. — Я думала, он подарил вам лошадь.

Он надолго замолчал, будто переместившись мыслями в прошлое.

— Он подарил мне новую жизнь.

За раздумьями о том, не спросить ли, что он имеет в виду, Доминика не сразу заметила, как Иннокентий с лаем перебежал через дорогу и на своих коротеньких лапках погнался по полю за кроликом. Безбрежное зеленое море пшеницы мигом поглотило и кролика, и его косматого преследователя.

— Вернись немедленно! — вскричала она и подхватила юбки, чтобы броситься за ним следом, но Спаситель удержал ее за руку.

— Он терьер. Не будете же вы бегать за ним всякий раз, когда ему вздумается поиграть в догонялки. — Губы Спасителя дрогнули в улыбке.

— Но он может потеряться! Он же никогда не бывал за пределами монастыря. — Как он найдет дорогу назад, если даже его владелица не представляет, где они находятся? И половины дня не прошло, как они в пути, а окружающий мир уже пугает ее.

Лай Иннокентия затих где-то вдалеке, а Вдова, которая шла позади, засмеялась.

— Надо было наказать ему, чтобы добыл нам ужин.

— Но он так любит репу… — чуть не плача, проговорила Доминика. Вспомнив, сколько раз ее питомца заставали в огороде с носом, выпачканным в земле, она закусила губу. Вдруг он не вернется? — Где он найдет репу, если убежит?

Теплые пальцы Спасителя все еще держали ее за запястье.

— Пусть побегает на воле. Ничего с ним не станется.

— А если он не вернется? Кто будет о нем заботиться? — Скорее бы вернулась сестра. Она-то ее понимает.

— Пес, у которого оторвано ухо, в любом случае не пропадет, — ответил он, так и не отпуская ее. Под его пальцами пульс ее забился чаще.

Она с грустью вспомнила, как его единственное ушко стояло торчком, напоминая рог единорога, как оно подрагивало, когда он гонялся за своим хвостом. Если он пропадет, как ей пережить эту потерю?

Подошла сестра Мария, и пока Спаситель усаживал ее в седло, Доминика сбивчиво поделилась с ней своим горем.

— Если ему суждено вернуться, Господь приведет его назад. Лучше скажи, ты о нем помолилась?

Доминика пристыженно покачала головой. Она не знала, есть ли у Всевышнего время отвлекаться на поиски пропавших собак.

К ним приблизился оруженосец — миловидный юноша, своими белокурыми локонами напоминавший ангелов на фресках. Смерив Доминику ироничным взглядом, он выпятил грудь и подошел к Спасителю вплотную, всем своим видом демонстрируя, что он здесь не последний мужчина. Наверное, ему хочется доказать, что он уже взрослый, подумалось Доминике.

— Сэр Гаррен, нам пора идти. Мы же не будем сидеть и ждать, когда вернется собака?

Сэр Гаррен — хотя было сложно даже мысленно называть его таким именем — улыбнулся, обнаруживая терпение, которого ему хватало на всех, кроме нее.

— Мы будем сидеть здесь, покуда я не решу иначе. — В его интонации прозвучали стальные нотки — чуть слышные, но вполне ощутимые для того, чтобы и Саймон, и все остальные вспомнили, кого они выбрали главным и чьих приказов должны слушаться. — Почему бы тебе, юный Саймон, не обойти кусты и не проверить, все ли на месте?

И юный оруженосец с пылающими ушами зашагал к леску.

Не прошло и минуты после его ухода, как из молодой пшеницы высунулась лохматая запыхавшаяся мордочка со свисающим из пасти розовым языком. Подбежав к Доминике, пес волчком закружился вокруг нее, вымаливая прощение, и она подхватила его на руки и крепко прижала к груди.

— Плохой, плохой пес.

Сестра Мария, наклонившись, почесала его за ухом.

— Не надо, не хвали его, — нахмурилась Доминика. — Пусть запомнит, что убегать нехорошо.

— Вот видишь, дитя, все обошлось. Ты должна не терять веры.

В Бога или в Спасителя, который дал Иннокентию время вернуться?

— Вот. — Доминика протянула сестре кудлатый клубок шерсти. — Держи его у себя и не отпускай.

Монахиня вопросительно взглянула на Спасителя.

— Лошади не любят собак, дитя мое.

— Рукко относится к ним вполне терпимо, — ответил он. Легкая улыбка витала вокруг его губ.

— Хорошо, но до самого Корнуолла верхом он не поедет, — предупредила сестра, устраивая, однако, Иннокентия перед собой, и когда паломники продолжили путь, он утомленно раскинулся у нее на руках.

И не угадаешь, откуда ждать угрозы, думала Доминика, споро шагая вперед, словно от тревог можно было убежать. Она знала, что в путешествиях случаются ужасные напасти, вроде нападения диких кабанов или даже драконов, но и не предполагала, что может потерять Иннокентия.

Спаситель поравнялся с нею и сбавил шаг.

— Не тревожьтесь вы так за своего пса. — Голос его был согрет нотками сдержанного веселья. — Судя по его оторванному уху, рос он не в монастыре и до вашей с ним встречи многое повидал.

Украдкой на него оглянувшись, Доминика поймала себя на мысли, что чем чаще она на него смотрит, тем сложнее представлять его с ангельскими крылами за спиной.

— Как и вы.

Он не нахмурился, но его лицо переменилось, будто подернулось непроницаемой пеленой.

— Как любой солдат.

Он был далеко не «любым солдатом», однако разговоры о его особенных отношениях с Господом, похоже, раздражали его.

— Вы много поездили по свету?

— Достаточно. — Он был по-монашески скуп на слова.

— Расскажите мне о Божьем мире.

— Вы никогда не выходили за пределы монастыря?

— Только в замок. — Об этих визитах Доминика предпочитала не вспоминать. Точнее, только о тех, когда она сталкивалась с лордом Ричардом. — А это правда, что за морями живут драконы?

— Дальше Франции я не заезжал. Спросите Вдову Кроптон, у нее получается описывать дальние страны лучше меня. — Улыбка смягчила резкие черты его лица. В отличие от суровых святых, он, кажется, терпимо относился к человеческим слабостям. Только ей одной он не делал поблажек. — Но не будем об этом. С очаровательной леди не принято беседовать о войне, тем более таким погожим летним днем.

Доминика подозрительно на него покосилась. Уж не насмешничает ли он над нею? Но нет, глаза его смотрели по-доброму и уже не сердито, и тогда она — хоть и не была леди — приосанилась и перебросила косу через плечо, на миг призадумавшись, не впала ли она во грех тщеславия.

— А о чем принято беседовать с леди? — спросила она. — У нас в монастыре не дозволены праздные разговоры. — Настоятельница отчитывала Доминику всякий раз, когда она открывала рот. Когда же она писала, пергамент безропотно принимал любые ее слова.

— О красотах природы. — В его голосе появилась хрипотца. — Или о красоте ее глаз.

Изумленная, она остановилась и подняла на него голову. И натолкнулась на взгляд темно-зеленых глаз, опушенных длинными, густыми ресницами. Этот взгляд завораживал ее, проникал в самое нутро, обволакивал ее сердце.

Повинуясь инстинкту, она обратила взор на истертые камни дороги, и ноги снова понесли ее вперед.

— Матушка Юлиана называет мои глаза дьявольскими.

Он проворчал что-то неразборчивое.

— Такого не позволит себе ни один истинный рыцарь. Скорее, он сравнит ваши глаза с мерцающей синевой предрассветного неба.

— А ваши похожи на зеленую листву, сквозь которую проглядывает бурая кора деревьев.

У него вырвался резкий, как пощечина, смешок. Видимо, она опять ляпнула что-то невпопад.

— Вот уж не ожидал такого ответа, — улыбнулся он.

Ну, по крайней мере, она его не рассердила.

— Почему? Вы описали мои глаза. Разве я не должна была описать ваши?

— Нет. Вам следовало засмущаться и покраснеть.

И она засмущалась и покраснела.

— Мне редко доводилось беседовать с мужчинами, и я не знаю всех правил. Уж очень они, мне кажется, причудливые.

Он сощурился на солнце.

— Мир вообще довольно причудлив.

— Вот поэтому мое место в монастыре. Хотите, поговорим о Боге? — с надеждой спросила она. — Эта тема будет приятна для нас обоих.

— Только не для меня.

Монастырские правила касательно молчания были строгими, но позволяли избегать таких неловких ситуаций. Может, спросить о его родном доме и семье?

— Где прошло ваше детство?

Острый взгляд.

— Не имеет значения.

Она вспыхнула, но уже не от смущения. Ее обуял грех гнева.

— Я опять сказала что-то не то? Но вы сами предложили поговорить. Если краснеть да смущаться, то серьезного разговора у нас не получится.

Щекам стало жарко под его быстрым, обжигающим взглядом.

— Оно и не предполагалось.

Смысл этих слов был непонятен, как когда-то давно латынь. Она ощутила себя неуютно. И затосковала по привычному течению жизни в монастыре, где каждой минуте на протяжении дня было отведено свое дело. Где не нужно было сомневаться в словах, ибо все они воспевали Бога.

— Если мое присутствие вам неприятно, то мне лучше удалиться. Еще раз большое спасибо за вашу доброту к сестре Марии.

Отвернувшись от него, она дождалась Вдову и все оставшееся время шла рядом с нею. Та болтала без умолку, по счастью, не требуя, чтобы ей отвечали, и к вечеру Доминика знала во всех подробностях о ее путешествии от Кале до Парижа на пути к Компостеле.

А еще она долго думала, что же написать о Спасителе, но так ничего и не придумала.

Пристроившись неподалеку от костра, Доминика обвела взглядом лагерь, выискивая среди паломников Спасителя — или сэра Гаррена, если ему угодно, чтобы к нему обращались именно так. Она вообще никак не хотела к нему обращаться. А высматривала его только затем, чтобы ненароком не оказаться рядом. Упаси ее боже еще раз заговорить с ним, когда любые ее слова вызывают у него недовольство.

Она забросила косу за спину и закусила губу. Грешно, наверное, обижаться на человека, состоящего в особенных отношениях с Господом, но сегодня он был с нею настолько невежлив, что она сочла себя вправе избегать его общества.

После того, как он распорядился сделать привал, и пилигримы разделили вечернюю трапезу, сестра Мария собрала всех вместе в импровизированный хор. Было непривычно слушать пение, которое не отражалось эхом от каменных стен. Чистый голос сестры Марии, возносящий хвалу Господу, заразил воодушевлением всех без исключения, даже Вдову, которая по причине глухоты выводила слова невпопад, но с превеликим энтузиазмом. Впрочем, ее пение переносить было проще, чем бесконечную болтовню.

Пробираясь сквозь заросли деревьев обратно в лагерь, Доминика озадаченно терла макушку в том месте, где ее коснулись губы Спасителя. Кожа горела, словно он поставил на ней клеймо.

Все-таки он не просто мужчина, думала она с облегчением. И ничего женского в ее отношении к нему нет. Он посланник Божий, избранный нести перья Ларины.

Доминика тряхнула головой. Привычки ставить под сомнение планы Господа у нее не было, но все же Он сделал странный выбор, доверив реликвию человеку, который ставил людей выше Него самого.

Подумать только, она путешествует близ перьев святой… Между лопатками засвербело, словно там вот-вот тоже должны были проклюнуться крылья. Это знак. Знак того, что небеса благословляют ее путешествие. Ей ужасно захотелось поделиться этим с сестрой, но… Спаситель попросил ее молчать. Замедлив шаг, она потерла большим пальцем чернильное пятнышко на костяшке среднего. До сих пор у нее не было секретов от сестры, за исключением, конечно, тех странных чувств, что она испытывала к нему.

Что ж, отныне скрывать ей нечего. Больше она не будет думать о нем, как о мужчине.

Никто и не заметил, как она вернулась на полянку. От догоревшего костра на земле осталось только черное пятно, вокруг которого, собираясь в путь, суетились паломники. Сестра Мария протягивала Иннокентию кусочек хлеба, а тот на своих коротких лапах скакал на месте, пытаясь достать угощение.

— Лучше поешь сама, — сказала Доминика.

Под просторным черным одеянием сестра была худенькая точно былинка. Сегодня утром морщинки вокруг ее глаз разгладились, как будто с каждым шагом, уносившим ее от монастыря, к ней возвращалась молодость.

— Это всего лишь последний кусочек, — ответила сестра. Пес, дотянувшись наконец до ее руки, проглотил хлеб и облизал ее пальцы, собирая невидимые крошки. — Ника, ты помолилась?

Она ушла из лагеря, чтобы уединиться для общения с Богом, а вместо этого наткнулась на Его посланника. Впрочем, разговор с таким человеком можно было приравнять к молитве.

Доминика кивнула. Ответить вслух она побоялась, дабы секрет, облаченный в слова, не стал ложью.

Сестра, опершись на ее руку, поднялась на ноги.

— Сегодня я, пожалуй, пойду пешком.

— Только, прошу тебя, не переутомляйся.

— Доброе утро, сестра. — Перед ними, отбросив со лба светлую челку, склонился в поклоне юный оруженосец. Тело его, как у многих подростков, было нескладным, с большими ступнями и кистями рук, которые, казалось, торопились вырасти быстрее всего остального. Она невольно сравнила его со Спасителем, ладони которого идеально сочетались с сильными руками и широкими плечами.

— И тебе доброе утро, молодой человек, — сказала сестра. — Прости, я запамятовала твое имя. Видишь ли, я уже не молода и не могу удержать в голове столько новых людей.

— Меня зовут Саймон, сестра, — ответил он с вежливой улыбкой. Глаза его, однако, смотрели на Доминику и смотрели дерзко. — Я оруженосец одного благородного рыцаря, который милостиво разрешил мне отлучиться в паломничество.

— Я сестра Мария, а это Доминика.

Он не поцеловал ее руку, но Доминика на то и не рассчитывала. Однако она заметила, что его взгляд то и дело соскальзывает с лица на ее грудь.

— И откуда ты, Доминика?

— Я тоже живу в монастыре.

— Ничего не бойтесь. — Оруженосец важно коснулся рукояти меча. — В случае чего я смогу вас защитить. — Он снова поклонился и возвратился к группе паломников, а там похлопал Спасителя по плечу с таким видом, будто они были закадычными приятелями.

Наблюдая за ним, Доминика прикусила улыбку и закатила глаза, а сестра Мария нахмурилась.

— Надеюсь, мне не нужно просить тебя быть с ним поосторожнее?

— О, с его стороны я не чувствую искушения, — ответила она беспечно. По сравнению со Спасителем — о котором она, конечно же, больше никогда не будет думать, как о мужчине, — юный оруженосец выглядел сущим мальчишкой.

Второй день путешествия одарил паломников ярким солнцем и чистым, без единого облачка небом. Сразу за Доминикой шагала Вдова и громогласно вещала о том, как во время перехода через Пиренеи на них напали разбойники. Не успев совершить задуманное злодеяние, они якобы оцепенели подобно апостолу Павлу на пути в Дамаск, упали на колени и, взывая о прощении, попросили пилигримов взять их с собой. С искренним интересом Вдове внимали только сестра Мария и Лекарь, но она говорила так громко, что волей-неволей эту историю пришлось выслушать всем.

Впереди, заслоняя от Доминики Спасителя, шагали, взявшись за руки, Джекин и Джиллиан. Молодые супруги держались так близко друг к другу, что ни лучика света не проникало меж их фигурами. Один раз, думая, что Доминика не замечает, они даже поцеловались в губы.

Но Доминика заметила. И поспешила перевести взор на оранжевых, коричневых и голубых бабочек, которые ожившими цветками порхали вокруг и дразнили Иннокентия. Разве пристало пилигримам отвлекаться от духовных исканий на плотское?

Однако по мере того, как утро перетекало в день, Доминика все чаще с огорчением отмечала, что и ее одолевают мысли о плоти. Камушки на дороге больно кололи ее ступни через тонкие подошвы башмаков. Усталость, пронзавшая икры и бедра, в конце концов добралась до поясницы, и Доминика, превозмогая боль, обрадовалась, увидев, что сестра села в седло. Один только Спаситель шагал впереди, не снижая скорости, словно ничуть не устал.

К моменту привала она настрадалась покрепче иных мучеников. Но вместо того, чтобы проникнуться гордостью за свои муки, подумала, что Вдова, вероятно, была права. Им стоило взять лошадей.

Пока остальные паломники рассаживались перед обедом на траве, она зашла поглубже в лес, чтобы в уединении помолиться и попросить у небес сил, прощения и защиты от искушения. Опустившись на колени под пышно цветущим кустом боярышника, она закрыла глаза, вдохнула сладкий аромат цветов и прислушалась.

Но вместо голоса Бога услышала женское хихиканье.

Глаза ее распахнулись. За колючими ветвями виднелась маленькая полянка, а посреди нее…

Посреди нее Джекин лежал на Джиллиан, а та распростерлась под ним с задранными юбками и голыми ногами.

Голыми были и его ягодицы.

Доминика съежилась под кустом, слишком шокированная, чтобы пошевелиться, не говоря уже о том, чтобы встать и уйти. До чего странным образом Господь отвечает нынче на ее молитвы.

Джекин целовал жену в губы, осыпал поцелуями ее веки, виски и шею… и проделывал все это с жадностью голодающего, перед которым поставили тарелку еды. Джиллиан тоже целовала его в ответ. Она уже не хихикала, а издавала протяжные стоны.

Джекин, нависая над нею, запрокинул голову к небесам и задвигался быстрее. На его лице разлился почти религиозный экстаз.

Доминика вцепилась в ветку и укололась о шип. Пискнув, она отдернула руку, ветки закачались, зашелестели, но Джекин и Джиллиан ничего не слышали, словно остались в целом мире одни.

Наконец Джекин вскрикнул и обмяк на жене.

Наступила тишина. Доминика задержала дыхание. Сейчас он обернется и увидит, что она за ними подглядывает. Но он снова начал покрывать лицо жены поцелуями, потом потерся носом о ее шею и прошептал что-то на ухо, отчего та довольно прыснула.

Удары сердца гулко отдавались у Доминики в голове.

— Замри!

Из-за деревьев напротив показался крестьянин с ржавым серпом в руках. Высокий, с лохматой смоляной шевелюрой и водянистыми глазами, он выглядел изможденным, словно давно голодал.

— Давай сюда деньги. — Острием серпа он ткнул Джекина в спину. Тот вздрогнул и сжал ягодицы.

Кровь застучала у Доминики в ушах. Боже, пришли нам Гаррена. Скорее.

— Мы бедные пилигримы. — Голос Джекина, как и его зад, был напряженным. — С нас нечего взять.

Джиллиан, лежавшая под ним с собранными вокруг талии юбками, тронула мужа за локоть. Вор взглянул на нее. Его рот дернулся. Он схватил Джекина за волосы, оттянул его голову назад и жестом пьяного брадобрея приставил к его горлу серп.

Сердце Доминики сжалось.

Боже, поторопись.

— Какие-то деньжата у вас имеются точно. Я знаю, что святым делают подношения. — Узловатая, с выпирающими суставами, рука крестьянина придвинула кривое лезвие близко к тому месту, где на горле Джекина прыгал кадык. — Слезай с нее.

Путаясь в спущенных штанах, Джекин встал. Меж его ног болталось нечто, напоминающее маленькую, вымазанную чем-то липким сосиску.

Джиллиан откатилась в сторону, лихорадочно одергивая юбки.

— Умоляю, пощади его.

Ее отчаянная мольба придала Доминике решимости. Если Бог не направил к ним Гаррена, значит он хочет, чтобы она действовала сама.

Она встала. Пытаясь ступать уверенно и смело, обошла боярышник кругом и зацепилась подолом за колючки. Ткань затрещала. Она сделала рывок вперед — безрезультатно. Куст держал ее мертвой хваткой. Доминика расправила плечи. Только бы вор не заметил, что она попалась в ловушку.

— Остановись! — крикнула она.

Все трое обернулись на ее дрожащий голос.

— Если ты убьешь его, то его душа вознесется в рай, а тебя Господь низвергнет прямиком в ад. Deus misereatur.

— Чего? — Вор выпучил глаза, сделавшись похожим на угодившего в капкан барсука.

— Он путешествует под покровительством Божьим. — Она обратилась к Джекину, стараясь не глядеть на него ниже пояса: — Покажи ему сопроводительное письмо.

Джекин беспомощно потянулся вниз. Вор отпустил его и, подтащив к себе Джиллиан, приставил серп к ее горлу. На лице его отобразилось смятение. Пользуясь тем, что все внимание вора приковано к Джекину, который, развязав свою котомку, трясущимися руками рылся в вещах, Доминика потянула балахон на себя. Куст покачнулся, но не отпустил.

Наконец Джекин нашел свиток и предъявил его вору.

— Вот. Гляди.

Доминика заметила за их спинами Гаррена. Он бесшумно шел через лес, а за ним тенью следовал Саймон. Deo gratias, подумала она про себя.

— Что там написано? — Вор вытянул шею, и в этот момент Гаррен приставил к его спине меч.

— Брось оружие. Быстро.

Господи, наконец-то. На нее снизошло невероятное облегчение.

Джекин выронил свиток и принялся неловко натягивать штаны. Саймон, глядя на него, не удержался и прыснул.

— Сам бросай, не то я перережу ей глотку. — Вор намотал волосы Джиллиан на кулак и запрокинул ее голову далеко назад.

— Леди сказала правду. — Голос Гаррена был тверд, как и его рука, держащая меч. — Мы пилигримы. И имеем право на защиту.

Вор нервно облизнул губы, но серп от шеи Джиллиан не отвел.

— За защиту надо платить. Дай деньги, иначе она умрет.

Гаррен поднял меч повыше. Теперь его острие упиралось в грязную шею крестьянина.

— Ты отпустишь ее, и я отпущу тебя с миром. Никакой другой платы ты не заслуживаешь.

— Нас двое, — сказал Саймон, подпрыгивая на носках. — Мы легко его одолеем.

Гаррен, не обращая на него внимания, буравил затылок крестьянина пристальным взглядом.

— Или ты хочешь потягаться силами с человеком, которому платили за умение убивать?

Доминика вздрогнула. Платили за умение убивать… Но ведь графа он спас по своей воле, не ради денег.

Вор замер, боясь шевельнуться. Вынужденный смотреть прямо перед собой, он обозревал только Саймона, кружащего вокруг него с мечом наготове, но не видел того, кто стоял за его спиной.

— Почем мне знать, что ты сдержишь слово и не убьешь меня?

— Верь ему, — сказала Доминика. — Ибо он не просто человек, но посланец Божий.

Глаза крестьянина чуть не вылезли из орбит в попытке разглядеть своего невидимого противника.

— Я не только отпущу тебя, но и дам немного еды. — Спаситель протянул через его плечо сверток, и вор, принюхиваясь, по-собачьи зашевелил носом. — Ну же. Отпусти ее.

— Сперва отдай еду.

Гаррен забросил сверток в кусты на краю полянки.

— Бери и по-быстрому уноси ноги, пока я не передумал.

— Храни тебя Бог за твою ангельскую доброту, — скороговоркой выпалил вор, метнулся к свертку и, прижав его к груди, скрылся за деревьями.

Кивком головы Спаситель подал оруженосцу знак.

— Проследи за ним, чтобы он не вернулся.

Заулыбавшись, Саймон шагнул в заросли.

— Только не трогай его! — крикнул Гаррен ему вслед.

У Доминики подогнулись колени, и она обессиленно опустилась на землю, а Джекин и Джиллиан упали в объятья друг друга. Они стояли, покачиваясь и не поднимая глаз, пока Спаситель на них не прикрикнул.

— Что до вашей парочки, то занимайтесь удовлетворением своих желаний по ночам, когда выставлена охрана.

Увидев, что он направляется в ее сторону, Доминика отвернулась и изо всех сил дернула подол, пытаясь, пока не подошел Гаррен, отцепиться от колючего куста, но боярышник не поддавался.

Присев рядом с нею, Гаррен обнял ее за плечи. Она подавила порыв прильнуть к нему, спрятать лицо у него на груди.

— Ника, вы в порядке?

Доминика чуть не расплакалась, услышав свое детское прозвище. Так ее называла только сестра Мария, которая, если не считать Всевышнего, любила ее крепче всех на свете.

— Да, конечно, — сказала она и встала. Сердце ее по-прежнему бешено колотилось, а лицо пылало при воспоминании о том, чем занимались Джекин и Джиллиан. Она дала себе зарок вознести вечером дополнительную молитву.

Он тоже встал и сердито навис над нею.

— Больше никогда так не делайте.

— Как?

— Не кидайтесь с голыми руками на вооруженного человека.

Доминика резко рванула подол на себя, и он, оторвавшись от колючек, превратился в лохмотья.

— А что мне оставалось делать? — Она в упор посмотрела ему в лицо. — Господь не спешил приводить вас на помощь.

— Господь не самый надежный гонец. Надо было сходить за мной самостоятельно. Это просто везение, что я вовремя заметил, что вашей троицы слишком долго нет.

— Вас привело сюда никакое не везение, а Господь. — Губы его сложились в суровую складку, но в глубине зеленых глаз она заметила облегчение. — Вы назвали меня Никой. Откуда вы знаете это имя?

Он моргнул.

— Не помню. Наверное, сестра Мария назвала вас так, а я случайно услышал. — Отвернувшись, он резко окликнул Джекина и Джиллиан, которые никак не могли оторваться друг от друга: — Все, идем обратно. Саймон, возвращайся!

Когда оруженосец вернулся, Спаситель пропустил всех четверых вперед, а сам пошел сзади с видом пастуха, погоняющего стадо овец.

— Впредь всегда держитесь на виду. Это касается всех.

Доминика поджала губы. И как она должна при таком раскладе писать, молиться и справлять нужду? Нет. Она будет уходить, когда захочет, и так далеко, как захочет. Хоть Гаррен и был посланником Божьим, но он понемногу начинал испытывать ее терпение.

И еще ее начали пугать ощущения, которые просыпались в ней, когда он ее касался.

— Вы бы его видели, — заговорил Саймон, усаживаясь между братьями Миллерами и Ральфом — так звали человека со шрамом. Доминика, кусая сухарь, примостилась на поваленном бревне рядом с ними и, притворяясь, что слушает, украдкой огляделась в поисках Гаррена.

Паломники завтракали, широко расположившись по краям поляны. Джиллиан, по своему обыкновению сидевшая рядом с Джекином, улыбнулась ей. Они крепко держались за руки, словно не могли существовать друг без друга.

Дожевывая хлеб, Саймон развел руки в стороны, описывая габариты врага:

— Дюжий мужик. Высоченный. Вот такой здоровущий. С острым, как у сарацинов, клинком.

Он был высоким, это верно. Но тощим, как оголодавшая курица.

— Саймон, у него был заржавелый серп и только, — сказала Доминика.

Он насупился и заерзал, пододвигаясь к братьям поближе.

— Рядом с ним со спущенными штанами стоял Джекин…

Слушатели отложили еду и, уткнувшись локтями в колени, замерли в ожидании продолжения. Даже Иннокентий склонил морду на бок и заинтересованно навострил уцелевшее ухо.

Саймон прыснул.

— … а его скукоженные причиндалы спрятались между ног, как будто испугались, что их сейчас отрежут.

Братья взорвались хохотом и захлопали себя по ляжкам. Младший, подвывая, даже свалился с бревна. Ральф тоже зашелся лающим смехом, который в конце превратился в сухой, отрывистый кашель.

Джекин оглянулся на них, а Джиллиан погладила его по руке. Ну и пусть они излишне увлечены чувствами друг к другу. Саймона, похоже, чужие чувства вообще не заботят. Доминика надеялась, что его последнего замечания они не услышали. Нельзя издеваться над чем-то настолько личным, как… как молитва.

— Я, знамо дело, не растерялся и приказал серву бросить оружие, — продолжал юноша. — Он весь затрясся от страха, но не придумал ничего умнее, как наставить клинок на меня. А клинок этот был острючий, таким голову снести — раз плюнуть. Ну, а Джекин… — он захлебнулся смехом, — Джекин стоял, разинув рот, а его член был поникшим, как оплывшая…

— Саймон. — Сзади неожиданно появился Гаррен. Доминика вздрогнула — словно не тень его легла на нее, а его руки.

Юнец по-черепашьи втянул голову в плечи.

— Сэр.

— Если хочешь отточить свои навыки беседы в присутствии дамы, выбери другую тему.

Доминика, почесывая пса, наблюдала за тем, как крошечный черный муравей карабкается по травинке и тащит на себе оброненную крошку хлеба. Гаррену тоже не помешало бы отточить эти навыки, подумала она, улыбаясь.

На по-детски гладких щеках Саймона проступили красные пятна.

— Но она тоже была там. И все видела.

— Это не повод заставлять ее еще и слушать об этом. — Гаррен не сводил с юноши строгого взгляда, а на нее даже не посмотрел. — В особенности в твоем изложении.

К ним подошла сестра Мария, хромая сильнее обычного, и Саймон пристыженно съежился. Доминика отчаянно надеялась, что со своего места сестра ничего не слышала, ибо, чтобы лишний раз ее не тревожить, она рассказала только о нападении вора.

Гаррен взял юного оруженосца за плечо.

— Вечером будешь дежурить и следить, чтобы все держались вместе.

Саймон расправил плечи под его тяжелой рукой.

— Да, сэр.

— Собирайтесь. Скоро выходим! — крикнул Гаррен, и братьев Миллеров как ветром сдуло. Доминика была довольна. Больше никто не посмеет потешаться над Джекином и Джиллиан.

Когда Саймон покончил с остатками завтрака, сестра Мария подозвала его к себе.

— Саймон, — молвила она, — вчера я заметила, что ты знаешь не все слова третьего гимна о Ларине. Сегодня я поеду верхом на Рукко. Иди подле меня, и я помогу тебе их разучить. — Она улыбнулась своей обычной ласковой улыбкой, но глаза смотрели серьезно. Этот взгляд был хорошо знаком Доминике. Обычно за ним следовала просьба двадцать раз подряд вознести молитву Богородице.

— Хорошо, сестра. Я только возьму вещи. — И он понуро ушел.

— Ох уж эти мальчишки… — качая головой, проговорила сестра, потом перевела строгий взор на Доминику. — Выходит, ты не все рассказала мне о вчерашнем происшествии.

— Не хотела, чтобы ты волновалась. — Доминика накрыла ее прохладные пальцы ладонью. — Так же, как ты не хотела, чтобы я волновалась, и не призналась, что устала идти. С этого дня ты будешь ехать только верхом.

— Не тревожься. Со мной все будет хорошо. А теперь повернись, я посмотрю, что с твоим балахоном. — Сестра расправила ее истерзанное колючками одеяние. — Вечером я все заштопаю. — Она погладила ее по руке. — Ты наелась, Ника? Не забыла прочесть утреннюю молитву?

Ника… Как наяву, она ощутила тепло его ладоней.

— Сестра, ты называла меня так в присутствии Гаррена? — Его имя сладко затрепетало на языке.

— Он уже не Спаситель, а Гаррен? — Между бровями монахини залегла тревожная морщинка. — Ника, очень может быть, что он не тот, за кого ты его принимаешь. Помни, он солдат, а не святой.

Доминика кивнула.

— Ты знаешь, что он собирался стать монахом?

Глаза сестры Марии округлились от удивления.

— Это он тебе рассказал?

А еще он рассказал о перьях Блаженной Ларины. Но Доминика обещала молчать и не посмела нарушить это обещание.

— Да, но ты не ответила. Мог он услышать, как ты называешь меня Никой?

— Наверное, — поразмыслив, ответила сестра. — Почему ты спрашиваешь?

— Вчера он назвал меня так. — Память о том, как он своим низким, мягким голосом произнес это особое имя, согрело ее будто пуховое одеяло. Особое имя. Сокровенное. В его устах оно прозвучало как глас Божий, как знак того, что небо благоволит ее намерениям.

Но эти праведные мысли померкли перед другим воспоминанием. О том, как Гаррен касался ее своими сильными, нежными руками. И как она при этом, позабыв о бедолаге Джекине, представила его обнаженным. И зачем-то подумала, что его член не будет поникшим, как оплывшая свеча.

Сестра, посматривая на нее, озадаченно свела брови, и Доминика испугалась, что эти сумбурные мысли слишком явственно отобразились на ее лице. Возможно, одиночество приведет ее мысли в порядок.

— Я пойду вперед. Не волнуйся, я не буду далеко заходить.

— Но что, если воры…

— Не волнуйся, — повторила она, подняла с земли палку и забросила ее как можно дальше вперед. Иннокентий бросился за ней, и Доминика, помогая себе посохом, пошла следом.

Дорога была ровная и прямая. По обе ее стороны простирались зеленые луга, над которыми безмятежно сновали жаворонки. Вчерашняя усталость без следа растворилась в сладком утреннем воздухе.

Вчера он попросил ее держаться на виду. Формально Доминика выдержала это условие, хотя вскоре зашла так далеко, что не слышала голосов паломников, только видела вдали маленькие фигурки размером с нарисованных на потолке церкви святых.

Она остановилась. Убежать вышло только от волнения в голосе сестры да от скучных историй Вдовы, но от чувств к нему скрыться не удалось. Как же быть? Она должна научиться смотреть на него без смущения. Без греховных фантазий на его счет.

Задумчиво разглядывая ромашки, она прижала Иннокентия к груди и прошептала ему на ухо:

— Что же Господь хочет донести до меня?

От группы паломников отделился один человек. И направился к ней быстрым, сердитым шагом. Дожидаясь, пока он поравняется с нею, Доминика попыталась настроить мысли на благочестивый лад.

— Я же просил вас держаться на виду. — Гаррен поймал ее за руку, как будто она куда-то убегала. Его рот сжался в тонкую линию. Дыхание было тяжелым, но не потому, что он запыхался.

— Поблизости нет никаких воров. — Кольцо его пальцев на ее голом запястье опять вызвало воспоминание о Джекине и Джиллиан и о том, как голые части их тел прижимались друг к другу. Раньше она думала, что трепещет из-за окружавшего его ореола святости, но теперь… Теперь она уже не была в этом уверена.

— Как знать. — Он уронил ее руку. — Почему вы убежали? Вас расстроила болтовня Саймона?

Дело было не в Саймоне. Свои собственные греховные мысли погнали Доминику вперед, но сознаться в этом было никак невозможно.

— Он смеялся над ними. И над их сокровенными отношениями.

Гаррен пошел вперед, и она побрела рядом. Посохи мерно постукивали в такт их шагам. Сзади, издалека доплывало тихое песнопение братьев.

— А вы увидели эти самые «сокровенные отношения», — сказал он.

Она отвернулась, с деланным безразличием высматривая бабочек, но не увидела на лугу ни одной. Будто все они спрятались и запорхали у нее в животе. Его присутствие довлело над нею, и она повела плечами в попытке отделаться от этого ощущения. Потом наклонилась, подобрала с земли веточку, забросила далеко-далеко в высокую траву, и за нею, распугивая птиц, немедленно кинулся пес.

— Подумаешь. Собаки тоже этим занимаются.

Однажды она застала за этим занятием Иннокентия. Он залез на пушистую белую собачку сестры Маргариты и дергался поверх нее, сминая лиловые кустики тимьяна. Доминика растащила их, однако пес вновь и вновь с небывалым энтузиазмом забирался на свою пассию. Впрочем, это было совсем не похоже на то, что она видела вчера. Собаки не льнули друг к другу, как одержимые, как Джекин и Джиллиан, которые, казалось, могли умереть, если бы их в тот момент разделили.

Глаза Гаррена потемнели до цвета сосновой хвои.

— Вас беспокоит то, что вы увидели? — очень мягко спросил он.

Беспокоит — это еще слабо сказано. Но она ни за что в этом не признается.

— Кажется, вы учили Саймона не поднимать такие темы в присутствии дам. — Она пожала плечами, будто наблюдение за любовными играми не произвело на нее никакого впечатления. — Просто мне думается, что Джекин и Джиллиан излишне наслаждались друг другом.

— Излишне? — Он едва сдержался, чтобы не улыбнуться.

— Чрезмерные плотские услады есть грех.

— А вы умеете определять, когда они чрезмерные, а когда не очень? — В его голосе притаился смех.

Щеки ее запылали. Естественно, она этого не умела. Но они натолкнули ее на пугающую мысль. Что, если тот экстаз, свидетельницей которого она стала, не был чем-то из ряда вон выходящим? Вдруг его испытывают все люди, когда занимаются любовью?

— Блаженный Августин достаточно ясно выразился по этому поводу.

У него отвисла челюсть.

— А что вы знаете о Блаженном Августине?

Она знала, что однажды истратила шестьдесят два пера, пока кропотливо переписывала главу из его труда «О граде Божьем», но этим секретом еще не решалась с ним поделиться.

— Я же говорила вам, что хочу принять постриг. А монахиням, даже будущим, следует знать постулаты всех великих отцов Церкви.

— Которые осуждают удовольствие от соития, да?

— Разумеется, они это осуждают. — Только еретик мог ставить под сомнение постулаты Блаженного Августина. Но Господь не доверил бы перья Ларины еретику. Быть может, он не тот, за кого ты его принимаешь. Внезапно Доминику осенило. — Я все поняла. Через вас Господь проверяет мои знания. Он хочет убедиться, что я достойна принять вечный обет. И как я сразу не догадалась! — Она расправила плечи под тяжелым балахоном и, подражая матушке Юлиане, сцепила пальцы на животе. — Я готова. Можете испытать меня.

Веселье сошло с его лица. Около рта залегли резкие складки.

— Хорошо, — сказал он. — Объясните мне вот что. Что плохого в том, чтобы дарить друг другу наслаждение?

Его дыхание стало слегка неровным — наверное от обиды на то, что она его раскусила. Господь, верно, не подозревал, что ей хватит сообразительности раскрыть Его план.

Ветерок щекотал ее уши, играя прядками волос.

— Сейчас объясню, — сказала она.

Она сделала глубокий вдох и представила себя в черной монашеской рясе вместо душного, промокшего подмышками балахона. Обсуждать такие темы с мужчиной было ужасно неловко, даже ради того, чтобы доказать свое знание доктрины.

— Вот вам аргумент. Блаженный Августин говорил: «Превыше всего сторонитесь плотского вожделения». — Она жалела, что нельзя достать перо и пергамент. На письме ей было бы легче подобрать правильные слова. — Господь наделил мужчину и женщину пригодными для соития органами только затем, чтобы женщина могла зачать дитя.

Он вперил в нее неумолимый взгляд.

— И с чего вы это решили?

— Но это же очевидно. Единственная причина, которая оправдывает желание мужчины и женщины разделить ложе — это продолжение рода.

— Единственная? — Все остальные причины веселыми искорками плясали в его зеленых глазах. Те самые причины, которые вознесли Джекина и Джиллиан на вершину блаженства.

— Да, единственная, — твердо ответила Доминика, пытаясь сосредоточиться. — Делить ложе ради эгоистичного наслаждения, ради одного удовольствия… В общем, это грешно. — Она совсем запуталась и замолчала. В голове это соображение звучало куда стройнее.

— Но зачем Всевышнему нужно, чтобы мы лишали себя радости?

— Затем, что радость надобно искать в отказе от всего плотского. Господь хочет, чтобы люди были вечно счастливы на небесах, а не во время своего недолгого существования на земле.

— Но разве это грех — вкушать земные радости, которые Господь сам же для нас и создал? — бросил он новый вызов.

Подсознательно Доминика знала, что он не прав, но никак не могла сформулировать, почему. Она оглянулась, высматривая сзади сестру, чтобы подпитаться от нее уверенностью, но горка, за которую они зашли, закрывала от них остальных паломников.

— Вы нарочно пытаетесь меня запутать.

— Скажите, вам нравится смотреть, как восходит солнце?

— Да, ибо это прекрасно.

— Как и любое Его земное творение. Ну, а что вы скажете о цветах? — Вместо того, чтобы сорвать бело-желтую ромашку, он опустился на землю и увлек Доминику за собой. — Вам нравится их аромат?

Присев, она закрыла глаза и дышала напоенным цветочным благоуханием воздухом, пока не закружилась голова.

— А когда я делаю вот так, разве вам не приятно? — Он провел кончиками пальцев от голубоватых прожилок на ее запястье к сгибу локтя.

Ее сердце почему-то забилось быстрее.

— Да, но…

— Разве это ощущение не один из даров Божьих? — Он перевернул ее руку и поглаживал обнаженную кожу, покуда под нею не распространилось приятное покалывание. Потом отпустил. Стало холодно, будто погас огонь в очаге.

Она потрогала свою руку. Провела пальцами вверх, вниз. Легонько, как он.

Гаррен покачал головой.

— Это не то же самое.

— Нет. Не то же самое, — вынужденно признала она.

Закатав рукав, он оголил до локтя свою правую руку, на тыльной стороне которой густо курчавились темные волоски, и сжал кулак, как перед кровопусканием у брадобрея.

— Прикоснитесь ко мне. Ощущение будет совсем другое.

Ее пальцы, подрагивая, зависли в воздухе, как недавно над священными перьями. Она провела кончиками пальцев по мягким волоскам, не смея задеть кожу.

У него вырвался вздох. Кулак его разжался. Она обвела линии на его ладони, и на мгновение сильные пальцы сжались, крепко, как вчера, пленив ее маленькую кисть.

Когда он отпустил ее, она выдохнула — облегченно. И разочарованно. Дыхание ее стало быстрым, прерывистым, жарким.

Он цепко смотрел на нее.

— Ника, теперь вы поняли, какую радость люди могут дарить друг другу?

Из-за пригорка показались паломники, и она услышала привычную болтовню Вдовы.

— И калека бросил костыли и побежал, не пошел, а прямо-таки побежал! Господь мне свидетель, все было именно так. Я своими глазами видела, как он поцеловал кость от мизинца апостола Иакова и моментально исцелился.

Мир полон чудес, напомнила она себе. А чудеса стоят выше богословских дискуссий. Она отошла от него.

— Вам не провести меня, коверкая логику. Fides quaerens intellectum. — Ее голос дрогнул.

— Опять латынь?

— Похоже, вы невнимательно изучали труды Блаженного Августина, когда были в монастыре. Это означает «Будем же верить, если не можем уразуметь».

— Мне с лихвой хватает одной фразы на латыни. Carpe diem.

— Живи настоящим?

— Настоящее — это единственное, чего не может отнять Господь. — Его пальцы скользнули по ее щеке. — Живите настоящим, Ника. Завтра может не наступить.

Она задрожала от его ласки и не посмела спросить, выдержала ли испытание.

Для Гаррена никакого «завтра» не существовало. Когда Господь отнял его близких, он будто завис между горестным прошлым и пустым будущим. Завис в бесконечном «сегодня».

Он подставил лицо солнцу.

Девушка начала его избегать. Он не собирался пугать ее и жалел, что так вышло. Он всего лишь хотел, чтобы она прозрела и увидела, чем на самом деле является мир. Но она, хоть и почитала его как посланца небес, воспротивилась и зацепилась за слова Блаженного Августина, этого раскаявшегося сластолюбца. Гаррен не был книжником, но историю Августина знал хорошо. Каким только искушениям не поддавался этот старик, прежде чем стать богобоязненным праведником.

Сегодня она тоже испытала искушение. Он услышал, как у нее перехватило дух, когда он ее коснулся. Почувствовал, как на нежном запястье забилась жилка, обгоняя его пульс. О, да, он ввел ее во искушение, и оно испугало ее. В стене ее невинности появилась первая трещинка.

Но и в стене ее доверия тоже. А он зачем-то дорожил ее доверием — не как посланец Божий, но как человек. Лучше не давить на нее, решил Гаррен и оглянулся, высматривая девушку среди пилигримов.

Она покорно шагала рядом с Рукко, который вез на себе сестру Марию. Следом шли, переругиваясь, братья Миллеры. Гаррен вздохнул. Согласившись возглавить их, он думал, что заботиться придется только о безопасных местах для ночевки. Для солдат этого было достаточно, но не для пилигримов, которые, несмотря на суровые церковные предписания касательно отказа от мирских благ во время паломничества, успели за три дня истосковаться по теплым постелям и нормальной еде. Скоро Эксетер. Возможно, там у них получится отдохнуть. Братья прекратят ссориться, монахиня восстановит силы, а похотливые супруги наконец-то смогут уединиться.

Но если в местном монастыре для паломников не окажется места, придется устраивать и кормить их на постоялом дворе, что значительно облегчит его кошелек. И расходов ему, разумеется, никто не возместит. Деньги у него были, но не сказать, чтобы очень много.

Неважно. Каким бы обременительным не вышло это паломничество, оно лишь отчасти возместит то, что сделал для него Уильям. Все потраченное как-нибудь да вернется. Хотя бы с помощью Доминики.

Мысль о ней опалила его чресла. Глупая, отважная девочка. Когда он увидел, как она стоит между серпом и полуголыми любовниками, то овладеть ею захотелось едва ли не сильнее, чем спасти. Он изначально знал, что его миссия будет приятной. Как и о том, что после будет тяжело.

Стоп. Он напомнил себе не торопить события. Впереди достаточно времени. Пусть она подойдет к нему первой. А она подойдет. Надо только запастись терпением.

Когда они добрались до Эксетера, солнце висело еще высоко. Сегодня был праздник Тела и Крови Христовых, и повсюду на пыльных улочках стояли сколоченные из досок помосты, вокруг которых толпились зеваки. В праздник никто не работал. Люди со счастливыми лицами ходили от помоста к помосту и смотрели сценки по мотивам библейских историй.

Царившее вокруг радостное волнение заразило паломников и придало им сил. Им не терпелось разбрестись по городу, но прежде Гаррен строго наказал им до вечерни вернуться к городскому кафедральному собору.

Джекин и Джиллиан исчезли первыми. За ними ушли братья Миллеры — искать вывеску с изображением винной бочки. Ральф, погруженный в свои думы, растворился в переулке. Вдова и Лекарь отправились смотреть уличные представления. Саймон попросил разрешения прокатиться верхом, и Гаррен не стал возражать. Рукко не помешает хорошая разминка.

Остались сестра Мария и Доминика.

«Жди, пока она подойдет первая», — напомнил он себе и с напускным интересом принялся разглядывать импровизированную сцену, задрапированную тканью с изображением большого кита. Вокруг в ожидании нового представления собралась толпа.

Сестра и Доминика, то и дело посматривая на него, о чем-то посовещались. Когда девушка пробралась к нему, Гаррен сделал удивленное лицо и улыбнулся.

— Сестра сказала, что мне можно остаться с вами и посмотреть представление, пока она договаривается в монастыре о ночлеге. Если вы, конечно, не против. И не заняты ничем другим.

— Не против. Наоборот, мне будет очень приятно. — Его накрыла волна облегчения. Он сам не ожидал, насколько острым оно окажется.

Сестра Мария, завидев, что он кивнул, поманила за собой пса и после некоторого колебания тяжелой поступью направилась в сторону монастыря Святого Николая.

А они остались смотреть, как огромный кит, внутри которого прятались трое актеров, заглатывает беспомощного Иону. Доминика хохотала вместе со всеми, взирая на действо округлившимися глазами и внимая каждому жесту и каждому слову с поистине детским восторгом.

— Вы раньше никогда не видели мистерию? — спросил Гаррен в попытке хоть ненадолго отвлечь ее и обратить внимание на себя.

На ее щеках образовались ямочки.

— В монастыре мы отмечаем праздники немного иначе.

Он представил поющих гимны монахинь — нетронутых, надежно спрятанных за стенами монастыря, и его плечи невольно вздрогнули, словно стряхивая приставшую мирскую грязь, которой предстояло запятнать ее чистую, целомудренную душу.

— Как вы попали в монастырь? — спросил он. Ее версия, несомненно, будет отличаться от версии настоятельницы.

— Господь оставил меня у порога.

— Прямо-таки сам? — усомнился Гаррен. Он знал, что она засыпает и просыпается с именем Всевышнего на устах, но ее наивная уверенность в том, что Бог лично занимался устройством ее судьбы, поразила его.

Синие глаза лучились счастьем, и это резало его без ножа.

— Господь может все. Он оставил меня у дверей как подношение. Как корзинку с яблоками. — Она надула щеки. — Разве я не похожа на яблочко?

Наверное, он заметно оторопел, потому что при взгляде на его лицо Доминика зашлась смехом, таким заразительным, счастливым и беспечным, что ему захотелось прижать ее к себе и долго-долго не отпускать, и кружить в объятьях, и целовать ее смешной нос — но вовсе не по сговору с настоятельницей, а из-за нее самой.

С трудом удержав руки на месте, он призвал себя не спешить.

— На яблочко? — Он наморщил лоб и притворился, что всерьез размышляет над ее вопросом. — Нет. Скорее, на сливу.

Она засияла пуще прежнего и рассмеялась. Ее смех потонул в шуме аплодисментов, которыми зрители наградили кланяющихся актеров. А он все смотрел на ее нежные, немного несимметричные губы, так долго и неотрывно, что почти ощутил их вкус.

Позволив ладони зависнуть над ее талией, Гаррен повел Доминику сквозь праздничную толчею улиц. У лотка булочника он купил два пирожка с мясом и, отмахнувшись от нахального гусака, который выпрашивал угощение, в один присест проглотил свою порцию.

Доминика ела пирожок осторожно, откусывая по чуть-чуть.

— Вам не нравится?

— Уж очень вкус непривычный. В монастыре мы редко едим мясо.

Гусак пронзительно заверещал. Не обращая внимания на попытки Гаррена отогнать его, он дернул Доминику за подол балахона. Поперхнувшись от испуга, она взвизгнула и выронила пирожок. Птица молниеносно ринулась к добыче, взметнув ворох белоснежных перьев, и, оставив на земле только крошки, триумфально заковыляла прочь.

Доминика нагнулась и подобрала одно перышко.

— Так похоже на перья Блаженной Ларины, правда?

Он кивнул, надеясь, что она никогда не узнает об истинном происхождении перьев из реликвария, обременявшего его шею и его совесть.

— Удивительно, как мала разница между обычными перьями и перьями из крыла святой.

— Столь же невелика порою и грань между грехом и праведной жизнью, и поэтому грешники достойны нашего сострадания.

«Грешники вроде меня», — подумал он, зная, что за свой будущий грех не дождется прощения.

К вечеру они добрели до Эксетерского кафедрального собора. Высокое, позолоченное солнечным светом строение было полностью забрано лесами. На время праздника работы были приостановлены, и вдоль стен горками лежали инструменты каменщиков. Над арочным входом выстроились в ряд изваяния святых, одни завершенные, другие едва намеченные в камне. Выше зияла огромная круглая брешь, приготовленная для будущих витражей.

Напротив собора началось очередное представление. Увидев наряженного Богом актера, Доминика изумленно распахнула глаза. На голове его болтался грязновато-белый парик, а лицо было закрыто позолоченной маской. Актер шатко покачивался на высоких ходулях, скрытых за подолом длинного белого одеяния, а у его ног корчился грешник, за душу которого с энтузиазмом сражался рогатый Сатана.

Она потянула Гаррена за рукав.

— Этого нет в Библии.

— Разумеется, есть. — Зачем он спорит? Он, который отринул Церковь, потому что Бог, которому они поклонялись, стал казаться менее правдоподобным, чем этот актер на ходулях.

Бог взялся за весло и начал дубасить Сатану по пышному заду. Толпа взвыла от смеха.

— Два пенса на сатану! — крикнул какой-то пьяный лучник.

— Нет, — продолжала упорствовать Доминика. — Такого сюжета там нет.

Гаррен быстро огляделся по сторонам, надеясь, что никто не услышал, как она богохульничает.

— Что значит — нет? Вы-то откуда знаете?

Она смерила его долгим, осторожным взглядом, потом привстала на цыпочки и прошептала, задевая губами его висок:

— Я прочла ее.

Три коротких слова на секунду заглушили гомон толпы. Ошеломленный, Гаррен онемел. Он знал, что она умеет читать и писать. Об этом свидетельствовало чернильное пятнышко на ее пальце. Но Библия была написана на латыни. Читать и толковать ее могли только церковники. Да, она выросла в монастыре, но зачем монахиням понадобилось учить нищую сироту латыни?

— Вы читаете на латыни?

— Да. — Она кивнула и, вся преобразившись, расправила плечи. — И пишу тоже.

Можно было представить, чего ей стоило сделать это признание.

Придерживая Доминику за спину, Гаррен завел ее в прохладную тишину недостроенного собора, где никто, кроме Господа, не мог услышать ее кощунственные слова. Западному нефу предстояло вырасти вдвое выше центрального. В отсутствие свода лес огромных колонн подпирал далекое небо, где за облаками прятался Господь, который, казалось, готовился сразить Гаррена за то, что он выдавал себя за святого.

Гулкое эхо ее шагов затихло. Доминика запрокинула голову, глядя ввысь, и коса свободно повисла у нее за спиной.

— В этом храме Господнем может, наверное, целиком поместиться наш монастырь вместе с замком со всеми его деревнями.

По мнению самого Гаррена собор прославлял не бессмертного Господа, а усопшего епископа, надгробие которого возвышалось справа от алтаря. Какими же дураками были те, кто пожертвовал последнее на строительство этой громоздкой усыпальницы. Такую же глупость совершил в свое время и он сам.

Сквозь огромное отверстие в стене в храм проникли лучи заходящего солнца. Доминику окружило мягкое золотистое сияние, превращая ее в земного ангела, и, глядя на нее, Гаррен возжелал уверовать снова.

Он бережно взял ее за руку, подвел к резной деревянной панели, которая отделяла хоры от храма, и усадил на ступеньку. Потом пристроился рядом, потирая большим пальцем маленькую мозоль на ее среднем пальце.

— А теперь, Ника, расскажите мне все, — произнес он, не вполне уверенный, что готов выслушать ее до конца.

На ее челе залегла тревожная морщинка.

— Это новое испытание?

«Да», — подумал он. — «И мне нельзя его провалить».

— Мне нужна правда, а не правильные ответы.

— Хорошо. Я вам верю. — Бровь, похожая на сломанное крыло, приготовилась взлететь. — Вы, наверное, знаете, что Редингтоны поддерживают работу монастыря.

— Конечно. — Псалтырь своего отца, созданный усилиями монахинь, Уильям пронес через всю Францию.

— Сестра Мария заведует нашим хором и скрипторием. Она всегда была очень добра ко мне. Когда я была маленькая, она сажала меня к себе на колени, пока занималась копированием, а по вечерам на обрывках старого пергамента учила меня писать. — Доминика хихикнула. Смешок отскочил от каменного пола, и она, оглянувшись через плечо, понизила голос. — Наверное, она решила, что певуньи из меня не получится.

Он улыбнулся, наслаждаясь доверительным пожатием ее пальцев. У него самого не было ни терпения, ни таланта корпеть в скриптории, но труд братьев, которые создавали прекрасные книги, всегда вызывал у него искреннее уважение.

— Мне нравится запах чернил. Нравится держать перо. Нравится, как на странице постепенно, слово за словом, проявляется величие Божье. Я хочу заниматься этим всю жизнь. — Радость озарила ее лицо ярче солнца.

Неудивительно, что она не задумывалась о браке. Копировать священные тексты было разрешено только монахам да монахиням.

Она наклонилась еще ближе. Пушистая прядка волос, которая выбилась из ее косы, щекотала его нос и пахла фиалками.

— Я переписала несколько глав из Блаженного Августина и еще страницу Евангелия от Матфея для нашей библиотеки, даже сама раскрасила инициал красным и золотом.

«А она гордится своим талантом», — понял он и усмехнулся. Впрочем, эта полудетская гордость не дотягивала до греховной гордыни.

— Которую часть из Матфея? — спросил он с фальшивым интересом, лишь бы подольше смотреть, как шевелятся ее губы.

— «Просите, и дано будет вам; ищите, и обрящете; стучите, и отворят вам». Я покажу вам, когда мы вернемся, и вы сами убедитесь, что я хорошо поработала.

Пришел его черед сделать признание.

— В монастыре я оставил латынь другим.

Она торжественно улыбнулась.

— Вот поэтому я мечтаю переложить Библию на обычный язык.

— На английский?

Она кивнула, и он похолодел.

Такую Библию сможет прочесть даже он, который читал по-английски чуть лучше, чем на латыни. Такая Библия будет принадлежать всем, ее смогут обсуждать и цитировать не только церковники, но и простые люди.

Как бы воспринял ее мечту Уильям, который даже в предсмертных судорогах не выпускал из рук псалтырь?

— Настоятельница знает об этом? — спросил он.

— Знает. Только не одобряет, — вздохнула она.

Еще бы. Подобная ересь может подвести под угрозу весь монастырь. Не потому ли мать Юлиана замыслила погубить ее бессмертную душу?

Доминика стиснула его пальцы.

— Даже сестры заучивают молитвы наизусть, не вникая во смысл. Я хочу вдохнуть в них жизнь, сделать так, чтобы люди их понимали. Скажите… — Она зажмурилась, потом открыла глаза и посмотрела на него в упор. — Скажите, вы тоже считаете, что это плохо?

В бездонных синих глаза загорелась знакомая искра. До сих пор в его представлении она была похожа на птичку, которая, сама того не ведая, ждет, когда он откроет дверцу и выпустит ее из монастырской клетки в реальный мир.

Теперь для него стало ясно: своим вмешательством он не освободит ее, но навсегда сделает ее мечты невозможными. Смелости на такое деяние — даже ради Уильяма — он пока что в себе не находил.

— Перевод Писания — важное и нужное дело, и вы достойны им заниматься. Вот, что я считаю, — осторожно ответил он.

— Вы очень необычный посланец Божий. А вот сестра Мария запрещает мне даже говорить об этом. Может, вы мне поможете?

— Каким образом?

— Когда мы вернемся, скажите матушке Юлиане, что в моем желании нет ничего дурного. Вы так близки к Богу. Она к вам прислушается.

Одно короткое мгновение он колебался, испытывая соблазн согласиться, но…

— Давайте лучше поручим это дело Блаженной Ларине.

Она просияла улыбкой.

— Затем я и приняла паломничество. Я точно знаю, Ларина поможет. И Господь не станет порицать меня за желание распространять слово Его.

В груди остро кольнуло. Как же она наивна в своем заблуждении, что с помощью этого слова можно изменить мир. Гаррен приложил ладонь к ее мягкой и теплой щеке.

— Мне вовек не стать таким чистым существом, как вы. А те высшие силы, которые вздумают порицать вас, не заслуживают вашей преданности.

Тот Бог, которого знал Гаррен, заслуживал преданности не больше актера с накладной бородой. В конце их путешествия, когда Доминика узнает, куда завела ее вера, она испытает те же горечь и одиночество, которые мучили его самого. Ни одно достойное поклонения божество не допустило бы этого.

Глядя в ее ярко-синие, доверчивые глаза, он испытал безумное желание защитить огонек ее веры от ветров внешнего мира.

Но ведь он, напротив, обязался задуть этот огонек.

И внезапно Гаррен понял, что зло от его собственных деяний списать на Всевышнего не получится.

Выставив локти на стол и подперев щеки кулаками, Доминика сидела в трактире на первом этаже постоялого двора и изо всех сил старалась сдержать зевоту. Рядом дремала, положив голову на руки, сестра Мария, а за нею клевала носом Вдова, уткнувшись подбородком в свой необъятный бюст.

Монастырь, куда сегодня ходила сестра, как и многие постоялые дворы, оказался переполнен приезжими, которые стеклись в город на праздник. Этот постоялый двор под названием «Олень» был уже третьим по счету, куда паломники забрели в поисках свободных мест. Приперев к стенке хозяина — сварливого человечка с круглым брюшком, — Гаррен настаивал, чтобы женщинам выделили отдельную комнату. Джиллиан и Джекин уже куда-то улизнули, не дожидаясь, чем кончится дело, а остальные паломники завернулись в свои балахоны и разлеглись на полу.

В голове Доминики кружились обрывки дневных впечатлений, понуждая ее скорее взяться за перо и переложить истории об Ионе, Иисусе и Ное на понятный людям язык. Гаррен похвалил ее устремление. Для нее это стало добрым знаком — знаком Божьего одобрения, — и весь вечер, пока они обивали пороги постоялых дворов, с ее лица не сходила счастливая улыбка.

Сам Гаррен не улыбался. Когда они вышли из собора, на него напала мрачная задумчивость. Весь день она кружила над ним будто стая черных ворон. Наверное, он сердится оттого, что на его плечи легли заботы об их ночлеге, решила Доминика, наблюдая, как он разговаривает с хозяином.

Будучи на голову выше этого задиристого толстяка, он, тем не менее, ни разу не повысил голос и вообще ничем не выказывал своего физического превосходства. В его мощной фигуре не чувствовалось угрозы. Напротив, когда он притрагивался к ее лицу и поправлял ей волосы, она чувствовала великую нежность, исходящую от его широких ладоней.

И все же этот странный человек нимало не походил на небесного посланника, какими они были в ее представлении. Но ведь ему доверял не только Бог, но и граф. Он поручил Гаррену дело жизни и смерти — доверил нести свое послание. За дневными развлечениями Доминика совсем о том позабыла. Наверное, ему не терпится продолжить путь. Задержка в городе на день — вот еще одно объяснение его подавленного настроения.

Под столом, развалившись поперек ее башмаков, сидел Иннокентий и глодал разбросанные по полу кости. Доминика пошевелила носком, почесывая его живот, и он мигом вскочил на задние лапы и попросился на руки. Она легко подняла похудевшее за время путешествия тельце и посадила к себе на колени.

Когда хозяин по скрипучей лестнице поднялся наверх, Гаррен сел на скамью напротив нее и вытянул под столом свои длинные мускулистые ноги. Его голень задела край ее балахона. Лучше бы он не сидел так близко, но, с другой стороны, где еще ему сесть, если свободных мест больше нет?

Она замерла, боясь шевельнуться и нечаянно задеть его.

Наполнив кружку элем, Гаррен сделал несколько больших глотков.

— У вас будет кровать, — сжато пообещал он. — Сколько бы она ни стоила.

У них с сестрой не было денег на постоялые дворы, ибо ночевать в монастырях и под открытым небом можно были бесплатно.

— Я могу лечь и внизу. Если место в кровати найдется только для одного, пусть его займет сестра, — прошептала Доминика. — Мы вернем вам деньги, когда вернемся.

— Ну уж нет. Спать среди мужчин вы не будете. Я этого не допущу, — отрывисто произнес он и взглянул на Вдову и сестру Марию, которые дремали рядом. — Ни вы, ни они. Деньги у меня есть.

— Я совсем не хочу спать.

Уголок его рта дрогнул.

— Тогда почему вы зеваете?

— Может, я и впрямь немного устала, но такого чудесного стола я не видела с тех пор, как вышла из монастыря. — Доминика провела ладонью по столешнице. Она была не такая гладкая, как наклонные доски для письма в скриптории, зато твердая и плоская. — Будь у меня побольше пергамента, я бы не заснула, пока не описала все-все, что мы сегодня увидели.

Он склонил голову набок.

— И на что потом сгодились бы ваши записи?

— Люди смогли бы прочесть их и узнать, как можно славить Господа через мистерии.

Он фыркнул и отхлебнул эля.

— Люди не умеют читать.

— Некоторые умеют, — ответила она упрямо. — Кто сможет понять написанное, то уверует.

Иннокентий навострил свой холодный и мокрый нос. Кто-то из постояльцев развернул ужин, и в воздухе аппетитно запахло жареной курятиной.

— Малыш, ты что, не наелся? — шепнула она ему на ухо.

— Выходит, если переложить Библию на собачий язык, то Иннокентий тоже уверует?

— Возможно. — Это шутка или испытание? Должно быть, второе, ибо он не улыбался. — Собаки тоже создания Божьи.

— Но у них нет души.

Она заметила, что его глаза торжествующе заблестели. А он умеет вести теологические дискуссии, когда захочет.

— Я знаю. И поэтому они не смогут попасть в рай. — Ужасная несправедливость, если вдуматься. Она будет скучать по Иннокентию в раю. — Будь у Блаженного Августина своя собака, он бы никогда так не написал, — сказала она, зарываясь пальцами в собачью шерсть.

Он усмехнулся, и она обрадовалась, что хоть ненадолго, но подняла ему настроение.

Его нога под столом коснулась ее щиколотки, и она встрепенулась, будто пронзенная ударом молнии.

Губы Гаррена дрогнули в улыбке.

Она тоже улыбнулась в ответ. И представила, как погружается пальцами в темные кудри, которые вились на его загорелой шее.

Как ни в чем не бывало он продолжал:

— А что вы будете делать, если ваши мечты не сбудутся?

Она убрала ноги под скамью.

— Но они сбудутся. — В ее сознание прокралась крошечная неуверенность. Господь не всегда отвечает на наши молитвы так, как мы ожидаем.

Он не стал искать под столом нового прикосновения.

— Почему вы настолько уверены?

— Иисус сказал: «Просите, и дано будет вам». Я изложила свою просьбу достаточно четко. — Она опять вытянула ноги, придерживая Иннокентия, чтобы тот не соскользнул на пол. — А что попросите у Блаженной Ларины вы?

Он выпрямился, скрестил ноги под лавкой и сделал большой глоток эля.

— Невозможного. Чтобы Уильям жил.

Доминика пристыженно согнула колени. Пока она втайне надеялась еще раз к нему притронуться, он переживал о здоровье графа. Ну и пусть за паломничество ему заплатили. Подобную преданность за деньги не купишь.

— Для Бога нет ничего невозможного. Но разве вы не хотите попросить чего-нибудь и для себя?

Его лицо снова ожесточилось.

— Мне, — с нажимом ответил он, — Блаженная Ларина ничем не поможет.

По лестнице с громким топотом спустился хозяин.

— Сколько у вас женщин? Три? — Его бесцеремонный окрик разбудил Вдову и сестру Марию. — Можете занять комнату по правую руку. Но поспешите, пока там всего одна девица в постели.

Опустив Иннокентия на пол, Доминика помогла сестре встать. Долгие часы в седле добавили к ее застарелым хворям несколько новых.

— Вообще-то с собаками в кровать не положено, — проворчал хозяин. — Все зверье должно оставаться внизу.

Она хотела было заверить его, что у Иннокентия нет блох, но поняла, что уже совсем в этом не уверена, и промолчала.

— С вас крона за всех. — Он подхватил на лету брошенную Гарреном серебряную монету и придирчиво осмотрел ее со всех сторон. — Еще шиллинг сверху за сено для лошади. И если ваша псина чего погрызет или сломает, заплатите за ущерб.

Помрачнев, Гаррен ссыпал в его потную пятерню еще несколько монеток.

— Манеры у этого пса будут получше твоих.

Неужели стол и кров стоят так дорого? Она пересчитала взглядом монеты — одна, две, три — и понадеялась, что граф заплатил своему паломнику достаточно щедро.

Иннокентий умчался вверх по лестнице, обгоняя Вдову и сестру Марию, а Доминика обернулась к хозяину.

— Вы не подскажете, как нам быстрее всего добраться до усыпальницы Блаженной Ларины?

— Обычно ходят в обход болот через Тависток. Это три дня ходу. И от Тавистока еще столько же.

— Шесть дней! — вскричала она. Продержится ли граф так долго? — Нет ли пути покороче?

Хозяин, прищурившись, смерил ее взглядом.

— А куда тебе спешить, девица?

Его маленькие глазки остановились на ее груди, и Доминика порадовалась, что сегодня ночью будет спать вместе с женщинами наверху.

— Она задала тебе вопрос, — сказал Гаррен, оторвавшись от кружки с элем. — Есть дорога короче?

— Да понял я, понял. — Он развязно подмигнул Гаррену. — Есть такая дорога. Напрямки через болота. Сбережет вам день или два. — Одну за другой он побросал монетки в кошель. — Но, говорят, на болотах до сих пор обитают старые боги, а если опустится туман… — Его пробрала дрожь. — Можно оттуда и вовсе не выбраться. — И с этими словами хозяин скрылся за дверью своей каморки.

— Целый день, Гаррен. — Она присела возле него на скамью. Наверное, он слушал невнимательно, иначе не смотрел бы с таким отсутствующим видом на огонь. — Вы слышали? Если пойти через болота, можно выгадать день. А то и два.

— Зачем? — бросил он, не поворачивая головы. — Ну, станете монахиней на день раньше, и что с того?

Брат медленно убивает меня— всплыли в памяти слова графа, и она похолодела.

— Дело не во мне, а в лорде Редингтоне. Этот день может спасти его жизнь.

— Уильям, скорее всего, уже умер. — Он осушил кружку до дна и со стуком поставил ее на стол.

Наверное, у него в организме избыток черной желчи, подумалось Доминике. Иначе никак не объяснить его меланхолию. Он ведь однажды уже сотворил с Божьей помощью чудо. Зачем же отчаиваться? Неужто Господь откажется сотворить второе? Придется напомнить о его долге.

— Но он доверил вам свое послание…

Гаррен прищурился.

— Послание?

Выходит, граф не посвятил своего гонца в его содержимое?

— Я видела пергамент с печатью, — осторожно сказала Доминика, наблюдая за его глазами. — И сделала вывод, что это какое-то послание.

— Это письменное подтверждение подлинности перьев, — ответил он отстраненным тоном.

— Значит, я ошиблась. Но разве вам не хочется поскорее добраться до усыпальницы, чтобы помолиться о его выздоровлении?

— Мне что, отрастить крылья как у Блаженной Ларины и полететь? — Он издал саркастичный смешок. — На мне лежит не только долг перед Уильямом, но и ответственность за несколько душ. Предлагаете завести их в непролазное болото?

— Вы поведете нас не в одиночку. Рядом будет Господь.

Он демонстративно огляделся, обозревая пол, на котором вповалку храпели спящие.

— Что-то я не вижу рядом никакого Господа.

— Незримо Он всегда с вами. — Даже если Гаррен не святой, как он может отрицать тот очевидный факт, что Господь избрал его своим орудием? — Он помог вам спасти лорда Редингтона.

— Но я не смог спасти ничего из того, что Он у меня отнял. — Лицо его исказила озлобленная гримаса. Глаза стали похожи на твердый, темно-зеленый малахит. — Может, мне попробовать спасти вас, Ника?

Она облизнула губы и открыла рот, но слова не шли с языка. Внутри, угрожая разгореться пламенем, вспыхнул крошечный огонек.

— Спасти от чего?

— От ваших желаний. — Его ладони зависли над ее плечами, и она ощутила, как по коже поползли мурашки. — Вот например сейчас вы хотите, чтобы я к вам прикоснулся.

— Неправда.

— Неужели?

Большая, квадратная ладонь опустилась на изгиб ее шеи. Она затрепетала. Сердце подпрыгнуло вверх, забилось где-то в области горла. Это злость, сказала она себе, едва дыша. Обычная злость. Он разозлил ее. Вот почему в груди стало так тесно и горячо.

— Я, как и вы, хочу только одного. Как можно скорее добраться до святилища.

Обеими руками он плавно прошелся вверх по ее шее, заключил ее лицо в ладони и наклонился так близко, что она почувствовала его дыхание. И захотела попробовать его губы на вкус.

— Это что, очередное испытание? После того, как я обошла вас в теологии, вы решили зайти с другой стороны и испытать меня через плоть? Прекрасно. — Она стиснула зубы, чтобы остановить дрожь. — Моя вера сильна и выдержит любое искушение.

Большим пальцем он очертил линию ее подбородка, медленно провел им вдоль горла и остановился посередине, вынудив ее нервно сглотнуть.

— Даже такое?

— Да. — Она таяла в его руках. И впервые в жизни засомневалась в том, чего же на самом деле хочет.

Она хотела смотреть, как меняется под влиянием настроения цвет его глаз, превращаясь из травянисто-зеленого в изумрудный. Хотела слышать его смех, когда она скажет что-нибудь особенно умное. Внимать вместе с ним ароматам цветов, следить за полетом птиц в небесах, смотреть на звезды и день за днем познавать все сотворенные Господом земные чудеса.

Она хотела, чтобы он прижал ее к себе и никогда не отпускал из спасительного убежища своих рук, чтобы он залечил тот надлом внутри, о котором она до сего момента не подозревала.

Когда Гаррен отпустил ее, Доминику сотрясла дрожь разочарования.

— У вас есть постель. — Он перевел взгляд на пустую кружку. — Вот идите и ложитесь.

Окружающая действительность — запахи куриных объедков, дыма из очага и кислого эля — разом обрушилась на нее, распирая грудь. Словно, когда Гаррен трогал ее, она не дышала.

— Я твердо решила принять постриг и переложить Библию на английский язык. Вот чего я хочу. Вы сами одобрили мое решение. И моя вера достаточно крепка, чтобы устоять перед любыми соблазнами, которыми Господь испытывает меня через вас.

Она решительно оттолкнулась от края стола и встала. Гаррен не сделал попытки ее задержать, и тогда она на неверных ногах поплелась к лестнице, не останавливаясь и не оборачиваясь из страха превратиться в соляной столб — как жена Лота, которая обернулась, чтобы взглянуть на грешные Содом и Гоморру.

Но когда она поднялась на первую ступеньку, то все-таки не устояла перед соблазном услышать его голос и оглянулась.

— Неужели вам совсем нечего попросить у святой?

Он заново наполнил кружку элем, глядя, как сквозь тугую золотистую струю просвечивают, будто солнечные лучи чрез стекло витража, языки пляшущего в очаге пламени. Потом произнес:

— Разве что дар забывать.

Мир вокруг пошатнулся, и Доминика поспешила подняться наверх. Ориентируясь в темноте на храп Вдовы, она отыскала стоявшую у оконца кровать. Из конюшни внизу долетал запах слежавшегося сена и свежего лошадиного навоза.

— Ника, где ты была?

Услышав голос сестры, она вздрогнула.

— Мы обсуждали дорогу на завтра. Я думала, ты давно спишь. Надо постараться выспаться, пока есть кровать и крыша над головой.

— Увы, Господь не одарил меня глухотой как у Вдовы.

Она чувствовала, что сестра улыбается, но расслышала в ее голосе сдержанное страдание. Сестра всегда заботилась о ней. Теперь, когда ее терзала боль в спине и коленях, пришел черед Доминики о ней позаботиться. Но как?

— Тебе что-нибудь принести? Может быть, еще одно покрывало?

— Не нужно, спасибо. Все хорошо.

Доминика разделась. Скатав балахон и подложив его под голову вместо подушки, она примостилась на краешке кровати и натянула на себя простыню. На нее вдруг снова накатило то самое, пережитое наедине с Гарреном, чувство — словно она стояла на краю пропасти и с замиранием сердца готовилась прыгнуть вниз. Рядом зашуршал набитый соломой матрас. Сестра ворочалась с боку на бок, устраиваясь поудобнее.

— Сестра, ты еще не спишь?

— Нет. Что такое, дитя?

— Расскажи мне… — Темнота придала Доминике храбрости. — Расскажи мне о мужчинах и женщинах.

Шорох прекратился.

— Почему ты спрашиваешь?

Из-за Гаррена. Но в этом невозможно было признаться.

— Вот Джиллиан и Джекин… — торопливо заговорила она. — Почему Господь сделал соитие грехом, если по Его замыслу именно таким способом мы должны размножаться?

— В самом соитии греха нет. Похоть — вот что отвращает нас от Господа.

Этот довод бы ей известен. Она сама привела его Гаррену.

— Но их переполняло такое счастье. — Счастье. Это слово и близко не подходило для описания того наслаждения, невольной свидетельницей которого она стала.

— Что ж, счастливые браки приятны Господу. Истинная любовь между мужчиной и женщиной подобна любви Христа к его Церкви.

Все это Доминика слышала много раз и раньше, но теперь это сравнение казалось кощунственным.

За окошком, вторя храпу Вдовы, заухала сова.

— Ника, тебя одолевало искушение?

Да. Но она устояла. И это самое главное.

— Просто мир за пределами монастыря оказался сложнее, чем я себе представляла.

— То, что притягивает мужчин и женщин друг к другу, есть самая могущественная сила на свете. Прежде чем принять обет, убедись… — Шепот угас. — Убедись, что сможешь перед ней устоять.

— Конечно, смогу. — Но долго ли? Она устремила взгляд в темноту, мечтая, чтобы вместо потолочных балок над нею раскинулось звездное небо. — Сестра, а ты сама когда-нибудь испытывала искушение?

Снова скрежет совы — будто предостережение.

— Как и все смертные.

Доминике вдруг подумалось, что все происходящее с нею — часть Божьего замысла. Он испытывал сестру, и она устояла. Иисус в пустыне тоже устоял. Она перекатилась на бок и, подперев голову, попыталась рассмотреть во мраке лицо сестры.

— А как распознать его, это искушение?

— Когда ты возжелаешь мужчину превыше воды и пищи, превыше жизни. — Слова рвались наружу глухими проклятиями. — Превыше своей бессмертной души.

Какая же она сильная, подумала Доминика, закрывая глаза и готовясь прочесть перед сном молитву. Что ж, если сестра не дрогнула, то и она устоит. Она пройдет через все испытания и докажет Всевышнему, что достойна принять постриг.

«Введи меня во искушение, если иначе нельзя», — обратилась она к небу, — «и пошли мне сил устоять».

Однако вместо этого Господь подарил ей ночь невероятных снов.

В этом краю заплутал бы и сам Господь — думал Гаррен следующим утром, глядя как из-за горизонта ползет солнечный диск, окрашивая желтоватым цветом бессердечное небо. Моисей скитался по пустыне сорок лет. Сколько же им по прихоти Божьей предстоит блуждать по болотам?

С самого рассвета пришлось идти очень медленно, с осторожностью ступая по топкому торфяному настилу поверх твердого, как основа мироздания, каменного плато. Холмы, усыпанные стадами овец, остались далеко позади. Изредка путникам попадались старые, давно заброшенные хижины, в которых свистел ветер. Вокруг не было ни единого деревца. Только каменные глыбы вклинивались в безжизненный пейзаж, вздымаясь из земли исполинскими витыми столбами, похожими на дым из котла преисподней.

С запада, напоминая о близости моря, тянуло сыростью. Лай Иннокентия, который ощетинивался на каждый шорох, стук лошадиных копыт и бесконечное ворчание Вдовы, пророчившей напасти, были единственными знакомыми звуками в этом враждебном, чужеродном пространстве.

— Что скажете? — спросил он Доминику, которая шагала слева.

— Мы словно на краю света, — прошептала она, во все глаза обозревая раскинувшееся перед ними пространство.

«Точнее не скажешь», — подумал он и вновь обратил взгляд на запад.

Внезапно горизонт заволокло туманом. Огромное облако, сырое и плотное, как свалявшаяся овечья шерсть, надвинулось на паломников и в мгновение ока, будто тьма египетская, окружило их непроглядной стеной. Первые минуты сквозь туман еще проглядывало тусклое пятнышко солнца, а потом исчезло и оно.

— Возьмитесь за руки! — крикнул Гаррен. Клочья тумана застилали ему глаза, забивались в уши и рот, поглощая слова. Услышан ли остальными его призыв?

— Где сестра Мария? — где-то слева испуганно вскрикнула Доминика. — Я ничего не вижу.

Он простер в направлении ее голоса руку, и она по локоть растворилась в тумане. Потом натолкнулся на пушистую макушку. Нащупал плечо, соскользнул по руке вниз, нашел ее кисть и крепко сжал, с облегчением чувствуя, как она пульсирует в его ладони.

Поводья, обмотанные вокруг его запястья, натянулись. Рукко, хоть и был закаленным в сражениях боевым конем, испугался невидимого врага и встревоженно заметался. Сестра Мария призрачной тенью качнулась в седле. Потрепав коня по шее, Гаррен попытался ее успокоить:

— Сестра, не бойтесь. Поводья у меня.

Вдалеке послышался лай.

— Иннокентий, ко мне! — Доминика рванулась в сторону, и Гаррен еле успел ее удержать.

— Ника, не ходите за ним, иначе потеряетесь. Он отыщет нас сам. Собаки это умеют. — Он очень надеялся, что не солгал.

А туман вокруг сгущался все сильнее и сильнее, будто древние боги прогневались за то, что путники потревожили их обитель.

— Слушайте все! — крикнул Гаррен в клубящуюся пустоту. — Пусть каждый возьмет своего соседа за руку и громко скажет свое имя. Сделаем перекличку. Давайте, по очереди. — Он нащупал холку Рукко. — Сестра?

— Я здесь.

— Гаррен, — с вызовом отозвался он, сжимая пальцы Доминики, доверительно лежащие в его ладони.

— Доминика.

— Джиллиан.

— Джекин.

Последним, где-то в самом конце, пробурчал свое имя Ральф.

— И что теперь? — От страха голос Джиллиан взвился до визга.

Туман наполнился многоголосым бормотанием.

— Надо остановиться и переждать.

— И сгинуть? Надо вернуться!

— Когда я заблудилась в Пиренеях…

— Давайте повернем назад и пойдем южной дорогой, как и следовало сделать с самого начала.

— Это безумие. Мы блуждаем на болотах вторые сутки. Отсюда уже не выбраться.

— Куда нам идти? — вцепилась в него Доминика. — Вокруг ничего не видно.

Она так верила, что Господь будет направлять их, но Он бросил их на произвол судьбы. И Гаррен разозлился на небеса за то, что они подвели ее.

— Мы пойдем вперед, — сказал он. — Все вместе. Держитесь за руки и, что бы ни случилось, не отпускайте друг друга.

Не слушая ничьих возражений, он расправил плечи и потянул паломников за собой, ощущая себя волом, волокущим тяжелый плуг.

Доминика пошла следом. Джиллиан и остальные, очевидно, тоже, ибо натяжение ослабло и идти стало легче. Неуверенно и медленно, огибая топкие места и напоминая заползшую на болота змею, людская цепочка двинулась вперед.

Никакого Господа я рядом не вижу. Прямо-таки напророчил. Ослепленный туманом, Гаррен не разбирал перед собою ни зги. Если бы не теплая ладошка Доминики, он бы решил, что остался совершенно один.

Со всех сторон его — лишенного слуха и зрения — обступили фантастические видения. Пронзительный сатанинский визг сменялся воем невидимых духов. Мимо проплывали, растворяясь в тумане, завернутые в длинные белые саваны девы. Затылок холодило чье-то ледяное дыхание, словно позади бесплотной угрозой притаился призрак. Смех да и только, ведь он верил в призраков не больше, чем в Бога. Но в этом месте был готов уверовать разом во всех.

Упрямо шагая вперед, он твердил себе, что всего этого не существует. Реальны только вязкая земля под ногами, поводья в правой руке и ладонь Доминики в левой. Все остальное — иллюзии, порожденные его воспаленным сознанием.

Солнца по-прежнему не было видно. Только впереди, медленно угасая, мерцало неясное сияние, и Гаррен вел паломников в направлении этого света. Что с ними будет, когда опустится ночь? Как они продолжат путь в темноте?

Вскоре он потерял счет времени. Не представляя, куда заведут его ноги, он шел, не снижая темпа, но не потому что уверовал. Просто ничего другого ему не оставалось.

В конце цепочки кто-то споткнулся.

— Это безумие. — Голос Ральфа. — Я возвращаюсь назад.

— Нет, подожди! — крикнул Гаррен и ощутил, что в цепи стало на одного человека меньше. Ральф, этот единственный человек, не навесивший на него титул Спасителя, ушел, исчезнув в зияющей пасти тумана. Чувство потери было таким острым, словно Гаррен потерял брата, но допустить, чтобы и остальные разбрелись по болотам, было нельзя.

— Сестра, — попросил он монахиню, — поддержите нас песней.

И сверху полилось, обволакивая его защитным коконом и перекрывая стенания духов, ее благодатное чистое пение.

Рассвет полыхал перед взором Доминики розовыми, золотистыми, оранжевыми и синими красками, будто она воочию застала момент, когда Всевышний впервые сказал «Да будет свет». Величественное сияние озаряло безжизненное, но уже свободное от тумана пространство.

Она отошла подальше от лагеря, так, чтобы даже не слышать запаха костра. Повернувшись спиной к ветру, расставила локти на верхушке каменной стены, развернула пергамент и, чтобы его не сдуло, придавила все четыре уголка камушками. Потом остро очинила перо и макнула его в чернильницу. Сегодня она писала медленно и более убористо, чем обычно, ибо люди, построившие эту стену во времена, когда никто еще не владел письмом, не позаботились о том, чтобы сделать ее поверхность ровной.

Топь. Туман. Тишина.

Буквы насмешливо глядели на нее с листа. Как написать путеводитель для паломников, если они заблудились? Вчера ночью, когда Гаррен обнимал ее, она ощутила присутствие Бога. Или какой-то другой, еще более древней силы. Она ощутила между ними биение самой жизни.

Остаток ночи Доминика пролежала без сна, глядя на полную луну и не узнавая ни себя, ни свое тело. Все вспоминала о том, что случилось, отчего по коже разливалась легкая дрожь, а кровь быстрее бежала по венам.

Экстаз.

Ее грех в одном слове. Однако она не чувствовала себя согрешившей. Но что, если, несмотря на это, ее тоже ждет наказание, как дев, которые осквернили субботу? Что, если теперь Господь не подаст ей знамение?

Что, если оно ей больше не нужно?

Она с силой вдавила перо в бугристую поверхность камня. Quo vadis ?Куда идешь ты?

Позади возник щит, закрывая ее от ветра. Гаррен — поняла она, даже не оборачиваясь.

— Как ваше утро, Доминика? — Он приставил посох к стене. На его навершии, привязанная к маленькому сучку, весело болталась туда-сюда ракушка, которая раньше висела у него на груди.

Какие же перемены Господь вызвал в его душе вчера ночью?

— Моя вера по-прежнему нерушима, — сказала она, тряскими пальцами пытаясь свернуть пергамент и спрятать свои записи.

Но не успела. Его большая ладонь уже накрыла драгоценные слова.

— Что это? — нахмурился Гаррен. — Что вы копируете?

— Ничего. Я не копирую, а создаю. Описываю наше путешествие. — Она затаила дыхание, не зная, как он это воспримет.

Гаррен понимающе кивнул.

— Готовите, значит, путеводитель. — Он усмехнулся. — Чтобы другие паломники не заплутали на болотах?

Облегчение было так велико, что она едва не рассмеялась.

— Я посоветую им выбрать южную дорогу.

— Возможно, так оно и впрямь будет мудрее. — Глаза его потемнели, и Доминике показалось, что в их глубине промелькнуло отражение луны. — Не у всех имеются силы противостоять болотным духам. — Он развернул лист к себе и указательным пальцем провел по цепочке слов между продавленными ножом линиями. — Это на английском?

— В основном.

— Вот. Что это за слово?

— Ника, — ответила она, немея.

Он сдвинул брови.

— Пилигримам ваше имя незачем. Почему вы его написали?

К ее горлу подкатил тугой ком. Ни сил, ни желания отвечать не было, и она покачала головой. Черные буквы поплыли перед глазами.

Он взял ее за подбородок и заставил посмотреть себе в глаза.

— Почему, Ника?

И она созналась, чтобы не добавлять к списку своих грехов еще и ложь:

— Потому что вы так меня назвали.

— Для вас это было настолько важно?

Она храбро кивнула, сжимая губы.

Он снова перевел взгляд на пергамент. Его палец, путешествуя по строчкам, задержался на последнем слове.

— Ника, а что вы написали о прошлой ночи?

Она закусила губу и отвела взгляд. Он подобрался слишком близко. Еще немного — и он догадается, какое важное место с некоторых пор отведено ему в ее жизни.

Тронув ее щеку, он вновь развернул ее лицом к себе. Всем своим существом она затрепетала — до того хотелось еще раз попробовать его губы.

Неужели она желает Гаррена? Его, который спасал других, но ее саму мог уничтожить.

Она сбросила его руку. Потом схватила пергамент и, спрятав его за спиной, отошла на безопасное расстояние. Вне его досягаемости она чувствовала себя увереннее и сильнее.

— Господь испытывает нас каждый день. — Солнце взошло уже довольно высоко, и краски рассвета поблекли. Чтобы изгнать ночных демонов, Господь сотворил свет. — Мы должны сопротивляться искушениям Дьявола как при свете дня, так во тьме ночи, и тем самым доказывать, что достойны милости Божьей.

Предмет ее дневных и ночных искушений стоял напротив, облокотившись о поверхность стены, и поблескивая зелеными глазами.

— И кем вы считаете меня при свете дня? Все еще Дьяволом или снова святым?

Доминика уже не знала, кем он был на самом деле. Ясно она понимала только одно: наедине с ним ее плоть, ее кровь, ее душа оживали. Боже, помилуй меня, грешную. Моля Господа о заступничестве, она дотронулась до ракушки, и кусочек свинца живо завертелся под ее пальцами.

— Дьявол вы или святой, но вы — орудие Его.

Резким движением он забрал посох. Оберег апостола Иакова, дернувшись, повис на кожаном шнурке.

— Доминика, сколько можно повторять. Господь не руководит мною.

Гнев его было выдержать легче, нежели ласки.

— Не Господь, значит Дьявол?

На его лице разом отобразились удивление, стыд и еще какая-то эмоция, которую она не смогла опознать. Он открыл было рот, но не произнес ни звука.

Боже, он даже не отрицает. Но отчего-то она испытала не страх, а сердечную боль — за него.

— Не волнуйтесь. За вчерашнюю ночь я понесу полноценное наказание. Трех дней воздержания от пищи должно быть достаточно.

Глупые слова. После того, как вчера она увидела камни, которые стояли здесь со времен сотворения мира — камни, среди которых витали древние духи, — резные изваяния святых и церковные витражи отдалились, стали смутными воспоминаниями.

— Я запрещаю вам голодать. Не хватало только, чтобы по дороге вы падали в обморок.

— Господь придаст мне сил.

— Да, если его чуть-чуть подтолкнуть, — молвил он мрачно. — Вы сегодня завтракали?

— Я не голодна.

Он порылся у себя в котомке, достал сухарь и бросил ей в руки.

— Ешьте.

— Нет! — Ловя сухарь, чтобы он не упал на землю, Доминика нечаянно выронила и перо, и пергамент. Перо чиркнуло по листу, оставляя кривую, похожую на паучий след, чернильную линию. — Смотрите, что вы наделали. Вот, заберите обратно. — Она протянула ему сухарь, но Гаррен уже развернулся и пошел прочь.

— Помогите! Кто-нибудь, на помощь! — раздался истошный вопль.

Кричали откуда-то из-за стены. Посмотрев в направлении голоса, они увидели седовласого человека, который, шатаясь, брел через топкую пустошь.

Ральф.

— Помогите, — еще раз простонал он и упал навзничь.

Перемахнув через стену, Гаррен догнал его, забросил его руку себе за шею и поволок в лагерь. Вторая рука Ральфа лихорадочно металась в воздухе — вверх, вниз, влево, вправо, — творя крестное знамение для отвода нечисти.

Доминика подула на пролитые чернила, сложила письменные принадлежности в котомку и, зажав в кулаке сухарь, бросилась за ними вдогонку.

В лагере Гаррен положил свою ношу возле погасшего костра, от которого тонкой струйкой уходил в утренний воздух дымок. Выражение лица Ральфа было диким. Покрасневшие глаза никого не замечали перед собой. Он пребывал в каком-то своем, ведомом ему одному мире.

Сестра взяла его за плечи.

— Ральф, с вами все в порядке?

Остальные паломники держались на отдалении и взирали на Ральфа как на ожившего мертвеца.

Гаррен помахал перед его пустыми глазами рукой.

— Ты понимаешь, где ты и кто мы такие?

— Я провел ночь один на болоте, и мне явился Господь.

Вид у него был настолько безумным, что Доминику пробрала дрожь. Кто явился ему посреди ночи — истинный Бог или древние языческие божества?

Ральф поднял глаза на сестру Марию.

— Он вернул мне мою душу.

— Господь милосерден, — проговорила она, обнимая его и баюкая как маленького ребенка.

На грудь Ральфу прыгнул Иннокентий и своим маленьким розовым языком принялся слизывать с его лица слезы. Доминика дернулась было ему на помощь, но Ральф — тот самый Ральф, который раньше недолюбливал пса — теперь гладил его, насколько позволяли его трясущиеся руки.

Люди молчали. Вчера туман был до того плотным, что поглощал все звуки. Сегодня же стенания Ральфа могли донестись, пожалуй, до самого Эксетера.

Взгляд Ральфа медленно прояснился. Будто очнувшись ото сна, он ощупал плечо Гаррена, а сестру тронул за щеку.

— Вы настоящие? Где я?

— Ты в безопасности. Расскажи, что произошло, — сказал Гаррен.

— Когда я ушел, поначалу вокруг был только туман. Я бродил в этом тумане совершенно один. Ничего не было видно. Ничего не слышно, — вещал он жутким замогильным голосом. — Потом меня окружили тени. Услыхав их вопли, я понял, что это души грешников, томящиеся в аду. Бесы заживо сдирали с них плоть. Они горели в огне. Кричали словно умалишенные. Проклятые навечно, они корчились в неописуемых муках. — По его морщинистым щекам, огибая кривой нос, обильно текли слезы. — Господь показал, что ждет меня впереди. Куда я попаду после смерти.

По ногам Доминики пополз холод. В груди стало тесно. Как не похож Господь, которого он описывал, на того, чей спокойный и ровный голос направлял ее сердце.

— Тогда я начал молиться, — продолжал он, рыдая. — Я попросил Господа направить меня, и Он приказал покаяться во грехах — покаяться искренне, всем сердцем. — Он понурился. — Знаете, сестра, я ведь пошел в паломничество не по своей воле. С вами присутствовало только мое тело, но не душа. Но Господь сказал, что этого недостаточно.

— Истинно так, дитя, — еле слышно молвила сестра, словно обращаясь к самой себе. — Господь приемлет только полное покаяние.

— Теперь-то я это понимаю. Я упал на колени и попросил прощения за то, что избивал жену. За то, что сломал ей руку. Поклялся, что больше не возьму в рот ни капли спиртного. И Бог простил меня. — Глядя в его вытаращенные глаза, Доминика впервые обратила внимание, что они голубого цвета. — Простил и вывел меня к вам.

— Почему вы решили, что Он простил вас? — спросила она. — Ведь рядом не было священника, чтобы отпустить вам грехи.

Его изувеченное лицо расплылось в блаженной улыбке.

— Потому что на меня снизошел покой. — Неожиданно он выпучил глаза еще сильнее и схватил Гаррена за одежду. — А потом с неба раздался голос: «Следуй за Спасителем. Он выведет тебя в безопасное место».

Гаррен с трудом отцепил его скрюченные пальцы.

— Речь, разумеется, шла об Иисусе. — Он выразительно взглянул на сестру Марию.

— Да, — быстро подхватила она. — О нашем Спасителе Иисусе Христе.

Поздно. Паломники уже разинули рты и все как один воззрились на Гаррена в немом благоговении.

Ральф с детским упрямством затряс головой.

— Нет, нет! Он имел в виду тебя!

Доминика перекрестилась и попросила у неба прощения за свое малодушие. Никогда, никогда она не должна сомневаться в том, что голос, который она слышит внутри, может подвести ее.

Она обещала Господу совершить паломничество. Он ведет ее согласно своему плану. Следуя по Его пути, она ощущала такой же бесконечный покой как тот, о котором говорил Ральф. А Гаррен должен сыграть в этом плане свою, хоть и пока неясную, роль. В свое время Господь сообщит ей, какую. Если она будет верить.

И с этими мыслями она решительно бросила сухарь на землю.

Дождь зарядил с самого утра, но Доминика была даже рада. Хлюпая башмаками, она с покорностью принимала на свою голову наказание в виде холодных потоков, которые, обрушиваясь с небес, стекали за шиворот и капельками срывались с кончика ее носа. При воспоминании о проглоченном кусочке кроличьего мяса ее желудок виновато сжимался.

— Когда я ходила в паломничество в Компостелу, нас тоже преследовали дожди, — завела свою обычную песню Вдова. Грянул гром, и она вздохнула. — Но таких ужасных ливней в Испании не было.

Сестра, покачиваясь в седле, мелко дрожала и ежилась от холода. Сквозь раскаты грома Доминика слышала, как она то и дело заходится простуженным кашлем. «Ей нужно согреться и переодеться в сухое», — подумала она, на миг рассердившись на Господа. Ну почему одинаково страдать должны все, даже самые непорочные?

Гаррен в одиночестве шел впереди. Намокшие волосы его вились колечками, но дождь, казалось, нисколько ему не мешал, судя по тому, как он обращал лицо к небу, ловя ртом прохладные капли. Он умеет находить радость даже в самых малоприятных Божьих проявлениях, подумала Доминика.

Перекусив в середине дня, паломники снова двинулись в путь и по старому, но еще крепкому каменному мосту перешли свою первую реку. Ограждения у моста не было, и Иннокентий, который по своему обыкновению бежал впереди и разведывал дорогу, чуть не сверзился в воду, поскользнувшись на мокрых камнях.

Маленькие ручьи и полноводные реки все чаще преграждали паломникам путь, и каждая река была глубже предыдущей. Наконец, они дошли до реки, моста через которую проложено не было. На берегу возвышался крестообразный камень.

— Там написано «Тависток», — сказала Доминика, с облегчением увидев, что это обычный указатель, а не изваяние древних богов. — Значит, мы на верном пути к монастырю.

— Я ни разу не ходила этой дорогой, — клацая зубами, произнесла сестра, — но если перебраться через реку, можно остановиться там на ночлег.

Гаррен взъерошил свои мокрые волосы.

— Отрадно слышать, сестра, что ваш Господь не требует от нас еще и спать под дождем. Я по очереди перевезу вас на ту сторону.

— Сначала сестру, — незаметно шепнула ему Доминика, и он кивнул.

Он сел в седло позади сестры Марии и, придерживая ее, направил Рукко к реке. Когда конь оступился на болотистом берегу, Доминика вскрикнула и зажала ладонью рот. Гаррен мгновенно подхватил поводья и успокоил животное, но вздохнуть она смогла только в момент, когда они очутились на противоположном берегу.

Вернувшись обратно, он по очереди перевез Ральфа, Лекаря, Вдову и Джекина с Джиллиан, которые не меньше пяти минут упирались и настаивали, чтобы их перевезли вместе. Наконец на берегу остались только Доминика, Саймон и братья Миллеры.

— Теперь вы, — обратился к ней Гаррен.

При взгляде на его сведенные усталостью плечи у нее защемило сердце. Она подхватила котомку, где лежал завернутый в промасленную тряпицу пергамент, взяла Иннокентия на руки и напомнила себе сделать запись о реке, чтобы те пилигримы, которые прочтут ее путеводитель, были предупреждены об этом серьезном препятствии.

Гаррен хмуро взглянул на нее сверху вниз.

— Поставьте пса наземь.

Язык Иннокентия, слизывая дождевые капли, широко прошелся по ее щеке.

— Он не сможет переплыть реку.

— Я не собираюсь бросать его. Просто с собакой на руках вам будет несподручно забираться в седло, а мне — помогать вам. Вы все-таки не мешок с зерном. Отдайте его Саймону, пусть подержит.

Она подчинилась, но когда Гаррен, не слишком церемонясь, усадил ее впереди себя, с унынием ощутила себя тем самым мешком с зерном. Он обнимал ее без намека на вчерашнюю нежность. Впрочем, с какой стати ему быть нежным с той, кто кличет его приспешником Дьявола?

Беспокойная живая гора, на которой она неуверенно восседала, пугала Доминику. Ее ноги, свешиваясь по левую сторону седла, беспомощно болтались в воздухе. Неожиданно конь взбрыкнул, и Доминика вцепилась в Гаррена.

— Какой он громадный, — выдохнула она.

— Вы что, в первый раз сели на лошадь?

— В монастыре нет лошадей. Только ослы.

— Он у меня молодец. — Гаррен потрепал коня по мощной шее. — Не дрогнул перед французской конницей — не подведет и сейчас.

— С Божьей помощью, — вставила она, впрочем, не вполне уверенная в том, что небеса нынче в настроении помогать ей.

— Коню я доверяю больше. — Насупившись, он жестом подозвал Саймона. — Отдай ей собаку.

Она прижала к себе дрожащий, насквозь промокший комок шерсти и зажмурилась, когда под копытами Рукко сердито забурлила вода. Под гнетом течения коня шатало из стороны в сторону.

Она спрятала лицо у Гаррена на груди. Теплый, успокаивающий запах его тела, проникая сквозь слои мокрой одежды, защекотал ноздри.

— Тише, тише, все хорошо, — молвил он, и Доминика, едва слыша за рокотом воды размеренное биение его сердца, не поняла, кого же он утешает — своего коня или ее.

Неожиданно Рукко резко накренился вправо.

Пискнув, Доминика взмахнула руками и качнулась назад, не сразу осознав, что Гаррен ее держит. Но Иннокентия она удержать не смогла. Оттолкнувшись от нее своими короткими лапами, пес ринулся в бурлящий речной поток.

— Иннокентий, нет! — отчаянно крикнула она.

Глаза ее распахнулись. Она дернулась за ним, отбрасывая руки Гаррена, но было поздно. За коротким лаем раздался всплеск, и вода его поглотила. А за ним, потеряв равновесие, вывалилась из седла и сама Доминика.

Напоследок она попросила Господа приглядывать за сестрой Марией и за Гарреном, а потом вода сомкнулась над ее головой.

Стремительное течение влекло Доминику за собой. Падая, она успела схватиться за балахон Гаррена и теперь, противостоя потоку, держалась за него из последних сил.

Вода залила ее глаза, уши и нос. Она ослепла и оглохла, легкие горели огнем, требуя воздуха. Непроизвольно сделав вдох, она захлебнулась и разжала пальцы. Мокрая ткань выскользнула из рук, и она — то ли в голос, то ли мысленно — закричала:

— Спасите меня.

Будто откликнувшись на ее призыв, какая-то сила потащила ее вверх, пока она, барахтаясь и задыхаясь, не оказалась на поверхности.

— Держитесь. Я вас не отпущу.

Тяжелая одежда саваном тянула на дно. Наглотавшись воды, Доминика никак не могла вздохнуть и молотила конечностями по воде, панически извиваясь и хватая ртом воздух.

— Прекратите дергаться! — рявкнул Гаррен. — Иначе мне вас не удержать.

По инерции продолжая барахтаться, она осознала, что он держит ее подмышками. И тогда, открыв глаза, заставила себя зависнуть средь палок и веточек, что кружились в пене на поверхности воды.

Посреди этого клокочущего безумия стоял недвижим, как скала, боевой конь и ждал команды хозяина.

— Рукко вывезет нас на берег.

Он взялся за ногу лошади. Рукко сделал шаг, потом другой, третий, и поволок Доминику и Гаррена за собой. Ее захлестнула волна облегчения. Спасена. Замерзшая, вымокшая, еще не отошедшая от испуга, она крепко вцепилась в Гаррена. Спасена.

Наконец-то откашлявшись, она шумно вдохнула воздух.

— Где… — говорить и одновременно дышать у нее не получалось, — … где Иннокентий?

Гаррен кивнул куда-то вбок.

— Плывет за нами как утка.

Завертев головой по сторонам, она разглядела на берегу сестру, которая стояла, схватившись за сердце. По мелководью метался взад-вперед и что-то кричал Джекин, но за ревом воды его не было слышно. Рядом преклонил колена Ральф. Он молился, обратив лицо к извергающимся дождем небесам.

Ну а пес, держа голову над водой, плыл им навстречу и был не только цел и невредим, но и безмерно счастлив.

— И зачем я за него волновалась? — Она хотела рассмеяться, но вместо этого снова закашлялась.

Гаррен усмехнулся над ее ухом. Обнимая ее своими теплыми, надежными руками, он нес Доминику сквозь бушующую стихию, прижимая к себе, быть может, чуть крепче, чем следовало, и пусть вода была сверху, снизу, повсюду, пусть она насквозь вымокла, но она была спасена.

Спасибо тебе, Отец Небесный.

Шаг за шагом лошадь тянула их к берегу. Внезапно Доминика вспомнила о своей котомке, болтавшейся сбоку — целой, но, увы, полной воды. Промасленная тряпица едва ли могла защитить пергамент, а значит все созданные ею чудесные слова оказались смыты. По ее щекам, смешиваясь с дождем, покатились слезы.

Гаррен обнял ее теснее.

— Не переживайте. Я держу вас.

— Я не об этом, — всхлипнула она. — Мои записи… Они теперь испорчены. — Ее поразила новая мысль, еще страшнее. — Послание! — Она ощупала его грудь. — Где оно?

— Привязано к седлу.

Над водой. И все же оно могло пострадать.

— Вода могла добраться и до него.

Уткнувшись взглядом в его грудь, она увидела, что серебряная коробочка реликвария болтается в воде.

— Перья! Они промокли!

— Птицы летают под дождем, и ничего.

— Но это же священные перья!

Не отводя глаз от берега, он притиснул ее к себе еще крепче.

— Мое дело спасти вас, а реликвии Господь пусть спасает сам.

И она улыбнулась, хоть и подозревала, что он святотатствует.

К тому времени, как они добрались до берега и Джекин с Ральфом помогли им преодолеть последние несколько метров, сплошная стена дождя разделилась на струи. Иннокентий, который носился вокруг, очевидно расценивал произошедшее как увлекательное приключение и полагал, что остальные разделяют его восторг.

Гаррен выпустил Доминику из уютного кольца своих объятий и препоручил заботам сестры Марии, которая прижала ее, будто малое дитя, к своему мокрому черному одеянию.

— Ну, будет, будет, не плачь. Господь уберег тебя от погибели, — молвила сестра и зашлась кашлем.

Подняв голову с ее плеча, Доминика оглянулась на Гаррена. Паломники застыли вокруг него, не смея приблизиться, точно он был окружен неким сиянием, которое удерживало их на расстоянии.

Он сел в седло и вновь направил коня в воду, чтобы перевезти остальных.

— Боже, — пробормотал Ральф. — Он воистину Спаситель.

Доминика вздрогнула. Теперь на его счету еще и мое спасение.

Пребывая в не самом подходящем для ухаживания настроении, Гаррен мрачно обозревал палатки, которые теснились вокруг серых стен монастыря, и оценивал местность перед предстоящим боем. Лес разборных палаток да прилавков, сооруженных по случаю базарного дня, был не лучшим местом для любовного сражения, но, как и на войне, в этом деле выбирать зачастую не приходилось. Сегодня он развернет кампанию, направленную на завоевание Доминики.

После того, как сестра вчера вечером увела ее, они не виделись. И теперь, глядя, как она стоит на коленях в лучах утреннего света и дразнит Иннокентия кусочком запрещенного лакомства, Гаррен не мог оторвать от нее глаз и не смел поверить в то, что свершилось чудо и она осталась жива.

Чтобы паломники отошли от испытаний, которые выпали на их долю на болотах, он решил устроить день отдыха, и они с утра разбрелись по ярмарке — все, кроме Ральфа, который стоял на коленях в часовне и благодарил своего новообретенного Бога, и сестры, которая задыхалась в постели от кашля, поселившегося в ее легких после проливного дождя.

— Как себя чувствует сестра Мария? — спросил он.

Поднявшись с колен, Доминика отряхнула руки.

— Лекарь дал ей отвар медуницы, а я помолилась. Так что завтра ей станет лучше.

Гаррен в этом сомневался. Силы сестры таяли с каждым днем, но Доминика не хотела этого замечать. А он не хотел открывать ей глаза.

— Хорошо, что вы предложили нам отдохнуть, — сказала она, снова взирая на него как на Спасителя. Дьявол, каким она считала его еще вчера, остался, видимо, на болотах. — Иногда я слишком уверена в Божьей воле.

— Вы сами-то как? — Он хотел дотронуться до ее щеки и убедиться, что она не мираж, но остановил руку на полпути. — Все хорошо?

Ничто в ее лице не выдавало, что она побывала на пороге смерти. Длинные переходы закалили ее как сталь. Плечи ее распрямились, она будто стала еще выше ростом, чем в день, когда они вышли из Редингтона. Под жарким солнцем на носу появилась новая россыпь веснушек, но она больше не выпячивала с вызовом губы и не вздергивала подбородок. Жизнь нанесла ей первый удар. Все шло, как он и предсказывал, но Гаррен почему-то скучал по той пылкой девушке, которая никогда не сомневалась ни в себе, ни в Боге.

— Да. — Она отвернулась и еле слышно добавила: — Но все мои записи пропали.

Все ее потаенные, тщательно выписанные слова смыло водой. Грудь его сдавило от жалости.

— А нельзя начать заново?

— У меня был всего один обрывок пергамента, но он растрескался. — Она взглянула на котомку, висевшую у него за спиной. — Вот почему я так переживаю о вашем послании. Оно при вас?

— Нет. А что?

— Вода его не испортила?

Со вчерашнего дня он ни разу об этом не думал.

— Не знаю. Оно же запечатано.

— У меня есть идея, как проверить это, не ломая печати. — Она понизила голос до шепота. — Приходите вечером в часовню. После комплетория. Там никого не будет.

Глядя на ее шепчущие губы и представляя себя наедине с нею в ночной темноте, он чуть не забыл удивиться ее навязчивому интересу.

— Почему вы так озабочены письмом о реликвии?

Пальчик с обкусанным ногтем теребил нижнюю губу.

— Просто хочу помочь, потому что немного разбираюсь в таких вещах.

— Разве сестра Мария не разбирается лучше?

Лицо ее побледнело под веснушками.

— Я не хочу ее беспокоить.

Целиком сосредоточившись на Доминике и на своем глупом обещании украсть перо, он давно не вспоминал о послании Уильяма. О чем там говорится? И каким образом Уильям умудрился его записать трясущимися как у паралитика руками?

Кто-то сделал это за него.

Он пристально посмотрел ей в глаза — глаза, которые горели ничем иным, как огнем осведомленности.

Ника. Это она записала его послание. И написанное ее испугало.

— Ладно. Вечером значит вечером, — сказал он, и она буквально обмякла от облегчения.

Вечером он не отпустит ее, не выяснив, почему Уильям доверил ему нести послание, но не доверил его содержания.

А сейчас самое время за ней поухаживать.

— Давайте купим вам сувенир на память о путешествии, — предложил он, подводя ее к галантерейной лавке. — Чего бы вам хотелось?

Она погладила рулон алой шерстяной ткани и вздохнула.

— У меня нет денег.

Она еще беднее меня, подумал он. Когда каждая крошка хлеба — подарок небес, немудрено уверовать в то, что только Господь способен одарить ее всем необходимым.

— У меня есть немного. — Несколько пенсов — небольшая цена за ее улыбку. Он присмотрелся к горке дешевых украшений. — Хотите пуговицу? — Он выбрал одну — отполированный до блеска кружок из бараньего рога — и приложил к рукаву ее серого балахона. Или куда там женщины их пришивают?

Она отдернула руку.

— Послушницам нельзя такое носить.

— Вы еще не послушница. — И никогда ею не станете.

— Если что и покупать, то для подношения Блаженной Ларине.

— Если что и покупать, то для себя, — огрызнулся он. Болван. Будь вежлив.

— Думаете, мне можно?

Ее огромные глаза, обращенные на него, вновь видели в нем не Гаррена, а Спасителя. Но уже хорошо, что не Дьявола. Он решил этим воспользоваться.

— Не просто можно, а совершенно необходимо. В паломничество ходят еще и затем, чтобы познать разнообразие Божьего мира.

— Carpe diem ?

— Именно.

Она улыбнулась, показав на щеках ямочки.

— Хорошо.

Он тоже невольно заулыбался — от радости, что развеял ее печаль. Пока он доставал деньги, чтобы заплатить за пуговицу, Доминика взяла его под локоть, и он с трудом поборол желание накрыть ладонью ее маленькую легкую кисть.

— Раз уж мы познаем разнообразие Божьего мира, тогда я хочу увидеть как можно больше, — сказала она. — Я обойду все-все палатки на ярмарке.

— Все до единой? — Он-то думал купить пуговицу и на этом закончить. Палатки бесконечными рядами окружали стены монастыря. Чем только здесь не торговали: мехами и специями, рыбой и жестяной посудой, одеждой, кожами, даже углем.

Не будет же она осматривать уголь.

— Паломники, — просипел из-за соседнего прилавка человек с крючковатым носом, — не желаете ли купить щепку от креста Христова?

Скорее занозу из твоей пятки, подумал Гаррен. Если собрать воедино тысячи щепок, которые под видом кусочков креста Христова продавали наивным паломникам отсюда и до Святой земли, можно, наверное, построить собор.

Но она уже доверчиво склонилась над прилавком торговца реликвиями.

— Можно потрогать?

Гаррен вздохнул и положил пуговицу на место.

— Ну что, Иннокентий, — печально сказал он своему лохматому спутнику. — Пошли.

Перебегая от палатки к палатке, она восхищенно перебирала заморские шерстяные ткани, ворковала над ручными голубями в клетках, примеряла кожаные перчатки и нюхала корицу. Не пропустила и лавку угольщика, товар которого при смешении с живицей становился чернилами.

Без денег все эти вещи было одинаково бесценны, но когда она надела через голову золотую цепь, внутри него что-то оборвалось.

Чтобы купить такое украшение, пришлось бы продать Рукко.

Тяжелые звенья цепи легли в ложбинку меж ее вздымавшимися от волнения грудями. Она посматривала сквозь ресницы то на цепь, то на него, и в ее взгляде светилось врожденное кокетство женщины, не предназначенной стать монахиней.

Кокетка в теле девственницы. У него вырвался смешок.

Она тоже рассмеялась. Чудесные звуки смеха зародились в ее горле и, разгоняя тени в глазах, выплеснулись наружу так заливисто, что она еле устояла на ногах. Она прислонилась к нему, и он обнял ее за плечи. К его ребрам прижались мягкие, жаркие груди, а сердце забилось такими сильными толчками, что она не могла этого не почувствовать. Он плавно провел пальцами вдоль звеньев цепи, притворяясь, что оценивает мастерство ювелира, а сам изнывал от желания прикоснуться к ее грудям.

Изнывал от желания снова поцеловать ее. Остаться с нею наедине, как в ту ночь на болоте.

Заметив в его лице перемену, она отстранилась. Потом сняла украшение, отдала торговцу и повернулась к нему лицом. Пушистые, выгоревшие на солнце прядки, выбившись из косы, липли к ее шее. Озадаченные синие глаза задавали вопросы, на которые он не хотел отвечать.

— Не затем ли я была спасена?

Она имела в виду вовсе не цепь.

Он хотел бы ответить «да». Это «да» толкнет ее в его объятия. В его постель. Заставит ее капитулировать. Но он не хотел, чтобы она уступила святому или дьяволу. Он хотел, чтобы она сказала «да» ему, Гаррену. Испугавшись, что она прочтет на его лице правду, он отвернулся.

— Давайте еще походим, — сказал он.

Доверие и смятение боролись в ее глазах. Наконец она указала на палатку в самом конце торгового ряда.

— Смотрите, вон продают пергамент. Джиллиан дала мне монетку, чтобы я купила для нее один лист.

С облегчением он пошел за нею следом, незаметно поправляя под балахоном шоссы, туго облегавшие влажную выпуклость между ног.

— Зачем Джиллиан понадобился пергамент?

— Она попросила меня записать ее обращение к Блаженной Ларине.

— Надеюсь, она заплатит вам за труды.

Она склонила голову набок.

— А что, за это можно получать деньги?

А что, Уильям не заплатил вам? — хотелось спросить ему. Впрочем, Редингтоны и так оплачивали все расходы монастыря, от чернил до одежды.

— Да. В городах и при дворе клерки зарабатывают этим себе на жизнь.

— Не проходите мимо! — заголосил торговец. Демонстрируя щербатую улыбку, он извлек из стопки пергамента, которая лежала на дощечке у него на коленях, один лист. — Вот пергамент высочайшего качества. Привезен из Франкфурта, промыт в рейнской воде.

Она покачала головой.

— Покажите, пожалуйста, местный. Только новый, не использованный.

Она принялась торговаться, чтобы уложиться в сумму, полученную от Джиллиан, а он наблюдал, с каким благоговением ее пальчик водит по краю листа. Вот он, тот подарок, о котором она не осмелилась попросить. И как он сразу не догадался?

— Позвольте я куплю и вам тоже. Пилигримам пригодится ваш путеводитель.

Она опустила голову.

— Господь не хочет, чтобы я его писала.

— Почему вы сомневаетесь? Он же спас вас. — По крайней мере, так она полагала. О своем участии в этом деле он решил не напоминать.

— Меня. Но не мои записи.

— И потому вы решили все бросить? Невелика же, оказывается, ваша вера, Ника. — Гаррен прикусил язык. Даже если невелика, скоро он совсем ее изничтожит. Зачем ее подбадривать? Пусть расстанется с иллюзиями и примет тот факт, что в Библию не вдохнуть жизнь усилиями ее терпеливых пальцев.

Но видеть страдание на ее лице было выше его сил. Если письмо способно сделать ее счастливой, значит Спаситель от Божьего имени скажет, что она должна продолжать писать. Свои потери она может оплакать потом, когда он ее оставит и не будет принужден смотреть на ее слезы.

— Покажи, что у тебя есть, — сердито сказал Гаррен торговцу и был сполна вознагражден ее улыбкой.

Он выудил из стопки пергамента мягкий белоснежный лист.

— Вот этот, вроде бы, ничего.

Руками чище, чем у иных поваров, торговец выхватил у него лист.

— Осторожнее, сэр, не оставьте отпечатков. Но глаз у вас наметан. Этот пергамент поистине превосходен, — заговорил он, почуяв новую сделку. — Сделан цистерцианцами из кожи ягненка.

— И чересчур дорог для моих нужд, — сказала Доминика и достала из самого низа стопки лист, покрытый поблекшими буквами. — Лучше вот этот.

— Этот, конечно, не новый, но он хорошо очищен.

— Не так уж и хорошо. Можно с легкостью прочесть двадцать третий псалом и отрывок из Заповедей Блаженства.

Она вновь превратилась в девицу, которая не ведала сомнений, и Гаррен, улыбаясь, отошел в сторонку, чтобы не мешать ей торговаться. У торговца не было ни единого шанса.

— Мне придется самой отскоблить его перед тем, как использовать.

— Ну, возможно, я бы мог немного сбить цену…

Иннокентий, до сего момента мирно сидевший у ног Гаррена, вдруг заинтересовался драгоценными листами и принялся обнюхивать их своим мокрым носом. Когда он оперся лапами на дощечку, она накренилась, и высокая стопка пергамента поползла к краю.

— Смотрите за своим псом! — всполошился торговец.

Доминика, ахнув, подхватила пса на руки, а Гаррен еле успел подставить ладони и спасти пергамент от падения в грязь.

Немедленно отобрав у него свое сокровище, торговец принялся придирчиво осматривать листы, сдувая с них воображаемые пылинки.

— Нет, вы только посмотрите! Все испорчено!

— Ничего не испорчено. — Гаррен отсыпал торговцу монет за пергамент, щедро приплатив сверху, жестом подсказал Доминике спасаться бегством, а потом, подхватив покупку, бросился за нею следом. Отбежав подальше, они дружно расхохотались.

— Ты очень, очень плохой пес. — Доминика погрозила Иннокентию пальцем, но смех свел на нет всю нравоучительность этого жеста. Горделиво завиляв хвостом, пес лизнул ее палец.

Вздохнув, она опустила его на землю.

— Вот. Это вам. — Гаррен протянул ей пергамент, и она дрожащими пальцами приняла подарок.

— Спасибо. — Взгляд ее глаз несколько прояснился.

— Ника, скажите… — начал он и осекся. Вопрос о том, кто записал послание Уильяма, может подождать. Пускай до вечера она побудет счастливой.

А он между тем постарается не углубляться в размышления о том, чего он хотел от нее в этот момент.

По часовне призраками расползались монашеские песнопения. Лежа ничком на жестком полу, Гаррен притворялся, что молится, а сам ждал, когда, наконец, закончатся эти завывания. На месте Доминики он бы никогда не выбрал для встречи такое место. Устраивать свидания в храме Божьем казалось кощунственным даже ему, неверующему.

Колонны, взмывая ввысь, поддерживали невидимый в полумраке свод, где голодным стервятником притаился Бог, как и много лет назад, когда Гаррен, еще подросток, прижимался щекой к холодным камням и молился о своих родителях. Но они все равно умерли.

Угасла последняя нота, а с нею и последние солнечные лучи. Покорной поступью монахи направились к лестнице в дальнем конце нефа и разошлись по своим кельям. Гаррен остался в сумеречном безмолвии один. Царапнув по полу реликварием, он встал.

Не услышав бесшумных шагов, он заметил Доминику только в момент, когда она предстала перед ним, держа в одной руке свечу, а в другой, точно священную реликвию, — подаренный им пергамент.

— Ника…

Она приложила палец к губам и огляделась по сторонам. Волосы, растрепанные со сна, волнистым потоком ниспадали на ее груди, превращая девушку в золоченую статую.

— Принесли?

Он кивнул.

Из-под подола ее балахона виднелась ночная сорочка, а под нею белели в темноте босые ступни. Пол был холодным, и она по-детски подвернула пальцы.

— Сюда. — Она поманила его к нише, где перед статуей Богоматери трепетала свеча.

Там она, словно принося подношение к алтарю, положила на пол пергамент и поставила рядом свою свечу. Гаррен неохотно вложил в ее почтительно протянутые руки послание. Он обещал Уильяму доставить его в целости и сохранности, хотя и не сомневался, что человек, чьи слова были записаны на прекрасно выделанной телячьей коже, ныне был мертв.

— Не повредите печать.

Сложенная прямоугольником велень была для верности опечатана дважды — прошита по краю шнуром и скреплена красным воском, на котором стоял оттиск кольца Уильяма.

Она потерла большим пальцем печать с трещинкой в месте, где меч Редингтонов пересекал раскрытую книгу, затем осторожно поднесла пергамент к огоньку свечи и осмотрела его на просвет.

— Кажется, все в порядке, — сказала она, возвращая ему послание.

Он спрятал его за пазуху и взял ее за плечи, не давая отвернуться. Она пахла сладким ароматом недавнего сна.

— Ника, признайтесь. Это вы его написали.

Ее глаза сверкнули знакомым вызывающим блеском.

— Он просил меня никому не говорить.

Даже вам. Невысказанные слова больно ранили. Почему Уильям не доверился ему до конца?

Она, должно быть, заметила, что он вздрогнул, и погладила его по руке, словно залечивая рану.

— Он очень вам дорог, да?

— Я был для него братом, ближе данного Господом.

Даже в полумраке было видно, как она побледнела при упоминании Ричарда.

— Ника, скажите, что там написано, — настойчиво потребовал он, сжимая ее плечи, но она только покачала головой. — Прошу вас.

— Не могу. — Взглядом она умоляла его понять. — Я обещала.

Я хочу попросить тебя еще об одном, Гаррен. Присмотри за нею. Он согласился, но хорошо ли сдержал свое слово? Гаррен вздохнул.

— Хорошо. Пускай ваш секрет остается секретом.

Отпускать ее не хотелось. Взяв полные пригоршни ее медовых волос, он пропустил их сквозь пальцы. Она расправила плечи.

— Я должна признаться вам о другом.

Он отпустил ее волосы.

— Если хотите исповедаться, разбудите монаха. — Выслушивать очередные признания о нарушенных постах было выше его сил.

— Когда вы смиритесь с тем, кто вы есть?

Дьявол или Спаситель. Целиком она его не воспринимала.

— Когда вы смиритесь с тем, что я не такой?

Отблеск свечи ласкал ее щеку.

— Но мое признание касается вас.

Тлевшее в животе желание познать не только ее тело, но и мысли, переросло в острую потребность.

— Что ж, — пророкотал он. — Тогда я его выслушаю.

— Отвернитесь и не смотрите на меня, пока я буду говорить.

Я дьявол, а не святой! — рвалось у него с языка, но когда ее спина прижалась к его спине, он онемел. Под кожу проник жар ее тела, и под осуждающим взором Богоматери он ощутил себя мучеником, приговоренным к сожжению на костре.

— Теперь спросите, в чем я хочу признаться.

— В чем… — Слова камнем застряли в глотке. — В чем вы хотите признаться? — Пара-другая молитв, несомненно, искупит любые ее прегрешения — кроме тех, что она совершит с ним.

— Я думаю о вас по ночам.

Гаррен стиснул кулаки в попытке обрести над собою контроль.

— И что же?

Она развернула его кулаки и переплелась с ним пальцами.

— Я лежу в темноте и представляю, что вы лежите со мной рядом.

Он неловко повел бедрами, чтобы стало свободнее в шоссах, которые под напором плоти угрожали треснуть по швам.

— Ника…

— Погодите. Еще рано отпускать мне грехи.

— Я вообще не могу этого сделать.

— Это должны сделать или вы, или Господь.

На алтарь упала капелька воска. В дрожащем свете свечи раскрашенные синим глаза Богоматери блестели слезами. Я спас ее, Боже, подумал он, ошарашенный силой заполонившего его гнева. Ты ее не получишь.

— Тогда я.

Ее ладони слегка вспотели.

— Я чувствую на себе ваши руки. Представляю, как вы меня трогаете. Однажды я даже… — Она сжала его пальцы. — Однажды я трогала себя и мечтала, чтобы это были вы.

Из него будто вышла разом вся кровь.

Стоя с расставленными ногами, он, до предела твердый, беспомощно уставился вниз, не в силах совладать с тем, как отзывается на нее его тело.

— Где?

— Одну руку я положила на грудь, а вторую… — ее голос, казалось, вещал у него внутри, — вторую себе между ног.

Мир резко остановился. Тело закричало от желания. Он страстно захотел обнять ее. Осыпать ее ласками. Овладеть ею. И, пока не поздно, оставить. Пока у него есть на то силы. Пока Господь не успел ее отобрать.

Она ощутимо ослабла, опустошенная своим признанием, и ее ладошки выскользнули из его рук.

— Гаррен, что все это значит? Что мне делать?

Он повернулся и утонул в ее глазах, которые уже не горели ни верой, ни вызовом. Ее взгляд отчаянно цеплялся за него, как цеплялись только что пальцы.

— Закройте глаза. Покажите мне, где вы себя трогали.

— Я не могу.

Он обнял ее, лаская волосы дрожащими пальцами.

— Покажите.

Она вжалась в него, закрывая доступ к своим секретным местечкам, и пробормотала где-то около его сердца:

— Не могу.

— Я помогу вам. Только не открывайте глаза, что бы вы ни почувствовали. — Ибо мне не вынести того, что я в них увижу.

Большим пальцем он приласкал ямку у основания ее шеи, проник за ворот ее балахона и расправил ладонь, стараясь не задевать налитые груди.

— Здесь?

Она покачала головой.

— Покажите, где.

Она сместила его ладонь ниже и выдохнула, когда он через сорочку смял ее грудь.

— Здесь?

С закрытыми глазами она кивнула, по-прежнему держась за его руку. Он пропустил между пальцами кончик ее груди и легонько сжал, отчего она пискнула и часто задышала, толкаясь грудью в его ладонь.

Просунув вторую руку под низ ее балахона, он тронул поверх сорочки источник тепла в месте, где сходились ее ноги.

— И здесь?

Она напряглась, но не ответила, а просто зажала его ладонь между своими прохладными пальцами и жаром потаенного центра своего существа.

— Покажите мне, что вы делали, Ника.

Он ждал, не дыша, пока она к нему привыкнет, и когда она, вместо того, чтобы его направить, подалась бедрами ему навстречу, прижал увлажненную ткань сорочки к ее горячему естеству.

— Вот так? — Он вошел в нее кончиком пальца и ощутил, какая она мокрая.

Отдернув руку, она обняла его за шею и отвела бедра назад. Его палец выскользнул наружу. Верная своему обещанию, она не открывала глаз.

— Только это было не так прекрасно.

Его плоть упруго дернулась в ответ.

— Если позволите, я покажу, насколько прекрасным это может быть.

Медленным, осторожным движением он потянул край ее сорочки вверх по лодыжкам, выше колен, и, упиваясь ощущением ее кожи под своими ладонями, наконец добрался до белых, округлых бедер. Вновь нашел ее пальцем, и она, впуская его, развела ноги. Влажная, набухшая, она сжала его, задышала в такт его нежным толчкам, издавая тихие горловые стоны и обвивая руками его шею, ибо ноги отказались ее держать.

Он ничего не слышал кроме ее стонов и тяжелого стука своего сердца. Он хотел увезти ее далеко-далеко, чтобы никогда больше не отпускать, и напрочь забыл, кто он и где они, и что он обещал с нею сделать. Осталось только желание, снедавшее его — и ее — изнутри.

Когда она отпрянула, до него не сразу дошло, что случилось. Мало-помалу сознание вернулось к нему, и он вспомнил, где они, осознал, что он чуть было не натворил — чуть не овладел ею прямо здесь, на холодном и твердом полу часовни.

И задумался, в какой момент то, что было не более чем приятным способом достижения цели, стало для него самоцелью.

Слепо ступив назад, она натолкнулась на алтарную перегородку и осела на пол. Дрогнув ресницами, открыла глаза, медленно, как и он, возвращаясь из глубин потаенного мира, куда он ее увлек, в реальность.

— Опять приходил тот дух, — прошептала она, и шепот ее был полон смущения, страха и трепетного благоговения. — Как тогда, на болоте.

Он кивнул.

Сияние свечи выхватило из темноты опечаленные очи Богоматери.

Ника неотрывно глядела на него своими огромными глазами, как будто ждала, что у него проклюнутся рога или вырастут крылья. Как будто без этого она не могла дознаться до его истинной сущности.

Он сел с нею рядом и прислонился к деревянной перегородке. Взял ее за подбородок, с трудом усмиряя свои нетерпеливые пальцы.

Не сводя с него глаз, она погладила его по щеке, и он понадеялся, что отросшая щетина не слишком колется под ее пальцами.

— Поцелуйте меня, — попросила она, и ему стало стыдно за то, что он до сих пор этого не сделал.

Его язык окунулся в ее рот. Мягкие губы были такими податливыми, что голова вновь пошла кругом. К его пальцам льнули шелковистые медовые пряди, и когда поцелуй закончился, он потянул одну прядку, надеясь заодно вытянуть из нее улыбку.

Она улыбнулась, но улыбка вышла печальной.

— С лордом Ричардом я ничего подобного не испытывала.

Имя кинжалом вонзилось в живот, и его выбросило в реальность, к предательствам и гнусным обещаниям. Ладонями, все еще погруженными в ее волосы, он поднял ее лицо и заставил посмотреть себе в глаза, вспоминая, как Ричард приобнял ее у двери часовни.

— Что вы имеете в виду? Что он с вами делал?

Опустив голову, она какое-то время смотрела в пол. Потом перевела взгляд на него.

— Он пытался целовать… и трогать меня.

— И вы ему разрешали? — В глубине его затуманенного сознания всколыхнулась ревность.

— Нет, — ответила она. — Тогда я знала, чего хотела.

Ревность без следа растворилась в ненависти к себе. Чем он, по сути, лучше Ричарда?

— Ника, я не святой. — Он отпустил ее, чтобы она могла говорить, не отвлекаясь на его прикосновения.

— Если нет, то кто тогда я? Во имя чего Господь меня спас? Я думала, вы посланы, чтобы дать мне ответ. — Она встала и, покрутив бедрами, расправила помятую сорочку. — А вы вместо ответа подарили мне пергамент и эту влагу на белье. Но в моей жизни не может быть и того, и другого. И теперь мне нужно понять, какого выбора ждет от меня Господь.

Стоя, она перебирала его жесткие кудри, и он пожалел, что они не похожи на легкие, медовые волосы Уильяма. Пожалел, что не может предложить ей на выбор иную жизнь кроме жизни в монастыре, что не может превратиться из жалкого, лживого, бездомного наемника, который разрушит ее жизнь, в человека, которого она заслуживает.

Она подобрала с пола пергамент и подняла свечу.

— Исповедь подразумевает расплату за грех. Какое наказание мне принять?

— Никакого. — Боль в ее глазах была непереносима. — Наказан должен быть я. — Но он знал: вину за ее разрушенную жизнь будет невозможно искупить никаким наказанием.

— Думаю, Господь пошлет наказание нам обоим, — произнесла она.

Глядя ей вслед, Гаррен понял, что для него Господь уже подобрал наказание, и оно будет очень, очень мучительным.

Он потеряет ее. Как потерял всех, кто был ему дорог.

Разыскивая наутро Гаррена, Доминика обошла весь монастырь. Заглянула она и в часовню, где решимость ее дрогнула в такт дрожащему огоньку свечи у статуи Богоматери.

Он нашелся в конюшне, где тепло пахло сытыми животными. При виде его загрубевших ладоней, гладивших гнедую лошадиную гриву, новая волна слабости поднялась к ее животу и опустилась к коленям.

Больше никаких сомнений — сурово напомнила она себе.

Расправляя на спине своего коня попону, он то и дело широко зевал. Доминика злорадно усмехнулась. Выходит, он тоже не выспался. Она зевнула следом за ним, и в этот момент Гаррен ее заметил.

— Хорошо спали? — с невеселой улыбкой спросил он.

Насупившись, она подавила зевок и уклончиво ответила:

— Не хуже вашего. — Когда она вернулась в спальню, то сиплые хрипы сестры вкупе с мыслями о нем продержали ее без сна до рассвета.

— Значит вы не спали совсем. — Он наклонился и подобрал с пола седло. — Как самочувствие сестры Марии?

— Ей будет тяжело ехать верхом. — Она погладила лошадиную гриву там, где только что были его ладони.

Гаррен понимающе кивнул.

— Поэтому мы наймем для нее телегу с ослом.

— Спасибо, — сдержанно ответила она, задушив в себе благодарность. Сегодня утром ему было отказано в добром отношении, иначе вести этот разговор было бы совсем тяжело. — Мне нужно поговорить с вами наедине.

Он забросил седло на спину Рукко и установил его поудобнее.

— Говорите здесь. Нас слышат только животные. — Он повернулся к ушастому ослу, который стоял в соседнем стойле. — Доброе утро, приятель. Ну что, готов к путешествию? — Он потрепал осла по холке. — Куда же они повесили твою уздечку…

— Вчера ночью… — заговорила она, обращаясь к его широкой спине, пока он перебирал развешенную на стене упряжь. Потом, умолкнув, сглотнула. — Посмотрите на меня, пожалуйста.

Он выполнил ее просьбу, и она немедленно о том пожалела. В его глазах, точно лучи солнца в листве, вспыхнуло нечто похожее на надежду.

Господь до крайности осложнил ей задачу.

Пока хватало мужества, она выпалила на одном дыхании:

— С Божьей помощью вы не дали мне утонуть, за что я вам благодарна. Однако меня смутило то, что Господь спас одну меня, но не мои записи. Я не знала, как это истолковать. Я думала, вы поможете мне с ответом, и потому… — Она перевела дыхание. — И потому я пришла к вам с признанием.

Глаза его потемнели, но продолжали смотреть на нее в упор. Осел требовательно толкнул его в бок, и он погладил его, не сводя с нее взгляда.

Она заговорила быстрее, торопясь покончить с самой сложной частью.

— Было глупо сомневаться в ответе, который я давно знаю. Мое место в монастыре. Господь даст мне знамение. Неважно, кто вы — святой, дьявол или просто человек, — но больше вы не сможете искушать меня. — Лгунья, лгунья! — закричало ее тело, трепеща под его взглядом, и она, чтобы заглушить его, почти сорвалась на крик: — Я не уступлю.

Закончив свою тираду, она вызывающе воззрилась на Гаррена. Щеки ее пылали.

— Оказаться женщиной вместо монашки — такая большая трагедия?

— Для меня — да.

— Наверное, я один знаю, кто вы на самом деле и чего на самом деле хотите.

Солома хрустнула у нее под ногами.

— Ничего вы не знаете. — Но знала ли она сама?

Он подхватил ее кисть и упрямо перецеловал все до единого пальчики, дразня кончиком языка чувствительные промежутки меж ними, пока из ее горла не вырвался стон.

Она хотела ощутить вокруг себя его руки. Хотела, чтобы его душа слилась с ее душою, чтобы он спас ее от одиночества. Но хотеть всего этого было нельзя.

Он прижал ее пальцы к губам.

— Что вы скажете, когда будете исповедоваться настоящему священнику?

Он знает. То, что творится у нее внутри — для него не секрет. Он знает, что с нею делают его ласки, знает, что она начинает слабеть от желания, когда он до нее дотрагивается.

— Почему вы хотите меня уничтожить?

— Я хочу спасти вас от жизни, которая вам больше не нужна.

— Неправда, нужна! — Она вырвала руку и испуганно уставилась на нее, как будто его поцелуи могли оставить на коже следы чернее чернильных.

— Чем так заманчива перспектива пожизненно славить неблагодарного Бога?

— Бог дарит мир и покой. — Сжавшись в комок под его беспощадным взглядом, она не чувствовала ни того, ни другого. — Место на небесах. — И еще одно. Самое важное. — Место, где можно писать, — прошептала она.

— Вы и сейчас пишете.

— Мне нужно нечто большее.

— Что именно, Ника? — Он взял ее за руки и накрыл их своими большими, квадратными ладонями, а взглядом срывал последние защитные покровы с ее души. — Скажите, что вам нужно?

Она отдернула руки.

— Пристанище! — Вся дрожа, она отвернулась и обхватила себя за талию, пытаясь удержать боль внутри. Глаза ее обожгло слезами.

Он обнял ее со спины, окружая своим телом, и она ненадолго позволила себе прилечь головой к его сердцу.

— Ника, но ведь свет не сошелся клином на монастыре. Мир огромен.

— Какая мне с того разница? — В коконе его объятий, под защитой его сильного тела, было невыразимо уютно, и она боролась с этим ощущением. — У меня нет денег, чтобы ездить по миру, как Вдова. Нет супруга, чтобы обо мне заботились, как о Джиллиан. Единственное, что у меня есть — это письмо. Единственное место, где можно заниматься письмом — монастырь. А единственный способ там остаться — стать монахиней. — Это признание далось ей тяжелее, чем все предыдущие. С каждым словом она говорила все громче. — Кроме монастыря у меня нет другого пристанища. Вы знаете, каково это — не иметь своего дома, быть никем и ничем?

Напротив, подрагивая ушами, жевал сено осел.

Гаррен замер, по-прежнему обнимая ее. Очень долго он молчал. А потом прижался лбом к ее макушке.

— Да, — выдохнул он, и ее волосы овеяло теплом его дыхания. — Я знаю. — Руки, обнимавшие ее, на миг напряглись и разжались.

Она слушала, как возится с упряжью и между делом негромко разговаривает с ослом. Когда она обернулась, лицо его было непроницаемым. Он словно опустил на шлеме забрало, и свет исчез из его глаз. Конечно, он знает. Он же Гаррен-из-ниоткуда.

Он повел осла наружу и на выходе задержался. Глаза его были пусты.

— Ника, ответов на ваши вопросы нет ни у меня, ни у вашего Бога, ни у кого-то еще. Ищите их в себе. — И он, не оборачиваясь, ушел.

Как ей последовать этому совету, если раньше все ответы исходили только от тихого голоса Бога, звучавшего у нее внутри?

Но пока Доминика смотрела, как он запрягает осла в телегу, у нее возникло ощущение, что она только что лишилась дома, о котором и не подозревала, пока не потеряла.

Наблюдая, как над деревьями поднимается луна, Доминика лежала в тепле медленно угасающего костра и благодарила Бога за то, что сегодня они спят под открытым небом. Выкрасть послание в тесноте переполненного постоялого двора было бы невозможно.

В ночном воздухе плыли звуки, которые издавали спящие. Храп Вдовы. Хриплое покашливание сестры Марии. Сонное бормотание Ральфа, которого навещали во сне воспоминания о его видениях на болоте.

Сегодня привычную гармонию нарушал новый звук, и от этого звука ее пробирала дрожь.

Гнусавое сопение лорда Ричарда.

Гаррен вообще не издавал никаких звуков. Растянувшись на своем тюфяке в тени деревьев на краю лагеря, он лежал так неслышно, будто заснул вечным сном. Пока его не разбудил старший из братьев Миллеров, она не могла понять, спит он или бодрствует. Улегшись, Миллер сразу же захрапел, а Гаррен скрылся в лесу, чтобы совершить первый обход вокруг лагеря.

Времени было в обрез.

Доминика поднялась на ноги, и пес, навострив ухо, заскулил.

— Ш-ш. Лежать. — Она погрозила ему пальцем, отчаянно прислушиваясь к шагам за деревьями.

— Ты куда, Ника? — Сестра подняла голову. — Что случилось?

— Ничего. Мне нужно облегчиться.

Мельком оглядев спящих, Доминика прокралась к тюфяку Гаррена, вздрогнув, когда под ее башмаком хрустнула ветка. Она задержала дыхание, но разноголосье звуков не прервалось.

Упав на колени и отчаянно уповая на то, что этой ночью Гаррен не унес послание с собой, она раскрыла его котомку. Потом, поглядывая на его тень за деревьями, пошарила внутри. Нащупала потертый кожаный кошель, в котором бренчали монеты, зачехленный нож с гладкой деревянной ручкой и, наконец, что-то шерстяное, хранившее тепло его тела — наверное, сменную тунику. И укололась об острый уголок. В складках ткани оказался спрятан прямоугольник пергамента. Забрав его, она сложила все как было, встала и развернулась, готовая убежать…

И врезалась в высокое, широкоплечее препятствие. Горячие, сильные руки с нежностью обхватили ее, и низкий голос хрипло прошептал:

— Ты все же пришла в мою постель?

Слушая слабое дыхание сестры за скрипом телеги, Доминика не сразу заметила, как впереди показалась громада замка Рестормел, издалека похожего на ржавую корону. Он стоял, возвышаясь над рвом, а вокруг простирались охотничьи леса, где водились олени. Как только они пересекли подъемный мост, Гаррен подхватил сестру на руки — так легко, словно она весила не больше перьев Ларины. Доминика тревожно смотрела, как он уносит ее через двор в сопровождении управляющего и Лекаря.

Она поспешила было за ним, но не успела сделать и шага, как ее поймали за запястье костлявые пальцы лорда Ричарда. Пытаясь вывернуться, она увидела, что Гаррен занес сестру во внутренние покои замка.

— Не волнуйся, Доминика, — сказал лорд Ричард, ухмыляясь с набожным видом. — Если сестра умрет во время паломничества, то вознесется прямиком в рай.

Эти слова испугали ее сильнее, чем прикосновение его ледяных пальцев. Она до сих пор отказывалась верить в то, что сестра может умереть.

— Я уверена, лорд Ричард, — ответила она, повышая голос, чтобы перекрыть рычание Иннокентия, — что сестра попадет в рай вне зависимости от того, когда ее призовет Господь.

Высвободившись, она подхватила свою котомку и начала протискиваться через паломников, которые толпились у сторожки привратника, к арочному входу в комнату, где скрылся Гаррен. По пути Джиллиан вручила ей домотканое покрывало из колючей рыжеватой шерсти.

— Держи. Вдруг сестре пригодится.

Они отдавали свое собственное, единственное покрывало, и Доминика приняла его, смаргивая слезы.

— Спасибо. Вы с Джекином очень добры. Я уверена, завтра ей станет лучше. И простите, что мы вас задерживаем.

Вдова прижала Доминику к своей необъятной груди.

— Один день Блаженная Ларина может и подождать. А теперь иди. Ты нужна ей.

Иннокентий следовал за ней по пятам, пока она шла через двор, стараясь не вслушиваться в шепотки за спиной. Вдруг они шепчут те же слова, которые только лорду Ричарду хватило нахальства произнести вслух.

Когда она приблизилась ко входу, из комнаты вышли, повесив головы, Лекарь и управляющий. Доминика задержалась на пороге.

Ни Гаррен, ни сестра ее не заметили. Монахиня лежала на узком ложе, прикрыв глаза, такая маленькая и хрупкая, что ее черная ряса казалась пустой оболочкой. Широкая спина Гаррена была обращена к двери. Он неуклюже подкладывал под голову сестры, обрамленную белым платком, вторую подушку.

Он был так заботлив и ласков с ней, что у Доминики защемило сердце.

Сестра положила на его сильную руку свои бескровные пальцы, и голос, знакомый Доминике лучше ее собственного, дрогнул.

— Помни, дитя мое, Бог не ждет от нас первого шага. Он знает наши секреты, но все равно принимает и любит нас такими, какие мы есть.

— Ах, сестра, — пожурил он ее шутливо. — Я не стал выпытывать ваши секреты, так позвольте мне сохранить и свои.

Доминика задержала дыхание, вся обратившись в слух. У сестры никаких секретов не было и быть не могло, но она отчаянно желала узнать, что же скрывает Гаррен.

Выдавая ее присутствие, в комнату ворвался Иннокентий и запрыгнул на кровать, отчего сестра снова закашлялась. Дрожащими руками она обняла его лохматое черное тельце и слабым жестом позвала Доминику в комнату.

Когда Гаррен обернулся, глаза его были печальны. В них не было и тени той наигранной веселости, которая звучала в голосе.

Он тоже уверен, что она скоро умрет.

— Спасибо вам, — только и смогла промолвить она.

— Она заслуживает большего.

Она кивнула и уткнулась лицом в подаренное Джиллиан покрывало, чтобы сестра не видела, как она плачет. Большая и теплая ладонь Гаррена гладила ее по голове. Когда он дотронулся до нее, ее заполонило глубокое, всеобъемлющее чувство покоя — покоя, которого она ждала с тех самых пор, как вечность назад встала перед ним на колени на пыльном дворе замка и попросила благословить.

Потом он убрал руку, и это чувство ушло.

Доминика подняла голову. Он сразу потянулся к ее котомке, и она спрятала ее за спину.

— Все в порядке. Оно у меня, — шепнула она и переложила послание за вырез платья, поближе к сердцу. — Просто не подпускайте его к нам, вот и все.

Гаррен насупился, приготовившись спорить, но она покачала головой и взглядом указала на сестру.

— Мне нужно сходить к остальным. — Он говорил достаточно громко, чтобы слышала сестра, а сам неотрывно смотрел Доминике в глаза. — Управляющий скоро принесет вам поесть и разожжет огонь, а я позабочусь, чтобы никто — ни один человек — вас не тревожил. Если что, зовите. Я буду рядом.

Позвать его захотелось в ту же секунду, как он вышел из комнаты.

Дрожа, точно стрела, которая торчала из дерева, Доминика увидела, как Гаррен встал и закрыл ее от лорда Ричарда. На нее обрушилась волна страха, смывая трепет возбуждения после его ласк.

Возвышаясь над нею, Гаррен принял непринужденную позу, но тугие мышцы его ног и спины были напряжены. Лорд Ричард сидел, развалившись в седле, и постукивал тощими пальцами о твердую кожу.

Гаррен взялся за стрелу и переломил ее пополам.

— Очень необычный способ охотиться, Ричард, — проговорил он. — Без гончих. Без егеря. — Он сунул обломок стрелы ему в руки. — Необычный — и не слишком успешный. Ты промахнулся.

Лорд Ричард отшвырнул стрелу в сторону, точно надоевшую игрушку. За нею, всегда готовый играть, бросился Иннокентий.

— Это охотничий лес. Я не рассчитывал застать здесь парочку любовников.

Любовники. Щеки Доминики вспыхнули. Как непристойно, должно быть, она выглядит лежа на спине, среди травы и опавших листьев. Представив себя со стороны, она поспешила подняться.

— Мы не…

— Нужно быть осмотрительнее, Ричард, — перебил ее Гаррен. — На охоте случается всякое.

Она заметила, как Ричард сверкнул глазами, и вздрогнула.

— Да, — ответил он. — Я и сам это вижу.

— Надеюсь, ты взял разрешение на охоту, — продолжал Гаррен.

— Оленей тут развелось как кроликов. Принц скажет мне спасибо.

— Сразу после того, как оштрафует.

— Всегда первым делом думаешь о деньгах, да, Гаррен? Впрочем, я знал это, когда строил на тебя планы.

Что еще за планы с участием Гаррена? Она украдкой взглянула на него. Лицо его было непроницаемым. Почувствовав вдруг тошноту, она сглотнула, заставила себя обернуться и в упор посмотреть на всадника.

— Лорд Ричард, вы ошибаетесь. Мы не любовники.

По крайней мере — пока.

Лорд Ричард смерил ее неприятным, как у хорька, взглядом.

— Да? Жаль. Я думал, ты не прочь раздвинуть границы своих способностей. — Его тон был пропитан вожделением. — И свои ноги.

Гаррен выдвинулся вперед, чтобы ответить на оскорбление, но она легким прикосновением руки остановила его.

Насмешка в голосе лорда Ричарда перенесла ее обратно на темную лестницу, в ловушку между холодной стеной и человеком, вдвое старше ее и во много раз сильнее.

Ничего. Она всегда от него убегала. И убежит снова.

Чувствуя, как в горле отдаются удары сердца, она вздернула подбородок.

— То, как я применяю свои способности, лорд Ричард, касается в большей степени Бога, нежели вас.

К ее удивлению он расхохотался.

— Возможно, тебяона любит все-таки побольше, чем Бога. — Он пришпорил лошадь и поскакал в сторону замка, волоча за собой мертвую косулю. Иннокентий залаял ему вслед. — Хорошей охоты, Гаррен! — крикнул он через плечо, заглушая своим скрежещущим смехом шорох листвы.

Хорошей охоты? Что он имел в виду? Что Гаррен на нее охотится? Ее взор затуманился недоверием. Все еще дрожа, она потребовала от Гаррена объяснений:

— Почему он так выразился? И почему вы позволили ему думать, будто мы любовники?

Недавний возлюбленный, который со смехом зацеловывал ее икоту, обратился в воина с холодным, как сталь, взглядом. Пальцы его, однако, были по-прежнему нежными, когда он отряхнул ее юбки и убрал приставшие к волосам соринки.

— Ника, Ричард пытался убить нас. Это все меняет.

— Нет. Все меняет то, что он сейчас сказал.

С раздраженным вздохом он взял ее за плечи.

— Ника, отдайте послание мне. Вы слишком рискуете, держа его у себя.

Она всмотрелась в его глаза, но не смогла прочесть в них ответа.

— Я взяла его, потому что знала, что вы в опасности. И мои подозрения подтвердились.

— Подтвердилось только то, что ваш план никого из нас не защищает. — Он встряхнул ее. — А теперь отдайте послание.

— Нет. Вы с лордом Ричардом… — она запнулась, — разговаривали. — Обо мне.

— Не меняйте тему, — проворчал он и мрачно поджал губы.

— Вы первый ее поменяли. — Глупая, ненужная ссора. Она и сама это понимала. Но докопаться до истины внезапно стало важнее жизни — и смерти.

Гаррен сгреб ее в объятья, и ей захотелось раствориться в нем без остатка.

— Ника, вам не хватит сил противостоять ему в одиночку, — пробормотал он. — Я не всегда смогу быть рядом, чтобы защитить вас.

— Меня защитит Господь.

Вместо гневного ответа она услышала тихий смешок.

— Вы же не доверяете Богу защищать меня без вашей помощи. — Он обнял ее покрепче. — Вот и я не могу доверить Ему вашу жизнь.

Она попыталась высвободиться.

— Может быть, как раз вам мне и не стоит ее доверять.

Он отпустил ее и, круто развернувшись, в отчаянии всплеснул руками, прежде чем снова сердито взглянуть на нее.

— Ника, не давите на меня! Я пытаюсь сделать как лучше. Для вас, для себя, для Уильяма. Я хочу уберечь вас от беды. Вы мне не верите?

— Не знаю. Зачем вам мое доверие?

— Затем, что вы мне небезразличны! — Крик эхом запрыгал между деревьями. Гаррен захлопнул рот и сжал челюсти, точно улетевшие слова можно было поймать за хвост.

На волне любви, которая еще омывала ее изнутри, замаячила крошечная надежда.

— Спасибо, — с комом в горле вымолвила она.

Он облегченно вздохнул.

— Давайте его сюда.

Она засунула руку за шнуровку лифа и нащупала послание, которое надежно хранилось у сердца.

— Только при условии, что с вами не случится ничего плохого, — шепнула она. Иначе я никогда не прощу Господа.

Она хотела почувствовать на плечах тепло его рук. Хотела спрятаться в его объятиях. Хотела, чтобы голоса, которые роились в ее голове и задавали неудобные вопросы, замолчали и перестали перебивать тот тихий спокойный голос, который звучал громче пошлых намеков лорда Ричарда. Тот самый голос, который однажды сказал, что Гаррену можно доверять.

Он протянул руку и раскрыл свою широкую ладонь.

Хорошей охоты, Гаррен.

Дурочка. Даже сейчас ты ему доверяешь, хотя тебе прекрасно известно, что он обычный человек, а значит, как и все грешники, способен на всякое. Конечно, граф доверял ему, но его восприятие реальности могло быть искажено из-за болезни… Может быть, Ричард подкупил Гаррена, чтобы тот убил графа.

Ее пальцы нерешительно замерли. Или чтобы он убил ее.

Забрав себе послание, он может уничтожить его прежде, чем они доберутся до усыпальницы. И тогда никто не узнает, по чьей вине умер граф.

Она засунула пергамент поглубже за вырез лифа.

— Раз вы отказываетесь объяснить, на что намекал лорд Ричард, я оставлю послание у себя, пока Господь не прикажет сделать иначе.

Глаза Гаррена потемнели от гнева.

— Господь не говорит с вами, — сказал он отрывисто.

Она закусила губу.

— Раньше говорил.

Она попятилась назад, уже не уверенная ни в Боге, ни в Гаррене, и в конце концов сорвалась на бег.

Догонять ее он не стал.

Гаррен бежал, не чуя под собой ног, будто от этого зависела его жизнь, а не ее. Просоленный воздух обжигал его легкие. На шее, ударяясь о грудь, билась коробочка реликвария. Доминика летела вперед, как одержимая, много быстрее его, словно за плечами у нее не было десяти дней изнурительного похода.

Словно она не собиралась останавливаться на краю.

Он побежал быстрее.

Приближаясь к высоким скалам, которые обрушивались в море, она замахала руками, запрокинула голову, завертелась, закружилась в безумном танце, не обращая внимания на то, куда ступают ее ноги. Волна, ударившись о камни, разбилась на мириады брызг, орошая ее медовые волосы.

Сердце его разрывалось от страха опоздать, и тогда он начал молиться.

Спаси ее, Боже, и я отдам ее Тебе.

Она раскачивалась из стороны в сторону, больше не отличая низа от верха, моря от берега, не осознавая, что еще один шаг — и под ее ногами окажется воздух.

Он сделал отчаянный рывок вперед и сбил ее с ног. Они покатились по земле.

— Ненормальная! — заорал он наперекор ветру, а сам ощупывал ее голову, плечи, скользил ладонями по спине, проверяя, все ли косточки целы. — Ты же могла убиться! — Он притиснул ее к себе, вслушиваясь в ее дыхание, впитывая ее запах, уговаривая себя поверить в то, что не потерял ее.

Она заерзала на его груди, и он перевернул ее на спину, укрывая собой. Дыхание ее было неровным, глаза закрыты, но она была жива.

Она была жива.

— Больше никогда меня так не пугайте, — прошептал он, прижимаясь губами к мягкому, теплому местечку на изгибе ее шеи, где бился пульс.

Крики чаек над ними походили на воронье карканье. Лежа под ним, она открыла глаза и мечтательно улыбнулась сквозь пряди волос, которые ветер задувал ей на лицо. Гаррен снял с нее тяжесть своего тела, и она села. Заглянув в ее глаза, он понял, что она не видит ни его, ни окружающую реальность.

— Зачем вы остановили меня? Я почти взлетела. — Она заморгала и непонимающе помотала головой. И вдруг словно прозрела. — Ох, точно. Вы правы. — Пошарив за воротом балахона, она сунула ему в руки измятое послание. — Оно же могло выпасть в море.

Он убрал потрепанный, согретый теплом ее тела пергамент за пазуху.

Не успел он опомниться, как она встала на четвереньки и поползла к морю. Он поймал ее за руку, но их силы были равны, будто сам Господь пришел ей на помощь и потащил вперед. Волосы трепетали за ее спиной точно флаг на ветру, и Гаррен, усилив хватку, навалился на нее всем телом, а она, выворачивая ему плечо из сустава, продолжала упрямо рваться к краю.

— Пустите. Сейчас я вам покажу. — Соленый ветер подхватил ее легкий, точно перышко, смех. Бесстрашная, одурманенная верой, она крылом отбросила свободную руку в сторону. — Дух снова здесь. Я его чувствую. Я смогу взлететь.

Его колотила дрожь, но не от ветра. Он сцепил руки в замок за ее спиной, изо всех сил стараясь удержать ее на месте и привести в чувство.

— Нет, Доминика, не сможете. И никто не сможет.

— Ларина смогла!

— Ника, это просто легенда. Люди не умеют летать.

Откуда-то из-за деревьев, как из далекого прошлого, донесся крик Саймона, а может Джекина, но слова не смогли пробиться сквозь ветер. Сейчас в его реальности существовала только она одна — и она ужом извивалась в его объятиях, толкалась ладонями в грудь, неистово стремясь высвободиться.

— О чем вы? Затем мы сюда и пришли. Затем вы и принесли ее перья. — На последнем слове она перестала вырываться и тронула серебряную коробочку, висевшую у него на груди. Потом зажала ее в кулаке и подняла глаза. Они горели тем самым пронзительным синим пламенем, который пугал настоятельницу. — Дайте мне перья. Тогда я точно смогу взлететь.

Он вывернул из ее пальцев коробочку и развернул ее, блокируя своим телом проход к обрыву.

— Они не настоящие. — Как он ни старался, говорить спокойно и мягко не получалось. Чтобы перебить ветер, приходилось кричать.

Он потряс серебряной коробочкой у нее перед носом, пытаясь ее образумить, и она в замешательстве склонила голову набок, будто он обратился к ней на плохой латыни.

— Что вы хотите этим сказать? — Когда оцепенение прошло, все ее существо начала сотрясать дрожь, как если бы у нее и впрямь выросли и забились позади крылья. — Конечно же настоящие. Я сама их видела.

В ушах зашумело от гнева. Он возненавидел всех и вся — ее идиотскую веру, лживую Церковь, Ричарда, мать Юлиану, все, что привело их на край обрыва. И себя в том числе.

— Ника, это просто перья. — Неугомонный ветер подхватил его слова и швырнул ей в лицо. Он спас ее. Он будет оберегать ее любой ценой. И плевать, что придется ради этого сделать. — Обычные перья. То, что вы видите, то они и есть. И ничего больше.

Он отпустил ее, но ненадолго, только затем, чтобы раскрыть покореженные створки реликвария.

Гусиные перья взметнулись на ветру в небо. Вскрикнув, она вскочила и подпрыгнула за ними, но смогла ухватить только воздух.

Перья понесло к морю.

Он сжал ее запястье, но уверенность в святости никчемного пуха многократно увеличила ее силы, и она поволокла его за собой к обрыву. А перья закружились в воздушном вихре, заплясали рядом с чайками и наконец исчезли в вышине.

Когда она оглянулась, он увидел, что страстная, ожесточенная вера в ее глазах борется с сомнением.

— Как вы могли выбросить перья Ларины?

В его ушах ревел неугомонный ветер и крики чаек.

— Вы так и не поняли? — Он сгреб ее холодные пальцы. — Это обычный гусиный пух. Он валялся на земле, а я его подобрал.

— Нет. Неправда. — Она отпрянула и, отбиваясь от его слов, замахала руками. — Вы же сказали, что они из крыла Ларины.

Она сама сделала этот вывод, а он не стал возражать. Но сейчас это не имело значения.

— Я солгал.

Вздрогнув, она окаменела.

— Спаситель солгал?

— Я никогда не называл себя Спасителем. Это слово придумали вы.

— О чем еще вы солгали?

О многом. Знать бы, с чего начать…

— Ника…

Стиснув кулаки, она вытянула руки по швам.

— Вы сказали, что я вам небезразлична. Это тоже ложь?

— Нет. — Она должна это знать. — Зачем иначе я не дал вам разбиться насмерть?

— Лучше бы вы дали мне прыгнуть. Даже если бы я не взлетела, то по крайней мере умерла бы счастливой. Но нет. Вам снова понадобилось разыграть из себя Спасителя. — Она горько рассмеялась, и эта горечь была ему хорошо знакома. — Вам мало того, что у вас самого нет веры? Надо и мою уничтожить?

— Господь не всегда отвечает на наши молитвы так, как нам того хочется. — Банальные слова горчили на языке.

— И это говорит человек, который вообще не верит. — Побежденная, она тяжело осела на землю. Ее вера — сильная, живучая, гибкая — стала твердой и хрупкой, и он понял, что разобьет ее вдребезги, если дотронется до нее.

Спаси ее, Боже, и я отдам ее Тебе.

Да, Бог ответил на его молитву, но совсем не так, как он ожидал.

— Пресвятая Богородица! — прогремела слева от Доминики Вдова. Столпившись на берегу, паломники все как один смотрели на водную гладь, где торчал обломок скалы, который с большой натяжкой мог именоваться островом. — Да, это не собор Святого Иакова…

Подавив разочарование, Доминика поддержала под локоть сестру. Как они с Гарреном не отговаривали ее, сестра осталась неумолима и последнюю милю прошла, босая, пешком. Теперь ступни ее кровоточили, и она еле держалась на ногах.

— Я должна прийти к Блаженной Ларине как положено — скромной грешницей, — упорствовала она.

Ее святилище оказалось не менее скромным, подумала Доминика.

В золотистых лучах умирающего солнца усыпальница Блаженной Ларины почти сливалась с островком, на котором стояла. Возведенная любящими, но неискушенными руками, она была обточена ветрами и волнами и сплошь покрыта потеками птичьего помета. Для чаек святилище ничем не отличалось от камня.

— Собор! — фыркнул лорд Ричард. — Это какой-то загаженный камень.

Даже у Гаррена поникли плечи.

Доминика понимала его. Благодарная за то, что он не позволил ей прийти сюда с наивной верой в небесные чудеса, она задумалась теперь о земных. Неужели эта невзрачная усыпальница и есть то вместилище церковного могущества и власти, которое заключит лорда Ричарда в кандалы и предаст суду?

— Добро пожаловать, пилигримы. — Из хижины, стоящей на берегу, вышел человечек с растрепанной пегой шевелюрой и на негнущихся ногах заковылял им навстречу. Его круглое лицо расплылось в детской улыбке.

— Сестра Мария! Вы ли это?

Сестра подняла голову с плеча Доминики и, от усталости не в силах открыть глаза, вслепую протянула на голос руки.

— Брат Иосиф? Вы по-прежнему здесь?

Доминика взглянула на Гаррена. Он покачал головой. Этот простодушный старик был не тем служителем Церкви, которого они искали.

Брат Иосиф близоруко всмотрелся в бледное лицо сестры, и его улыбка погасла.

— Вы занедужили? — Он погладил ее по руке своими пухлыми пальцами. — Ничего. Блаженная Ларина, как и в прошлый раз, подарит вам исцеление.

— Сегодня я пришла за другим, брат Иосиф, — промолвила она.

— Нам нужен священник, который смотрит за усыпальницей, — мягко вмешался в их разговор Гаррен. — Где он?

На круглом лице монаха вновь засияла детская улыбка.

— В усыпальнице, где же еще.

Лорд Ричард хохотнул.

— Спроси дурака — получишь дурацкий ответ.

Доминика поморщилась от его грубости, но светлая улыбка брата Иосифа осталась незамутненной. Она придвинулась к Гаррену и кивнула на три лодчонки, которые покачивались у берега.

— Можно взять лодку и сплавать туда, пока не стемнело.

Разумом брат Иосиф был простоват, но слух у него был отменный. Он решительно затряс волосами, напоминая вылезшего из воды пса.

— Нет-нет-нет. Лодки только затем, чтобы возить припасы.

— И как же нам добраться до острова? — презрительно поинтересовался лорд Ричард. — Вплавь?

— Ползком, — ответил брат Иосиф с блаженной улыбкой, а сестра Мария кивнула. — Во время отлива.

Не обращая внимания на охи и ахи за спиной, Доминика стиснула зубы. Если для того, чтобы доставить послание, нужно ползти, она поползет.

— А когда будет отлив? — терпеливо спросил Гаррен.

— Завтра в полдень. Но святилище наше очень маленькое. За раз его можно посетить только троим. Дайте-ка я вас пересчитаю. — Брат Иосиф обошел паломников, дотрагиваясь до их носов и по очереди загибая пальцы. Сбившись со счета, он начал заново и, когда его усилия наконец увенчались успехом, улыбнулся. — Чтобы там побывали все, потребуется четыре дня.

Лорд Ричард, заулыбавшись, чуть ли не облизнулся, а Доминику пробрала дрожь. Им нельзя ждать так долго. В любой из этих четырех дней он может убить их.

Рядом послышался слабый, дрожащий голос:

— Пожалуй, теперь я бы прилегла.

Доминика бросилась к сестре, устыдившись, что, пусть всего на мгновение, но позабыла о ней. Гаррен оказался быстрее. Подхватив монахиню, он понес ее к хижине. Она обмякла у него на руках.

— Отнесите сестру Марию ко мне, — сказал брат Иосиф.

Доминика пошла вслед за ним в хижину, возле которой на треснутой деревянной скамье были разложены памятные сувениры.

Свинцовые перья. Тяжелые, как груз у нее на сердце.

Хижина представляла собой глинобитную сараюшку для временных ночевок паломников, а в закутке брата Иосифа не было ничего, даже очага. Только круглая толстая свеча на железном штыре в углу да охапка соломы на земляном полу — ровно напротив маленького квадратного окошка, из которого была видна усыпальница.

— Так он подает мне сигнал, — сказал брат Иосиф, зажигая драгоценную свечу, — когда ему что-нибудь нужно.

Доминика расстелила поверх соломы свой балахон, а Гаррен бережно опустил на него сестру, чтобы она лежала с видом на остров, к которому так долго и тяжело шла.

— Я буду снаружи, — сказал брат Иосиф и оставил их одних.

За ее спиной надежным живым щитом сидел Гаррен. Она давно не воспринимала его, как Спасителя, однако каким-то странным образом, но он ее спас. Спас от глупых иллюзий. А она даже не сказала ему спасибо. Теперь, когда Доминика молилась за здоровье сестры, она уже не верила в то, что Господь ее слышит. Она верила только в то, что могла сделать сама: доставить послание, которое привлечет убийцу к ответу.

— Послание у вас? — прошептала она.

Он кивнул и задержал на ней взгляд.

— Доминика, когда мы вернемся, можно сделать так, что…

— Пост? Ну нет. Поститься я сегодня не буду! — взревел снаружи лорд Ричард. —У меня разбиты ноги! Лучше принеси в эту лачугу еды.

Вздохнув, Гаррен встал и расправил плечи.

— Мне нужно идти.

Доминика в который раз восхитилась тем, с каким терпением он — неверующий — возится с пилигримами и несет на себе бремя лидерства.

Когда он ушел, на его место проскользнула Джиллиан. Благодарная за ее молчаливую поддержку, Доминика сняла с головы сестры черное покрывало и развязала белоснежный монашеский плат. По соломе рассыпались тонкие пряди поблекших волос. Вдвоем они осторожно раздели ее и накрыли подаренным Джиллиан покрывалом. Сестра так исхудала, что ее тело под покрывалом было почти незаметно.

Иннокентий, улегшись рядом, подсунул свой холодный нос под ее руку, и сестра медленно почесала его за ухом. Она была так слаба, что казалось, жизнь теплится только в кончиках ее пальцев.

Зашел Лекарь. Руки его были пусты, и Доминика поняла, что подогретого вина сегодня не будет. Джиллиан подвинулась в сторону, чтобы он смог проверить лоб сестры и дотронуться до ее узкого запястья, где тоненькой ниточкой еще билась жизнь.

— Она поспит, и ей станет лучше, — произнесла Доминика, будто по-прежнему верила в то, что ее желания могут воплотиться в жизнь.

— Дай-то Бог. — В его глазах, за набрякшими веками, стояла горькая правда. Лучше сестре Марии уже не будет.

Джиллиан, обняв ее, вышла, и Доминика осталась наедине с затрудненным дыханием сестры и скорбным взглядом Иннокентия.

Ребенком она часто расправляла пальцы поверх ладони сестры и мечтала, чтобы на ее среднем пальце появилась такая же мозоль и вмятинка, продавленная пером. Теперь, в тусклом свечном свете, она увидела, что ее кисти переросли любимые руки, а маленькая шишечка на костяшке могла сравниться с той, что была у сестры.

Перешептывания, которые доносились из смежного помещения, мало-помалу затихли и сменились шелестом волн. Паломников сморил сон. Через окошко в стене были видно, как тучи сгущаются на потемневшем небе, закрывая луну и звезды. В ночи мерцал только неяркий огонек фонаря, оставленного навечно гореть над костями Ларины.

Сидя у стены, Доминика не заметила, как задремала. Разбудил ее голос сестры. За дни бесконечного, истерзавшего ее горло кашля, он изменился почти до неузнаваемости, но произносил неизменные, знакомые как молитва, слова.

— Это случилось одним летним утром. Взошло солнце, и меня, тогда еще послушницу, отправили открыть ворота.

Доминика улыбнулась. История перенесла ее в детство, когда мир вокруг был незыблем.

— Не надо сегодня историй. Ты слишком устала.

Словно не услышав ее, сестра Мария продолжала. Ее тихий голос был едва различим за шорохом моря.

— Я подошла к воротам и увидела корзинку, накрытую платком.

— С яблоками, — по привычке дополнила Доминика. — Как в истории Моисея.

— Накрытую синим, как герб Редингтонов, платком.

Доминика напрягла слух. Не иначе, она ослышалась.

— Синим, как мои глаза, — поправила она.

— Я рассказала тебе не все, Ника.

Волоски на ее шее встали дыбом. Она оттолкнулась от стены и заглянула сестре в глаза.

— О чем ты не рассказала?

Снаружи с монотонным шелестом наползали на берег волны. После долгого молчания сестра ответила:

— Той молодой и глупой девушкой была я.

Наверное, она переутомилась. Или неправильно расслышала за шумом прибоя. Доминика наклонилась ближе.

— Что ты имеешь в виду?

— Я твоя мать.

Непостижимо… Мир остановился, а волны продолжали шуметь. У нее закружилась голова, как если бы она, рискуя упасть, балансировала на краю пропасти.

— Моя мать? — пискнула она как безмозглый щегол. — О, ты, конечно, всегда была для меня матерью…

— Доминика. Ты моя родная дочь.

Она опустила голову на плечо сестры — нет, на плечо своей матери. Женщины, которая любила ее больше всех на свете. Теперь-то она поняла, почему.

— Все это время… Все это время ты была рядом. А я ничего не знала.

На ее макушку легла маленькая рука.

— Ты чувствовала, догадывалась в душе. Я не думала, что когда-нибудь ты узнаешь.

Жизнь сестры, ее собственная жизнь, все в этом мире оказалось не таким, как она представляла. У нее была мать, а значит…

— Кто был… — Моим отцом. Она сглотнула, не в силах произнести эти два слова. — Кто он, тот человек?

Волны трижды наплывали на берег и уползали прочь, прежде чем сестра ответила.

— Джон. Граф Редингтон. — Она убрала волосы у Доминики со лба. — Ты унаследовала его глаза.

— Отец лорда Уильяма? — Светловолосый великан, который когда-то давно восхищался тем, как она выписывает своим детским почерком слова молитвы. Pater noster , qui es in cailis …— Но как… — Она запнулась, не зная, как выразиться.

По виску сестры скатилась и исчезла в истонченных волосах слезинка.

— Он так интересовался нашими трудами. Не просто как патрон. Глубже. Когда он захотел научиться писать, настоятельница выбрала меня. Мы стали проводить много времени вместе. Сидели, изучали буквы. Наедине.

Наедине. Так близко, что между ними возник тот таинственный дух. Как между нею и Гарреном.

— Когда я поняла, что беременна тобой, то спрятала живот под балахоном пилигрима и отправилась к Блаженной Ларине за советом и помощью. И она сказала мне оставить тебя.

— Значит, я родилась здесь? Но как я очутилась в монастыре?

Сестра устало повела рукой.

— Джон отправил со мной кормилицу. Та выкормила тебя, а потом оставила у ворот. Он так гордился, что ты умеешь писать. Он хотел, чтобы монастырь стал для тебя домом, потому и опекал нас.

Место, где она стремилась обрести дом, всегда было ее домом.

— Матушка Юлиана знает обо мне?

Она покачала головой.

— Лорд Уильям?

— Нет.

— А его брат?

— Ты была только моим грехом.

Грех. Это слово не соотносилось с сестрой, и неважно, считала ли Церковь иначе.

Ледяными пальцами сестра нащупала ее руку и сжала с неожиданной для умирающей силой.

— Сохрани это в тайне, — выдохнула она. — Иначе… кому-то покажется, что дочь сэра Джона посягает на Редингтон, а это опасно…

— Я никому не скажу. Обещаю, — поклялась Доминика не из страха за себя, а ради репутации сестры. Незаконнорожденный ребенок, тем более девочка, не представлял для лорда Ричарда никакой угрозы. Кроме того, он и так желал ее смерти. Незачем давать ему новый повод. Она будет молчать, но знать, что замок Редингтон — ее родной дом, и этого ей будет достаточно.

Сестра с трудом сглотнула.

— Я пришла… поблагодарить ее. За тебя. Пока я жива.

— И проживешь еще долго-долго.

— У нас не осталось времени на ложь, — прохрипела сестра.

В голове Доминики роились обрывки слов, которые никак не желали складываться в молитву. Сестра права. Чудесного исцеления не будет. Господь уже сказал свое «нет».

Она поднялась с твердого земляного пола. Если рядом витает смерть, единственное, что можно сделать — облегчить сестре дорогу на Небеса.

— Я позову брата Иосифа, чтобы он тебя исповедовал. — Господь наверняка простит, если обряд совершит простой монах, а не священник.

Сестра удержала ее за юбку.

— Нет.

Наверное, она бредит, подумала Доминика, опускаясь на колени и осторожно высвобождая подол. Она всегда была очень набожна, почему же отказывается от последних обрядов?

— Но если ты умрешь без покаяния, то не попадешь в рай, — сказала она, хотя сама, наученная опытом, уже не верила в это.

Сестра упрямо тянула ее за юбку.

— Мне не нужна исповедь.

— Но ты всю жизнь исповедовалась, каждый день.

— В этом — никогда.

— Он простит тебя. Он прощает всех, кто искренне раскаивается.

— Но я не раскаиваюсь. — Откинувшись на солому, сестра устремила взор в беззвездное небо. — Господь знает мою тайну. Пусть меня судит Он, а не Церковь.

— Но ты посвятила себя Церкви! В этом был смысл всей твоей жизни!

— Это было ее назначение. А смыслом была ты. Я мечтала, чтобы ты стала такой монахиней, какой не вышло стать у меня. — Она закрыла глаза и, расслабив пальцы, прошептала: — Наверное, я слишком давила на Господа.

Доминика поставила свечу на место. Пускай брат Иосиф спит.

— Я скажу им, что ты исповедалась передо мной.

Я мечтала, чтобы ты стала такой монахиней, какой не вышло стать у меня. Наверное, я слишком давила на Господа.

Вот и закончилось их паломничество — близ обломка скалы на краю света. Та, которая всегда была для нее примером, та, чья вера казалась безупречной, всю жизнь прожила во лжи. Как долго до нее доходило, что даже безупречная вера ведет в никуда. Бессмысленно верить в Бога. Бессмысленно все, кроме существования в этом бренном мире, которое в любой момент может оборвать смерть.

В теплом сиянии свечи кожа сестры казалась прозрачной. Иннокентий приник к ее бледной руке, осуждающе глядя на Доминику бусинками своих карих глаз, как будто в ее силах было предотвратить неизбежное.

Сестра почесала за его единственным ухом.

— Приглядывай за ним.

Когда меня не станет.

— Не волнуйся. — Она приласкала пса, и втроем они образовали круг. Одной рукой она обнимала сестру, другой держала Иннокентия, и нечем было утереть слезы, которые катились по ее щекам и капали с подбородка.

Тише шороха листьев сестра прошептала:

— Мы были вместе… всего один раз. Но я вспоминала об этом всю жизнь, каждую ночь.

— Pater noster, qui es in caelis, — пробормотала Доминика, — sanctificetur nomen tuum.

Она задремала, держа ее за руку, а когда проснулась, холодная, темная комната была пуста. Бессмертная душа сестры отлетела на небо.

Непостижимо, но снаружи продолжали без устали перешептываться волны. Не доверяя своим ушам, Доминика выглянула из окна. Тучи, которые ночью застилали небо, теперь скопились на горизонте, загораживая восход. Скалу Ларины сплошь покрывали спящие чайки.

Как может мир оставаться прежним, когда ее жизнь разлетелась вдребезги?

Она вернулась к сестре. Нет. К телу, в которое сестра вернется после воскрешения. Может быть, она ошиблась. Может быть, она не умерла.

Она наклонилась ближе. Грудь сестры была неподвижна. Повинуясь глупому порыву, Доминика открыла рот и сделала глубокий вдох, как будто сестра могла последовать ее примеру и вновь задышать.

Пес, лежавший на безжизненном теле, поднял морду и моргнул несчастными глазами.

В соседнем помещении вразнобой храпели паломники. Перед посещением усыпальницы полагалось всю ночь молиться, но все они выбрали сон, в слабости своей поддавшись соблазну на несколько часов исчезнуть из земного мира. Они, в отличие от сестры, вернутся назад.

Негнущимися пальцами Доминика достала из котомки пергамент, перо и нож, и они мертвым грузом легли ей на колени. Она хотела написать что-нибудь в память о сестре, но впервые не находила слов.

И поняла, что больше никогда не возьмет в руки перо.

Внезапно она испытала острую потребность уйти. Позже она выполнит все ритуалы, которые сопутствуют смерти, поговорит со всеми, кто зайдет поздороваться и вежливо осведомиться, как сегодня здоровье сестры. Сейчас же ей нужно уйти туда, где ее слезы и всхлипывания никого не разбудят.

Она поцеловала сестру в холодный лоб. Иннокентий не пошевелился.

— Охраняй ее, — шепнула она и выскользнула из комнаты. Огибая на цыпочках спящих паломников, она даже не посмотрела, проснулся ли Гаррен.

Выйдя наружу, она набрала полные легкие соленого воздуха и по сырому песку побрела к морю. В одной руке она сжимала пергамент, а в другой нож и перо. На убывающих волнах среди скал покачивались три маленькие лодки брата Иосифа. Монах сказал, что пилигримы должны ползти. Сегодня в полдень, после утреннего покаяния, она тоже должна была встать коленями на мокрую гальку и ползти до острова, чтобы вознести молитву у могилы святой.

Но она больше не ждала знамения о том, что ей можно вступить в орден. Ниточки, которые связывали ее со знакомым миром, оборвались. С нею не осталось ни Бога, ни сестры, ни письма.

Песчаная полоса берега уперлась в груду валунов и обломков скал. Она затолкала пергамент, перо и нож в котомку и принялась карабкаться наверх. Зазубренные камни больно царапали ее ладони, но Доминика была тому только рада. Наверху предрассветный ветер охладил ее веки. Волны, разбиваясь о камни, обдавали ее брызгами и запахом водорослей.

В прошлый раз, когда она чуть не утонула, ее слова уничтожил Бог. Сейчас она расправится с ними сама.

Она открыла глаза, развернула пергамент и ударила его ножом.

Упрямый кусок кожи сопротивлялся. Лезвие прошлось по его поверхности, не причинив большого вреда. Она полоснула его еще раз, сильнее, и пробила в середине большую дыру.

Зашвырнув нож за камни, она взялась за пергамент обеими руками и попыталась разорвать его напополам. Ничего не вышло. Тогда она придавила его башмаком и резко дернула на себя. Половинка листа оторвалась и повисла в ее руке. Она бросила ее в мутные, серовато-зеленые воды.

— Ника, что вы делаете?

Услышав голос Гаррена, она вздрогнула. Он стоял, нахмурившись, внизу, на песке.

— Не надо. — Не дожидаясь ответа, он взобрался на камни и поймал ее за руку, но было поздно. Вторая половинка листа тоже отправилась в плавание по убывающим отливным волнам.

— Ника, зачем? Это же ваши записи. Частичка вас.

— Простите. Вы заплатили за пергамент большие деньги.

— Деньги ничто. В письме — вся ваша сущность.

Она посмотрела на нечеткую линию, разделявшую небо и море. Там пергамент упадет за край земли. Письма больше нет. Ничего больше нет.

— Сестра отошла к Богу. — Слова оцарапали ее горло. Плечи ее затряслись, и он притянул ее к себе, укрывая от ветра.

— Бедная моя Ника, — пробормотал он в ее волосы.

Его прикосновение отчасти заполнило кровоточащую пустоту внутри. Гаррен пронизал собой все ее существо. Гаррен изо дня в день был с нею рядом, он проник под ее кожу, слился с ее дыханием за те мили, что они прошли вместе. Гаррен подарил ей сомнения и радость.

Она прижалась к нему, упиваясь его теплом, его мужским запахом, слабея, дрожа от ощущения близости, и на сердце стало немного легче.

— Все равно, нельзя вам бросать писать. В этом вся ваша жизнь.

— Моя жизнь оказалась совсем не такой, как я себе представляла.

— Так бывает.

Я считала себя безымянным подкидышем и мечтала посвятить свою жизнь Богу. А оказалась, что я незаконнорожденная дочь графа и монахини. О чем мне теперь мечтать?

Она вгляделась в его бирюзово-зеленые глаза, жалея, что не может открыться ему и разделить с ним их обоюдную привязанность к Уильяму. То был секрет сестры, и раскрывать его у нее не было права.

Растрепанные ветром волосы щекотали ей нос, и Гаррен заправил пушистые прядки ей за уши.

— Если б я только мог спасти вас от разочарований.

Она улыбнулась, впервые за много дней ощутив в душе умиротворение и уверенность. Она знала, что ей осталось. Быть женщиной. Жить одним днем. Здесь, на земле. Хотя бы один раз. Чтобы вспоминать об этом всю жизнь, каждую ночь.

Откинувшись назад в уютном кольце его рук, она заглянула ему в глаза.

— Быть может, Господь свел нас для того, чтобы мы спасли друг друга.

Она обняла его покрепче и пробежалась ладонями по мышцам его спины, вверх, вниз, наслаждаясь острым ощущением жизни, когда он выгнулся под ее пальцами. Потом нашла губами ямку у его горла, где сходились концы кожаного шнурка с пустым реликварием, и попробовала его на вкус. Его стон завибрировал у нее на губах.

Он оттолкнул ее и спрыгнул с валуна вниз.

— Я не могу.

Она последовала за ним, спустившись по камням на сырой песок. Холодный морской воздух закружил под ее юбками. Спотыкаясь на вязком песке, она догнала его и поймала за руку.

— Carpe diem. Вы сами говорили. Завтра может не наступить.

Он высвободился.

— Ваше завтра связано с монастырем.

— Господь дал мне знамение. Я не гожусь в монахини.

— Вы так решили, потому что не смогли взлететь? Послушайте, я смогу убедить мать Юлиану…

— Господь не всегда отвечает на наши молитвы так, как мы ожидаем. Теперь я поняла это. Мой ответ — это вы.

Он ласкал ее взглядом — страстным, тоскующим, безнадежным, полным боли, которая шла из таких глубин его души, которые прежде он никогда не обнажал перед нею.

— А вы — ответ на молитвы, которые я никогда не осмеливался произнести. Увы, слишком запоздалый.

— Нет, нет. Меж нами тот дух. Я его чувствую.

Он в исступлении замахал руками, точно был готов сделать что угодно, лишь бы устоять и не дотронуться до нее.

— Поймите, нельзя отказываться от своей мечты только из-за… — Он сжал кулаки и притиснул руки к бокам. — Только из-за этого.

Из-за этого. Неправильное, мелкое слово для того, что связало их и освободило из оков ее душу. Она положила ладони ему на грудь, чтобы почувствовать биение его сердца.

— Не только.

Он стоял, недвижим, как статуя.

— Нет. Я не допущу этого. — Голос его надломился.

Она ухватила его за тунику.

— Я все равно не уйду.

— Нет, — резко сказал он. — Не сейчас. Никогда.

— Но почему? — Откуда-то изнутри, из сладких недр ее существа, которое алкало его, поднялись и исторглись из глаз слезы.

— Потому что, — сказал он, и голос его был острее ножа, — потому что Бог этого не хочет.

Ее руки взвились к небесам.

— Не говорите мне, чего хочет Бог. — Горькие слова разрывала ей горло. — Я верила Ему. Я даже думала, что смогу повлиять на Его волю. Но теперь я знаю, что Он не следит за мной.

— Следит. — Злость и радость схлестнулись на его лице. — Когда вы собирались прыгнуть с обрыва, я пообещал Ему отдать вас, если Он вас спасет.

Кровь схлынула с ее щек. И сквозь крики пробудившихся чаек она услышала, как Господь засмеялся с небес. Сжав кулаки, она ответила:

— Мне все равно, что вы Ему обещали.

— Я скажу матери Юлиане, что вам было знамение от Ларины. Вы заживете той жизнью, которую всегда хотели.

— В той жизни нет ничего из того, что я хочу сейчас. — Она улыбнулась печальной улыбкой взрослой женщины, в которую превратилась за три недели. — Я хочу вас.

Превыше своей бессмертной души.

Дрожа под моросящим дождем, Доминика сидела около хижины на скамье, на которой раньше лежали свинцовые перья. С отливом морское дно обнажилось, открыв дорогу к святилищу, но его служитель так и не пришел на похороны сестры.

Брат Иосиф пожал плечами.

— Он никогда не покидает Блаженную Ларину. Я отвожу ему все, что нужно. Еду, свечи, вино. — Он по-детски горделиво улыбнулся. — Я позабочусь о сестре Марии сам. Как в прошлый раз, когда она приезжала. — Он вздохнул. — Давным-давно.

Она только молча кивнула. Раньше, когда она грустила, ее утешал Иннокентий, но сегодня он весь день лежал, положив морду на лапы.

Гаррен и Джекин, сбросив рубахи, копали бок о бок могилу. Ритмичные удары лопат и шлепки комьев земли перекликались с рокотом волн. Она черпала в нем утешение, глядя на изгиб его плеч, вспоминая, как его тугие мышцы вздрагивали под ее ладонями. Когда он отвернулся, ей почудилось, что у него на спине, на глазах у всех, проступили слова, которые она написала. Возлюбленный мой принадлежит мне, а я ему.

К ней по очереди подходили паломники. В один голос проговорили что-то братья Миллеры, потом прошептала слова соболезнования Вдова. Подошел и Ральф. Стоя над нею с покрасневшими глазами, он неуверенно мял на груди тунику.

— Ты не поможешь мне кое-что написать? Хочу, чтобы Блаженная Ларина знала, что сделала для меня сестра Мария и как сильно она хотела попасть сюда.

Она покачала головой.

— Я не могу сейчас писать. — И никогда не смогу.

Последним вразвалку приблизился лорд Ричард, чтобы произнести очередную ложь. Он не помогал копать могилу, боясь, очевидно, запачкать свои костлявые руки.

— Она была примером для всех нас. — Доминика окинула взглядом его узкое лицо с бегающими глазками и низким лбом в поисках хоть какого-то сходства с его отцом. Ее отцом. — Ну ничего, в святилище тебе полегчает.

— Мы с Гарреном сходим туда завтра, после отлива. — А когда вернемся, вас будет ждать суд.

— Я пойду с вами. — Он похлопал ее по плечу. — Не терпится помолиться о выздоровлении брата.

— Но вам нельзя! — Передать послание в его присутствии будет невозможно. — То есть, третьей должна была быть сестра, но теперь…

— Теперь третьим буду я, — с ухмылкой закончил он. — Втроем и помолимся.

Она в отчаянии оглянулась на Гаррена.

— Наверное, сперва нужно спросить разрешения у брата Иосифа.

— Не беспокойся. Я уже обо всем с ним договорился. — Перед уходом он сжал ее плечо так цепко, что это больше походило на щипок.

Из хижины вышли Джиллиан и Вдова, которые облачали тело сестры перед погребением.

— Она готова, — сказала Джиллиан. — Хочешь побыть с нею наедине?

Доминика кивнула.

В сыром полумраке мерцал огарок свечи. Иннокентий, увидев, что она вошла, не двинулся с места. Миниатюрное тело сестры было завернуто в саван и казалось даже меньше, чем было раньше, словно душа, покидая его, забрала с собой часть ее физической сущности.

— Я пришла попрощаться, — проговорила Доминика в тишину пустой комнаты. — Только я уже не та, кем была вчера. Я выбрала другую дорогу, не такую, как у тебя, но я знаю, что ты меня поймешь.

От разговора с сестрой стало легче.

— И еще я хочу сказать тебе спасибо. За все. Даже за жизнь, хоть я и не знаю, что теперь с нею делать.

Она прислушалась, ожидая какого-нибудь звука или знака, который принес бы ей такое же умиротворение, какое она нашла в объятьях Гаррена. Даже сейчас она надеялась на благословление сестры. Но сестра отошла к Богу. Она не вернется к Нике.

Вздохнув, она встала. Пора было начинать погребальную церемонию.

Язык Гаррена прилип к гортани. В груди стало тесно, и он остро пожалел, что вообще повстречался на ее пути. Уничтожив все, что составляло ее жизнь, он ничего не дал взамен. У нее не было никаких причин доверять ему. Господь, должно быть смеется сейчас над ним, учинив это идеальное отмщение.

— Ника, ты должна мне верить. — Но с какой стати? Он сам бы себе не поверил. — Когда мы… когда я… я не думал, что…

— Довольно. — Ричард рывком прижал ее к себе. Со связанными впереди руками она походила на мученицу, готовую принять смерть на костре. — Ваше паломничество окончено, — рявкнул он. — Давай сюда послание.

Пошарив за воротом туники, Гаррен достал свою драгоценную ношу — помятый, пропитавшийся за время пути потом, листок пергамента — и, привлекая внимание Ричарда, поднес его к свету.

— Вот. — Он увидел, что клинок немного отодвинулся от горла Ники. — Отпусти ее, и оно твое.

Облизнув губы, Ричард указал острием кинжала на пол.

— Положи его наземь.

Гаррен напряг плечи, стараясь не выдать облегчение. Кажется, план, как отвлечь Ричарда, работает.

— Там его может унести ветер. — Он сделал шажок вперед. Надо подойти поближе. До Ричарда по-прежнему было не достать. — Ну же, возьми.

— Нет! Ты же дал слово Уильяму! — Ника начала отчаянно вырываться, и Ричард, отступив назад, снова прижал острие кинжала к мягкой впадинке по ее подбородком. Сердце Гаррена запрыгало в груди как огонек свечи на ветру.

Он помахал посланием, искушая Ричарда отпустить Доминику и потянуться к добыче.

— Чего ты ждешь? У нее связаны руки.

— Если ты не можешь отомстить за Уильяма, это сделаю я, — сказала она.

Ника, замри. Позволь мне спасти тебя.

— Вот оно, Ричард. Подойди и возьми.

Удерживая ее, Ричард согнулся в поясе и растянулся между ними двумя, простерев в направлении Гаррена руку с кинжалом.

Пора.

Гаррен сделал выпад, целясь кинжалом в ребра, и промахнулся.

Доминика вывернулась и связанными руками, точно тараном, ударила Ричарда в живот. Взмах кинжала, и Ричард полоснул ее по руке. Она попятилась назад, натолкнулась на стену и осела на пол.

— Ника, не шевелись. — Если он опять промахнется, никто из них не переживет эту ночь. — Яд может распространиться.

В свете луны Ричард черным силуэтом пританцовывал на носках, рассекая окровавленным кинжалом пустое пространство между ними.

— Смотри, как она умирает. А потом я убью тебя.

Гаррен заставил себя отвернуться от Ники и сосредоточить внимание на Ричарде. Чтобы нанести смертельный удар, нужно подобраться к нему вплотную.

Ричард со смехом взмахнул кинжалом, описав им большой круг, и лезвие просвистело совсем рядом с чайкой, которая восседала в проеме западного окна. Издав пронзительный крик, птица захлопала крыльями и ринулась на него.

Не понимая, что происходит, Ричард замахал над головой руками.

Вот он, его второй шанс. Удар — и Гаррен задел кинжалом его левый бок.

Скрючившись, Ричард завертелся на месте. Хватка его ослабла, и кинжал со стуком упал в тень.

— Будь ты проклят, чертов наемник, — взвизгнул он и подобрал кинжал прежде, чем Гаррен успел ударить его еще раз. Его лицо исказилось в жутковатой гримасе. — Другого шанса у тебя не будет.

Никакое чувство самосохранения не могло удержать его от взгляда на Нику. Вместо того, чтобы сидеть и не двигаться, как он просил ее, она елозила подошвами по полу, пытаясь встать.

Услышав крик, он вздрогнул и понял, что отвлекся.

Чайка вновь бросилась в атаку.

Вцепившись когтями в волосы Ричарда, она отчаянно хлопала крыльями, а тот в бешенстве молотил воздух руками, пытаясь вслепую попасть по юркому, покрытому гладким оперением тельцу. Уворачиваясь от ударов, птица то взмывала вверх, то камнем бросалась вниз, щипая клювом его уши, царапая когтями щеки и руки, пока он, точно запертый в ловушке со своими кошмарами, неистово метался по комнате с залитым кровью лицом.

Вдруг она села на его левое плечо, словно на ветку дерева майским утром, и затихла. Осознав, где она, Ричард медленно занес над нею кинжал. Чайка не шелохнулась, точно не видела в этом никакой угрозы.

Резким движением он опустил кинжал вниз.

Птица упорхнула, и лезвие рассекло его собственную плоть до кости.

С ужасом взирая на отравленный клинок, Ричард закричал и бухнулся на колени, стискивая зубы от боли, которая только начиналась. На Гаррена обратились обезумевшие глаза.

— Я не хочу умирать ее смертью. — Его затрясло. — Прошу, прикончи меня.

Гаррен сжал скользкую рукоять кинжала. Нет. Пусть мучается. Это Божье возмездие.

Сзади застонала Ника.

Быстрая смерть будет слишком легким концом для того, кто ранил ее и убил Уильяма. Что для такого человека может сделать Спаситель?

Но, глядя на то, как Ричард умоляет его, корчась от боли и заливаясь слезами, Гаррен ощутил, как в душе шевельнулось милосердие. Сострадание вытеснило месть.

— Хочешь побыстрее оказаться в аду?

— Ну же. Скорее.

И когда Гаррен нанес удар, он понял, что тот продолжит мучиться — вечно, в аду.

Выронив кинжал, он опустился на колени рядом с Никой. На правом рукаве ее балахона, чуть пониже локтя, темнело кровавое пятно.

— Ника, опусти руки. — Он выровнял голос, но успокоить сердце, которое колотилось так сильно, что свинцовая ракушка с каждым ударом вздрагивала на груди, не смог. — Дай я посмотрю.

Он отогнул пропитавшуюся кровью серую шерстяную ткань и, осознавая полную свою беспомощность, осмотрел рану. Ричард предпочел быструю смерть, потому что был тяжело ранен, но клинок был пропитан ядом, а значит даже крошечный порез повлечет за собой медленную, мучительную смерть.

Она прижала руки к груди.

— Это правда? То, почему ты… почему мы… почему ты был со мной?

Среди всех его прегрешений, в которых обвинял его ее взгляд, этот грех был самым тяжелым, и он захотел по-настоящему стать ее Спасителем. Захотел, чтобы она осталась жить, пусть даже потом она навсегда оставит его ради Бога. Но увы, он не знал, как это сделать.

Мысли визжали в его голове громче пронзительных криков Ричарда. Боже, я в твоих руках. Да свершится воля Твоя.

Вместо ответа он услышал рокот волн и воркование птиц.

Сердце его замедлилось и застучало в такт голосу волн. В душе установилось странное, почти осязаемое спокойствие, заглушая предсмертные хрипы Ричарда, блокируя страдальческий взгляд Доминики и усмиряя его страхи.

Взглянув на ее раненую руку, он понял, что нужно делать.

Разорвав рукав балахона в месте, где была рана, он вытер с надреза на коже кровь. Она тут же проступила снова, собираясь в черные сгустки.

Он приложился к ране губами, высосал немного густой, островато-сладкой жидкости и сплюнул ее на пол.

Потом сделал то же самое еще раз.

И еще раз, и еще. Упрямо высасывая и сплевывая отравленную кровь, он ни на секунду не задумался о том, что будет, если яд отравит его самого.

— Знаешь, ты был прав… — Ее шепот был еле слышен. — Бессмысленно верить в то… в то, что нельзя увидеть. — Тело ее обмякло. Она медленно моргнула, и ее взгляд стал отсутствующим, хотя глаза были открыты.

На мгновение ему показалось, что на него смотрят синие глаза Уильяма. Он вновь почувствовал запах его крови, смешанный с вонью французской земли. И понял, что сможет спасти ее — от чистилища, или от рая, или от того места, куда хотел умыкнуть ее Бог — только при одном условии: Ника сама должна захотеть выжить, как захотел когда-то Уильям.

Он хотел встряхнуть ее, но вместо этого бережно сжал ее плечи, боясь, что любым другим действием поможет яду просочиться глубже в ее тело.

— Ника, посмотри на меня.

Она озадаченно прищурилась, как будто не осознавая, что с нею и где она находится.

— Когда-то ты называла меня Спасителем. Так вот, я хочу спасти тебя. — Голос его охрип, и он откашлялся. — Но ты должна мне помочь.

Она повела головой.

— Почему я должна тебе верить?

Он взглянул на ее привалившуюся к стене фигурку и понял, что верит в нее сильнее, чем во что бы то ни было за всю свою жизнь.

— Ты верила в меня, когда не знала даже моего имени. Доверься же мне сейчас, когда ты знаешь обо мне все.

Она закрыла глаза. Тишина.

Он заставил себя ждать. Нужно было продолжать высасывать кровь, но он должен был убедиться, что при этом она будет с ним. И она, и Господь.

Прошла вечность.

— Ника?

Она не ответила. Подержав палец около ее носа, он с облегчением ощутил тепло ее дыхания. Она была жива, но он терял ее. Связь, соединившая их силой болотного духа, распадалась. Нужно как-то достучаться до нее, вырвать из пустоты смерти, вернуть назад.

Он поднес ее ладонь к своим губам и тронул языком чувствительное местечко между пальцами.

Уголок ее рта дернулся вверх.

Он окунул кончик ее среднего пальца в рот, вбирая ее в себя, как в то утро, когда они, перекатываясь на песке, любили друг друга.

Ее улыбка стала шире.

Чувствуя, как надежда покалывает ладони, он перецеловал все ее пальцы.

— Ника, сейчас я высосу яд, а ты лежи тихо и молись Блаженной Ларине.

Улыбаясь, она слабо прошептала:

— Иногда Богу нужно чуточку помочь.

— Вот и помоги, — сказал он отрывисто, вновь прикладываясь к ее ране и высасывая из нее смерть.

Стоны Ричарда затихли, и Гаррен услышал шум моря, размеренный, как биение его сердца. Под потолком, в унисон с волнами, поскрипывал пустой реликварий.

Когда ее дыхание стало глубоким и ровным, он поднял голову и впервые за долгое время вздохнул полной грудью. В оконце, на фоне бледно-золотистого утреннего неба, сидела, склонив голову, чайка, а снаружи кричали ее товарищи, приветствуя новый день. Она ответила им, взмахнула крыльями и улетела.

И оставила на полу три пера.

Мгновение Гаррен оцепенело смотрел на них, не в силах пошевелиться. Одно перо было серым, с черным оперением на кончике. Второе — облачком белого пуха. Стержень третьего был почти полностью гол, только на верхушке осталась легкая бахрома.

Он протянул руку, и в этот момент ветер, закружив по комнате, унес перья за груду камней на могиле Ларины.

Он кинулся за ними в погоню и увидел на грязном полу за могилой не три, а шесть перьев.

Из каморки священника донеслось шарканье шагов.

Я услышал тебя, Боже. Она принадлежит тебе. На этот раз точно.

— Кто здесь? — послышался заспанный голос.

Трясущимися руками Гаррен открыл реликварий, висевший у него на шее, и спрятал туда три ближайших к нему пера. В момент, когда он закрывал створки, из каморки вышел, моргая со сна, старик-священник и недоуменно спросил:

— Что здесь происходит?

В тот день Доминика больше не вернулась в усыпальницу.

Пока брат Иосиф кудахтал вокруг нее, Лекарь наложил на рану плотную повязку. От настойчивого предложения Джиллиан выздоравливать лежа в постели она отказалась. Гаррен тем временем объяснил паломникам, как умер Ричард, сказав, что тот отправился в усыпальницу за покаянием, и Господь, услышав его молитву, немедля прибрал его.

Вдова громогласно заметила, что Всевышний вряд ли забрал его на небеса.

Для паломников, впрочем, было очевидно, что Блаженная Ларина сотворила очередное чудо. Ведомые верой, а может страхом, все они, включая Саймона, по очереди смиренно ползли на корточках по морскому дну.

Она не стала узнавать, как Гаррен объяснил, откуда взялась ее рана.

Все три дня, пока остальные завершали свое паломничество, Доминика поднималась на рассвете и уходила к морю, на полоску песка, где была с Гарреном. Каждый раз за нею следовал Иннокентий, который, боясь, что она тоже исчезнет, не отходил от нее ни на шаг. Дыша в унисон с волнами, она смотрела вдаль, на пустое синее небо, и почесывала пса за ухом — ногтями, отросшими настолько, что сестра, несомненно, гордилась бы ею.

Иногда она разговаривала с сестрой и объясняла, почему не может остаться в монастыре.

— Я будто птица. — Иннокентий внимательно слушал ее своим единственным ухом. — Птица, которая вылетела из гнезда и открыла для себя небо.

Гаррен вернул ее к жизни. Оживил ее душу и ее плоть. Всю обратную дорогу, пока они плыли на лодке, он обнимал ее раненое тело и шептал слова, которые, верно, ему самому казались утешительными. Говорил, что приведет ее домой. Что уладит дела с матерью Юлианой. Что она получит ту жизнь, которую хотела.

Но я хочу разделить свою жизнь с тобой— порывалась сказать она, а потом вспоминала, что была подкидышем, а он рыцарем, и все, что он сделал, было сделано ради денег, пусть даже теперь он и сожалел об этом. Он хотел оставить ее в монастыре. Отделаться от нее. И она молчала.

Вернувшись, они вновь оказались не одни.

Тоскливым утром четвертого дня, в праздник святых Петра и Павла, Доминика встала в конец цепочки молчаливых, усталых паломников и, прижимая к груди больную руку, побрела домой.

Они вернулись в Тависток к базарному дню, но ходить вместе со всеми по ярмарке было выше ее сил. После ужина она уединилась в монастырском дворике, нагретом теплом угасающего летнего дня. Сюда, в этот тихий уголок, где среди колонн витали отголоски молитвенных песнопений, она убежала в ту ночь — от Гаррена и от чувств, которые он в ней пробудил. А после в скриптории обновила свою клятву.

Клятву, которую потом нарушила. Так же, как он нарушил свою.

Неожиданно она заметила, что он стоит неподалеку, заполняя своими широкими плечами пространство между колоннами. Теперь, глядя на него, она воспринимала его не только зрением, но всем своим телом. Жесткие наощупь завитки волос. Рот, нежно раскрывающий ее губы. Горячая плоть спины под ее ладонями.

Она закрыла глаза, чтобы остановить поток воспоминаний, и поблагодарила небеса за то, что у нее было, не попросив ничего свыше.

Он заговорил — внезапно, будто возвращаясь к прерванному разговору.

— Я просил тебя поверить в меня.

Она кивнула.

— Невзирая на то, что сказал Ричард.

Она грустно улыбнулась.

— И я поверила, разве нет?

— Ты заслуживаешь того, чтобы знать, что я сделал. И почему.

Она похлопала по скамье. Тело ее истосковалось по его близости.

— Может быть, сядешь?

Он покачал головой. Все последние дни он сторонился ее как огня.

— Ты знаешь, что я обещал Уильяму доставить его послание. И что он хотел заплатить мне.

— Знаю, и давно.

— Я многим ему обязан. Ты знаешь, чем.

Она закрыла глаза и увидела охотничий лес в пятнах света и тени.

— Я хотел, чтобы это путешествие было подарком.

Молча она сложила руки на коленях, пока он мерял шагами каменную дорожку между кустиками тимьяна.

— Вера Уильяма была так же крепка, как и твоя. Я пообещал ему принести перо. Из крыла святой.

— Выходит, лорд Ричард сказал правду. — Никакого разочарования она отчего-то не испытала. Какая, в конце концов, разница, между крылом святой и обычными гусиными перьями? — Ты пришел туда, чтобы украсть реликвию.

— Ради Уильяма. Я подумал… — Он сделал вдох. — Подумал, вдруг надежда поможет ему выжить.

— Ты же не веришь в такие вещи.

Он улыбнулся.

— Я верил в него.

Последняя нота вечерней молитвы угасла.

— А все остальное? Лорд Ричард не лгал, ведь так? О том… — Она сглотнула. Слова обратились у нее во рту в пепел. — О том, почему ты ласкал меня.

— Я хотел сделать Уильяму подарок. — Он говорил через силу, точно слова были неподъемными камнями. — Мать Юлиана предложила мне деньги. Сказала, что монашество не твое призвание.

Теперь, когда его присутствие стало невыносимым, он, наконец, присел рядом и взял ее руку в ладони, не позволяя ей забрать пальцы, не позволяя отвернуться от его умоляющего взгляда.

— Мне тоже хотелось отнять кого-то у Господа, — прошептал он. — Он отнял у меня всех.

— И этих денег хватило бы…

— Но потом, когда я узнал тебя ближе… — Он осекся.

— Я пришла к тебе сама.

— Ты была не в себе. Мне не следовало… — Отпустив ее, он спрятал лицо в ладонях. — Доминика, прости меня. Я ничего не скажу настоятельнице. Ты получишь ту жизнь, которую хотела.

— Я хочу… — Быть с тобой. Нет. Я хочу, чтобы и ты хотел, чтобы мы были вместе.

— Sole fide.

Точно эхо на незнакомом языке.

— Что?

— Только верой, Доминика. Твоя вера подарила тебе мечту.

— Я утопила эту мечту в море вместе с пером и пергаментом.

Он накрыл ее сцепленные вместе руки ладонью. Это был жест скорее брата, нежели возлюбленного.

— Ты снова будешь писать.

Тоска, яростная, как и ее сожаления, тисками сдавила грудь.

— Мне нечем и не на чем.

Он вытянул из-за ворота узкую, помятую коробочку реликвария и открыл ее. Внутри лежало три пера. Он достал одно и протянул ей.

— Это тебе. От Блаженной Ларины.

Онемев, она приняла перо. Гладкий, пожелтевший стержень давным-давно лишился оперения и так же давно не окунался в чернила. Размером немного меньше гусиного, перо лежало в ее ладони как влитое. Она уставилась на него, приоткрыв от удивления рот, а потом подняла глаза на Гаррена.

— Что значит — от Блаженной Ларины?

Вместо ответа он, порывшись в котомке, положил на скамью небольшой лист старого пергамента, чернильницу и нож.

— А это от меня.

Она перебрала все предметы по очереди, взвешивая их в руке, точно драгоценный металл.

— Пиши, Доминика. — Он встал и закинул котомку за плечо. — Господь не хочет, чтобы ты бросала свою мечту.

Крепко зажав перо в кулаке, она почувствовала, как радость внутри нее борется с печалью оттого, что он прощается с ней, и грустно улыбнулась.

— Он начал с тобой разговаривать?

Он ответил, не оборачиваясь:

— Да. О тебе.

И ушел прежде, чем она нашлась с ответом.

Не выпуская перо, она взяла чернильницу, потом, отложив и то, и другое, схватила пергамент и нож, пытаясь удержать в руках все свои сокровища разом, чтобы они не исчезли, как Гаррен. Пересев на землю, она развернула лист пергамента на скамье, торопясь обновить его, пока не стемнело. Пергамент был не новым, но прежний владелец позаботился о том, чтобы тщательно соскоблить все, написанное ранее, и аккуратными линиями наметить строки.

Боже, я не представляю, как сложится моя жизнь вне обители. Я просто знаю, что не могу там остаться. Отныне я больше не буду учить Тебя, что надо делать. Научи меня Ты.

Она обмакнула перо в чернильницу и написала одно-единственное слово. Сестре. Гаррену. Богу.

Спасибо.