© Тогоева И., перевод на русский язык, 2017

© ООО «Издательство «Э», 2017

Мысль о том, что одной лишь любви человеку недостаточно, весьма болезненна, но справедлива. И, пугаясь этой истины, человечество веками пыталось найти в самом себе доказательства того, что величайшей силой на земле является любовь.

Иисус – один из самых печальных примеров этих безнадежных усилий. Невинному сердцу Иисуса всегда не хватало человеческой любви. И он, по словам Ницше, требовал ее проявления, твердо, яростно, с почти безумной убежденностью, а для тех, кто отказывал ему в любви, был вынужден в качестве наказания изобрести ад. В итоге он даже создал божество, «истинное воплощение любви», дабы оправдать безнадежность и крах любви человеческой.

Иисус, так сильно жаждавший любви, был, безусловно, безумцем, а потому, когда он столкнулся с крахом любви, у него и не оказалось иного выбора, кроме стремления к смерти. Поняв, что одной любви мало, и приняв необходимость принесения в жертву себя самого во имя будущего остальных людей, Иисус оказался первым в истории, хотя и далеко не последним, примером бомбиста-самоубийцы.

Куколка была танцовщицей на пилоне. Ей уже исполнилось двадцать шесть, но она по привычке – поскольку делала это с семнадцати лет – говорила всем, что ей двадцать два. Она была маленькая, загорелая, с тонкими чертами лица, а ее красивые миндалевидные глаза чудесно оттеняли густые вьющиеся черные волосы.

– Видите ли, ее тело, – объясняла Джоди, такая же танцовщица, для которой тело имело первостепенное значение и которая в свои девятнадцать уже вовсю прибегала к инъекциям ботокса, – нельзя было, в общем-то, назвать современным. Надеюсь, вам ясно, что я имею в виду? – И всем, разумеется, было ясно, что именно Джоди имеет в виду, хотя слов ей явно не хватало.

Молодые женщины, решительно хлынувшие в те клубы, где демонстрировались танцы на пилоне, обладали, разумеется, фигурами самых различных типов, но – при всех допустимых различиях – каждая из них, безусловно, могла похвастаться красивым, гармонично подтянутым телом, что дается лишь многочасовыми упражнениями у шеста, а окончательно подтачивается обычной «диетой» на основе амфетамина и алкоголя. Но все они стремились ко вполне определенному идеалу, увиденному в сотнях DVD, в тысячах видеоклипов, в миллионах рекламных роликов и в неисчислимом множестве фотографий, опубликованных в женских журналах. Сильная, худощавая, даже, пожалуй, чуть костлявая, с хорошо развитой мускулатурой и соблазнительными выпуклостями под упругой блестящей кожей женщина – вот идеал красавицы для этих танцовщиц с детскими смертельно-бледными лицами.

Но тело Куколки отличалось совсем иной, даже, пожалуй, немного старомодной и очень женственной красотой, что сильно выделяло ее среди других танцовщиц клуба с их мускулистыми ягодицами и бедрами. Вся она была какой-то более мягкой и округлой, ее плечи, руки, бедра и ягодицы были полнее, а движения в полном соответствии с этим тоже казались более плавными и округлыми.

Она подозревала, что ее внешность все же ценится не слишком высоко, и не доверяла тому вниманию, которое, тем не менее, оказывали ей многие клиенты клуба. Ей было невдомек, что внимание этих мужчин вызвано чем-то иным, а точнее, ее образом в целом – медлительностью движений, очарованием улыбки, приятной манерой общения, – что именно это способно привлечь куда сильней, чем просто внешние данные. Но ей было уже двадцать шесть, хоть она и говорила всем, что ей двадцать два, и внешность для нее значение все-таки имела. Вдобавок к чересчур женственной фигуре у нее было еще и открытое, овальной формы лицо – то есть именно такое, которое в наши дни считается совершенно неправильным, немодным.

Если в клубе внешность Куколки и считалась в какой-то степени экзотической, то происхождение у нее было самым заурядным: типичная «уэсти», то есть «с запада», хотя из какого конкретно пригорода, никто не знал. Во всяком случае, она всегда стремилась оттуда уехать и сделала это еще совсем юной, а потом все удивлялась тому, что практически совсем не тоскует по оставленному «родному дому». И не то чтобы она не помнила, где именно родилась; скорее с трудом могла себе представить, что этот «родной дом» у нее вообще когда-то имелся. Куколка давным-давно решила для себя, что детство и ранние годы жизни в дальнейшем особого значения для нее иметь не будут; а также твердо придерживалась того мнения, что никаких объяснений относительно своего происхождения никому давать не намерена.

– Видишь ли, дружок, я росла, как бродячая кошка, – выдала она как-то Джоди, которая ее «дружком» уж точно не могла считаться. – И родители в моем воспитании никак не участвовали. Вот и скажи, много ли ты знаешь кошек, которым была бы интересна история их семьи?

Разумеется, ее отец тоже был откуда-то родом, а ее мать – откуда-то еще, и у них тоже были родители, жизнь которых кому-то, наверное, могла быть в определенной степени интересна, да и жили они в таких местах и в такие времена, которые даже на наш взгляд представляются достаточно экзотическими – во всяком случае, ее описание вполне сгодилось бы для сериала или какого-нибудь толстого романа из числа тех, что продаются со скидкой в торговых центрах Big W на Рождество; ведь чем дальше человек углубляется в свое прошлое, тем более интригующим оно представляется: там могут оказаться, например, популярные артисты, или знаменитые преступники, или бизнесмены-неудачники, или на редкость удачливые шарлатаны – в общем, люди самого различного сорта и самых различных интересов, как невероятно обаятельные, так и внушающие ужас. Но даже если это и впрямь было так, то родители Куколки не только крайне мало знали о своих предках, но и совершенно ими не интересовались. Для них то, как складывалась жизнь их родителей и по какому пути пойдет жизнь их потомков, имело не больший смысл, чем дорожные пробки и скорость движения на шоссе.

Их мирок принадлежал к числу пригородных разновидностей, и жили они сегодняшним днем: дом, работа, покупка вещей и машин, встречи с приятелями, обновление жилища, короткий отпуск на курорте и приобретение новейших примочек – цифровой камеры, домашнего кинотеатра, например. Прошлое существовало для них как некий мусорный бак, битком набитый разными вышедшими из употребления вещами; там можно было найти спа для ног, турбодуховку, жаровню для пончиков, проигрыватель для виниловых пластинок, устаревшую камеру, кассетный видеомагнитофон, гриль «Джордж Формен» и многое другое. И вообще, прошлое представлялось им мешаниной убогих цветов и стилей, над которыми, пожалуй, можно было только смеяться: стрижки «маллет», модные в 80-е, когда волосы спереди стригли коротко, а сзади оставляли длинные патлы; подкладные плечи; химическая завивка и перманент; званые чаи и барбекю. Их внимания удостаивался только каталог на текущую неделю, не требовавший депозита и предлагавший рассрочку на двадцать четыре месяца. Жизнь таких людей была пуста, но они считали, что она им вполне удалась. Скука. Самые сильные воспоминания о прошлом у Куколки были связаны с мыльными сериалами, которые она смотрела по телевизору.

Она смотрела и «Соседей», и «Дом и далеко от него», а в восемь лет ее куда сильней огорчила смерть героини Дафны Лоуренс, чем то, что ее мать, которая в прошлом году ушла от отца, забрав с собой двух младших сыновей, теперь живет в Херви-Бей с каким-то Реем, мастером по установке плавательных бассейнов из фибергласса. Тогда Куколка еще не понимала, чего, собственно, от нее ждут в сложившихся обстоятельствах и что все это значит; но герои «Рамси-стрит» и «Саммер-Бей» ясно ей объяснили: поплакала, посмеялась, ну и живи себе дальше.

По видеоканалам Куколка смотрела разные музыкальные фильмы с невероятно красивыми девушками и невероятно толстыми и агрессивными мужчинами; и девушки, как ей представлялось, во всех отношениях явно затмевали мужчин – и внешностью, и умением красиво танцевать, и тем, что они по большей части не давали себе труда хоть что-то сказать, когда мужчины буквально рта не закрывали; в общем, ничто не смогло бы лучше подготовить ее к танцам у шеста.

Она утверждала, что ее единственное прочное воспоминание о матери (до того, как та сбежала от отца) – это жуткий китч, который мать сама намалевала маслом на жалюзи в гостиной их пригородного дома. «Картина» создавала ощущение окна, из которого виден пляж Кута-Бич на острове Бали, где мать как раз и познакомилась со своим Реем.

Подростком Куколка изредка все же навещала мать в Херви-Бей. Рей довольно давно исчез из ее жизни, и теперь она была способна говорить только о сыновьях, младших братьях Куколки. Эти два толстых мальчика одевались, как взрослые рэперы, и все время орали «йо!» и «дай пять!», на американский манер стукаясь кулаками. С Куколкой мать держалась так, словно та была ее новой и не слишком интересной соседкой из дома напротив. А Куколке, в свою очередь, жизнь матери казалась очередной, не слишком удачной мыльной оперой или нескончаемым циклом песен, в которых говорилось о проблемах с наркотиками, о визитах полиции, о выпадении некоторых половых органов из штанов и о новых сексуальных партнерах. В общем, визиты к матери действовали на Куколку угнетающе. Она ездила к ней, исключительно повинуясь чувству долга, и в какой-то момент, решив, что смысла в этом мало, перестала это делать.

Когда через несколько лет она узнала, что мать погибла во время массового столкновения автомобилей на Хьюм-хайвей, то, естественно, огорчилась, но не слишком. У нее было такое ощущение, словно смерть матери – это скорее подтверждение ее долговременного отсутствия в жизни дочери, а отнюдь не его начало.

Возможно, Куколка рассказывала историю о разрисованных матерью жалюзи, потому что в этой бездарной мазне для нее воплотилась вся глупость и бессмысленность материных надежд и упорного цепляния за неосуществимые мечты – даже если кому-то они и могли показаться великими. Жизнь, считала Куколка, позволяет человеку иметь только самые маленькие мечты и надежды, самые незначительные вещи – именно поэтому она и себе позволяла лишь самое малое. Ибо нечто иное, большее – что весьма наглядно доказывала жизнь ее матери, – всегда могло быть сокрушено. Что, впрочем, отнюдь не означало, что Куколка чувствовала себя несчастной; как раз наоборот. Она полагала, что именно такое восприятие жизни гарантирует ей счастье, и собиралась всегда смотреть прямо на солнце Сиднея, а не прятаться от него за плохими картинами, тщетно пытающимися создать иллюзию иной действительности.

Куколка не была мечтательницей, подобной Иисусу или Ницше. Себя она считала скорей реалисткой. А реалистическое восприятие жизни включает в себя также изрядную долю разочарованности – в качестве прививки от возможных дальнейших разочарований.

– В общем, дружок, я перебралась в большой город, – рассказывала Куколка Джоди, – и что из этого вышло?

А действительно, что? Она точно так же не понимала новый мир, как не понимала и свое отвращение и необъяснимый страх по отношению к миру собственного прошлого, но разве это имело какое-то значение? В Сиднее, по крайней мере, пять миллионов «уэсти» питают отвращение к «вонючему снобизму» северян и высокомерию жителей восточного побережья, а примерно миллион богачей с севера и востока презирают алчных, вульгарных и меркантильных уроженцев куда более бедного запада. Впрочем, ни те, ни другие никогда не признаются в том, что думают почти одинаково и всеми жителями Сиднея движет, всех их объединяя, одно – деньги; но никто из них и мысли не допустит, что единственное реальное различие между ними – то, что на севере и на востоке у людей денег относительно больше, а на западе относительно меньше.

Ничего этого Куколка понять даже не пыталась, да никогда и не стала бы. Ей просто хотелось преуспеть в жизни хотя бы немного, а всякие там объяснения – это просто полное дерьмо вроде тех рассуждений, которые она без конца слышала от подвыпивших мужчин, которые на самом деле в этот момент думали только о том, чтобы увидеть, как она будет стаскивать с себя трусики.

– Короче, с запада я убралась, – подводила итог истории Куколка и с каким-то легким акцентом, то ли ливанским, то ли греко-австралийским, слегка подвывая на гласных, прибавляла: – И душу свою от этого проклятого запада очистила.

А вот это было неправдой; как, впрочем, и почти все, что она о себе рассказывала. Ибо она и страстно мечтала жить на северном побережье, и в то же время таила в душе обиду на тех, кто там уже живет; она могла – всего лишь предположив, что данный клиент проживает на севере, – весело щебетать и даже откровенничать с ним, но про себя считать его гнусным снобом и онанистом. И теперь, пожалуй, ничто на свете не смогло бы заставить ее уехать из центра Сиднея, так что дальше Ньютауна она вообще не ездила.

– Это плохо сказывается на цвете лица, дружок, – заявляла она в таких случаях. Впрочем, так она говорила обо всем, что могло как-то ее огорчить или опечалить, и, видимо, считала подобное объяснение вполне достаточным.

С одной стороны, Куколка с почти извращенным удовольствием вышучивала и передразнивала девушек с запада, упрекая их в злоупотреблении макияжем, в любви к чрезмерно коротким юбкам и широченным ремням, а также в использовании избыточного количества всевозможной парфюмерно-косметической продукции, которой они буквально покрывали лицо и волосы. С другой стороны, несмотря на свое предубежденное отношение к западным пригородам Сиднея, Куколка, безусловно, и сама являлась носительницей среднестатистических предрассудков, свойственных любому «уэсти». Особенно в отношении ко всему остальному миру. Впрочем, она позволяла себе точно так же отвести душу, особенно когда ее доставали «все эти пьяницы и вонючие наркоманы», а также полицейские и те, кто читает газету Sydney Morning Herald.

– По мне, так пусть считается, будто я ко всем в равной степени отношусь как расистка, – говорила она, – но этих скользких сладеньких лесбиянок я действительно ненавижу.

К десяти утра, когда Куколка наконец решила встать и вылезла из постели, наступающая жара уже чувствовалась, но была пока еще довольно приятной. Снаружи доносилось ровное гудение транспорта, которое за закрытыми окнами и задернутыми шторами воспринималось как легкая вибрация. Мысли Куколки были слишком неопределенными, чтобы их можно было описать. Приняв на ночь снотворное, она хорошо выспалась и проснулась в прекрасном расположении духа, а яркий свет предстоящего дня еще больше поднял ей настроение. И она целиком отдалась этому мимолетному приятному ощущению радости и спокойствия, словно окутывавшему утренний город, и это ощущение оказалось настолько заразительным, что она даже не стала принимать, как обычно, свой любимый антидепрессант.

Затем Куколка поймала такси и поехала на Бондай-Бич, и красота небоскребов на фоне голубого сияющего неба показалась ей настолько пронзительной, что на глаза у нее навернулись слезы; вообще-то никакой конкретной причины для того, чтобы плакать, не было, просто она вдруг почувствовала себя счастливой, а счастье она позволяла себе лишь в самых малых количествах.

Всласть наплававшись, Куколка, постелив полотенце, улеглась и всю себя с наслаждением подставила под ласковые солнечные лучи, чувствуя, как уютно устроились ее груди в ямках, образовавшихся под полотенцем в песке. Даже витавшие вокруг запахи она вдыхала с удовольствием – пахло маслом для загара, мокрым песком и растворенной в воздухе морской солью; ей не казался противным даже едкий кислотный запах сточных вод, которые, пенясь, стекали в море на некотором отдалении от пляжа.

Когда она поворачивала голову набок, одним ухом прижимаясь к песку так, что слышать могла только другим, повернутым к небу ухом, рев волн сразу становился громче, а детские вопли и визг, сливаясь, превращались в особый монотонный аккомпанемент, который начинал постепенно куда-то уплывать, позволяя ей телом и душой раствориться в звуках накатывавших и отступавших от берега волн; и под эти звуки она словно погружалась в сон – но такой, в котором жизнь стоила все же того, чтобы прожить ее до конца.

Вдали виднелось облако, единственное на всем небосклоне и похожее на… На самом деле ни на что оно не было похоже. Это было просто облако, движущееся очень медленно, прекрасное и одинокое. И все время менявшее свои очертания. Оно было столь же переменчиво, как и весь этот мир, и столь же, как этот мир, неописуемо.

Где-то рядом по радио передавали новости – похоже, те же самые, что и всегда, и это бесконечное повторение информации о далеких ужасах и местных банальных событиях казалось Куколке успокаивающим и ободряющим. В очередной раз сообщили о взрывах в Багдаде, о необходимости ограничить расход воды, о пожарах в буше, о том, что на сайте «Аль-Каиды» снова появились угрозы террористической атаки на Сидней, о том, что очередной спортсмен оказался замешан в сексуальном скандале; затем опять припомнили так и не подтвердившееся сообщение о том, что на сиднейском стадионе Homebush Olympic были обнаружены три неразорвавшиеся бомбы, и добавили, что жара усиливается, захватывая все более обширную территорию и ставя новые температурные рекорды; но здесь, на пляже, волны по-прежнему накатывали на берег, расплываясь белой пеной, а потом откатывались назад, унося с собой весь этот бессмысленный, иррелевантный шум, как это было и будет всегда.

«Воплотите свою мечту в жизнь!» – призвало радио.

«Так ведь я как раз этим и занимаюсь!» – подумала Куколка.

Впрочем, в данный момент ей вообще ничем заниматься не хотелось; у нее не было ни малейшего ощущения, что ей в чем-то отказано, что какие-то ее амбиции оказались не удовлетворены. Она не мечтала ни о друзьях, ни о любовнике, ни о деньгах, ни о шмотках; и ей совершенно не хотелось становиться какой-то другой, не такой, как сейчас. Даже все те несчастья, что выпали на ее долю, в этот момент, казалось, никакого значения не имели. И тело свое она не ощущала ни костлявым, ни толстым, ни усталым, ни изможденным, ни возбужденным, ни требующим упражнений. Она не была ни прекрасной, ни безобразной – просто чувствовала, что существует только для того, чтобы всем телом принимать дар жизни, и все вокруг в этот миг представлялось ей воплощением добра. Ей было достаточно слушать, как обрушиваются на берег и откатываются морские волны, и смотреть, как песок тонкой струйкой сыплется из одной руки в другую.

«Поздравляем тебя, Австралия! – возвестило радио. – И в знак благодарности объявляем сногсшибательную распродажу аксессуаров для ванной!»

Куколка незаметно задремала, потом проснулась и стала наблюдать, как красиво скользят серфингисты на приливных волнах, потом перевернулась на спину и огляделась вокруг – на пляже уже собралось довольно много народу: члены закрытых клубов в пестрых, попугайной расцветки, импортных нарядах; геи в плотно обтягивающих тело купальниках; юные девицы, с невероятной гордостью выставляющие напоказ сдобные грудки-булочки; старики с обвисшими, как использованный чайный пакетик, животами; старухи, глазеющие по сторонам с видом усталых павлинов, раскисших под жарким солнцем. Повсюду виднелись еле прикрытые груди и ягодицы; в воздухе распространился дух фривольного заигрывания; солнце светило так яростно, словно никакого завтра уже не наступит, – и все это на фоне глухого рокота волн, каждый удар которых будто возвращал этому беспорядочному миру иной, куда лучший, куда более понятный ритм. Разве, глядя на все это, можно не чувствовать себя счастливой и легкой, как птичка? Легче «пука» – как сказала бы Уайлдер, лучшая подруга Куколки.

Но пестрота и яркость, свойственные пляжу, в этот утренний час блекли, смягчали свои краски, превращались в нечто иное, более радостное, дарящее покой – в то, что Куколка назвала бы одним словом – Сидней; и ей казалось, что сейчас она понимает, почему многие так сильно любят этот город.

Она снова задремала, но тут ей позвонила Уайлдер и сообщила, что они с Максом отдыхают на пляже Бондай, погода просто отличная. Почему бы Куколке тоже не приехать, чтобы вместе с ними немного позагорать и поплавать?

– Хорошо, но мне все-таки понадобится какое-то время, чтобы до вас добраться, – сказала Куколка, вставая, поднимая с песка полотенце и сумку и одновременно окидывая взглядом пляж. – Все зависит от того, какой сегодня трафик.

Она стала пробираться сквозь толпы отдыхающих и, не пройдя и ста метров, заметила пятилетнего Макса, увлеченно копавшего ямку в песке; рядом лежала его мать, Уайлдер, как всегда великолепная и чуточку бесстыдная, темно-коричневая от загара и, естественно, топлес.

Куколка остановилась и позвонила Уайлдер, подробно расспросив, в какой именно части пляжа их искать. Уайлдер начала объяснять, а Куколка, незаметно подойдя к ней сзади и продолжая разговор по телефону, наклонилась так, что ее губы почти коснулись мобильника подруги. Уайлдер, явно пребывавшая в чудесном настроении, повернулась, подняла свое незабываемое лицо и взвизгнула от восторга. Макс, почти скрывшийся в выкопанной яме, так и подскочил, увидев Куколку, тут же выбрался на поверхность и бросился к ней в объятия.

Куколка крепко обняла мальчика, немного его пощекотала, а потом принялась болтать с Уайлдер. Максу их болтовня вскоре наскучила, и он вернулся в свою песчаную нору. Уайлдер рассказала, что ее пригласили участвовать в праздничной процессии по случаю Mardi Gras[1]и она должна будет проплыть вечером на украшенной платформе Dykes with Dicks[2]. Насколько было известно Куколке, Уайлдер лесбиянкой не была и к этому движению никакого отношения не имела, но, по словам подруги, кто-то там заболел, и ей прямо утром позвонила одна приятельница и очень просила исполнить роль выбывшей. И пусть это предложение было сделано буквально в последнюю минуту, Уайлдер все же сочла, что не может от него отказаться, и быстренько все устроила, так что Максу вечером предстояло отправиться к своему отцу.

– Ага, малыш, значит, от тебя сегодня решили избавиться? – сказала Куколка парню, не видя его, потому что нору в песке заслоняло тело Уайлдер. – Да, Макс?

Ответа не последовало. Куколка встала, но Макса в вырытой яме больше не было. Уайлдер обернулась и тоже мгновенно вскочила. Макс исчез. Женщины с тревогой осмотрели толпу отдыхающих, затем дружно повернулись в сторону моря.

– Боже мой! – вырвалось у Куколки. – Он же прямо в отливную волну угодил!

И она указала подруге на темный, извивающийся, как змея, язык подводного течения, который, пробившись сквозь огромные приливные волны, отступал обратно в океан и по пути словно слизнул мальчика, резвившегося у самого берега, и теперь Макса на подпрыгивающей маленькой доске уносило все дальше и дальше.

Даже на таком расстоянии было видно, что выглядит он совершенно беспомощным и испуганным и пытается что-то кричать, но грохот волн, крики и визг людей, с восторгом плескавшихся в высоких волнах, полностью заглушали его отчаянные призывы, и пока что никто, даже спасатели, не замечал, в каком ужасном положении оказался пятилетний малыш. Женщины сломя голову бросились к морю.

Но еще до того, как они оказались у кромки воды или успели позвать на помощь кого-то из спасателей, молодой незнакомец, разбежавшись, нырнул головой вперед прямо в темный змеиный язык подводного течения и быстро поплыл в сторону Макса, который больше уже не звал на помощь и просто беспомощно плакал. Молодой человек был умелым и уверенным в себе пловцом, так что с легкостью оседлал опасное течение, и оно, точно присмиревший скакун, понесло его прямо к мальчику. Куколка и Уайлдер следили за ними как завороженные; Уайлдер даже тихонько заплакала, когда молодой человек, крепко ухватившись за доску Макса, неторопливо ее развернул, с поразительной легкостью выбрался за пределы подводного течения и преспокойно отбуксировал Макса вместе с доской к берегу, точно рассчитывая свои рывки между набегавшими валами. Когда же он наконец смог встать на дно, то подхватил мальчика на руки и, таща доску за собой, двинулся навстречу обеим женщинам, которые, махая руками и что-то крича, пробирались к нему по мелководью.

Он был стройный, смуглый, с темными, коротко стриженными, вьющимися волосами; его густой загар подчеркивали длинные белые шорты Billabong, какие обычно носят серфингисты. Макс тут же, не говоря ни слова, вырвался из его объятий и бросился к матери.

Уайлдер, прижимая сына к груди, стояла по колено в воде, и набегавшие волны порой доставали ей до пояса, а то и до груди; слезы так и лились у нее из глаз, но она улыбалась и то начинала что-то сердито выговаривать Максу, то сама себя прерывала и принималась вновь и вновь благодарить спасителя ее мальчика. Она никак не могла успокоиться и без конца тискала Макса, целовала его, прижимала к груди и так зарывалась в него лицом, что Макс даже попытался, хотя и не совсем искренне, «соблюсти приличия», будто стесняясь столь ошеломительного проявления материнской любви в присутствии чужого человека.

Молодой незнакомец, собственно, почти ничего им не сказал; он явно не придавал особого значения своему подвигу и очень старался не пялиться на голые груди Уайлдер. Выслушав благодарности, он с улыбкой попрощался, пожал Максу руку, словно ровеснику, с которым они только что участвовали в интересном совместном приключении, и головой вперед нырнул в набежавшую волну.

– А он очень даже ничего, такой немножко пижон, – сказала Уайлдер.

– Уж очень на араба смахивает, – пожала плечами Куколка.

Чуть позже Куколка решила искупаться и попрыгать в волнах прилива. Больше всего она любила нырнуть под белую стену воды и ощутить, как та над тобой во всю мощь грохочет и перекатывается, а потом отступает, и ты выныриваешь во все еще кипящей, но уже затихающей воде и жмуришься от сверкающего света.

Вынырнув, Куколка дважды моргнула, стряхивая с ресниц жгучую морскую соль, и вдруг всего в нескольких метрах от себя увидела того молодого человека, который так храбро спас Макса. Он тоже тряс головой и моргал, как и она сама.

Заметив ее, он улыбнулся, и она улыбнулась в ответ. Затем он, выпростав из-под воды руку, помахал Куколке, и она, повинуясь необъяснимому порыву, подплыла к нему, бредущему по воде, обняла рукой за шею и поцеловала в губы. Поцеловала нежно, благодарно, любовно, и хотя губ своих они даже не приоткрыли, Куколка на мгновение обвила ногами его ноги и тут же почувствовала, как все ее тело затрепетало.

– Спасибо вам, – от всей души поблагодарила она.

И тут приливная волна начала разводить их в разные стороны, она давила на них, тянула назад в море, и они начали подниматься вместе с водой, всплывая, как истинные твари морские, и у Куколки хватило времени лишь коротко улыбнуться ему на прощание, прежде чем в последнюю долю секунды она все же успела поймать волну. Изогнувшись, как складной нож, и мгновенно выпрямившись, она прошла сквозь мутную стену кипящей воды за мгновение до того, как волна обрушилась на берег, и почувствовала, как ее подняло, закрутило, точно в огромной, наполненной воздухом мясорубке, и вынесло на песок. Ей показалось, что на этот раз она пробыла внутри волны как-то особенно долго.

Когда сила волны почти иссякла и Куколка почувствовала, что вода отступает, а взбаламученный песок так и вьется, слегка обжигая ей кожу, она встала, несколько раз жадно втянула в себя воздух и, несмотря на сильную резь в глазах, оглядела сверкающую гладь вокруг себя. Стройного молодого человека нигде не было видно, хотя она почему-то надеялась, что вот сейчас он неожиданно вынырнет из воды и схватит ее в охапку. Но он исчез. И Куколка, хотя она ни за что не призналась бы, что разочарована, еще некоторое время вглядывалась в волны, пытаясь увидеть промельк гибкого смуглого тела, но потом все же сдалась и вышла из воды. Затем она отыскала Уайлдер и улеглась рядом с ней на песок. Макс, ставший теперь совсем тихим, играл рядом. Солнце уже вовсю припекало, и Куколка задремала, но вскоре проснулась и поняла, что пора уходить и собираться в Chairman’s Lounge, поскольку сегодня она выходила в раннюю смену.

Каким образом клубу Chairman’s Lounge с его танцовщицами удавалось так долго сохранять репутацию одного из лучших заведений в Сиднее, объяснить было не так-то просто. Хотя он дважды выигрывал приз Eros Foundation как «самое горячее из гадких ночных клубов», а однажды даже получил высшую награду в конкурсе «пятерка самых впечатляющих бюстов» в Hustlaz.com Adult Almanac, подобные достижения ни для кого особого значения не имели и радостно воспринимались лишь непосредственно во время награждения. Как справедливо заметила Куколка, кто в наши дни призов не завоевывал?

Нет, загадка процветания этого клуба, как и многое другое, была переплетена с тайной денег. Chairman’s Lounge вполне откровенно – и весьма выгодно для себя – в два раза завышал стоимость входного билета по сравнению с аналогичными клубами, а уж наценка на напитки там была и вовсе заоблачной, однако именно это позволяло клубу сохранять высокий статус и оставлять своих клиентов в счастливой уверенности, что они действительно посещают один из лучших клубов Сиднея и не стоит жалеть потраченных здесь долларов. Да и зачем иначе бросать на ветер такие деньжищи?

Каждый полдень главный вышибала клуба Билли Тонга – настоящий великан, неизменно облаченный в безупречно белый спортивный костюм, весь увешанный золотыми цепями и в сногсшибательных темных очках, – начинал оформлять подступы к Chairman’s Lounge, раскатывая перед входом длинную и весьма грязную красную ковровую дорожку, тянувшуюся до тротуара на перекрестке Кингз-Кросс и Дарлингхёрст.

Местечко было идеальным для бизнеса, специализировавшегося на том, чтобы красиво раздразнить сексуальный аппетит клиентов. С одной стороны, до центра рукой подать, а с другой – всего в квартале от клуба расположились бордели и всевозможные секс-шоу, ну а на Кроссе всегда и уличных проституток хватало; в этом районе вообще было более чем достаточно всякой швали, прибывшей из Старого мира, а его главной достопримечательностью считался захудалый торговый молл, довольно узкий и как бы деливший холм пополам. Этот отвратительный и с каждым днем все сокращавшийся торговый пятачок восседал на вершине холма, точно злобный индеец-могаук; там наркоманы, наркоторговцы, проститутки, извращенцы и бездомные тщетно выискивали себе добычу, с каждым разом испытывая все большее разочарование и все меньше надеясь на успех, подобно жителям какого-нибудь микрогосударства из южных морей, понимающих, что будущего, какие бы тайны оно в себе ни таило, у них нет.

А вокруг из якобы колониальных особняков, из новых дизайнерских квартир Дарлингхёрста, из роскошных и без конца обновляемых домов на берегу Элизабет-Бей наступала, вздымаясь, приливная волна новых имущественных ценностей и свойственного деловому центру города лицемерия, вздымалась столь же неумолимо и столь же безжалостно, как волны Тихого океана, согретого глобальным потеплением и неустанно омывающего берега Австралии.

По обе стороны красной ковровой дорожки, некоторым образом объединявшей эти в корне друг от друга отличные миры, Билли Тонга устанавливал бронзовые шесты, между которыми натягивал прихотливо украшенную золоченую веревку. Тем временем внутри начинала оживать и заявлять о себе истинная природа клуба. Вдоль полудюжины ступенек, ведущих в фойе, были проложены ничем не прикрытые пурпурные неоновые трубки, которые вспыхивали, точно очередь трассирующих пуль, и на посетителя обрушивалась оглушительная волна туповатой брейк-музыки, сквозь которую прорывался настойчивый треск кассового аппарата, стоявшего у входа; за кассой сидела полуголая особа, в обязанности которой входила самая первая «стрижка овец». Выйдя из фойе, немного пройдя по коридору и свернув за угол, вы попадали в так называемую главную гостиную с прихотливо разбросанными по ней танцевальными столами, выстланными пурпурным фетром и украшенными бронзовыми шестами.

И если в пыльном утреннем свете клуб обладал не большим обаянием и эротическим очарованием, чем «комната отдыха» в офисе какой-нибудь восточноевропейской авиакомпании, то и в этом имелся свой смысл. Ибо эти тяжеловесные стулья с грязноватой обивкой невнятного серо-коричневого оттенка и соответствующего вида бар со столиками, лишенными какой-либо индивидуальности, а также абсолютно непримечательная, даже, пожалуй, убогая отделка помещения стремились в своей успокаивающей душу невзрачности быть похожими на деловую обстановку, свойственную миру тех, кто приходил сюда, чтобы посмотреть представление. Привычность подобной обстановки действовала на клиентов расслабляюще, а ее убогость их подбадривала, внушала уверенность в себе. Управляющий клуба, Ферди Холстейн, отлично понимал: любая попытка изменить это устойчивое тускловатое однообразие и привнести хоть какой-то элемент необычности была бы равносильна намерению несколько повысить тон голоса, что, безусловно, стало бы огромной коммерческой ошибкой.

Ферди утверждал, что был когда-то горячим поклонником рок-н-ролла, и частенько упоминал в разговоре такие имена, каких Куколка даже не слышала. Он носил пестрые экзотические рубашки в стиле «мамбо» и полагал, что это модно, не зная, что подобная «мода» попахивает нафталином и средневековьем.

На самом деле десять лет назад Ферди оставил свою работу на станции по разведению раковин-жемчужниц в Бруме и уехал оттуда, набив полные сапоги кокаином, доставленным с плато Кимберли. Устремившись на юг и проехав две тысячи километров, он весьма успешно продал наркотик и выручил за него достаточно, чтобы вновь наполнить свои закрома, но на этот раз уже экстази, который раздобыл благодаря контактам в клубе Gypsy Jokers[3]. После чего Ферди пересек бескрайнюю равнину Налларбор и двинулся дальше по Великой Океанской Дороге.

Он любил рассказывать о том, как прибыл в Мельбурн на «жалкой кляче» 73-го года выпуска, а всего через месяц уехал оттуда на «бумере» 96-го года выпуска и в тот же год перебрался в Сидней, где купил на паях пришедший в запустение бар, став его управляющим и вложив в него все, что еще оставалось от недавно обретенного богатства. Бар он полностью переоснастил и поставил в зале столы, выстланные фетром и снабженные бронзовыми шестами, как в тех клубах, которые тогда как раз входили в моду и быстро обретали популярность. Впоследствии Ферди вспоминал первые годы существования клуба с некоторой притворной скромностью – подобный тон многие мужчины, считающие себя «селф-мейд», полагают в рассказах о себе обязательным.

«Хотя у нас, разумеется, были кое-какие надежды», – прибавлял Ферди.

Надежды, впрочем, отнюдь не были такой уж необходимостью, ибо, как сам Ферди частенько рассказывал клиентам, это было его время. На станции по разведению устриц, где он в качестве техника провел первые пятнадцать лет своей трудовой жизни, он занимался тем, что разводил в огромных чанах микроскопические водоросли – корм для подрастающих поколений устриц. Важнее всего в этой работе было сразу запомнить несколько простых инструкций и неуклонно им следовать. Тот же принцип Ферди использовал и при управлении Chairman’s Lounge.

Ибо он, явившийся из красной пыли таинственных складок плато Кимберли под синее ночное небо Кингз-Кросс, сразу почувствовал, что для Сиднея возможность человеческой общности – это просто неосуществимая мечта, что при жизни в любом крупном городе и у людей, и у водорослей судьба примерно одна и та же, причем бессмысленность существования тех и других сочетается с их необъяснимой потребностью продолжать жить. Вряд ли он сумел бы выразить все это с помощью слов, но правда такова: клуб он счел для себя более подходящим местом, чем чаны с перебродившими водорослями. В общем, примерно таковы были воззрения Ферди. С другой стороны, то, что он обычно говорил вслух, звучало весьма банально, и все же в глубине его высказываний таилась относительная истина.

«Все, что нужно, вы увидите в моем шоу», – заверял Ферди.

И это действительно было так.

Вплоть до того момента, когда в начале восьмого Ричард Коуди двинулся по красной ковровой дорожке, оформленной по краям светящимися неоновыми трубками, к дверям Chairman’s Lounge и вытащил из кармана брюк двадцатидолларовую купюру, чтобы заплатить улыбающейся полуголой женщине за вход, выдавшийся день казался ему на редкость неудачным. Он плохо спал ночью и, едва проснувшись, тут же в очередной раз поссорился с женой; затем его вызвонили продюсеры 6-News, у которых якобы имелись «живые свидетели» того, что на стадионе Homebush Olympic была заложена бомба, и эту новость ему предлагали прокомментировать в вечернем выпуске.

Затем какая-то новая парикмахерша совершенно по-идиотски уложила ему волосы перед эфиром; затем в автомобиле с аппаратурой на каждом оживленном перекрестке стала пропадать связь со студией, а сам сюжет с бомбами как-то чересчур быстро стал не только «бродячим», но и бессмысленным: ну да, нашли три бомбы в трех детских рюкзачках – людей, разумеется, эвакуировали, район оцепили. И все. И теперь уже больше ничего интересного не случится.

А он все повторял и повторял одно и то же – с этой своей дурацкой прической и без конца прерывавшейся связью со студией, – а целая толпа так называемых экспертов, точнее, консультантов, жаждавших получить работу в качестве экспертов в органах безопасности, или борьбы с терроризмом, или даже в политике, все продолжала комментировать домыслы друг друга, что, в свою очередь, порождало новые и все более далекие от истины рассуждения по поводу тех кратких заявлений, что были сделаны полицией и правительственными «шелкопрядами», и все продолжали старательно делать вид, что в этом водовороте чепухи можно отыскать прогноз дальнейшего развития событий.

В общем, Ричарда Коуди не подвел только его летний костюм от Armani; этот костюм отлично выдерживал любую жару, никогда не мялся и нигде не морщил. Достигнув зрелого возраста, Ричард Коуди обрел спасение в элегантности и не изменял ей, даже когда температура в течение пяти дней кряду не опускалась ниже тридцати восьми градусов, а влажность упорно держалась на девяноста четырех процентах. По мере того как полнело его тело и под несколько обвисшей кожей скапливалось все больше жира, а волосы начинали редеть, он все больше убеждался в том, что красивая дорогая одежда отлично помогает убеждать его собеседников в том, что он – человек поистине очаровательный, умный и весьма искушенный в житейских делах; короче говоря, эти замечательные костюмы помогали миру прийти в согласие с его, Ричарда Коуди, личным мнением о себе самом.

К часу дня Ричард Коуди, окончательно придя в раздражение, решил, что с него хватит. Тем более у него имелось прекрасное оправдание: он был приглашен на ланч к Кейти Моретти, причем пригласил его сам Джерри Мендес, глава 6-News и редакции текущих новостей, который, кстати, был одной из причин развода Кейти Моретти. Втайне Ричард Коуди был очень доволен этим приглашением, которое, как ему казалось – и как должно было казаться тем, при ком он «случайно» обронил информацию о приглашении Мендеса, – свидетельствовало о том, что он по-прежнему считается самым старым и самым уважаемым журналистом в 6-News.

Когда он прибыл в особняк на Дабл-Бей – его Кейти Моретти отсудила у бывшего мужа во время развода и полностью переустроила на современный лад, оформив в корпоративном стиле, – хозяйка сразу же провела его в глубь дома и представила остальным гостям. Во время знакомства Ричард Коуди понял, что все эти люди так или иначе связаны с рекламой, финансами и юриспруденцией. Среди приглашенных имелись также два вице-президента международной консалтинговой компании McKinsey – есть ли такой человек, думал Ричард Коуди, улыбаясь и пожимая руки, который, работая в крупной современной корпорации, не является ее вице-президентом? – один сенатор от партии лейбористов и один графический дизайнер. От одних только их разговоров можно было захмелеть, как от изрядной порции спиртного.

Однако угощение было изысканным, отличного вина сколько угодно, а также гостей несколько раз баловали превосходным «Арманьяком». Новая мебель, новые картины, новая посуда и новые поставщики продуктов – все это, безусловно, заслуживало тех комплиментов, которыми осыпали хозяйку; а уж вид из просторной столовой на залив уже не раз был справедливо прославлен в самых популярных журналах; хороши были также румынские музыканты, скрипач и аккордеонист – мои цыгане, как называла их Кейти Моретти. И тем не менее Ричарду Коуди все это казалось на редкость утомительным, натужным, тщательно отрепетированным и, по всей вероятности, потребовавшим не меньше усилий, чем целый день, проведенный на работе.

Собственно, по-настоящему последние новости не интересовали никого, и все же присутствующие считали своим долгом пересказывать то, что прочли в газете Sydney Morning Herald, которая, в свою очередь, повторяла высказывания высокопоставленных лиц на званых обедах вроде сегодняшнего. Так что гости Кейти Моретти, похоже, слегка захмелели не столько от выпитого вина, сколько от знакомой тупости происходящего.

У каждого из них, разумеется, имелось несколько идей, которыми следовало немедленно поделиться с остальными; всем также хотелось высказать свое мнение относительно фильмов и спектаклей, которые «непременно надо посмотреть», книг, которые «непременно надо прочесть», и выставок, которые «непременно надо посетить», – в общем, всего того, что непременно нужно с жадностью проглотить, а если ты вдруг оказывался не обжорой и был не в силах проглотить весь мир целиком, то тебя записывали в невежественные глупцы, не имевшие морального права высказывать свое мнение.

Впрочем, и эти благородные темы поднимались только для того, чтобы немного подмаслить жестокую истину: этот ланч устроили для сплетников, для обмена знаний на деньги и власть, а также для того, чтобы, незаметнейшим образом прозондировав свое положение и статус в обществе, ловко подыскать себе союзников и хитроумными способами укрепить звенья в цепях патронажа; правда, кому-то просто хотелось придать себе дополнительный вес, столь же необходимый в данном обществе, как рев самца морского слона, утверждающего свое могущество.

Ричард Коуди давно бы уже ушел, если бы не одна особа, графический дизайнер, оказавшаяся весьма привлекательной: смуглая, с черными вьющимися волосами, в коротком темно-коричневом платье с глубоким вырезом, отчасти прикрытым черными кружевами, которые соблазнительно окаймляли округлости ее пышных грудей. А звали ее… впрочем, как ее звали, Ричард Коуди при всем своем интересе оказался не в силах запомнить.

И все же он, хотя и не мог даже обратиться к этой девушке по имени, продолжал незаметно, как ему казалось, флиртовать с ней, надеясь, что остальным его повышенное внимание покажется всего лишь простой учтивостью воспитанного джентльмена по отношению к молодой незнакомке.

В общем, время тянулось весьма уныло; молодая особа, графический дизайнер, на ухаживания Ричарда Коуди сперва совсем не реагировала, затем они стали ее откровенно раздражать, так что мужчина даже испытал определенное облегчение, когда Джерри Мендес отвел его в сторонку якобы для того, чтобы полюбоваться видом с балкона, а на самом деле для того, чтобы переговорить с глазу на глаз. Ричард Коуди был приятно возбужден предстоящей беседой. А что, если Джерри Мендес предложит ему какую-то новую программу? Или сообщит о продвижении по службе? О повышении зарплаты? Да, все это было бы очень и очень неплохо, думал он, слушая Джерри Мендеса и стараясь как можно искренней смеяться над его убогими шутками.

Джерри Мендес был человеком чрезвычайно толстым и обладал дурным цветом лица. Ричарду Коуди он казался собранным из старых, слегка щербатых бильярдных шаров. Мендес имел стойкую репутацию типичного жополиза и зачастую производил впечатление человека, которому и сказать-то нечего, а уж если он что-то говорил, то на редкость противным голосом, одновременно и зычным, и пискляво-пронзительным; для Ричарда Коуди, во всяком случае, произнесенные им слова всегда звучали как удар одного бильярдного шара о другой, а потом – рикошетом – о третий, но уже чуть глуше. Впрочем, когда Джерри Мендес пригласил его на балкон для приватной беседы, он сразу приосанился, почувствовав себя важной персоной, и подумал: в общем-то, что бы там другие ни говорили, а ему лично Джерри Мендес очень даже нравится.

На балконе жара обрушилась на них, точно тяжелая плита. А яркий солнечный свет так сильно слепил глаза, что никакого особенного вида разглядеть не удавалось – лучи солнца, точно шрапнель, отражались от воды и пересекали все пространство между небом и землей полосами белого света, заставляя людей морщиться и так щурить глаза, что те превращались в узкие щелочки, как у рептилий, готовящихся нанести удар. Люди смотрели на красоты Австралии, но разглядеть что-либо были не в состоянии.

– Красиво, да? – спросил Джерри Мендес.

– Великолепно! – с готовностью откликнулся Ричард Коуди, хотя у него уже голова начинала болеть от нестерпимого, неотвратимого сияния.

– У вас сигаретки не найдется, Ричи?

Ричард Коуди терпеть не мог, когда его называли Ричи. И его безумно раздражало, что Джерри Мендес каждый раз просит у него сигарету и ему каждый раз приходится отвечать одно и то же: «Я не курю». А еще ему ужасно хотелось отойти в тень.

Джерри Мендес сходил в дом, вернулся с раскуренной сигаретой, хорошенько затянулся и, когда дым клубами повалил у него изо рта, щелчком отправил сигарету за перила, в ту белую слепящую пелену, что окутывала Сидней.

Затем он повернулся к Ричарду Коуди и стал рассказывать, какие потрясающие вещи творятся у них в 6-News; например, заверил он, правление в погоне за рейтингами намерено выделить куда больше средств на освещение текущих событий. После чего он сделал маленькую паузу, рассчитывая, что Ричард Коуди как-то это прокомментирует, и тот прокомментировал, хотя прекрасно знал: что бы он сейчас ни сказал, все это ни малейшего значения иметь не будет; это абсолютно равносильно тому, что каждый раз напоминать Джерри Мендесу, что он не курит.

Затем Джерри Мендес сообщил, что начальство переводит Ричарда Коуди на другую работу и теперь он уже не будет вести еженедельную программу самых горячих новостей This Week Tonight, а станет участвовать в подготовке ежевечерней новостной программы Undercurrent[4], но уже не в качестве ведущего, что Ричард Коуди счел бы вполне приемлемым, а в качестве «старшего корреспондента сети». А программу This Week Tonight вместо него будет вести молодая Зои ЛеМей из новостной передачи канала ABC.

Джерри Мендес постарался использовать массу ничего не значащих выражений типа новшество… новый демографический… все мы одна семья… синергия, стремясь хотя бы немного подсластить эту пилюлю, ибо оба прекрасно понимали: подобное назначение – явное понижение в должности. Так что Ричард Коуди объяснения Мендеса воспринимал исключительно как блямканье бильярдных шаров и хлюпанье чего-то, безнадежно погружающегося на дно. Зои ЛеМей! Эта развратная клоунесса, на которую даже самые тупые блондинки посматривают свысока! Эта программа стала его лицом! Это была его эпоха, и он так хорошо ее знал! Он попытался было протестовать, но Джерри Мендес решительно его оборвал:

– Знаешь, Ричи, если такая постановка вопроса тебе не нравится, тогда поскорей подними задницу и как следует подсуетись. А для этого придется и кое-какую ответственность на себя взять, и вообще – по полной программе отработать свое возвращение на прежнее место.

Ричард Коуди уже успел напрочь позабыть, что всего несколько минут назад испытывал к Джерри Мендесу самое искреннее расположение; сейчас он его ненавидел, ненавидел всем сердцем, ненавидел и его самого, и все с ним связанное; он испытывал глубочайшее отвращение и к его хищной любовнице, Кейти Моретти, и ко всем этим тупицам, их ужасным друзьям. Но еще противней стало, когда Джерри Мендес, несколько утомившись той чушью, которую только что нес, решил резко сменить тему и, положив свою мерзкую ручищу Ричарду Коуди на плечо, принялся философствовать на тему журналистики, словно они по-прежнему были братьями по оружию.

– Эти мудаки, полагающие, что сообщают людям правду, знаешь, в чем ошибаются? – спросил Джерри Мендес и, не ожидая ответа и вовсе не желая его получить, тут же ответил сам: – Они думают, что правда имеет силу, что она все исправит. Только чушь все это. Никакая правда людям не нужна, ты ведь и сам прекрасно это знаешь, Ричи, не так ли?

Ричард Коуди прекрасно знал, что никаких слов от него не требуется, а потому и не стал ничего говорить.

– Людям нужна иллюзия, возвышенная, поднимающая настроение иллюзия, – продолжал Джерри Мендес. – Вот что им нужно! Найди подходящий сюжет, слегка приправь его ужасом и скверной – и попадешь прямо в яблочко. Вот тебе золотая истина!

На этот раз Ричард Коуди почувствовал, что ему все-таки нужно что-то сказать. Он пошарил в уме в поисках таких слов, в которых нашлась бы правильная нотка иронии, и произнес:

– Да, Джерри, для нас правда – это то, что мы превращаем в золото.

И Джерри Мендес расхохотался. Он так долго смеялся, что в итоге его смех превратился в хрип, сменившийся жуткими пронзительными звуками, и стало ясно, что он задыхается. Приступ он сумел остановить только с помощью ингалятора, который с трудом извлек из кармана брюк. Сунув ингалятор в рот, он буквально присосался к нему, точно это был гигантский леденец на палочке.

– Журналистика, Ричи, – провозгласил Джерри Мендес, вновь обретя способность говорить, но теперь голос его звучал как-то уж очень высоко и пронзительно, – это искусство превратить шелковую дамскую сумочку в свиное ухо.

Теперь Ричарду Коуди казалось, что лучше пересечь пешком равнину Налларбор, чем задержаться в доме Кейти Моретти еще хотя бы на несколько минут. И все же он остался – нужно было произвести должное впечатление на Джерри Мендеса и дать ему понять, что он, Ричард Коуди, человек поистине замечательный и, безусловно, заслуживает большего; кроме того, ни у кого даже мысли не должно было возникнуть, что он попросту сбежал – хотя именно это ему отчаянно хотелось сделать. И, чтобы отвлечься, он снова принялся флиртовать с той смуглой особой, графическим дизайнером.

Их разговор свернул на тему принудительного содержания беженцев под стражей. Сперва Ричард Коуди чувствовал, что вынужден – хотя бы и в весьма вежливой, уклончивой манере – соглашаться с тем, что позиция правительства в данном вопросе восхищения отнюдь не вызывает, но графический дизайнер, похоже, особого интереса к его доводам не проявила. Тогда Ричард Коуди стал выдвигать несколько иные аргументы, сперва, правда, очень осторожно, и процитировал высказывания некоторых своих источников в высшем эшелоне министерства иностранных дел.

Но и тут графический дизайнер особого интереса не проявила, и Ричард Коуди решил поведать ей кое-какие истории о различных «опасных типах исламистов», впущенных в страну, пользуясь такими хорошо известными именами, о которых, если честно, сам он имел весьма поверхностное представление.

И хотя графический дизайнер по-прежнему не выказывала ни малейшего интереса к его историям, сидящие за столом постепенно начали прислушиваться к тому, что он говорит: все-таки он, безусловно, был выдающимся журналистом, немало повидавшим на своем веку, и узнать его мнение было весьма разумно.

– На мой взгляд, – заявил Ричард Коуди, – у нас все совсем не так, как в нацистской Германии.

– Вот и я постоянно это повторяю, Рей, – сказал сенатор от партии лейбористов. К подбородку у него прилипли кусочки панциря омара, а имя Ричарда Коуди он явно спутал с названием коньяка «Рей Мартин». – У нас же все-таки Австралия!

Остальные невнятным гулом выразили свое согласие с сенатором: да, несомненно, у нас не Германия, а Австралия! И, чтобы в этом убедиться, достаточно было окинуть взором огромную столовую Кейти Моретти с новой мебелью и чудесным видом из окон, и сразу становилось ясно: вот это и есть Австралия, и она поистине чудесна, но самое чудесное в Австралии – это, разумеется, они и такие, как они! Ведь это их успех, их процветание, их особняки, их апартаменты! Это их «Порше», «Бентли» и «БМВ»! Это они совершают изысканные «бегства» в тропики! Им принадлежат яхты и быстроходные катера! Здесь главное – их влияние, их привилегии, их уверенность! Разве может кто-то в этом усомниться? Разве может кто-то поставить это под вопрос? Разве кто-то захочет хоть в малой степени это изменить?

Графический дизайнер в конце концов вроде бы включилась в разговор; она глянула на Ричарда Коуди, коротко улыбнулась и слегка наклонилась вперед. И Ричард Коуди с явным облегчением улыбнулся ей в ответ.

– Говорите о нацистах что хотите, – заявила девушка, и Ричард Коуди заметил, что у нее на левой груди имеется очень привлекательная родинка, – но в дизайне они разбирались.

Она еще больше наклонилась вперед, и в вырезе платья закачалось распятие, обильно украшенное резьбой, и стала еще лучше видна аппетитная ложбинка между грудями, а распятие в итоге и вовсе выпрыгнуло из-под черных кружев, обрамлявших ее декольте.

– Возьмем, например, форму эсэсовцев, – продолжала смуглая красотка. – На мой взгляд, эта форма на редкость сексуальна, особенно галифе; они похожи на черные «джодпуры» для верховой езды.

После этих слов все на какое-то время примолкли. Распятие, висевшее на шее у графического дизайнера, раскачивалось перед носом у Ричарда Коуди, точно магический талисман, медленно отсчитывавший время в этом безмолвном пространстве, и чем дольше качалось распятие, чем дольше Ричард Коуди смотрел на него, тем явственней он представлял себе ее груди и то, как выглядели бы ее набухшие от возбуждения соски. Все это, разумеется, склоняло его к тому, чтобы быстро согласиться с ее заявлениями. Свастика, сказал он, это вообще великий символ, но быстро прибавил, что ему лично она нравится не слишком, но в данном случае дело совершенно не в этом.

Ричард Коуди осушал очередной бокал Moorilla Pinot Noir, урожай 97-го года, когда графический дизайнер встала и собралась уходить; все, разумеется, тут же запротестовали, но горячее всех протестовал Ричард Коуди, понимая, что вот сейчас она уйдет, а вместе с нею исчезнут и эти черные кружева, и соблазнительно покачивающийся между ними крестик, и аппетитная черная родинка на груди, и сама ее грудь с уже не подлежащими его познанию сосками. До Ричарда Коуди только сейчас дошло, до чего ей было скучно в течение всего этого невыносимо долгого ланча, до чего ей осточертели все присутствующие, и он вместе с ними, причем именно он как раз, пожалуй, больше всех.

Он снова наполнил бокал, решив получить максимум удовольствия хотя бы от еды и вина, но с уходом прелестного графического дизайнера погасла единственная искорка, мелькнувшая на фоне на редкость скучного дня.

Беседа за столом, с ее уходом несколько застопорившаяся, потекла вновь, переключившись на то, какое положительное влияние оказывает терроризм – если, разумеется, его проявления имеют место в других странах, – на реальные цены в Австралии. Ричард Коуди почти не слушал и задумчиво смотрел вдаль, на залив.

– После событий 11 сентября американцы особенно полюбили Сидней, потому что у нас и красиво, и безопасно, – донесся до него голос Кейти Моретти. – Но что они подумают о нас теперь, после этой ужасной истории с бомбами?

Ричард Коуди обернулся. Что-то в бессмысленном замечании Кейти Моретти привлекло его внимание. И он с самой что ни на есть искренней яростью и страстью – отчасти явившимися следствием того, что графический дизайнер не проявила к нему ни малейшего интереса, – а также с тайным намерением произвести впечатление на сидящих за столом и посрамить Джерри Мендеса заговорил о тех зверских преступлениях, которые были совершены в Лондоне, в Беслане, в Мадриде и на острове Бали. И чем больше он говорил, тем сильней осознавал, что его ярость весьма удачно подпитывается за счет того презрения, которое он испытывал к людям, спокойно сидящим рядом с ним и воспринимающим всемирный терроризм исключительно с точки зрения цен на имеющуюся у них недвижимость. Он ощущал себя неожиданно разбуженным вспыхнувшими в нем чувствами и обнаружил вдруг, что рассуждает о конце невинности и о чудовищном разрушении жизни самых обычных людей, и каким-то образом судьба несчастных, убитых бомбами террористов, и то, что Джерри Мендес понизил его в должности, и то, что эта красотка, графический дизайнер, его отвергла – все это в его восприятии как бы слилось воедино, и все раны, нанесенные этому миру, стали теперь его собственными.

– Вы просто не поверите, – сказала вдруг Кейти Моретти, – но наши занятия латиноамериканскими танцами посещает один очень сексуальный сириец. Он, кажется, толковый программист или что-то в этом роде. Впрочем, кем бы он ни был, он просто великолепен. Мы называем его Сальса бин Ладен.

Ричард Коуди испытал мимолетное замешательство, как если бы ему для занятий серфингом вручили крикетную биту.

– Ну, если вы считаете, что смерть невинных людей ничего не значит, можете продолжать рассуждать о чем угодно, – пожал плечами Ричард Коуди, ибо сам он любил говорить о том, что было угодно ему, и если другие его прерывали, а ему еще было что сказать, он испытывал странное чувство, больше похожее на смесь гнева и ревности. Так что, немного помолчав, он продолжил: – Эра сентиментальности миновала. Наша цивилизация подвергается жестоким атакам – чего уж там, эти новые варвары даже такое полуденное сборище, как наше, сочли бы незаконным; их власть не позволила бы нам пить вино, а нашим женщинам одеваться так, как им того хочется, и, безусловно, запретила бы танцы… – И он еще долго продолжал в том же духе, хотя никто не только не танцевал, но даже и не думал об этом, пока он говорит.

Затем Ричард Коуди стал приводить доводы в защиту пыток, разумеется, должным образом организованных. Разумное управление процессами, здравомыслие в политике, согласованные процедуры – в конце концов, цивилизовать можно все что угодно, даже столь варварское начинание, как борьба с Женевской конвенцией, а нам теперь просто необходимо что-то вроде Женевской конвенции для выработки законных методов использования пыток в современных условиях.

Иногда Ричард Коуди удивлялся собственным высказываниям и тому, с какой яростью старался навязать другим свое мнение. Но еще сильней поражало его то, как беспомощно и вяло эти другие с ним соглашались, и, как он опасался, вовсе не потому, что полагали его правым, а всего лишь потому, что он был сильней, громче, агрессивней. Журналист инстинктивно чувствовал, что людей попросту тянет туда, где они чувствуют силу.

И все же в первые моменты столь легко достигнутая победа в дискуссии всегда приносила ему чувство удовлетворения, причем настолько острое, что лицо его вспыхивало румянцем, а ноздри нервно трепетали. Однако довольно скоро Ричард Коуди начинал понимать, что сам он не верит ни слову из того, в чем только что столь страстно убеждал собеседников. Еще хуже было то, что и спорил-то он лишь потому, что считал необходимым, чтобы в этом конкретном споре одержала верх именно его и только его точка зрения. И, понимая это, он чувствовал, что в каждом сказанном им слове сквозят ненависть и невежество, что все эти слова направлены исключительно на то, чтобы уязвить и произвести впечатление, и тогда его охватывало презрение к тем, другим, потому что никто из них ни разу не встал, не бросил ему вызов, не назвал его глупцом, хамом, невеждой или шутом, хотя сам он в глубине души опасался, что именно таков он и есть.

И поскольку ни один из них никогда ничего подобного так и не сделал – а сам он испытывал одновременно и гнев, и облегчение, потому что никто не осмелился ему возразить, и каждый раз все неизменно сидели, заткнув рот и не решаясь сказать правду или хотя бы просто встать и уйти, как это сделала графический дизайнер, – Ричард Коуди так и продолжал говорить, и было трудно понять, когда же он наконец остановится и произойдет ли это хоть когда-нибудь.

– У нас тут просто замечательно, – услышал он собственный голос. – У нас тут процветание, у нас такие красивые дома, – и он широким жестом обвел роскошную столовую, в которой они сидели; кстати, дом Кейти Моретти местный телеканал недавно показал в качестве примера в шоу, посвященном декорированию интерьеров. – У некоторых дома, правда, красивее, чем у других, – при этих словах за столом послышался смех, – но в том-то и скрывается иррациональное зло.

Это было поистине великое высказывание, и Ричард Коуди и себя почувствовал великим. Впрочем, он тут же сменил тон – заговорил более спокойно, доверительно и рассказал несколько мрачных историй об ужасных заговорах, которые, к счастью, были раскрыты, о массовых отравлениях, бомбежках и газовых атаках, которые были успешно предотвращены благодаря бдительности соответствующих органов, а потом весьма живо описал возможную гибель австралийцев в самом сердце Сиднея, если, разумеется, не проявить должной бдительности.

Ричард Коуди чувствовал, что уже достаточно нагнал страху и своими увлекательными историями, и своим мастерством рассказчика; во всяком случае, теперь за столом все окончательно затихли; воображение каждого рисовало картину, навеянную искусно созданными им устрашающими образами всеобъемлющей конспирации, всеобщего фанатизма и ужаса. Зато сам Ричард Коуди несколько приободрился, и у него даже стали появляться кое-какие интересные мыслишки, вот только, к сожалению, он не имел в запасе ни одной новой истории, если не считать надоевшего сюжета о трех неразорвавшихся кустарных бомбах, обнаруженных на стадионе Homebush Olympic.

Куколка так и вилась вокруг бронзового шеста, так и крутилась, сладострастно его обнимая; она то садилась на задницу и широко раздвигала ноги, то спрыгивала в зал и ходила на четвереньках, пока не слышала, как кто-то из этих мудаков в деловых костюмах негромко выдыхал: «Ох, ни фига себе!», потом тот же задушенный стон издавал второй, третий, и тогда она подползала к ним совсем близко, низко опустив голову и занавесив лицо волосами, чтобы каждый из них смог почувствовать развратный запах ее дешевых духов – ими она пользовалась исключительно для работы – и услышать, как она грудным, соблазнительным голосом, словно вытягивая из себя каждое слово, с придыханием повторяет: «Хай, я Кристал!», и это звучало почти как стон оргазма.

Словно она действительно что-то чувствовала. Да пусть им кажется все что угодно, лишь бы проявили должную щедрость, думала Куколка, стараясь всеми возможными способами соблазнить клиентов, получить щедрые чаевые и убедить этих идиотов, что им просто необходимо увидеть то, что она прячет под трусиками, а потом стянуть с себя эти трусики и отбросить их в сторону – пусть смотрят. Но все, что она проделывала – каждое ее слово, каждый жест, каждая отброшенная в сторону деталь туалета, а также многое другое, что она тщательнейшим образом скрывала, – было, как она уверяла себя, связано лишь с одним желанием: заработать побольше денег и постараться их сохранить, а потом на эти средства приобрести все то, что дало бы ей возможность почувствовать себя человеком.

Собственно, любого мужчину, стоило ему только войти в Chairman’s Lounge, все тамошние девицы тут же подвергали оценке именно с этих позиций: сколько у него может быть денег? Здесь каждого принимали с распростертыми объятиями, каждый был желанным гостем, каждому льстили, за каждым ухаживали, каждого слегка поддразнивали – но все это в точном соответствии с тем, сколько долларов Куколка и другие девушки, согласно их предварительной оценке, смогут из него вытянуть.

Длинный луч света, падавший откуда-то сверху, ярко освещал лишь тело танцовщицы, а сидящие в зале были, казалось, окутаны пеленой непроницаемой тьмы. И если бы кто-то из служащих, проявив невероятную глупость и рискнув немедленно остаться без работы, включил в зале свет, то стали бы видны взбешенные и одновременно смущенные лица мужчин, сгрудившихся под помостом с обнаженной танцовщицей.

Они приходили сюда из офисов различных корпораций, расположенных в небоскребах, со строительных площадок, из пакгаузов и из собственных квартир. Они сбегали – пусть хоть на час или на два – из деловых западных пригородов, от тиранической хватки сити, из победоносных особняков севера и самодовольных востока. Некоторые приезжали из других городов и стран. Но во время танца все они становились лишь частью царившего в зале полумрака – вне зависимости от своего богатства или могущества. В этот миг они становились никем. А женщина, призывно обвивающая телом бронзовый шест, а потом отбрасывающая в сторону полупрозрачный топ и свободной рукой ласкающая обнаженную грудь, теребя и возбуждая соски, – для них эта женщина, пусть на кратчайший миг слияния иллюзии и реальности, становилась всем на свете.

В самом начале, когда Куколка впервые стала танцевать на пилоне, ей казалось, что в дорогущих клубах для клиентов устраивают настоящие экзотические и эротические действа, а сама она просто работает, причем в самом заурядном заведении, не имеющем вообще никакого класса. И лишь со временем она стала понимать, что вся эта нарочитая приземленность – на самом деле весьма хитроумный и тонкий прием, а кажущаяся дешевизна, даже порой дурновкусие, – это отнюдь не ошибка, а непременное условие; одна и та же без конца повторяющаяся музыка, идиотские туфли на платформе, точно позаимствованные из реквизита к фильму 70-х годов, и ужасные полупрозрачные одежки – все это служит единой цели.

То, что у них в клубе не было ничего примечательного или интересного, тоже имело свою причину: здесь следовало замечать только женские тела, только они должны были вызывать интерес клиента. Но, чтобы эти тела оставались привлекательными и вызывающими интерес, их нужно было подкармливать деньгами столь же регулярно, как заправляют машинку для набивания сигарет с марихуаной, и тогда женщины, как та же машинка, выдавали клиентам небольшое вознаграждение – высовывали свой розовый язычок, поглаживали внутреннюю часть бедер, показывали обнаженную грудь, «случайно» выскользнувшую из-под одежды, – и за это им в ладонь, за резинку чулка, за пояс штанишек совали купюры. И если даже кому-то из девушек казалось, что особенно щедрая подачка выпала не ей, а другой танцовщице, представление все равно не останавливалось, колесики никогда не переставали крутиться, как и в машинке для набивки сигарет, и музыка продолжала греметь, и все еще обвивались вокруг шестов полуобнаженные женские тела. Здесь все было упрощено до предела: клуб старался потратить как можно меньше, но выдоить из клиента как можно больше.

И поэтому довольно скоро и дурацкие шмотки, и нелепые туфли, и странные движения перестали казаться Куколке такими уж нелепыми и странными; напротив, теперь она находила их использование вполне осмысленным, ибо они были столь же подходящими и необходимыми для ее работы, как ножницы для парикмахера или фартучек для официантки, – это были обычные орудия труда, которые нужны, чтобы работа была сделана как следует, а клиенты остались довольны и продолжали приходить в клуб. И все же что именно заставляло их приходить сюда? Это-то и становилось для Куколки все менее очевидным.

Однажды, например, клиент заплатил ей за два часа «приватного шоу», и она думала, что ей придется показать все, на что она способна, однако почти все «выступление» она простояла на четвереньках, а он пялился на ее задницу так внимательно и серьезно, что ей показалось, будто она на приеме у гинеколога. И все же, как справедливо заметила Уайлдер, за шестьсот сорок баксов только так и можно рассматривать чужие задницы – серьезно и внимательно. А в другой раз какой-то тип заплатил ей тысячу за три с половиной часа, но вместо «приватного шоу» она все три часа просто сидела и слушала его, а он все говорил и говорил, а потом с залитым слезами лицом встал и ушел куда-то в ночь.

И кем бы эти мужчины ни были, они крайне редко упоминали о женах, подругах, детях. Разве что заявляли, что никаких жен и детей у них нет, или что супруги их не понимают, или иногда, особенно во хмелю, говорили и то и другое одновременно. Впрочем, Ферди с самого начала предупредил Куколку, что Chairman’s Lounge – это театр и у каждого здесь своя роль.

Все девушки в клубе имели псевдонимы, и у каждой был свой номер и свои физические особенности; например, у Мелиссы – плохо со зрением, а у Эмбер – с головой.

– Знаешь, кем мне иногда на самом деле хочется стать? – как-то вечером сказала Куколке Эмбер. – Я бы хотела стать мужчиной и хорошенько потрахать женщину. – И Эмбер, улыбавшаяся крайне редко, вдруг расплылась в загадочной улыбке, понять которую было совершенно невозможно. А потом прибавила: – Это, должно быть, что-то!

Среди девушек были и проживавшие в пригородах мамочки с детьми, и даже несколько студенток; Джеки славилась пышным бюстом, а Мария боготворила популярных людей и ухитрялась разглядеть знаменитость там, где другие не видели ее в упор, – был ли то «подающий надежды» актер, мелькнувший на телеэкране лет пять назад в рекламе шоколадных батончиков Cherry Ripe, или кто-то из «резерва», не слишком удачно снявшийся три года назад в рекламе пиццы Roosters; про каждого Мария с восхищением говорила: «Ах, какой чудесный парень! И уже такой знаменитый!»

А Ребекка из Аделаиды, имя которой необъяснимым образом для всех превратилось в Сэллс, чуть ли не каждый вечер, вздыхая, уверяла Куколку, что собирается уходить, что с нее хватит, что она покупает то ли гостиницу «бед-энд-брекфест» где-то на Тасмании, то ли бутик в Порт-Дуглас. Но, хотя Сэллс и начала работать в клубе задолго до появления там Куколки, она так никуда и не ушла.

Ну, а сама Куколка работала в Chairman’s Lounge далеко не так давно, как кое-кто из девушек, но все же дольше многих. И у нее, как и у Сэллс, имелся план. Но она, в отличие от других, была уже весьма близка к его воплощению в жизнь. Для этого ей оставалось собрать совсем немного, всего несколько сотен долларов.

– Я знал все ее истории, – будет впоследствии рассказывать газетчикам Ферди, – но о ней самой абсолютно ничего. Не выведал даже, где она живет.

Впрочем, ее настоящее имя он знал и знал, почему она получила прозвище Куколка. Именно Ферди давал «рабочие» имена всем своим девушкам: Эмбер и Сэллс, Джейми и Мария, Данни и Джоди; он же придумал название клубу и коктейлям, которые там подавали, – например, самые старые и известные назывались «Оргазматрон» и «Виагра рокет». Джина Дэвис получила у него рабочее имя Кристал, а через несколько месяцев он придумал ей еще и прозвище: Русская Куколка. Поскольку, как он впоследствии рассказывал репортерам, «она – как эта русская куколка, matrioshka», и пояснял: «Вот вам кажется, что вы ее хорошо знаете, но внутри у нее каждый раз оказывается кто-то совсем другой, и вы можете ее просто не узнать, когда в следующий раз с нею встретитесь». Но прозвище Русская Куколка оказалось слишком длинным, и вскоре все в клубе стали звать Джину Дэвис просто Куколкой.

Впоследствии, когда Джина Дэвис существовала уже только как тема для разговора, многие утверждали, что в ней всегда было нечто, выделявшее ее среди прочих клубных девушек, – и дело было вовсе не в том, кем она в итоге оказалась, а скорее в ее внешности. У нее была белоснежная, почти алебастровая, кожа, но стоило ей немного погулять в жаркий день под открытым небом, и кожа ее приобретала приятный светло-коричневый оттенок. И при такой белой коже волосы у нее были настолько черными, что при определенном освещении даже отливали синевой. Иногда она выглядела совсем ребенком, но стоило ей оказаться у шеста, и она непостижимым образом становилась куда более женственной, чем все прочие дамы в этом зале.

Было в очертаниях и движениях ее тела некое обещание и еще что-то такое, отчего мужчины с радостью платили, чтобы хоть посидеть с нею рядом. Куколка принадлежала к числу тех, кто почти всегда получал самое высокое вознаграждение вне зависимости от того, удачным или неудачным оказался вечер. Но сама она к мужчинам интереса практически не проявляла. Да и секс, по ее словам, особого значения в жизни не имел.

– А что, разве для кого-то это так важно? Какая разница, сколько в жизни мужчины было женщин, а в жизни женщины – мужчин? Разве количество что-то решает? – сказала она как-то в беседе с Сэллс, причем таким тоном, словно любовь была просто теорией, которую еще нужно доказать.

У нее был открытый взгляд, и она смотрела людям в глаза с особым бесстрашием, изобличавшим ее тайную сущность, но на устах у нее при этом играла сонная ироничная улыбка. Зачастую одной этой улыбки было достаточно, чтобы мужчины начинали сходить с ума и предлагать ей руку и сердце. Но всем инвесторам и девелоперам с курортов Квинсленда, всем знаменитым футболистам из штата Виктория, всем консультантам из сиднейской Школы высшего менеджмента Куколка всегда отвечала на эти предложения одинаково: «Ты что, дружок, совсем спятил?» А если и это не помогало, она просила Билли Тонга побеседовать с клиентом и проводить его к выходу.

Куколка уверяла всех, что дело тут только в деньгах, хотя на самом деле она давно уже поняла, что от денег как раз ничего по-настоящему не зависит – ни то, почему женщины танцуют для мужчин, ни то, почему мужчины на них смотрят. Она ненавидела, когда девицы в клубе пытались делать вид, будто танцы у шеста – это высокое искусство.

– В твоих словах, дружок, больше дерьма, чем проплывает мимо пляжа Мэнли, – сказала она Марии, когда та высокопарно заявила, что мужчины «платят за наш талант танцовщиц, за наше обаяние и за наше умение их развлечь». – Да мужчинам начхать, – продолжала Куколка, – талантливо ли мы трясем сиськами и вертим задом. Лишь бы их самих это устраивало.

Куколка любила слово «дружок»; она пользовалась им, в частности, и для того, чтобы не быть похожей на других девиц. Ту же цель она преследовала в своем поистине снобистском отношении к одежде. Наряды у нее были от самых дорогих дизайнеров. Она вполне могла явиться на работу в таком виде, словно потом собирается на важный прием.

Пожалуй, больше всего Куколка преуспела в создании вокруг себя атмосферы таинственности. Она могла, например, на несколько месяцев исчезнуть из клуба, не оставив ни записки, ни объяснения, а вернувшись – тоже без предупреждения, – войти в зал с таким видом, будто виделась со всеми только вчера, а сегодня ей предстоит просто очередной утомительный вечер, точно такой же, как все предыдущие и последующие.

Поскольку она считала, что ее прошлая жизнь никакого интереса не представляет, о себе она рассказывала крайне редко. В итоге возникали разные слухи, которые, накапливаясь, превращались в истории, и вскоре Куколка поняла, что самый верный способ подтвердить слух – это начать его опровергать, а потому стала и сама участвовать в распространении о себе самых безумных нелепиц.

Именно поэтому, когда ее спросили, действительно ли она сделала гипсовый слепок своей вагины, а потом отослала его бывшему бойфренду, она тут же заявила, что вся эта история – полная чепуха. Она также сказала, что вовсе не она «изображала» задницу Кайли Миноуг для очередного портфолио этой дивы, хотя у той ягодицы и впрямь куда менее аппетитные. Она могла мгновенно заткнуть рот любому, кому хотелось проверить правдивость ее историй или искренность ее высказываний, с помощью смеха или угрозы, мягкой, но вполне достаточной для того, чтобы сомневающийся немедленно оставил ее в покое. Впрочем, и угроз, и шуток всегда было маловато, чтобы развеять сложившиеся мифы о ней.

– Далась вам моя задница, – с улыбкой говорила она. – Она, конечно, большая, но не настолько.

Что же все-таки в рассказах о ней было правдой? Никто особенно не верил историям о ее покойном муже; это даже считалось чем-то вроде шутки, связанной с одним из участников вечеринки, устроенной у нее дома. Похоже, впрочем, что эту вечеринку Ферди попросту выдумал, ибо он и сам старательно подпитывал слухи о невероятной экзотической сексапильности Куколки, в частности, тем, что давал ей разнообразные и весьма выразительные прозвища: Красавица Андалузии или Танцовщица Гарема; но самым удачным и созданным специально для американских моряков и десантников было прозвище Черная Вдова.

Для танца Черной Вдовы даже записали отдельный музыкальный трек. Ферди, некоторое время успевший побыть и диджеем, записал вертолетный «Полет валькирий» из фильма «Апокалипсис сегодня», прибавив несколько взрывов, воплей и убийственный ритмический фон, который быстро достигал ста шестидесяти ударов в минуту, пока Куколка обрабатывала зрителей. Она появлялась в длинном черном платье и парандже, затем медленно раздевалась и оставалась в черных трусиках-стрингах и очень открытом черном бюстгальтере.

Трусики держались на четырех шелковых бантах, а концы лент были украшены крошечными фальшивыми жемчужинками. За пятьдесят долларов Черная Вдова позволяла зрителю развязать один из бантов, а когда все четыре тяжелые, расшитые жемчужинами ленты оказывались развязаны, она подходила к тому, кто заплатил еще сто долларов, и широко раздвигала перед ним ноги. Но как только она начинала их раздвигать, Ферди мгновенно, используя цифровой проектор, скрывал ее плоть под мельтешением арабских букв и объяснял зрителям, что все это цитаты из Корана, «самой священной книги Черной Вдовы».

– Это был прямо-таки дьявольский номер, – рассказывала Сэллс представителям очередной телевизионной компании через неделю после случившегося, пытаясь вспомнить, как именно это выглядело четыре года назад. – Ферди отлично умел завести аудиторию, задавая вопросы типа «Какое оружие Черная Вдова носит под одеждой?» и тому подобной чепухой. Я помню, например, как он говорил: «Вам она, возможно, кажется прекрасной, умной и талантливой, но душа ее черна, как ад, и темна, как ночь». По-моему, вместе у них это очень здорово получалось, вот с тех пор кое-что из слов Ферди у меня в памяти и застряло.

Девушки приходили и уходили, сменяя друг друга, и Куколка поняла, что далеко не одинока в своем осторожном отношении к прошлому: у многих танцовщиц имелись куда более весомые, чем у нее, причины как можно меньше болтать о себе. Например, однажды в Chairman’s Lounge появилась китаянка – Куколка знала ее только как Фан – и проработала там несколько недель. Ходили слухи, что она особа опасная, что затаила зло на хозяина того борделя, из которого сбежала; такие бордели, тайно размещаясь в многоквартирных высотках, поставляли клиентам девиц по принципу CBD[5]; в этих жутких курятниках китаянки, контрабандой завезенные в Австралию, и жили, и работали.

Но, кем бы ни была Фан и где бы она раньше ни работала, она явно высоко ценила свое знакомство с Ферди и всячески его обхаживала; он же всегда питал особую слабость к азиатским женщинам, так что Фан очень скоро стала пользоваться в клубе определенными привилегиями. Ей даже удалось перекроить несколько смен, что Куколке особенно действовало на нервы. Однако власть Фан оказалась недолговечной.

Однажды вечером в клубе появился китайский бизнесмен средних лет, очень вежливый и безупречно одетый. На руке у него красовались здоровенные часы Rolex. Фан еще не было. Перехватив взгляд Куколки, китаец попросил ее передать Ферди, что пришел мистер Мун, который хотел бы с ним повидаться. Затем мужчины уселись в уголке, Ферди заказал себе пиво Crownie, а мистер Мун – виски Johnnie Walker со льдом; издали казалось, что они ведут весьма приятную беседу.

Смена Куколки закончилась, и она ушла. Позже на Виктория-стрит у спуска в переход она наткнулась на Фан, спешившую на работу. Теперь именно она выходила в самые выгодные часы – в четверг до и после полуночи, когда платят как за всю ночь.

Куколка собиралась уже рассказать Фан о приходе мистера Муна, догадываясь, что он и она как-то связаны и причина его визита в клуб заключалась отнюдь не в удовольствии видеть Ферди Холстейна. Но потом передумала и решила ничего Фан не говорить. Какое ей-то, в конце концов, дело до этих китайцев? И потом, разве не Фан лишила ее, Куколку, самых выгодных выступлений?

– Много работы сегодня? – спросила Фан. Она говорила с сильным китайским акцентом, из-за которого, как казалось Куколке, все ее слова обретали неправильное ударение.

– Довольно много, – сказала Куколка. – Хотя, когда я уходила, толстосумы с северного побережья еще только-только начали прибывать.

И ей снова захотелось рассказать Фан об аккуратном и вежливом мистере Муне, который, словно чего-то ожидая, сидел с Ферди в уголке и пил свой виски. Однако и во второй раз она промолчала. «С какой стати, – подумала она, – мне делиться своими подозрениями с этой нахалкой, укравшей лучшие часы на пилоне?»

– Там, правда, явилась целая толпа из гильдии дантистов, – как бы мимоходом заметила Куколка, – так вот с ними стоит познакомиться поближе. – Имя мистера Муна так и вертелось у нее на языке, и все же она его не произнесла. – А вот от трудяг-уэсти я бы на твоем месте держалась подальше.

И обе женщины, быстро улыбнувшись друг другу на прощание, поспешили по своим делам. Но Куколка, дойдя до светофора на перекрестке, вдруг остановилась, резко обернулась и уже собралась крикнуть Фан и задержать ее на минуту… Но снова передумала: решила, что это выглядело бы глупо.

Ну, скажите на милость, какое отношение мог иметь этот хорошо одетый китаец средних лет к танцовщице Фан? А с другой стороны, даже если он и имел к ней какое-то отношение, это вполне могло быть связано с какой-нибудь жуткой историей, а ей, Куколке, совершенно ни к чему было пачкаться в чужом дерьме.

В общем, Куколке удалось убедить себя этими весьма противоречивыми доводами, и она, задушив крик, уже готовый сорваться с губ, резко повернулась и направилась к дому. Больше она никогда не видела Фан.

На следующий день ей рассказали, что Фан ушла из клуба вместе с мистером Муном. На работу следующим вечером Фан не вышла. Прошла неделя, но она так и не объявилась. Зато в клуб доставили целый ящик Johnnie Walker – в подарок Ферди от мистера Муна. А через несколько месяцев тело Фан нашли на дне реки Хоксбери в залитой бетоном железной бочке. Все в клубе, в том числе и Куколка, были огорчены этим известием и напуганы.

Однако у Куколки огорчение и страх были связаны еще и с тем, что в итоге, возможно, будет найден и убийца Фан, а через него полиция выйдет на мистера Муна, а через мистера Муна доберутся и до нее, которая так ничего покойнице и не сказала. Она боялась и полиции, и мистера Муна, если, конечно, ей когда-либо доведется еще с ним встретиться, но все же в душе ее жили и стыд, и гнев на себя. Ибо она чувствовала, что предала Фан, и никак не могла прогнать страшную мысль, что это она вместе с тем убийцей – кто бы он ни был – залила Фан бетоном и сбросила бочку с ее телом в реку Хоксбери.

Она, конечно, спорила с собой, пыталась убедить себя, что все это чушь, что Фан ее все равно бы не послушалась, что случившееся, возможно, никакого отношения к мистеру Муну не имеет, а если имеет, то он так или иначе добрался бы до Фан. А она, Куколка, ничего особенного не сделала! Но разве не в этом, тут же спрашивала она себя, и заключается совершенное ею преступление?

Впрочем, никто ничего определенного по поводу убийства Фан так и не сказал; и полиция в клуб не приходила; и никаких вопросов девушкам не задавали. В общем, ничего особенного не случилось. Ферди завел себе новую любовницу-азиатку и вместе с нею угощал особых гостей виски Johnnie Walker, и каждый раз, когда Куколка видела, как на подносе несут знакомую бутылку, ее начинало подташнивать. Потому что в голове постоянно крутилась одна и та же мысль: «Это ты убила Фан!»

Мистер Мун появился в поле зрения Куколки всего один раз – на экране телевизора в качестве сборщика денег для выборов. Он пожимал руку самому премьер-министру.

Куколка начала активнее крутить задом, то приподнимая его, то чуть опуская и время от времени слегка раздвигая ноги, а в это время подсчитывала в уме, сколько ей удалось заработать за этот вечер – всего четыре сотни долларов, включая чаевые. Она оглянулась через плечо и тут же заметила пристальный взгляд какого-то толстяка в деловом костюме и в огромных темных очках Bono. У нее мелькнула мысль: пожалуй, это любитель анального секса, а может, и вовсе гей, и она снова погрузилась в свои подсчеты.

Чтобы вечер получился стоящим, ей нужно было заполучить хотя бы одно «приватное шоу». И тогда, если повезет, она, возможно, сумела бы раскрутить клиента еще на один пятнадцатиминутный показ, что, естественно, оплачивалось дополнительно. Размышляя об этом, Куколка пальцем вдавливала трусики себе в анус. Если получится, думала она, это даст дополнительные сто баксов, и тем самым бездарный вечер будет спасен.

– О-о-о! – сладострастно стонала она.

В зале стоял отвратительный запах, похожий на вонь подсыхающего аммиака. Поясницу ломило, а ступни жгло от страшно неудобных и совершенно шлюшеских туфель, которые обязаны были надевать все девушки – как говорила Сэллс, эта обувь может показаться соблазнительной только костлявой Барби. Стоя на четвереньках, Куколка повернулась к толстяку в деловом костюме и опустилась перед ним на колени, стараясь делать все, чтобы он не сводил с нее глаз, спрятанных под пижонскими темными очками. Глядя прямо на него, она медленно стиснула грудь и сомкнула пальцы на соске, слегка пощипывая его, чтобы набух.

Толстяк протянул к ней дрожащую руку с зажатым в ней «клубным» долларом чаевых. «Да чтоб вас всех!» – подумала Куколка и встала, находясь теперь совсем рядом с ним.

– Ах, спасибо большое, – сказала она и, отсчитав положенные три удара сердца, ибо действительно была настоящей профессионалкой, чуть слышно прибавила: – Вы не такой, как все прочие. Вы истинный джентльмен. А мне всегда так приятно танцевать для джентльменов.

И она медленно, очень медленно стала раздвигать ноги, а потом с понимающей, заговорщицкой улыбкой посмотрела на толстяка и опустила глаза, глядя на руку, которой уже ласкала внутреннюю часть своих бедер, думая при этом только о сумке от Louis Vuitton, к которой давно присматривалась. Сейчас цена на сумку была самым удивительным образом снижена до шестисот долларов, и она могла бы уже завтра ее купить, если бы удалось завести этого толстяка. А заодно и как-то окупить совершенно бездарный вечер.

Куколка застонала, словно изнемогая от страсти – это был довольно-таки странный звук, однако именно он частенько срабатывал, играя роль спускового крючка, – и резким движением сунула руку себе под трусики. Затем она выразительно посмотрела на толстяка в дорогом костюме, уверенная, что уж это-то окончательно его добьет, но оказалось, что темные очки направлены не на нее, а на Джоди, танцующую у соседнего шеста.

Но просто так сдаваться Куколка не собиралась, ведь на кону была сумка от Louis Vuitton! И, хотя у нее уже очень болели разбитые колени, она снова резко откинулась назад, опустилась на четвереньки и принялась крутить задницей перед носом у толстяка, надеясь, что он все-таки обратит на нее внимание. Куколка продолжала раскачивать попой, и колени у нее ныли все сильней, а ступни и вовсе горели огнем, но стоило ей подумать о том, как гордо она идет по улице с новой сумкой, такая уверенная в себе, так замечательно одетая, и боль отступала.

Она все-таки заставит его к ней повернуться! Заставит! А когда ее выступление на пилоне будет закончено, сама подойдет к нему, сядет рядом и продолжит «работать» – уж этому-то искусству она за минувшие пять лет научиться успела. И все это лишь с одной целью: заставить его раскошелиться и заплатить за пятнадцатиминутное «приватное шоу». Правда, болтать с ним она не станет – разве что это будет абсолютно необходимо; она решит держать ушки на макушке, а рот – на замке. Так она поступала со всеми мужчинами, побуждая их рассказывать о своей жизни и мечтах. И ей всегда удавалось заставить их говорить, так что на нее водопадом обрушивались всякие дерьмовые подробности, а ей оставалось лишь время от времени восклицать: «Да? Вау! Правда? Невероятно!»

В последнее время клиенты в основном представлялись управляющими какой-нибудь крупной шахты, хотя пару лет назад сказали бы, наверное, что торгуют земельной недвижимостью. А еще чуть раньше сказали бы, что являются антрепренерами или продюсерами. Но они всегда делали деньги. И у каждого «вот-вот» должен был осуществиться его главный проект. И во всех этих бесчисленных историях единственной константой, которую Куколка оказывалась в состоянии запомнить, были ее собственные стандартные восклицания: «Да? Вау! Правда? Невероятно!»

А если кто-то из них все же давал себе труд поинтересоваться жизнью самой Куколки, то она отвечала, что работает в Chairman’s Lounge только для того, чтобы платить за учебу в университете, что она уже на третьем курсе медицинского, что не замужем, что до сих пор так и не встретила настоящего мужчину.

Иногда, танцуя на пилоне, она смотрела сверху вниз на всех этих обманщиков, сидящих в зале, и ей казалось, что весь мир основан на лжи. Разве хоть один из них сегодня, придя домой, расскажет жене или подруге, где он был, на что смотрел и до какой степени от этого завелся? Нет, конечно. Однако все женщины знают о подобных местах и молча мирятся с тем, что мужчины продолжают туда приходить и развлекаться, но никогда об этом ничего не рассказывают. Мужчины вообще о подобных вещах предпочитают помалкивать, разве что могут намекнуть на это в разговорах друг с другом.

И в итоге Куколка пришла к выводу, что мир действительно существует в основном за счет лжи и обмана: люди постоянно выдают себя за кого-то другого; говоря вслух о заветных желаниях, они на самом деле хотят чего-то совсем иного; и все это – и ложь, и бесконечные обманы, – как она впоследствии убедилась, считается абсолютно приемлемым.

Когда, например, Джоди или Эмбер, закончив танец на пилоне, отправлялись с кем-то из мужчин в гостиницу – разумеется, если плата была достаточно высокой и им самим этого хотелось – и там проделывали всякие трюки, притворяясь, будто невероятно возбуждены, а мужчины тоже делали вид, будто не замечают их притворства, и все прекрасно понимали, что это ложь, нагромождение одного обмана на другой, что люди никогда не являются тем, кем кажутся, и никогда не говорят правду о том, чем занимаются и какие чувства на самом деле испытывают. Однако все это считалось абсолютно нормальным, настолько нормальным, что, когда Куколка как-то раз высказалась по этому поводу в раздевалке, Сэллс посмотрела на нее как на сумасшедшую, покачала головой и произнесла: «Да ты что? Все очень даже хорошо».

Когда Куколка вернулась на пилон, к бронзовой надежности шеста, то оказалось, что толстяк в дорогом костюме уже ушел, и теперь она вряд ли смогла бы сказать, что «все очень даже хорошо». Она вилась вокруг шеста, который в такие моменты, как этот, казался ей единственной стабильной вещью в мире, и продолжала внимательно осматривать сидящих в зале мужчин, надеясь отыскать еще кого-нибудь с достаточно толстым кошельком.

Одного она наконец все же приметила: это был одинокий мужчина средних лет, только что вышедший из бара и направлявшийся в сторону помостов с танцовщицами. Он был невысокий, коренастый, с брюшком-бочонком; на нем красовался дорогой, но безвкусный светло-серый летний костюм, видимо, итальянский. Лицо его отчего-то показалось Куколке знакомым. «Тип в таком костюме, – подумала она, – либо даст на чай долларов пятьдесят, либо от него и селедочного хвоста не дождешься».

Со стаканом в руке Ричард Коуди забрался поглубже в обволакивающий уютный полумрак зала и обнаружил разлапистое кресло рядом с пилоном, на котором танцевала какая-то брюнетка в еле заметных трусиках-стрингах. У брюнетки были округлые женственные руки, вполне весомые бедра и восхитительные ягодицы – на такой фигуре приятно отдыхал глаз после мускулистых прелестей остальных танцовщиц, которые они с гордостью выставляли напоказ. С интересом следя за спектаклем, который брюнетка устроила на пилоне, Ричард Коуди все пытался вспомнить, где же он ее видел. В ее облике явно было что-то знакомое. Как же ее звали?.. Может, Тиффани? Или Тиффани звали ту, из клуба «Дерзкая девчонка»? «Да какая разница, как ее тут кличут? – подумал он. – Задница у нее просто потрясающая!»

Он поудобней откинулся на спинку кресла, и его охватило странное и глубокое удовлетворение – тем более приятное, что оказалось знакомым. И он в очередной раз подумал о том, что люди вот уже целую вечность считают, что рай – это где-то еще, хотя на самом деле в данный момент он здесь; разумеется, за райское удовольствие полагалось платить, зато, чего бы ты ни пожелал, это сразу же будет исполнено, и тебе совершенно не нужно знать, кого и как здесь зовут.

«Ах, – думал Ричард Коуди, – как мило! Как мило!»

И он, чуть наклонившись вперед, поднял руку с зажатой в пальцах двадцатидолларовой банкнотой. Его, правда, несколько ошеломило то, как ловко Куколка выхватила из пальцев банкноту – вообще-то, он вовсе не собирался так легко расставаться с деньгами, – но все же он явно был этой девушкой очарован, да и жизнь сразу перестала казаться ему отвратительной. У него даже возникло ощущение, что мир странным образом изменил свое движение по накатанной колее исключительно для того, чтобы доставить удовольствие ему, Ричарду Коуди.

Однако если он по-прежнему не имел понятия, кто такая Куколка, то она-то сразу его узнала, когда смогла разглядеть поближе, и поняла, что это «мистер ТВ», Ричард Коуди. На экране телевизора он казался ей чем-то похожим на каталог мебели из сосновой древесины, однообразной, но внушающей доверие тем, что она всегда одинакова и ты и так уже знаешь все о ней. Впрочем, слушать его было даже, пожалуй, приятно. Вот только сейчас, в зале, он выглядел каким-то ненастоящим, словно был не самим собой, а собственным призраком, устроившимся прямо напротив ее помоста, протягивавшим Куколке чаевые и даже что-то ей говорившим.

Куколка вспомнила, что, по словам Марии, Ричард Коуди в последнее время стал чуть ли не завсегдатаем их клуба, хотя приходил обычно только по вторникам и только в компании нескольких сотрудников ТВ. Вот почему Куколка, до сих пор работавшая в более позднюю смену, ни разу его не видела. Сегодня они встретились впервые. Она также вспомнила, как Джоди рассказывала, что пару недель назад он пригласил ее в гостиницу для «приватного шоу» и у него оказался отвратительный, плоский и толстый член, похожий на раздавленную жестянку из-под кока-колы, и все вышло настолько ужасно, что она заставила его заплатить ей по двойному тарифу.

– О, вы настоящий джентльмен! – сказала Куколка, улыбаясь и засовывая двадцатидолларовую банкноту под боковую резинку трусиков. – Люблю танцевать для настоящих джентльменов.

Глядя ему прямо в глаза и не давая отвести взгляд, она крутанулась вокруг шеста и упала на колени так, чтобы ее ягодицы оказались в предельной близости от лица Ричарда Коуди. А затем, оглянувшись через плечо, медленно качнула своей великолепной попой прямо у него перед носом, успев заметить, что ему принесли выпивку.

– Комплимент от управляющего, мистера Холстейна, – сообщила официантка, тоже топлес, и мотнула головой в сторону Ферди, стоявшего у барной стойки в окружении пяти толстопузых бизнесменов. Ферди тут же поднял свой стакан, радостно салютуя Ричарду Коуди.

В отличие от окружавших его бизнесменов Ферди Холстейн был невелик как ростом, так и объемом талии. Он, собственно, всегда отличался хрупкостью телосложения, этакий крошка-попугайчик, но в течение многих лет упорно работал над собой, применяя и различные средства для увеличения веса, и даже стероиды, а также постоянно упражняясь в спортзале и накачивая мускулы, так что в итоге превратился в довольно увесистого мужчину-попугая с широкой, бочкообразной грудью. И хотя Ферди почти совсем облысел, он все же упорно красил остатки волос оттенком «светлый блонд». Однако при всем том, что в нем было действительно смешного, облик его тем не менее излучал потаенную угрозу.

Точно осколок блестящей льдинки, Ферди выплыл из круга пончикообразных бизнесменов в дорогих костюмах, подошел к Ричарду Коуди и сказал:

– Я ваш большой поклонник, мистер Коуди. А вы, насколько я заметил, решили примкнуть к нашему обществу? – И он, сунув руку в карман несколько потрепанных и обвисших джинс, вытащил визитку и подал ее гостю. – Дайте мне знать, если я когда-либо смогу быть вам полезен. – Ферди произнес это с таким нажимом, что в уголке рта у него даже вздулся белый пузырек слюны.

Ричард Коуди посмотрел на визитку.

– Ферди Холстейн… – задумчиво протянул он и снова поднял глаза на собеседника: – Позвольте… вы ведь, кажется, фигурировали в одном из наших сюжетов, не так ли? – Он сунул визитку в карман.

– Да, в силу неудачно сложившихся обстоятельств, – согласился Ферди.

– В связи с делом об изнасиловании в состоянии наркотического опьянения, верно?

– Я просто выступал в качестве свидетеля, – поправил его Ферди. – И потом, насколько мне известно, это был секс по взаимному согласию между моим партнером по бизнесу и девушкой. Но я никогда не утверждал, что видел все.

– Да уж, обстоятельства и впрямь сложились неудачно, – пробормотал Ричард Коуди и вдруг встрепенулся: – По-моему, это просто ужасно – оказаться причастным к подобному судебному расследованию! Знаете, Ферди, что говорят в таких случаях тайцы? «Лучше собачье дерьмо съесть, чем в суд пойти».

– Это они в самую точку, – восхитился Ферди и даже руку Ричарду Коуди пожал. – Ну что ж, приятно было с вами познакомиться. И, как я уже сказал, если я смогу вам хоть чем-то помочь, дайте мне знать. – Он особо подчеркнул это «хоть чем-то». – Видите ли, наш вид развлекательного искусства не всегда правильно воспринимают. Но мы охотно помогаем друзьям из СМИ, мистер Коуди. А иначе нам всем в итоге пришлось бы «есть собачье дерьмо».

И все же, когда Ричард Коуди сверкнул в ответ ему мимолетной улыбкой, Ферди отчего-то почувствовал себя виноватым и немного испуганным. Он поднял голову, в слепящем свете прожектора обнаружил на пилоне Куколку и незаметным кивком указал ей на Коуди.

Музыкальный трек, сопровождавший танец, кончился, и объявили номер следующей танцовщицы. Вновь загремел неизбежный бит, Куколка сошла с выстланного пурпурным фетром помоста и направилась прямиком к Ричарду Коуди.

Впоследствии она не раз вспомнит странные полчаса, которые провела с ним в одном из номеров. Это были два «приватных шоу» подряд, но заплатил за них не Ричард Коуди, а Ферди. Сперва журналист выразил желание понаблюдать, как она будет ласкать перед ним свои груди; сам он при этом непрерывно бормотал всякие непристойности. Выглядел он невероятно самоуверенным – в отличие от большинства других клиентов, которые, несмотря на предшествовавшее походу в номер громогласное хвастовство, зачастую вели себя как ягнята, стоило им оказаться один на один с красивой обнаженной женщиной. Да, именно как растерявшиеся, беспомощные ягнята. Но про этого типа ничего подобного сказать было нельзя. Мало того, в какой-то момент он вполне веселым тоном попытался оскорбить Куколку, заявив:

– Ну, разве это не унизительно?

– Что именно? – переспросила она и неторопливо отпила несколько глотков из своего бокала. Она, разумеется, прекрасно понимала, что он имеет в виду. – Пить водку с тоником вместо того, чтобы употреблять ее в чистом виде?

– Ха-ха-ха, – сказал Ричард Коуди, даже не улыбнувшись. – Нет, вот это. – И он выставил перед собой раскрытую ладонь с растопыренными пальцами – пальчики у него были короткие, тонкие, слабые, как у ребенка, и какие-то вялые, словно начисто лишенные силы, – с видом фокусника, который только что извлек откуда-то из воздуха живую голубку, а потом она вспорхнула у него с ладони. Куколка смотрела на его руку, испытывая непреодолимое отвращение. – Вот это, – повторил Ричард Коуди. – То, что вы здесь находитесь. То, что делаете… Вы привлекательная молодая женщина. Вы могли бы заниматься чем угодно.

– А ваша работа, дружок? – спросила Куколка. – Ваша работа вам не кажется унизительной?

Ричард Коуди издал какой-то странный звук – то ли пренебрежительный смешок, то ли злобное шипение.

– Нет, не кажется, – сказал он. – Ну что ж, а теперь покажите-ка мне вашу задницу.

Куколка улыбнулась ему той улыбкой, которой их всех учил пользоваться Ферди; она изо всех сил старалась не показать этому типу, как ей противно танцевать обнаженной. И она снова исполнила перед ним все свои эротические трюки, а он снова принялся монотонно бормотать, как ему хочется засунуть свой пенис ей в задницу, а потом в рот, а потом снова в задницу… В общем, Куколка чувствовала себя отвратительно. Ей казалось, что ее предали даже те слова, что невольно сорвались у нее с губ.

Ну, почему, почему она сразу не заткнулась? Почему не продолжила привычную эротическую игру, спрятав собственные мысли подальше, пока этот дерьмец не кончит, глядя на нее, как это обычно с подобными типами и случалось? Почему в данном случае ей изменили и самообладание, и умение резко осадить зарвавшегося клиента, ведь все это всегда так отлично действовало, так ее защищало, казалось ее второй натурой? И Куколка вновь почувствовала, что жизнь ее обманула.

А под конец, когда она уже одевалась, она заметила, как Коуди вытащил из кармана пиджака какую-то маленькую бутылочку, налил себе на ладонь несколько капель дезинфицирующей жидкости и, словно исполняя странный ритуал, тщательно протер руки. И в этот момент Куколка почувствовала себя ничуть не лучше той грязи, которую смывают с рук в раковину.

В баре Ферди вытащил здоровенную бухгалтерскую книгу в красной обложке – никаких блокнотов со сменным блоком он не признавал, – открыл ее, провел пальцем сверху вниз по недлинной колонке цифр и сообщил:

– Семьсот двадцать долларов.

Перевернув книгу, он подтолкнул ее к Куколке и подал ей ручку.

– Неплохо для раннего вечера, детка.

Пока Ферди ходил к кассовому аппарату и доставал из ящика под ним наличные, Куколка проверила запись, убедилась, что все правильно, и вытащила из сумочки от Gucci красивый бумажник из черной кожи Prada Saffiano. В бумажнике было шесть отделений для кредитных карточек, которые оказались пусты, и отделение для чековой книжки, хотя у Куколки не имелось ни счета в банке, ни кредита. Но этот красивый бумажник, как ей казалось, должен был производить впечатление. В отделении для наличных денег у нее уже лежали восемьсот долларов, и теперь она прибавила к ним ту сумму, которую вручил ей Ферди. Но прежде, разумеется, быстренько пересчитала банкноты с помощью большого пальца.

– Да, Ферди, – сказала она. – Теперь и это очень даже неплохо, хотя несколько лет назад всех нас подобная сумма слегка разочаровала бы.

Выйдя на улицу, Куколка почувствовала, как на нее обрушилась липкая жара ночного Сиднея. Несмотря на довольно поздний час, людей на улицах было куда больше, чем обычно. Куколка подошла к краю тротуара и вытянула руку, подзывая такси.

А Ричард Коуди, еще на какое-то время задержавшийся в Chairman’s Lounge, решил, что с него довольно, и направился к выходу. Он кивнул Билли Тонга, стоявшему на подступах к красной ковровой дорожке, и, подняв глаза, увидел, что темноволосая танцовщица с роскошной задницей стоит, теперь уже полностью одетая, на краю проезжей части и пытается поймать такси. Движение на дороге было, пожалуй, оживленней, чем в час пик; улица буквально задыхалась от трафика, а на тротуарах застыла толпа – туристы, семейные пары с детьми, диковато одетые геи и вообще всякой твари по паре. Ричард Коуди смотрел на все это и думал, как бы ему, когда он доберется домой, склонить жену к сексу, поскольку в данный момент сам он был настолько «на взводе», что чуть не лопался.

С соседних улиц доносились полицейские свистки, гремела музыка, причем самые различные мелодии одновременно, и только теперь до Ричарда Коуди дошло: так ведь сегодня Mardi Gras! И по одной из соседних улиц наверняка движется праздничная процессия. Ему стало обидно: в такой день сам бог велел заниматься сексом, так почему же он должен лишать себя этого удовольствия?

И он направился прямиком к танцовщице из клуба. Подойдя к ней со спины почти вплотную, он произнес:

– Ба, да это, кажется, вы, Тиффани!

– Привет, – бросила Куколка, старательно избегая его взгляда и всматриваясь в непрерывную череду машин. Она еще больше выдвинулась на проезжую часть и активней замахала вытянутой рукой, чтобы у этого типа никаких сомнений в ее намерениях уж точно не осталось.

Ричард Коуди улыбнулся самой своей очаровательной и лучезарной улыбкой и повернулся к Куколке так, чтобы она могла видеть его профиль с левой стороны. Однажды кто-то из операторов в шутку сказал, что слева его профиль смотрится гораздо лучше, чем справа.

– Тиффани, – заявил он, абсолютно уверенный, что именно так девушку и зовут. Впрочем, даже если и не так, то какое это имеет значение, разумно решил он. – Знаете, Тиффани, я отлично плачу за хорошо сделанный минет.

Куколка повернулась к нему, сразу заметив, что он стоит в какой-то странной позе и старается держаться к ней боком.

– Ты что это себе в голову вбил, дружок? – процедила она сквозь зубы и быстро прошла мимо него к остановившемуся такси, бросив на прощание через плечо: – Задница вонючая!

Но уже через минуту, когда такси нырнуло в шум и суету огромного, забитого потными людьми города, Куколка и думать забыла об этом скользком типе с телевидения. Повсюду сияли яркие огни и краски, звучала громкая музыка – празднование Mardi Gras было в самом разгаре. Царивший на улицах хаос только усугубляли представители сил безопасности, которым вроде бы надлежало поддерживать порядок: повсюду виднелись полицейские машины, копы ходили в защитной форме и даже с собаками, а кое-где территория была временно огорожена и поставлены переносные детекторные рамки для проверки сумок. Пешеходов было куда больше, чем машин, но они еле ползли; такси, в котором сидела Куколка, с трудом пробивалось сквозь плотные толпы людей и автомобилей и ехало гораздо медленней текущей по тротуарам человеческой реки. От Кросса до ее дома в Дарлингхёрсте было, собственно, рукой подать, но ей нравилось сидеть в замкнутом пространстве машины среди этого огромного кипящего Сиднея и ощущать собственное одиночество. Ведь чем больше город, тем сильней в нем чувство одиночества, а Куколка больше всего на свете любила быть одна.

В итоге такси, окончательно угодив в ловушку, намертво застряло в пробке, и Куколка решила пройти оставшийся квартал пешком. Она свернула в боковой проезд, где уже давно торчала брошенная синяя «Тойота», продолжавшая собирать штрафы за парковку, и теперь этих квитанций собралось уже так много, что машина почти вся была ими покрыта, точно сорванными с деревьев листьями в бурю. Миновав синюю «Тойоту», Куколка свернула к подъезду в ничем не примечательном грязноватом многоквартирном доме.

По меркам сити, где цены на квартиры порой взлетали до небес, квартирка Куколки на третьем этаже считалась дешевой – маленькие комнаты, обветшавшая кухня, убогая ванная, – но именно по этой причине Куколка редко позволяла своим знакомым сюда приходить. Когда-нибудь, мечтала она, у нее будет совсем другая квартира, настоящий дом, куда можно будет приглашать людей, где все будет дизайнерским – от сахарницы Alessi и кофейной машины La Pavoni до туалета от Филиппа Старка. А пока что она покупала себе те дизайнерские вещи, которые имели смысл в ее сегодняшней жизни, то есть те, которые видели на ней другие, – в основном одежду.

Куколка включила одновременно и радио, и телевизор – она ненавидела, когда в квартире царит тишина, и предпочитала любой шум полному отсутствию звуков, – разделась, приняла душ, который, впрочем, только брызгался, как старый пьяница слюной, и голая, не вытираясь, прошла в спальню.

Поставив одну ногу на кровать между двумя смешными игрушками фирмы Garfields, с которыми она спала, а вторую на неустойчивую стопку журналов «Обновление сегодня», сложенных на прикроватном столике, она подняла руки и с некоторым усилием дотянулась до невысокого потолка. Затем отклеила постер с певицей Бейонсе, за которым открылась дыра в потолке размером с ладонь, и не без труда вытащила оттуда раздувшуюся косметичку из шелкового батика.

Затем Куколка, удобно устроившись на кровати, развязала на сумочке шнурки и извлекла оттуда толстую трубку из скрученных банкнот – она не считая знала, сколько их там: четыреста девяносто две стодолларовые банкноты. К этой сумме она прибавила еще пять стодолларовых банкнот, достав их из кожаного бумажника от Prada, поскольку имела привычку всегда носить при себе тысячу долларов на всякий случай: вдруг увидит что-то такое, что ей захочется немедленно купить.

Наверное, если на нее как следует надавить, или напоить, или застать врасплох, она бы призналась, что страстно мечтает испытать ощущения, о которых никогда не пишут в журналах и каталогах, за которые никто и никогда не платит наличными. Однако, чтобы описать свои тайные желания, у нее не хватало ни слов, ни опыта; она даже вообразить себе все это толком не могла – окружающее представлялось ей столь же загадочным, как то облако, которое совершенно заворожило ее сегодня утром на пляже и которое она впоследствии не смогла бы не только описать, но и не сумела бы припомнить даже его очертания. Да и кто может вспомнить, как выглядело какое-то облако? А вот $49 700 ни за что не забудешь!

Куколка копила деньги, чтобы сделать первый взнос за квартиру, о которой мечтала давно и уже прекрасно представляла себе, как там все устроит. Она была уверена, что непременно сумеет отыскать какую-нибудь старую симпатичную квартирку, случайно не замеченную риелторами, которую, не жалея усилий, полностью преобразит – ведь примерно так, точно по волшебству, преображались за какие-то семь минут подобные жилища в телепрограммах «Сделай сам».

Ну а вместе с квартирой чудесным образом изменится и ее собственная жизнь. Она пойдет дальше избранным путем, а выступления в клубе сведет до минимума – только чтобы хватало на выплату процентов. В общем, почти все уже было подготовлено. Поскольку законных доходов Куколка не имела, квартиру придется купить на имя Уайлдер, а затем переписать на себя. Еще несколько дней, самое большее неделя или две, – и начнется новая жизнь, о которой Куколка так долго мечтала. Ее нынешняя квартира служила хаотическим свидетельством давней мечты о новой квартире и новом порядке. Повсюду валялись журналы с советами, как обновить старое жилье, каталоги мебели и домашнего оборудования, списки выставленных на продажу квартир с обведенными кружочком отдельными предложениями, картонки с пришпиленными к ним образцами тканей и вырезанными из журналов картинками.

Каждый вечер после работы Куколка отправляла один и тот же священный обряд: сперва принять душ, затем извлечь из тайника в потолке сумочку из батика, улечься на кровать и медленно покрывать свое обнаженное тело стодолларовыми купюрами. И хотя деньги она пересчитывала каждый вечер, но все же реальный объем своих сбережений воспринимала только так – определив, какая часть тела еще остается непокрытой.

Три года назад «покрывало» из стодолларовых банкнот доходило только до живота. Затем поднялось до груди, а прошлой зимой купюры стали расползаться по интимным частям тела и по бедрам. Теперь ей сперва приходилось сесть и аккуратно разместить новую порцию денег у себя на лодыжках.

У нее было такое ощущение, словно она трудится, собирая на своем теле огромный пазл, аккуратно перекрывая край каждой предыдущей банкноты следующей наподобие рыбьей чешуи; иногда она даже воображала себя русалкой в чешуйчатой коже из денег. Ничего, твердила себе Куколка, скоро настанет тот день, когда она сможет полностью покрыть стодолларовыми купюрами все свое тело, и тогда сразу же отпадет необходимость каждый день отрабатывать у шеста полную смену. Ибо тогда у нее уж точно хватит денег на первый взнос за квартиру.

На ощупь банкноты были влажные и немножко щекотали пальцы. Они воспринимались ею как цель, как оправдание, как будущее. Как то, что делало дальнейшую жизнь не просто возможной, но и вполне терпимой. Это было на редкость приятное ощущение – такое, видимо, способно вызвать лишь обладание крупной суммой денег. Во всяком случае, прикосновение банкнот казалось Куколке куда приятней прикосновения мужских рук. В общем, все было очень даже хорошо. В понедельник, отработав «приватное шоу» дома у Моретти, она соберет последние триста долларов, необходимые для получения ровной суммы в пятьдесят тысяч. Именно этот рубеж она установила для себя, полагая, что этого для первого взноса за квартиру будет более чем достаточно. В понедельник вечером она положит на себя эти последние три банкноты – одну на губы и по одной на каждый глаз, – и тогда все ее тело будет наконец целиком покрыто деньгами. И начнется долгожданная новая жизнь.

Через некоторое время Куколке показалось, что ночь становится жарче. Непроницаемо густую жару усугубляло противное пение москитов. Куколка села на кровати, и банкноты с шелестом посыпались на пол. Она собрала их, пересчитала, свернула в рулон, сунула в шелковую сумочку и спрятала в тайник.

Затем она некоторое время изучала аккуратные, как клавиши аккордеона, вешалки с одеждой в битком набитом гардеробе, пытаясь решить, что бы такое надеть. До того как она начала копить на квартиру, все деньги, за исключением той суммы, которая была нужна на оплату жилья, еду и кое-какие развлечения, она тратила на одежду. Зато теперь Куколка с гордостью говорила друзьям: «У меня строгий бюджет!»

Это означало, что на одежду она может позволить себе потратить не более двух тысяч в месяц. Еще тысяча уходила на квартплату. На «жизнь» она выделяла себе еще две тысячи, правда, большую часть этой суммы тратила на такси и рестораны. Остальное она все же старалась откладывать, поставив себе целью прибавлять по четыре тысячи в месяц на «покрытие тела банкнотами». Для этого ей нужно было зарабатывать, по крайней мере, девять тысяч долларов в месяц.

Иногда Куколка работала по шесть, а то и по семь вечеров в неделю, стараясь как можно меньше тратить на шмотки и на прожитье, и тогда ей удавалось достигнуть поставленной цели. Но гораздо чаще ей это не удавалось. Иногда она ухитрялась промотать все деньги, или же ей просто надоедало каждый вечер крутиться на пилоне, и тогда вместо четырех тысяч получалось в лучшем случае одна или две, а то и вовсе ничего. А потому вместо одного года сбор нужной суммы занял у нее три, и все же постепенно она сумела накопить денег, и теперь они с той синей «Тойотой» возле дома соревновались: кто первым окажется сплошь покрытым бумажками.

Что же до тех двух тысяч, которые Куколка ежемесячно откладывала на одежду, то ей эта сумма казалась весьма жалкой и явно свидетельствовала о ее бережливости. Еще в самом начале карьеры танцовщицы она приобрела вкус к дорогим вещам, созданным лучшими европейскими дизайнерами, вот почему в иные месяцы этих двух тысяч ей даже при самом скромном шопинге хватало разве что на пару вещичек.

Куколку совершенно не смущали поддразнивания товарок насчет ее дорогостоящих пристрастий; она твердо знала, что в модных вещах чувствует себя совершенно другим человеком. Глядя на нее, никому и в голову прийти не могло, что когда-то она могла быть не такой красивой, элегантной, принадлежащей к миру избранных, к миру божеств – а их мир изображен во всех женских журналах, рекламных роликах и на рекламных щитах, – которые лишь порой нисходят до общения с простыми смертными. Для Куколки покупка новых вещей была нарушением привычного хода жизни, подобной цветению деревьев, но, как и пора цветения, эти сладкие мгновения довольно быстро пролетали, заставляя ее мечтать о том, чтобы они как можно скорее вернулись вновь.

И все же чем больше одежды Куколка покупала, чем больше денег тратила, тем чаще ей напоминали, кто она такая, где она живет и как эти деньги зарабатывает. И довольно скоро каждое украшение от Bulgari, каждая блузка от Versace, юбки и джинсы от D&G и туфли от Prada стали и у нее самой вызывать всякие ненужные мысли о том, что она всего этого вовсе не достойна.

В таких случаях единственным лекарством для нее было отправиться по магазинам.

Она неторопливо обходила самые лучшие бутики с самыми красивыми продавщицами и самыми изысканными, тщательно продуманными интерьерами; все портили только ужасные покупатели: богатые азиаты, вызывавшие самое искреннее возмущение; толстые обеспеченные австралийцы, которых она презирала; томные анорексичные австралийки, способные вызвать разве что жалость; ну а безденежных «уэсти», глазевших по сторонам чуть ли не сворачивая шею, она просто ненавидела. «Столько красоты, – думала Куколка, – на службе у такого безобразия! Столько безобразного, ищущего здесь возможность как-то скрыть эту свою безобразность!» И все же в каждом из этих покупателей она видела себя: раненое животное, отчаянно стремящееся скрыть ото всех смертельную рану.

Наконец Куколка начала одеваться. Она выбрала красивое белье – трусики и бюстгальтер из бледно-зеленых кружев, расшитые маленькими нежно-розовыми цветочками и украшенные кристаллами Сваровски. Она просто обожала ощущение нежного белья на собственной коже, такое чувственное, такое потаенное, почти такое же, как если бы ее тело было обернуто всеми $49 700. Затем она с некоторым усилием натянула любимые джинсы от Versace, украшенные фальшивыми бриллиантами, и вдела ремень в виде золотой цепи. Верхнюю часть тела она прикрыла маленькой черной маечкой, на которой ярко горели волшебные буквы D&G, логотип самой любимой ее фирмы.

Экипированная подобным образом, Куколка снова вышла на улицы ночного Сиднея, бурно праздновавшего Mardi Gras. Там, собственно, все было так же, как и когда она ехала домой. И в воздухе витали те же запахи Азии: еды, потных людей, мочи и смога. Куколка прошла мимо аборигена, который всегда спал голышом прямо на подъездной дорожке за углом; мимо знакомых любителей мороженого; мимо стариков, совершавших неторопливую прогулку; мимо группы знакомых попрошаек, и один из них даже мило помахал ей рукой; мимо почти истлевшего, кишевшего червями трупа кошки. Она чуть не упала, поскользнувшись на брошенном кем-то шприце, и вдруг услышала:

– Эй, а я тебя знаю!

Куколка невольно притормозила, оглянулась и увидела перед собой нищего, который, несмотря на жару, был одет в старую коричневую косуху.

– Я тебя видел, когда ты с другими девчонками из клуба выходила. У вас там небось богатенькие клиенты бывают. Вы, девочки, понимаете, что к чему, так что парочка баксов – для тебя сущий пустяк. – От попрошайки жутко воняло, он был страшно грязен, кожа сплошь в каких-то струпьях, но глаза у него сияли той сверкающей голубизной, какую Куколка видела только в документальных фильмах о покрытых льдом водных источниках. – Между прочим, мой старший братец меня в задницу трахал, – спокойно сообщил он. – Мне тогда всего двенадцать стукнуло, а он меня все трахал и трахал. Хотел, чтобы и у меня был СПИД, как у него. Хорош братец, да? Не буду врать: очень ширнуться нужно. Ты уж помоги мне, пожалуйста, а?

– Двенадцать? – переспросила Куколка.

– Ну да, двенадцать, – подтвердил он, отчего-то растерявшись, и прибавил: – Но мне и пятерки хватит.

Куколка открыла сумочку и протянула ему стодолларовую купюру.

А где-то садилось солнце.

Над охваченным безумным весельем городом уже повисла жаркая влажная ночь, точно тяжелым грязным половиком накрыв на улицах истекавшие потом стотысячные толпы праздновавших. Повсюду сновали полицейские, но люди, испуганные обнаруженными на стадионе бомбами, безропотно смирились с подобными мерами предосторожности. Впрочем, ни воспоминания о бомбах, ни присутствие полицейских не могли испортить настроение тем, кто желал посмотреть на самый большой в мире гей-парад.

Липкая вонь похоти, наркотиков и пролитого пива плотным облаком висела над толпой полуобнаженных мужчин и женщин, самозабвенно танцующих безумный танец под какофонию сплетающихся друг с другом мелодий. В толпе, сплошным потоком текущей по Оксфорд-стрит, было множество различных мужчин – худых и толстых, с роскошными мускулами и могучей, как у быка, грудью, и тонких, изящных, в плотно облегающем тело серебристом люрексе. Каждая отдельная группа имела своего предводителя: фею, эльфа, тамбурмажора, фараона или ковбоя в широкополой шляпе – и все они танцевали. Толпа ревом приветствовала и Dykes on Bikes, и Scats with Hats, и все это объединяла громобойная феерия дешевых фейерверков, пронзительных полицейских свистков и грохочущей музыки – техно, рэпа и баллад, исполняемых звездными геями.

Куколка еще не успела толком слиться с шумной толпой, но уже ощутила ее с каждой минутой возрастающую вибрацию; толпа плыла дорогой празднества, образуя водовороты среди зданий и между полицейскими ограждениями, и была похожа на гигантский извивающийся косяк рыбы, угодивший в сеть и тщетно стремящийся из нее вырваться. Кто-то попал в эту толпу, просто чтобы поглазеть на фриков, кто-то – чтобы посмеяться или поудивляться; впрочем, в толпе было немало и явных извращенцев. Ну а Куколке, как и подавляющему большинству присутствующих, просто хотелось весело провести время. Все тянули шею, стараясь как можно больше увидеть, и лишь какой-то маленький нескладный человечек шнырял в толпе, продавая по десятке за штуку краденые упаковочные клети для молочных бутылок в качестве подставок для желающих несколько возвыситься над остальными людьми и увидеть все.

Когда Куколке удалось пробиться к проезжей части, где и разворачивалось основное действо, то в прогалы между плотно стиснутыми телами зрителей она смогла увидеть, как мимо проплывают королевы в роскошных платьях, пышных париках, явно взятых в оперной костюмерной, и с блестящими бальными сумочками; важно следуют седые господа с роскошными усами, торчащими в стороны, как сиднейский мост над заливом, и одетые в кожаные доспехи со множеством цепей; легкой походкой, пританцовывая, идут совсем другого типа мужчины, похожие на падших райских птиц в изысканных одеждах, украшенных перьями.

Затем мимо медленно проплыла празднично украшенная платформа на колесах, на которую Куколка и пришла посмотреть по приглашению Уайлдер: Dykes with Dicks. Перед Куколкой была стена из плотно сдвинутых плеч, и между этими плечами, как в рамке, виднелась Уайлдер – топлес, с огромным черным пенисом, висевшим у нее через плечо на ремне. Уайлдер пританцовывала, размахивая этим «аксессуаром», и ее обнаженные великолепные груди раскачивались в такт мелодии.

«А ведь Уайлдер танцует совсем не так, как мы это делаем на пилоне, – подумала Куколка с восхищением, – и чем меньше сексуально-эротических движений, которым всех нас специально обучали, она совершает, тем более сексуальной выглядит. Наверное, это потому, что в клубе мы танцуем за деньги, там мы (Кристал, Джоди, Эмбер или еще кто-то) никогда не осмеливаемся танцевать от души и никогда не бываем самими собой».

Куколке очень хотелось подобраться поближе к ограждению и помахать Уайлдер. Пробиваясь сквозь толпу, она нечаянно толкнула какую-то женщину с открытой банкой пива в руке, и та, облив напитком стоявшего перед ней мужчину, громко чертыхнулась. Мужчина обернулся.

Он был смуглый, темноволосый и очень привлекательный – даже чересчур привлекательный, подумала Куколка. Наверняка гей.

Женщина, сердито тряхнув головой, еще раз выругалась и исчезла в толпе. А Куколка принялась извиняться перед пострадавшим мужчиной и зачем-то указала на Уайлдер с огромным блестящим пенисом в руках, словно это могло объяснить случившееся. Мужчина удивленно посмотрел на нее, явно пребывая в замешательстве, и Куколка поспешила радостно объяснить:

– Это моя подруга там, на платформе, понимаете? Моя подруга!

И он, раздумав сердиться, засмеялся и сказал:

– Так вы лесби. Просто на вас такой штуковины не хватило?

У него было очень правильное произношение, выдававшее в нем иностранца, и все же он отчего-то казался Куколке знакомым. Возможно, поэтому, а может, просто потому, что он на нее не сердится, она засмеялась и пояснила:

– Да нет, мы никакого отношения к лесбиянкам не имеем. Мы просто подруги. А пениса у меня действительно нет.

И тут вдруг она его узнала. Ну да, это же он, тот самый молодой человек, который спас Макса!

– Ну, по сравнению с тем, что у нее в руках, – произнес он, отлепляя от тела насквозь мокрую рубашку, – у меня его тоже, можно сказать, нет.

Куколка заволновалась. Она вытащила из сумочки носовой платок, принялась вытирать его рубашку, хотя это было совершенно бесполезное занятие, и вдруг почувствовала, что их руки соприкоснулись.

– Простите, – прошептала она, – по-моему, мы уже где-то…

Мимо проплывала платформа с наркокоролевами и Дасти Спрингфилд[6], и музыка звучала так громко, что в ней утонули и конец фразы, произнесенной Куколкой, и ответ молодого человека, но по его лицу она поняла, что он ее узнал. Во всяком случае, он тут же очень смешно изобразил плачущего малыша и себя самого, плывущего к нему на помощь. Куколка засмеялась. Несколько человек рядом с ними пустились в пляс под гремевшую на платформе музыку, и молодой человек с улыбкой протянул Куколке руку, приглашая потанцевать, и она, все еще смеясь, согласилась, но вовсе не потому, что так уж этого хотела. Просто ей было страшно неловко: ведь она испортила ему весь вечер, с головы до ног облив пивом.

И они начали танцевать. Сперва они, правда, были несколько стеснены в движениях и толклись на месте, едва переступая ногами. Но потом он, не переставая танцевать и ловко маневрируя в толпе, вывел ее в сторонку, подальше от ограждения и безумствующей праздничной толпы. Во всяком случае, здесь было посвободней, и люди охотно расступались, освобождая для них побольше места. Куколка видела, что парень отлично знает, что делает, особенно когда он начал танцевать меренгу. Они кружились, расходились в стороны, поворачивались друг к другу спиной, и он то отталкивал ее, то притягивал к себе, слегка, но властным движением, сжимая ей пальцы, и она снова падала в его объятия.

Танцуя, Куколка поймала себя на том, что бездумно смотрит куда-то вверх, на горящие в ночном небе уличные фонари, а на губах у нее играет самая беспечная улыбка. Когда он, раскрутив Куколку, как бы отсылал ее от себя, она нарочито поджимала губы и посылала ему легчайший воздушный поцелуй, и тогда он, смеясь, вновь притягивал ее к себе, как-то незаметно разворачивал, и они в такт музыке стукались ягодицами, а потом он опять ее раскручивал и отсылал от себя.

Сперва он вел Куколку нежно и вежливо, даже когда их тела соприкасались или стукались задами, как того требовал танец. Но затем она почувствовала, как он слегка пожал ей руку, и ответила ему таким же пожатием. Внешне их танец остался прежним, но, когда парень в очередной раз игриво провел руками по ее телу, это была уже ласка, а не просто движение танца; а когда он, с силой резко притянул Куколку к себе и она оказалась плотно прижатой к его горячему телу, она почувствовала, как сильно он возбужден, и это подействовало на нее как удар током.

Город был раскален, как духовка. Одна за другой проплывали разукрашенные платформы, шумела праздничная толпа, и Куколке казалось, что мимо нее следует бесконечная череда мужчин и женщин, пойманных в мираж страсти и беззастенчиво пожирающих глазами бедра, ягодицы, кожу друг друга; каждый поворот головы, каждая оживленная улыбка свидетельствовали о предвкушении наслаждений, которые еще может принести этот вечер. Даже воздух, казалось, стал плотней от разлитой в нем страсти, какой-то почти звериной чувственности. Куколка подумала о том, как раз в год сотни тысяч живых существ на одну лишь ночь собираются вместе и дружно совокупляются.

Послышались аплодисменты, и Куколка вдруг поняла, что хлопают не проплывающей мимо платформе, а им. Теперь уже она не чувствовала себя отдельно от общего праздника; она больше не была только зрительницей, с любопытством наблюдающей за другими, а стала частью этой взрывающейся цветом, шумом и музыкой улицы, частью всего того, что было в этот вечер и прекрасно, и гротескно, и примитивно, и изысканно, что могло внушить и отчаяние, и надежду, что казалось одновременно и хищным, и невинным. И Куколка продолжала страстно танцевать, не задумываясь, хорошо ли она выглядит, с полной отдачей и отрешенностью, откидывая голову назад, смеясь и то ускоряя движения, то нарочито их замедляя, чтобы еще больше подчеркнуть диковатый ритм танца. И теперь уже ее партнер послушно следовал за нею; похоже, и он чувствовал себя частью этой толпы, этого безумного вечера, а Куколка ощущала теперь не только всеобщую страсть, словно разлитую в жарком воздухе, но и жгучее желание своего партнера, и упивалась этим открытием.

Куколке казалось, что все замедляет движение и куда-то уплывает – их танец, шум многотысячной толпы, громкая музыка, разноцветные платформы, карнавал и даже сам Сидней, – стоило ей поймать его страстный взгляд, однако она делала вид, что ничего особенного не происходит, и снова смотрела в ночное небо, будто для нее ничего не значат ни он сам, ни те чувства, которые в нем пробуждает она, и все это лишь для того, чтобы через несколько секунд повернуться к нему и посмотреть на него совсем иными глазами, позволить своему телу прильнуть к его разгоряченному телу в краткой передышке – рука в руке, грудь к груди – и, закрыв глаза, глубоко вздохнуть, чувствуя, что ее нос почти касается его губ. Ей показалось, что он назвал ей свое имя: Тарик. Но позже, вспоминая об этом, она никак не могла решить, правильно ли она его расслышала, или, может, и это ей только почудилось.

Когда парад закончился, Куколка поняла, что они с Тариком уже идут вместе куда-то через Кингз-Кросс, а затем по Дарлингхёрст-роуд. Вечер был прекрасен, и город казался каким-то непривычно притихшим. Они брели мимо распаленных празднеством самцов и самок, мимо торговцев дешевыми наркотиками и противозачаточными пилюлями, мимо проституток, предлагавших минет и прочие удовольствия, а также выпивку и марихуану; на обочинах валялись упившиеся в стельку аборигены; по проезжей части катили роскошные, точно выставлявшие себя напоказ, автомобили и полицейские фургоны; и отовсюду доносились шизоидные вопли зазывал и уличных торговцев, а также гомон туристов.

В одном заведении зазывала, словно забыв о том, как ему полагается себя вести, крикнул проходившим мимо молодым людям в спортивной форме для регби:

– Эй, мальчики! Послушайте, молодые джентльмены… – и он выразительным жестом простер руку в направлении темного входа, – я вам предлагаю не дорогой секс, нет, а очень даже дешевый, ей-богу, не вру!

Куколка и Тарик немного выпили в Baron, известном пабе на Кингз-Кросс, состоявшем из нескольких небольших помещений довольно странной формы, соединенных друг с другом; все вместе это создавало ощущение пещеры, которое усиливали приглушенный свет и неожиданный цвет стен, желто-коричневый с охряной полосой поверху.

В пабе царила невероятная толкотня. Разгоряченная толпа чертыхалась, поливая друг друга напитками, и те, кому не повезло, присаживались на обитые красной кожей честерфилдские козетки, где уже сидели утомленные наркокоролевы, коротко стриженные и мокрые от пота, и толстяки в резиновых масках, пьющие кюрасао. Какой-то тип в курточке и стрингах, но без брюк, стоял, прислонившись к стене и выставив наружу свой пенис, и с отсутствующим видом покуривал, рассматривая толпу, а второй тип прижимался к нему и нежно его оглаживал.

Тарик предложил Куколке зайти домой и выпить кофе.

– А который час? – спросила она.

Тарик поднял руку и долго смотрел на часы. Было трудно сказать, то ли он никак не может разглядеть стрелки, то ли просто дает Куколке возможность полюбоваться его красивыми и дорогими часами Bulgari Ipno.

Куколка оценила вкус парня и посмотрела вверх, на провисший потолок. Казалось, единственное, что спасает его от обрушения, – это большой вентилятор, который, медленно вращаясь, разгонял мощными лопастями клубы дыма.

– Сегодня воскресенье, – услышала она голос Тарика, словно с трудом пробившийся сквозь дымный мрак, – и оно еще только начинается.

Ник Лукакис стоял в дверях комнаты младшего сына, слушая его сонное дыхание. У Ника Лукакиса давно уже была любовница, хотя толком он и сам не знал, зачем она ему понадобилась. Возможно, этим он хотел что-то сказать. А может, и нет. И сейчас он стоял в дверях, вдыхал запах сына, похожий на запах дикой собаки динго, и никак не мог припомнить, с чего же все это началось. Возможно, он искал какой-то выход, поскольку его брак давно уже зашел в тупик. А может, вообще ни о чем не думал. А что, если его брак разрушился именно из-за того, что он завел любовницу? Или, наоборот, его браку пришел конец, вот он и решился на измену? Любовница появилась у него несколько лет назад. И теперь каждый раз, когда он встречался с этой женщиной, ему казалось, что у них все вот-вот развалится; он очень боялся, что она больше не захочет его видеть.

Ник Лукакис был влюблен в эту женщину, хотя сперва просто завел с ней интрижку. Впрочем, возможно, он с самого начала в нее влюбился. Да, пожалуй, и до сих пор был в нее влюблен. А его жена так ничего и не узнала. Точнее, что-то она всегда знала, но ее знание проистекало из невнятных подозрений, которые легко было развеять, и в итоге превратилось в горькое осознание неизбежности, с которой она ни за что не хотела мириться, а затем и в яростное отчаяние; а однажды жена гневно заявила ему, что все знает, что она всегда все знала, и неужели он думает, что она такая дура? И в этот миг он почувствовал, что весь его мир обрушивается в какую-то ужасающую пропасть, и он все падает в нее, падает, падает, падает до сих пор, но никак не достигнет дна.

Они продолжали жить вместе, наблюдая друг за другом и постепенно становясь чужими; собственно, они смотрели за тем, как умирает их любовь, – так порой глядишь на огромный старый эвкалипт и понимаешь, что он вот-вот рухнет. Для него история с любовницей была уже позади, а для нее еще только начиналась. И хотя тогда она так ничего толком и не узнала, то теперь как бы заново проживала каждый день из тех минувших лет, полных лжи и обмана, а ему пришлось быть свидетелем ее нынешних страданий, и это стало для него поистине суровым наказанием. Эвкалипт, как известно, начинает умирать с кроны; сперва где-то наверху слегка коричневеют края листьев, затем они засыхают, потом кое-где появляются сухие ветки, но дерево еще живет, и все уверяют друг друга, что оно еще сумеет выправиться, что все будет хорошо, что это просто из-за жары или каких-то погодных неприятностей – во всяком случае, до смерти столь мощного, кажущегося вечным дерева далеко. Но как только их брак затрещал по швам, Ник Лукакис сразу понял: дело плохо.

Каждый день увядали и умирали какие-то мелкие детали их семейной жизни – милая шутка, удовольствие от интимной близости, приятное воспоминание. Ласки оставляли ощущение мертвой листвы. Разговоры незаметно умолкали сами собой. И в итоге у могучего дерева не осталось ничего, что могло бы оживить его ствол живительными соками, поднимающимися от корней к ветвям, и, в свою очередь, дать этим сокам заряд солнечной энергии, которую впитали ветви, веточки, листья. Ничто уже не смогло бы удержать жизнь в этом, с виду еще здоровом, стоящем прямо, огромном дереве, ибо внутри у него одна пустота: там все сгнило и умерло – вот как видел теперь свой брак Ник Лукакис.

А еще он понял, что долгое время его жизни было свойственно нечто такое, что он теперь мог бы назвать невинностью. По вечерам он обычно дожидался, пока все его семейство уснет, а потом тихо бродил по коридору небольшого домика, заглядывая в каждую спальню и радуясь тому, как спокойно родные спят, чувствуя себя в безопасности, как им тепло и уютно. Иногда он заботливо укрывал их, подтягивая сбившееся одеяло, нежно и легко целовал в лоб и испытывал при этом невероятную благодарность. Лишь после этого он ложился спать, но утром непременно вставал раньше всех, чтобы уже сидеть на кухне, прихлебывая кофе, и смотреть, как они, сонные, растрепанные, начнут по очереди туда забредать, а он будет ими любоваться, удивляясь, как это ему была дарована такая великая радость.

А потом случилась эта история – и в его жизни что-то переменилось, и он понял, что сам все сломал и починить уже ничего нельзя. И невозможно воссоединить ни его семью, ни все их жизни. Он понимал, что больше никогда не будет тем человеком, который по вечерам, стоя в дверях, слушал сонное дыхание своих детей или по утрам спокойно прихлебывал кофе на кухне, ожидая, когда они прибегут; он понимал, что ему в его маленьком домике в Панании был дарован рай на земле, но теперь этого рая больше нет, и он никогда больше не сможет стать прежним, не сможет с нетерпением ждать, когда его опять охватит восхищение чудом семейного счастья.

Теперь, когда он все же пытался обнять или поцеловать жену, она говорила:

– Вот этого не надо. Мне это неприятно. И ты это прекрасно знаешь.

А если и не говорила, то становилась как неживая, и он был вынужден сам сгибать ей руки и ноги, словно занимался любовью с надувной куклой. На его ласки она никак не реагировала, и у него каждый раз возникало ощущение, что он совершает над ней насилие. Да, в общем, почти так оно и было. И он чувствовал, что его буквально переполняет печаль. Печаль липла к нему, она была неотвратима, как смерть. Она тянула его куда-то вниз, в землю. Казалось, в жизни не осталось ничего хорошего. Он словно уезжал на какую-то заброшенную дорогу, которую бессмысленно поливал водой из шланга, а потом возвращался домой. Он очень любил своих детей и никак не мог избавиться от ощущения, что совершает по отношению к ним настоящее преступление, за которое ему нет и не будет прощения.

И все же он знал, что они с женой любили друг друга. Просто в их жизни что-то случилось, что-то сломалось, и теперь он не в состоянии ни исправить это, ни разом со всем покончить. И они продолжали жить вместе, сознательно погружаясь в пелену тех снов, которые отныне и составляли их жизнь, потому что не знали, как еще им можно было бы поступить. Окружающий мир был огромен, а их беды выглядели неразрешимыми, и они попросту выжидали – так порой незнакомые люди жмутся друг к другу в тесном убежище, надеясь, что гроза скоро кончится. Вот и Ник Лукакис ждал и надеялся на некий знак, некий жест, некое волшебное мгновение.

Он открывал в себе такие вещи, о которых раньше даже не подозревал: например, что после двадцати пяти лет брака предпочитает спать один; что, проспав с женой полжизни, он больше не хочет, чтобы она со вздохом отчаяния отталкивала по ночам его ступню, колено, руку, каждый раз отвергая близость. Их секс стал казаться ему не просто нелепым, но и совершенно бессмысленным; он, собственно, служил всего лишь подтверждением того, что меж ними больше не существует ни любви, ни нежности, ни общих надежд и мечтаний. Секс превратился в унылый процесс: жена лежала абсолютно неподвижно, двигаясь лишь в тех местах, где он тревожил ее тело своим проникновением и толчками. Впрочем, к отсутствию секса он бы, наверное, сумел приспособиться и даже счел бы это платой за грех, заслуженным наказанием. Куда хуже было отсутствие простого человеческого тепла, обычных прикосновений, живого, телесного, животного контакта. Вот уже больше десяти лет жена не позволяла ему целовать ее в губы. А когда он пытался ее обнять, прижать к себе, приласкать, она неизменно его отталкивала. И все же он знал, что она его любит и всегда будет любить.

Как же это возможно – жить в такой близости с другим существом, спать с ним, чувствовать запах его дыхания и все же находить себя невыразимо одиноким? Она ведь и разговаривала-то с ним крайне редко. И на все у нее было одно объяснение:

– Такая уж я. Хочешь, бери такую, какая есть, а не хочешь, оставь меня.

Если он все же пытался вызвать ее на разговор, она начинала сердиться, страдать, предлагала ему отправляться к Уайлдер и жить с нею, потому что, срываясь на визг, выкрикивала она: «Это именно то, что тебе нужно!»

А ведь она так и не поняла за все эти годы, что́ именно ему было нужно, о чем он мечтал, к чему стремился, чего ему не довелось познать. Ему был нужен друг, собеседник, тепло семьи, возможность с радостью разделить повседневные заботы; нужны были их общие воспоминания – о полузабытом пейзаже, идее, истории, шутке; ему нужен был домашний уют, близость родного человека. Но постепенно он понял, что теперь почти ничего в нем – а может, и совсем ничего – не доставляет ей удовольствия, зато слишком многое вызывает молчаливое презрение.

У нее было две истинные страсти: работа в качестве главного бухгалтера в одном крупном медицинском центре и дети; своим сыновьям она отдавала все то душевное тепло, которым постоянно обделяла мужа. Ник даже слегка завидовал сыновьям, а женой искренне восхищался; вместе они были для него поистине прекрасной картиной, на которой ему, к сожалению, места не нашлось. Окружающий мир, как он прекрасно понимал, способен предложить ему только нечто ужасное: трупы, которые регулярно вылавливали из залива; скелеты людей, замурованных в стены квартир; вдрызг разнесенная выстрелами человеческая плоть. В окружавшем Ника Лукакиса мире царили зло и насилие; там было множество людей, только и ждущих возможности причинить друг другу боль или прямо в данный момент ее причиняющих. Будучи полицейским, Ник Лукакис давно это понял. И деться от этого ему было некуда. И остановить это было невозможно. Возглавляя отряд по борьбе с наркотиками в районе Кингз-Кросс, следователь Ник Лукакис повидал немало зла и всевозможных ужасов. Ему казалось, что, имея дело с людьми, отягощенными куда более тяжкими, чем у него, проблемами, он почувствует себя лучше. Но это не помогало. По той же причине он читал книги о таких злодеях, как Гитлер и Сталин, о геноциде и ужасах тоталитаризма. Но и от этого легче не становилось.

И он пришел к выводу, что полицейские – это те же журналисты, только на службе у зла; они описывали кошмары в своих рапортах, фотографировали их и снимали на видео, прилагая все эти материалы к судебным отчетам; для каждого конкретного проявления зла полицейские были тем же, чем были историки и биографы для Холокоста. И ни те, ни другие ничего изменить не могли. Он, Ник Лукакис, мог, например, только одно: обеспечить безопасность своей семьи, когда кругом бродят волки.

Вот он и ходил ночью по коридору, когда все давно спали, и останавливался у каждой двери, и прислушивался к сонному дыханию жены и сыновей, молясь, надеясь и ожидая хоть какого-нибудь знака, хоть какого-нибудь указующего жеста или просветляющего мгновения. И старался не думать о той ослепительно-белой пропасти, в которую падает; как старался не думать о том, что волк, возможно, уже проник в его дом и, спрятавшись, выжидает, надеется, прислушивается.

Лишь увидев Тарика мертвым, Куколка поняла, что так и не спросила ни где он работает, ни на кого. Ей, правда, показалось, что ему изрядно надоело то, чем он, по его словам, занимается: во всяком случае, о своей работе он рассказывал, как студент на экзамене, накануне ночью вызубривший нелюбимый предмет. А потому она, сидя у него в квартире, сочла, что было бы неправильно на исходе ночи говорить о таких скучных вещах, хотя впоследствии все были уверены, что уж она-то наверняка знает ответы на все незаданные вопросы.

– Самое главное в растровой графике, – бубнил Тарик, – что можно сколько угодно манипулировать образом, по очереди менять всего одну-единственную точку – например, с легкостью превратить Элвиса Пресли в страуса… – Он немного помолчал, словно задумавшись о чем-то совсем ином, и прибавил: – В общем, будь их воля, именно так они и хотели бы поступать с реальными людьми.

– Кто это «они»? – спросила Куколка.

– Ну, не знаю. Правительство, корпорации – все, кто управляет страной. Облеченные властью.

Из квартиры Тарика город казался притихшим, спокойным. Еще там, на улице, он пообещал напоить Куколку кофе, но потом им показалось, что для кофе слишком жарко, и они выпили холодного Pellegrino. Они сидели на барных табуретах перед высоким столом-стойкой прямо напротив окна, смотрели на Сидней, на то, как где-то далеко внизу движется, посверкивая чешуей, его змеиная шкура, попивали холодное вино и болтали.

Тарик жил в Поттс-Пойнт, вроде бы совсем недалеко от паба Baron на Кингз-Кросс, однако во всех прочих отношениях на расстоянии целой вселенной оттуда. Выбравшись из бара, они свернули в тихую улочку, по обеим сторонам которой были припаркованы дорогие европейские автомобили, и вошли в безвкусно-роскошный вестибюль элитного дома. Затем поднялись на лифте, дверцы которого открывались с помощью электронной карты, и прямо из лифта попали в новенькую, с иголочки, квартиру с модными белыми стенами и еврооборудованием.

Тарик приглушил яркое освещение, которое неожиданно включилось, как только они вошли, и основным источником света стала сияющая огнями пристань залива Вуллумулу, на который выходили окна квартиры. Был виден и сам Сидней, раскинувшийся по ту сторону залива. Далеко внизу время от времени цепочкой движущихся огней бесшумно проносились крошечные, точно игрушечные, поезда; зажженные фары автомобилей сливались в сплошные пятнистые линии. Отсюда некрасивые вонючие улицы, которые Куколка так хорошо знала, смотрелись совершенно иначе – да и весь город выглядел чудесно преображенным, и в окутывавшей его соблазнительной темноте были, как конфетти, разбросаны всполохи ярко-желтого и белого света, рисунку которых более определенную форму придавали красные и синие вывески крупных корпораций.

– …таким образом, – продолжал между тем говорить Тарик, – компьютер сохраняет изображение в виде множества отдельных точек, пикселей… – Куколка перестала любоваться городом и посмотрела на него. Рассказывая, он явно пытался что-то показать и водил вокруг себя руками, точно слепец, который что-то ищет. – Каждый пиксель введен в код компьютерной памяти как бинарная единица – мы называем их битами…

Куколка очень старалась слушать заинтересованно, но на самом деле ей было ужасно скучно. И почему-то казалось, что и сам Тарик рассказывает все это словно по обязанности, что и для него самого все эти пиксели никакого интереса не представляют. И она снова уставилась в окно на этот странный, такой покорный Сидней. Отсюда он казался изысканным. Острые плавники здания Оперы выглядели на груди города точно бронзовая брошь на старой проститутке; особым образом подсвеченные металлические решетки моста Харбор-Бридж походили на ожерелье филигранной работы, а высотные здания, мерцавшие бесчисленным множеством крохотных огоньков, напоминали Куколке прихотливый узор на черном кружеве. На такой Сидней она была готова смотреть хоть всю ночь, и пусть себе Тарик сколько угодно рассказывает о растровой графике… Однако она заметила, что чем больше он о ней говорит, тем серьезней и скучней становится.

– …и вместе все это составляет бит-карту, – вещал он. – Я работаю с мягким диском, чтобы бит-карта обладала максимально высоким качеством, а значит, и изображение было максимально четким. Вот, собственно, это и есть растровая графика.

– Графика Боба Марли, – пошутила Куколка, и Тарик больше не сказал о своей работе ни слова.

О чем еще они говорили? Впоследствии, когда Куколка пыталась понять, кем же на самом деле был Тарик, она так и не смогла вспомнить ничего интересного. Хотя вроде бы разговаривали они о многих вещах – о чем-то серьезном и о чем-то совершенно тривиальном, об общеизвестном и о самом сокровенном. Если забыть о том, каким Тарик стал, рассказывая о компьютерах, то в целом он оказался очень приятным и легким собеседником. Вот, пожалуй, и все.

Они решили обменяться телефонами. Тарик пошел искать листок бумаги, потом просто вырвал его из ежедневника, написал на нем зеленым фломастером номер и подал Куколке. Она хотела записать свой номер, но он снова встал, куда-то ушел и вернулся с роскошным, дорогим мобильником.

– Классный, да? – сказал он, демонстрируя телефон в корпусе из нержавеющей стали. – Это Nokia P99 с плеером MP-3. У него даже есть собственный набор звуковых сигналов – мини-симфония, сочиненная Юн Чун Хи.

Поскольку Куколка промолчала, Тарик задумался, словно не зная, что еще добавить, то открывая экран мобильника, то закрывая его. Потом посмотрел на Куколку, улыбнулся и добавил:

– Да хрен с ней, с симфонией Юн Чун Хи! Она, в общем-то, полное дерьмо. Я отыскал классный сайт для загрузки музыки в качестве звукового сигнала. Благодаря этому сайту можно стать кем угодно. – Он поднес телефон к Куколке и нажал на какую-то кнопку. – Вот смотри, что будет, если, скажем, мне позвонит шеф. – На экране появилось коротенькое видео с Голлумом из «Повелителя колец», а в качестве звукового сигнала Тупак Шакур[7]исполнил Thugs Get Lonely Too.

Куколка рассмеялась. Это было действительно очень забавно и, с ее точки зрения, куда лучше и интересней рассказов о растровой графике. Она назвала Тарику свой номер телефона, и он тут же ввел его в память, а потом спросил, какую музыку она предпочла бы для личного сигнала.

– Ты можешь выбрать рэп, или техно, или… да что угодно! И любой образ.

– Тогда, может, лучше классику? – спросила Куколка.

– Классика – это классно! – заявил Тарик, хотя его, похоже, несколько удивил столь неожиданный выбор.

– А твой телефон играет… ну, скажем, Шопена?

Тарик попросил ее произнести это имя по буквам, несколько мгновений смотрел на экран, затем радостно воскликнул:

– Да вещей Шопена тут сколько угодно! Может, ты назовешь любимое произведение? Иначе каждый раз, как ты позвонишь, мне придется выслушивать целый концерт.

– Да, есть одна вещь, – призналась Куколка. – Найди ноктюрн фа минор.

Телефон что-то прочирикал, когда Тарик быстро-быстро пробежал пальцами по кнопкам. Затем он сфотографировал Куколку и сказал:

– Теперь смотри: вот, например, ты мне позвонила… – На экране телефона появилась смеющаяся физиономия Куколки, зазвучали знакомые такты ноктюрна Шопена, и Тарик спросил: – Неужели эта муть тебе действительно нравится?

– Да, иногда это очень приятно послушать, – ответила она.

Они еще час провели, мило общаясь подобным образом, и Куколка уже начала сомневаться, что за этим последует продолжение. По всей вероятности, нет. «Возможно, этот Тарик – действительно не по девочкам, – думала она, – уж больно он хорош собой, да и познакомились мы во время празднования Mardi Gras на гей-параде. Ну и ладно, значит, так уж мне сегодня повезло». Она встала, собираясь уходить и уже начав извиняться, что слишком засиделась. Затем она обняла его на прощание и быстро поцеловала в щеку, заранее решив, что объятие будет исключительно дружеским, как и мимолетный, хотя и теплый, поцелуй, а потом она уйдет.

Вот только поцелуй этот оказался отнюдь не дружеским и не прощальным.

Над заливом вдруг поднялся ветер, прилетевший с океана, и с силой ударил в оконное стекло. А потом все снова стихло, погрузившись в ночную тьму.

Тарик откатился к самому краю широченной кровати, на которой разметались их обнаженные тела, и вытащил из валявшихся на полу джинсов маленький квадратный кошелек из пластика. Затем, встав на колени, расстегнул на кошельке молнию и, придерживая свободной рукой эрегированный член, щедро посыпал его белым порошком, которого в кошельке оказалось довольно много, так что какую-то часть он даже просыпал на пол. Затем он предложил Куколке нюхнуть порошок. Она согласилась. У нее сразу как-то странно свело челюсти, и она невольно с силой стиснула зубы, но потом… вдруг почувствовала небывалый прилив сил и бодрости, и ей стало так хорошо!

Она откинулась на постель, и Тарик, склонившись над ней, насыпал немного порошка ей на грудь вокруг сосков. Он поцеловал ее, затем, вдохнув порошок, стал ласкать языком каждый сосок по очереди. Потом он сел и протянул пластиковый кошелек Куколке. Наркотиков там было куда больше.

– Оставь себе, – сказал Тарик.

– Уверен? – спросила Куколка.

– Уверен. Там, откуда я его получил, этого добра много.

Куколка поблагодарила парня и бросила кошелечек поверх своих одежек, кучкой валявшихся на полу.

А потом Тарик то нежно целовал ее в самые сокровенные местечки, то страстно впивался в губы, то кончиком языка ласкал клитор, и Куколку покинули всякие мысли о том, что у нее есть душа, а у этой души есть достоинство и потребности, не менее важные и глубокие, чем потребности тела, что некая сила побуждает людские души искать друг друга, чтобы не сгинуть в одиночестве; подобные мысли казались ей сейчас невыносимыми, и она гнала их от себя, стараясь думать, что они просто совокупляются, только и всего.

Куколка то приподнимала голову, то снова бессильно роняла ее на подушку. Ног своих она вообще не чувствовала. И время от времени тихонько постанывала, яростно пытаясь оттолкнуть Тарика, который все продолжал ласкать языком ее клитор, и это становилось невыносимым, и она чувствовала, что сейчас кончит.

Затем она встала на четвереньки, упершись головой в подушку и выставив зад. Ей хотелось, чтобы Тарик вошел в нее, и она, просунув руку меж бедрами, ухватила его за член и буквально вставила в себя, а сама с силой подалась назад.

И они стали покачиваться взад-вперед – каждый в своем, чуть отличном, но все же похожем ритме. Как и во время того танца на улице, они двигались как бы по спирали, сперва расходясь в разные стороны, а потом опять устремляясь навстречу друг другу, дабы снова и снова вместе испытывать невообразимый, неповторимый, неописуемый восторг соития. Влагалище слегка жгло от попавшего туда порошка; Тарик засунул большой палец ей в анус, точно в сочный апельсин, и каждая клеточка ее тела отвечала на его яростные ласки, как дикий зверь, как бык во время родео. Она дугой выгибалась под этими ласками, а он свободной рукой проводил вдоль ее тела, ловил в ладонь одну из раскачивавшихся грудей, и она вся замирала, когда он сжимал в слегка раздвинутых пальцах затвердевший сосок. Потом его рука скользила выше, гладила ее по лицу, находила губы, и она целовала его пальцы, его грубые пальцы, его нежные пальцы, и брала их в рот, и воображала, что это не пальцы, а…

Ей казалось, что он проник в нее так глубоко и они настолько слились, что превратились в единое существо, совершавшее резкие движения в каком-то странном бешеном ритме – этот ритм не был свойствен ни ей, ни ему; он был их общим. Оба взмокли настолько, что тела их скользили по возникающей между ними влажной пленке, как по морской волне, и в какой-то момент Куколке показалось, что она и сама превратилась в эту волну, что она расплывается, распадается на капли, которые плавают по этой странной квартире; что они больше уже не два живых человека, а просто сгустки ощущений, которые одновременно испытывают. Она, например, уже не могла бы с уверенностью сказать, чьи страстные стоны и крики слышит – его или свои. Она не понимала, не чувствовала, где ее тело, а где его, и его тяжелое, захлебывающееся дыхание сливалось с ее стонами и с монотонным шумом сиднейской ночи.

В самое последнее мгновение Тарик вдруг вышел из нее и изогнулся так, что его эрегированный член оказался у самого ее лица. Она видела, как блестят на нем вздувшиеся от напряжения вены. А когда она чуть подняла глаза, то мельком заметила лицо Тарика и даже немного испугалась: теперь в нем совсем не осталось прежнего очарования юности; налитое кровью, оно было искажено яростной гримасой, говорившей о дикарской силе его желания и о близости оргазма. И уже в следующее мгновение он весь содрогнулся, слезы полились у него по щекам, а с губ сорвался странный и, как показалось Куколке, не слишком приятный звук, более всего похожий на стон умирающего.

Горячие солнечные лучи сперва с любопытством, а потом все более настойчиво скользили по ее лицу и наконец ударили тяжелым жаром, точно языком пламени. Куколка встала, пытаясь все же до конца не проснуться, и подошла к окну. Стеклянная стена башни Deutsche Bank, отражая встающее солнце, посылала его свет, подобный ослепительной шаровой молнии, прямо в окна спальни Тарика. Ощущение было такое, словно солнце рухнуло на землю и теперь Сидней исчезает в сверкающем золотистом пламени зажженного пожара.

Чувствуя, как сильно запухли у нее глаза и как ужасно, точно у пьяницы, трясутся руки, Куколка долго шарила вокруг, пока не нашла веревку от венецианских жалюзи и не дернула за нее; жалюзи неуклюже рухнули вниз, защитив комнату от нестерпимого сияния, а сама Куколка снова плюхнулась в постель и перевернулась на живот. Даже сквозь жалюзи чувствовалось, с какой силой давит на оконное стекло, пытаясь проникнуть в комнату, солнечный жар, но теперь это было скорее приятно, ибо просочившиеся внутрь отдельные солнечные лучики падали ей на спину, согревая утомленное любовными ласками тело, и она вскоре опять уснула; даже обычная таблетка снотворного ей не понадобилась.

Когда же она проснулась в следующий раз, то первым делом глянула на дальний край невероятно широкой постели, но там никого не оказалось. Комната успела нагреться; стояла неприятная жара и духота. Возможно, она и раньше была там одна. Она не помнила. Зато сейчас ей было совершенно ясно, что ее любовника в спальне нет.

– Тарик! – окликнула Куколка. Потом еще раз, громче – пусть услышит, где бы он сейчас ни был. – Ох, Тарик! Какая ночь!

Однако ей никто так и не ответил.

А спальня меж тем нагревалась все сильнее, превращаясь в настоящий ад. Куколка отыскала свои часы, и оказалось, что уже почти полдень. Во рту было противно, словно туда вставили меховой кляп. Все тело казалось покрытым липкой пленкой высохшего пота. Простыни буквально пропахли потом, да и сама она тоже.

Встав с постели, Куколка голышом прошлась по огромной квартире. Нигде не было ни души. И, как ни странно, никаких личных вещей Тарика она тоже не обнаружила. Эта квартира вообще была лишена каких бы то ни было индивидуальных черт, будто в нее только вчера переехали. А может, он ее просто на время у приятеля позаимствовал? Во всяком случае, о хозяине эта квартира не говорила ровным счетом ничего. Разве что во всей обстановке чувствовался явный намек на утонченный вкус.

В отличие от той квартиры, где жила Куколка, все здесь было абсолютно новым, и все удобства были высшего качества. И интерьер вокруг был белым, как сахар. Стены белые. Деревянные венецианские жалюзи белые, с легким лимонным оттенком. Мебель, светильники, рамки для картин – все различных оттенков белого: слоновая кость, мел, молоко. Правда, на белом обеденном столе стояла изящная ваза с розами необычного шоколадного цвета, но, видимо, только для того, чтобы подчеркнуть белизну всего остального.

Казалось, эта квартира создана не для жизни, а для постановочных фотографий, какие помещают в журналах по интерьеру – такими журналами у Куколки был завален весь дом. Квартира Тарика была воплощением всего того, о чем Куколка так страстно и давно мечтала, но в данный момент эта мечта уже не казалась ей столь желанной. Мало того, это жилище оставляло ощущение чего-то странного, даже немного фатального. «И все же квартирка-то классная!» – сказала себе Куколка, встревоженная тем, что ее давняя мечта кажется ей сейчас такой отталкивающей.

– Классная, классная! – бормотала она уже вслух. Но в глубине души – а ведь когда-то душа ее замирала, как на американских горках, когда Куколка читала в специальных журналах тысячи впечатляющих описаний обновленных квартир, – у нее вдруг зародилось новое, пока еще не поддающееся описанию подозрение, что вкус – это, возможно, просто один из способов бегства от реальной жизни.

Нет, решила она, хватит; подумаем о чем-нибудь другом, более приятном. Тему для новых размышлений она нашла почти сразу: в записке, оставленной на столике из дымчатого стекла, было всего два слова:

И подпись: «Т».

Куколка с наслаждением вымылась в роскошной ванне, где из длинной стойки торчало сразу несколько различных насадок для душа, так что вода под разными углами нежно массировала ее усталое тело.

Затем она вышла на небольшой балкон. В заливе Вуллумулу виднелось несколько серых военных кораблей, из громкоговорителей которых время от времени вылетали обрывистые команды, точно растянутые резиновые ленты, повисавшие над Сиднейской бухтой. Куколка смотрела вдаль и думала: до чего же все-таки Сидней – красивый город, до чего ей повезло, что она здесь живет! И все же она никак не могла избавиться от странного беспокойства.

Она вернулась в комнату и снова позвала:

– Тарик! Тарик, ты здесь?

Ей вдруг стало совсем не по себе. Она торопливо написала на листке, оставленном Тариком, прямо под его словами:

И, следуя его примеру, подписалась первой буквой своего имени: «Д» (Джина).

В квартире было ужасно жарко, но Куколку пробирала дрожь. Она поспешно отыскала сумку, засунула поглубже пакетик с порошком и на всякий случай приняла пару таблеток успокоительного. И это оказалось очень кстати. Затем она быстро оделась и ушла.

Еще до того, как ей принесли «латте макиато», к дому Тарика начала прибывать полиция. Сперва Куколка, правда, ничего особенного не заметила; наоборот, ей даже показалось, что на улице стало не так шумно. Но потом она обратила внимание, что по всем прилегающим к дому Тарика улицам все шире разливается какой-то странный покой. Даже радио в кафе, только что тщетно пытавшееся перекричать грохот трафика, стало слышно совершенно отчетливо, словно в нем прибавили громкость.

«Может мне кто-нибудь объяснить, зачем мы их сюда впустили? Вы, например, можете?» – громко сказало радио.

Куколка, напевая себе под нос песню Бейонсе Crasy in Love, почувствовала, как под ложечкой у нее что-то екнуло, стоило ей вспомнить, как в пароксизме наслаждения она пыталась оттолкнуть голову Тарика, лежавшую у нее между ногами. Она даже глаза закрыла, прямо-таки чувствуя мускусный запах, тяжесть его тела, страстные ласки…

– Short mac![8] – вырвалось у одной из официанток. Куколка вздрогнула и, вытаращив глаза, уставилась в окно на полицейских, буквально кишевших вокруг дома – того самого дома, где она провела ночь с Тариком. Стражи правопорядка уже перекрыли улицу между этим домом и кафе, где Куколка сейчас сидела, пытаясь позавтракать.

Машинам въезд на улицу был запрещен. Полицейские поспешно перекрывали все прочие подъезды к этому и соседним домам заграждением из развевающихся на ветру синих и белых пластиковых лент. Точно по мановению волшебной палочки, откуда-то появилось множество патрульных машин, фургонов для перевозки арестованных и даже большой полицейский автобус. Люди в черной форме и пуленепробиваемых жилетах быстро занимали позиции за припаркованными автомобилями и на углах зданий. Такое ощущение, словно все они затеяли какую-то странную игру в войну. Но кто бы он ни был, этот их враг, находился он явно в том самом здании, которое она, Куколка, только что покинула!

Посетители кофейни сперва с любопытством, а затем и с некоторым испугом наблюдали за происходящим. Напряжение существенно усилилось после того, как в кафе вошел полицейский и сообщил, что до объявления отбоя никто наружу не выйдет. Он, правда, прибавил, что беспокоиться особенно не о чем, но от окон все же лучше держаться подальше. Как можно дальше.

Затем полицейский, щелкнув каблуками, повернулся и вышел, и в кафе тут же начался негромкий обмен мнениями. Одна из официанток уверяла, что, по словам ее друзей-военных, некий тип взял в заложники свое семейство и угрожает их убить. Какая-то женщина сказала, что в этом доме, как известно, проживал весьма преуспевающий наркодилер и там наверняка возникла свара из-за торговли наркотиками. Кое-кто был убежден, что в доме обнаружили бомбы, и многие, от греха подальше, убрались в самую глубь кафе – вдруг что-то взорвется. А пожилой мужчина, обернувшись к Куколке, со знанием дела заявил, что полицейские наверняка охотятся за каким-то террористом.

– Ну так пусть поскорей пристрелят этого ублюдка! – воскликнула Куколка, понимая, что именно так думают все вокруг, да и сама она считала примерно так же. Впрочем, сейчас она была способна думать только о Тарике; каждой клеточкой своего существа она помнила, чувствовала, как сливались их тела, как он обнимал ее, как он к ней прикасался; она помнила его запах, звук его голоса, и ей казалось, что на ее теле остался столь сильный отпечаток его тела, что она еще долго будет чувствовать его рядом с собой.

Наконец посетителям кофейни надоело ждать. Некоторые даже стали вспоминать вчерашнее празднование Mardi Gras и то, как они сумели этот день отметить. Кто-то вновь уткнулся в приложение к воскресной газете – бесчисленное множество подобных приложений, подобных мертвым зародышам, скапливалось по выходным в кафе, магазинах и на помойках. Куколка отыскала в сумке мобильник и стала названивать Тарику – вдруг он знает, что там могло случиться в его доме, однако оказалось, что телефон подключен к автоответчику и никто ей отвечать не собирается. Повисла маленькая пауза для того, чтобы можно было оставить свое сообщение, и сразу сигнал отбоя. И Куколка звонить перестала.

Она еще долго сидела за столиком, пила кофе, потом заказала еще чашку и стала просматривать лежавшую перед ней газету. Первые полосы она практически пробежала глазами; бомбы, найденные на стадионе, напрямую связывали с вывешенной в Интернете угрозой «Аль-Каиды» стереть Сидней с лица земли, а также рассказывали об очередной попытке взорвать австралийское посольство в Джакарте; мрачную историю об убийстве ребенка она решила проигнорировать, как и сообщения о найденной собаке и потерянном рюкзаке какого-то англичанина; наконец ее внимание привлек большой, на целый разворот, материал о принцессе Мэри и ее сыне.

Когда же, на минуту прервав чтение, она подняла глаза, то увидела – хоть и сидела в глубине кофейни, – как по крыше высотки ползут вооруженные люди в черной военной форме; стволы их автоматов ярко вспыхивали, как только они выходили из тени на солнечный свет.

Куколка снова уткнулась в газету и прочла, что, по мнению некоего источника, близкого к королевской семье Дании, принцесса Мэри – чудесная заботливая мать, а юный принц и вовсе является всеобщим любимцем.

«Вот везучая сука!» – подумала Куколка, проглотила еще таблетку успокоительного, сэкономленную вчера, и продолжила читать.

Через четверть часа в кофейню явился тот же полицейский, что-то сказал в переговорное устройство, прикрепленное к плечу, и громко обратился к присутствующим, прося внимания.

– Ситуация успешно разрешена, – сообщил он. – От лица органов государственной безопасности благодарю вас всех за помощь и проявленное терпение.

Похоже, никто в кафе так и не понял, что именно он хотел этим заявить. Но полицейский уже снова вел какие-то переговоры по своему «уоки-токи». Кто-то из посетителей спросил, не означает ли это, что им теперь можно уйти.

Коп обернулся, явно раздраженный вопросом.

– Господи, – воскликнул он, – разве я вам только что этого не сказал?!

И вот наконец пришло время многочасовой прогулки по магазинам. Кому-то подобное разглядывание товаров и витрин могло бы показаться бесцельным, однако для Куколки оно было необходимостью, не менее реальной и серьезной, чем та, с какой охотник из кочевого племени постоянно, день за днем, как бы заново познает свой район обитания, тамошних животных и особенности климата. Вот и Куколка испытывала сходную потребность постоянно обновлять знания в интересующей ее области. Любые колебания моды, малейшие изменения стилей, неожиданное падение спроса на тот или иной товар, еще вчера невероятно популярный, а сегодня готовящийся к уценке (обычно это становилось ясно благодаря сплетням или мимоходом брошенному замечанию продавца), – все это было для нее невероятно важно, каждая мелочь имела значение; она должна была уметь буквально за несколько секунд отсортировать самые нужные из собранных сведений, оценить их ценность и решить, что ей можно было бы купить и каким образом эта очередная покупка способна изменить ее последующую жизнь.

Основной целью сегодняшнего похода Куколки по магазинам была, разумеется, сумка от Louis Vuitton, которую она пообещала себе накануне. Эту сумку она представляла очень четко, как прекрасно знала и те места в центре города, где ее можно было найти; так что, выйдя из кофейни и миновав полицейский кордон, она двинулась прямиком по Маклей-стрит. Пройтись было приятно – ей хотелось немного размяться, потому что она все еще чувствовала себя усталой после бурных занятий сексом с Тариком, и она шла мимо парочек гомосексуалистов, мимо роскошно одетых ухоженных женщин с ярким маникюром, прогуливавших своих тоже ухоженных собачек, мимо эксклюзивных магазинов, где пакетик сушеных трав для приготовления маринада «чермула» стоил куда больше тех пакетиков с наркотой, которые здесь настырно предлагали буквально за каждым углом, а несколько ломтиков импортного «хамона» заставляли гурманов раскошелиться на ту же сумму, какую, если повезет, могла заработать за день с помощью своего усталого рта уличная проститутка, обслуживая дорожных рабочих на Дарлингтон-роуд.

Куколка миновала Виктория-стрит и спустилась по каменным ступеням пологой каменной лестницы, ведущей на набережную Вуллумулу, стараясь не замечать гор мусора, оставшихся после празднования Mardi Gras, – пустых бутылок и банок, мятых газет и лент ограждения, использованных шприцев и разбитых ампул. Все вокруг нее раскалилось на солнце до предела и, казалось, само по себе излучает тяжелые волны жара.

Чтобы спастись от палящих лучей, она нырнула в благословенную тень Гайд-парка. Там возле переполненного мусорного бака неверной походкой бродил потрепанный ибис, тщетно пытаясь отодрать прилипшую к его длинному клюву жвачку. «Вот уж никогда бы не стала питаться объедками, как этот ибис!» – подумала Куколка и сразу же вспомнила о том, что скоро у нее будет такая же квартира, как у Тарика. И она станет покупать, когда цены начнут падать, и продавать, когда они поползут вверх. Она много читала о таких вещах; просто нужно ухитриться вскочить на денежную карусель, и тогда будет возможно все. Куколка знала массу историй об удачливых людях – подобное можно услышать чуть ли не каждый день, – но вскоре она и сама станет героиней такой истории.

Какая-то супружеская пара средних лет в боксерских перчатках трусцой пробежала мимо Куколки, время от времени боксируя на ходу с невидимым противником. От обоих, казалось, исходят радиоактивные лучи здоровья и процветания. Вид у них был, правда, совершенно идиотский, и Куколка даже улыбнулась, глядя им вслед, но втайне и чуточку позавидовала: ей хотелось быть похожей на них, таких богатых, благополучных, уверенных в себе и никого вокруг не замечающих – впрочем, она была убеждена, что сможет стать такой же, как только обзаведется недвижимостью.

Возможно, той, первой квартиры, которую она приобретет, будет для достижения этой цели еще недостаточно, но, во-первых, она ее полностью отремонтирует, а во-вторых, непременно потом купит новую; работы она никогда не боялась и, безусловно, обладала необходимым чутьем. А чутье, как постоянно уверяют авторы журнальных статей, позволяет достигнуть очень многого. Это такая неуловимая, неизмеримая, но невероятно важная вещь. Подобное чутье ничего не стоит, но способно делать деньги. Увидеть его невозможно; оно либо есть – и тогда фотографии его обладателя помещают в журналах и передовицах государственных изданий, – либо его нет, и тогда этого человека никто, естественно, фотографировать не станет. А если учесть, что у нее, Куколки, действительно скоро появится недвижимость, а чутье у нее и так всегда было, она непременно должна продемонстрировать всем, что все хорошо и ее планы вскоре осуществятся – вот для этого у нее на руке и должна покачиваться сумка от Louis Vuitton.

Но когда она наконец добралась до нужного магазина, заветной сумки там не оказалось. Она ринулась в другой магазин, обежала все вокруг: Versace, Armani и Prada, пытаясь найти там нечто равноценное, а может, и превосходящее красотой этот вожделенный предмет.

Куколка как раз выходила из обувного отдела в холл торгового центра, когда на глаза ей попался огромный экран, висевший на внешней стене магазина электронных товаров. На экране были толпы людей, выходившие из ворот стадиона Homebush Olympic после вчерашней тревоги по поводу террористической атаки. Затем на экране возникло изображение детского рюкзачка с расстегнутой молнией, из которого выглядывала одна из найденных на стадионе бомб. Сперва Куколка смотрела на экран довольно рассеянно, но, когда стали показывать здание, где жил Тарик, и вооруженных полицейских, занимающих вокруг дома боевые позиции, она сосредоточилась и стала слушать очень внимательно.

С экрана не доносилось ни звука; слышен был лишь невнятный гул голосов посетителей торгового центра. Где-то плакал ребенок. Репортер что-то спрашивал у молодой женщины, но о чем они говорят, понять было невозможно. Затем показали фотографию бородатого мужчины в традиционной арабской одежде; под его изображением бегущей строкой несколько раз мелькнули одни и те же слова: ПОДОЗРЕВАЕМОМУ В ТЕРРОРИЗМЕ УДАЛОСЬ УЙТИ ИЗ ПОЛИЦЕЙСКОГО НЕВОДА.

Из магазина вышел продавец с пультом в руках, глянул на экран, потом на Куколку, внимательно смотревшую новости, извинился и выключил телевизор. Экран моментально стал черным, но потом снова ожил: теперь там показывали американский мультфильм «История игрушек». На экране появился его главный персонаж, космический рейнджер Базз, и Куколка пришла в себя.

«Так вот, оказывается, в чем дело!» – думала она. В том доме, где она сегодня провела ночь, засел террорист! Вот уж отличная получится история! Надо непременно все это рассказать Уайлдер, хотя, вообще-то, ничего особенного лично с ней, Куколкой, не произошло. И все же какое-то неясное тревожное чувство не давало ей покоя. Впрочем, она винила в этом алкоголь, наркотики, антидепрессанты – и вообще всю прошлую безумную ночь.

Она снова позвонила Тарику, но по-прежнему был включен автоответчик, так что она в очередной раз почувствовала себя полной дурой и никакого сообщения, разумеется, не оставила.

Когда она утром проснулась в постели Тарика, ей больше всего хотелось, чтобы он оказался рядом, чтобы никуда не исчезал и не уходил, а если б даже и ушел, то ухитрился бы вернуться как раз к ее пробуждению. Или, по крайней мере, до того, как она чуть ли не сбежала из его квартиры. Теперь уже его внезапное исчезновение казалось Куколке не просто странным, а неприятно странным; а от воспоминаний о его жилище у нее и вовсе мурашки ползли по коже; квартира эта больше не казалась ей такой уж классной – скорее отталкивающей. Более-менее спокойно она вспоминала лишь яркое солнце, заливавшее своими жаркими лучами комнату. А ведь прошлой ночью в объятиях Тарика она чувствовала себя такой счастливой! Но теперь ей вдруг очень захотелось плакать.

Куколка резко повернулась и направилась к выходу, и как раз в этот момент на нее налетела какая-то женщина в черной парандже, больно ударив локтем.

Перед глазами Куколки тут же возникла страшноватая картина – вооруженные полицейские в черной форме, выглядевшие столь же мрачно, как сама смерть; затем она вспомнила вчерашний телерепортаж о бомбах на стадионе, и эта женщина в парандже показалась ей каким-то зловещим призраком, кем-то, таящим неведомую угрозу и необъяснимо похожим на знаменитого персонажа «Звездных войн», могучего Дарта Вейдера.

Женщина в парандже, похоже, утверждала, что Куколка сама во всем виновата, но понять ее было невозможно, ибо она говорила на каком-то чужом языке. И, в общем-то, довольно трудно было сказать, обвиняла она Куколку или же, наоборот, пыталась извиниться. Впоследствии Куколка пришла к выводу, что женщина в парандже, скорее всего, перед ней извинялась. Но в тот момент она этого еще не поняла. Она вообще в тот момент все воспринимала совершенно иначе.

Возможно, дело было в странной череде недавних событий; а может, в жаре; или в том, что она нарушила регулярность приема выписанных таблеток; или просто слишком мало спала в эту ночь. Но как бы то ни было, а нервы у нее были натянуты до предела: утром полиция, накануне бомбы… А сколько сил она потратила, зарабатывая деньги на сумку от Louis Vuitton, которой в магазине не оказалось! В общем, Куколка, даже не пытаясь сдержаться, рявкнула:

– Пошла к черту! Какого хрена ты тут топчешься? Убирайся! Отправляйся туда, откуда явилась!

Вокруг них уже собралась небольшая толпа: людям было интересно посмотреть, что будет дальше. Но дальше ничего не было. Женщина в черной парандже умолкла, резко повернулась и поспешила прочь.

– Это вы правильно! – похвалил Куколку мужчина средних лет в канареечного цвета рубашке. Говорил он громко, но голос у него слегка дрожал. – Все равно им никогда не стать такими, как мы. Никогда они в наше общество не вольются! – Это он сказал еще громче – хотел, наверное, чтобы та женщина в парандже его услышала, но ее уже и след простыл. Какая-то толстуха одобрительно захлопала в ладоши, а молокосос в бейсболке с надписью «Microsoft» завопил:

– Они сюда поналетели и понаехали, а мы здесь родились и живем!

Куколка никак не могла понять, стоит ли ей взбодриться, чувствуя поддержку этих людей, или все-таки ее поведение достойно осуждения. Впрочем, больше никто высказаться не пожелал, и все быстренько разошлись в разные стороны, словно очередное жалкое уличное представление вдруг закончилось. Куколка побрела к главному входу и вдруг заметила, что ее до сих пор трясет. Господи, как она могла настолько потерять самообладание! Да еще из-за такой ерунды! Ей стало стыдно. Она и сама толком не понимала, почему вдруг так разъярилась. Но все же продолжала сердиться на ту женщину в парандже.

«Какая все-таки глупость носить паранджу в такую жару! – думала она. – Ну, почему они не могут просто стать такими же, как мы? – Она решила, что стоит, пожалуй, даже пожалеть ту женщину – это, безусловно, давало ей ощущение собственного превосходства. – Это ведь даже унизительно – быть обязанной постоянно таскать на себе эту мусульманскую амуницию!» И она тут же вспомнила, как вчера гнусный тип с телевидения сказал ей, как это, должно быть, унизительно танцевать на пилоне. И, вспомнив его слова, Куколка вдруг смутилась.

Дома Куколка первым делом с наслаждением стащила с себя тесные джинсы и переоделась в старые шорты и майку. Затем она разделила на несколько порций порошок, подаренный Тариком, и один пакетик сунула в бумажник с наличными, а остальное, завернув в фольгу – вдруг когда-нибудь захочется, – спрятала в сумочку, которая, как она считала, вскоре ей больше не понадобится.

Потом включила музыку – довольно громко – и телевизор – значительно тише. По каналу показывали рекламу новой «Тойоты». И все в этом ролике выглядело на редкость красиво и мирно – мужчины, женщины, дороги, небеса. Глядя на это прекрасное зрелище, Куколка даже как-то успокоилась и пошла мыть ванную комнату.

Когда она вернулась, по телевизору шло комедийное шоу. Его сменило реалити-шоу, за которым последовало спорт-шоу. Сидя перед экраном, Куколка задремала. А проснувшись, увидела, что кадр заполонили вооруженные полицейские, занимающие позиции вокруг дома Тарика. Куколка схватила телевизионный пульт и прибавила звук.

Комментатор рассказывал о неудавшемся захвате известного исламского террориста – и тут на экране снова появилась плохонькая фотография бородача в традиционной арабской одежде. Было названо и довольно длинное имя, звучавшее вполне по-арабски; Куколка сумела разобрать в нем только одно знакомое слово – Тарик. Затем появились какие-то зернистые и весьма темные кадры – было видно, что снимали откуда-то сверху.

«Чтобы помочь расследованию вчерашней неудавшейся попытки террористов устроить взрыв на стадионе Homebush Olympic, – пояснил комментатор, – полиция решила предоставить телевидению съемку, сделанную камерой наружного наблюдения. На этих кадрах видно, как подозреваемый входит в дом вместе с неопознанной соучастницей».

На показанных далее столь же темных и зернистых кадрах виднелась парочка, целующаяся у входа в дом. Скорость была снижена настолько, что Куколка могла рассмотреть, как движутся навстречу друг другу закрывающиеся дверные створки. Затем – видимо, с помощью неких сложных цифровых технологий – операторам удалось высветить на темном фоне лица целующихся.

«Пока еще, правда, не ясно, – продолжал комментатор, – кто эта женщина».

У Куколки мгновенно пересохло во рту. Ибо в мужчине она узнала Тарика. А в женщине… Неизвестной женщиной была она сама!

Сперва Куколка восприняла увиденное именно так, как всегда воспринимала то, что казалось ей глупым, неприятным, неуместным или попросту мешало ей в жизни: отмела как нечто неразумное и совершенно иррелевантное. В конце концов, все это обычная журналистская брехня; та чушь, которую выдают за реальные факты скандальные теле- и радиоведущие и даже некоторые политики. Даже если это и имеет какое-то отношение к их миру, то к ее, Куколки, миру оно ни малейшего отношения не имеет! И в голову ей пришла отличная мысль: надо отнестись к этой истории как к чему-то забавному, несерьезному, которое возникло из ничего и вскоре вновь обратится в ничто. Во всяком случае, серьезно к этому ни в коем случае относиться нельзя. И Куколка заставила себя улыбнуться, а потом и рассмеяться. Ах, какая шутка!

«Вы почувствуете прилив сил, поддерживая кожу в тонусе!» – сообщил телевизор с легким американским акцентом. Воспользовавшись рекламной паузой, Куколка встала, налила себе чистой водки «Зубровка», чокнулась с невидимым партнером, выпила и налила еще. «А все-таки немного неприятно сознавать, – думала она, – что ты спала с террористом, даже если это такой классный парень, как Тарик».

И Куколка решила позвонить Уайлдер. Она кое-что рассказала ей о своих приключениях, хотя и не все, но подруга, голос которой звучал устало и как-то не слишком заинтересованно, посоветовала Куколке не волноваться.

– Все это вскоре ветром унесет, Джина, – сказала Уайлдер. Она всегда называла Куколку ее настоящим именем. – И жизнь покатится дальше, как обычно. Знаешь что, ты сейчас постарайся сосредоточиться на чем-нибудь хорошем, а где-нибудь через годик мы с тобой выпьем, вспомним, как однажды ты познакомилась на пляже с горячим парнем и в результате на пять минут превратилась в террористку, и дружно над этой забавной историей посмеемся.

«Да, – подумала Куколка, – может, даже и не через год, а всего через пару дней все это закончится и будет восприниматься просто как глупая шутка».

– В общем, не волнуйся, – заверила Уайлдер, прежде чем повесить трубку. – Из списков подозреваемых тебя очень скоро исключат. Но не забудь мне напомнить, чтобы я пришла на вечеринку, которую ты устроишь по этому поводу.

Куколка снова улеглась на диван и вскоре задремала. Проснувшись, она включила телевизор, но сперва не нашла там ничего интересного, а потом наткнулась на очередную демонстрацию тех же кадров, снятых камерой наружного наблюдения, но теперь увеличение было таким, что их с Тариком искаженные лица заполняли весь экран.

«В полиции опасаются, – вещал диктор, – что двое террористов, которым сегодня днем удалось уйти от облавы, организованной в Поттс-Пойнт, могут в любой день нанести удар в каком-нибудь другом районе Сиднея».

Куколка быстро переключилась на соседний канал, а потом и вовсе выключила телевизор, врубив музыку на полную мощность. Передавали что-то из репертуара австралийской рок-группы Cat Empire, но и музыку Куколке слушать не хотелось, она выключила ее и снова включила телевизор. Она очень старалась следовать совету Уайлдер, но у нее как-то не очень получалось; не могла она просто сосредоточиться на чем-то хорошем, и слова подруги насчет того, что все это вскоре ветром унесет, звучали как самое обыкновенное затасканное клише. Даже, пожалуй, лживое. Думая об этом, она не только не могла успокоиться, но и все сильней нервничала.

Она выключила телевизор. Теперь она уже с трудом подавляла охватывавшую ее панику, тщетно пыталась отыскать в памяти какие-нибудь такие слова, которые смогли бы ее поддержать – так тонущий человек из последних сил цепляется за обломки корабля. Но никаких обнадеживающих слов не находилось. И не было никакой надежды, что все это действительно вскоре кончится. Было лишь неясное ощущение, что в ее жизнь, внезапно и неведомым образом изменившуюся, вторглось нечто ужасное, и теперь эта ее жизнь никогда уж больше не будет такой, как прежде.

Куколка снова позвонила подруге.

– Уайлдер… – начала она и умолкла, не зная, что сказать еще. Потом все же спросила: – Можно к тебе приехать? – Не могла же она просто признаться в том, что ей страшно? Это было бы просто смешно. Да и чего ей бояться? Конечно же, она не боится… – Нет, нет, ничего страшного. Просто мне сейчас что-то не хочется одной оставаться.

Перед уходом она переоделась. Открыв шкаф, она некоторое время тупо смотрела на старое черное платье от Prada, которое никогда особенно не любила: оно казалось ей чересчур приличным и совсем не привлекало внимания. Затем надела это платье и вышла из дома.

Поймав такси, она доехала прямо до того обшарпанного кирпичного домика в Редферне, который Уайлдер снимала все то время, что они с Куколкой были знакомы. «Все это скоро пройдет», – уговаривала она себя, направляясь к настежь распахнутой входной двери, которую Уайлдер всегда держала открытой, чтобы дом лучше проветривался. Куколка вспомнила, сколько всякого дерьма ей пришлось разгребать за свою недолгую жизнь, и решила, что в сравнении с этим нынешние события – самая настоящая ерунда.

Она вошла в дом и, пройдя по узкому коридору, оказалась в его задней части, где в небольшой пристройке Уайлдер устроила кухню-гостиную. Подруга была там – лежала на старом красном кожаном диване в черном бюстгальтере от купальника и коротенькой джинсовой юбчонке и читала каталог Freedom Furniture.

– Ох, слава богу, это ты, Джина, – сказала Уайлдер. – Я просто умираю от жары.

Рядом с ней стояла банка с готовым коктейлем «джин-энд-тоник»; она поднесла напиток к губам, сделала глоток, помолчала и спросила:

– Ты ведь поиграешь с Максом, да? Кстати, а меня ты вчера видела? Теперь спина просто разламывается – намахалась треклятым пенисом, точно бейсбольной битой. Просто замучилась с этим дурацким муляжом. Ничего удивительного, что мужчины вечно стонут…

В эту секунду из комнаты Макса донесся пронзительный вопль, и Уайлдер сказала:

– Вот, всего час назад я его от отца забрала, а он все равно желает только играть, и все. Ну а мне больше всего умереть хочется.

Мальчик, одетый в нижнюю часть костюма Спайдермена, нерешительно просунул светловолосую голову в приоткрытую дверь, увидел Куколку, просиял и стремглав бросился к ней на шею.

– Макси! – вскричала Куколка, обнимая его и кружась с ним по комнате. – Ты же у нас скоро совсем большим будешь! До твоего дня рождения чуть-чуть осталось! Сколько же тебе стукнет?

Макс показал шесть пальцев.

– Три? – Куколка притворилась страшно удивленной.

– Шесть! – возмутился Макс. – Мне стукнет шесть лет!

– Господи, как же это я позабыла? – Куколка снова обняла мальчика и слегка потерлась лицом о его нежную грудку. От Макса исходил приятный, чуть кисловатый запах, немного похожий на запах щенка. Чувствуя, с какой силой он извивается в ее объятиях, какими длинными стали его руки и ноги, какой он сам стал большой и крепкий, Куколка испытывала и умиление, и странное горькое чувство – словно то, что ее любимый Макси растет, заставляло ее саму как-то уменьшаться, съеживаться, а то, что он становится все взрослей и умней, почти затемняло ее собственный разум. И все же Куколка очень любила Макса, любила, как родного сына, и Макс тоже очень любил эту хорошенькую темноволосую женщину, обнимавшую его так же нежно, как пушистое полотенце после купания.

– А он, похоже, совсем оправился после смертельного эксперимента на пляже, – заметила Куколка.

– Да, более-менее, – согласилась Уайлдер. – Не каждый день тебя бросается спасать террорист-самоубийца. Хочешь джина с тоником?

Уайлдер выудила из холодильника такую же банку для Куколки, а Макс сбегал к себе и стал показывать свой новый радиоуправляемый автомобильчик, демонстрируя все его замечательные возможности. Автомобильчик гонял вокруг них с таким звуком, словно включили маленькую циркулярную пилу, а Куколка и Уайлдер болтали. Но время от времени Куколка все же перехватывала Макса, носившегося следом за своей машинкой, он принимался притворно вырываться, но потом все же милостиво разрешал ей тормошить и целовать его.

Уайлдер была выше ростом и полнее, чем Куколка. Светлокожая, светловолосая, светлоглазая, с курносым носом и всегда горделиво выставленной вперед пышной грудью. В общем, ее красота явно выходила за рамки соответствующих требований клуба Chairman’s Lounge, и Уайлдер никогда бы не получила там работу, если бы не ее заразительный смех, ее страстность во всем, ее удивительное умение разговорить любого. Один из ее бывших бойфрендов как-то сказал, что Уайлдер не только обладает силой духа, но и является душой любой компании, и хотя Куколка тогда еще имела о силе духа весьма смутное представление, она сразу поняла, что он имел в виду.

Уайлдер была на добрых десять лет старше Куколки. Куколке было всего девятнадцать, когда они познакомились, и разница в десять лет казалась ей огромной, как океан, а сама Уайлдер, с ее точки зрения, была мудрой и опытной женщиной, умеющей воспринимать любые жизненные невзгоды с безмятежным спокойствием. Уайлдер разбиралась в гомеопатии, занималась медитацией и с уверенностью рассуждала на эти темы, как, впрочем, и на любые другие, причем далеко не последней из них было умение вести себя в этой жизни.

Как-то ночью, в самом начале их дружбы, Уайлдер в порыве откровения, но, увы, с помощью набора самых избитых клише, поведала Куколке о том, как портит людей власть, а потом, сделав паузу, дабы это откровение подчеркнуть, воскликнула:

– Я в этом совершенно убеждена! Понимаешь? Совершенно!

Но Куколка к этому времени уже успела поработать в Chairman’s Lounge, а потому осознавала, что ради власти и денег люди готовы практически на все. Как понимала и то, что власть и деньги особенно ценятся людьми, считающими именно их самым важным и значимым в жизни. Поэтому сказала в ответ:

– Не знаю. Может, власть портят сами люди?

Уайлдер так расхохоталась, что даже расплескала то, что было у нее в бокале. И Куколка поняла, что сказала нечто наивное и глупое, и почувствовала себя полной дурой. И, поскольку чувствовать себя дурой ей больше не хотелось, с течением времени она все чаще позволяла Уайлдер рассуждать и рассказывать сколько угодно, а сама старалась помалкивать.

Однако если сперва многие высказывания Уайлдер казались ей мудрыми, то со временем она поняла, что они звучат не только чересчур напыщенно, но и зачастую невежественно. Точно так же с течением лет ей стало ясно, что бесконечные рассуждения подруги – это, по сути дела, повторение одного и того же. А те изречения Уайлдер, которые юной Куколке представлялись чуть ли не провидческими, теперь потускнели – так дешевая пластмассовая бижутерия сперва выглядит яркой и экзотичной, но вскоре блекнет, и становится видно, что это явная безвкусица. Да и личная жизнь Уайлдер, которую Куколка вначале считала на редкость интересной и насыщенной, теперь выглядела совершенно безалаберно.

Уайлдер сменила немало мужчин, и многие из них казались Куколке такими же сумасшедшими, как и она сама. Ее последняя любовная история с каким-то женатым полицейским завершилась всего три месяца назад из-за того, что он, по словам Уайлдер, не пожелал расстаться с супругой.

– Он просто не догоняет, – презрительно заявила тогда Уайлдер. – А я-то думала, наша любовь поможет нам преодолеть любые испытания!

Куколке казалось, что подобная уверенность Уайлдер связана с тем, что она так до конца и не сумела повзрослеть. Подруга, со своей стороны, была уверена, что Куколка не способна понять ее, Уайлдер, глубокомысленные высказывания, потому что никогда не училась в университете. Впрочем, Уайлдер нравилась ясная прямота высказываний Куколки, а Куколке нравился широкий, исполненный энтузиазма поток противоречивых мыслей Уайлдер. Они порой приводили друг друга в отчаяние, однако не могли прожить порознь и нескольких дней.

– Мы ведь с тобой друзья, да, Джина? – частенько повторяла Уайлдер. И выразительным жестом, точно судейским молотком, указывала в сторону Куколки. – Я твердо знаю: нас не разлучит ничто и никогда!

А поскольку Куколка не давала себе труда отвечать на подобные заявления – она была не в силах понять, как можно «твердо» знать такие вещи, и ненавидела эту уверенность Уайлдер, и одновременно этой ее уверенности завидовала, – то Уайлдер завершала очередной спич тем же, чем и всегда:

– Я в этом совершенно убеждена! Понимаешь? Совершенно!

И каждый раз эти слова странным образом скрепляли заключенный между ними договор.

Уайлдер верила во множество вещей: в лейбористскую партию, в профсоюзы, в Sydney Morning Herald, в терапевтический эффект овсянки по утрам и джина с тоником по вечерам. Она верила в политику, и в то, что мир можно сделать лучше, и в то, что австралийцы – очень хорошие люди, самые лучшие в мире, добрые и щедрые. Она верила в собственные убеждения. А Куколке все ее убеждения казались одновременно и внушающими робкую надежду, и раздражающе-надоедливыми, ибо сама-то Куколка уверенности ни в чем не испытывала и давно уже пришла к выводу, что верить можно только в то, что ты сама сотворила с собственной жизнью.

Выйдя из дома, давние подруги устроились на крошечном заднем дворике, где по решетке вилась виноградная лоза и росли бугенвиллеи, выглядевшие в тот вечер столь же усталыми, как и весь окружающий мир. Возле боковой кирпичной стены дома Уайлдер поместила несколько крупных камней и расставила горшки с деревцами бонсай, создав миниатюрный садик в японском стиле. Правда, большая часть деревьев уже засохла.

– Бедняжки мои дорогие, – сказала, глядя на них, Уайлдер. – Это проклятая жара их доконала.

Когда-то Уайлдер поверила: создать такой садик вполне возможно; но все кончилось тем, что она сама же и заявила: раз уж этим деревцам жить не удастся, значит, и не судьба. Куколка прекрасно понимала, что к растениям Уайлдер относится столь же беспечно, как порой и к своим друзьям, и подозревала, что отсутствие регулярного полива имело для маленьких деревьев не менее печальные последствия, чем вмешательство судьбы. Но вслух она ничего такого, разумеется, не сказала. Они еще некоторое время поболтали о всяких пустяках, и Куколка была этому даже рада – ей хотелось забыться в подобной беспредметной болтовне.

– Люди в основе своей хорошие, – в какой-то момент заявила Уайлдер, – а потому добро в конце концов всегда пробьет себе дорогу. Я в этом совершенно убеждена! Понимаешь? Совершенно!

Уайлдер всегда стремилась повернуть Куколку в «сторону добра». Шла ли речь о достоинствах органической пищи, об ошибках глобализма, о беженцах, о тред-юнионистах, о карликовых австралийских китах-полосатиках или еще о какой разновидности живых существ, которым грозит опасность, она всегда старалась и друзей записать в ряды борцов за правое дело, подсовывая всевозможные видеозаписи, книги и журналы, в которые Куколка никогда даже не заглядывала, и в итоге, когда Уайлдер наконец выражала желание получить их обратно, их приходилось отыскивать под грудами журналов по интерьеру и моде, которыми был завален весь дом.

– Знаешь, даже Этинс, – говорила она, имея в виду последнего бойфренда-полицейского, о котором после расставания говорила исключительно с яростью, – был хорошим человеком. По-своему, конечно. Это ведь он мне вон тот бонсай подарил. – И Уайлдер указала на что-то жалкое, давно умершее, торчавшее в голубой фарфоровой плошке из комка пересохшего торфа.

Изрядно накачавшись спиртным, Уайлдер окончательно запуталась в своих представлениях о добре и его могуществе, и от этого Куколку охватил страх. Снова нервно раскурив потухшую сигарету с травкой, Уайлдер сделала еще пару глотков джина с тоником. Сигарета опять потухла, и она, сдавшись, затушила окурок о крышку самозакрывающейся, но вечно переполненной пепельницы, а потом с чувством заявила:

– Никакого джина в этом пойле нет! Это полное дерьмо. Смешали промышленный спирт с пищевым, из новозеландской пшеницы, и добавили искусственной эссенции с запахом джина… Так о чем это я говорила?.. Ах да, люди считают, что они вроде как ничего не могут с этим миром поделать. Но вот посмотришь: заключенное в людях добро все равно наружу обязательно пробьется. – Она с улыбкой посмотрела на Куколку. – Даже в Этинсе, знаешь ли, добра много. Даже в нем.

– Вообще-то он, по-моему, был очень симпатичный. И умный, – сказала Куколка, довольная тем, что разговор переключился на новый объект: так, пусть и на время можно выбросить из головы собственные страхи.

– Когда я с ним познакомилась, – призналась Уайлдер, сворачивая косячок, – он мне тоже показался умным и по-настоящему крутым. Мы с ним зашли в бар и немного поговорили – знаешь, такое убогое заведение в центре, Art Bar называется? – и сперва все было хорошо, но потом он завелся и заявил, что никакой справедливости на свете нет.

«Уж я молодняку об этом постоянно твержу-твержу, – говорит, – я им советую усвоить раз и навсегда: никогда не надейтесь, что все будет по справедливости. А они, даже проработав лет пять, снова бегут ко мне со своими проблемами и долдонят: и то несправедливо, и это. «А я вам что говорил?» – спрашиваю. Молчат».

И Уайлдер продолжала горячо рассказывать Куколке о своем копе и о том, как Этинс, он же Ник Лукакис, в самом начале службы в полиции был снайпером в какой-то особой опергруппе, и однажды ночью они получили приказ выследить какого-то ветерана вьетнамской войны, окопавшегося в буше недалеко от Ньюкасла. Они его нашли, осадили, и все это длилось очень долго, а под конец Этинсу приказали ветерана попросту прикончить двойным выстрелом – одна пуля в сердце, вторая в голову. И он его застрелил в полном соответствии с полученным приказом.

Куколка уже кое-что из этого слышала и раньше – ей давно было известно, и как Уайлдер познакомилась с Этинсом, и как Этинс был снайпером, но того, что он кого-то убил, расстрелял, она не знала. Кстати, общение с Уайлдер, в частности, доставляло ей удовольствие еще и потому, что в ее устах всякие старые истории самым неожиданным образом получали новую жизнь благодаря разнообразным свежим дополнениям.

– И вот, – продолжала Уайлдер, – сидим мы с ним в этом чертовом баре, и глаза у него вдруг наполняются слезами, и я чувствую, что он просто вне себя. Что он совершенно пьян. Ну, по-настоящему. И тут он говорит: «А знаешь, что хуже всего? Что греха я за собой тогда никакого не чувствовал. Мало того, я очень собой гордился: мол, какой я молодец, понимаешь? Кто-то, наверное, мог бы подумать, что после такого на душе должно быть тяжело, плохо, но у меня-то все было как раз легко. Я, пожалуй, никогда в жизни таким бодрым и веселым себя не чувствовал». «Но это же как-то неправильно», – промямлила я, а он как заорет: «Ни хрена себе «неправильно»! Да ведь это самая что ни на есть подлость! И все это было подло, несправедливо. И никакой справедливости на свете нет – вот что я без конца молодым копам повторяю. Я им говорю…» – и тут он все начал сначала, и так без конца и долдонил об одном и том же – какое все это дерьмо. Но знаешь что? Как раз после этого безумного разговора он меня и заполучил.

И, закончив очередную историю, Уайлдер сразу как-то сникла, словно из нее выпустили весь воздух, будто рассказ о прошлом и был тем единственным, что еще держало ее на плаву.

– Знаешь, – снова заговорила она, немного помолчав, – незадолго до твоего прихода я шла по улице и думала об Этинсе, а потом мое внимание что-то привлекло у входа в аптеку, и я как-то неудачно повернулась и налетела на эту идиотскую стойку с темными очками. Очки так в разные стороны и полетели. Ужасное ощущение! Знаешь, когда кажется, что все вокруг тебя вдруг начинает падать и разваливаться и конца этому нет? Тебе ведь это ощущение знакомо, да, Джина?

Ричард Коуди не был расположен копаться в своих желаниях и амбициях. Он бы, наверное, обиделся, если бы кто-то высказал предположение, что он использует людей в подлых целях или что он кому-то навредил, желая облегчить собственное положение. Однако теперь, оскорбленный неожиданным понижением в должности и тем, что вчера вечером его отвергла какая-то танцовщица, какая-то стриптизерша, он чувствовал: пора действовать решительно. Дело в том, что на нечетком снимке, показанном в теленовостях, он сразу узнал ту самую танцовщицу, и первым его инстинктивным желанием было немедленно выйти на тех людей, с которыми он долгое время не имел ничего общего, но к которым теперь внезапно почувствовал вновь пробудившееся расположение.

Он вытащил из бумажника визитную карточку, которую Ферди Холстейн дал ему накануне, и позвонил, всячески подчеркивая конфиденциальность их разговора и намекнув на то, какую отличную службу это может им сослужить впоследствии, если, конечно, мужчина будет держать язык за зубами.

Ферди Холстейн назвал Ричарду Коуди настоящее имя танцовщицы, выступающей под псевдонимом Кристал, но был вынужден признаться, что больше почти ничего о ней не знает. Если ему и хотелось узнать, по какой конкретно причине Коуди позвонил, то он ничем своего желания не выдал.

– Она типичная одиночка, – сказал Ферди Холстейн, и Ричард Коуди подумал, что он, наверное, тоже видел по телевизору эту съемку, и ему хочется как-то обозначить расстояние между собой и танцовщицей. Потом Ферди прибавил: – И скрытная она. Вот захочешь понять, что у нее на уме, так ни за что не разберешь.

Весь долгий воскресный вечер Ричард Коуди с телефоном в руках слонялся по своему особняку в пригороде Воклюз, пытаясь как-то соединить немногочисленные и не слишком достоверные сведения о жизни Джины Дэвис, которые ему удалось собрать, и словно репетируя тот сюжет о ней, который он непременно впоследствии создаст и предъявит начальству. Он с гордостью вспоминал, как ему удалось заворожить гостей Кейти Моретти фантастическими историями о трех бомбах, о терроризме и о всемирном зле. И ему очень хотелось повторить это – только на сей раз поразить в самое сердце созданным им сюжетом не дюжину людей, а миллионы. И он уже хорошо представлял себе этот материал, видел, как история Джины Дэвис неторопливо разворачивается перед ним на экране плазменного телевизора в гостиной.

И все же, как это всегда бывает в подобных случаях, стоило ему начать обдумывать будущий новостной сюжет, и он понял, что в нем не хватает ключевых драматических элементов, а именно того, что пока что не известно никому: как складывалась жизнь танцовщицы до террориста.

С мужчиной-то практически все было ясно – явно уроженец Ближнего Востока, имя соответствующее, да и прошлое вполне предсказуемое; судя по тому, что уже успели сказать в новостях, он был более-менее известным террористом. А вот танцовщица – совсем другое дело: австралийка, любительница поступать по-своему… Она, скорее всего, тоже преступница, только никому не известная. На самом деле, Ричард Коуди совершенно не сомневался в том, что Джина Дэвис – убийца и террористка. И чем больше он о ней думал, тем более неизбежным и логичным представлялся ему этот вывод. Достаточно было вспомнить вчерашний вечер и то недолгое время, которое он провел в ее обществе: он ведь еще тогда заподозрил, что с ней что-то не так. А как скрытно она себя вела, когда он спрашивал ее о личной жизни! А как злобно и агрессивно отреагировала, когда он сделал ей еще одно, более чем щедрое предложение! «Да уж, – думал Ричард Коуди, – с ней, безусловно, что-то не так, потому она и вела себя странно… даже очень странно».

И чем дальше, тем все больший смысл обретали его предположения; и то, что сперва казалось странноватым – все-таки вряд ли австралийская танцовщица могла оказаться террористкой! – теперь он воспринимал как проявление особой хитрости и коварства, что, естественно, вызывало тревогу. А чем танцы на пилоне – плохое прикрытие? В конце концов, разве Кристин Килер[9]не спала и с русскими, и с Профьюмо? И разве клуб Chairman’s Lounge не популярен среди влиятельных и могущественных людей? Ему, Ричарду Коуди, происходящее представлялось совершенно очевидным, и он чувствовал, что именно он должен раскрыть всем глаза на творившееся вокруг. А какой замечательный получится сюжет! Какие у него будут рейтинги! В этом сюжете покажут все – секс, политику, даже бомбы! «Нет, – думал Ричард Коуди, – она, несомненно, убийца и террористка». И он, взяв в руки телефон, тут же набрал еще один номер. Времени терять было нельзя.

Было слишком жарко, чтобы готовить ужин, и Уайлдер с Куколкой, пройдя по улице метров сто, зашли в маленький неприметный ресторанчик на перекрестке; Макс в своих тесных спайдерменовских штанишках шел впереди.

Ресторан «Джонсонс» со своим ничего особенного не обещающим названием принадлежал к тому типу этнических ресторанов, которые в Сиднее практически уже исчезли. Но там по-прежнему были дешевые стулья с порванными виниловыми сиденьями, а стены, обитые панелями из клееной фанеры, украшали черно-белые, засиженные мухами фотопортреты старых телевизионных звезд, ныне покойных, или всякие броские, выдранные из журналов фотографии нынешних сиднейских знаменитостей с их цветистыми автографами. Была там и карта Ливана, давно выцветшая от старости; впрочем, она столь же стойко переносила свои несчастья, как и то государство, которое было на ней запечатлено. Ресторан «Джонсонс», как гордо сообщала вывешенная на стене обзорная статья в Sydney Morning Herald за 1966 год, был первым ливанским рестораном в Сиднее, искренне рекомендованным любителям приключений, которые желают вкусно пообедать и отведать национальной еды.

Внутри было пусто, и только двое пожилых ливанцев в черных брюках и белых рубашках, как и полагается официантам, тихонько сидели в уголке, попивая из маленьких чашечек крепчайший кофе, и играли в домино. Увидев Уайлдер и Макса, они сразу оживились, радостно вскричали: «Мистер Макси! Мистер Макси!» – и мальчик направился прямо к ним с видом халифа, вернувшегося из ссылки, милой и застенчивой улыбкой давая арабам понять, что их радостные приветствия не остались без внимания. Потом его заключила в свои бездонные объятия очень крупная пожилая женщина, и он исчез в кухне.

После второго бокала красного вина Куколка принялась во всех деталях рассказывать Уайлдер о том, что с ней приключилось, но чем больше она говорила, тем более надуманными казались ей собственные страхи; сейчас все это выглядело таким невероятным, таким невозможным, что ей начинало казаться, что и рассказ ее звучит несколько безумно, словно она всего лишь сама себя накручивает, нагромождая собственные фантазии вокруг не слишком достоверных кадров, увиденных в новостях.

И потом, она чувствовала: Уайлдер уже поднадоело все это слушать и она почти уверена, что у нее, у Куколки, просто легкая истерика. Но еще хуже было то, что подруга – даже если ее в какой-то степени и заинтересовал рассказ Куколки, – похоже, считала виновной во всем этом ее и была уверена, что она, Куколка, сама ухитрилась навлечь на себя подобные неприятности.

– Ну, хорошо, – начала Уайлдер, – а откуда ты знаешь, что твой Тарик – это именно тот самый Тарик? Ты хоть спросила, как его полное имя?

«И ведь действительно, – думала Куколка, – до чего глупо с моей стороны было отправиться в чужую квартиру с мужчиной, которого едва знаешь, имя которого тебе, можно сказать, толком неизвестно. Но неужели я сперва должна была попросить его показать удостоверение личности, а уж потом ложиться с ним в постель? Разве так в реальной жизни бывает?»

– И ты была пьяна, – продолжала упрекать ее Уайлдер, – да еще и порошок нюхала…

«Да, наверное, это и впрямь верх безумия – в таком состоянии ложиться в постель с незнакомцем», – пронеслось в голове Куколки.

– Парень ведь говорил с акцентом, – не унималась Уайлдер, – он, безусловно, был иностранцем. Да еще и такой смуглый, темноволосый! А ты даже не спросила, откуда он родом!

Вообще-то, Куколка была довольно любопытна в тот вечер и лелеяла тайную надежду, что потом сумеет узнать о Тарике побольше. Но он так долго и занудно рассказывал о растровой графике, что ей это показалось достаточным подтверждением того, что в его жизни, как и у многих других, весьма значительную часть занимает работа, скучная, с ее точки зрения, о которой вряд ли имеет смысл расспрашивать более подробно и которая явно не имеет никакого отношения к его незаконному проживанию в Австралии. Ну, познакомились люди случайно, ну, немного повеселились вместе, что из этого? Вещи, о которых говорила Уайлдер, казались ей ненужными, абсолютно лишними; ведь на одну ночь они нашли для себя нечто более важное, чем вопросы и разговоры о том, откуда ты родом и где работаешь – возможно, это нечто было слишком хрупким, ненадежным и даже недостаточно серьезным, но, пожалуй, именно этим оно было лучше и правдивей многого другого, ибо имело отношение только к одному конкретному моменту их жизни.

Но теперь это нечто стало казаться Куколке чем-то иным – мелким, глупым, тривиальным; и себя она тоже чувствовала жалкой, неумной, банальной. А все те вопросы, которые она тогда сочла неважными и так и не задала Тарику, а также все те ответы, которых она от него так и не получила, теперь представлялись ей невероятно значимыми, ибо могли таить в себе информацию, способную легко спасти ее ото всего того дерьма, которое неожиданно на нее обрушилось и буквально погребло под собой.

– Я что хочу сказать… Эй, Джина… Привет! Да очнись ты! Ты сперва потанцевала с каким-то сомнительным типом, потом вы вместе хорошенько побаловались веществами, а дальше… Ну, я просто не знаю… Да господи, где только… – И Уайлдер, тряхнув головой, замахала руками, словно что-то отгоняя, и даже не стала заканчивать свою гневную фразу.

А когда Куколка попыталась рассказать ей, как вооруженные полицейские занимали позиции вокруг дома Тарика, Уайлдер вдруг демонстративно затеяла разговор с одним из официантов о том, как наилучшим образом приготовить «баба гануш»[10]. Она явно давала подруге понять, что та чересчур большое внимание уделяет ерундовой проблеме.

– Но я-то тут при чем? – перестав жаловаться и выбрав подходящий момент, спросила Куколка. – Зачем они меня-то сюда приплели?

Уайлдер улыбнулась ей, словно глупому ребенку, который, поступив плохо, по-прежнему обиженно спрашивает, за что его наказывают.

– Послушай меня, Джина, – сказала она, – завтра утром ты проснешься, и вся эта история будет позади. И непременно найдется что-нибудь новенькое, и все внимание будет приковано уже к этому – например, найдут еще одну бомбу, или где-то случится кризис с водоснабжением, или какую-нибудь страну оккупируют американцы, или Шейн Уорн[11]будет замечен за написанием почтовой открытки. Все это просто случайное совпадение. И скоро все твои переживания останутся в прошлом.

Куколка невольно рассмеялась и подумала: а ведь Уайлдер права – ей нечего бояться, это просто цепочка странных случайных совпадений, и все скоро выяснится, и допущенные ошибки будут исправлены. Терроризм, сказала Уайлдер, это, несомненно, очень серьезно, именно поэтому вопросами подобного толка занимаются эксперты, люди серьезные и опытные, которые, разумеется, не станут гоняться за какой-то танцовщицей, пока на свете существуют самые настоящие и очень опасные монстры.

– Неужели ты всерьез думаешь, – продолжала Уайлдер, – что кто-то из них может прямо сейчас вломиться сюда, в этот богом забытый ресторанчик, и тебя арестовать? По-моему, вряд ли.

Пожалуй, и впрямь вряд ли, продолжала с облегчением размышлять Куколка. Действительно, ведь никто за ней не гонится, и они с подругой здесь в полной безопасности. А Уайлдер между тем переключилась на одну из своих бесконечных историй, и у Куколки наконец потеплело на душе и от новой истории, и от вкусной ливанской еды, и от легкого красного вина, которым они эту еду запивали.

А Уайлдер, закончив рассказ, немного помолчала и произнесла:

– Как только они узнают, где ты работаешь, то сразу поймут, что сели в лужу.

– Так, может, мне стоит самой сходить в полицию? – спросила Куколка. – Завтра прямо с утра?

– Ну, сходи, если хочешь, – ответила Уайлдер таким тоном, словно все уже и так понятно и беспокоиться не о чем.

– Если хочу, – осторожно повторила Куколка, стараясь убедить себя в этом.

– Считай все это просто шуткой, – заявила Уайлдер, которой эта тема явно наскучила, так что она даже принялась разглядывать старые фотографии с загнутыми углами, развешанные на стенах.

И все же Куколке тема Тарика по-прежнему казалась полной тайн.

– Как ты думаешь, это нормально, чтобы террорист умел танцевать меренгу? – спросила она.

И потом, хотя вслух Куколка этого так и не сказала, ей казалось, что поведение Тарика в постели вряд ли соответствовало образу правоверного мусульманина. Но, с другой стороны, ее опыт сексуальных отношений с правоверными мусульманами равнялся нулю.

– И знаешь, – сказала она Уайлдер, – тот бородатый тип, которого все время по телевизору показывают и говорят, что это Тарик, совсем на него не похож.

– Но ведь он мог тебе и солгать, – возразила Уайлдер, вновь поворачиваясь к ней.

Несколько мгновений Куколка ошарашенно молчала. Потом с некоторым трудом вымолвила:

– А что, если они и насчет него ошибаются? Как и насчет меня?

Судя по тому, что Ричард Коуди смог узнать благодаря многочисленным телефонным звонкам, никакого мотива у Джины Дэвис не было. Мало того: не только она сама никакого отношения к мусульманам не имела, но также не было ни малейших свидетельств того, что ей вообще хоть что-то известно об исламе. Не имелось также никаких сведений о том, что она проходила обучение в лагере террористов.

Впрочем, полученная информация отнюдь не склонила Ричарда Коуди к мысли о возможной невиновности Джины Дэвис. Для него все это было просто проблемами, которые нужно преодолеть по пути к намеченной цели. Он инстинктивно чувствовал, что сумеет создать такой сюжет – в достоверности которого, кстати, он теперь практически не сомневался, – который не только позволит ему этой цели достигнуть, но и в дальнейшем развить достигнутый успех. Однако он отнюдь не твердил про себя: «Пусть у меня нет никаких доказательств реальной вины этой девицы или хотя бы попытки с ее стороны нарушить закон, я все равно сошью ей дельце с помощью умело состряпанных обвинений». Нет, ни о чем таком Ричард Коуди даже не думал и попросту стал бы себя презирать, если б ему показалось, что он способен создать столь чудовищную ложь.

И он самым естественным образом приходил в ужас, слушая, как Сив Хармсен, сотрудник специального секретного подразделения ASIO[12], рассказывает ему, какими возможностями обладают террористы-самоубийцы, способные, например, «уничтожить сотни людей, скажем, во время важных спортивных мероприятий».

– Да, это действительно ужасно, – с чувством вещал Сив Хармсен, – и мы действительно нуждаемся в том, чтобы СМИ постоянно напоминали людям о том, какие страшные вещи запросто могут произойти в нашей стране.

Ричард Коуди прекрасно понимал, что нечего и вспоминать о том последнем сюжете, который они с Сивом Хармсеном разработали вместе. Сив тогда слил ему кое-какую информацию, из-за чего в итоге со своего поста слетел министр полиции, обвиненный в коррупции, – это обвинение в данном конкретном случае не имело ни почвы под собой, ни особого значения для положения дел в стране, однако Сиву Хармсену принесло вполне определенную выгоду. А Ричарду Коуди теперь достаточно было спросить:

– Так я могу на тебя рассчитывать?

– Я полагаю, мы оба можем друг на друга рассчитывать, не так ли, Ричард? – тут же откликнулся Сив Хармсен.

Дальше он стал говорить о том, что, кем бы эта женщина ни была, она совсем не обязательно должна быть связана с этой историей, поскольку никогда раньше у них не засвечивалась.

Но чем больше Ричард Коуди его слушал, тем сильней убеждался, что он на верном пути. Во-первых, он уже кое-что нащупал, хотя Сиву ничего об этом и не сказал. Например, что знает, кто эта женщина такая. А если агенты ASIO до вечера так сами этого и не выяснят, то история о Джине Дэвис станет его первым эксклюзивным материалом.

И перед его мысленным взором вновь возникла она, та танцовщица, – обнаженная, с поясом смертницы на талии, – и ужас, который он при этом испытал, был столь же искренним, как и возникшая у него на губах торжествующая улыбка: пазл явно складывался; были найдены почти все его элементы; теперь нужно было только убедить Джерри Мендеса, чтобы тот выделил ему время в экстренном выпуске новостей, дабы все жители страны услышали эту удивительную историю из его уст.

Это, сказал он по телефону Джерри Мендесу, похоже на соревнование между новостным агентством 6-News и Джиной Дэвис: кто успеет раньше – она со своей бомбой или они со своим спецвыпуском под рубрикой «Расскажи всем». Говоря это, Ричард Коуди смотрел на фотографию в рамке, где он пожимает руку Биллу Клинтону – он тогда делал с президентом экстренный выпуск новостей на ТВ. Ему было совершенно ясно, что интерес Джерри Мендеса к его словам начал возрастать, едва он заговорил о том, какое влияние на рейтинги окажет подобный сюжет, если его показать в вечерних новостях.

И еще до того, как Джерри Мендес сказал: «О’кей, Ричи, полчаса прайм-тайма вечером во вторник», – Ричард Коуди уже, сложив пальцы пистолетом, прицелился в Клинтона, этого обольстителя из Арканзаса, а потом показал самому себе большой палец и с улыбкой подумал: «Нам с тобой еще не раз воздадут по заслугам, Билл, детка».

– Ставлю тебе три условия, – говорил между тем Джерри Мендес, любивший в такие моменты все раскладывать по полочкам. – Первое: экстренный выпуск должен быть посвящен двум людям – террористу и его помощнице-танцовщице. Назвать можно, скажем: «Бонни и Клайд «Аль-Каиды». Второе: сперва я должен обсудить этот вопрос с высшим начальством, которое наверняка захочет убедиться, что никто из наших коллег в Канберре эту тему не разрабатывает. – «Высшим начальством» именовался президент самой большой государственной печатной и электронной медийной компании Amalgamated Press и владелец всей сети 6-News Терри Фрит, которого все называли просто «мистером Фритом».

Третьего условия Джерри Мендес так и не назвал.

Ричард Коуди, разумеется, со всеми условиями согласился – да и как он мог не согласиться и с какой бы стати ему было не соглашаться, если он прекрасно понимал, что ограниченность временных рамок только сыграет ему на руку и поможет свернуть шоу туда, куда нужно ему самому, а его имя сработает как смазка-лубрикант, когда мистер Фрит будет говорить с представителями правительства. В конце концов, он всю свою жизнь посвятил тому, чтобы ни в коем случае не обидеть никого из власть имущих.

Когда Ричард Коуди собирался ложиться спать, его жена все еще сидела в наушниках перед телевизором. Шла реклама товаров фирмы «Харви Норманн»[13]. Он видел, как губы жены беззвучно, с какими-то странными придыханиями повторяют слова ролика. Затем он лег в постель, повернулся на спину и вскоре уснул.

В ту ночь Ричарду Коуди снилось, что он стоит на сцене и ему вручают четвертого золотого ЛОГИ[14]как персоне года, а люди вокруг радостно его приветствуют, и всё, как было когда-то, и все снова видят в нем его выдающиеся качества – величайший ум и исключительную гуманность.

«Но самое главное, – говорил безликий ведущий, – деятельность Ричарда Коуди, благодаря которой в Австралии была выявлена целая террористическая сеть, доказывает, что он не только выдающийся журналист, но и самый бесстрашный из австралийских граждан».

И Ричарду Коуди казались совершенно естественными и всеобщее восхищение его работой, и массовая любовь; и не имело ни малейшего значения, действительно ли все эти люди испытывают по отношению к нему те чувства, о которых говорят вслух, или нет. Наконец-то он снова был в центре внимания и того, что составляло суть его жизни; да и жизнь его вновь стала такой, какой и должна была быть, и все вокруг опять существовало только для него одного.

Куколке в эту душную ночь тоже снились сны, хотя сперва она не меньше часа провалялась на надувном матрасе в раскаленной гостиной Уайлдер, тщетно пытаясь уснуть. Даже пол казался горячим. И потом, в домике подруги было как-то чересчур тихо для нее, и казалось, что низкий потолок вот-вот упадет, а стены и без того небольшой комнаты все сильней сдвигаются, выдавливая оттуда остатки воздуха.

Затем Куколка, должно быть, все-таки задремала, и ей показалось, что она смотрит на себя сверху и видит, что лежит совершенно одна прямо на земле, а земля вдруг начинает приподниматься, образуя вокруг нее некое подобие валов, из-за которых выглядывают полупьяные рожи каких-то богатых бездельников, и чиновников в дорогих костюмах, и всяких гнусных тварей, и извращенцев, и все они глядят на нее сверху вниз, словно на старую фотографию, за ненадобностью выброшенную в мусорный бак, и это так было страшно, что она, собрав все силы, заставила себя проснуться, встать и ни в коем случае не поддаваться столь ужасной судьбе – лежать одинокой, голой и беспомощной под взглядами этих уродов.

Осторожно, стараясь не разбудить Уайлдер, Куколка прокралась к ней в спальню. Подруга спокойно спала, прикрытая простыней лишь до пояса. Над головой у нее неторопливо шипел старенький кондиционер. Куколка откинула краешек простыни и скользнула в постель рядом с подругой.

Обе лежали на спине, не прикасаясь друг к другу. Уайлдер спала в удобной и привычной позе – закинув руки за голову. Куколка повернулась набок, глубоко вдохнула запах подруги – этот запах всегда ее успокаивал, придавал ей уверенности – и подумала, что, наверное, в аромате тех, кого любишь, таится таинство жизни.

Она протянула руку и почти коснулась плеча Уайлдер – ей просто хотелось убедиться, что она и впрямь в любую секунду может до него дотронуться. «В каждом из нас таится некая потребность, – думала Куколка, – но никто не может толком сказать, какова она, и никто не желает признаться, что каждый день умирает от желания удовлетворить эту потребность, это невыразимое желание, так и остающееся без ответа».

И вдруг Куколка почувствовала, что рука Уайлдер начала медленно оживать. Потом подруга – то ли проснувшись, то ли во сне – вытащила руку из-под головы и с нежностью стиснула в ладошке дрожащие пальцы Куколки. Так, рука в руке, они и продолжали спать дальше, и на какое-то время Куколку покинуло ощущение тревоги, а на смену ему пришло совсем иное чувство: ей вновь стало казаться, что мир исполнен красоты и добра, что в нем больше не правят зло и людская глупость, что за этот мир можно просто держаться, как она сейчас держится за руку Уайлдер, просто держаться, держаться как можно крепче и никогда не выпускать его из своих рук.

Куколка проснулась и почувствовала теплый, слегка кисловатый запах. Запах подруги.

– О господи! – сказала Уайлдер и села в постели, обдав Куколку волной жара, исходившего от ее крупного тела и вырвавшегося из-под смятой простыни, которой они обе были прикрыты. Уайлдер была прекрасна в своем пробуждении и чем-то похожа на потревоженную кобру; ее крупная растрепанная голова была настороженно повернута на статной длинной шее.

Престарелый кондиционер продолжал миролюбиво грохотать в изголовье кровати; он, как старый друг, путешествовал вместе с ними всю эту долгую ночь и вместе с ними как-то ухитрился пробиться сквозь тьму к свету. Куколка чувствовала себя отдохнувшей, и в данный момент ей казалось, что она в полной безопасности. Лишь через несколько минут в ее мысли вновь стали просачиваться воспоминания о событиях последних двух дней, но сейчас они воспринимались лишь как легкая головная боль, на которую можно не обращать внимания.

– Десять минут восьмого! – провозгласила Уайлдер и, решительно вскочив, вышла из комнаты.

Куколка подремала еще несколько минут, но за астматическими вздохами кондиционера уже слышался рев трафика – наступал утренний час пик, и гудки автомобилей, проникавшие сквозь оконные рамы, звали ее за собой. Так что она встала и, услышав звуки радио, направилась прямиком в маленькую, как морской камбуз, кухню, где Уайлдер кормила Макса завтраком, собирая в школу.

– Знаешь, я тут подумала, – сказала Уайлдер, помешивая овсянку, которую упорно варила для сына даже в самую жару, – ты, пожалуй, права. Тебе действительно следует отправиться в полицию. И я пойду с тобой. Надо же, в конце концов, разобраться в этом дерьме! Нет, это просто бред какой-то! – И она улыбнулась. – Это же просто смешно: Джина – террористка! – Они обе рассмеялись, и Уайлдер подала Куколке чашку кофе, и жизнь, как и начало этого утра, вновь показалась доброй и приятной.

А потом Куколка вспомнила, что ей предстоит сделать сегодня. Она должна отправиться к Моретти – она ходила к нему домой каждый понедельник для «приватного шоу» – и получить те самые триста долларов, которых не хватает до пятидесяти тысяч и первого взноса за квартиру.

– Итак, сегодня у нас день главной военной операции… – начала было Куколка, но тут по радио стали передавать новости, а Макс, торчавший в ванной, позвал мать, и подруга ушла, оставив Куколку доваривать мальчику кашу.

Радио сыпало громогласными сообщениями об очередных жертвах взрывов, организованных террористами в Багдаде. С улицы доносился грохот и скрежет мусороуборочной машины. В ванной орал и плакал Макс, не желавший идти в школу. И сквозь весь этот шум до Куколки донеслись слова диктора о том, что полиция Сиднея разыскивает возможную сообщницу подозреваемого в терроризме выходца с Ближнего Востока, позапрошлым вечером попавшего в объектив видеокамеры наружного наблюдения у входа в свою квартиру, но впоследствии сумевшего уйти от облавы.

Куколка так и замерла с куском хлеба в руках, который пыталась намазать маслом.

«Пресс-секретарь полицейского управления сообщил, что для завершения расследований им совершенно необходимо найти эту женщину, – продолжало вещать радио. – Однако он отказался комментировать слухи о том, что она также является членом террористической банды, заложившей в минувшую субботу три бомбы на стадионе.

С трудом оторвав взгляд от так и не намазанного маслом куска хлеба, Куколка заметила, что Уайлдер стоит рядом и смотрит на нее во все глаза.

«Эти террористы – просто нелюди! – раздался голос приглашенного в новостную передачу политика. – Нашему правительству необходимо предпринять все усилия, чтобы поймать и уничтожить этих тварей!»

– Ох, Джина, – сказала Уайлдер и умолкла.

Все то время, что они с Куколкой были знакомы, Уайлдер занималась исключительно садовым дизайном. Она постоянно имела дело с плиткой для мощения дорожек, с бетономешалками, с тоннами перегноя, с акрами травы для газона, с разгневанными электриками, с обезумевшими от садовых работ собаками и с короткими замыканиями, которые эти работы постоянно вызывали. Она превращала такие упрямые природные материалы, как глина, дерево и камень, а также всевозможный строительный мусор в удивительные по форме и цвету вещи, которые неизменно вызывали радость и восхищение заказчиков. Так что Уайлдер было не так-то просто запугать жизненными трудностями.

Но тем утром, когда Куколка, держа в руках кусок хлеба и нож, выпачканный «Веджимайтом»[15], смотрела на свою подругу под разглагольствования радиоведущего о том, что неким представителям австралийских сил безопасности удалось проследить связь семьи предполагаемого террориста с ближневосточной организацией исламских фундаменталистов, ей впервые в жизни показалось, что Уайлдер по-настоящему испугана.

– Так о чем ты говорила? – спросила она.

– Мне сегодня утром нужно к Моретти, – сказала Куколка, которая как раз ни о чем не говорила, а просто слушала радио, и теперь рот у нее отчего-то настолько пересох, что слова выкатывались из него со стуком, словно мраморные шарики. – Мне обязательно сперва нужно сходить к нему, а уж потом я пойду в полицию и поговорю с копами.

Уайлдер по-прежнему выглядела на удивление смущенной, что совершенно не было ей свойственно.

– О’кей, – только и выдала она. – О’кей. – И больше ничего не прибавила. Ни собственного решительного мнения на сей счет, ни слова о дальнейших планах. Она вообще ничего определенного не сказала. Только «о’кей», и все.

Куколка прошла в ванную комнату, отыскала свою сумочку от Gucci и проглотила одну за другой таблетки успокоительного и антидепрессанты. Но все равно трясти ее перестало лишь через несколько минут.

Когда она вернулась на кухню, новости, слава богу, уже кончились.

«Почему? – вопрошало радио. – Да потому, что ради этого вы работали! Потому что вы это вполне заслужили! Свяжитесь с вашим БМВ-дилером сегодня же».

Ричард Коуди выключил радиоприемник, поднес к уху звонивший телефон, и его автомобиль на полном ходу нырнул из ослепительного сияния сиднейского утра в долгожданную влажную прохладу съезда на подземную парковку компании 6-News.

– Ричи, – разлился по салону автомобиля легко узнаваемый писклявый голос Джерри Мендеса, слушая который Ричард Коуди ловко загнал машину на личную стоянку, – мне удалось отловить пресс-секретаря мистера Фрита, и тот сообщил, что босс не видит никаких препятствий для решения нашей проблемы. Мистер Фрит сегодня встречается за ланчем с секретарем канцелярии премьер-министра, так что если возникнут какие-то дополнительные замечания или соображения, то нам о них сразу же сообщат. Хорошо?

И, прежде чем Ричард Коуди успел ответить, Джерри Мендес повесил трубку. Теперь в салоне слышалось только еле слышное гудение массажного устройства в водительском сиденье.

Хотя высоко над головой Куколки небо уже почти очистилось от облаков и постепенно приобретало безжалостно яркий голубой оттенок, предвещавший полуденное пекло, внизу на улицах тени были еще густыми и длинными, а ветерок – приятно прохладным. И все же, едва успев дойти до станции метро в Редферне, Куколка почувствовала, что вся прямо-таки испеклась, а еще почему-то было очень трудно дышать: казалось, это жестокое небо всем своим невероятным весом давит ей на грудь.

Ничего, убеждала она себя, к Моретти непременно нужно сходить, и тогда все будет хорошо, тогда начнется самый лучший в ее жизни день, о котором она так долго мечтала. И вдруг у входа в метро она заметила нищенку. Эта женщина сидела прямо на земле в толпе прохожих, и ее грязное лицо – не то чтобы слишком морщинистое, скорее казавшееся таковым, покрытое какими-то язвами или ссадинами и заплаканное – выглядывало из чудовищных лохмотьев, точно гнилая морковка из пакета с мусором. Она умоляющим жестом протягивала руки к людям, спешившим мимо, кивала, морща ужасное лицо, и что-то бормотала, надеясь то ли на милостыню, то ли на помощь.

Голова у Куколки после целой кучи принятых утром таблеток соображала неважно, но она все же замедлила шаг, а потом и вовсе остановилась, думая о том, как можно было бы помочь этой нищенке и не сможет ли она сама это сделать. Ей вдруг представилось, что ее судьба и судьба этой нищенки удивительно схожи. «Она в отчаянии, и я в отчаянии, – думала Куколка, а мимо по-прежнему текла равнодушная людская река. – Мы, собственно, ничем друг от друга не отличаемся». Может быть, на нее вдруг подействовали бесконечные и довольно невнятные рассуждения Уайлдер насчет кармы, но она неожиданно приободрилась и даже повеселела, ибо теперь, как ей казалось, четко понимала, что если окажет хоть какую-то помощь несчастной нищенке, то это станет решением всех ее собственных проблем.

Куколка шагнула к этой бедолаге, уже собралась наклониться и заговорить с ней, как тут в нос ударил ужасный запах застарелой мочи. Кроме того, при ближайшем рассмотрении оказалось, что у нищенки почти вся кожа с лица то ли содрана, то ли слезла, а на тех участках, что еще остались целы, поры буквально заполнены гноем; все это было еще и покрыто изрядным слоем грязи, и в итоге Куколку затошнило. Зрелище было настолько омерзительное, что она вместо того, чтобы остановиться и дать несчастной немного денег, как, собственно, и собиралась, отскочила от нее, резко развернулась и, опустив голову, быстро пошла прочь. И, видимо, из-за того, что охватившее ее отвращение так быстро оказалось сильнее сочувствия, она вдруг ударилась в размышления о том, что помогать таким людям все же должны специальные группы людей – скажем, государственные или благотворительные организации или еще кто-то, имеющий подобные полномочия, – а вовсе не она, Куколка.

Она быстро шла ко входу в метро, и ее чувства столь же быстро менялись от раздражения к гневу. Теперь она чуть ли не с наслаждением вдыхала сладковатый выхлоп еле ползущих по улице машин и тяжело вздыхающих автобусов, стремясь избавиться от застрявшей в ноздрях чудовищной вони, исходившей от нищенки. «И как это мне в голову могло прийти? – упрекала себя Куколка. – У меня же самой хлопот полон рот. Ничего. Вот я схожу в полицию, и все это так или иначе закончится. И нечего дергаться, пытаясь изменить карму. Скоро моя жизнь исправится сама собой, и я снова окажусь на подъеме».

И хотя в глубине душе она смутно упрекала себя за подобные мысли, находя их не совсем правильными и даже жестокими, она все же заставила себя совсем не думать о той нищенке, не вспоминать ее и, к своему удивлению, обнаружила, что это вовсе не так уж трудно. В общем, когда Куколка сошла на станции Circular Quay и поднялась на набережную, где была конечная остановка парома, ей удалось окончательно забыть и то ужасное лицо, и те странные чувства, которые оно в ней пробудило.

Она присела на скамью на причале Finger Wharf[16]и стала ждать приятной прохладной поездки через залив. По радио передавали какое-то ток-шоу, и Куколка прислушалась.

«Спасибо, Джо, что пригласили меня в ваше шоу, – благодарил кто-то из гостей. – Я бы хотел поговорить о той бедной девчушке, фотография которой сегодня была опубликована в газете. Ребенок с ног до головы закутан в нелепое покрывало, руки и ноги скрыты под одежками, и родители заставляют ее в таком виде ходить в австралийскую школу. Естественно, она там выглядит как инопланетянка! Ну, и о чем, собственно, это свидетельствует, Джо? Да о том, что интегрироваться в наше общество они никогда не смогут!»

И Куколка, слушая это, вспомнила, что вчера старик в торговом центре сказал практически то же самое, когда она набросилась с ругательствами на женщину в парандже.

Стараясь больше не слушать дурацкую болтовню, она, оставаясь в благодатной тени паромного терминала, принялась изучать далекий голубой горизонт, небо над которым уже напоминало гигантский раскаленный свод печи для обжига, способной оглушить своим жаром всех, кто находится рядом. Башня Шангри-Ла, отражая солнце, сияла, точно пылающий факел; Куколка невольно отвела глаза от этого слепящего света и стала рассматривать интерьер терминала и тех людей, что сидели с нею на одной длинной скамье, ожидая парома.

На одном конце скамьи расположилась, нога на ногу, женщина в коротких легких штанишках весьма забористой расцветки; ее правая нога была прямо-таки черной от бесчисленных татуировок. На другом конце скамьи сидел мужчина и читал газету. Заголовок на первой полосе гласил:

Мужчина только головой покачал и пробормотал:

– Да пристрелить этих ублюдков следовало бы, вот и все.

И Куколка вспомнила, что почти то же самое заявила и она сама всего двадцать четыре часа назад, точно так же качая головой, когда прочитала тревожный заголовок в газете, оставленной кем-то в кофейне. Только теперь выходило, что этот незнакомый мужчина, качая головой, обвиняет в терроризме… ее и Тарика! И на нее вдруг разом нахлынули все те мысли, которые она так старательно гнала от себя. Желая отойти от мужчины с газетой подальше, она встала, сделала несколько шагов и была вынуждена остановиться и ухватиться за колонну, так сильно вдруг забилось у нее сердце и закружилась голова.

«Не сомневаюсь, эта женщина имеет самое непосредственное отношение к данной истории», – услышала она голос очередного гостя, приглашенного в радио-шоу.

«Я тоже ничуть в этом не сомневаюсь», – с энтузиазмом поддержал его ведущий.

«Но, знаете, Джо, – сказал гость, – мне бы вот на какой вопрос хотелось узнать ответ: зачем они это делают?»

– Опять этот гребаный Джо Козак! – буркнула женщина с татуировкой на ноге. – И ток-шоу у него дерьмовое, и сам он полное дерьмо, а они еще и пресмыкаются перед ним так, словно он гребаный правитель этого гребаного Сиднея.

«Ну, на ваш вопрос я отвечу так, – начал «гребаный Джо Козак», – чтобы завоевать страну, существует куда больше способов, чем обыкновенная война. Взгляните на первые полосы сегодняшних газет и, как мне кажется, сразу поймете, что я имею в виду».

Причалил паром, и какой-то человек крикнул с мостков:

– Есть кто-нибудь до Мосман-коув? – И Куколке пришлось срочно отлепиться от колонны.

Миновав кондиционированный салон парома, Куколка вышла на корму, где народу было гораздо меньше, а стало быть, ниже была возможность, что на нее станут пялить глаза. Когда паром развернулся, подняв крутую грязноватую волну, Куколка села, надела темные очки и стала смотреть на залив. Судно двигалось плавно, неторопливо, и город тоже приближался медленно, посверкивая в яростном потоке солнечного света окнами своих башен; Сидней был прекрасен, особенно хороши были его великолепные дороги и чудесные прибрежные особняки.

И все же, куда бы Куколка ни посмотрела, она не могла избавиться от мысли о том, что каждый день в этом прекрасном городе люди страдают от унижений и оскорблений, что повсюду правят ненависть и алчность, что верх всегда одерживают глупость и смерть. Еще хуже было то, что люди по своей воле предпочитают смириться с тем, что для них неприемлемо, и прожить всю жизнь во лжи, терпя все, даже если оно для них совершенно невыносимо, в надежде, что их, может быть, оставят в покое. Вот только ее-то теперь в покое не оставят никогда. Однако она понимала, что по-прежнему будет все принимать и со всем мириться. А что же еще, разумно возражала она себе самой, остается? Ведь только в таком случае все может закончиться хорошо, не правда ли? Только если она будет по-прежнему со всем соглашаться и почти все принимать, а кое-что попросту глотать, не задумываясь и продолжая улыбаться той, совсем не свойственной ей улыбкой – вот тогда все это, возможно, закончится столь же внезапно и нелогично, как и началось, и жизнь ее вернется в привычное русло.

Солнце в небесах словно взорвалось, разлетевшись на тысячу пронзительно вопящих кусочков агонизирующего света, и Куколка поспешно опустила глаза на покрытый грязной коркой металлический пол парома. Голова разболелась, в животе что-то булькало. Но, самое главное, даже здесь, на воде, она не чувствовала себя в безопасности.

Когда паром подошел к причалу в бухте Мосман-коув, Куколка сошла на берег и, стараясь поскорее уйти от палящих яростных лучей, свернула на асфальтовую дорожку, которая, огибая песчаниковые утесы, неторопливо вилась в роскошном зеленом туннеле из мангров и пальм. Рядом на ветвях эвкалиптов отдыхала целая колония попугаев. Казалось, даже птицам слишком жарко, и они в кои-то веки притихли, не разрывая, как обычно, поднебесье своими пронзительными криками. Это безнадежное смирение громкоголосых созданий и приятная прохлада, царившая на тропе, несколько успокоили Куколку.

«Уайлдер права, – убеждала она себя. – Это просто какая-то безумная ошибка. И потом, они ведь даже ее личность не установили, а возможно, и никогда не установят. У них есть только один, очень плохой, кусок видеозаписи с неясной женской фигурой, которая вполне может принадлежать любой из миллиона сиднейских женщин».

Куколка свернула с тропы и выбралась на дорогу, идущую по краю утесов, а затем оказалась на широкой улице, по обеим сторонам уставленной роскошными европейскими автомобилями, и наконец добралась до великолепного особняка на верхнем конце улицы, откуда открывался вид на залив и на город. Украшенная резьбой парадная дверь была предусмотрительно распахнута настежь, но Куколка все же постучалась и громко поздоровалась, прежде чем пройти внутрь.

Сколько бы раз она ни приходила в этот дом, он всегда производил на нее потрясающее впечатление, такой он был светлый и красивый; в каждой детали его интерьера сквозил поистине безупречный вкус. Она повесила сумочку, как делала это каждую неделю, на стойку для пальто рядом с картиной Миро[17], висевшей в холле, и стала ждать.

Куколка совершенно не разбиралась в живописи, но хорошо знала, что это именно Миро. Еще в самый первый свой визит сюда она спросила, кто это написал, потому что картина ей очень понравилась. Позднее она отыскала Миро в Google и была удивлена тем, что знакома с человеком, у которого достаточно денег, чтобы владеть подлинником такого автора.

На картине был изображен довольно странный маленький человечек с глазами огромного жука и квадратным туловищем, практически лишенным рук и ног и странно разлинованным, как для игры в крестики и нолики, и одновременно напоминавшим решетку в тюремной камере. А в животе у человечка Миро изобразил красное солнце и голубое небо, точно заключенные в эту темницу.

И картина Миро, и сам дом принадлежали Фрэнку Моретти. К нему-то Куколка и пришла. Он жил один, и у него, похоже, была куча денег. Во всяком случае, он легко платил за все, что ему было нужно. За садовников, поваров и уборщиков. За развлечения. И за красоту.

– Красоту я ценю превыше всего, – говорил он Куколке. Он заявлял ей нечто подобное не раз и не два, он повторял это без конца, да и вообще почти все, что говорил ей Фрэнк Моретти, она до этого уже слышала, по крайней мере, несколько раз.

Такое ощущение, что Фрэнк Моретти был уверен, что принадлежит к высшей расе существ, способных понимать Красоту и Искусство; эти существа отпуск проводили в Тоскане, а произнося французские или итальянские слова, издавали горлом какой-то странный звук, словно у них в носоглотке застряли сопли. Однажды Уайлдер, выслушав одну из многочисленных историй Куколки о Моретти, сказала, что он, судя по всему, похож на изголодавшегося человека, ищущего поесть в художественной галерее, и они обе весело расхохотались.

До того как Куколка стала приходить сюда, ей никогда не доводилось посещать такой дом, как у Фрэнка Моретти. Дело было даже не в его исключительной величине и не в том, что любая вещь здесь, на какую ни посмотри, была необычной, уникальной – и чем больше смотришь на какой-то предмет, даже если это просто стул или ковер, тем более удивительным, не похожим на все прочие стулья, ковры, виденные тобой раньше, он тебе кажется. Также очень интересным, хотя и не самым главным, здесь было то, что все эти вещи самым неожиданным образом медленно являли свою сущность, какую Куколка раньше в них и не подозревала; например, большой округлый выступ на низкой, по колено, стене оказался куском мрамора, имеющим форму вульвы, существующей настолько независимо от чего бы то ни было, что Куколка лишь через несколько месяцев разглядела наконец, что именно представляют собой эти мягко очерченные мраморные эллипсы.

Нет, самым главным тут было то, что каждый предмет мебели, каждое украшение служили единой цели, создавали более значимое целое – тот интерьер, ту уникальную среду, подобных которым Куколка никогда не видела и не знала; ни один из элементов этого интерьера не был дерзким, ни один не кричал, нагло требуя к себе внимания, и в итоге создавалось удивительное ощущение безмятежного покоя. Лишь после многочисленных визитов в этот дом Куколка наконец поняла, что подобное ощущение создают прежде всего большие деньги.

– Возможно, это потому, что я итальянец, – говорил в таких случаях Фрэнк Моретти. – Ведь именно поэтому я полон страстей. Но без красоты я просто жить не могу.

Куколке, впрочем, итальянцем он не казался. Он казался ей просто очень богатым человеком. По словам Фрэнка Моретти, его семья разбогатела на торговле вином. Возможно, думала Куколка, богатые не просто владеют деньгами, но и сами принадлежат деньгам. Ибо, когда Фрэнк Моретти о чем-то с ней говорил, то единственное, что она слышала в его голосе, – это деньги. Возможно, сам-то он считал, что высказывает мудрые идеи, демонстрируя свой тонкий вкус и понимание Прекрасного. Возможно, ему казалось, что его устами говорит сама Италия. Но в его словах были просто деньги – деньги, которые у него уже имелись; деньги, которые он хотел иметь дополнительно; деньги, которые он непременно будет иметь.

«Интересно, – думала порой Куколка, – если бы у Фрэнка Моретти была бухгалтерская книга, в которую он записывал бы свои наиболее существенные траты, то в какой столбец попала бы она? Наверное, в тот, что был бы озаглавлен «Красота» – вместе с недавними покупками средневековой мебели, этрусских мозаик, предметов искусства аборигенов и нескольких работ маслом нью-йоркских художников». Знания Куколки об искусстве начинались и кончались домом Фрэнка Моретти: Константин Бранкузи, Ровер Томас, Шон Скалли, Фред Уильямс, Люк Тёйманс[18]и, разумеется, Миро. Название картины Миро было на французском, и когда Фрэнк Моретти его произносил, оно звучало как комок слизи, вибрирующей в носоглотке.

– В переводе это значит «человек, проглотивший солнце», – пояснил Фрэнк Моретти с таким видом, словно устал объяснять столь очевидные вещи.

Но как бы Куколка ни любила картину Миро, со временем этот человек, проглотивший солнце, и Фрэнк Моретти все чаще стали казаться ей одним и тем же лицом.

Она любовно водила пальцем по шляпкам больших декоративных гвоздей, которыми была обита резная дверь деревянного шкафа, примостившегося рядом с картиной Миро, когда у нее за спиной послышалось тихое урчание мотора. Она обернулась и увидела, как из-за угла выкатилось электрическое инвалидное кресло. В кресле сидел маленький рыхлый человечек; ноги его бессильно болтались, свисая с сиденья, выстланного каракулевой шкурой. Его и без того большие глаза невероятно увеличивали очки в крупной красной оправе, а поскольку волос у него на голове практически не осталось, создавалось впечатление, что на лице у него только и есть, что эта пара огромных глаз, пребывающих в состоянии постоянного удивления.

– Привет, Кристал, – произнес Фрэнк Моретти.

– Они выглядят поистине изысканно, не правда ли? – сказал он и, подняв узловатый палец с подлокотника инвалидного кресла, указал на головки декоративных гвоздей, которых все еще касалась рука Куколки. – Хотя, возможно, у тебя они особого интереса и не вызывают. – Он всегда говорил нечто подобное, если видел, что она явно чем-то заинтересовалась. Куколка столько раз проходила мимо этого шкафа, однако вплоть до сегодняшнего дня не замечала его прихотливого очарования – как, впрочем, и очарования многих других вещей в доме Моретти. – Мне эти выкованные вручную гвозди сделали на заказ в Марокко, – продолжал Моретти. – Точно такие же гвозди ковали вручную еще в эпоху Ренессанса. Мне, например, они очень нравятся. Но, на твой взгляд, возможно, интереснее сам шкаф. Тебе всегда интереснее само тело, а не те мелочи, из которых это тело создано.

В необычном доме Фрэнка Моретти было столько красоты, что с каждым новым визитом Куколке становилось все труднее эту красоту выносить; ей казалось, что каждая картина, каждая фотография, каждая сделанная вручную вещица, каждая инсталляция, завоевавшая премию по архитектуре, и даже ноты Шопена на рояле – все это пребывает в сговоре с тем человеком, который проглотил солнце, и они вместе пытаются внушить ей, что он, хозяин всего этого, значит очень много, а она, Куколка, – очень мало.

– Понимать красоту не так-то легко, – продолжал Моретти. – Когда ты ее понимаешь, то вид безобразного способен причинить тебе острую, порой невыносимую боль. Впрочем, тебя-то, скорее всего, подобные вещи совершенно не тревожат. И никакой боли при виде безобразного ты не испытываешь.

Куколка слушала этого странного маленького человечка в инвалидном кресле с большими, как у насекомого, глазами, которые так и сверкали за стеклами огромных очков, и ей в голову вдруг пришла жестокая мысль: «Если это действительно так, что же он-то должен чувствовать каждый раз, когда видит себя в зеркале, посещая ванную?»

– Его я тоже специально заказывал, – продолжал Фрэнк Моретти, и Куколка догадалась, что теперь он говорит о шкафе. – Я называю его «музеем человеческой комедии». – Он подкатился поближе к Куколке, которая все еще водила рукой по тонкой резьбе. – Хочешь заглянуть внутрь?

Она никуда не хотела заглядывать, но раз уж здесь оказалась – слушает, рассматривает что-то и ни о чем не думает, – то это, пожалуй, было бы весьма приятной отсрочкой обязательного дальнейшего «приватного шоу», и она утвердительно кивнула. Моретти и раньше показывал ей разные и порой довольно странные коллекции: деревянные ассирийские таблички с вырезанным на них именем владельца; мумии египетских кошек; яйца птиц, давно не встречающихся в природе. Чаще всего это вызывало у нее скуку и раздражение, но сегодня она в кои-то веки была ему благодарна за возможность отвлечься от собственных мыслей.

На верхней крышке шкафа стоял резной деревянный слоник, и Моретти попросил Куколку подать ему эту фигурку. Взяв слоника маленькими ручками, он приподнял ему хобот, и под хоботом оказался тайничок, в котором лежал ключ от шкафа. Моретти подал и слоника, и ключ Куколке и попросил ее отпереть дверцу шкафа.

Внутри оказалась дюжина узких ящичков. Кресло Моретти заскрипело, и он, подъехав поближе, выдвинул один из них, а затем извлек из него пожелтевший от времени листок бумаги с напечатанным на нем иностранным текстом.

– В наше время даже ты, должно быть, сочла бы это комичным, – сказал Моретти. – Это официальное письмо из тайной полиции Сталина, написанное в 1937 году и сообщающее некой женщине, что ее муж приговорен к десяти годам заключения без права переписки. Подобный приговор мог означать только одно: его попросту расстреляли во время всеобщей политической чистки. – Моретти усмехнулся. – Остроумные они были ребята, эти старые чекисты.

Затем из другого ящичка в нижнем ряду он вытащил что-то вроде мачете, лезвие которого было покрыто какими-то темными значками, и сказал, что этот нож из Руанды. А из ящика в среднем ряду была извлечена старая проржавевшая жестянка, на которой был изображен череп и на желтом фоне выцветшей красной краской было написано: «Циклон-Б».

– А выглядит как албанская томатная паста! – снова усмехнулся Моретти.

Похоже, он чувствовал себя по-настоящему счастливым, роясь в экспонатах этого маленького музея человеческой подлости, и каждая вещь по-своему забавляла и даже восхищала его. Он напоминал Куколке ребенка, заново открывшего ящик с забытыми старыми игрушками. В шкафу у него хранились весьма странные сувениры, напоминавшие о резне и геноциде в разных уголках земли. В Камбодже. В Гватемале. В Китае. А пара сношенных башмаков, как он уверял Куколку, были из массового захоронения армян, шедших на смерть в 1916 году.

Моретти, по всей видимости, возбуждала мысль о том, что этот мир может быть и отвратительно злобным, и удивительно прекрасным; казалось, ему не хватает этих армянских изношенных башмаков, банки из-под газа «Циклон-Б» и мачете, окрашенного кровью множества африканцев, чтобы вся та красота, которую он собрал в своем доме, могла засиять в полную силу. Моретти считал, что в его заветном шкафу собраны людские деяния. А предметы искусства были тем, что людям дарили боги, – дивными откровениями, понять которые дано лишь немногим избранным.

Через некоторое время Куколке стало ясно: показ образчиков «человеческой комедии», собранных в шкафу, вот-вот завершится и сейчас прозвучит тот финальный аккорд, который Моретти сочтет в данном случае подходящим.

– Выдвини вон тот ящик на самом верху, – велел он Куколке. – Я хочу показать тебе еще одну, последнюю вещицу. Кстати, это единственная вещь, имеющая отношение к механике, которую я когда-либо включал в свою коллекцию.

Куколка выдвинула ящик и подала ему. Внутри на красном бархате лежал вполне современного вида черный пистолет.

– На самом деле, в этом пистолете нет ничего особенного, – сказал Моретти, – кроме связанной с ним чудесной истории. Это стандартное оружие НАТО, девятимиллиметровая итальянская «беретта». И принадлежала она одному немцу из натовского подразделения, защищавшего Сребреницу, город боснийских мусульман. – И Моретти велел Куколке: – Вынь его, попробуй, каков он в руке.

Она положила пистолет на ладонь, точно чашечку цветка; ей не хотелось, чтобы ее пальцы даже случайно оказались рядом со спусковым крючком. Она никогда еще не держала в руках огнестрельное оружие. И никаких особых чувств у нее это не вызвало.

– Сербы потребовали, чтобы немцы сдали оружие и убрались оттуда. Немцы согласились, сдали оружие, в том числе и этот вот пистолет… – Моретти своими крошечными ручками взял у Куколки пистолет, – …а потом ушли.

Она, не отрываясь, смотрела на Фрэнка Моретти, который держал пистолет так, как это делают герои боевиков, – обеими руками. И целился в картину Миро – прямо в того человека, который проглотил солнце.

– Мне, в общем-то, на все это плевать. Какой-то народ с непроизносимым названием, какая-то ужасная страна… Тут главное, опять же, – поступки людей. Но мне нравится история пистолета, вот я его и храню.

Куколка растерянно смотрела то на него, то на пистолет, ожидая очередной, как всегда странной концовки.

– Итак, немцы ушли, а сербы убили в Сребренице восемь тысяч гражданских лиц, оставшихся без защиты, – сказал Моретти. – Эта «беретта» была предназначена для того, чтобы защитить тех людей, но с этой целью ею так и не воспользовались. – Он засмеялся. – Неплохая история, верно? И вот еще что интересно: три тысячи американцев умирают, и это меняет ход истории. Восемь с половиной тысяч мусульман умирают, и это забыто.

А затем Моретти, почему-то решив, что Куколка «береттой» заинтересовалась, стал учить ее пользоваться пистолетом. При этом он все сильней приходил в возбуждение, и голос его становился все более пронзительным, порой срываясь чуть ли не на визг.

– Это вот предохранитель. Флажковый, с двух сторон – очень удобно, годится для обеих рук. Кстати, в магазине по-прежнему сохранились все те пятнадцать патронов, из Сребреницы. Я специально их там оставил – мне кажется, это существенная часть его собственной истории. Так, теперь смотри: я снял его с предохранителя, и он готов к бою. Не бойся! А теперь я снова поставил его на предохранитель. «Беретта», впрочем, особой точностью не обладает, так что тебе, например, пришлось бы подойти к цели совсем близко, не дальше нескольких метров, чтобы уж точно в нее попасть.

И Моретти, сжав пистолет в слабой маленькой ручке, прицелился – на этот раз в собственное отражение в зеркале. Из веерообразного окна над входной дверью у него за спиной падали яркие солнечные лучи, и Моретти с пистолетом в руке, окутанный этим светоносным сиянием, был похож на рисунок чудовища, изображенного на одной из Максовых коробок со «смертельно опасными» игрушками: то ли какой-то воинственный робот, то ли просто фрик.

– Но, вообще-то, убить из него очень даже можно! – сказал Моретти. – Хотя, когда надо было защищать мусульман, из него ни в кого так и не выстрелили. – И он снова засмеялся. Потом его рука с пистолетом устало опустилась на колени, и он вернул пистолет Куколке. Та с глубоким вздохом облегчения положила «беретту» в ящик, сунула все в шкаф, заперла дверцу и спрятала ключ от шкафа под хобот слоника.

В библиотеке, как всегда, звучал Шопен. Куколка, совершенно ничего не понимавшая в классической музыке, знала, что это ноктюрн фа минор – Фрэнк Моретти и об этом ей постоянно напоминал.

– Это, – говорил он, – одна из вершин западной культуры. Даже когда террористы разрушат все вокруг, ноктюрн Шопена будет по-прежнему существовать, и люди будут им восхищаться. Впрочем, чтобы в полной мере оценить этот ноктюрн, нужно, наверное, быть итальянцем.

Фрэнк Моретти говорил так, будучи уверенным, что Куколке Шопен не нравится, и это его раздражало, потому что каждый понедельник в одиннадцать часов утра она обязана была демонстрировать стриптиз у него в библиотеке именно под звуки Шопена.

– Возможно, ты из тех людей, которые внешне очень красивы, – иногда задумчиво произносил он, – но не обладают ни музыкальным слухом, ни тонкой, откликающейся на красоту душой.

Впрочем, Куколке Шопен как раз нравился. Вот только по утрам в понедельник, когда она медленно раздевалась в библиотеке Фрэнка Моретти, демонстрируя ему обнаженное тело, этот ноктюрн, поставленный на повтор, звучал снова и снова и с каждым разом казался ей все более печальным.

Во всяком случае, показывать под эту музыку стриптиз было делом совершенно безнадежным. Уж на что отвратительной была та музыка, что звучала у них в клубе и прямо-таки оглушала наркотическим ритмом басов и ударных, но она, по крайней мере, вполне соответствовала тому, чего зрители ожидали от девушек, танцующих на пилоне, и внутри этих громогласных мельничных жерновов Куколка даже обретала некое спасение. Грохочущая музыка как бы отгораживала ее от жадных глаз зрителей; она уничтожала всякие мысли, кроме мыслей о движении. Но души ее она совершенно не затрагивала. В общем, для Куколки она была чем-то вроде скафандра, внутри которого она чувствовала себя в безопасности.

Она понимала, конечно, что является далеко не первой из тех, кого Фрэнк Моретти нанял для демонстрации стриптиза. Иной раз он даже рассказывал ей о некоторых женщинах, бывавших здесь раньше, которым тоже платил за то, чтобы в приватной обстановке смотреть на их обнаженные тела. Он вспоминал, что у одной, например, была дивной формы шея, у другой – изящные лодыжки, у третьей – великолепный переход от бедер к ягодицам. Изабелла могла похвастаться изысканными плечами. У Кайлин были несравненные бедра. У Алекс груди были маленькие, но идеальной формы, а живот у нее, по словам Моретти, и вовсе был безупречен. Он говорил о них как о картинах, которые можно купить и продать, как о вещах, которые не только демонстрируют собственную красоту, но и подчеркивают его в высшей степени утонченный вкус.

Моретти говорил, не умолкая, до тех пор, пока Куколка не начинала раздеваться; таким образом, его молчание всегда служило для нее сигналом начинать танец. Но пока она медленно снимала платье от Prada, пока ленивым движением, словно лаская себя, проводила руками от плеч к кистям и от лодыжек к бедрам, пока она неторопливо крутила попой, слегка покачивала бедрами, принимала такие позы, которые дали бы Фрэнку Моретти возможность в полной мере насладиться красотой ее плеч и изящным изгибом шеи, пока расстегивала бюстгальтер и снова поворачивалась к нему лицом, подхватив обнаженные груди руками, – все это время непрерывно звучал Шопен, и его музыка говорила ей: все это напрасно, напрасно, напрасно.

Каждый раз, когда она представала перед Моретти совершенно нагая, он придвигался ближе и принимался изучать ее тело, как коллекционер изучает мельчайшие особенности расцветки крыльев только что пойманной бабочки. Затем он заставлял Куколку повернуться к нему спиной и несколько минут внимательно рассматривал ее сзади. Время от времени она слышала негромкие взвизги мотора инвалидного кресла – казалось, это ребенок лениво забавляется с электроигрушкой, а на самом деле это Моретти маневрировал вокруг ее обнаженного тела, изучая его с разных позиций. Иногда у Куколки возникало ощущение, что она на приеме у гинеколога, но затем до ее слуха вновь доносились печальные звуки рояля, прерываемые скрипучим «Да… да… да…» Фрэнка Моретти, и она понимала, что находится совсем в другом месте.

«Как же печален этот мир!» – думала она. Оглушительная музыка в клубе лгала, твердя и танцовщицам, и глазеющим на них мужчинам, что они еще молоды, что их молодость будет длиться вечно, что смерть еще где-то очень далеко, что их силы и энергия неисчерпаемы, что жизнь столь же неуклонно и упорно стремится к лучшему, как это утверждает и звучащая здесь музыка – сто сорок ударов оглушительного бита в минуту. Слушая эту лживую музыку, Куколка раздевалась с легкостью, ибо музыка обеспечивала ей маску, прикрытие. Но Шопен заставлял ее душу поспешно воссоединяться с телом, как бы сама она ни хотела этому помешать. Музыка Шопена сразу обнажала для нее ужасную, даже гнусную истину: она, Джина Дэвис, предстает перед этим миром совершенно голая и абсолютно одинокая.

Как только Куколка завершала стриптиз, а затем и свой обычный эротический танец, Моретти сразу удалялся и больше уже не показывался. А она, быстро одевшись и пройдя через главную гостиную, выходила в холл. Там, напротив картины Миро, у стены, стоял красивый боковой столик эпохи Людовика XV, и на нем – фотография в рамке и синее керамическое блюдо.

Однажды Куколка взяла эту фотографию в руки и внимательно ее рассмотрела, пытаясь соотнести снимок с тем малым, что Моретти ей о себе рассказывал – о том, как ночью его автомобиль лоб в лоб столкнулся с грузовиком, который занесло. На черно-белом снимке она увидела молодого мужчину с великолепным телом; его мускулистые ляжки были обтянуты короткими тесными шортами, модными в 1970-е годы. И пляж она сразу узнала: это была Кронулла, излюбленное место отдыха всех «уэсти»; она еще, помнится, удивилась, почему это сын таких богатых родителей выбрал столь странное место. Но больше всего ее потрясло тело молодого человека; она никак не могла соединить красавца на фотографии с тем ужасным, изуродованным страшной аварией инвалидом, которого знала как Фрэнка Моретти.

Впрочем, куда больше, чем фотография молодого Моретти, Куколку интересовали три стодолларовые купюры, которые она всегда находила перед уходом на синем керамическом блюде. Именно о такой еженедельной форме оплаты ее услуг они с Моретти договорились заранее. И этот странный ритуал, столь же регулярный, как утренние телепередачи, и столь же бессмысленный, тоже был ими оговорен заранее. Впрочем, для Куколки в нем, по крайней мере, было куда больше смысла, чем в утренних телепередачах.

Но на этот раз Куколка не успела даже закончить свой обычный танец, когда мобильник Фрэнка Моретти слабо пискнул, сообщая о полученном эсэмэс. Моретти глянул на экран, что-то проворчал и, не говоря ни слова, исчез в кабинете. Куколка некоторое время ждала, потом, поскольку он так и не вернулся, оделась и прошла на кухню, чтобы выпить воды.

Рядом с холодильником, примерно на высоте груди, висел маленький плоский телевизор LCD – такая высота была как раз удобна для Моретти; телевизор был включен, и там шла какая-то информационно-развлекательная программа. Куколка налила себе стакан воды, слушая, как телевизор бормочет что-то о матрасах «с поистине волшебным покрытием». Действие проглоченных утром антидепрессантов и нейролептиков уже начинало ослабевать, и ей все сильней становилось не по себе. Внутри словно что-то царапало, и она мечтала снова принять любимые пилюли, а может, и к наркотикам прибегнуть. Руки у нее так дрожали, что она даже воду расплескала. И, вытирая лужу, услышала, как в телевизоре кто-то сказал: «Да, это верно, Холли. Сегодня вечером у нас, на 6-News, действительно эксклюзивный материал в шоу Undercurrent.

Куколка глянула на экран и увидела мужчину, который все время старался повернуться к камере боком, и это движение показалось ей странно знакомым. В данный момент он вел репортаж откуда-то с улицы и постоянно касался указательным пальцем крученого проводка наушника, всунутого в ухо.

«Сегодня вечером, – говорил он, – мы попытаемся показать истинное лицо «неизвестного террориста», точнее – террористки, поскольку она…»

И тут Куколка его узнала: это был тот самый отвратительный, скользкий тип, которого звали Ричард Коуди.

Куколка не сразу пришла в себя, а когда очнулась и снова посмотрела на экран, там показывали какую-то любительскую съемку: то ли мужчина, то ли женщина – во всяком случае, некто с головы до ног в черном – прицеливался из автомата в телеоператора; затем последовали уже знакомые ей кадры, связанные с убийством школьников в Беслане; затем – нарезка из разнообразных сюжетов, не имевших практически никакого отношения друг к другу, но Куколке отчего-то подобная последовательность показалась неизбежной и обладающей определенной логикой, однако вывод, следующий из этого логического построения, был ей пока что неизвестен. Эта быстрая смена кадров как бы предваряла и обобщала все показанное «в предыдущих сериях», дабы очистительный финал прозвучал совсем уж оглушительно. Сперва на экране кто-то долго выкладывал в ряд детские тела; затем последовали уже знакомые ей кадры с расстегнутым детским рюкзаком, из которого виднелась бомба; затем показали, как вооруженные полицейские окружают дом Тарика; затем снова появился тот нечеткий снимок бородатого мужчины в типично арабском одеянии, который то ли был, то ли не был Тариком; а на закуску подали тусклую зернистую видеосъемку их с Тариком страстных поцелуев у входа в квартиру.

И тут Ричард Коуди заговорил.

«Это просто невероятно, – сказал он, и камера показала, что теперь он стоит на Кингз-Кросс, а за спиной у него клуб Chairman’s Lounge, – но, возможно – я подчеркиваю: возможно! – этот клуб, который вы видите у меня за спиной, являлся самым лучшим прикрытием для того «неизвестного террориста», который на самом деле – хотя и это всего лишь возможно – был женщиной, танцующей в этом клубе на пилоне под псевдонимом – затаите дыхание! – Черная Вдова! Теперь всем известно, что такое прозвище часто дают воюющим исламским женщинам, террористкам-самоубийцам, особенно прославившимся в России».

Этого же просто не может быть, думала Куколка. Нет, это невозможно! Это же какой-то сон, ужасный сон.

На экране телевизора наконец появилась ведущая – женщина с невероятно высокими, сильно выступающими скулами, – которая сказала:

«Да, Ричард, звучит и впрямь невероятно. Однако объясните, что все это означает в терминах национальной безопасности?»

Последовала длительная пауза, во время которой с экрана по-прежнему пялилась та скуластая женщина, а Ричарда Коуди почему-то видно не было. Куколка смотрела на скуластую, и ей казалось, будто к языку у нее прилип сухой и округлый камешек вроде гальки и она тщетно пытается его проглотить, но никак не может протолкнуть в горло. Наконец вновь появился Ричард Коуди, знакомым движением коснулся наушника, торчавшего у него из уха, и сказал:

«Извини, Холли, я что-то тебя потерял… Да, ты права: «невероятно» – самое подходящее слово. Дело в том, что круг клиентов клуба Chairman’s Lounge весьма ограничен, так что Черная Вдова вполне могла иметь доступ к самой верхушке австралийских политических и деловых кругов. И мы, разумеется, подробно об этом расскажем, а также сообщим и настоящее имя этой танцовщицы-террористки уже сегодня вечером в нашей программе Undercurrent…»

Куколка не выдержала и отвернулась; ее вдруг охватило странное ощущение неуверенности, больше похожей на головокружение; она словно стояла на краю бездонной пропасти и вот-вот должна была туда упасть, однако эта чудовищная пустота была одновременно и перед нею, и у нее внутри. Она бессильно привалилась к раковине, пытаясь унять головокружение и успокоиться, и услышала, как ведущая по имени Холли сказала: «Итак, дорогие телезрители, встречаемся в шесть у нас, в студии 6-News. Не сомневайтесь, скучать мы вам не дадим. Вы узнаете все самые последние новости о развитии этой невероятной истории».

«Господи-ты-боже-мой! – запаниковала Куколка. – Как же мне из этого выпутаться?» Она судорожно перебирала в уме множество возможных решений этой проблемы, но ни одно из них не показалось ей достаточно привлекательным. В полиции, даже если она сама туда явится, ей вряд ли поверят; и в СМИ она обращаться опасалась – они наверняка поднимут шум, и ни к чему хорошему это не приведет; такой выход, как самоубийство, казался ей наиболее удачным, но она понимала, что это ей сделать будет очень трудно и, наверное, больно. А потому продолжала надеяться, что выход найдется как-нибудь сам, без ее участия; просто что-то во внешнем мире переменится, и ее невиновность будет доказана – в точности как и сейчас, когда после непонятных перемен во внешнем мире все вдруг начали считать ее виновной, а потом она очень быстро стала и вовсе превращаться в изгоя.

Моретти все еще разговаривал по телефону, и Куколка осторожно постучалась, заглянула к нему в кабинет и помахала на прощание. Он лишь глянул в ее сторону, и, ни словом, ни жестом не дав ей понять, что заметил ее, снова отвернулся и продолжил разговор.

Куколка направилась к выходу, но в холле перед картиной Миро на минутку остановилась. И тут вдруг зазвонил телефон. Она дрожащей рукой достала его и посмотрела на экран. Номер звонившего был ей не знаком, и она, так и не выключив телефон, бросила его в сумочку: пусть звонит! Ей казалось, что все вокруг нее качается, как при землетрясении: на стене раскачивалась картина Миро, на столике подпрыгивало синее керамическое блюдо, да и сам столик тоже подпрыгивал, а стены и вовсе шатались, как пьяные… Куколка даже расставила ноги пошире и напрягла мышцы, чтобы не упасть. Но ей по-прежнему казалось, что холл движется вокруг нее, а пол то приподнимается, то опускается, так что она как бы все время оказывается на склоне, где бы ни стояла и как бы ни старалась взять себя в руки.

«Думай о деньгах, сосредоточься на этом, – велела она себе. Она часто прибегала к этой «палочке-выручалочке», когда что-то в ее жизни вдруг оборачивалось против нее самой. – Триста долларов, полученные сегодня, это… это будет уже… ну, скажем…» Но и мысли о деньгах не помогали, и мир все продолжал вращаться вокруг нее в каком-то вихре, и телефон снова зазвонил, и она чувствовала, что не способна произвести даже простейшие математические вычисления. Не соображала, сколько всего получится, и, не зная, какова же будет конечная сумма, никак не могла понять, что же в таком случае эти деньги вообще могут означать.

Она взяла с синего керамического блюда три сотенные купюры и попыталась сосредоточиться на них – это, во всяком случае, было что-то конкретное, – но у нее возникло ощущение, что это не деньги, а просто кусочки бумаги или сухие листья, которые дети так любят в парке подбрасывать вверх, а потом никак не могут поймать, потому что их ветром разносит в разные стороны. Одна стодолларовая банкнота даже выпала из ее дрожащих пальцев, и ей пришлось нагнуться, поднять деньги с пола и убрать в портмоне. И тут снова зазвонил телефон. «Черт с ним, сосредоточься на деньгах, – сердито повторила она про себя, нашарила в сумочке телефон и выключила его. – Выброси все из головы и полностью сосредоточься на деньгах».

Когда Куколка вышла на улицу, жара упала на нее, точно горячая бетонная плита; у нее даже дыхание перехватило. Назад она пошла той же дорогой, думая только о том, как бы поскорее миновать самый раскаленный участок пути. Она ни на что больше не надеялась, ничего больше не опасалась и по-прежнему старалась сосредоточиться на деньгах, но голова у нее работать не желала. Она никак не могла вспомнить, то ли у нее уже скоплено 49 700 долларов, то ли нет. И сколько еще ей нужно собрать? То ли всего 300 долларов, то ли 2 100, а может, и 21 000? Она не могла даже вспомнить, какая именно сумма составляет ее главную цель. И сколько еще недель ей придется приходить к этому человеку, который проглотил солнце и которому так нравится пожирать глазами ее задницу? То ли три недели, то ли всего одну? А может, и еще несколько месяцев? Когда же она наконец ото всего этого освободится?

Все теперь казалось Куколке каким-то туманным, непонятным, все словно утонуло в ужасной мешанине из цифр, совершенно утративших какой бы то ни было смысл. И она решила прекратить бессмысленные подсчеты, а вместо этого попыталась представить себе, что наконец-то сумела покрыть все свое тело стодолларовыми банкнотами и на нем осталось место только для последних трех купюр; она уже решала, куда их поместить, и тут ей вдруг представилось, как порыв ветра срывает с нее все эти банкноты и разносит их в разные стороны, а у нее не хватает силы воображения, чтобы топнуть ногой и заставить противный ветер улечься. Тогда она начала все сначала, пытаясь мысленно нарисовать заветную волшебную картину – ее тело, медленно исчезающее под слоем стодолларовых банкнот. Но заветная картина не возникала; и Куколке по-прежнему казалось, что она лежит голая на земле, и никакого покрова из денег на ней нет, и какой-то чудовищный циклонический вихрь вздымает землю вокруг нее…

Куколка сошла с парома на набережной Circular Quay. Она по-прежнему пребывала в полной растерянности от происходящего, но поездка на пароме явно подействовала на нее освежающе. Теперь она, по крайней мере, знала, что непременно пойдет – что должна пойти! – в полицию. Но как лучше это сделать? И в какое именно отделение лучше обратиться? Она немного постояла в густой прохладной тени эстакады на Cahill Expressway[19], пытаясь понять, какие же все-таки шаги ей предпринять дальше.

Но пока она там стояла, слушая яростный грохот трафика на эстакаде, проникавший, казалось, в самую душу, мысли ее вновь вернулись к прежнему беспокойному круговращению, и она вновь утратила всякую уверенность и стала выискивать причины для того, чтобы все-таки не ходить в полицию. Однако пришла к выводу, что, даже если она сама туда не пойдет, полицейские все равно ее выследят. В их распоряжении и вертолеты, и автоматы, и пистолеты, так что они в любом случае найдут ее и убьют.

Нет, нет, сразу же упрекнула она себя, зачем же так думать, зачем поддаваться панике. Голову нужно сохранять холодной. И все-таки, наверное, придется пойти в полицию, иначе этот кошмар никогда не кончится. Но ни в коем случае не следует бросаться к первому же копу, торчащему на перекрестке. Нет уж, оказаться наедине с неизвестным полицейским ей совсем не хотелось. Безопасней всего, решила Куколка, пойти в полицейский участок: там, в случае чего, слишком много свидетелей, так что вряд ли может случиться что-то ужасное. И она сразу почувствовала себя уверенней и спокойней – ведь она придет в полицейский участок как женщина свободная и не виновная ни в каких преступлениях.

Но как только Куколка двинулась по улице в сторону центрального полицейского управления, ей моментально вспомнились всякие малоприятные истории насчет склонностей сиднейских полицейских. А вдруг они сразу сунут ее за решетку и навсегда запрут в тюрьме? Чем больше Куколка удалялась от залива, тем сильней и мучительней становилась жара; и чем ближе был центр города, тем медленнее она шла, чувствуя, что невольно начинает тянуть время. Но по-настоящему страшно ей стало, лишь когда она свернула на Джордж-стрит и наткнулась на полицейский кордон.

Вокруг была целая толпа копов, повсюду стояли полицейские машины, ярко светили прожекторы, а в воздухе отчетливо пахло всеобщей паникой. В какой-то момент – когда верзила-полицейский на мотоцикле, сильно смахивающий на типичного головореза, повернулся и уставился прямо на Куколку – у нее возникло четкое ощущение, что прямо сейчас ее и пристрелят, что полицейские именно ее и ждали, что это засада. Ей пришлось собрать все самообладание, чтобы не повернуться и не броситься бежать.

– Не пугайтесь, это просто учебная тревога по поводу сибирской язвы, – тихонько пояснил ей верзила на мотоцикле. Его голос прозвучал на редкость мягко, почти ласково, но было уже поздно: Куколка шарахнулась от него и оказалась прямо в гуще толпы вместо того, чтобы попытаться спокойно ее обойти. Перед ней тут же закачалось множество голов, и сквозь этот частокол она увидела одетых в белое сотрудников «Скорой помощи», которые тащили переносные душевые установки. К счастью, та группа людей, в центре которой она оказалась, откололась от основной толпы. И, как только Куколке удалось выбраться на свободное пространство, она тут же поспешила прочь.

Она старалась идти как можно быстрее и все время подгоняла себя – ей почему-то казалось, что она должна спешить, хотя колени у нее буквально подгибались от охватившей ее странной слабости. Она быстро миновала Чайна-таун, где на тротуарах, несмотря на жалящую жару, торчали китаянки с высветленными добела волосами и китайские панки в ярких нейлоновых спортивных костюмах, и свернула на какую-то узкую улицу, ведущую вниз, к заливу, в район Дарлинг-Харбор. На пересечении этой улицы с главной дорогой и находилось центральное полицейское управление – здание, имевшее форму клина и сплошь в зеркальных стеклах до самого цокольного этажа, отделанного весьма мрачной черной плиткой. Это здание казалось Куколке похожим на кулак в сверкающей латной перчатке. «Интересно, что происходит там внутри? – думала она. – Может, заглянуть и посмотреть?» Но при одной мысли об этом у нее засосало под ложечкой.

И все же, решив твердо держаться намеченной цели, она подошла к тому входу в управление, который был предназначен для посетителей. В небольшой приемной уместилось полно народу, а вот мебели там почти не было, если не считать автомата по продаже закусок и напитков. Под плакатом о домашнем насилии сидел мужчина с совершенно потерянным лицом и что-то бормотал себе под нос; возле автомата, продающего напитки, тихо плакала девушка-китаянка; несколько человек преспокойно болтали, а сидевший на отшибе пьяница негромко разговаривал сам с собой, время от времени выкрикивая ругательства. За стойкой пара полицейских в форме и секретарша пытались навести порядок в целой груде всевозможных документов и заявлений.

Куколка чуть ли не с радостью влилась в эту странную толпу; в ней она чувствовала себя незаметной, а ожидание, явно длительное, связанное с большой очередью, давало ей дополнительную возможность подготовиться и придумать, что именно она будет говорить. В очереди к стойке через одного от нее стоял крупный мужчина средних лет, явно очень сильный, в здоровенных башмаках, майке и шортах, покрытых цементной пылью. Время от времени он оборачивался, и тогда Куколка видела, что белки глаз у него ярко-красные, тоже, видимо, раздраженные цементной пылью и выглядевшие как странный яркий грим на общем сером фоне, ибо и все его лицо тоже было припорошено пылью. Он был похож на призрак ремесленника из какого-то спектакля. Потом до Куколки донеслись обрывки его разговора с секретаршей: он жаловался, что бывшая жена по собственной воле ограничивала его общение с детьми. Женщина за стойкой крайне вежливо что-то ему объясняла, и он сперва ее слушал, но потом уже во весь голос стал орать, что не нарушает никаких законов и всего-навсего хочет видеть своих ребятишек. Секретарша, оставаясь спокойной, по-прежнему мягко пыталась его урезонить, но он продолжал орать все громче и громче.

– Здесь жертва я, – вопил он, – а не эта сука! – В коридоре открылась какая-то дверь, из нее вышел полицейский и двинулся к этому типу, но тот вдруг выхватил из кармана шортов нож и во весь голос заорал: – Да почему же мне с собственными ребятишками видеться-то нельзя? Я ведь всего лишь хочу родных детей повидать!

И тут буквально отовсюду хлынули полицейские; некоторые из них были вооружены дубинками. Они быстро оттеснили остальных посетителей от разбуянившегося рабочего, который вовсю размахивал ножом, и кто-то из полицейских, выхватив револьвер, крикнул ему:

– А ну брось нож и ложись на пол!

«Они его убьют, – подумала Куколка, – точно так же, как убьют и меня».

– НЕМЕДЛЕННО брось нож!

Теперь Куколка уже не в силах была сдерживать бившую ее дрожь; вокруг пронзительно орали люди; тот тип с ножом все еще продолжал что-то выкрикивать насчет того, что ему не дают видеться с детьми, и второй полицейский приставил ему к затылку пистолет. В этот самый момент Куколку кто-то сильно толкнул, и она оказалась у самой стены за автоматом по продаже прохладительных напитков, рядом с грязноватой аборигенкой, от которой довольно-таки противно воняло. Аборигенка повернулась к ней и сказала:

– Да черт с ней, с этой гребаной полицией! Я лично немедленно отсюда смываюсь. Ты как, идешь?

Пожалуй, и впрямь нет особого смысла здесь оставаться, подумала Куколка, можно ведь и в другой раз прийти. Эту двойную мысль она восприняла с огромным облегчением. Все равно ведь полицейские заняты тем типом с ножом, а до остальных посетителей им и дела нет, лишь бы под ногами не болтались. Стараясь держаться поближе к стене, Куколка и аборигенка мелкими шажками добрались до двери и вслед за молодой женщиной, толкавшей перед собой коляску с близнецами, вышли на улицу.

Больше всего Куколке хотелось бежать, чтобы поскорее оказаться как можно дальше от этого места, но она боялась привлечь к себе внимание. Лишь оказавшись на Ливерпуль-стрит, пересекавшей Испанский квартал, она сперва немного ускорила шаг, а потом и вовсе сорвалась с места и помчалась туда, где на перекрестке виднелся зеленый огонек светофора; она и после перекрестка продолжала движение, старательно огибая на тротуарах многочисленных пешеходов. И как только перед ней открылся глубокий, как пропасть, вход в бескрайние залы крупного торгового центра, она тут же туда нырнула, стараясь как можно скорей затеряться в его спасительных недрах.

Она вдыхала не особенно чистый, влажный, но все же, благодаря работе кондиционеров, относительно прохладный воздух и чувствовала, как постепенно остывает разгоряченное тело, а подсыхающий пот стягивает кожу противной пленкой. Звуки неопределенной музыки – распознать мелодию было совершенно невозможно – взлетали вдоль бесконечных этажей куда-то ввысь, к гигантским настенным часам. Миролюбиво и успокаивающе урчали лифты. В многочисленных кафе и забегаловках сидели люди, ели кебабы, карри и суши, поглядывая в кафе напротив, где тоже сидели люди и ели суши, карри и кебабы…

Ничего, решила Куколка, в полицейское управление она снова сходит несколько позже, а сейчас ей необходимо прийти в себя. Ей ужасно хотелось принять еще одну таблетку успокоительного, но она решила пока воздержаться. Раз она по-прежнему собирается вести беседу с полицейскими, чтобы выяснить, что это такое вокруг нее творится, то голова у нее должна быть совершенно ясной. Ладно, сказала она себе, здесь, по крайней мере, все хорошо и спокойно. И вообще – все очень даже хорошо. Она несколько раз повторила это в уме, прекрасно понимая, что зря пытается себя обмануть.

Толпы людей, подобные рыбным косякам, снующим вокруг яркого кораллового рифа, текли сквозь торговый центр, заполняя его этажи и многочисленные бутики, универсам с тысячами полок и десятками тысяч всевозможных продуктов; казалось, их влечет вперед инстинктивное знание конечной цели. И, стоило Куколке присоединиться к толпе покупателей, у нее, как и всегда, сразу появилось ощущение, что в ее жизни тоже есть вполне определенная цель и порядок; впрочем, она вряд ли сумела бы объяснить, что это за цель и каков этот порядок – точно так же каждая отдельная рыбка в большом косяке была бы не в состоянии объяснить, зачем движется в ту или иную сторону. И сейчас, стремясь поскорее прийти в себя, Куколка, опустив голову, неслась вместе со всеми этими людьми по пролетам эскалатора все выше и выше и тщетно пыталась пробудить в своей душе прежнюю решимость пойти в полицию.

Ей все еще было не по себе. И с мыслями она никак не могла заставить себя собраться. И по-прежнему чувствовала себя какой-то слишком заметной. Она понимала: чтобы хоть немного успокоиться и обрести способность думать рационально, ей нужно было хоть что-нибудь купить, все равно что, и как можно скорее. И как только у нее появилась вполне конкретная, хотя и совсем маленькая цель и ей стала ясна дальнейшая последовательность действий, а следом, возможно, и некий, пока еще не ясный прогресс, она моментально почувствовала себя лучше. И, хотя темные очки у нее уже имелись, она все же купила еще одни, слишком для нее большие, зато от Кристиана Диора – с темно-коричневыми стеклами и светло-золотой оправой. Надев их и снова почувствовав себя вполне успешной женщиной, Куколка отыскала эскалатор и теперь поехала вниз с твердым намерением отбросить все страхи и поговорить с полицейскими.

Поднимаясь на верхние этажи, она и внимания не обратила на гигантский экран, вздымавшийся над центральной площадкой первого этажа. И только теперь, спускаясь вниз и находясь где-то между пятым и четвертым этажом, она заметила и этот экран, и огромное изображение на нем – как бы разбитое на клетки множеством плазменных экранов, объединенных в единое целое: на экране горели нью-йоркские башни-близнецы.

Это апокалиптическое видение сменилось знакомыми кадрами с невероятно увеличенным детским рюкзаком и видневшимся внутри его темным силуэтом бомбы, грозившей вот-вот свалиться с экрана прямо на посетителей торгового центра; затем рюкзак с бомбой вспыхнул и трансформировался в цепочку вооруженных полицейских, окружающих дом Тарика.

Пока эскалатор медленно полз вниз, Куколка успела увидеть и те кадры, снятые видеокамерой наружного наблюдения, которые уже видела у Моретти, только теперь фигуры на экране невероятно увеличились, заслоняя собой все вокруг и превращая остальных людей в карликов. Темная, нечеткая фотография бородатого мужчины в арабских одеждах выглядела на гигантском плазменном экране невероятно, словно образ самого дьявола появился из неоткуда; а весьма невразумительные кадры, на которых были запечатлены целующиеся Тарик и Куколка, казались взятыми из триллера. Затем у Куколки возникло ощущение, словно она и сама побывала в той школе в Беслане, поскольку уже в который раз перед ней выносили из помещения и неторопливо выкладывали на землю одно детское тело за другим, а кто-то в черном, размахивая автоматом, отгонял неугодных ему зрителей, угрожая в том числе и покупателям торгового центра.

В данный момент эскалатор полз совсем близко от края массивной решетки, как бы составленной из множества плазменных экранов, и мимо Куколки проплыла чудовищно огромная омерзительная физиономия телевизионщика Ричарда Коуди. Особенно противно было, когда он что-то говорил, а его губы и язык как-то непристойно шевелились; Куколке даже показалось, что он запросто может ее проглотить. Она отвернулась, стараясь в ту сторону не смотреть, но деться от проклятого экрана было некуда. Эскалатор все продолжал ползти вниз, и Куколка ползла вместе с ним, а на экране теперь уже появилась она сама в наряде Черной Вдовы – должно быть, несколько лет назад во время «приватного шоу» кто-то снял ее танец на видео. Куколке казалось, что она спускается прямо в ад, когда на гигантском экране она сперва сорвала с себя платье, а затем и паранджу; и макияж у нее почему-то был как у самой настоящей шлюхи, а весьма плохого качества видеосъемка это только подчеркивала; и плазменная решетка, отбрасывая на изображение непонятную тень, словно добавляла еще один, крайне неряшливый, слой грима. Итак, им удалось превратить ее еще и в порнозвезду, а не только в убийцу, и теперь она смотрит на всех с этого экрана и улыбается той самой омерзительной улыбкой, которую Ферди всех их заставлял на себя нацеплять. И это, пожалуй, было хуже всего, потому что сама она никогда бы так улыбаться не стала.

Куколку вдруг охватила паника; она чувствовала, что ей нужно немедленно убежать, спрятаться, спастись из этого ада. Спустившись на первый этаж, она поспешила к выходу. «Разве могу я теперь сама явиться в полицию?» – думала она и приходила в ужас при одной лишь мысли о том, что каких-то полчаса назад стояла в приемной полицейского управления, собираясь добровольно сдаться. Господи, и о чем только она думала? Она что, с ума сошла? Разве можно в этом городе доверять копам?

«Нет, теперь это, пожалуй, зашло слишком далеко, слишком! Теперь они сразу за решетку посадят; скажут, что я им угрожала, или что у меня было оружие, или выдумают еще какую-нибудь гадость, – думала Куколка. – А потом им придется меня убить. Это же совершенно очевидно, потому что я – единственный человек, который может доказать, что они ошибаются. Они меня просто пристрелят втихую, как какого-нибудь приставучего гея, и все».

Пробегая мимо забегаловки KL Noodle Bar, Куколка заметила сидевшую за столиком женщину средних лет – симпатичную, полненькую: такая могла бы быть, например, ее тетей; такой она и сама могла бы со временем стать, если, конечно, сумеет смириться с отвратительной манерой одеваться, свойственной подобным особам. Женщина как раз собиралась уходить; она встала, взяла свои вещи и пошла прочь. И тут Куколка заметила, что женщина забыла на столе мобильник.

Это был типичный мобильник немолодой женщины, убогая старомодная Nokia 3315. Куколка, не успев толком осознать, что делает, подошла к столику, за которым сидела та женщина, наклонилась и ловким движением, удивившим ее саму, смахнула со стола мобильник и, подложив под пустую кофейную чашку стодолларовую купюру, направилась к выходу. Едва выйдя из магазина, она набрала знакомый номер и тут же услышала голос Уайлдер:

– Привет.

– Уайлдер, это ты?

– Господи, Джина! Ты что, спятила? Ты новости видела? Ты со своего телефона звонишь?

– Уайлдер, – спросила Куколка, чувствуя, как предательски дрожит ее голос, – твои замечательные парикмахерские ножницы в порядке?

Но сперва Куколка решила съездить домой. Если полиция все уже оцепила, она сразу это увидит, если нет, она поднимется к себе в квартиру, заберет, пока не поздно, деньги, прихватит кое-что из одежды и поскорей уберется оттуда. А потом она поедет к Уайлдер. Главное – раздобыть деньги. Куколка была уверена: только деньги могут помочь ей выбраться из этого кошмара.

Всего два часа назад, когда заработанные у Моретти триста долларов прибавились к тому, что с позавчерашнего дня лежало у нее в сумочке, у нее имелось одиннадцать стодолларовых купюр плюс мелочь. Благодаря покупке темных очков эта сумма уменьшилась на пятьсот долларов; затем сотню она оставила за украденный телефон, и теперь в наличии было всего четыреста с чем-то долларов, да еще немного мелочи в кошельке. Сумма, если честно, ерундовая.

Зато там, в тайнике, вместе с теми деньгами хранились и ее свобода, и разнообразные возможности, и надежда. Стоило ей подумать о том, какая сумма спрятана дома, и вообразить, каково будет ощущение, когда стодолларовые купюры покроют все ее тело, которое вновь станет расслабленным и умиротворенным, и у нее сразу прибавилось бодрости. Она еще не знала, что собирается с этими деньгами делать, но понимала, что за деньги можно купить многое – время, пространство, людей, ведь чем больше у тебя денег, тем больше ты можешь купить. Но если она этих денег лишится, то пропадет.

Куколка чувствовала, что ей просто необходимо пройтись пешком и успокоиться, а потому направилась через центр города по забитой автомобилями Уильям-стрит. Она чувствовала себя в полной безопасности в густой толпе пешеходов, равнодушно обтекавшей ее со всех сторон; это словно подкрепляло ее уверенность в том, что она по-прежнему никому не известна.

И хотя для столь жаркого дня прогулка оказалась чересчур долгой и утомительной, Куколка была этим даже довольна. Размеренная ходьба помогала усмирить охватившую ее душу панику и придавала действиям определенную конкретность; во всяком случае, сейчас Куколка твердо знала, чем она занята и куда идет. И мысли тоже постепенно прояснились, и она вспомнила, что у нее, во-первых, есть номер телефона Тарика, а во-вторых, имеется чужой мобильник, с которого она спокойно может ему позвонить, и никто не сумеет ее засечь. А что, если Тарику сейчас так же плохо и страшно, как и ей? Что, если он знает, как нужно поступать в таких случаях? Что, если у него уже имеется конкретный план или хотя бы какая-то разумная идея?

Внезапно Куколку охватило возбуждение, и она принялась рыться в сумочке, пока не отыскала смятую страничку ресторанного меню с номером телефона, написанным зелеными чернилами. «Да-да, – говорила она себе, – Тарик наверняка сообразит, как нам лучше поступить». Ей уже казалось, что теперь она не одна, что с нею Тарик, а он такой замечательный, сильный, умный, и вместе они наверняка сумеют что-нибудь придумать. Она была уверена: как только он сможет, то и сам непременно ее отыщет, поможет ей. И тогда они точно выпутаются из этой ужасной истории. Куколка с трудом нашла в узком переулке небольшую тень, остановилась и принялась звонить Тарику, но на ее звонки по-прежнему никто не отвечал, и только дурацкий автоответчик с американским акцентом предложил ей оставить сообщение.

Она перестала звонить, убрала телефон и пошла по той же узкой улочке дальше. Вдруг впереди послышались крики, и Куколка увидела, что старая женщина, спустив штаны, присела на корточки в глубокой черной тени подъездной дорожки за зелеными мусорными баками; под присевшей женщиной расплывалась лужа, а вокруг скакали трое мальчишек со скейтбордами, смеясь, улюлюкая и пронзительно вопя.

– Эй ты, куча вонючего дерьма!

– Иди отсюда, корова старая! Найди себе другое место, там и мочись!

– А ну-ка, мамаша, давай вылизывай лужу, которую ты тут напрудила!

Куколка посмотрела на часы: через два часа ей надо было уже быть на работе, и она, едва взглянув на старуху, поспешила мимо, поглощенная собственными проблемами. Раз она так уж боится пойти в полицию, придется идти на работу. «Но ведь выход на работу может оказаться куда опасней?» Эта мысль не давала ей покоя и страшно ее злила. Как же она теперь деньги-то зарабатывать будет? И на жизнь, и на выплату будущей ипотеки? Она снова попыталась убедить себя в необходимости пойти в полицию; она, пожалуй, все же сходит туда в самое ближайшее время – как только почувствует себя к этому готовой. Так, может, ей на работу сегодня сходить? Но в глубине души Куколке было ясно, что она лжет самой себе и теперь уже никогда не отважится пойти в полицию и к танцам тоже больше никогда не вернется. И, поняв это, она разозлилась еще больше.

И вновь вернулась мыслями к Тарику. Как ни странно, именно из-за нежелания отвечать на звонки он в ее представлении превратился в могущественного человека, способного помочь ей выпутаться из этой кошмарной и все ухудшавшейся ситуации. Но чем чаще она пыталась до него дозвониться, тем чаще в ответ ей раздавался металлический голос автоответчика, с американским акцентом предлагавшего оставить сообщение после сигнала; чем сильней ей хотелось с ним поговорить, тем отчетливей она понимала, что его затянувшееся молчание означает одно: она должна его найти и попросить о помощи. Раз уж судьба свела их вместе, то лишь они смогут эту судьбу перебороть.

Вот почему, продолжая идти в сторону Дарлингхёрста, Куколка чуть ли не из каждого укромного уголка пыталась дозвониться до Тарика; и голос проклятого автоответчика каждый раз лишь утверждал ее в мысли о том, что она просто обязана незамедлительно Тарика отыскать. И она, выбравшись из очередного укромного уголка, где валялись дохлые крысы, использованные шприцы и черные мусорные пакеты, из которых что-то текло, возобновляла движение по раскисшим на жаре асфальтовым тротуарам мимо тележек с мороженым, окруженных любителями холодного лакомства и наркоманами, втайне мечтающими о том, где бы раздобыть дозу, и в душу ее все чаще начинало закрадываться подозрение, что она в своих попытках дозвониться до Тарика и найти у него поддержку тешит себя теми же иллюзиями, что и эти наркоманы, пытающиеся утолить свой «голод» мороженым.

И все-таки Куколка продолжала ему названивать. Она шла добрых полчаса и уже почти добралась до дома, когда решила в последний разок ему позвонить и остановилась в тени в том самом переулке, где по-прежнему была припаркована синяя «Тойота», сверху донизу покрытая штрафными квитанциями, а теперь еще и с разбитыми стеклами.

Этот переулок всегда был на редкость грязным, а сейчас там еще и отвратительно воняло, словно где-то в темном углу разлагался труп животного. Куколка вытащила из сумочки телефон, все время обмахиваясь платком в бессмысленной попытке хоть немного разогнать жуткую вонь, и вдруг, уже держа в руках допотопную Nokia 3315, догадалась, почему Тарик не отвечает на ее звонки. Она же звонила ему с украденного телефона! Тарику этот номер неизвестен, вот он и не берет трубку. И Куколка, немного подумав, решила все же достать собственный телефон. Ну что ж, придется пойти на риск, раз только так ей, возможно, удастся установить связь с Тариком. Она включила телефон и, не обращая внимания на пропущенные звонки и сообщения, набрала номер. И, ожидая ответа, совсем рядом услышала странно знакомые звуки, звучавшие глухо и казавшиеся одновременно и далекими, и близкими. Прислушавшись, она поняла, что это такое. Это был ноктюрн фа минор Шопена.

Куколка огляделась. Вокруг были только обшарпанные стены, замусоренный тротуар и синяя машина-развалюха, и она решила, что это добрый знак, если, думая о Тарике, она слышит ноктюрн Шопена. Потом музыка смолкла, и в телефоне у Куколки раздался все тот же металлический голос автоответчика. Она тут же отключила телефон.

А после, движимая даже не внезапно пришедшей в голову мыслью, не какой-то конкретной идеей, а скорее не имеющей формы потребностью, неким неопределенным желанием, которое ей отчего-то необходимо было удовлетворить, она сделала несколько осторожных шагов в глубь переулка и в итоге оказалась в узкой вонючей щели между темной кирпичной стеной и синей «Тойотой».

Смахнув рукой струйку пота, стекавшую от виска по щеке, она прижалась к кирпичной стене и снова набрала номер Тарика, но подносить телефон к уху не стала и держала его где-то на уровне талии, сперва слушая гудки своего вызова, а затем, но теперь несколько ближе и громче, все тот же ноктюрн Шопена.

Куколка сделала еще несколько крошечных шажков вдоль стены по направлению к «Тойоте», и жуткая вонь усилилась, но музыка играть перестала, и вновь зазвучал голос автоответчика. Здесь дышать было совершенно нечем. В какой-то момент Куколке даже показалось, что ее сейчас вырвет, и, чтобы отвлечься, она сосредоточилась на том, чтобы в полумраке, царившем вокруг, определить, откуда исходит звук. Не сводя глаз с машины, она нажала на кнопку «отбой», отсчитала несколько секунд и нажала на кнопку «повтор вызова». В течение нескольких секунд не было слышно ни звука. Куколка почесала телефоном влажную щеку и заметила, что багажник «Тойоты» закрыт неплотно. И как раз в этот момент одновременно зазвучали и звонок вызова, и мелодия Шопена.

Куколка осторожно вытянула дрожащую руку и, перевернув телефон, его задней стороной приподняла крышку багажника. Оттуда вырвались туча жирных мясных мух и звуки ноктюрна Шопена, теперь звучавшие громко и ясно. Куколка сделала еще шаг, заглянула в багажник, и в нос ей ударила волна такой невыносимой вони, что она резко отскочила и согнулась, словно ее ударили в живот. Крышка багажника тут же упала, но потом снова приподнялась, и в эти секунды Куколка успела увидеть все, в том числе и торчавший из кармана брюк краешек той самой Nokia последней модели, которой Тарик так гордился.

Постояв немного и придя в себя, Куколка вновь сделала шаг в сторону автомобиля, приподняла крышку багажника и на этот раз целую минуту, наверное, смотрела внутрь. Там, свернувшись клубком, лежал мертвый Тарик, одетый точно так же, как и два дня назад, когда они познакомились.

Куколка попыталась согнать с его лица жирных мух, но они лишь чуть приподнялись и повисли над ним отвратительным дрожащим облачком; ее рука проходила сквозь это облачко, как сквозь воду. Лицо Тарика выглядело страшно; от него, собственно, осталась одна оболочка. Щеки ввалились, как у старика, у которого вынули вставные зубы. На лбу виднелась рана, покрытая коркой засохшей крови. Кровавый след от нее тянулся по щеке и дальше, на дно багажника, где кровь собралась в лужицу и уже свернулась, так что ее поверхность тускло поблескивала, как мокрый битум.

Куколка заставила себя улыбнуться той улыбкой, которой приучила себя улыбаться, когда у нее случались неприятности, но она не хотела, чтобы кто-то догадался о ее истинных чувствах. Она буквально силой удерживала на своем лице эту искусственную улыбку, глядя сквозь жужжащее облачко мух на Тарика – на его все еще открытые глаза (ох, лучше бы они были закрыты!), на слегка припухшие губы и нежную белую кожу, принадлежавшие, казалось, не взрослому мужчине, а ребенку, прекрасному ребенку, который крепко спит после невероятно долгого дня.

Роскошных часов Bulgari Ipno на левом запястье больше не было, но Куколка заметила это как бы мимоходом. Куда сильней на нее подействовал вид правой руки Тарика, вытянутой поперек живота ладонью вверх. Было больно смотреть на эти длинные прекрасные пальцы, которые совсем недавно нежно ласкали ее, которые она так страстно целовала; ее тело еще помнило прикосновения этих пальцев, и вот теперь они были странно неподвижными, мертвыми, пугающими.

Все еще держась руками за багажник машины, Куколка упала на колени прямо в грязь, и ее вырвало тем немногим, что было у нее в желудке. Она корчилась там, не обращая внимания на вонь и удушающую жару, и голова ее бессильно качалась между вытянутыми руками, а изо рта тянулись липкие нити зеленой желчи, и она тщетно пыталась прогнать воспоминание о том, как касалась губами пальцев Тарика.

Затем она с трудом поднялась на ноги и, пошатываясь, выбралась из щели между автомобилем и кирпичной стеной. Когда она вышла из переулка на улицу, где прямо в глаза ей ударило жаркое, белое, как свет прожектора, сияние дня, у нее даже голова закружилась. Она пошатнулась, словно ее толкнули в грудь, на полшага отступила назад и немного постояла, восстанавливая равновесие. Как раз в эту минуту у нее зазвонил телефон, но отвечать она не стала и просто выключила его. Ей было трудно дышать этим раскаленным, как в духовке, воздухом. И во рту все еще чувствовался отвратительный привкус желчи, а перед глазами стояла лужица свернувшейся крови. Куколке казалось, что она видит кровь повсюду, что этот мир требует крови, ибо благодаря пролитой крови он расцветает пышным цветом. И прохожие на улице выглядели как-то странно, словно у них возникли затруднения и со зрением, и с дыханием, потому что глаза и глотка у них забиты спекшейся кровью… Нет, решила Куколка, домой она ни в коем случае не пойдет. А свои деньги она сможет забрать и потом, когда-нибудь, вскоре. Сейчас же ей было слишком страшно и больше всего хотелось поскорей отсюда убраться. Она сунула в рот таблетку успокоительного. Поскольку воды у нее не было, ей пришлось пососать палец, чтобы как-то протолкнуть таблетку в горло.

И через некоторое время все стало очень даже хорошо.

Куколка слегка приподняла голову, словно собираясь начать танец на пилоне, который благодаря яркому свету направленного на нее прожектора всегда дарил ей чувство полного забвения, и решительно повернула прочь от своего дома. Затем спустилась в метро и села на поезд, идущий от Кингз-Кросс в сторону Редферна. На каждой станции в вагон входили вооруженные полицейские, внимательно осматривавшие и сам вагон, и пассажиров. Куколке казалось, что в воздухе прямо-таки пахнет мрачными предчувствиями и грядущими арестами, но сама она пока ни малейшего страха не испытывала, хотя и ожидала, что они в любой момент могут ее застрелить. Пожалуй, в глубине души она отчасти даже надеялась, что они прямо сейчас ее и пристрелят; но, с другой стороны, ей, в общем-то, было совершенно все равно, пристрелят они ее или нет.

Открыв дверь и увидев на пороге Куколку, Уайлдер молча втащила ее внутрь и поспешила как можно скорее захлопнуть дверь. И даже заперла ее.

Внутри, впрочем, все было как всегда: повсюду разбросаны игрушки Макса, грифельная доска, мел – в общем, обычный семейный беспорядок; где-то на заднем плане работал телевизор. Вот только сама Уайлдер стала какой-то другой. Никакого джина, ни чистого, ни с тоником, и никаких бесконечных историй, которые Уайлдер так любила о себе рассказывать и которые Куколка слушала, как другие слушают непрерывно бормочущее радио.

– Он у своего папаши, – произнесла Уайлдер, заметив, что Куколка ищет глазами Макса. Обе по-прежнему не знали, что им сказать друг другу.

Наконец Уайлдер нашлась:

– Послушай, Джина, я, конечно, могу что-то сделать с твоими волосами, но, может, все-таки лучше сходить в полицию, пока эта дерьмовая история не закончилась совсем плохо?

И, поскольку Куколка промолчала, Уайлдер продолжила:

– Нет, я просто ничего не понимаю! То есть я понимаю, конечно, что все это полная хренотень и в конце концов непременно выяснится, что ты ни в чем не виновата. Так почему бы тебе все-таки не довериться копам?

Но Куколка по-прежнему не отвечала; она не сводила глаз с экрана телевизора, где вещал какой-то политик, а внизу бегущая строка сообщала: ТЕРРОРИСТЫ ВСЕ ЕЩЕ НЕ ПОЙМАНЫ. В СИДНЕЕ ОБЪЯВЛЕН ВЫСШИЙ УРОВЕНЬ ТРЕВОГИ. Политик был крупным мужчиной и, похоже, весьма близоруким; он все время щурил глаза, словно пытался прочесть нижние строчки таблицы в кабинете у офтальмолога.

«Как вы, лидер оппозиции, – спрашивал у него невидимый интервьюер, – можете оценить заявления правительства о том, что политика вашей партии в отношении террористов отличается излишней мягкостью?»

Политик слегка наклонился вперед, будто пытаясь получше разглядеть мучительно расплывающиеся значки в последней строчке таблицы, и, выразительно взмахнув рукой, заявил:

«Позвольте! Мы не проявляли и отнюдь не собираемся проявлять мягкость по отношению к террористам. Ведь террористы – это вовсе не австралийцы. Австралийцы – люди добропорядочные и законопослушные. Но я должен все же сказать, что мы приветствуем призыв внести поправки в тот закон, согласно которому любой житель Австралии, как здешний уроженец, так и натурализованное лицо, может быть лишен гражданства, если окажется замешанным в деятельности, направленной против родной страны. Либо ты вместе с Австралией, либо ты больше не австралиец и утрачиваешь право быть нашим гражданином».

– Боже мой! – пробормотала Уайлдер и переключилась на другой канал, где шло ток-шоу, посвященное текущим событиям.

«Неужели правительство отдало приказ вести стрельбу на поражение?» – спросил ведущий, и на экране возникло лицо премьер-министра, у которого, как догадалась Уайлдер, как раз и брали интервью.

«Законы нашей внутренней политики вполне позволяют адекватно…» Но Уайлдер, не позволив премьер-министру закончить фразу, снова стала переключаться с одного канала на другой, однако повсюду было примерно одно и то же. И они в который раз увидели, как вооруженная полиция окружает дом Тарика.

– Нет, это совершеннейшее безумие! – прошептала Уайлдер и уже схватила пульт, чтобы совсем выключить телевизор, но Куколка ей не позволила. Ласково взяв ее за руку, она сказала:

– Пусть работает. Я же должна знать, что происходит.

И они, стоя рядом, в очередной раз просмотрели те же смонтированные вместе кадры – бомба в детском рюкзаке, отвратительная фотография бородатого мужчины в арабском платье, зернистое темное видео с целующимися Тариком и Куколкой. Эти повторяющиеся изображения, со щелчком сменяя друг друга, вновь и вновь появлялись на экране, и казалось, будто чья-то рука перебирает мелочь, гремящую в пустом кармане.

Снова рушились нью-йоркские башни-близнецы; снова в Беслане кто-то выкладывал в ряд тела убитых детей; снова некто, одетый в черное – то ли мужчина, то ли женщина, – размахивал автоматом; снова почти обнаженная Куколка исполняла эротический танец. К прежнему набору кадров прибавились и новые: темный поезд в туннеле лондонской подземки через мгновение после взрыва бомбы; пылающий ночной клуб Sari на острове Бали, взорванный террористами; множество раненых людей, которых вытаскивают из мадридского поезда… Кульминацией данного монтажа были кадры, переносившие зрителей в знаменитое здание Сиднейской Оперы, и за этим следовал довольно дешевый трюк – белое облако взрыва и зловещий оглушительный грохот.

Куколка закрыла глаза.

Но, когда она снова их открыла, на экране, сменяя друг друга, появлялись Усама бен Ладен и Джордж Буш, летело множество боевых ракет, люди в камуфляже стреляли из минометов, взрывались и превращались в огненные шары жилые дома. Там были окровавленные женщины и заложники, которым террористы вот-вот отрежут голову… Нью-Йорк! Бали! Мадрид! Лондон! Багдад! И она, Куколка, распадающаяся на пляшущие цветные квадраты, на крошечные пиксели, улыбающаяся той улыбкой, которая никогда не была ее собственной.

Наконец появилась реклама кондиционеров, и Уайлдер выключила телевизор. Последовало несколько секунд неловкого молчания.

– Это похоже на то, как я купила «Субару Форестер», – сказала Уайлдер, – и мы потом в течение нескольких недель видели по телевизору исключительно всевозможные «Субару Форестер» – и припаркованные у тротуара, и движущиеся по городу, и остановившиеся у светофора. Хотя в городе, безусловно, есть и другие машины. Как и множество других историй, ей-богу, Джина.

Но Куколку это замечание мало утешило. Она понимала, конечно, что по телевизору много еще чего показывают, да и в газетах имеются материалы с совсем другими заголовками, и на радио есть передачи, где говорят об иных вещах, но сейчас она повсюду видела только свое лицо, слышала только свое имя и изо всего потока всевозможных мнений выхватывала только очередное высказывание о себе. Все это держало ее словно в тисках; казалось, она угодила в ловушку холодного океанского течения, и теперь оно уносит ее куда-то, куда ей совсем не хочется – в точности как та волна, которая тогда чуть не унесла Макса в открытое море.

– Я не машина, Уайлдер, и это не другая история, – сказала она и взяла в руки свежий номер Telegraph. – Вот, пожалуйста, посмотри. – На третьей полосе действительно была большая статья, где, в частности, говорилось, что «эта история о доморощенной группе террористов, похоже, грозит стать самым значимым событием года». – И как она, «эта история», закончится? – спросила Куколка. – Меня застрелят или сделают со мной что-то еще? Скажи мне, Уайлдер. Это ведь вряд ли в итоге сочтут ошибкой. Тогда это будет никакая не история года, а обыкновенное недоразумение.

Уайлдер совсем притихла. Помолчав некоторое время, она все же сказала:

– Но ведь и такое порой случается, Джина. Они несколько дней безумствуют, орут на все лады, а потом, поджав хвост, уходят, как побитые собаки. И потом, – она взяла в руки Sydney Morning Herald и взмахнула им, точно священным оракулом, – не все так уж против тебя настроены. Вот здесь, например, говорится, что искусственно созданная обстановка всеобщей истерии может привести к преследованиям совершенно невинных людей.

– Может? – недоверчиво переспросила Куколка. – Это какой же гребаный автор написал «может»?

– Сейчас найду… – Уайлдер нервно перебирала бесконечные газетные листы, в которых столь же трудно было найти что-то конкретное, как и в телефонной книге, – …это где-то здесь было… – Наконец она не выдержала и сдалась: – Я обязательно потом найду и специально для тебя вырежу.

– Уайлдер, никому нет дела до какой-то дерьмовой статейки в столь же дерьмовой газетенке. Да это замечание насчет «может» уже исчезло в вихре всеобщей шумихи, как исчезает брошенный в залив труп. – И Куколка сразу представила себе лицо мертвой Фан, засунутой в бочку с цементом и утопленной. Она ткнула пальцем в газету, которую Уайлдер держала в руках. – Кстати, ты единственная из известных мне людей, кто читает Sydney Morning Herald. Все остальные, в том числе и я, просто просматривают заголовки в Telegraph, поглядывают шоу Ричарда Коуди и слушают Джо Козака.

Она никогда еще так с Уайлдер не разговаривала; обеих это не просто удивило, но, пожалуй, даже слегка потрясло. И Уайлдер, не проронив больше ни слова, потащила Куколку в ванную. Одним из многочисленных и довольно неожиданных умений Уайлдер была стрижка волос. Она даже целых два года провела в парикмахерском салоне в качестве ученицы, но потом забросила это дело к черту и поступила в университет; после, правда, и учебу в университете забросила, и пошла работать – стала вместе со своим тогдашним бойфрендом заниматься ландшафтным дизайном, поскольку у него имелся в этой области небольшой бизнес.

Сперва Уайлдер обесцветила Куколке волосы, а затем покрасила их оттенком «светлый блонд», и каждое из этих превращений заставляло Куколку смеяться, как, впрочем, и бесконечные истории Уайлдер, которые та рассказывала за работой. По правде говоря, теперь Куколка была рада любой истории. Ловко орудуя ножницами, Уайлдер говорила, что парикмахерское искусство – это полная ерунда, что на самом деле она, Уайлдер, просто создана для ландшафтного дизайна; потом вдруг рассказала, как, оказывается, вреден перманент, а первое место среди парикмахерских процедур занимает окраска волос. Но, хоть она и уверяла Куколку, что парикмахер из нее никудышный, получалось у нее все же очень неплохо; она вполне удачно сделала ей новую короткую стрижку-боб, косо срезав волосы у щек и красиво подчеркнув этим высокие скулы Куколки, отчего ее лицо приобрело совершенно иную форму – во всяком случае, ничего общего с пресловутым «сердечком» ее лицо больше не имело. Хотя на всех фотографиях в газетах и на телевидении лицо у Куколки, безусловно, было «сердечком».

Когда Уайлдер закончила, Куколка спросила, нельзя ли ей принять ванну. Ванная комната в этом доме была старомодная, то есть там действительно стояла самая настоящая ванна, глубокая, тяжелая, сделанная из нержавеющей стали. Куколка включила горячую воду, и комната мгновенно наполнилась паром, а когда вода настолько остыла, что в нее стало можно сесть, не ошпарившись, она с наслаждением в нее погрузилась, хотя над ней все еще висело облако горячего влажного пара. Куколка всегда любила это ощущение возврата в водную стихию: ей казалось, что она – или, по крайней мере, ее тело – этой стихии принадлежала.

И довольно скоро она почувствовала себя значительно лучше. Вытянув шею и слегка извернувшись, она ухитрилась поймать в зеркале отражение собственной головы и была приятно удивлена тем, как сильно изменилась ее внешность. «И дело не только в том, что теперь я выгляжу совершенно иначе, думала она, вновь погружаясь в теплую воду; ведь никому из них даже имя мое настоящее не известно. Вся эта история, разумеется, очень даже неприятна, но, может быть, Уайлдер все-таки права: мои дела не так уж и плохи». Успокоившись, Куколка немного задремала, потом проснулась, услышав, как Уайлдер хлопнула дверью – пошла забирать Макса от отца; но, когда подруга вернулась, Куколка снова задремала и проснулась, когда вода в ванне совсем остыла, а вокруг стало почти темно.

В дверь постучали, и вошла Уайлдер. Она рассказала, что, пока Куколка спала, по телевизору шло шоу Undercurrent и Ричард Коуди назвал ее Черной Вдовой, а больше он, в общем, ничего нового не сообщил, но обещал, что завтра вечером они устроят в прямом эфире специальное расследование событий, имевших место в последние несколько дней.

Куколка молча все это выслушала и большим пальцем ноги включила горячую воду; она даже сунула ступню под исходящую горячим паром струю, надеясь, что боль отвлечет ее от мучительных мыслей, но выдержать смогла всего несколько секунд. А когда вода в ванне опять стала теплой, Куколку вновь охватила приятная дрема. И ей даже приснился сон, который, впрочем, никак нельзя было назвать приятным.

Прямо на нее мчалась целая стая диких собак, но морды их странным образом были лишены плоти. Куколка понимала, что природа этих тварей такова, что они способны лишь причинять боль. Однако они снова и снова пробегали мимо, словно не замечали ее или не могли разглядеть и понять, что это она. И Куколка, опустив голову, увидела свое отражение в воде, наполнявшей ванну, и поняла, что лица у нее больше нет, а вместо него – точно такая же, лишенная плоти, собачья морда. И она, склонив эту морду над Тариком, стала целовать его в холодные, мертвые губы, а изо рта у него вылетела туча жирных мясных мух… и тут в дверь ванной снова постучалась Уайлдер и разбудила ее.

– У тебя все в порядке? – спросила она.

После того страшного сна Куколка, собрав все силы, буквально заставила себя вылезти из теплой воды, напялила батиковый халат Уайлдер, вышла в темный, заваленный игрушками коридор и увидела, что подруга застыла в дверях спальни Макса и смотрит на спящего сына.

– Иногда я стою здесь по часу, а то и больше, – не оборачиваясь, тихонько сказала Уайлдер. – Просто смотрю и слушаю. – И они обе стали смотреть на Макса, свернувшегося калачиком на постели. Под тонкой простыней его тельце было похоже на вопросительный знак. В комнате было очень тихо, слышалось только посапывание спящего малыша. Время от времени Макс что-то бормотал и даже вскрикивал – ему явно снились сны. – Для меня это самое счастливое время дня, – шепнула Уайлдер. – Средоточие покоя.

И Куколка молча взяла ее за руку. Так они и стояли в полумраке коридора, глядя на Макса, и у Куколки вдруг возникла надежда – правда, всего лишь на мгновение, поскольку ей было ясно, что это мгновение скоро пролетит и совсем ничего не будет значить, – что это ощущение покоя и счастья никогда не кончится и будет длиться вечно.

– Для этого и слов-то нет, – сказала наконец Уайлдер, по-прежнему не оборачиваясь и не глядя на Куколку, – поэтому никто не может это ни назвать, ни отнять у тебя.

– Нет, Уайлдер, отнять у тебя они могут все, – ответила Куколка шепотом, чтобы не разбудить Макса; она уже во второй раз и вполне сознательно возражала Уайлдер. – Они же сами все это создают, всю эту гнусную шумиху; выбирают в твоей жизни какой-нибудь самый невинный эпизод и выдают его за доказательство твоей виновности в выдуманном ими преступлении; то есть берут правду и превращают ее в ложь. И как только у них язык поворачивается? Вот, например, сегодня один парень на конечной остановке парома читал в газете все это вранье про меня, и сокрушенно качал головой, и ругал меня последними словами, и я понимала, что он всему этому поверил, потому что я и сама вплоть до вчерашнего дня точно так же, как он, верила всему; болталась по городу, ждала чего-нибудь интересного, глотала всю ту чушь, которую пишут в газетах или передают по радио, а потом извергала ту же самую чушь, выбалтывая ее другим.

И, вспоминая все то, что она видела и слышала за этот день – политика, выступавшего в радиопередаче, который говорил, что террористов нужно стереть с лица земли; Коуди, сообщавшего с экрана телевизора в доме Моретти, что ему известно, кто она, Куколка, такая; собственное изображение на гигантском плазменном экране в торговом центре, где она казалась персонажем порнофильма, – Куколка невольно говорила все громче и громче:

– Только это неправда, Уайлдер! Это все ложь! И эта ложь с каждым часом все разрастается, а они… они же как грязные псы… и теперь это даже не…

Куколка уже готова была произнести имя Тарика, но тут все как-то разом на нее обрушилось: не отвечавший телефон Тарика, тот грязный переулок, разбитая «Тойота», дребезжащие звуки ноктюрна Шопена, гудящая стая мух, качающаяся крышка багажника и исходившая оттуда вонь, так и ввинчивавшаяся ей в ноздри, – и у нее просто не хватило сил рассказать Уайлдер, что она видела Тарика мертвым. Ею вновь овладела паника.

– Ты же видишь, Уайлдер, как все переменилось, – с трудом выговорила она. – Ведь они же теперь за мной охотятся. – И, не в силах больше сдерживать рыдания, выкрикнула: – Они же теперь меня убить хотят!

– Ну-ну, не говори глупостей. – Уайлдер обняла Куколку, и та спрятала лицо у нее на плече, чтобы заглушить рыдания и не разбудить спящего мальчика. А Уайлдер повела ее прочь от спальни Макса, приговаривая: – Не надо так думать, ни к чему хорошему подобные мысли не приведут.

– Они уже привели. Во всяком случае, теперь я понимаю, какова жизнь, – сказала Куколка и слегка отстранилась от Уайлдер. – И каковы люди. Они не хорошие и не плохие, Уайлдер, – просто слабые. – И она, потупившись, повторила это слово так, словно услышала его впервые. – Слабые? Ну да, слабые… слабые…

Потом вдруг, будто придя в себя, она ясными глазами посмотрела на Уайлдер и сказала громко и четко:

– Люди идут за теми, у кого власть и сила: ты меня понимаешь, Уайлдер? А как еще они могут поступить? И что, черт подери, со всем этим можно поделать?

Она изо всех сил вцепилась в рубаху Уайлдер и притянула ее к себе так близко, что та почувствовала ее дыхание и услышала выкрики, похожие на прикосновение к щекам влажного ветра. Уайлдер снова попыталась успокоить подругу и, как ребенка, погладила ее по стриженой голове, но Куколка резко вывернулась из-под ее руки и каким-то ломким, колючим голосом выкрикнула:

– Нет, Уайлдер! Тебе придется меня выслушать! Людям нравится бояться. Все мы любим, чтобы нас пугали, все мы хотим, чтобы нам кто-нибудь объяснил, как жить дальше, с кем следует трахаться и почему нужно поступать и думать так, а не иначе. Потому что все остальное – происки дьявола. Вот почему я так важна для них, Уайлдер, – ведь если они способны из ничего создать террориста, значит, они могут и самого дьявола людям показать. А дьявола они просто обожают. Он им совершенно необходим. И теперь мое задание – стать для них этим дьяволом. Ты понимаешь, о чем я?

Однако ей было совершенно ясно, что Уайлдер абсолютно ничего не понимает. Она воспринимала мир только с позиций добра; в ее мире никакого дьявола не существовало, и любые разговоры о дьяволе или о всемирном зле звучали для нее всего лишь как суеверные бредни.

Куколка была уже почти на грани истерики. Никогда раньше подобные вещи ей даже в голову не приходили, но сейчас, когда она все это сказала вслух, они вдруг показались ей не только неопровержимо правдивыми, но и пугающими, и у нее возникло ощущение, что в крови у нее уже бушует злая сила.

– Да, я и есть их дьявол! – крикнула она, рыдая и задыхаясь; слезы и сопли у нее лились ручьем, и она время от времени некрасиво шмыгала носом. – Я тот самый дьявол, который им нужен, неужели ты этого не понимаешь?!

Уайлдер тщетно пыталась ее успокоить, говорила, что она все понимает, что все будет хорошо, но на самом деле даже не вслушивалась толком в ее слова.

Но Куколке-то было совершенно ясно, что хорошо уже никогда не будет. И она все еще пыталась сказать Уайлдер, что слишком поздно, что наступил час расплаты, но она отнюдь не испытывает с этим несогласия, не считает подобную расплату несправедливой, не думает о том, правда все это или ложь. Нет, сейчас Куколка понимала, что единственное, чего она хочет, это спрятаться, скрыться, куда-то сбежать, не видеть того, что происходит вокруг. Вот только она не знала, как это сделать. И, сознавая собственную беспомощность, она окончательно сломалась и все же рассказала Уайлдер, что Тарик мертв.

Уайлдер что-то говорила, но Куколка ее не слушала. Ей казалось, что она совершенно утратила ощущение того, что правильно, а что неправильно, как она должна вести себя и как не должна. Неумолимая, безжалостная череда событий, инициатором которых была вовсе не она и которые практически не имели никакого отношения к ее реальной жизни, породила в ее душе фатализм. Какая разница – будет она что-то предпринимать или не будет? Все равно то, что должно произойти, в любом случае произойдет.

Уайлдер усадила ее, продолжая твердить: «Успокойся, все еще можно исправить», – и даже попыталась ее накормить – разогрела найденные в холодильнике остатки тайской лапши, принесенной из ресторана. А потом вдруг села и сказала:

– Ну, хорошо. Давай посмотрим, какой у тебя есть выбор.

Эти слова поразили Куколку, ибо в них был какой-то совершенно иной, непривычный смысл. Да, выбор у нее был, но, что бы она ни выбрала, это уже ничего не могло изменить. Она заставила себя несколько раз ковырнуть вилкой еду и поняла, что есть совершенно не хочет. Мало того, еда казалась ей помехой, чем-то таким, что может ее задержать, если вдруг придется спасаться бегством.

Во-первых, заявила Уайлдер, у Куколки все еще есть возможность пойти и сдаться в полицию. Хотя теперь они обе понимали, что исходная ситуация весьма осложнилась и вряд ли можно с уверенностью сказать, как отреагируют в полиции на появление Джины Дэвис – может, поверят ей, а может, сразу посадят за решетку. Куколка задумчиво возила по тарелке тайскую лапшу и молчала.

Во-вторых, сказала Уайлдер, можно удариться в бега. Как известно, достать фальшивое удостоверение личности не так уж сложно. Это только так кажется, возразила Куколка, пока нечто подобное не понадобится тебе самому. А без поддельного ID из страны не выехать. Уайлдер, кроме того, выразила сомнение, что Куколка сможет уехать без денег, ведь, судя по телесериалам и фильмам, полиция запросто может выследить любого по банковским картам.

– К счастью, у меня этих карт нет и никогда не было, – сказала Куколка.

Но у нее, как справедливо заметила Уайлдер, нет при себе и наличных, ведь деньги из тайника она так и не забрала.

И, наконец, Уайлдер предложила Куколке просто остаться у нее и ждать, пока ее не найдут. Впрочем, обе не сомневались, что очень скоро полицейские постучатся в дверь к Уайлдер и начнут задавать вопросы. А может, прямо сразу с оружием заявятся. В том, что они придут, Куколка совершенно не сомневалась. Придут, как пришли в тот дом, где жил Тарик, – одетые в боевую черную форму, вооруженные скорострельными винтовками, готовые убивать при малейшей попытке к сопротивлению. А кто может сказать, что не сами полицейские Тарика и убили? Кто знает, чья пуля пробила его бедную головушку?

– Они стреляют на поражение! – вдруг выкрикнула Куколка, выронила вилку и разрыдалась. Она бы, наверное, еще долго проплакала, но инстинктивно чувствовала, что не может и не должна этого делать.

Обе женщины некоторое время молчали, потом Куколка сказала:

– Мне нужны мои деньги. Я не собираюсь их терять. – Уж, по крайней мере, в этом отношении она была настроена весьма решительно. И если раньше эти деньги должны были помочь воплощению в жизнь ее заветных планов, то теперь им предстояло послужить спасению самой жизни.

– Как только мои деньги окажутся у меня в руках, уж я сумею найти способ, чтобы выпутаться из этого дерьма, – заявила Куколка и вздохнула, словно признаваясь, что не знает, как вернуть деньги, но все равно намерена это сделать.

Тогда Уайлдер предложила ей вполне разумный план действий: раз идти в полицию Куколка боится, а просто сидеть и ждать ей еще страшнее, но сама пойти и забрать из тайника деньги она тоже не решается, значит, нужно найти такое место, где она сможет спокойно переночевать, а утром Уайлдер сходит к ней домой, вынет деньги из дыры в потолке и принесет ей.

Но где же ей спрятаться на ночь? Лучше всего, наверное, в какой-нибудь дешевой гостинице. В битком набитом постояльцами клоповнике – там ее вряд ли опознают. Уайлдер вдруг вскочила и исчезла в своей спальне, но вскоре вернулась и сунула Куколке карточку Visa:

– Вот. Возьми. Не станешь же ты в гостинице расплачиваться наличными. И потом, они всегда из соображений безопасности требуют карточку. А моя карта тебе не годится – ни к чему в полиции знать, что я тебе помогаю.

Куколка опустила глаза и прочла на пластике выбитое неуклюжими квадратными буквами имя: Ивлин Мьюер.

– Это моя мама, – сказала Уайлдер. – Незадолго до смерти она снова вышла замуж, вот почему она не Ивлин Уайлдер. Но сперва умер ее муж, а потом и она, и на меня свалились все эти похороны, счета, кредиты, с которыми я так до конца и не разобралась. Я и этот счет в банке тогда не закрыла, и по какой-то причине – возможно, потому что маму похоронили как Ивлин Уайлдер – банк эту карту не аннулировал. Сообщения о вкладе все продолжали приходить, и я решила: вдруг когда-нибудь этот счет мне для чего-нибудь сгодится?

Они вытащили телефонную книгу и стали подыскивать гостиницу. Уайлдер считала, что в западных пригородах Куколке было бы безопасней, но она слишком хорошо знала свою подругу, так что даже не стала предлагать ей ничего на западе, и они искали что-нибудь ближе к центру. Сделав несколько звонков и узнав расценки, они остановились на гостинице в Дабл-Бей – номера там стоили на удивление дешево. Уайлдер зарезервировала номер на четверо суток и сказала Куколке, что более длительный срок в такой гостинице может показаться подозрительным.

Вызвали такси, и после добрых получаса ожидания Куколка попрощалась с подругой и нырнула на заднее сиденье автомобиля, где противно воняло рвотой и распыленным дезодорантом. Хотя в такси работал кондиционер и был включен еще маленький, почти игрушечный вентилятор, это практически ничего не давало; казалось, тучный водитель, инкапсюлированный в плексигласовую защитную оболочку своей кабины, как эмбрион юрского периода в гигантское яйцо, поглощает своим объемистым телом большую часть кондиционированного воздуха, несущего ему криогенное благословение, и выделяет при этом, точно цветок пыльцу, странный, отдающий аммиаком запах.

Стараясь как можно меньше прикасаться к липкому виниловому покрытию сиденья, в трещины которого глубоко въелась жирная грязь, Куколка, выпрямившись как штырь, пристроилась на самом краешке сиденья. Но как только машина тронулась с места – а сама Куколка невольно наклонилась вперед, чтобы удержаться на сиденье, – в голове у нее возникла четкая мысль: понимание того, что ей нужно делать дальше, которое не только принесло ей невероятное облегчение, но и оформилось в конкретную цель. Естественно, она понимала, что это новое внезапное решение связано с некоторыми унижениями; да-да, унижения несомненно будут. Но это не самое страшное. К этому она вполне готова. Зато, возможно, это станет решением всех ее проблем.

– Забудьте про Дабл-Бей, – сказала Куколка тучному таксисту. – Я еду в Мосман.

Разумеется, он заставит ее за это заплатить – ведь за все всегда приходится платить, думала Куколка, когда они уже ехали по мосту Харбор-Бридж. Но теперь ей было ясно: она с превеликим удовольствием заплатит любую цену, лишь бы Моретти ей помог. Она непременно должна с ним встретиться, и чем скорее, тем лучше. Она все ему расскажет, в красках опишет все, что на нее в последние дни свалилось; она будет действовать активно, и он, конечно же, ей поможет.

Теперь, приняв вполне конкретное решение, Куколка сразу почувствовала себя лучше – ей казалось, что она уже нашла выход из кошмарного положения. И когда острые, как воровские кинжалы, скалы Северного Сиднея остались позади, она снова стала думать о том, что вскоре сможет покрыть все свое тело деньгами, а потом и купить себе квартирку где-нибудь в центре. И будет счастлива, будет свободна. Придется, правда, выполнить все то, чего может попросить от нее Моретти – а он может потребовать любых, даже самых отвратительных вещей, – но она на это готова; ведь это будет плата за то, чего захочет.

Но, когда такси остановилось возле особняка Моретти, дом отнюдь не выглядел ни темным, ни притихшим, как Куколка себе это представляла. У Моретти явно были гости. Все окна были освещены, а на подъездной дорожке стояли черный полноприводный «БМВ» и два «Мерседеса».

И Куколка вдруг утратила прежнюю уверенность. И уже не так ясно представляла, что, собственно, ей сказать Моретти. О чем она может его попросить? Как сумеет объяснить, что именно с ней случилось? Ее нынешнее положение выглядело настолько странным, прямо-таки невероятным, что на мгновение она и сама засомневалась в правильности своего решения. Ну да, Моретти, возможно, очень богат, но что, в конце концов, может сделать даже такой богатый человек? Даже если он ее поймет и поверит ей – как, скажите на милость, он сможет ей помочь? И то, что всего несколько минут назад казалось Куколке простым и очевидным, теперь выглядело чересчур сложным и до идиотизма запутанным.

Пребывая в смятении, Куколка готова была повернуться и убежать, однако, поскольку она уже успела нажать на кнопку дверного звонка, осталась. В эту минуту дверь отворилась, и на пороге возникла кривоногая особа в длинном синем фартуке – видимо, кто-то из приходящей обслуги, догадалась Куколка.

Теперь она была просто вынуждена что-то сказать.

– Не могли бы вы передать мистеру Моретти, что пришла Кристал? – попросила она женщину.

Та внимательно на нее посмотрела и переспросила:

– Как-как?

– Кристал, – повторила Куколка.

Женщина продолжала тупо на нее смотреть, и Куколка почувствовала себя униженной. Потом служанка снова переспросила:

– Кристал?

– Да, именно так, спасибо, – сказала Куколка и улыбнулась этой паршивой суке.

Женщина исчезла. Из приоткрытой двери доносился смех гостей, и это вызывало у Куколки прямо-таки нервный озноб. Через некоторое время послышалось знакомое урчание электромотора, и из-за угла выехал на своем кресле Моретти.

– Да? – спросил он, не потрудившись даже назвать ее по имени. И вообще он держался с ней иначе, чем по утрам в понедельник: сейчас он был холоден, раздражен, и его глаза за стеклами очков Porsche в красной оправе больше не выглядели полусонными, как у совы; сейчас они смотрели остро и пронзительно, как луч лазера.

– Извините, мистер Моретти… – произнесла Куколка, потому что нужно же было ей хоть что-то сказать, и умолкла.

Она стояла перед элегантной дверью из кедра, смотрела на сидящего в инвалидном кресле Моретти, и ей казалось, что в голове у нее произошло короткое замыкание, что ее мозг просто не выдержал перегрузки последних дней, за которые столько всего на нее обрушилось; теперь она была не в состоянии найти нужные слова, заставить хоть одно из своих воспоминаний вновь всплыть и заставить язык говорить.

Собственную жизнь она воспринимала сейчас всего лишь как невнятное отражение того, что рассказывали о ней в СМИ. И вместо того, чтобы этому воспротивиться, она вдруг подумала, что, наверное, ей стоило бы прийти к согласию с тем, что говорят телевидение, радио и газеты, а не отрицать сказанное ими и уж точно не пытаться найти от них спасение у Моретти. В конце концов, всегда стоит прийти к некоему соглашению и даже, может, подчиниться. Все равно ведь всегда, так или иначе, приходится приспосабливаться, а сейчас это особенно важно – если учесть, что ей отведена ненавистная роль террористки.

И Куколка стояла на пороге дома Моретти, чувствуя, что сама отдала себя на милость этого жалкого мудака, и понимала, что с ее стороны это было полным безумием. Но, с другой стороны, разве все остальное – не безумие? Так что же ей делать: приспособиться, смириться или же, наоборот, противостоять этому чудовищному миру? На нее обрушилась огромная страшная беда, и она никак не могла разобраться в случившемся, она попросту не находила для этого слов; однако беда уже обрушилась, и теперь именно она каким-то образом оказалась во всем виноватой. Она смотрела на Моретти и странным образом чувствовала себя настоящей преступницей. «Возможно, – думала она, – это со мной что-то не так, а вовсе не с этим миром? И я именно поэтому не нахожу с ним общего языка? Наверное, моя вина и состоит в несогласии с ним».

Все это ей и нужно было объяснить Моретти, рассказать обо всех этих противоречащих друг другу вещах, попросить у него защиты. Но разум отказывался ей подчиняться, и она по-прежнему не находила слов, чтобы хоть как-то выразить свои замороженные, застывшие мысли.

– Твое время – утро понедельника, – прошипел Моретти. – Если я захочу тебя видеть в какое-то другое время, я тебе сообщу. – И он слегка толкнул кедровую дверь, пытаясь ее закрыть.

Понимая, что дверь захлопнется и этому непременно нужно помешать, Куколка вытянула руку и придержала ее.

– Понимаете, я где-то кошелек потеряла, – внезапно заявила она и почувствовала, что на губах невольно возникла та отвратительная, «клубная», улыбка. Но, хотя голос у нее слегка дрожал, она все же на удивление легко продолжала врать дальше, как если бы сейчас был самый обыкновенный вечер у них в клубе. – Мне кажется, я его здесь случайно забыла.

– Я ничего не заметил, – сказал Моретти.

– Вы не возражаете, если я войду? – Она улыбнулась. – Я быстренько посмотрю и сразу уйду, хорошо?

– У меня гости, – отрезал Моретти, явно давая понять, что ее появление в доме крайне нежелательно.

Куколка промолчала, но не предприняла ни малейшей попытки уйти.

– Ну, хорошо, – буркнул Моретти, внезапно смягчившись. – Посмотри. Потом сама за собой дверь захлопнешь. – Он описал полукруг на своем кресле, собираясь уехать, но вдруг снова развернулся и, подъехав к Куколке вплотную, сказал: – Между прочим, чтобы спастись, тебе понадобится нечто большее, чем иной цвет волос. Считай на этом наш с тобой договор исчерпанным. Сегодня мы видимся в последний раз. – С этими словами он снова ловко развернулся и покатил в столовую.

А Куколка так и осталась стоять в дверях. Она чувствовала себя самой распоследней сукой – грязной, вонючей сукой – и прекрасно понимала, что ей вообще не следовало бы здесь находиться. Как понимала теперь и то, что Моретти – даже если б она заранее сумела все продумать – помогать ей не стал бы, ибо он явно успел уже кое-что разнюхать и хотел только одного: поскорее послать ее ко всем чертям.

И все же, не зная, что еще делать, Куколка прошла на кухню, мимоходом заметив, что в огромной столовой уже рассаживаются приглашенные к обеду гости. На нее, похоже, никто внимания не обратил. На кухне хлопотала повариха, та самая кривоногая женщина в синем переднике; ей помогала молодая девушка, весьма модная и одетая, как официантка. Некоторое время Куколка притворялась, будто ищет пропавший кошелек, но, естественно, ничего не нашла и сказала, что еще поищет в библиотеке. Она знала, что там сможет немного побыть одна.

В библиотеке ее внимание привлекла лежавшая на боковом столике открытая книга с черно-белыми фотографиями. Куколка наклонилась ближе и некоторое время рассматривала снимок какой-то женщины с обритой головой, стоявшей в окружении толпы. Она перевернула страницу, и оказалось, что дальше следует целая серия подобных фотографий, и на всех из них обритые наголо женщины. Подпись под первой фотографией гласила: КОЛЛАБОРАЦИОНИСТКА, а дальше мелким шрифтом следовало пояснение:

«После того как в августе 1944 года союзники заняли французский город Шартр, эту молодую женщину, прижившую ребенка от немецкого солдата, жители города подвергли унизительному наказанию, наголо обрив ей голову».

В толпе были в основном женщины. Они, судя по их улыбкам и смеху, были довольны происходящим. И дети их тоже сияли и, казалось, наслаждались веселым зрелищем. Мрачной и угнетенной выглядела только та молодая женщина с обритой головой; она не сводила глаз с ребенка, которого держала на руках.

Куколка направилась к выходу, но в холле на мгновение остановилась возле резного деревянного шкафа, глядя на знакомую картину Миро. «Что же мне делать?» – безмолвно спросила она у человека, который проглотил солнце. Да и что, собственно, тут можно поделать? И вдруг, впервые, она заметила, что те части картины, которые раньше казались ей просто нечеткими, на самом деле покрыты слоем паутины, которую маленькие паучки соткали между самим полотном и стеклом. Куколка пригляделась и увидела, что как раз над головой человека, проглотившего солнце, висит крошечный белый паучий кокон. Моретти, догадалась она, должно быть, сам никогда и не смотрит на эту картину, а ведь он так ею гордится. Наверняка у него в доме полно вещей, на которые он крайне редко обращает внимание.

На кухне послышались голоса – это прибыли поставщики провизии; из столовой доносились смех, звон бокалов, звяканье приборов о тарелки – там обедали гости. Но вокруг никого видно не было. И ее, Куколку, похоже, тоже никто не видел. Она привычно пробежала пальцами по головкам крупных, выкованных вручную марокканских гвоздей, потом решительно подняла руку, сняла с верхней полки шкафа слоника, приподняла его хобот и достала из тайника ключ.

Ник Лукакис посмотрел на почти пустую бутылку Penfolds Bin 128.

– Вкусно? – спросил он.

– Наверное, я бы не стала это пить, если б было невкусно, – сказала Дайана.

Рядом с этой бутылкой стояла еще одна, пустая, из-под Coriole Redstone. «Как это я раньше не замечал, – подумал Ник Лукакис, – что Дайана теперь каждый вечер выпивает по бутылке, а то и больше?» Наверное, дело в том, что пьяной она при Нике никогда не выглядела: двигалась уверенно, вполне устойчивой походкой. Только становилась все более сердитой. Ее гнев стал теперь практически постоянным.

Однако сама она никогда не говорила, что им следует развестись. И он понимал, что последнее решение будет только за ним. И от этого чувствовал себя капитаном горящего судна. Ведь в какой-то момент ему все равно придется признать, что это неравное сражение далее продолжать невозможно. И тогда он будет вынужден сказать: «Наш брак разрушен, все кончено, и нам все-таки придется совершить неизбежное: развестись».

Но пока что рано. Он все еще надеялся – но на что?

– Черт побери, до чего же ты мелочный, ограниченный! – как-то воскликнула в сердцах Дайана. – Впрочем, ты ведь и сам это понимаешь. Сам знаешь, до чего ты порой бываешь занудным, верно?

Да, верно. Он действительно знал, что иногда бывает на редкость занудным и мелочным. Но не всегда же. Иногда он просто не находил слов, чтобы о чем-то рассказать так, чтобы ей это не показалось скучным и мелочным. Они давно утратили умение разговаривать друг с другом. Да и просто быть вместе. То, что еще оставалось, напоминало удары кремня по стали. Сплошной скрежет, боль, ослепительные вспышки. Когда они ложились в постель, он часто говорил ей: «Пожалуйста, Дайана, не надо так меня ненавидеть!» – и повторял это снова и снова, но все равно чувствовал, что она его ненавидит.

Да она и должна была его ненавидеть, и действительно его ненавидела. Эта ненависть стала мерой ее горя и боли; ее правом и ее единственной надеждой на спасение; воплощением ее гордости и достоинства, все эти качества когда-то его в ней восхищали, но теперь они как-то особенно обострились, и ему казалось, что ей хочется все разбить вдребезги, в том числе и эти свои прекрасные качества, и тем самым заставить его понять, что все кончено, что он должен наконец сказать: «Все, мы должны расстаться. Нам с тобой придется развестись».

Но оба не желали этого понимать. Хотя прекрасно знали, что так уж вышло, и хотели, чтобы все это наконец кончилось. И в то же время оба чувствовали, что должны еще немного подождать, и ждали, но при этом, точно дикие звери, угодившие в ловушку, созданную не ими, терзали друг друга, изматывали, даже калечили и все ждали, ждали, ждали.

Их сыновья целыми днями дрались и ругались, и никакие разговоры, которые Ник Лукакис пытался с ними вести, не в силах были, похоже, положить этому конец. Перед обедом он свел их вместе, взял каждого за руку и уже собрался выдать им очередную бессмысленную сентенцию, но вдруг почувствовал, что не может сказать ни слова, ибо неожиданно понял: все их мелкие пакости, вся их взаимная ненависть, постоянные укусы и тычки исподтишка, драки по самым дурацким поводам и осыпание друг друга оскорблениями – это всего лишь подражание ему и Дайане, и на самом деле братья любят друг друга, но ведут себя так, как научились у него, своего отца.

А ведь когда-то он надеялся, что им будет достаточно одной лишь его любви. И ему захотелось рассказать сыновьям об этом. О тех своих надеждах. О своей любви к ним. Однако одной любви им теперь было недостаточно. Да и всегда было недостаточно.

– Пожалуйста, папочка, не плачь, – сказал ему младший сын. – Не стоит из-за этого плакать.

Куколка шла пешком и понемногу приходила в себя. Покинув дом Моретти, она несколько раз пыталась «голосовать», но остановить такси ей так и не удалось, а воспользоваться украденным телефоном, чтобы вызвать машину, она не захотела. В итоге она только-только успела на последний паром, чтобы вернуться в центр города. Но, высадившись на набережной Сёркьюлар Ки, она нарочно тянула время и слонялась по причалу, пока он совсем не опустел; она даже дошла до самого его конца, якобы желая полюбоваться видом на ночной залив. Там она вытащила собственный телефон и включила его.

Телефон сообщил: получено двадцать три пропущенных звонка и тридцать шесть сообщений, память переполнена. Но Куколка не потрудилась даже просмотреть номера тех, кто звонил и присылал эсэмэс. Она снова отключила телефон, крепко сжала его в ладошке и присела на корточки у самого края причала, словно высматривая что-то внизу, в темной, покрытой слоем мусора воде. А потом позволила телефону выскользнуть у нее из рук, и он камнем пошел на дно залива, где уже хранилось столько самых разнообразных сиднейских тайн. Затем Куколка встала и снова пешком, уже во второй раз за этот день, двинулась в сторону душного центра.

Она, собственно, держала путь к гостинице «Ретро», находившейся на дальнем конце Питт-стрит. О самой гостинице ей ровным счетом ничего известно не было, но она много раз обращала внимание на ее покосившуюся и какую-то вечно разбитую вывеску, проезжая мимо на такси. Ей казалось, что будет лучше и безопасней остаться здесь, в CBD[20], выбрав дешевую гостиницу, где плату требуют заранее, а не ехать в Дабл-Бей, где Уайлдер заказала ей номер. Подобное решение, правда, их предварительному плану не соответствовало, но как раз это-то, возможно, и хорошо, решила Куколка; ничего, завтра я сама позвоню Уайлдер, и мы договоримся, когда она сможет забрать мои деньги.

Итак, утешала она себя, пока что в распоряжении органов безопасности имеется всего несколько кадров весьма сомнительного качества, сделанных камерой наружного наблюдения, какие-то непонятные старые фотографии и совершенно идиотская видеозапись ее танца в парандже. И нигде она, пожалуй, толком на себя не похожа; во всяком случае, точно не похожа на Джину Дэвис, какой та бывает в обычной жизни; а уж теперь, с новым цветом волос и с новой стрижкой, сделанной Уайлдер, в ней и вовсе будет довольно трудно узнать прежнюю Куколку. Однако ей все равно казалось, что в толпе все же могут найтись те, кто ее узнает и захочет сдать ее полиции, а в полиции ее запросто могут взять и пристрелить, если им вдруг в голову такое придет. Поэтому Куколка шла очень быстро, опустив голову, и старалась ни на кого не смотреть.

И все же она повсюду на улице видела свое лицо, слышала свое имя в обрывках чужих разговоров – например, одна весьма величественного вида дама, выходя из бара-кондитерской и вдыхая жаркий ночной воздух, прощебетала: «Да я как-то и не успела как следует дослушать историю этой танцовщицы…» Куколка мгновенно отвернулась, и дама проследовала мимо нее; за ней тянулся запах Chanel No.5, смешиваясь с липкой вонью горячего жира и помоев, доносившейся из кухни ближайшего ресторана. Но до ушей Куколки успела долететь последняя фраза этой дамы: «Я только надеюсь, что ее схватят раньше, чем она успеет до нас добраться».

Этот город, который еще совсем недавно казался ей истинным воплощением свободы, теперь неумолимо сжимал вокруг нее смертельно опасное кольцо; жара, адский трафик, полицейские сирены, грохот и визг строительных механизмов, никогда, похоже, не останавливающихся, – все это теперь почему-то тяжело давило на нее, казалось враждебным, наполняло душу дурными предчувствиями.

На минутку подняв голову, Куколка увидела, как усталый продавец упаковывает свой товар, выставленный на стенде у входа; он складывал его в клети из металлической сетки и заносил на ночь внутрь магазина. Клети были оклеены газетными баннерами с кричащими подписями: ГНЕЗДА ТЕРРОРИСТОВ ПО ВСЕМУ ГОРОДУ! ЛЮБОВНИКИ-ТЕРРОРИСТЫ! ГОТОВ ЛИ СИДНЕЙ К ХУДШЕМУ? Заметив, что Куколка на него смотрит, усталый продавец глянул в ее сторону, хрипло поздоровался, а потом вдруг, перестав работать, уставился на нее в упор и пробормотал:

– Не пойму, отчего ваше лицо кажется мне знакомым… Никак не могу вспомнить, где я мог вас видеть? Может… Вы случайно не на телевидении работаете? Или где-то в таком месте? Так, да? Вы, наверное, знаменитость. Вы уж меня извините… Ну, никак я не могу вспомнить, где я вас видел! Может, вы снимались в телешоу «Большой брат»?

– Хотелось бы, – улыбнулась Куколка и пошла дальше.

Все было не так, как прежде. Мартин Плейс, где она когда-то счастливо паслась в дизайнерских бутиках, сейчас показалась ей такой же пустой и чужой, как руины какого-то древнего города, который утратил свое значение еще в стародавние времена. На мгновение она остановилась, но увидела вокруг лишь пестрые флажки и разноцветные картинки, которые ни о чем ей не говорили. Dolce & Gabbana. Louis Vuitton. Что означают эти слова? На вертикальных баннерах, выставив перед собой дизайнерский знак, красовались юные модели, почти дети, с отсутствующими лицами и странным несфокусированным взглядом – казалось, они стали невольными свидетелями резни или чего-то столь же ужасного и до сих пор не могут прийти в себя. Versace. Gucci. Armani. У Куколки возникло мимолетное ощущение, что перед ней останки некогда великой, но теперь погибшей цивилизации, язык которой уже не поддается расшифровке – вроде той, что создала храмы Ангкор, которые Уайлдер однажды посетила, а потом показывала знакомым фотографии этих чудесных мест, великолепных строений и прекрасных, но странных предметов, свидетельств удивительной культуры, которая обладала и целью, и смыслом, но только до тех пор, пока все вокруг считали, что у нее действительно есть цель и смысл.

А потом это ощущение исчезло, и Куколка вновь увидела перед собой обычную улицу ночного Сиднея, причем такую, которую ей лучше поскорей миновать, и она, ускорив шаг, двинулась дальше, направляясь к гостинице «Ретро».

Ричард Коуди сидел перед монитором в редакции Undercurrent, комнате размером со шкаф для хранения метел, зато с непропорционально большим кондиционером, и струя неприятно пахнущего ледяного воздуха била ему прямо в больную голову. Было уже очень поздно. Молодой редактор Тодд Бёрчел бесцельно мотался туда-сюда, но ничем не мог ему помочь. Нет, это совершенно безнадежно, с тоской думал Ричард Коуди. Ему не хватало главного – того стержня, на который можно было бы нанизать все кусочки интервью и тем самым объединить их. В распоряжении у него было менее суток, и за это время он был обязан создать спецвыпуск, посвященный танцовщице-стриптизерше, оказавшейся террористкой, но он по-прежнему не находил ничего, что можно было бы положить в основу этой захватывающей истории.

Считалось, что Тодд Бёрчел способен смонтировать любой материал. Ему было совершенно безразлично, хорошо ли сделаны связки, искусно ли «дырки» в сюжете заделаны врезками, имеется ли вообще сколько-нибудь полная история, оправдывающая показ данного сюжета. «ЧЕГО БЫ ЭТО НИ СТОИЛО» – таков был девиз Тодда Бёрчела, начертанный на его бейсболке; эта бейсболка, вне зависимости от погоды или ситуации, постоянно красовалась у него на голове. Но даже Тодд Бёрчел в данный момент пребывал в растерянности, не зная, что делать. Он сокрушенно пощелкал языком, стуча пирсингом о передние зубы, и сказал задумчиво:

– А может, все это просто гребаная фигня? – Ричард Коуди, обдумывая этот вопрос, стал методично рвать на мелкие кусочки какой-то конверт, а Тодд Бёрчел продолжал: – Ну, то есть спит она с каким-то парнем, а потом вдруг оказывается обвиненной во всех грехах – от атаки на башни-близнецы до подозрения на рак у Кайли Миноуг. Как-то все это странно, по-моему. И вообще, с какой стати у такой девицы, как она, могло возникнуть желание стать массовым убийцей?

Тодд Бёрчел уже начинал раздражать Ричарда Коуди. В конце концов, думал он, я же не давал себе обещания создать из этой женщины образ монстра, даже если не найдется никаких реальных свидетельств того, что она совершила нечто противозаконное. Нет, ни в коем случае. Ибо это стало бы отвратительным проявлением цинизма, а любой настоящий циник просто обязан быть исключительно искренним в своих убеждениях. Скорее уж, предположил Ричард Коуди, можно представить себе вполне взрослую женщину, настолько травмированную жизнью, что она утратила способность чувствовать, сострадать и сопереживать, а потому и может с легкостью совершать даже самые чудовищные в своей жестокости действия. В итоге ему и самому стало страшно при одной лишь мысли о том, что где-то действительно существует эта женщина-монстр, лишенная чувств и эмоций, а значит, способная запросто убить сотни людей. Но вопрос Тодда Бёрчела так и остался без ответа: с какой стати у нее могло возникнуть такое желание?

И снова Тодд Бёрчел, действуя Ричарду Коуди на нервы, поцокал языком, стуча пирсингом о передние зубы, словно рассчитывая, что босс прямо здесь и сейчас опишет ему конкретный сюжет. Но Ричард Коуди, чувствуя себя оскорбленным, молчал, и Тодд Бёрчел счел за лучшее временно удалиться, сказав, что принесет пива.

Ричард Коуди презирал журналистов, способных «скроить» сюжет, подтасовывая факты. И ненавидел расхожую фразу «не позволяйте фактам портить хороший сюжет», ибо искусство журналистики – а Ричард Коуди, уже несколько раз ставший лауреатом австралийской премии Walkley и в качестве хобби, как недавно писали о нем в Women’s Weekly, увлекавшийся акварельной пейзажной живописью, твердо верил, что журналистика «в своей наивысшей инкарнации безусловно является искусством», – должно основываться только на достоверных фактах, которые автор материала сумел собрать и донести до читателей или слушателей в виде достойной внимания истории.

А потому он все-таки постарался дозвониться до Рея Эттслингера, в данный момент находившегося в Байрон-Бей на конференции, посвященной парапсихологическим аспектам современного корпоративного менеджмента, ибо очень хотел услышать ответ Рея на вопрос о том, может ли подобное, почти гротескное, отсутствие эмоций соотноситься с портретом террориста-самоубийцы.

Рей Эттслингер ответил не сразу, поскольку был пьян. Сперва он, стараясь не замечать аборигенов-попрошаек, полюбовался прекрасным видом на Австралийское море, открывавшимся с веранды ресторана. Затем, так и не сказав Коуди ни «да», ни «нет» и прикрыв рукой залапанный сальными пальцами телефон Motorola, прошипел сидевшим с ним за одним столом академикам: «Пресса!» – и скорбно округлил свои хитрые глазки, словно общение с прессой было весьма утомительной составляющей его каждодневной жизни, а не тем единственным, что в данный момент волновало всех представителей его мира, вселяя в них надежду.

Услугами психолога Рея Эттслингера Ричард Коуди в последний раз пользовался, создавая сюжет о полтергейсте в Сиднейской Опере. Ричарду Коуди очень нравилось подобное сотрудничество: Эттслингер обладал поистине чудесным талантом интерпретатора. У него был самый большой нос из всех, какие Ричарду Коуди когда-либо доводилось видеть, несколько диковатый взгляд и совершенно особая манера держаться – одновременно и слегка напыщенная, и в высшей степени авторитетная. Он всегда правильно понимал то направление, которое задавал ему Ричард Коуди, и никогда не возражал, если тот его прерывал. В общем, он был, что называется, с понятием.

Рей Эттслингер встал из-за стола и, спустившись с веранды, стал рассказывать Ричарду Коуди, как он устал, как отчаянно болит у него спина, а также плечо и живот, хотя на самом деле он очень неплохо провел вечер в одном из ресторанов Байрон-Бей. Затем он долго и нудно жаловался на студентов, но стоило Ричарду Коуди упомянуть о стриптизерше, оказавшейся террористкой, и Рей Эттслингер мгновенно перестал ныть и ожил, точно «проснувшийся» компьютер. Ричарду Коуди даже показалось, что он слышит тихое журчание магнитных дисков и гудение вентиляторов, охлаждающих платы «Интела», которые в настоящий момент обрабатывают полученную информацию, дабы выдать максимально корректный результат.

Центр Рея Эттслингера по совершенствованию культуры управления при Сиднейском технологическом университете уже не привлекал такого количества слушателей, как несколько лет назад. Кроме того, Рей только что расстался со своей третьей женой, а продвижения по службе ему обещано не было, поскольку он отказался от заведования кафедрой в Университете Тасмании – по той причине, как он шутя объяснял приятелям, что никак не мог решить, то ли ему воспринимать подобное предложение как повышение, то ли как ссылку. Его первые две жены постоянно требовали от него увеличения алиментов, а некогда дававшие весьма приличный дополнительный доход консультации по корпоративному менеджменту перестали быть столь прибыльными. Короче, Рею Эттслингеру деньги были очень нужны, и он прекрасно понимал: чтобы их заработать, ему необходимо обратить на себя внимание. Он уже сделал на конференции в Штутгарте доклад, весьма хорошо воспринятый аудиторией, на тему «Когнитивный диссонанс и террорист-самоубийца» и закинул удочку на предмет заведования только что созданной кафедрой по исследованию проблем терроризма в Австралийской академии министерства обороны. И вот теперь он должен был определить, может ли эта танцовщица быть террористкой.

– Ну, конечно, – сказал Рей Эттслингер. – Все эти составляющие прекрасно друг с другом соотносятся.

И это действительно было так.

Как бы его приятели из Академии наук ни высмеивали коммерческие СМИ, Рей Эттслингер понимал: журналистские расследования имеют куда больший вес, чем это осмеливаются признавать его коллеги. А в данный момент руководство программы Undercurrent предлагало ему маленькую, но весьма важную и, как он подозревал, значимую роль в драме поистине государственного значения. И он был просто не в силах противиться такому искушению.

– Подобное поведение вполне предсказуемо, – куда более уверенным тоном продолжал Рей Эттслингер; теперь голос его звучал столь же ярко, как на новом мониторе LCD. – Да и кто, на самом деле, мог бы с уверенностью сказать, что именно послужило причиной того, что человек сознательно решил сам себя взорвать? Что? Скорее всего, некая, поистине ужасающая, душевная травма.

– Ну, какая там у нее может быть душевная травма, Рей? – усмехнулся Ричард Коуди. – Она, похоже… в общем… она самая обычная девица.

– А ее семья? – спросил Рей Эттслингер.

– Родители разведены. Тоже дело обычное. Мать умерла, погибла в автомобильной аварии. Никаких свидетельств в криминальном досье.

– Возьми интервью у ее отца, – потребовал Рей Эттслингер, – потом перешлешь мне видеозапись со своими комментариями. Либо отец ее ненавидит, либо между ними существует полное отчуждение – вот тебе и прекрасное объяснение того, что ее потянуло к террористам!

– И она с кем-то из них с горя потрахалась, – задумчиво предположил Ричард Коуди, начиная улавливать, куда клонит Рей Эттслингер; это, впрочем, оказалось совсем не трудно, особенно если учесть, что Рей сейчас просто развивал идею, предложенную им, Ричардом Коуди, с самого начала.

– Идеология исламистов в таких случаях работает безотказно, – продолжал Рей Эттслингер, хотя об исламе не знал практически ничего, – ибо предлагает не только надежную личностную тождественность, но механизм возмездия. Возможен и альтернативный вариант: отец ее любит, души в ней не чает, и она совершенно испорчена и избалована – в общем, синдром Патти Хёрст[21]. – Рей Эттслингер практически ничего не знал и о Патти Хёрст.

– Значит, она сперва разозлилась, а потом с кем-то потрахалась в состоянии крайнего раздражения? – предположил Ричард Коуди.

– Совершенно верно, – заметил Эттслингер. – Причем трахалась она с кем-то из террористов. Так или иначе, а я легко могу повернуть все так, как будет выгодно нам.

Ричарду Коуди очень понравилось это «нам». Ничего не скажешь, Рей – настоящий командный игрок. А Эттслингер между тем все продолжал рассуждать, вываливая на Ричарда Коуди массу весьма полезных советов. И поскольку ничто так не возбуждает, как совместное преследование цели, какова бы эта цель ни была, теперь уже оба невероятно оживились. Затем они согласовали время для завтрашнего интервью, и, прежде чем завершить разговор, Рей Эттслингер сказал:

– Понимаешь, это как игра в судоку. Нужно просто должным образом подставить цифры.

Как раз в этот момент в редакцию вернулся Тодд Бёрчел с шестью бутылками пива Tooheys New. Бейсболку свою он с головы все-таки стащил.

– Там все еще черт знает какая жарища, – вздохнул он, протягивая боссу открывалку.

И Ричард Коуди, что было для него совершенно нехарактерно, открывалку взял, хотя в голове у него и бродили мрачные мысли о том, кто мог касаться этой бутылки и какие бактерии шныряют по ее поверхности, с виду относительно чистой. Впрочем, сейчас он чувствовал, что у него есть причина кое-что отпраздновать – уже почти выстроен сюжет для вечерней программы, похоже, сулящий ему победоносный возврат былой популярности. Ничего, потом он помоет руки, и все.

Вывеска была сделана особой, светящейся в темноте акриловой краской «Perspex». Однако в нескольких местах она была разбита, и сквозь дырки виднелись неоновые трубки, подсвечивавшие изнутри довольно странную надпись: О’ЕЛЬ РЕ’РО.

Куколка последовала за группой азиатских туристов, вливавшихся в вестибюль гостиницы клубящейся тучкой, в центре которой была женщина с длинным шестом, увенчанным пластмассовым цветком подсолнуха. Когда Куколка добралась наконец до стойки портье и протянула кредитную карточку Уайлдер, девушка там, даже не взглянув на нее, пожелала ей удачного дня и, по-прежнему глядя в стол, вернула карточку и дала ключ от номера.

Куколка с трудом втиснулась в допотопный лифт, забитый все теми же низкорослыми азиатами. И пока кабина, подрагивая, тащилась вверх, их головы качались у Куколки перед носом, точно уложенные в коробку шарикоподшипники.

Номер был крошечный. Куколка разделась и сделала пару шагов по опрысканному антипожарной жидкостью ковру – на ощупь такому хрупкому и сухому, что ей казалось, будто она ступает по осколкам расплавленного пластика, – до двери, ведущей в ванную комнату. Сама ванна была выкрашена акриловой краской; «пупырышки» у нее на дне, предотвращающие скольжение, почернели от грязи, но Куколка все же решительно в эту ванну влезла и, включив душ, постаралась жалким кусочком гостиничного мыла хоть как-то смыть с себя вонь жаркого вечера.

Потом она сразу улеглась в постель, стараясь не обращать внимания на острый запах химикатов, оставшийся после сухой чистки; дешевые нейлоновые простыни были отвратительными на ощупь, и ей казалось, словно она лежит на горячей наждачной бумаге; голова каталась по упругой поролоновой подушке, точно шарик караоке. Куколка изо всех сил старалась успокоиться и дышать глубоко и медленно, но это давалось ей с трудом: несмотря на работающий кондиционер, в номере стояла невероятная духота.

Куколка упорно внушала себе, что на самом деле ничего страшного с ней не случилось, что здесь она в полной безопасности, что она по-прежнему живет в Австралии, где таких вещей, как терроризм, вообще не бывает. Но, лежа в этом отвратительном, душном гостиничном номере, в самом сердце своей родной страны, она чувствовала, что дышать ей становится все труднее.

Она вспомнила ту историю, которую рассказал ей Моретти: о немецких солдатах, которые предали обреченную на гибель Сребреницу. И подумала, что те вояки, безропотно отдавшие свое оружие, поступили точно так же, как поступают нынешние политики, представители сил безопасности и журналисты: вместо того чтобы защищать простых людей, они попросту их предают.

Подобные размышления привели к тому, что ей стало совсем невмоготу, она начала задыхаться и была вынуждена встать и подойти к окну. Но открыть ставни оказалось невозможно. Куколка стояла, пытаясь утишить дыхание, смотрела на собственное отражение в оконном стекле, и душу ее терзали ужасные откровения. А разве сама она ведет себя иначе? Разве сегодня утром она не прошла мимо той нищенки с воспаленным лицом? Разве только что, всего несколько часов назад, она не поспешила пробежать мимо старухи, над которой издевались мальчишки?

И она с ужасом поняла, что никогда по-настоящему ни о ком не заботилась, никем не интересовалась, ни одно обвинение не ставила под вопрос, и, значит, вряд ли кто-то станет заботиться о ней, интересоваться ее жизнью, сомневаться в том, что о ней рассказали. Раз она сама никому ни разу не помогла, ей нечего и ждать помощи от других. Раз она в общем хоре кого-то обвиняла, что же удивительного в том, что теперь другие обвиняют ее.

Теперь ей было ясно: все те, кто следит за развитием истории, связанной с ней, с «этой танцовщицей-террористкой», ведут себя именно так, как вела себя раньше и она сама. Когда людей пугали сообщениями о «неизвестном террористе», разве она не пугалась вместе со всеми? А теперь эти бесчисленные другие, как и она когда-то, преспокойно лягут спать, посмотрев по телевизору «историю ее жизни», и будут думать, будто только что услышали о чем-то неясно плохом, чему, впрочем, противопоставлено нечто неясно хорошее – национальные ценности, национальный стиль жизни, национальная безопасность; ведь и она много раз задремывала после таких вот новостных сюжетов, не задумываясь, в общем-то, ни о чем. Ни о чем!

Куколка проглотила две таблетки снотворного, улеглась на противные шершавые, как наждачная бумага, простыни и попыталась представить себе, что она находится вовсе не здесь и все у нее очень даже хорошо. Но она, увы, находилась здесь, в этом мерзком гостиничном номере, и все у нее было совсем даже не хорошо. Наконец лекарство начало действовать, и Куколка ощутила под веками знакомую тяжесть. Ей казалось, что сейчас она рухнет в бездонную пропасть сна, но сон так и не пришел.

Зато вокруг нее стала сгущаться ужасающая непроглядная тьма, и она знала, что сквозь эту тьму ей предстоит идти в одиночку. Впрочем, она не могла не только сдвинуться с места, но даже пошевелиться; ей еще трудней стало дышать, и в ушах снова зазвучал тот внутренний голос, о котором она так старалась забыть. Ты убила Фан! – твердил ей этот голос. Ты убила Фан! Ты убила Фан! Так заявляла о себе ночь, и даже самый верный друг Куколки, снотворное, больше не мог ей помочь.

Фрэнку Моретти хотелось участвовать в жизни Сиднея, быть частью местного общества; собственно, эти две вещи были для него нераздельны. И он знал, что это ему удастся – с помощью денег, лжи, подхалимажа, угроз, взяток, обмана, обаяния, решительности и силы духа; ему всегда это удавалось и всегда будет удаваться.

Но сейчас ему явно было не по себе; его подташнивало, а в комнате почему-то было чересчур жарко и душно. Он весь взмок, и ко всем этим неприятным физическим ощущениям прибавлялось неожиданное чувство стыда и сожаления, которое его только злило, и от приступов гнева ему становилось только хуже. Но откуда у него этот страх, это странное чувство вины?

Хотя Фрэнк Моретти весь день старался не заглядывать в газеты, но удержаться все же не смог. Впрочем, ничего нового там не было, и фотографии были все те же, и на этих фотографиях он, Тарик-аль-Хаким, программист, а по совместительству наркокурьер, услугами которого Фрэнк в последнее время не раз пользовался; дважды Тарик привозил ему вещества из Пакистана, а один раз, чрезвычайно удачно, привез большую партию порошка из Куала-Лумпура. Но самое удивительное, что на фотографии рядом с Тариком была стриптизерша Кристал. Вот это, пожалуй, было действительно очень странно. А впрочем, может, не так уж и странно. Кто его знает. Фрэнку Моретти было ясно одно: всего лишь вопрос времени, когда к нему явятся представители соответствующих организаций и начнут задавать вопросы, во всем копаться, устроят обыск, станут просматривать его счета, и в итоге все будет кончено. Он прекрасно понимал, что они очень быстро выяснят, кто он на самом деле такой и чем он на самом деле занимается.

В конце концов, именно Тарик-аль-Хаким, умственное развитие которого значительно превышало его невысокий социальный статус, познакомил его с Ли Муном, которому тоже, по-видимому, поставлял наркотики. А затем уже сам Ли Мун предложил ему, Фрэнку Моретти, взять на себя ту часть операции, которая была связана с сиднейским портом. Операция заключалась в том, что в Австралию контрабандой, прямо в судовых контейнерах, привозили людей, а у Фрэнка Моретти имелись в порту – еще по прежнему бизнесу, связанному с импортом товаров, – прямо-таки идеальные связи, прочные и надежные.

– С женщинами мы поступим иначе, – с улыбкой сказал Ли Мун. И Фрэнк Моретти отлично понял, что это означает: женщин станут ввозить по так называемым студенческим визам и отправлять работать в бордели Ли Муна, в его «курятники», которые он любезно пригласил посещать Фрэнка Моретти в любое время в качестве его персонального гостя.

Сделка была заключена, и тем утром Тарик-аль-Хаким должен был забрать прибывший «груз», но прошел не только весь день, но и большая часть вечера, однако никаких известий от него Моретти так и не получил. Сильно встревоженный, он снова и снова пытался до него дозвониться.

Ник Лукакис не признал в звуковом сигнале мобильника, доносившемся из багажника автомобиля, знакомую мелодию Тупака Шакура Thugs Get Lonely Too. Но даже в тусклом свете уличных фонарей он прекрасно разглядел и туго натянувшуюся одежду на раздувшемся, уже начинавшем «плыть» теле, и копошащихся червей, покрывавших рану на виске, перекрученной, как турецкий тюрбан, лентой, и сразу понял, кем был когда-то этот отвратительный разлагающийся труп. Он посмотрел на часы: половина одиннадцатого – пожалуй, для всего уже слишком поздно.

Этим вечером, всего несколько часов назад, он, поговорив с сыновьями, решил немного проветриться, сел за руль и включил в машине радиоприемник. Казалось, на всех станциях говорят исключительно о страшной угрозе терроризма. Разумеется, в новостных блоках сообщали и о некоторых текущих событиях – например, о смерти сразу нескольких пожилых людей, что было связано с небывалой жарой, а также об очередных столкновениях на расовой почве в юго-западных пригородах Сиднея между сторонниками «белого превосходства» и ливанскими группировками. Но все же основной темой была банда террористов, и говорили в основном о том, где именно террористы могут нанести удар – в аэропорту, на вокзалах, на пляжах, на мосту Харбор-Бридж или в центре города – и как они собираются это сделать. Отдельные радиостанции и вовсе не скрывали панического страха по поводу того, что террористы могут взорвать «грязную» атомную бомбу и в результате весь центр Сиднея накроет радиоактивными осадками. Переключившись на музыкальный канал, Ник Лукакис стал вспоминать новостной репортаж, который видел по телевизору несколько часов назад.

Именно тогда он впервые смог разглядеть лица предполагаемых террористов – до этого он, собственно, и внимания толком не обращал на все эти вопли об угрозе терроризма. А тут, едва взглянув на экран, он сразу узнал этих людей, ибо хорошо знал, кто они такие. Мужчину звали Тарик-аль-Хаким, и он был тем самым наркокурьером, которого Ник Лукакис еще в прошлом году выслеживал в течение нескольких недель, надеясь, что он, возможно, приведет его к синдикату самого Ли Муна. Однако он вывел всего лишь на след некоего Фрэнка Моретти, который время от времени покупал у него наркотики; впрочем, похоже, этот Фрэнк Моретти и сам руководил кое-какими жульническими операциями, но делал это настолько умно, что у группы Ника Лукакиса ни разу не хватило улик, чтобы его прищучить.

Женщина тоже была известна: она являлась подругой Уайлдер, и звали ее Джина Дэвис. Она работала в клубе Chairman’s Lounge и танцевала на пилоне. Ник даже как-то подвозил ее домой от Уайлдер.

Сперва он испытал настоящее потрясение – но не от того, что наркокурьер и приятельница его, Ника, близкой подруги могли оказаться террористами, а от того, что он сам до этого не додумался. «Дубина стоеросовая, ругал он себя, почему же мне-то ни разу подобная мысль в голову не пришла! Ведь я прекрасно знал, что Тарик-аль-Хаким много раз бывал и в Пакистане, и в Малайзии, но я почему-то всегда был уверен, что он ездит туда исключительно за наркотиками». Безусловно, и ASIO, и федералы, и кое-кто еще знали куда больше, чем можно было ожидать от следователя из отдела по борьбе с наркотиками. Но ведь он вообще все пропустил мимо ушей! И почему-то никто ни разу ни о чем таком ему даже не намекнул.

Ник Лукакис успел отъехать довольно далеко от Панании, но ночного трафика было немного, и он через полчаса двинул в сторону Дарлингхёрста, как всегда возвращаясь к привычным делам.

Он припарковался примерно за полквартала от того дома, где жила Куколка, и некоторое время просто сидел в машине, не выключив ни двигатель, ни кондиционер; мысли его метались как бешеные.

«Связь с космосом! – радостно возвестил радиоприемник. – Nokia – это не просто телефон, это истинная революция!»

Ник Лукакис выключил двигатель, вылез из своего «Форда» и немного послонялся вокруг дома Джины Дэвис, вспоминая, как впервые с ней познакомился и какой обыкновенной, заурядной девицей она ему показалась. И вдруг, проходя мимо какого-то переулка, он уловил очень нехороший запашок. Инстинкт в таких случаях никогда его не обманывал, подсказывая: раз откуда-то исходит подобная вонь, нужно непременно обнаружить ее источник и причину.

И вот теперь, глядя на труп Тарика-аль-Хакима и вспоминая все то, что он знал о Джине Дэвис, и все то, что ему было известно о самом Тарике, он понимал, что картинка никак не складывается. Ну, не складывается, и все.

Ему, разумеется, придется позвонить в убойный отдел. Но всех своих соображений он им не выложит. Пока еще нет. Сперва он снова посмотрит все материалы, касающиеся Фрэнка Моретти, ибо о нем Лукакису был известен один довольно странный факт, который теперь почему-то казался весьма значимым: один раз в неделю Джина Дэвис приходила к Моретти домой и в качестве «приватного шоу» демонстрировала стриптиз.

Для Фрэнка Моретти не было ничего загадочного в том, почему он согласился на незначительную роль субподрядчика в контрабанде людей. Это отнюдь не было его «гуманитарным хобби», как он втайне шутил наедине с собой и порой даже пытался хотя бы отчасти в это поверить.

Нет, он занимался этим потому, что данный бизнес был весьма прибыльным, а его роль – достаточно легкой и приносившей стабильно высокий доход. Ему достаточно было сделать несколько телефонных звонков, дать кое-кому финансовый «пинок», нанять «проводника», то есть перевозчика, и человека – в данном случае этим занимался Тарик-аль-Хаким, – который выпустил бы людей из контейнера, вывел их из порта и передал в нужные руки.

За исключением тех женщин, за которых Моретти платил сам, он редко находил человеческие существа красивыми, но был приятно удивлен, когда оказалось, что торговля этими существами на редкость выгодна. Сегодня, например, прибыл еще один контейнер, на этот раз прямиком из Шанхая, с грузом албанской консервированной томатной пасты и двенадцати человек. Почему албанскую томатную пасту в Австралию поставляют из Шанхая, Моретти мог только гадать; впрочем, ему это объяснили старинными торговыми связями.

«Ничего удивительного, – думал Фрэнк Моретти, – что я так паршиво себя чувствую. Какой кошмарный вечер!» Сперва заявилась эта стриптизерша, требуя бог знает чего, а потом, когда приглашенные на обед гости уже с благодарностями разошлись по домам, а сам он собирался в сотый раз набрать номер Тарика-аль-Хакима, в дверь вдруг кто-то позвонил.

Моретти окатила волна страха и вины, когда он, открыв дверь, увидел перед собой полицейского и тот сразу начал задавать множество вопросов о стриптизерше. «А в чем, собственно, состоит мое преступление? – вдруг подумал Моретти, как бы споря с самим собой. – Разве мои действия чем-то отличаются от того, что многие соседи совершают ради денег? И от того, что, в сущности, всем нам велят делать каждый день?»

Затем он вспомнил, как улыбался Ли Мун над своим стаканом виски Johnnie Walker Blue Label в тот день, когда они впервые познакомились, и как он объяснил ему, что на самом деле все эти соглашения о свободной торговле лгут, что многое до сих пор так и не разрешено, а торговля некоторыми товарами не одобряется вполне официально, но и без слов понятно, что сделки на торговлю ими все равно заключаются. Ли Мун обладал весьма приятной наружностью и всегда лучился приятнейшей улыбкой; он очень напоминал Фрэнку Моретти далай-ламу, одетого в дорогой темный костюм.

– Да, да! – радостно говорил Ли Мун, и улыбка его становилась все шире, придавая его округлому лицу выражение радостного изумления. – Органы исчезнувших туристов, невинность детей, приехавших посмотреть аниме «Маи Чаи» с музыкой Эннио Морриконе… Да, да, Фрэнк! А знаете, вчера мне предложили для продажи здесь, в Австралии, коллаген, извлеченный из кожи казненных китайских преступников. Да, да! Это же просто удивительно!

Это и впрямь было удивительно, и Ли Мун засмеялся. Ему все это казалось таким забавным! Фрэнк Моретти тоже засмеялся, а Ли Мун продолжал:

– Вы знаете, Фрэнк, самое главное – это отнюдь не правила и ограничения: делайте так, а так делать нельзя. О нет! – Он выразительно поднял палец и даже чуть наклонился вперед. – Самое главное – это дух свободной торговли, дух великой глобализации. Да, да. Дух нашей эпохи: покупай-продавай, Фрэнк; да, да, все на свете существует для того, чтобы покупать и продавать. Даже мы! Да, да.

Фрэнк Моретти засмеялся. Засмеялся и Ли Мун.

– За нас! – сказал Ли Мун, поднимая стакан с виски.

– За нас! – сказал Фрэнк Моретти, тоже поднял стакан, и у него возникло мимолетное ощущение, что этот тост странным образом связал его не только с Ли Муном, но и с чем-то огромным, жестоким, нависшим над ними обоими, точно холодная тень этого мира. И он невольно содрогнулся, понимая, впрочем, что это нехорошее чувство скоро пройдет, что у него будет еще больше денег и тогда он забудет это тревожащее душу ощущение. Он одним глотком допил виски и с улыбкой пожал Ли Муну руку.

«Если оглянуться назад, – думал Фрэнк Моретти, – то ведь все, сказанное тогда Ли Муном, оказалось правдой. Правда, что мы существуем, чтобы нас покупали и продавали. Правда, что естественные законы нашей жизни, наша судьба, наша биология имеют значение только в рамках нашей способности удачно заключить сделку. Правда, что наш мир – это базар». И Моретти чувствовал, что сам он давно уже подо всем этим подписался и долгие годы прожил в полном соответствии с этим.

И все же, поскольку в данный момент он был весьма обеспокоен сложившейся ситуацией, Моретти вдруг обнаружил, что вовсю лжет, когда внезапно заявившийся к нему коп стал спрашивать его о стриптизерше Кристал, – лжет не для того, разумеется, чтобы защитить себя, а чтобы защитить ее, эту сумасшедшую девицу. И, стараясь ее спасти, он выдал полицейскому совсем уж странную ложь: сказал, что ее здесь не было уже целый месяц.

Но полицейский с греческой фамилией оказался достаточно умным и по-прежнему держался весьма дружелюбно, так что Моретти вместо того, чтобы выставить его за дверь и позвонить адвокату, счел более благоразумным продемонстрировать свое желание помочь следствию. Впрочем, он в любом случае всегда именно так обращался с любыми представителями государственной власти; это была, так сказать, его фирменная, «сиднейская» манера – улыбаться, выказывать желание помочь, проявлять гостеприимство и дружелюбие.

И когда он предложил полицейскому-греку выпить, тот, несмотря на поздний час, согласился, и они выпили немного, потом еще немного, а потом солодовый виски вызвал естественное желание угоститься утонченной граппой, а это, в свою очередь, привело к тому, что Моретти – а он всегда испытывал некоторую гордость, слыша комплименты в свой адрес из уст тех, кто искренне восхищался его познаниями в искусстве, – не смог противиться страстному желанию коллекционера и устроил полицейскому небольшую экскурсию по дому, показывая наиболее интересные и экзотические экземпляры из своей коллекции сокровищ. Вскоре они, естественно, оказались возле резного шкафа в холле, и Моретти попросил нового знакомого достать ключ и открыть дверцу шкафа, желая показать лучшие образцы того, что там хранилось. Для начала он предложил Лукакису выдвинуть тот ящичек, где хранилась «беретта», и уже начал рассказывать ее историю, но этот верзила, глядя на него с каким-то странным выражением лица, вдруг растерянно сказал:

– Но здесь никакого пистолета нет.

Моретти, хоть и был потрясен этим известием, довольно быстро оправился от удара, понимая, что очевидное изумление – это дополнительное доказательство его собственной невиновности, и сразу согласился с предположением грека о том, что наверняка это дело рук кого-то из допущенных в дом. Впрочем, сюда вчера и сегодня приходили многие: поставщики провизии, официантка, прислуживавшая за обедом, сиделка – этих вообще несколько, и они по очереди приходят каждый день, чтобы привести его в порядок. Мне даже трудно припомнить все их имена, сказал Моретти, но, когда коп спросил его прямо, он сразу заявил, что стриптизерша взять пистолет никак не могла, потому что уже очень давно сюда не приходила. Это была на редкость глупая ложь, и все же Моретти на ней настаивал.

– И потом, – прибавил он, – откуда ей было знать, что хранится в этом шкафу и уж тем более где спрятан ключ от него.

Он согласился с полицейским, когда тот заметил, что это просто невероятная загадка, прекрасно понимая, что грек не поверил ни единому его слову. И все же девушку он почему-то не выдал. Это было совершенно необъяснимо.

– Никому не дано знать, какие у того или иного человека могут быть тайные мотивы, – предпринял последнюю попытку грек, уже стоя в дверях. – Вы абсолютно уверены, что пистолет украла не она?

Когда же полицейский наконец ушел, Моретти признался себе: если бы его арестовали, да еще и применили к нему допрос с пристрастием, он бы, пожалуй, сознался не только в том, что Кристал здесь была, но и во всех своих, весьма сомнительных делишках – в подделке рисунков аборигенов и устава компании, в изготовлении фальшивых «предметов древности», в контрабанде наркотиков и людей и даже в том, как именно ему удавалось все эти дела проворачивать; однако объяснять, почему он это делал, он никогда бы не стал; даже сама мысль о подобных объяснениях была ему до крайности неприятна.

Разве мог он, например, признаться этому копу, что давно уже разгадал в этой стриптизерше те же страстные желания, что бушевали и в его душе? Ведь именно они сделали его хозяином этого великолепного особняка и всех собранных сокровищ; но они же и заставили его постоянно жить во лжи. Ибо и он, разумеется, был совсем не тем человеком, каким представлялся этой девушке: к семье богатых итальянских виноторговцев он не имел никакого отношения и родился не в восточных пригородах Сиднея и не на северном побережье; он был точно таким же «уэсти», как и она; «уэсти», стремившимся во что бы то ни стало сделать карьеру; «уэсти», сумевшим заново создать себя после страшной автомобильной аварии и начать новую жизнь с новым именем, которое сам выбрал, и с отчаянным желанием во что бы то ни стало подняться наверх. Он всегда ненавидел WoG[22], эту идиотскую игру в Героев, и ему показалось, что будет справедливо назвать именем одного из этих «вогов» то изуродованное бессильное тело, внутри которого ему отныне предстояло существовать.

Наверное, ему все же следовало рассказать копу все, что он знает о Кристал, и признаться, что, скорее всего, именно она и взяла пистолет. Но как бы он смог объяснить, что она – это, в сущности, он сам до той аварии, что именно поэтому он и не смог ее предать? Однажды он согласился с Ли Муном, когда тот заявил, что все на свете существует для покупки и продажи. А что, если это все же не так? Что тогда?

Он поставил CD с ноктюрнами Шопена в исполнении Дину Липатти, пытаясь успокоиться и снова напомнить себе о красоте и искусстве. Как только заиграла музыка, он развернул свое кресло и уже собирался подъехать поближе к боковому столику, на котором стоял телефон, чтобы позвонить – но вдруг испытал весьма странное ощущение: все предметы вдруг словно стали неожиданно тяжелыми, а каждое движение превратилось для него чуть ли не в подвиг.

Ему казалось, будто что-то невидимое ползет, расползается по его телу и одновременно что-то еще вытекает из его тела, оставляя после себя пустоту. И что-то странно покалывало у него в руке, перемещаясь то вверх, то вниз по всей ее длине. И пальцы отчего-то вдруг онемели, когда он попытался нажать на кнопку пульта управления креслом. Что-то с невероятной силой билось у него в грудной клетке, сокрушая ребра. Что-то так сдавило легкие, что стало трудно дышать. Кто это душит его? Кто стиснул ему шею железными пальцами? Кто заталкивает его язык назад, в глотку?

– Нет! Нет! Нет! – вдруг громко выкрикнул он. Ему было безумно, безумно страшно. Его охватила паника, но он понимал, что непременно должен что-то предпринять. Хоть что-нибудь. Однако он так и не сумел сдвинуться с места и лишь сильней и сильней раскачивался всем телом. В итоге он настолько наклонился вперед, что потерял равновесие и, не сумев вернуться в прежнее положение, вывалился из кресла.

Собственно, вывалился он не на пол, а на другое кресло, старинное, эпохи Ренессанса, украшенное инкрустацией из слоновой кости и покрытое тонкой резьбой подобно многим другим предметам мебели, которыми он так гордился. Но на самом деле это была не резьба, а бесчисленное множество дырочек, оставленных жучками-древоточцами и как бы замаскированных невероятным количеством пыли, собравшейся за долгие годы, словно ждавшей освобождения из этого миража, созданного искусством насекомых-резчиков. И вот, когда на ветхое кресло рухнуло маленькое, но довольно тяжелое тело его хозяина, одна изъеденная древоточцем ножка подломилась. Моретти соскользнул на пол, сильно ударившись виском об угол нижней полки книжного шкафа. Сознание его померкло, и, как впоследствии определил коронер, именно удар виском навсегда лишил его возможности вернуться в этот мир.

Теперь в доме была слышна только музыка; можно было, казалось, даже определить, с какой силой обитые фетром молоточки ударяют внутри рояля по туго натянутым струнам. И дивные звуки ноктюрна Шопена все продолжали звучать над мертвым телом Фрэнка Моретти.

Ричард Коуди в тот вечер допоздна просидел у себя в кабинете, глядя на экран компьютера. Его дом в пригороде Воклюз имел тот же достойный и роскошный вид, что и все прочие большие и по-настоящему богатые особняки. В таком особняке человеку казалось, что он столь же далек от реальной жизни, как, например, астронавт на космической станции, где компанию ему составляют лишь что-то шепчущие механизмы, пребывающие в идеальном порядке. Вообще-то, ему всего должно было бы быть достаточно – замечательный дом, собственная слава, высокие награды, победоносное возвращение «на Олимп» и то, что оно сулило в дальнейшем. Но чем выше Ричард Коуди поднимался, тем больше портилось у него настроение; чем явственней был его успех, тем хуже он себя чувствовал.

Это ведь он «приводил» своих знаменитых и могущественных друзей в гостиные простых австралийцев; это он в прямом эфире искренне молился даровать Австралии мудрость; это он воплощал в себе истинно австралийские добродетели и австралийское достоинство; он первым вместе со всеми горевал об австралийских бедах и радовался спортивным успехам земляков; он вел телемарафоны и специальные выпуски, посвященные исполнению рождественских гимнов, и телепередачи о наиболее известных благотворительных базарах, которые, кстати, он же и патронировал. Но все эти воспоминания не приносили Ричарду Коуди душевного покоя. Ему было этого мало; ему всегда было мало, и он знать не хотел о том, чего ему могло бы быть достаточно.

Ричард Коуди был женат дважды, и его второй брак казался поистине идеальным – во всяком случае, настолько, насколько это вообще было возможно, ибо с первой женой у него больше не было ничего общего, кроме громадных долгов, социальных амбиций и взрослого сына, который работал в парикмахерском салоне – ну разве такая профессия может служить предметом беседы на званом обеде?

И, как подсознательно представлялось Ричарду Коуди, что-то такое в этом мире просто не позволяло ему действовать иначе, как причиняя другим боль. Было время, когда он по этому поводу печалился; затем он стал этим буквально упиваться; теперь же он воспринимал это как собственное редкостное умение, за которое его не раз награждали. Но душевного покоя он так и не обрел. И ему очень хотелось иметь возможность по душам поговорить с сыном.

Образ, который являлся ему в такие моменты, был связан с его детскими воспоминаниями о чайке, упавшей на песок и бившейся в предсмертных судорогах. Тогда на пляже он, собственно, просто швырял камнями в круживших над ним чаек и удачным броском сбил одну из них. Сперва он был преисполнен радости, когда с небес вдруг упала крупная птица, но затем его душу объял ужас, ибо он увидел, как другие чайки кровожадно бросаются на свою, пока еще живую, бьющуюся на песке товарку и разрывают ее в клочья.

«Нигде нет мне покоя, нигде», – снова и снова повторял про себя Ричард Коуди, стоя у раковины в ванной комнате первого этажа и старательно отмывая руки после прикосновений к клавиатуре. «Иногда жизнь человека превращается в раковую опухоль, – думал он, – вот только никому не известно, что больше всего этот человек боится того, что он сам и есть раковая опухоль».

В такие моменты ему казалось, что он неким образом сам превратился в ту чайку, бьющуюся на песке. Была в его жизни когда-то одна женщина – он с ней даже ни разу не спал, – которая умерла в туманную манхэттенскую зимнюю ночь много лет назад, а он все продолжал жить под ярким солнцем Сиднея. Но и то, и другое – и ее смерть, и его жизнь – казались ему бессмысленными. Он давно уже пришел к выводу, что все его амбициозные устремления были связаны в основном с патетическими нервными всплесками. На самом же деле – хотя он даже думать об этом боялся – больше всего он мечтал о полном забвении. Но еще сильней ему хотелось поговорить с сыном.

Ричард Коуди выключил воду и, чтобы избежать попадания микробов с полотенца на кожу рук, некоторое время постоял в темноте, потряхивая руками, чтобы поскорее высохли.

В соседнем номере зазвонил телефон и звонил, не переставая. Куколка, которой так и не удалось уснуть, включила маленький телевизор, стоявший на чем-то загадочном из щербатых древесностружечных плит. По одному из кабельных каналов показывали прекрасно сохранившееся тело женщины, которой было три тысячи лет. Ее тело недавно обнаружили на торфяном болоте в Швеции. Несчастную женщину попросту утопили; у нее на шее даже сохранилась петля с привязанным к ней грузом в виде камней. А голова была обрита наголо. По мнению немецкого эксперта, это была ритуальная казнь, но за какое преступление – теперь уж, конечно, узнать невозможно.

А телефон в соседнем номере все продолжал звонить, и трубку по-прежнему никто не брал.

Куколка смотрела документальный фильм об утопленной в болоте женщине и чувствовала, что не только она сама, но и многие другие женщины чувствуют себя причастными к ее судьбе. Она прямо-таки видела всех этих женщин: собравшись вместе, они рассказывают друг другу разные истории и чувствуют себя самыми лучшими, самыми сильными, самыми могущественными, но одновременно и рассерженно-возбужденными, потому что им тоже немного страшно; они боятся, что если они не обвинят кого-то другого, то этот другой может обвинить их. Наверняка эту женщину наказали за какое-то страшное преступление, хотя, возможно, она его и не совершала; ведь называют же ее, Куколку, сейчас террористкой, а в те времена, быть может, ее назвали бы ведьмой или колдуньей, и это, разумеется, было бы неправдой.

Ей казалось, что она почти слышит тех, воображаемых, древних женщин – они болтают взахлеб, как трепятся у них в клубной раздевалке, торопясь возразить друг другу и высказать свое мнение о том, как неправильно вела себя та женщина и какая она была плохая, хотя, возможно, именно в эти минуты ее как раз и топили в болоте. Но хуже всего было то, что Куколка прекрасно понимала: и она была бы среди этих женщин, охотно обвинявших несчастную. Она, в конце концов, принадлежала к тому типу людей, которые всегда стремятся выжить; она совершила немало разных вещей, и знала, что способна даже на самое худшее, если обстоятельства ее заставят.

Она переключилась на другой канал, где показывали сюжет о ней. Ведущей была улыбающаяся журналистка, говорившая с легким американским акцентом. Впервые она услышала, как произносят ее настоящее имя, которое, как она догадывалась, стало известно из сюжета, созданного Ричардом Коуди и показанного тем же вечером, но несколько раньше. Были также продемонстрированы ее относительно недавние фотографии. И вот тут Куколке стало совсем плохо: она не хотела быть террористкой, которую показывают по кабельному телевидению; не хотела быть еще одной несчастной женщиной, утопленной в дерьмовом болоте; не хотела быть похожей на ту француженку с обритой наголо головой, которую видела в книге из библиотеки Моретти, – вокруг несчастной, помнится, толпились весело смеющиеся женщины, как раз, видимо, ее и обрившие.

Так, может, думала Куколка, лежа на жалкой гостиничной постели и пялясь в телевизор, существует некая потребность в том, чтобы одни люди причиняли боль другим? И, согласно этой ужасной потребности, люди, причиняя боль одной женщине, заставляют всех остальных чувствовать себя в безопасности? И они действительно чувствуют себя благополучными и счастливыми – как, например, те улыбающиеся француженки на фотографии или эта улыбающаяся американская журналистка на экране телевизора?

Но в таком случае ей, возможно, следует просто смириться с тем, что ей причиняют боль, поскольку это делается ради всеобщего блага?

Она выключила телевизор.

Нет, думала она, не могу я с этим смириться! Не могу согласиться с тем, что меня нужно преследовать, как дикого зверя, что мне нужно причинять боль! Не могу просто поднять руки и сдаться на милость полиции!

Есть ей не хотелось, но она понимала, что силы нужно поддерживать, а потому вытащила из имевшегося в номере холодильника пакетик орехов кешью и шоколадный батончик Chokito и съела все это, запивая минералкой с тоником. И хотя сперва она едва проталкивала в себя еду, ибо этому противились и ее горло, и желудок, но орехи и шоколад оказались такими вкусными – значительно лучше, чем можно было предположить, – что, даже получив столь жалкую пищу, тело ее совершенно успокоилось, и ей стало ясно, до чего она была голодна и измучена.

Потом Куколка довольно долго пыталась уснуть и в какой-то момент, видимо, все-таки соскользнула в сон, но какой-то неровный, полупрозрачный. Во всяком случае, сквозь сон она смутно слышала и гудки автомобилей, и вой сирен где-то внизу, и людские крики и вопли, а порой и топот бегущих ног.

Ее короткие сны носили клаустрофобический характер: она задыхалась в тесном пространстве; возникавшие в мозгу образы с немыслимой скоростью сменяли друг друга – то ей мерещилась та француженка, которой никак не удавалось увернуться от щелкавших в воздухе ножниц, то утопленная в болоте древняя женщина, кричавшая и захлебывавшаяся в вонючей жиже, то мухи, выползавшие изо рта мертвого Тарика…

А еще ей все время казалось, что снаружи в ее номер продолжает ломиться непреодолимая сила, и от этого становилось еще труднее дышать. И телефон за стеной все продолжал звонить, и было совершенно не понятно, что и кому он хочет сообщить…

Хотя спал Ричард Коуди крепко и обычно терпеть не мог, когда кто-то будил его среди ночи, но на сей раз он был несказанно рад звонку, разбудившему его около полуночи.

– Я понимаю, что звоню слишком поздно, – услышал он голос Сива Хармсена, – но мне хотелось, чтобы ты был первым из наших друзей в СМИ, кому я сообщу эту новость.

Ричард Коуди встал и с телефоном в руках вышел на лестничную площадку.

– Мы нашли Тарика-аль-Хакима, – продолжал Сив Хармсен. – Мертвого и аккуратненько, как рулетик с фелафелем, засунутого в автомобильный багажник.

– Боже мой! – вырвалось у Ричарда Коуди, но не потому, что это его шокировало, а потому, что и эта новость, и сам звонок Хармсена были очень важны, хотя он и сам еще толком не успел осознать их важность, поскольку не совсем проснулся. Впрочем, он сразу сообразил, что нужно немедленно вытянуть из Сива Хармсена все подробности. – И каковы предположения?

– Разумеется, предстоит долгое расследование. Там уже работает убойный отдел… – Сив немного помолчал. – Ну, в общем, ты представляешь себе, как это делается. – Но Ричард Коуди терпеливо ждал продолжения, слушая негромкое жужжание кондиционера, похожее на шум легкого дождя. – Короче, пока эта информация оглашению не подлежит… – снова заговорил Сив Хармсен, – но ведь мы с тобой всегда друг друга понимали, не так ли, Ричард?

– Абсолютно, – откликнулся Ричард Коуди.

– В общем, они совершенно серьезно полагают, что это мог сделать другой террорист.

– Не вижу смысла, – сказал Ричард Коуди. – С какой стати один террорист станет убивать другого?

– Ну, это-то как раз вполне очевидно! – возразил Сив Хармсен. – Убитый стал персоной публичной, слишком хорошо известной, а потому превратился в помеху. Эти люди совершенно безжалостны даже по отношению к своим. Как это ты сказал сегодня утром по телевизору? «Неизвестный террорист»? Вот как раз они, эти самые неизвестные, и могут спокойно уйти от любого преследования вместе со своими бомбами. Их-то, собственно, и надо больше всего бояться.

Смерть Тарика-аль-Хакима не создала для Ричарда Коуди дополнительных проблем; пожалуй, наоборот, она разрешила одну ключевую дилемму. Джерри Мендес прямо-таки настаивал на теме Бонни и Клайда. И, поскольку никто не предложил ничего лучшего, анонсированный спецвыпуск пока что представляли примерно так: «леденящие душу свидетельства доморощенного терроризма у нас в Австралии». А теперь Джерри Мендес наверняка согласится с тем, что центральной фигурой специального репортажа должна стать именно Джина Дэвис. И Ричард Коуди чувствовал, что для этого у него есть отличный и, кстати, весьма жизненный козырь. Кажется, всем известно, как обычно поступает Черная Вдова? Ну да, разумеется, убивает своего партнера!

Ричард Коуди поблагодарил осведомителя из ASIO за столь личную и совершенно неоценимую услугу и уже собирался повесить трубку, но Сив Хармсен оказался как-то странно разговорчив для столь позднего звонка.

– Вся эта шелупонь насчет того, что новые законы по борьбе с терроризмом на самом деле подавляют истину, мне осточертела, – сказал он. – Ну, в общем, ты понимаешь, о чем я. Так вот: мы хотим, чтобы публике стало кое-что известно. И это не мои слова, Ричард. А тех, кто значительно выше меня.

– Я этому только рад, – произнес Ричард Коуди. – В такой момент мы все должны сплотиться.

– Чертовски верно, – согласился Сив Хармсен. – Видишь ли, ты-то все понимаешь, а вот очень многие почему-то нет. А нам нужно, чтоб понимали. Мое руководство хорошо относится к боссу твоего департамента, Ричард, – прибавил он. – Мое руководство хочет помочь мистеру Фриту и тебе всем, чем только возможно.

Не слушая, что там ворчит жена насчет чересчур поздних звонков и людской бесцеремонности, Ричард Коуди снова улегся в постель, уже чувствуя себя победителем. Теперь для спецрепортажа у него было практически все. И он уже почти видел на экране то название, на котором окончательно решил остановиться после звонка Сива Хармсена. Оно прозвучит особенно драматично после рекламной паузы, когда сочный мужской голос возвестит:

«А сразу после рекламной паузы смотрите специальный репортаж Ричарда Коуди «НЕИЗВЕСТНЫЙ ТЕРРОРИСТ».

Да, теперь у него вполне достаточно фактов. Во всяком случае, их должно быть достаточно. Но боже мой, как же ему хотелось сейчас обнять своего сына! Никому не дано знать, что на самом деле творится в душе у того или иного человека.

Уайлдер еще спала, и ей приснилось, что ее сбросило с постели взрывом. Она уже очень давно не испытывала во сне ощущения полета, и сейчас оно оказалось настолько сильным и приятным, что грохот взрыва и стук настежь распахнувшейся двери в спальню, топот и крики каких-то людей, ворвавшихся внутрь, – все это на какую-то долю секунды как бы вобрал в себя ее сон; а потом ворвавшиеся к ней люди вовлекли ее в свой собственный кошмар, творившийся наяву.

Самым первым реальным ощущением Уайлдер была боль – она довольно-таки неудачно приземлилась на собственные туфли и груду книг на полу, – и лишь после этого начала медленно осознавать, что рядом кто-то громко кричит, но звуки эти слышала смутно, как если бы они доносились откуда-то издали. Она воспринимала происходящее не последовательно, а как бы все разом: темная, со все еще задернутыми шторами спальня, не совсем проснувшийся разум, невероятное количество людей, вломившихся в дом, с головы до ног одетых в черное, в военных шлемах и защитных очках, размахивающих штурмовым оружием. И когда она почувствовала их страх, их чудовищную, едва сдерживаемую агрессивность, ей и самой стало так страшно…

– Господи, да она же обоссалась! – услышала Уайлдер голос одного из этих, в черном.

Позднее в тот же день она будет рассказывать Куколке по телефону:

– Господи, до чего же я испугалась! Черт побери, я ведь решила, что это террористы, что они хотят меня похитить, взять в заложники! И на солдат они не были похожи. И на полицейских тоже. И на этих парней из госбезопасности. Они выглядели, как… нет, это просто невероятно! Ей-богу, Джина, я никак не могла им поверить. У них был такой вид, словно они инопланетяне и явились прямиком из «Звездных войн» – с головы до ног упакованы в черные костюмы с кучей всяких специальных карманов, кнопок, гаджетов. В этих своих шлемах и жутких очках они и вовсе смахивали на фантастических монстров-амфибий, вроде тех жаб-убийц, которые выползали из канализационных люков, чтобы истребить всех людей на Земле. В общем, они были жутко странными. Знаешь, Джина, так, наверное, выглядит смерть, когда она за тобой приходит, вот я и подумала, что сейчас умру.

В телефонной трубке снова послышались ее всхлипывания, но она быстро взяла себя в руки и продолжила рассказ:

– Понимаешь, больше всего мне запомнился даже не шум, с которым они ко мне вломились, и не их внешний вид, а запах. От них пахло, как пахнут животные, одновременно испуганные и возбужденные. Так еще иногда пахнут разгоряченные мальчишки. И меня обуял такой ужас, так мне стало хреново, что я даже пошевелиться не могла, когда они приказали мне встать. Я была уверена, что сейчас меня убьют. Не знаю уж, что за фокус они удумали. Но дом мой они буквально разнесли вдребезги – все выворотили, шкафы, буфеты, гардеробы… что уж они там искали?.. И Макс так пронзительно кричал… кричал… А я сперва и понять не могла, чего им нужно. Потом до меня все же дошло, что это полицейские и у них даже есть какой-то там ордер на обыск, но мне и тогда яснее не стало, что именно они ищут. Может быть, наркотики? А может, это просто какая-то ошибка? Лишь позже я догадалась, что все дело в тебе, Джина, и только в тебе. Все это из-за тебя. Но мне все равно было так страшно, что я снова обмочилась. Представляешь, прямо на пол написала! И один из этих типов в черном и в жутких очках приставил к моей голове винтовку да так и застыл, не шевелясь, и я ему сказала: «Если вы ищете Джину, то просто сами не понимаете, что делаете. Она прекрасна и совершенно невинна. А это все сущее безумие. Вы же ее совершенно не знаете!»

– А он мне отвечает: «А тебе никогда в голову не приходило, что ты сама, возможно, совсем эту Джину не знаешь? Может, ей приказали ни единым вздохом себя не выдавать даже перед тобой?»

Куколка никак слова подруги не прокомментировала, лишь слегка отодвинула от уха телефон. Вокруг нее звучало множество разных звуков, и теперь голос Уайлдер стал как бы просто одним из них. У нее было такое ощущение, словно это обилие звуков символизирует конец чего-то важного, начало великих сомнений. В этой разноголосице слышались и гудки автомобилей, и гудение работающих дрелей, и вопли полицейских сирен, и скрежет строительной и дорожной техники – все это были, казалось, сигналы некоего невидимого отлива, некоего подводного течения, движений которого никто не может ни понять, ни предсказать, но которому каждый должен подчиняться. Куколка чувствовала, что теряет опору, что ноги ее уже не касаются пола, что она находится целиком во власти неведомых сил, которые уже завладели ее телом и уносят его прочь.

– Джина? – услышала она голос Уайлдер. – Джина, ты еще там?

Примерно через час после того, как Уайлдер так жестоко ошиблась, приняв грубое вторжение в ее дом за свободный полет во сне, Ник Лукакис, который вследствие скандала с женой улегся спать на надувном матрасе в гостиной, решил отказаться от тщетных попыток уснуть и стал размышлять о своем неудавшемся браке. Он вдруг отчетливо понял, что больше они вместе жить не могут и он должен ее оставить. И ему показалось, что не просто важно, но абсолютно необходимо немедленно поговорить об этом с женой. Он встал и пошел наверх, в спальню, но оказалось, что жена крепко спит, лежа на боку и даже слегка похрапывая.

В эти минуты Лукакисом владела столь сильная и безнадежная потребность немедленно все переменить и больше не жить так, как они жили в последнее время, что он все же попытался разбудить жену. Хотя то, что по-прежнему казалось ему чрезвычайно важным, вдруг словно утратило способность к самовыражению, и он, глядя на спящую жену, понятия не имел, что именно мог бы сейчас ей сказать.

– Ты спишь? – тихонько спросил он, надеясь, что от звука его голоса она проснется, но, с другой стороны – и, пожалуй, куда сильней, – он надеялся, что его тихого голоса жена не расслышит и не проснется. Она не проснулась.

Ник Лукакис присел боком на краешек кровати и задумался, не зная, что делать дальше. Он сидел и вспоминал документальный фильм о большом внутреннем море на территории России; это море всегда отдавало свои жизнетворные силы людям, и люди беззастенчиво этим пользовались, пока всего за несколько лет это море не съежилось до почти полного исчезновения. Отчего-то их с женой любовь казалась Нику похожей на это море, которое выглядело неисчерпаемым и бессмертным, но в один прекрасный день попросту исчезло с лица земли. Он еще немного посидел возле спящей жены, потом наклонился над ней и шепотом ее окликнул – уж очень ему хотелось рассказать ей о том море, – и она снова ему не ответила.

В конце концов темная ночь сменилась серым рассветом, а Ник Лукакис все сидел на кровати рядом с женой, почти утратив уверенность в том, что ему так уж важно и необходимо о чем-то ей рассказать; да он толком и не помнил, что именно хотел с ней обсудить, хотя ему казалось, что сделать это нужно очень срочно. За ночь история об исчезнувшем море трансформировалась в его мозгу до такой степени, что теперь представлялась ему всего лишь легендой, и впрямь почти не имевшей для него значения. Но он все же надеялся, что вместе они, возможно, сумеют найти какие-то слова, чтобы выплеснуть наружу ту невыносимую муку, которая терзала не только его душу, но, как он подозревал, и душу его жены.

Но миновал час рассвета, наступило утро, и когда чуть позже они вновь встретились на кухне с кофейными чашками в руках, то посмотрели друг на друга как чужие и не нашли иных слов, кроме самых банальных. Ибо, как смутно догадывался Ник Лукакис, для подобных вещей и слов-то на свете, наверное, не существует – ни когда обретаешь любовь, ни когда она вдруг из твоей жизни исчезает.

Куколке все еще что-то снилось, когда телевизор вдруг включился, разбудив ее, и какая-то женщина сказала с экрана:

«В эфире ваша любимая домашняя программа «С добрым утром». И не забудьте, на этой неделе мы угощаем вас особым «континентальным завтраком».

Женщина исчезла, и по телевизору стали показывать утреннюю новостную программу 6-News, которая называлась «Заря нового дня».

«Итак, – сообщил диктор, – история о танцовщице-террористке набирает обороты».

Затем он стал комментировать очередной набор кадров, а Куколка принялась судорожно искать телевизионный пульт: она не желала больше все это слушать. Ей казалось, что если не слушать, то, может быть, все же удастся что-то придумать, найти какой-то выход. Слушать и смотреть – значит, тоже участвовать в этом безумии. Нет, она не станет ни смотреть, ни слушать всю эту чушь!

Но телевизионный пульт почему-то никак не находился, и вести из этого нового мира, в котором она больше не была Куколкой, а стала кем-то или чем-то совсем другим, продолжали вливаться ей в уши, опутывая ее паутиной неизбежного, мучительного, неотвратимого и все подминающего под себя ужаса, похожего на неумолимую сиднейскую жару, которая уже чувствовалась, наливалась силой за наглухо запечатанным окном.

«Согласно полученной нами информации, подозреваемый в терроризме Тарик-аль-Хаким был найден мертвым на одной из улиц Сиднея. В полиции полагают, что это убийство. Между тем вторая подозреваемая, сообщница Тарика-аль-Хакима, некая Джина Дэвис, известная также под кличкой Черная Вдова, до сих пор на свободе. Полиция распространила ориентировочный портрет Джины Дэвис, предположив, что она могла изменить свою внешность».

На экране появилось изображение молодой женщины, отчасти похожей на Джину, со светлыми волосами и короткой стрижкой «боб». В общем, сходство было не таким уж плохим – примерно так обычно фотография на удостоверении личности похожа на оригинал: с первого взгляда вроде бы похоже, но если начать сравнивать по-настоящему, то узнать, конечно, невозможно. И это, догадалась Куколка, весьма существенно, но почему-то данная мысль никакого успокоения ей не принесла. А диктор между тем продолжал:

«Сегодня рано утром в сиднейском пригороде Редферн был осуществлен полицейский рейд, во время которого была арестована женщина, выразившая желание помочь полиции в расследовании деятельности террористических ячеек на территории Австралии. Вскоре эта женщина, естественно, была отпущена на свободу».

Куколка поняла, что это наверняка Уайлдер, ее они отвезли в полицию, но знать об этом ей не хотелось. Ей было ясно, что теперь Уайлдер уже никогда не сможет забрать ее деньги и передать ей, но и об этом она думать не хотела. Встав с постели, она поискала телевизионный пульт на маленьком шатком столике возле сломанной настольной лампы, но не нашла, и все время, продолжая лихорадочно искать пульт, уговаривала себя: «Это же мог быть и кто-то другой, какой-нибудь настоящий террорист, скажем, кто-то из этих гребаных придурков-ливанцев вроде той тетки в парандже. А может, просто какой-то абориген – аборигенов вечно хватают и сажают в кутузку…» И от этой последней мысли ей стало как-то совсем не по себе, потому что несчастные аборигены ничуть не больше, чем Уайлдер, заслуживали преследований и угроз со стороны полиции, ибо и Уайлдер, и аборигены были абсолютно ни в чем не виноваты. Хотя кому какое дело до аборигенов? Или до таких людей, как Уайлдер, которые тоже особого значения не имеют?

Пульта она так и не нашла и вдруг подумала: надо бы позвонить Уайлдер. Впрочем, она тут же выругала себя за подобную глупую идею. Разве можно теперь ей звонить? А что, если ее разговоры прослушиваются? И она еще более упорно принялась искать проклятый пульт.

«Министр юстиции Эндрю Кингдон отверг всяческую критику в адрес решительных действий полиции и заявил, что подобные критические высказывания только мешают активизации борьбы с терроризмом», – продолжал вещать диктор.

Пульта не оказалось ни на двух стульях, ни под кроватью, где катались шарики пыли и валялась обертка от упаковки виагры.

«Министр юстиции также сообщил, что им подготовлено соответствующее заявление, и государственные органы относятся к упомянутым вопросам в высшей степени серьезно, поскольку, как заметил министр, у правительства страны нет ни времени, ни средств, чтобы играть в игры».

Куколке наконец удалось обнаружить пульт – он лежал на телевизоре и был попросту незаметен в тени. На нем было столько разноцветных кнопок, что она, пребывая во власти паники, никак не могла припомнить, для чего они предназначены. Больше всего они напоминали ей маленькие разноцветные леденцы.

Зачем слушать заведомое вранье? Вполне возможно, если она больше ничего не станет смотреть и слушать, жизнь ее вновь наладится, станет такой, какой была всего несколько дней назад, и ее горести и печали будут принадлежать лишь ей одной, как и ее надежды и мечты.

Куколка нажала сразу на несколько кнопок, и диктор исчез с экрана, а телевизор «икнул» и отключился.

Затем она подошла к двери своего номера и настежь ее распахнула, надеясь, что ей хоть пару минут удастся подышать свободно, не чувствуя себя пойманной в ловушку. Но подышать свободно не удалось. Перед ней простирался коридор с коричневыми стенами, похожий на туннель, и пахло там не слишком приятно. Стены справа и слева от нее были буквально утыканы точно такими же, как у нее, дверями. Под босыми ногами у Куколки что-то зашуршало, и она, опустив глаза, увидела на полу газету. Заголовки на первой полосе гласили:

Но не это привлекло внимание Куколки. Она так и уставилась на дату. Газета была от 6 марта.

Поспешно покинув гостиницу «Ретро», Куколка нервной походкой двинулась по Питт-стрит в сторону центра. Солнце скрылось за тучей, и небо как-то неприятно померкло, приобретя оттенок грязного асфальта. Но отсутствие солнца облегчения не принесло. А туча казалась похожей на колючий коричневый ковер, который только усиливал влажность и жару, делая их совершенно невыносимыми. Смог душной, смешанной с песком пеленой, расползался по застывшему в безветрии городу, оставляя во рту противный жгучий привкус.

Вокруг все застыло, словно чего-то ожидая.

Куколка чувствовала себя совершенно измотанной – отдохнуть ей так и не удалось, и тело ее явно пребывало не в ладу с собой: ее бросало попеременно то в жар, то в озноб, в желудке будто застрял какой-то отвратительный скользкий комок, губы пересохли и воспалились. Кроме того, у нее разболелась голова, ее слегка подташнивало, а перед глазами все плыло. Она еле брела, и ей казалось, что все ее чувства одновременно и притуплены, и чрезмерно обострены; во всяком случае, она не сразу замечала изменившийся свет светофора, но вздрагивала и начинала нервно озираться, если у нее за спиной раздавался сигнал мобильника.

Пройдя несколько кварталов, Куколка не выдержала и, спасаясь от жары и духоты, нырнула в благодатную кондиционированную прохладу случайного магазина.

И тут же услышала истерический призыв: «Только сегодня! Специальная цена!»

Потом еще: «А теперь двигайте прямиком на красный свет!»

До нее доносились еще какие-то голоса, чьи-то призывы, но о чем они говорили, к чему призывали? Их звучало так много, они «приходили» со всех сторон, торопились, теснили друг друга, но, увы, могли сообщить крайне мало того, что стоило хоть какого-то внимания. И Куколка, некогда способная подобно маленькому радиоприемнику отыскать в «белом шуме» огромного города именно ту музыку, которую хотела послушать, именно ту частоту, на которую хотела настроиться, сейчас ничего этого уже не слышала и не различала.

Ей вдруг показалось, что надо зайти в отдел спортивной одежды для девушек. Там она быстро выбрала легкие, короткие, три четверти обычной длины брючки цвета хаки и белую короткую майку и примерила их; а потом, не снимая с себя новые брючки и топ, протянула продавщице две сотни из оставшихся у нее четырехсот долларов, получила восемьдесят шесть долларов сдачи и, выйдя из магазина, швырнула провонявшее потом платье от Prada в ближайший мусорный бак.

Подходя к станции метро Town Hall, Куколка вдруг поняла, что плывет против течения все возраставшей толпы пассажиров, ибо наступил час пик, и, чтобы как-то пробиться сквозь эту толпу, ей даже пришлось повернуться и идти боком. Билет она купила в автомате, а также приобрела банку энергетического напитка Red Bull и пачку мятного печенья, чтобы хоть как-то позавтракать.

Когда она спустилась на эскалаторе под землю, на платформах оказалось полно вооруженных полицейских с собаками-ищейками, и одна из псин обнюхала ей ноги. Куколка, испуганно подняв глаза, встретилась взглядом с полицейским-кинологом, который моментально все понял и сказал, натягивая поводок и заставляя пса отойти подальше:

– Не беспокойтесь, мисс. Просто в транспорте был объявлен высший уровень опасности. Но у нас все под контролем.

Мужчины в деловых костюмах продолжали спокойно просматривать финансовые документы и читать газеты с заголовками: «Компания Telko вступает в игру»; «Привычную жизнь захлестывает страх перед террористами»; «Банки информируют». Женщины нервно крутили в руках мобильники, как когда-то сигареты. Дети с каким-то странным напряжением следили за этими, исключительно бессмысленными действиями. Куколка выпила энергетический напиток, съела два печеньица и выбросила оставшееся в урну.

На противоположной стене был огромный телеэкран; показывали последние новости – что-то насчет бомбардировок то ли в Израиле, то ли в Ираке. А может, и здесь, в Австралии? Впрочем, этот сюжет быстро кончился, и крошечные зеленые точки, подпрыгнув, как отлично вымуштрованные солдаты, выстроились в огромную надпись:

Куколка порылась в сумочке, но таблеток больше не осталось. Из туннеля ударила волна воздуха, завизжали тормоза, и на станцию вылетел поезд, а телеэкран исчез за длинной серебристой лентой, в которую слились ярко освещенные окна вагонов. Со свистом распахнулись двери, и из вагона вышло несколько человек, а вошло туда куда больше людей, в том числе и Куколка, хотя вагон оказался полупустым, и она легко отыскала местечко подальше от остальных пассажиров.

Поезд мчался сквозь темные туннели, скрипя и содрогаясь всем своим немыслимым весом в десятки тонн железа и стали. Какой-то мужчина, сидевший напротив Куколки, но на пару сидений дальше, читал газету, и даже со своего места Куколка сумела различить на первой полосе огромное фото, словно выплеснутое туда. Это был тот самый снимок, на котором она, закутавшись в покрывало, танцует для американских моряков стриптиз. Заголовок над фотографией, напечатанный крупными буквами, гласил:

Напротив Куколки сидел молодой вьетнамец; на груди у него, как ожерелье, болтались наушники, а перед собой на расстоянии вытянутой руки он держал цифровую камеру, делая селфи; видимо, ему хотелось запечатлеть себя сидящим в вагоне сиднейского метро. И тут в сумке у Куколки зазвонил украденный телефон.

Она нажала на кнопку и поднесла телефон к уху, не говоря ни слова, и через некоторое время услышала знакомый голос.

– Джина, ты слышала? – спросила Уайлдер.

Куколка сказала, что слышала.

И Уайлдер принялась рассказывать ей о том, как ей приснилось, будто она летает, а это оказался полицейский рейд, и как она пыталась убедить их, что Куколка – не террористка, а они все твердили, что она террористка…

Куколка молчала, и Уайлдер осторожно спросила:

– Джина, ты еще там?

Куколка заверила ее, что она там и слушает ее, и Уайлдер поведала ей, как ее забрали в полицию.

– Там был такой длинный-длинный коридор, и вот мы идем по нему, а один из копов мне и говорит: «Послушайте, леди, вы даже не представляете, в какое дерьмо вляпалась эта сука, ваша приятельница. Это вам не какая-то ерунда вроде приставания к мужчинам на улице или обыкновенное сквернословие. Тут речь о терроризме идет!» А я ему в ответ: «Никакая она не террористка! И не сука!» Но он только головой покачал и провел меня в большое помещение; там сидели человек семь или восемь в строгих костюмах и, похоже, ждали меня. За столом, на дальнем его конце, восседал старый седой толстяк, который заявил мне: «Я тут председательствующий», – а потом страшно долго и нудно бормотал что-то насчет законов. Я его, собственно, толком и не слушала. Они там все на видео записывали, но в целом это было ужасно противно: никто из этих типов в офисных костюмах даже своего имени не назвал; все они по очереди говорили: «Я здесь представляю ASIO», – и только один сказал, что он «из федералов». Я изо всех сил старалась держать себя в руках и смотрела на них так, словно считаю все происходящее полным дерьмом, но на самом деле меня прямо-таки тошнило от страха, и я никак не могла сдержать озноб.

«Вы не можете меня здесь задерживать, раз я не считаюсь арестованной, – заявила я им. – Да и в чем, собственно, вы меня обвиняете?»

«У ASIO имеются особые полномочия, – сказал старый тип – он выглядел совсем сонным и все время зевал, – согласно которым мы имеем право задержать вас на сто шестьдесят восемь часов без предъявления обвинения».

«С каких это пор у нас людей задерживают без предъявления обвинения…» – начала было я, но он тут же меня прервал и сообщил, что с тех пор, как была учреждена поправка к уставу ASIO.

«Какая поправка?» – переспросила я.

«Поправка к уставу ASIO», – повторил он и снова зевнул, и все они заговорили об этой поправке, и каждый раз, как они о ней упоминали, мне казалось, что на меня рушится стена. А тот толстый седой старик сказал, обращаясь ко мне: «Согласно этой поправке, принятой в 2004–2005 годах, представители ASIO имеют полное право задержать любого на сто шестьдесят восемь часов – а это, между прочим, семь суток, – причем не предъявляя обвинения, если у них есть основания полагать, что данное лицо имеет преступные намерения, или же если они считают, что у данного лица имеется некая информация, связанная с деятельностью террористов».

«О чем вы говорите? – возмутилась я. – Какие у вас могут быть основания? Нет у вас никаких оснований…»

«Вы подруга Джины Дэвис?» – прервал меня долговязый тип, похожий на привидение, но я ему не ответила и спросила: «А как же мой сын? Мой сын-то какое ко всему этому имеет отношение? И как он там будет один?»

Ты просто не представляешь, Джина, это больше всего было похоже на безумный сон! Когда вроде бы и понимаешь, что на самом деле тебя там нет, что все это происходит не наяву, а потом вдруг оказывается, что ты все-таки там и это реальная действительность. Про Макса они мне сказали, что он в полном порядке и за ним присматривают.

«Но я должен сообщить вам, мисс Уайлдер, – произнес этот тип, похожий на привидение, – что ваш сын также представляет определенный интерес для органов безопасности. Дети и молодежь легко становятся объектом внимания террористов. Например, в некоторых странах теракты осуществляют именно подростки».

«Господи, да ему же всего пять лет! – воскликнула я. – Что он может знать?»

И этот долговязый хмырь так презрительно глянул на меня сверху вниз, словно существует нечто настолько, черт возьми, очевидное, что мне совершенно непростительно было не принять это во внимание.

«Парень знает Джину Дэвис!» – важно заявил он.

А я просто не знала, как мне теперь на них смотреть. Что еще я могла им сказать, Джина? Но я продолжала упорно твердить: «Зато вы ее совершенно не знаете».

На это тип, похожий на привидение, возразил: «А может, это вы ее не знаете? Такое вам никогда в голову не приходило? Что, если Джина Дэвис прошла специальное обучение? Что, если она дала клятву: никогда, ни словом, ни вздохом, не обмолвиться о своем реальном задании?»

Тут я совсем разозлилась: «Задание! Ну конечно! Неужели вы и впрямь думаете, что исламские фундаменталисты послали бы ее танцевать в клубе у шеста? Вы что, совсем спятили?»

«Иногда самым лучшим прикрытием является почти полное отсутствие всякого прикрытия», – заявил он в ответ, и все засмеялись. Наверное, считали, что это отлично прозвучало.

«Скажите, Джина Дэвис выходила с вами на связь в последние двое суток?» – спросил долговязый.

Я ответила: «Нет».

«Вы лжете, – тут же возразил он, – и нам это прекрасно известно. К тому же ваш сын подтвердил, что позавчера она у вас ночевала. И сказал, что вы спали вместе».

И после этих слов все, что я говорила раньше, стало выглядеть как сплошная ложь. Даже если это была чистая правда. Теперь каждое мое заявление звучало как абсолютное вранье.

«Итак, – повторил вопрос долговязый, – Джина Дэвис звонила вам в последние два дня?»

«Я не обязана отвечать на ваши вопросы, – заявила я. – Я могу вообще ничего вам не говорить. Так что можете утереться».

И тут мне стало страшно, мне стало так страшно, Джина! Мне показалось, что сейчас они меня попросту изобьют. Но бить меня они не стали. Они вообще ничего мне не сделали. А один тип, с виду типичный политик, толстый, коротконогий, с таким пухлым детским личиком, вдруг как-то очень тихо и спокойно сказал мне: «Нет, согласно поправке к уставу ASIO, у вас нет права хранить молчание и не отвечать на вопросы сотрудников государственной безопасности».

«То есть как это?» – возмутилась я.

«Да так. И вы легко можете отправиться в тюрьму на срок до пяти лет за отказ отвечать на наши вопросы».

А тот старый седой толстяк тем временем успел заснуть и даже храпеть начал; потом вдруг вздрогнул и проснулся, как от толчка. Тот, что был «из федералов», ухмыльнулся. Но долговязый, похожий на привидение, в их сторону даже не посмотрел, а, наклонившись через весь стол и приблизив ко мне лицо, с мрачным видом сказал: «Не думаю, что вы понимаете всю серьезность вашего положения, мисс Уайлдер. Это ведь не обычное криминальное преступление. Мы расследуем деятельность террористической группы. И если получим новую информацию, касающуюся вас, то легко сможем продлить ваше задержание еще на неделю. А потом – кто знает? Возможно, и через неделю повторится та же ситуация. Надеюсь, вы способны сообразить, что это может означать, мисс Уайлдер. У нас есть возможность бесконечно долго продлевать срок вашего задержания. А если вы и впредь не пожелаете отвечать на наши вопросы, то вполне можете отправиться в тюрьму лет на пять. То же самое будет и в том случае, если вы станете давать ложные показания: вам гарантированы пять лет тюремного заключения».

Затем он снова сел и спокойно спросил: «Вам вчера звонили по мобильному телефону примерно в 14.24?»

Я не выдержала: «А поточнее нельзя?»

«Отвечайте на заданный вопрос», – дружно сказали они.

«Не помню, – произнесла я. – Я же не записываю, когда мне кто позвонил».

«У нас имеются записи всех ваших телефонных разговоров, – сказали они, – и нам известно, что вчера днем в 14.24 вам кто-то звонил по мобильному телефону, украденному примерно за полчаса до этого. Владелица телефона случайно забыла его в кафе и, вспомнив об этом, тут же за ним вернулась; она описала в полиции женщину, которую успела заметить, когда та поспешно удалялась от столика, на котором лежал забытый телефон. И, судя по ее описанию, это была Джина Дэвис».

Знаешь, Джина, я ведь все это время думала только о Максе, беспокоилась, как он там, бедный малыш. Какие-то страшные вооруженные люди вломились среди ночи в наш дом, он перепугался и теперь, наверное, все плачет и плачет. Понимаешь, они ведь нас сразу разделили, как только привезли в полицейский участок, и мне все казалось, что Макс там один, и плачет, и некому его утешить, и в итоге я тоже заплакала, так мне стало плохо и так жалко Макса, и я сказала, что не стану говорить, пока мне не позволят снова быть вместе с моим мальчиком. Но они и не собирались мне позволять.

Я умоляюще посмотрела на того старого толстяка, но он, похоже, снова заснул, даже слюни пустил. Пришлось обращаться к этим бесчувственным гадам: «Пожалуйста, разрешите мне увидеть сына! Пожалуйста!»

Но они ответили: «Позже».

«Господи, – воскликнула я, – но когда же, когда мне разрешат с ним увидеться? Ведь он еще совсем маленький, мой мальчик, он перепуган до смерти». И я сгоряча пообещала им, что обращусь в СМИ и всем расскажу, как они вломились среди ночи в мой дом, как отняли у меня Макса, как над ним издевались.

«Значит, расскажете? – спросили они и засмеялись. – А как вам нравится такой прекрасный заголовок: «Лесбиянка отрицает связь со своей любовницей-террористкой»? Хорошо звучит, не правда ли?» И тот, с тихим голосом, похожий на политика, сказал мне: «Только попробуйте рассказать кому-то из журналистов о ночном рейде, о наших вопросах – вообще хоть что-то, связанное с этой историей, – и тут же отправитесь в тюрьму на пять лет. Согласно поправке к уставу ASIO и в полном соответствии с нынешними австралийскими законами. Если вы хоть словом, хоть вздохом обмолвитесь о вашем аресте и об этом допросе кому угодно – соседке, сестре или лучшей подруге, – вы незамедлительно сядете на пять лет. Кроме того, – прибавил он, – согласно упомянутой поправке, СМИ запрещено предавать гласности все, что касается вашего ареста и возможного заключения в тюрьму, иначе любому их представителю также грозит пять лет тюремного заключения».

Мне показалось, что этот тип выглядит немного усталым – ведь было уже, наверное, часов шесть утра, – и он, пожалуй, был разочарован и даже раздражен моим упрямством, да к тому же я, видимо, не очень-то была похожа на террористку.

«Подобный сюжет может увидеть свет только в том случае, – сказал он, – если мы сами дадим на него добро. Надеюсь, мне удалось помочь вам максимально четко осознать то положение, в котором вы оказались?»

И они все продолжали и продолжали в том же духе, и это походило на странное судилище, а когда вопросы иссякли, они разбудили того старого толстяка, и он что-то там еще сказал, а потом они все ушли, и охранять меня остался только один коп. Но через некоторое время вернулся тот тип с детским личиком, похожий на политика, и сообщил, что я прямо сейчас могу увидеть Макса, что мы оба свободны и можем отправляться домой. Держался он на редкость дружелюбно, хитрая задница.

«Кто-нибудь все равно об этом узнает!» – заявила я.

«Нет, – возразил он. – Никто никогда ничего не узнает. Помните, несколько лет назад шахтеры угодили в ловушку в золотоносной шахте на острове Тасмания? Так вот: ваше положение намного хуже. Попытайтесь себе представить, что и вы, находясь в шахте, провалились в дыру, но никому и никогда не будет разрешено выяснить, что с вами случилось, и вы так и останетесь в этой дыре. Как вы думаете, что может случиться с человеком, который исчез в такой вот темной подземной дыре?»

Потом в комнату вошла женщина в полицейской форме и с ней Макс. Сын бросился ко мне, а этот гад усмехнулся и – нет, ты только представь! – погладил его по голове, сказал: «Хороший мальчик. – А после, продолжая улыбаться, посмотрел на меня и повторил: – А вы все же попытайтесь это себе представить».

Куколка чувствовала себя очень неуютно, сидя в вагоне метро и слушая Уайлдер, но все-таки не выключала телефон.

– Но я так им ничего и не сказала, Джина! – помолчав, произнесла Уайлдер. – Ничего! Богом клянусь! Но я совершенно уверена: они за мной следят и держат меня как приманку. Так что ты ни в коем случае к нам не приходи! Слышишь, Джина? Ни в коем случае!

Поезд с пронзительным воплем вылетел из тьмы туннеля навстречу убийственно яркому свету дня; теперь за окном мелькали жестяные крыши мастерских, железнодорожные ограды и оштукатуренные стены многоквартирных домов; затем поезд нырнул под эстакаду и проехал мимо станции пригородной железной дороги, где на перроне стояли рядышком три мусульманки в темных одеждах, а чуть поодаль от них трудились рабочие в оранжевых жилетах. И надо всем, что видела за окном Куколка, нависла чудовищная жара, колыхавшаяся физически ощутимыми, зримыми волнами, точно радиация. Она сунула в рот две последние таблетки успокоительного.

Ее внимание привлекла какая-то африканка, сидевшая в дальнем конце вагона с усталой дочкой на руках; волосы девочки были заплетены в очаровательные косички с красными и желтыми бантиками. Монотонное постукивание колес убаюкало малышку, и она уснула, а поезд все мчался по наземному участку пути мимо товарных поездов с овощами и торговых центров, своим убогим видом скорее напоминавших тюрьмы; за окнами проносились ржавые железные крыши, бетонные стены, сверху донизу украшенные граффити; возникали и исчезали, сменяя друг друга, рекламные щиты с изображенным на них огромным ярким лицом, которое своей геометрической угловатостью и намертво прилипшей к губам искусственной улыбкой, казалось, говорило: меня создали не с помощью скальпеля, а вырезали на строгальном станке. Рядом с этим странным лицом было написано название радиостанции, ее частота и слоган «ДЖО КОЗАК – ЭТО СИДНЕЙ!».

А вдали, на обширном, кажущемся бесконечным пространстве, в жаркой пелене раскинулись западные пригороды, стремительно приближавшиеся и уже вполне различимые – Бэнкстаун, Ривсби, Панания, Маккуари Филдз, Кэмпбелтаун.

Девочка с косичками заплакала, и мать, крепче прижав ее к себе и обмахивая газетой, стала что-то шептать ей на ушко. «Держи ее крепче, – думала Куколка, заметив и в этой газете на первой полосе собственную фотографию. – Держи и никогда от себя не отпускай».

Куколке отнюдь не было свойственно возвращаться назад, даже в мыслях; всю жизнь она яростно стремилась только вперед. Семья, дом, воспоминания – все это для нее было лишь мусором, до краев заполнившим корзину. Но она знала – по тем сериалам, которые любила смотреть по телевизору, – что подобные вещи иной раз и впрямь могут иметь значение; впрочем, для себя она открыла и ту истину, что значение они имели в основном только в сериалах. У нее не было дома, не было семьи, и пути назад тоже не было. И в детстве у нее было мало интересного и хорошего, так что и детство теперь для нее почти ничего не значило. А вот запас успокоительного и снотворного ей бы очень хотелось иметь, чтобы не испытывать тревоги, не быть такой скованной и напряженной, как туго натянутая струна, по той лишь простой причине, что поезд, в котором она сидит, мчит ее назад, в знакомые пригороды.

Девочка с косичками снова уснула, и ее чернокожая мать, поглаживая дочь по голове, смотрела в окно. И в ее рассеянно-отсутствующем взгляде Куколка читала и чуть глуповатое самодовольство, и абсолютно неоспоримую нежность и любовь.

И эта любовь африканской матери к своему ребенку была точно такой же, как та, которую Куколка столько лет в себе подавляла и которая теперь, несмотря на все ее усилия, вдруг вскипела в душе, точно огромная волна гнева. Ей вдруг захотелось вскочить, схватить эту спящую девочку и вышвырнуть ее из вагона – пусть разобьется насмерть о железнодорожное ограждение, вдоль которого мчится поезд! В данный момент она эту африканку просто ненавидела, ненавидела ее черную кожу, ненавидела ее непонимание того, что одной лишь любви недостаточно. Она знала: единственное, что заставит африканку это осознать, – если у нее каким-нибудь жестоким, ужасным образом навсегда отнимут ее ребенка.

Внезапно Куколка обнаружила, что поезд остановился, и, испугавшись, что пропустила нужную остановку, вскочила, в панике бросилась к дверям и сошла с поезда в самый последний момент, когда двери уже начали закрываться. Впрочем, панический страх охватил ее еще и потому, что ей вдруг показалось, что пробудившаяся любовь возьмет над ней верх, и она пришла в ужас, когда эта любовь породила в ней мимолетное желание кого-нибудь убить. И лишь когда поезд стал удаляться, до нее дошло, что она сошла на одну остановку раньше, чем было нужно.

Когда Куколка, покинув густую тень, отбрасываемую зданием станции, вышла на залитое солнцем шоссе, жара обрушилась на нее лавиной горячей, быстро сохнущей патоки. Каждое движение давалось ей с трудом, так что шла она медленно. Впрочем, движение на шоссе было весьма активным, да и на главной улице пригорода тоже, но прохожих было мало – никому не хотелось вылезать под палящее солнце; все, кто не был вынужден работать снаружи, старались обрести убежище поближе к кондиционеру или вентилятору, держа в руках кружку холодного пива или бокал охлажденного вина. Кое-кто тупо пялился в телевизор, а потом даже вспомнить не мог, что смотрел – то ли спортивную передачу, то ли реалити-шоу, то ли документальный фильм о Гитлере, – а кое-кто пытал счастья в Интернете, выискивая порно. Некоторые развлекались тем, что били жену, или кричали на мужа, или колотили ребенка. Впрочем, большинство вообще ничего не делало. Уснуть в такую жару было трудно, но еще трудней, почти невозможно, было заставить себя двигаться. Зато все очень легко выходили из себя по любому пустячному поводу, но, к счастью, без особых последствий, ибо куда важней было ничем себя не беспокоить и ни о чем не заботиться.

Возле прачечной, соединенной с видеопрокатом и принадлежащей шриланкийцу, Куколка заметила нечто необычное для этого пригорода – настоящее такси. Благодарная судьбе за то, что теперь ей не придется полчаса мучиться, тащась пешком по густой липкой жаре, она помахала таксисту.

Уайлдер едва успела повесить трубку после долгого разговора с Куколкой, когда в дверь постучали. Это оказался Ник Лукакис. Они не виделись и не разговаривали уже месяца три – с тех пор как закончился их роман.

Он вошел и остановился у двери, точно какой-то торговец-коммивояжер. Оба старательно отводили глаза, не зная, как посмотреть друг на друга, как встать, как держаться и что сказать. Вообще-то, им много чего хотелось друг другу сказать, но они не знали, с чего начать, как вымолвить хотя бы первое слово из великого множества слов.

Ник Лукакис оглядел гостиную, разгромленную во время полицейского рейда, после которого Уайлдер лишь отчасти удалось навести порядок.

– Твои друзья! – с какой-то особой горечью сказала Уайлдер, заметив его взгляд.

– О чем ты? Извини, я не понял, – встрепенулся Ник Лукакис.

– О том, что твои приятели вломились ко мне среди ночи и устроили здесь отвратительный обыск! Ты ведь тоже поэтому сейчас явился, верно?

Ник Лукакис снова огляделся. В доме царил кошмарный беспорядок: в кухне на полу валялись сковородки и кастрюльки, а в гостиной – картины с разбитыми стеклами и растрепанные книги. Лукакис даже растерялся и не сразу смог прийти в себя, а Уайлдер безжалостно продолжала:

– Они, наверное, хотели, чтобы ты на меня поднажал, да? Заставил бы рассказать все, что я знаю?

Ник Лукакис беспомощно на нее посмотрел, и она поняла: он ничего о полицейском рейде не знал и только пытается как-то все это осознать.

– Я всего лишь тупоголовый коп из отдела по борьбе с наркотиками, – произнес он, – и ты сильно ошибаешься, полагая, что они нам хоть что-то рассказывают, если не считать совсем уж никому не нужного дерьма.

На этом разговор, собственно, и иссяк. Уайлдер сварила кофе и, поставив поднос на стол, подвинула к Лукакису стул с мягкой подушечкой на сиденье, как бы приглашая присаживаться. Он улыбнулся. Уайлдер промолчала.

В хозяйстве Уайлдер имелось четыре деревянных стула с гнутой спинкой и жестким сиденьем, и она специально купила эти дешевые мягкие подушки, чтобы было удобней сидеть. Ник Лукакис почему-то сразу эти подушки возненавидел и заявил, что они «старомодные». Уайлдер его заявление не понравилось, но, поскольку ей, вообще-то, было все равно, есть подушки на стульях или нет, она просто собрала их и засунула в чулан. Однако после печального завершения их романа она снова их достала и привязала к сиденьям стульев. Но сейчас она была сердита: из-за ночного полицейского рейда, из-за того, какой хаос царит у нее дома, из-за Куколки, которая позволила всему этому случиться, а потому, помолчав, она с вызовом заявила:

– А мне они нравятся! – Ее все еще терзали мысли о Нике Лукакисе, о его отношении к подушкам на стульях и о ночном налете полиции. – И потом, эти стулья слишком жесткие, на них же без мягкой подстилки сидеть невозможно!

Ник Лукакис молча пил кофе. Потом сказал:

– Понимаешь, Уайлдер, в целом дом у тебя очень приятный. Стильный. Во всяком случае, он в твоем стиле. Но эти подстилки… ну, я не знаю. Они сразу как бы весь уровень снижают.

Уайлдер промолчала. Она знала, что ничто так не приводит его в бешенство, как ее нежелание поддержать разговор. Мало того, она еще и тему сменила, понимая, что этим может лишь еще больше его разозлить.

– Зачем ты так? – спросил через некоторое время Ник Лукакис.

– А как? Как бы ты на моем месте поступил, Ник? Скажи, как? Отправился бы к своей Дайане и принес мне ее смешные подушки на стулья? Как бы ты поступил?

И тем не менее держалась она вполне спокойно. После всего случившегося она как-то ухитрилась сохранить спокойствие. Она ненавидела, когда Ник вел себя нерешительно, когда он готов был сдаться ей без боя, когда не желал быть главным. Так что она еще немного подразнила Ника разговорами о жене, но чем больше она его дразнила, тем сильней ненавидела его жену и презирала его самого.

В глубине души Ник Лукакис испытывал отвращение к подобным проявлениям ее ревности, особенно когда эта ревность проявлялась в таких вот мелочных злых укусах. Однако он отлично понимал, что не имеет права выказывать сейчас ни гнев, ни раздражение. И потом, ему надо было уяснить для себя нечто куда более важное, так что всю эту ерунду он был вынужден попросту проглотить и довольно спокойным, хотя и несколько угрожающим тоном сообщил Уайлдер, какова, по его мнению, истинная история Джины Дэвис и почему ему необходимо ее найти.

Говоря об этом, он очень старался не смотреть на груди Уайлдер, всячески прогоняя из памяти воспоминания о том, как они занимались сексом, и она, лежа на нем, то приподнимала, то опускала нижнюю часть туловища, а он все смотрел на ее роскошные груди, нависавшие над ним, и все гладил ее по голове, запуская пальцы в гущу ее волос. А еще он старался не думать, как часто они смеялись вместе, с каким удовольствием он слушал ее бесконечные истории…

– Где она, Уайлдер? – спросил он.

– Твоя жена? Дайана? Твоя женушка-жена? Ну, это тебе лучше знать!

В ответ он резким движением схватил ее за оба запястья и больно их стиснул.

– Чтоб тебя!.. – вырвалось у него. – Где Джина? Куда она, на хрен, подевалась, твоя траханая Джина?

Уайлдер, гордо вскинув голову, смотрела на него и молчала. Он встал, вытряхнул ее из-за стола и, по-прежнему крепко держа ее за руки, с силой притянул к себе, так что обе ее кисти оказались чуть ли не прижаты к его лицу.

– Отпусти, – сказала Уайлдер. – Ты делаешь мне больно.

– Я могу помочь ей, Уайлдер.

– Я ничего не могу тебе сказать, – произнесла она и тут же пожалела об этом, потому что теперь он окончательно понял, что ей известно, где Куколка.

– Тебе придется, Уайлдер.

Она попыталась вырваться, но он держал крепко. Хотела крикнуть во весь голос, но вместо этого вдруг улыбнулась, потому что теперь он вел себя именно так, как ей нравилось, и делал с ней именно то, что ей хотелось.

– А как же твоя женушка-жена? – спросила она, улыбаясь еще шире. – Твоя женушечка-женулька?

«У меня совершенно нет сил, – думал Ник Лукакис, – и я абсолютно не представляю, как мне быть дальше». Он отпустил запястья Уайлдер, опасаясь, что совершит что-нибудь еще более глупое, затем собрал на поднос кофейные чашки и отнес на кухню, прячась за этими простыми домашними действиями, чтобы немного успокоиться.

А Уайлдер стояла и смотрела ему в спину. У него была мощная, чуть сутуловатая спина регбиста. Глядя, как он тщательно моет чашки, вытирает их, убирает в буфет – в общем, совершает странно-упорядоченные действия среди царящего в доме хаоса, – она вдруг вспомнила вкус его поцелуев, одновременно и сладкий, и чуть солоноватый.

А он, стоя над раковиной, все уговаривал себя: может, так даже лучше? Ну, хорошо, узнает он, где Джина, и что? Он ведь все равно не сможет ей помочь – эта история приобрела слишком большие масштабы; и потом, ему так или иначе придется все рассказать и тем, другим, поскольку им наверняка будет известно, что он приходил к Уайлдер. А после того, как он им все расскажет, судьба Джины окажется полностью в их руках, и он, Ник Лукакис, сам ничего решить не сможет.

Лукакис вернулся к столу и произнес:

– Знаешь, я, пожалуй, лучше пойду. Ты извини, что так получилось. – Он каким-то невнятным жестом повел вокруг себя рукой. И голос его теперь звучал иначе, словно это он был виноват в том, что в квартире царит такой беспорядок. Он подошел к Уайлдер, намереваясь поцеловать ее на прощание быстрым поцелуем.

Но руки их сами потянулись друг к другу, и они обнялись, и он смог почувствовать знакомое тепло ее грудей, а она – его мускулистую спину. Нет, они не рухнули на пол, охваченные необоримой страстью, среди перевернутой мебели, растерзанных книг и журналов и сброшенных со стен картин с разбитыми стеклами. Они просто стояли и неловко обнимали друг друга, будто от малейшего неосторожного движения их хрупкие, фарфоровые тела могли разлететься вдребезги и уничтожить даже то малое, что у них еще оставалось.

«Спать в объятиях Уайлдер, – думал Ник Лукакис. – И больше мне ничего и не нужно». Спать с ней! Уснуть, обнимая ее, вдыхая ее запах, чувствуя, что и она его обнимает, что наконец-то и в его душе воцарился покой. Мир, покой – какими чудесными вдруг показались ему эти слова! Как страстно ему хотелось отдохнуть. Но сейчас это было совершенно невозможно, и он молчал, не зная, что сказать.

Несмотря на пробудившуюся страсть, Уайлдер снова напомнила себе, что давно все решила и больше никогда с ним спать не будет. «Нет, – думала она, – все кончено, что-то навсегда ушло из моей души». И тут же поняла: но только если он не заговорит. А если он сейчас что-нибудь скажет, то все, возможно, будет иначе. Тогда исчезнет одна из двух противоборствующих мыслей, которые сейчас не дают ей покоя, и станет ясно: то ли она его больше не хочет, то ли хочет сильней, чем когда-либо прежде. И в конце концов Уайлдер рассказала ему о Куколке все, заставив себя поверить, что необходимость этого рассказа была предопределена судьбой; она старалась не думать о том, что сделала это лишь для того, чтобы и он смог ей что-нибудь сказать. Хоть что-нибудь. Все равно что. Что угодно.

А Ник Лукакис, продолжая обнимать ее, страстно мечтал, чтобы в душе его наконец воцарился покой, но по-прежнему не знал, что сказать Уайлдер, и думал: лучше б она вообще ничего не рассказывала. Гладя ее по волосам, он старался не вспоминать о своих сыновьях. О Дайане. Но так и не знал, как ему поступить. Как было бы хорошо, если бы их с Уайлдер объединяло что-то еще, а не только это. И все-таки он продолжал обнимать ее, уже слыша на улицах шум утреннего сиднейского трафика, и ему казалось, что сейчас он не выдержит и закричит во весь голос. Но он молчал, так и не зная, что сказать ей в ответ, и очень жалел, что она вообще все это ему поведала.

– Да вы садитесь, садитесь, – обратился к Куколке таксист. Чехол из бусин у него на сиденье тихо клацнул, когда он, приоткрыв дверь, приветливо помахал ей рукой, не обращая внимания на поток горячего воздуха, который сразу же ворвался в салон. Куколка села. У шофера, явно обладавшего избыточным весом, было красное, воспаленное лицо, да еще и покрытое какими-то странными болячками; воротник и плечи его синей рубашки были, точно рыбьей чешуей, усыпаны перхотью.

– В Роквуд, – сказала Куколка. – А там я вам покажу.

Включенный радиоприемник тут же сообщил, что «теперь мы отправляемся прямо на пресс-конференцию, которую дает комиссар полиции Бен Холмстром». Таксист прибавил звук, и они поехали. А в радиоприемнике кто-то кашлянул и произнес:

«Да, я действительно могу подтвердить, что в квартире нами обнаружена крупная сумма денег и небольшое количество кокаина».

Куколке очень хотелось попросить шофера переключиться на какую-нибудь другую станцию, но она так и не осмелилась. А еще ей хотелось стать невидимой. Ни к чему этому толстяку смотреть на нее, думать, кто она такая, запоминать ее. Так что ей пришлось слушать, как, перекрикивая друг друга, многочисленные представители СМИ задают вопросы комиссару полиции.

«Как вы полагаете, есть связь между терроризмом и распространением наркотиков?»

«Нами начато всестороннее расследование, мы сотрудничаем со всеми государственными организациями, имеющими непосредственное отношение к данному делу», – это, как догадалась Куколка, был голос самого главного копа.

«Это правда, что в данной квартире проживала та самая женщина, которую в СМИ называют «неизвестным террористом»?»

«Во всяком случае, эта квартира была снята на имя Джины Дэвис».

«А Джина Дэвис и есть та самая танцовщица из клуба Chairman’s Lounge, известная также под псевдонимами Кристал и Черная Вдова?»

«Да, насколько нам известно, это так».

«Значит, она и есть недостающее звено, не так ли, комиссар? Вы можете подтвердить, что данная террористическая ячейка финансировала свою деятельность за счет торговли наркотиками и предоставления секс-услуг?»

«Я могу лишь повторить то, что сказал минуту назад. Впрочем, подобная деятельность, безусловно, внушает тревогу».

Таксист с мрачным видом что-то пробормотал себе под нос, словно все это неким образом касалось его самого; пресс-конференция между тем продолжалась, и некто далекий, с трудом пробившись сквозь шум, спросил: «И сколько же денег вы там нашли?»

Несмотря на работающий кондиционер, в такси было мучительно душно, и даже сам воздух казался липким. Куколка тщетно пыталась сосредоточиться на хриплом шепоте кондиционера, отчаянно сражавшегося с этой кошмарной жарой и с этим миром, охладить который было уже невозможно. Но совсем не слушать она все же не могла – особенно когда комиссар полиции сказал: «Там было найдено почти пятьдесят тысяч долларов стодолларовыми купюрами».

– Стойте! – вдруг скомандовала Куколка водителю. – Остановитесь вот здесь… рядом с хозяйственным магазином и немного подождите, пожалуйста.

«Мои деньги! Мои деньги!» – думала Куколка, понимая, что этих денег у нее больше нет. Уайлдер не успела вовремя попасть к ней в квартиру и теперь уже точно туда не попадет. А ведь там были все ее сбережения! И обратно их ей, конечно же, не вернуть. Да и как она смогла бы доказать полиции, что заработала такую сумму законным путем? Они, разумеется, сразу заявили бы, что все это она получила нелегально. Господи, сколько дерьма ей пришлось выхлебать ради этих денег! Сколько бесконечных ночных «приватных шоу» вытерпеть! Скольким жирным задницам она была вынуждена мило улыбаться, со сколькими нежно ворковать! Боже мой! Она же купюру за купюрой бережно откладывала эти деньги, так тяжело ей дававшиеся, стремясь положить конец своей беззащитности и необходимости обнажаться, и вот теперь все ее усилия пошли прахом!

Чувствуя, как сильно у нее кружится голова, Куколка все-таки сумела заставить себя войти в магазин. Перед глазами все плыло; пол под ногами как-то странно поднимался и опускался. Ей было очень плохо – ведь вместе с этими деньгами у нее украли и мечту о доме, а заодно и мечту о том, чтобы навсегда забыть о танцах у шеста и начать новую жизнь.

Куколка взяла пластмассовую корзину и принялась что-то сосредоточенно искать, заглядывая то на верхние полки стеллажей, то на нижние и пытаясь хоть как-то примириться с той ситуацией, в которой столь неожиданно оказалась. В итоге она выбрала и положила в корзину кухонный нож, жестянку лака для металлических изделий «Брассо» и жесткую щетку для отскребания грязи; и все это время она старательно уговаривала себя, что все не так уж страшно, что она еще вполне может начать сначала. Однако ей все же пришлось остановиться и немного постоять, прислонившись к стенду с оборудованием для душа «Макита», чтобы хоть как-то успокоиться.

«Возможно, – думала Куколка, – если я сама пойду в полицию и все им расскажу – включая и то, как мне удалось скопить эти деньги, каким тяжелым и честным трудом я их заработала, – они сумеют меня понять и попытаются разобраться во всем, а потом вернут мне мои деньги?» Несколько минут она лелеяла эту мысль, и желание вернуть заработанные деньги, сулившие долгожданную свободу, было столь сильно, что на некоторое время даже заглушило терзавший ее страх. Уже у кассы она добавила в корзину букетик цветов, расплатилась, вышла из магазина и снова села в такси. Но стоило машине тронуться с места, как в голове у Куколки прояснилось, и она поняла, что все это себе придумала, что ее надежды на полицию – полное дерьмо, что ей никогда…

– А знаете, – услышала она вдруг голос таксиста, – я ведь вырос тут, неподалеку. – И он, ловко крутанув руль, стремительно съехал с шоссе на боковой проезд, где большой указатель гласил, что здесь расположено «самое большое кладбище в южном полушарии».

– Кладбище и впрямь самое большое – семьсот акров под могилы отведено, – заметил таксист и принялся яростно расчесывать болячки у себя на подбородке. Куколка старалась на него не смотреть: ей казалось, что у него от лица отваливаются кусочки. – У него и название подходящее: Некрополис. Город мертвых. Прямо как в этом дурацком фильме о Бэтмене.

Куколка велела шоферу медленно ехать по главной кладбищенской аллее мимо узких боковых проездов; казавшееся бескрайним пространство кладбища было сплошь покрыто могилами – старыми и новыми, принадлежащими к той или иной конфессии или вообще не имеющими никакого отношения ни к одной религии; некоторые могилы были украшены большими и пышными надгробиями, на других лежали разбитые могильные плиты, а иные выглядели совсем уж заброшенными. Кое-где виднелись эвкалиптовые рощицы, словно случайно здесь оказавшиеся, а в иных местах участки были специально засажены худосочными акациями и соснами.

По радио передавали новости; диктор сообщил, что их репортеру удалось взять интервью у самого премьер-министра, и тот сказал, что совершенно не сомневается, что органы безопасности сумеют вовремя найти и обезвредить так называемую Черную Вдову, однако напомнил всем гражданам Австралии, что необходимо постоянно быть начеку.

– Как же, «начеку»! – фыркнул таксист. – Ну, будем мы «начеку», так что, нам это поможет?

Немного не доехав до блестевших на солнце мавзолеев из черного и серого мрамора – изысканно украшенных приютов для мертвых, где на стенах были золотом написаны имена различных представителей богатых итальянских семейств, – Куколка велела таксисту остановиться.

По радио начали передавать утреннее ток-шоу.

«Мы собираемся взять интервью у министра безопасности, – говорил Джо Козак, – хотя бы по телефону. Ему придется дать ответ на множество вопросов, возникших у австралийцев».

– Давай, прижми его, Джои! Ты у нас славный парень! – воскликнул шофер, словно этот скандальный ведущий был гончим псом.

«А если он откажется отвечать на наши вопросы, – продолжал Джо Козак, – и не захочет объяснить, как случилось, что у нас террористы свободно повсюду расхаживают, то мы, австралийцы, сурово его осудим».

– Вы там надолго задержитесь, мисс? – спросил таксист. – Если хотите, я могу подождать.

– Да нет, спасибо, дружок, – сказала Куколка. – Я потом лучше пешком прогуляюсь до станции метро.

– Ты бы тут, красавица, одна в поезд не садилась, – посоветовал ей шофер, опять расчесывая себе подбородок. – Ливанцы. Эти тебя не только ограбят, но еще и снасильничают. Ей-богу. Ох уж эти гребаные ливанцы! Уж вы простите, что я так выражаюсь, мисс. А вам куда ехать-то? Мы могли бы сами о цене договориться, если хотите, а счетчик выключить. Не стал бы я ездить в одном вагоне с ливанцами – особенно в такой день, как сегодня!

Но Куколка коротко ему улыбнулась, расплатилась и, захлопнув дверцу, пошла прочь. Таксист тут же тронулся с места. Вокруг не осталось ни души, а над головой, казалось, больше не было ни солнца, ни неба – все затянула грязная мгла, придавливавшая все к земле, точно тяжелый раскаленный утюг.

Тот небольшой участок земли, к которому направлялась Куколка, был, точно сэндвич, зажат между пресвитерианским кладбищем, с его унылым и строгим единообразием могил, и греческим, отличавшимся поистине византийской роскошью надгробий. А жалкая полоска пыльной земли между ними нежно именовалась Детской Лужайкой. Здесь бедняки, а также те, кто не относил себя ни к одной конфессии, хоронили умерших новорожденных.

Какой-то старик и девочка лет пяти в четыре руки обихаживали одну из могилок: выпалывали сорняки, сажали цветочки, пристраивали в центре игрушечный футбольный мяч с надписью «ROOSTERS». Ветра не было, но все равно время от времени в воздух взлетали тучи пыли, маленькими смерчами завиваясь вокруг тонких, как палочки, ног малышки.

Вдоль каждого ряда могил на Детской Лужайке тянулось потрескавшееся бетонное возвышение чуть больше локтя в высоту, и на нем на равных расстояниях друг от друга были прикреплены одинаковые бронзовые таблички, как бы обозначавшие изголовье могилы. Некоторые могилки выглядели ухоженными и были украшены цветами, а остальные казались заброшенными; игрушечные мишки, гоночные машинки и фарфоровые куклы на них поблекли от жары и начали разлагаться.

В конце самого нового ряда виднелась совсем свежая могила не больше метра длиной; сверху был насыпан небольшой холмик каменистой земли; наверняка лежавшее под этим холмиком тельце имело куда меньшие размеры. Рядом торчало несколько жалких эвкалиптов, и земля была старательно выложена дерном, аккуратно снятым со свежей могилы; видно, кто-то тщетно пытался заставить расти там хоть какую-то траву.

По дорожке шла седовласая женщина в черном с тремя битком набитыми пластиковыми пакетами в руках. Она остановилась и каким-то странным взглядом – так смотрит на воду исстрадавшийся от жажды путник, неожиданно наткнувшийся в пустыне на благодатный оазис, – уставилась на старика с девочкой. Некоторое время она любовалась ими, потом вздохнула и пошла дальше.

Куколка некоторое время бродила вдоль бетонных надгробий, пока не увидела знакомую пластмассовую лошадку, пожелтевшую и ставшую совсем хрупкой на жарком солнце. Лошадка была укреплена под одной из бронзовых табличек; рядом с ней лежал букет давно засохших цветов.

Хотя Куколка отлично помнила каждое слово, написанное на табличке, она все же, как слепая, провела пальцами по выпуклым, выбитым на бронзе строкам:

Это была ложь. Он умер еще у нее во чреве задолго до того, как примерно в полночь мертвым появился на свет. Но он же был… он был… И тут у нее не хватало дыхания, и она не могла сказать, кем и каким он был.

Будучи беременной, она часто представляла себе, что будет кормить новорожденного малыша непременно сама. Ей почему-то казалось, что очень важно с самого начала кормить ребенка грудью, соками своего собственного тела. В конце концов, и всякие авторитетные эксперты единодушно утверждали, что нет ничего лучше для здоровья ребенка, чем грудное вскармливание. Однако мечтать об этом Куколку заставляло не только здоровье ее будущего ребенка. Ей представлялось, что малыш, отыскав ее щедрый сосок и присосавшись к полной молока груди, как бы вытягивает, высасывает из ее тела некую золотую нить – волшебную золотую нить молока и любви, питающую их обоих, сплетающую их воедино. И тогда она будет любить и будет любима; и при этом просто исполнит свой долг, ни больше ни меньше.

В тот день, шесть лет назад, когда Куколка впервые поднесла мертвого сына к набухшей молоком груди, прижала к себе его красновато-лиловое личико, коснулась тугим соском его застывших губок, она, глядя на него и чувствуя его крохотное тельце у груди, содрогнулась от невыносимой тяжести обрушившегося на нее горя.

А ей все говорили: «Отпусти его. Отпусти. Ты должна его отпустить. Давай мы его заберем». Младенцу не разрешили остаться с ней, ну а жить ему давно уже разрешено не было. Но почему? Впрочем, какое там «почему». Просто так вышло. Это реальная действительность. И ей пришлось поступить так, как эта реальная действительность от нее требовала; и она не оказала никакого сопротивления, когда они, нежно разомкнув ее объятия, унесли Лайама прочь.

В тот момент рядом с Куколкой была только светловолосая пышногрудая женщина, с которой она познакомилась в палате незадолго до родов. Только она обнимала и утешала ее. И Куколка не противилась – собственно, ей было безразлично, кто и что с ней делает. А потом она и сама обняла эту женщину, казавшуюся ей огромным баобабом в центре циклонического вихря, и почувствовала, что, если будет за нее держаться, этот вихрь, возможно, все-таки не сможет ее унести. Ибо ничто больше не представлялось ей ни достаточно надежным, ни достаточно устойчивым. Да больше ничего и не существовало за пределами ее всеобъемлющего горя. И Куколка не отпускала от себя эту женщину, и двум нянькам пришлось буквально оттаскивать ее, потому что той пришло время кормить сынишку, родившегося всего на один час раньше Лайама и уже получившего имя Макс. Эту женщину, вообще-то, звали Салли, но она сказала Куколке, что все называют ее исключительно по фамилии: Уайлдер.

Куколка думала о том, что сегодня Лайаму тоже исполнилось бы шесть лет. Потом вспомнила, что ей было всего девятнадцать, когда она забеременела. Трою тогда было уже тридцать два, он был женат и сразу заявил ей, что совершенно исключено, чтобы его даже в надписи на надгробии назвали отцом Лайама.

У нее осталось на удивление мало воспоминаний о том времени, когда они с Троем были вместе; в памяти смутно сохранились лишь его лицо и манера так причесывать густые светлые волосы, как это делал кто-то из тогдашних кинозвезд; тогда это казалось ей красивым, а теперь воспринималось как проявление жеманства. Трой служил в SAS[23]. Куколке только-только исполнилось восемнадцать, когда она с ним познакомилась, так что это название произвело на нее сильное впечатление. Действительно, очень сильное.

Он покупал ей цветы. Подарки. Водил в разные китайские рестораны и прекрасно умел пользоваться палочками для еды. Он мог появиться без предупреждения, а потом неожиданно исчезнуть. Его рассказы о тех местах, где он побывал, и о вещах, которые он видел, всегда звучали таинственно; он часто вставлял в речь такие выражения, как «операции прикрытия», и говорил, что «главное – это понять принцип, но тебе, детка, это вовсе не нужно», поскольку ему не хотелось объяснять то огромное и все возраставшее количество вещей, связанных с его жизнью, для которых у нее самой никаких объяснений не находилось.

Он всегда имел успех у женщин, однако, даже когда ему перевалило за тридцать, не изменил своему пристрастию к совсем юным девушкам, почти подросткам. И все же в его отношении к женщинам было что-то безнадежное и неразрешимое, впрочем, именно это, как ни странно, и притягивало к нему их; они прямо-таки на него «западали».

Куколка отчасти помнила мускулистое тело Троя и его запах, довольно странный, какой-то едкий, который сперва ее удивлял, потом стал возбуждать и наконец показался отталкивающим. Не осталось даже воспоминаний об их ссорах и о медленном, болезненном крушении ее любви: скорее, оглядываясь назад, она понимала теперь, что их любовь, не успев толком даже начаться, умерла столь же внезапно и необъяснимо, как и их сын.

И хотя после смерти ребенка все, безусловно, было кончено, их отношения тянулись – кое-как, спотыкаясь – еще несколько месяцев. Трой являлся к ней пьяным и, пугая, бормотал то мольбы, то угрозы, хватал ее за плечи, яростно тряс, а потом плакал и засыпал; мог случайно и обмочиться прямо там, где заснул, сидя или лежа. После очередного такого визита она заявила на него в полицию, и ему пригрозили арестом, однако он снова явился и ногой вышиб запертую дверь. Тогда она вызвала полицейских, те забрали его и на сутки посадили в кутузку.

Узнав, что у него двое детей от другой женщины из Фремантла, Куколка была потрясена, но отнюдь не удивлена. Куда сильней удивила ее смерть Троя. Он погиб всего через четыре месяца после похорон Лайама во время тренировок в лагере близ Кернса. Она всегда думала, что его тело предназначено для того, чтобы жить практически вечно и всех пережить. Какое-то время смерть Троя казалась Куколке подтверждением ее мысли о том, что его бесконечные любовные похождения и отвратительные замашки были как-то связаны с тем, что он понимал, сколь коротка отпущенная ему жизнь, вот и старался в этот малый срок втиснуть как можно больше. Но когда горечь утраты перестала быть такой острой, ее сочувствие к Трою постепенно стало меркнуть. Теперь он казался ей всего лишь этаким мачо, безрассудным, если не глупым. В общем, чем-то вроде быка-производителя. Не больше.

И Куколка вдруг подумала о том, какими странными и разнообразными способами разбиваются людские сердца; и о том, что у нее-то было всего одно сердце.

Подняв глаза, она посмотрела на небо, которое еще больше потемнело, рожая тяжелые черные комья туч, стремительно несущиеся по небосводу, вогнутому внутрь, точно материнское лоно. «Жаль, – подумала она, – что люди не удосуживаются лишний раз посмотреть на небо; ведь сегодня они могли бы с восторгом увидеть, какое оно победоносно чарующее и в то же время пугающе мрачное». Однако, отведя взор от грозных небес, Куколка вновь увидела перед собой печальное пыльное пространство и сухую землю, в которую она когда-то опустила своего мертворожденного сына, и ей показалось, что небо сегодня – подобно тем действительно прекрасным вещам, которыми владел Моретти, и всем прочим вещам, которые принято считать прекрасными, – выглядит жестоким.

Беременность Куколки подходила к концу, когда она обратила внимание на то, что ребенок перестал толкаться у нее в животе, но сперва не слишком этим обеспокоилась. Впрочем, через несколько дней она все же пошла в больницу. Врач посмотрел ее и успокоил, сказав, что все в порядке. Но потом ей сделали УЗИ и не смогли обнаружить у младенца сердцебиения. Уже на следующий день Куколке стимулировали роды. В странно притихшей родовой никто тогда не проронил ни слова.

И с тех пор Куколка возненавидела тишину, молчание, замалчивание. Ведь ей казалось, что после родов она будет испытывать невероятную радость, возбуждение, прилив сил, а потом ее дом наполнится иными звуками: детским плачем, смехом, нежным воркованием, пением колыбельных, веселыми играми, рассказыванием сказок, телефонными звонками друзей, предлагающих помочь, и радостными криками гостей. Но там ее окружали только боль и тишина. И тот день стал поворотным в ее жизни – теперь тишине и молчанию она предпочитала любой шум, любые громкие звуки.

В больнице ей сказали, что ребенок выглядел истощенным. И он действительно показался ей совсем не таким, каким она его себе представляла. Во всяком случае, выглядел он отнюдь не идеально. Ей разрешили его обнять и, если хочет, одеть и даже сфотографироваться с ним – многие делают это, желая оставить на память фотографию младенца.

Куколка взяла сына на руки. Его глаза синего цвета были широко распахнуты и показались ей очень большими и страшными. Она мягко провела рукой, закрывая ему глаза, но они снова распахнулись. Он отказывался закрывать глаза и желал смотреть на нее. Он был ее сыном. Она была его матерью. Они были едины. Но он был мертв. И она не стала его одевать. И фотографироваться с ним тоже не стала. Он умер, но у нее остались воспоминания о том, как он жил в ней, осталось ощущение, что они одно целое. Она целовала его чуть влажное застывшее личико, и его сморщенная кожа на ощупь была как сушеный чернослив. В это мгновение он словно отвергал ее. А она в это мгновение всем сердцем его любила. Но глаза закрывать он ни за что не хотел; он хотел смотреть на нее.

– Ты, должно быть, думал, что мама никогда к тебе не придет? – сказала Куколка, присаживаясь на корточки и касаясь превратившейся в пыль земли на могиле сына. Вся Детская Лужайка была покрыта толстым слоем такой пыли. Куколка говорила тихонько, почти шепотом, словно Лайам спал у нее на руках и мог проснуться даже от звуков ее дыхания. – Ну, сейчас мы с тобой все здесь приберем, – продолжала она, будто речь шла о беспорядке в детской спаленке, и, по-прежнему сидя на корточках, принялась за работу. Она быстро привела могилку в порядок. Пыль, заменявшая здесь землю, была настолько горячей, что, казалось, может обжечь. Лайам не слишком-то хорошо выглядел, появившись на свет мертвым, однако за его сморщенным, темным, похожим на черносливину личиком Куколка видела совсем другое лицо, лицо молодого, красивого мужчины.

– Мой безобразный Лайам, – шептала она, выдирая сорняки из-под осыпающегося бетонного изголовья могилки. – Мой безобразный, мой прекрасный мальчик.

Новым кухонным ножом, только что купленным в хозяйственном магазине, она срезала сухую траву, проросшую на узком, в полметра шириной, и окруженном бетонным барьером пространстве, которое в ее представлении принадлежало Лайаму; затем выкопала с корнем росток лантаны, уже успевший дотянуться до металлической таблички с именем ее сына.

У Куколки имелся особый альбом, в котором она хранила те свои фотографии, на которых была беременна Лайамом, и она вдруг подумала, что теперь, конечно же, эти фотографии тоже оказались в руках полиции. Что они там увидят? Что может увидеть любой человек? А что видели те типы в деловых костюмах, которые приходили в клуб Chairman’s Lounge и напряженно вглядывались ей в промежность? Глаза без век, которые никак не могли перестать смотреть?

После того как Лайам родился мертвым, Куколка переехала в Мельбурн, заявив окружающим, что «хочет найти город получше». Однако нашла она точно такой же город с точно такими же улицами, где ее встретили точно такие же мертвые взгляды, точно такая же грязь, точно такое же равнодушие, точно такое же всеобщее разложение, точно такая же суета и энергия пчелиного улья, бьющая ключом, одновременно и созидающая, и уничтожающая, отравляющая цветы и опыляющая их, дающая им жизнь, но не имеющая никакой иной цели, кроме бесконечного продолжения круговорота. И только погода в этом городе оказалась немного другой, и Куколка поняла: отныне в ее восприятии любой большой город ничем не будет отличаться от предыдущего, будь то Берлин, Нью-Йорк или Шанхай.

И через год она вернулась в Сидней с твердым намерением больше не менять города, а изменить себя. «Я все начну сначала, – думала она. – Ведь такова жизнь: каждый раз ее нужно всего лишь начать заново, и так без конца». Сперва она, помнится, нашла работу в колл-центре «Квантас», занимавшемся обработкой телефонных звонков, и сразу же эту работу возненавидела, поскольку там на заметку брали любой, даже самый крошечный, перерыв, каждый поход в туалет. Однажды Куколка увидела объявление о том, что в клуб Chairman’s Lounge приглашаются танцовщицы, сходила туда, проработала на пробу один уик-энд и больше в колл-центр не вернулась.

Танцы у шеста со стриптизом, как ей показалось, не вызывали ни особого чувства унижения, ни особой гордости, но деньги за них платили, и неплохие. Этого Куколке было достаточно. А в течение какого-то времени – теперь, оглядываясь назад, она понимала, что это был очень короткий промежуток времени, – она даже стала немного гордиться собой, почувствовав себя личностью, женщиной, желанной женщиной. Вместо того чтобы день за днем выслушивать по телефону всякие глупости да еще и получать выговоры и штрафы от каждого вышестоящего лица, она танцевала где-то в вышине, ярко освещенная прожекторами, и зрители смотрели на нее, задрав голову, они восхищались ею, они находили ее красивой, они рассказывали ей о своей жизни, все эти мужчины в деловых костюмах, все эти стареющие мужчины, которые в течение долгого времени ею правили. Ей было достаточно выразительным жестом коснуться промежности или крутануть у этих мужчин перед носом своей замечательной задницей – и все, и они были готовы, и она могла измываться над ними сколько угодно, заставляя их сгорать от желания, но если бы они, не сдержавшись, слегка притронулись бы к ее телу, охрана тут же чуть ли не за ухо выволокла бы их из зала.

«На самом деле, – думала Куколка, – я же никого не обманывала и вовсе не делала из этих мужчин дураков; я просто позволяла им самим в дураков превращаться». Там, на пилоне, она была богиней, недоступной богиней; она была куда лучше, куда выше всех этих мужчин, а они были для нее ничем – не ливанскими гангстерами, не звездами телеэфира, не знаменитыми музыкантами, не руководителями крупных корпораций и даже не просто мальчиками-мажорами с северного побережья, решившими хорошенько повеселиться. Работа в клубе была чем-то значимым, и потом, это было так увлекательно, так похоже на шумные вечеринки, где Куколка каждый вечер оказывалась в центре всеобщего внимания. Такие клубы посещала масса народу, и доллары текли рекой, так что она без особого напряжения зарабатывала больше трех тысяч в неделю, все, разумеется, «черным налом».

Именно тогда наконец-то Куколка почувствовала, что у нее есть цель и она явно все ближе и ближе к ней. Она, правда, была не совсем уверена, куда именно она движется, но пока что это новое ощущение было очень приятным. Она зарабатывала приличные деньги и очень этим гордилась. Она и выглядеть стала гораздо лучше. Ежевечерние физические упражнения у шеста заставляли ее держаться в тонусе, и на ней очень хорошо смотрелась та красивая одежда, которую она теперь могла купить, и в этой одежде, в замечательных туфлях, с модной сумкой она выглядела не хуже, чем иная кинозвезда. И лишь спустя какое-то время Куколка поняла, что никакая она не кинозвезда и никуда она не движется. Она так и осталась танцовщицей, стриптизершей, а теперь и вовсе падает вниз.

Затем власти запретили lap dancing[24], и отныне она могла получать только чаевые за сам танец у шеста или пятьдесят баксов за пятнадцатиминутное «приватное шоу»; из-за этого клубы значительно утратили свою привлекательность для мужчин, а само, столь сладкое когда-то, развлечение почти превратилось в недоразумение; и девушки-танцовщицы сразу загрустили, а зрители-мужчины стали еще противнее; и трудиться теперь приходилось в два раза больше, чтобы заработать хотя бы половину прежнего. Куколка была настоящей «лэпдансер», и вовсе не потому, что она стремилась к какому-то особому контакту с тем или иным зрителем; но теперь все ее умения были ни к чему, все рухнуло, и она падала все ниже и ниже.

Какое-то время она пыталась работать в других местах: на западном побережье Австралии, в Перте, и в тамошнем клубе все сперва вроде бы пошло хорошо, и она продержалась там целых три недели, пока ее не попросили продемонстрировать полный стриптиз, намылив все тело. Делать это она ни за что не захотела, ей показалось, что это уж слишком, и она на несколько месяцев перелетела на восток, в Голд-Кост, где ей предложили работать в клубе по уик-эндам. А потом вернулась в Сидней; ей хотелось попробовать снова стать гордой. В конце концов, она была настоящей танцовщицей, настоящей эротической танцовщицей. И это был бизнес, а не игра. И Куколка отправилась в Chairman’s Lounge: клуб находился неподалеку от того места, где она жила, что и послужило достаточно веской причиной для ее возвращения.

«Я очень красивая!» – без конца повторяла про себя Куколка, понимая, что мужчины платят за то, чтобы восхищаться ее красотой и тем, как она ее демонстрирует. Но в глубине души она отлично понимала, что не так уж она хороша, что платят мужчины не за ее красоту, а за нечто совсем другое, и чем больше они платят, тем дальше от них та цель, к которой они стремятся. Теперь-то Куколка прекрасно видела, что и сама она, собственно, ничем от этих мужчин не отличается, ибо чем выше поднимался слой стодолларовых банкнот, покрывавших ее тело, тем ниже она падала, тем дальше оказывалась от того, чего на самом деле хотела, – от дружбы, от доверия, от искренней любви; она понимала, что это бесконечное падение началось уже давно, но никто ей тогда ничего не сказал, хотя все прекрасно это знали.

Танцуя на пилоне и глядя с высоты на всех этих мужчин в дорогих деловых костюмах – ворот расстегнут, рубашки непристойно вылезли из штанов, – Куколка осознавала, что они вынуждены воображать, будто она только и думает, как бы с кем-нибудь из них трахнуться, что она существует в состоянии абсолютного сексуального голода, для удовлетворения которого ей требуется не особенный человек с конкретным именем, прошлым и жизнью, а просто определенная форма человеческой плоти.

Самой же Куколке во время танца приходилось представлять себе совсем другие вещи. Например, новую жизнь, в которой у нее есть собственная квартира, и образование она уже успела получить, и работа у нее такая, что все только восхищаются, и в обществе с ней считаются. Вот эта-то воображаемая жизнь и стала ее планом и ее целью, а возможность воплотить этот план в жизнь была связана с тем временем, когда стодолларовые банкноты, спрятанные в тайнике, наконец-то покроют ее тело целиком.

И снова Куколка сумела убедить себя, что куда-то движется, хотя на самом деле она падала все ниже и ниже. Она, собственно, всегда только и делала, что падала, но только теперь поняла, что ничто и никогда по большому счету не меняется. Люди живут, люди умирают. И всегда найдутся женщины, готовые раздеться для богатых мужчин, и всегда найдутся мужчины, готовые заплатить, чтобы на это посмотреть, и она так и будет продолжать свое падение до самой смерти, а уже через пару месяцев после ее смерти лишь несколько человек, самые близкие, вроде Уайлдер, еще будут ее помнить, но пройдет несколько лет, и тогда даже Уайлдер с трудом сумеет восстановить в памяти ее лицо или смех, а из ее праха на могиле вырастет разве что лантана.

В тот день, когда она хоронила Лайама, стояла прекрасная зимняя погода; в такие дни жители Сиднея улыбаются и говорят: «И все-таки это самое лучшее место на Земле!»

В тот день даже воздух, казалось, был пропитан веселым шумом. Отовсюду доносились задорные крики играющих детей, смех, приятная музыка. И Куколке было ясно, что смерть – отнюдь не предмет забот для этого мира, ибо жизнь в нем хороша и весела, а вид страданий привносит в нее лишь ненужное смятение, однако она-то, Куколка, в этой жизни все продолжала падать ниже, ниже, и на могилах мертвых произрастали одни только лантаны.

Там, где кончалась Детская Лужайка и начиналось греческое кладбище, был водопроводный кран, из которого Куколка наполнила свое ведерко. Пока бежала вода, Куколка заметила двух больших греческих женщин и одного маленького мужчину, уже довольно пожилого, в допотопном льняном костюме кремового цвета; они устроились под большим зонтом перед богато украшенной и прекрасно ухоженной могилой на принесенных из директорского кабинета креслах и болтали, словно собрались на барбекю.

Одна из женщин вытащила из пластикового пакета два ролла с салатом и протянула один соседке, и обе с удовольствием принялись за еду. А мужчина, откинувшись на спинку кресла с таким видом, будто наслаждается долгожданным перерывом после выполнения трудного дела, вынул из кармана металлический портсигар, открыл его, взял сигарету, постучал обоими ее концами по портсигару, затем слегка провел сигаретой по усам и наконец сунул ее в рот и раскурил. Он курил, расслабленно откинувшись на спинку кресла, с таким видом, словно очень доволен тем, что оказался в городе мертвых в такой чудесный жаркий денек. И хотя Куколке показалось, что эти трое выглядят несколько комично, она позавидовала их умению непринужденно наслаждаться покоем даже в таком месте. В их компании и у каждого мертвого, безусловно, было свое место.

Набрав воды, Куколка снова вернулась к могиле Лайама. Тот старик с девочкой уже ушли, и она почему-то подумала, что, наверное, Детская Лужайка – совсем не то место, где смерть легко принять, ибо здесь и жизнь-то понять совсем не просто, и люди тут скорее разъединяются, а не собираются вместе. Во всяком случае, рядом с Куколкой никто не сидел в директорских креслах. Никто не ел роллы с салатом. Никто не курил. Никто не вел светских бесед с соседями. Сюда люди приходили, чтобы вспомнить что-то очень печальное, а потом уйти.

Треск разорвавшегося от жары акациевого стручка вернул Куколку к реальной действительности. Отринув грустные мысли, она вытащила из пакета жесткую щетку и бутылку с моющим средством. Но стоило ей начать отскребать грязь с медной таблички, и та, вывалившись из бетона, упала на пыльную землю. В этот момент мимо как раз проехал кладбищенский садовник на своем мини-тракторе с прицепом. В прицепе стояли ящики из яркой пластмассы, в которых подскакивали тусклые бутыли с ядами от крыс и сорняков. На тракторе стоял громкоговоритель, из которого доносилось: «Хорошо проведенное время – большая ценность! Фирма Barbeques Galores – решетки-гриль и прочие аксессуары, а также приправы!»

Куколка посмотрела на мокрую, только что отмытую табличку, лежавшую на земле, где пыль уже успела превратиться в жидкую кашицу. Сердце у нее болезненно сжалось, но она не позволила чувствам взять над ней верх, не могла позволить! Ничего, сейчас она поступит так, как поступала всегда, – все начнет сначала и постарается превратить невезение в удачу. Она подняла табличку, сунула ее в ведро и скребла до тех пор, пока табличка не засверкала, отмытая дочиста; впрочем, она прекрасно понимала, что очень скоро табличка вновь запылится и потускнеет.

Однако прикрепить табличку к бетонной стене Куколке было нечем. И тут она вспомнила, что в сумке у нее завалялось несколько пластинок жевательной резинки; она достала их, сунула в рот и жевала все то время, пока полировала табличку с помощью замечательной жидкости «Брассо» и собственного носового платка; потом она вдавила жвачку в бетон и с силой прижала к ней табличку, стараясь закрепить ее на прежнем месте как можно ровнее.

Сухой букет она сунула в пакет, а свежие, но уже начинавшие вянуть цветы пристроила под тщательно вымытой и вновь укрепленной табличкой; рядом она поставила вымытую пластмассовую лошадку.

С ближайшего дерева что-то сердито прокаркала ворона – явно ругалась.

Куколка собрала все – щетку, моющее средство, мусор – в пакет и потихоньку двинулась под палящим солнцем в сторону железнодорожной станции. Срезая путь, она наискосок пересекла старую часть кладбища с ее разбитыми надгробиями и упавшими памятниками, надписи на которых были почти съедены ветрами, дождями и солнцем. На могилах пышно разрослись ягодные кустарники и сосны; побеги акации и лантаны пробивались сквозь каменные плиты, разрушали бетонные края надгробий и расшатывали памятники: смерть ласково, но неизбежно вытеснялась жизнью, упорно притворявшейся, что смерть – это не навсегда.

Куколка шла и думала о том, что Лайам никогда не пришлет ей писем, эсэмэс или e-mail. Никогда не приведет домой девушку, которая в его объятиях станет женщиной, женой, а потом не познакомит Куколку с внуками. Лайам никогда ее, свою мать, не обнимет – не обнимет, даже когда она будет совсем старушкой, не почувствует, как устало обмякло в его сильных молодых руках ее уже никем не обнимаемое тело. Никогда не расскажет ей о себе, не споет, не заставит ее улыбнуться в ответ на его улыбку и смех. Никогда не поцелует в тонкие, постаревшие, никем не целуемые губы, в морщинистую щеку с сухой, как бумага, кожей. Никогда не даст ей возможности понять, что она любила и была любима.

Под чахлым камедным деревом с низко растущими и торчащими во все стороны ветвями Куколка заметила на земле сломанный деревянный крест. Крошечные муравьи вовсю трудились внутри расщепленного гниющего основного столба. Потом, подняв голову, она увидела вдали стадион Homebush Olympic. Когда его строили в преддверии Олимпийских игр, она была еще подростком, и ей казалось, что детали стадиона похожи на распростертые крылья ангела. Теперь же она понимала, что в мире куда больше удивительного, чем какие-то ангелы, вот только не осталось ничего, во что еще можно было бы верить. Люди вкладывали всю свою энергию, все свои блестящие способности в создание вещей, куда более необычных, чем сам человек, и в итоге именно эти вещи заставляли людей чувствовать себя ничтожествами.

И каким-то образом все это – и муравьи внутри сгнившего и сломанного креста, и жители Сиднея, не жалевшие сил на постройку олимпийского стадиона, – слилось воедино в восприятии Куколки; и те, и другие делали то, что и должны были делать, однако сделанное ими, похоже, никакой великой цели не служило – ни у муравьев, старательно пытавшихся превратить гнилую древесину в гнездо, ни у людей, вкладывающих свой труд в создание больших городов и олимпийских стадионов. «Возможно, именно поэтому люди и хотят, чтобы их пугали мною, – размышляла Куколка, – чтобы им приятней было думать, что быть подобными муравьям – это очень хорошо». И все же она чувствовала, что в этом, а может, в ее мыслях, есть что-то неправильное; а впрочем, все уже настолько смешалось, что перестало умещаться у нее в голове, и, когда во второй раз зазвонил украденный ею телефон, она инстинктивно, даже с некоторой благодарностью, ответила на звонок. И лишь поднеся телефон к уху, задумалась: а разумно ли она поступила?

– Джина, послушай. Я была вынуждена позвонить.

Услышав голос Уайлдер, Куколка испытала облегчение. «Друг, – думала она, – слава богу, это друг!»

– После того как мы с тобой в прошлый раз поговорили, ко мне кое-кто постучался. Сперва я чуть не описалась со страху, но дверь все же открыла. И, представляешь, это оказался чертов грек Лукакис!

Ты же знаешь, – продолжала Уайлдер, – он ведь не «из федералов» и не из ASIO, а всего лишь из отдела по борьбе с наркотиками, а потому, как выяснилось, ничего не знает о налете полиции на мою квартиру. По его словам, ASIO и «федералы», похоже, кое-что неправильно поняли, и в результате получилась чудовищная путаница. Он говорит, что не уверен даже, что и твой Тарик был террористом.

Куколка не знала, что и ответить. Ей казалось, что это какая-то невероятно жестокая шутка.

– А кем же он был? – спросила она.

– Просто человеком по имени Тарик, – сказала Уайлдер. – Он занимался компьютерным программированием. А заодно наркокурьером подрабатывал.

Куколка чувствовала, как жжет верхнюю губу обильно выступивший на ней соленый пот. Все это теперь казалось ей слишком глупым, чтобы быть правдой, – мало ли что там кто скажет или сказал насчет того, кто они с Тариком такие. Тыльной стороной ладони она вытерла пот над верхней губой и произнесла:

– Тарик мертв. Твоему копу это известно?

– Это всем известно, Джина, – пробормотала Уайлдер. – Об этом же постоянно в новостях говорят. Ник считает, что Тарика убили наркоторговцы. Сочли, должно быть, что он стал заметен, слишком большое внимание к себе привлекал, а им, разумеется, не хотелось, чтобы полиция его поймала и выяснила, на кого он на самом деле работает.

Куколка уже миновала ворота кладбища и переходила на другую сторону шумного хайвея.

– Что это там за шум? – спросила Уайлдер.

Куколка огляделась и чуть было не сказала ей, где находится, но все же сдержалась и коротко пояснила:

– Машины.

– Он считает, – тут же снова заговорила Уайлдер, – что ты ни в чем не виновата, но, чтобы он мог это доказать, ему нужно, чтобы ты сама явилась в полицию. Он хочет с тобой встретиться, и ты вполне можешь ему довериться. Так сказать, мирно сдаться. Безо всяких там подразделений SWAT[25]. Он тебе поможет и сделает так, чтобы тебя наконец выслушали. Никаких людей в черном, вооруженных автоматами. Он хочет избежать даже самой возможности подобной развязки.

Куколка шла мимо лавок, торгующих надгробиями. За высокими сварными металлическими изгородями сверкали на солнце мраморные плиты – черные, красные, угольные – с уже написанными на них именами умерших на кириллице, на китайском, на тайском. В телефоне вновь раздался голос Уайлдер:

– Он говорит, будто все уверены, что ты вооружена, и поэтому безопасность он тебе гарантировать не может. А я сказала, чтобы он не валял дурака, потому что никакого оружия у тебя нет.

Куколка машинально коснулась своих осветленных волос, а Уайлдер продолжала:

– И тогда он заявил, что ты украла пистолет у этого слизняка Моретти.

Волнистые от природы волосы Куколки, которые Уайлдер так старательно выпрямляла – да и сама Куколка всегда стремилась уберечь их от влаги, принимая душ, – на жаре, естественно, снова закудрявились.

– Неужели это правда, Джина? – сказала Уайлдер. – Господи, и о чем ты только думала…

Куколка слушала, как Уайлдер убеждает ее, что лучше всего самой пойти в полицию и сдаться, и соглашалась с этим, а также и с тем, что у них в Австралии всегда все в итоге каким-то образом разъясняется, так что и эта ошибка, конечно же, будет исправлена.

Но, соглашаясь с Уайлдер, сама Куколка отнюдь так не считала. «Неужели я такая дура, – думала она, – что не понимаю: подобная ошибка никогда не будет исправлена и не может быть исправлена? Мне теперь осталось одно – постараться, чтоб меня не поймали».

Но как это сделать? Об этом она не имела ни малейшего представления; на вооружении у нее были только те идеи, которые она почерпнула в фильмах и телесериалах. И Куколка продолжала поддакивать Уайлдер и говорить, как важно поскорее все выяснить, очиститься от подозрений и забыть об этой дурацкой истории, но сама думала только о том, что ей надо бежать. Но куда? Сама идея бегства из Австралии казалась Куколке абсолютно неосуществимой – ведь ей понадобится поддельный паспорт, а где, скажите на милость, она сможет его раздобыть? И где взять деньги, столь необходимые для побега?

При мысли о деньгах Куколку вновь охватило отчаяние – вот она мечтает о побеге, а у нее только и есть, что кредитная карточка матери Уайлдер да еще в кошельке чуть больше двухсот долларов. Этого, конечно, хватит, чтобы прожить еще два или три дня, соблюдая осторожность и аккуратность. А что потом?

В мыслях у нее был полный кавардак, ибо она осознавала и невозможность бегства, и безнадежность своего нынешнего положения. Пойти и сдаться? Нет, это полное безумие – ведь она им нужна именно в качестве террористки, что бы там ни говорили Уайлдер или Ник Лукакис. Им нужна жертва, а Ник Лукакис запросто мог и солгать. Впрочем, мог и правду сказать, но это уже значения не имеет. Куколка чувствовала, что, как только она окажется во власти полицейских, никто ей правду уже не выдаст. Слишком много было сказано, слишком много сделано, слишком многие могущественные лица были теперь во все это замешаны. И потом, кто ее станет слушать, какую-то танцовщицу-стриптизершу, ничтожество, «уэсти», раз у них уже собрано столько доказательств, столько правдивых фактов ее жизни? Всего этого более чем достаточно, чтобы создать очень большую ложь.

Куколка снова пригладила свои кудряшки – совершенно бессмысленное действие, но она, прекрасно это понимая, с паническим упорством все продолжала приглаживать волосы, все сильнее прижимала их к голове. Потом вдруг почувствовала, что ведет себя глупее некуда, и убрала руку, опасаясь, что люди заподозрят неладное, заметив, как упорно она шлепает себя ладонью по башке.

– Мне страшно, – вновь донесся до нее голос Уайлдер. Далее последовала пауза. Похоже, Уайлдер ждет, чтобы Куколка сообщила свое окончательное решение, которое, впрочем, самой Уайлдер казалось вполне очевидным. – Они же тебя убьют, Джина! – выкрикнула Уайлдер, но Куколка, не отвечая, продолжала идти к станции метро, стараясь держаться в тени зданий. – Ведь я все ему рассказала! И о гостинице. И о маминой кредитной карточке. Все-все! Я рассказала ему, потому что я в него верю, Джина! И если ты не хочешь сама пойти в полицию, то пусть лучше он тебя найдет, а не они. – Но Куколка больше ее не слушала и шла все быстрей и быстрей, хотя и сама не знала, куда идет, а Уайлдер все что-то говорила… – Это не предательство, Джина, это дружба. Он искренне хочет тебе помочь. Я же ему сказала: «У нас все-таки Австралия, а не нацистская Германия…»

«Они режут тебя на кусочки, они тебя мучают, да, Уайлдер? – думала Куколка, и ей очень хотелось прервать подругу. – Они заставляют и тебя участвовать в том, к чему ты не имеешь вообще никакого отношения, а потом тебя же обвинят в том, что ты скрываешь от них свое истинное лицо, а потом заявят примерно следующее: «Делай, что тебе говорят, а не то мы тебя прикончим», а потом…» Но на этом мысли Куколки иссякли. Во всяком случае, Уайлдер она ничего такого не сказала, прекрасно понимая, что для той подобные мысли сейчас лишены всякого смысла, тогда как история, изложенная ее копом, правдива она или нет, объясняет все прямо-таки идеально, почти как Sydney Morning Herald, и полностью соответствует мнению Уайлдер обо всем на свете: это просто некая ошибка в отношениях Куколки с этим миром, и она, Уайлдер, знает, как эту ошибку исправить.

– Джина, – произнесла Уайлдер, – послушай…

Но Куколка ее не слушала; она вспоминала те деревца-бонсай, к которым Уайлдер так беспечно относилась; в этом ее «садике» единственное, что, казалось, растет постоянно, это количество золы от бесчисленных сигарет с травой в пепельнице из термоустойчивого пластика, а прекрасные растения увядают и гибнут на чудовищной жаре, словно она и покупает их только для того, чтобы посмеяться по поводу их «безвременной кончины».

– А скажи-ка, дружок, они и сейчас наш с тобой разговор слушают? – спросила Куколка еще до того, как Уайлдер успела сказать в ответ хоть слово, и догадалась, что это именно так и есть.

– Ну, конечно, – подтвердила ее догадку Уайлдер. – Как ты думаешь, почему украденный телефон до сих пор работает?

– Ладно, скажи Максу, что я желаю ему весело отпраздновать день рождения, – проговорила Куколка и нажала «отбой».

Теперь Куколка понимала, насколько в очередной раз изменилось ее мнение об этом мире. Все то, что еще вчера казалось ей истинным, правдивым, сегодня таковым уже не выглядело. Все вокруг постоянно превращалось в собственную противоположность. Причем с ней самой это происходило далеко не впервые: еще в детстве то, чем она дорожила, считала настоящим, вдруг оказалось гнилым, фальшивым, не имеющим никакой основы. И она начала все сначала, на иной основе, с верой в то, что сумеет создать свою собственную семью, в которой и воплотится все то, что есть хорошего на свете; и в этой семье, благодаря родным она наконец обретет долгожданную любовь. Но затем тот главный винт, от которого зависела ее новая жизнь, опять сломался – со смертью Лайама; собственно, он сломался еще до его рождения.

И Куколка в очередной раз стала создавать себя заново, создавать новую жизнь, новый мир, вот только теперь у нее было куда меньше веры, да и надеялась она только на самое малое. Она, правда, и не просила у жизни чего-то особенного, не осмеливалась надеяться на счастье, на легкую спокойную жизнь, на удачу. Нет, она просто решила, что соберет необходимую ей сумму денег, как бы это ни было трудно, и купит себе квартиру, даже если потом ей еще много лет придется за нее выплачивать. Но она непременно создаст себе свой дом, пусть даже самый маленький и незначительный. Она заставит себя отучиться в университете и получит такую работу, которая будет и надежной, и безопасной и позволит ей обрести хоть немного гордости. А свою драгоценную душу она всегда будет держать на замке и никому не позволит ее отнять, а потом выбросить за ненадобностью. Подобные требования представлялись Куколке не такими уж большими и не такими уж глупыми; зато она чувствовала их прочность; они казались ей чем-то вроде маленькой скалы, на которой вполне можно было бы построить жизнь.

В течение долгого времени – собственно, все то время, что прошло со дня смерти Лайама, – мысли о новой жизни были тем единственным, что тешило тщеславие Куколки, поддерживало ее уверенность в том, что она сумела одержать победу в сражении с жестоким и непредсказуемым миром. Теперь, как ей представлялось, она будет строить жизнь на незыблемых основах. И пусть ей пока не удалось достигнуть полной гармонии с этим миром, но она, по крайней мере, сумела заключить с ним неплохую сделку. Как же вышло, что условия этой сделки были нарушены?

И все же это снова произошло. И у Куколки было такое ощущение, словно та надежная скала треснула и раскололась на миллион осколков, рассыпалась мелким гравием, что жизнь ее грубо сломана, а душу у нее каким-то образом отняли; и единственное, что она теперь испытывала, хоть и была ни в чем не виновата, это всепоглощающий стыд.

«Уайлдер, – думала Куколка, – Уайлдер, мой лучший друг! Уайлдер, которая так верила в добро. Уж лучше верить в самое плохое: в то, что люди способны тебя унизить, бросить в беде, солгать и струсить. Такая вера, по крайней мере, никогда не принесет тебе унижения».

И Куколка, чувствуя, что на глазах выступили жгучие слезы, сердито стерла их кулаком. А чего она, собственно, ожидала? Что ее все-таки не предадут? Но разве сама она не предала Фан? Теперь-то она понимала, что ее обманули, что все друг друга обманывали и обманывают, и сильные, и слабые, и все постоянно причиняют друг другу страдания, и все друг друга эксплуатируют. Разница только в уровне достигнутого успеха – Моретти, например, повезло меньше, а ее лучшей подруге Уайлдер, оказывается, больше.

Она швырнула телефон в мусорный бак и туда же выбросила пластиковый пакет с засохшими мертвыми цветами, жесткой щеткой, моющим средством и жидкостью Brasso. Ударившись о лежавшие в баке жестянки и коробки, телефон издал ничего не значащий звук – обычный негромкий и легко забываемый звук, какой издает любая ненужная железяка, стукнувшись о нечто подобное.

Сердце у Ричарда Коуди отчего-то болело сильней, чем обычно. Он стоял на задней автостоянке агентства 6-News в узкой полоске тени, отбрасываемой огромным зданием, потому что ему давно уже нужно было спокойно подумать, а для этого пришлось выйти не только из монтажной, но и из самого офиса. Однако от раскаленного асфальта тянуло невыносимым жаром, а от группы курильщиков, стоявших невдалеке, наплывали облака едкого дыма, отчего у Ричарда Коуди возникало отвратительное ощущение, что рядом вот-вот что-то вспыхнет и взорвется. «Надеюсь, погорит-то все же не моя репутация», – мрачно думал он. Все-таки он всегда вел себя крайне осторожно и успех свой строил, крайне осторожно себя позиционируя, и слова осторожные произносил, и дружбы заводил крайне осторожно, а теперь очень опасался, что слишком многое поставил на кон, вступив в столь азартную игру.

Получить полчаса времени на специальный выпуск в прайм-тайм да еще и в течение двух дней подряд – это, безусловно, немалый подвиг даже при наличии самого распрекрасного сюжета, однако сейчас уже перевалило за полдень, менее чем через семь часов ему выходить в эфир, а у него этого распрекрасного сюжета нет и в помине, а тот, что имеется, явно не сработает.

Еще хуже ему стало, когда Джерри Мендес сообщил, что вчерашний ланч мистера Фрита с секретарем премьер-министра прошел на редкость удачно и босс выразил «наше общее желание», чтобы спецвыпуск продолжался не менее часа. Однако собранные факты оказались далеко не такими «вкусными», как рассчитывал Ричард Коуди, а если этот сюжет еще и растянуть на целый час, то подобный формат только подчеркнет очевидную недоработанность и слабость материала.

И вот как раз в тот момент, когда Ричард Коуди почувствовал, что смертельно устал и у него ничего не выходит, когда весь этот проект стал казаться ему абсолютно невозможным, когда он понял, что его карьера в очередной раз катится в тартарары, раздался телефонный звонок.

Звонил Сив Хармсен.

Он сообщил Ричарду Коуди, что «некий пакет без подписи» через пять минут будет оставлен для него у администратора 6-News. Там замечательные кадры, отснятые во время происламистского ралли в Каире в 1989 году, которые, по словам Сива Хармсена, «случайно выпали из кузова грузовика». Мужчина извинился за качество, а затем продиктовал Ричарду Коуди телефон некоего Билла, который охотно согласится выступить в роли анонимного «источника» из органов государственной безопасности и «опознает» в одном из мужчин на данной пленке человека из исламских фундаменталистов, по чистой случайности оказавшегося дядей Тарика-аль-Хакима.

– Ты учти еще, – продолжал Сив Хармсен, – что там есть несколько кадров секунд на десять с демонстрацией протеста в стиле Uncle Tea Towel[26]возле суда в Нью-Йорке в поддержку террориста, взорвавшего в 1993 году башни-близнецы[27]. – Он также сообщил, что в посылке будут фотокопии путевых записей, свидетельствующих о том, что Тарик-аль-Хаким за последние два года четыре раза ездил в Пакистан и дважды в Малайзию.

– Значит, он был членом террористической группировки? – спросил Ричард Коуди.

– Знаешь, дружище, – сказал Сив Хармсен, – тут они всегда ведут себя очень умно. Понимаешь, вовсе не обязательно считаться членом группировки, чтобы в ней состоять. И как только начинаешь так думать, все остальное складывается само собой.

Ричарду Коуди очень понравилась подобная идея, ибо она позволяла использовать отсутствие конкретных улик в качестве доказательства того, что на самом деле данный факт имел место. Подобное отношение к сложившейся ситуации могло прямо-таки невероятно ему помочь.

– Смотри, – продолжал Сив Хармсен, – что у нас имеется: бомбы, некий мусульманин, ближайшие родственники этого мусульманина, которые уже продемонстрировали весьма опасные исламистские тенденции, а также то, что упомянутый мусульманин, оказывается, регулярно посещал самые горячие точки «Аль-Каиды» с весьма загадочной целью – ну, чем тебе не затаившийся террорист-смертник?

Затем Сив назвал Ричарду Коуди еще два имени: одно отставного полковника американских войск специального назначения, а второе – бывшего высокопоставленного сотрудника разведки, аналитика, а ныне пенсионера, который совершенно случайно сегодня днем оказался в Сиднее, причем его гостиница совсем рядом с редакцией 6-News. Сив Хармсен заверил Коуди, что оба готовы произнести перед камерой все, что нужно, и весьма убедительным тоном. И, сказав, что ему пора бежать, иначе он опоздает на важную встречу за ланчем, отключился.

Ричард Коуди моргнул раз, другой, и глаза его наполнились слезами. Можно было бы легко предположить, что это слезы радости или облегчения, но на самом деле подобное было вызвано всего лишь раздражающим действием голубых контактных линз, жарой и едким, колючим смогом.

Когда полчаса спустя Тодд Бёрчел просмотрел новую съемку, то не скрыл своего восторга.

А Ричард Коуди, опять ясно видевший свою цель, сказал:

– Ну вот, а теперь, выбравшись из полного дерьма, возьмем в руки огнемет.

Едва сойдя с поезда в центре города, Ник Лукакис сразу же позвонил Тони Бьюканену, занимавшему довольно высокое положение заведующего оперативным отделом в антитеррористическом подразделении полиции. Они с Тони начинали вместе, еще когда топтали сапогами склоны Кабраматты, и, когда вторая жена Тони вышвырнула его вон, именно Ник Лукакис взял его к себе.

Однако ничто из этого не имело для Тони Бьюканена значения, когда Ник Лукакис принялся объяснять, почему он считает Джину Дэвис невиновной. Тони Бьюканен думал: до чего же некоторые истории слушать приятно, а некоторые просто невозможно. Эта история удовольствия ему явно не доставила, совсем даже наоборот.

– Ты же сам понимаешь, Этинс: подобные вещи всегда проявляются в деталях, – сказал Тони Бьюканен, когда Ник закончил, – а ты этих деталей не знаешь.

Ник Лукакис пережил на своем веку немало всевозможных разговоров с начальством и прекрасно чувствовал, когда следует говорить, а когда промолчать.

– Так ты знаешь детали, Этинс?

У Ника Лукакиса так вспотели ноги в форменных ботинках, что ему казалось, будто он случайно ступил ими в ванну с водой. Он вытер взмокшую шею.

– Откуда мне их знать? – сказал он.

– Вот именно, Этинс, – поднял палец Тони Бьюканен, – неоткуда тебе их знать. Даже я их не знаю. Но эти ребята из безопасности явно знают. Там и «федералы», и ASIO, и…

– А что, если все это неправда?

– Да, черт побери, Этинс, в том-то и дело! А не об этой ли правде ты так беспокоился, когда засек Гарри Тейта с подброшенным ему порошком, чтобы иметь возможность привлечь его к суду?

– Он был убийцей.

– Конечно. Но товар ему был подброшен, а значит, это была неправда. И эти люди – тоже убийцы, Этинс. Послушай, мне идти надо, у меня через полчаса встреча в «Парраматта». – Лукакис чувствовал, что Тони очень хочется повесить трубку, но ему все же не по себе от этого разговора. – Знаешь что, – сказал вдруг Бьюканен, – нам с тобой надо снова в море выйти. Хотя бы в нашей чудесной бухте немного поплавать. Я тут новую яхту купил, тебе наверняка понравится. Тридцать пять футов. Изумительная!

Затем Лукакис позвонил Дженни Родс из федеральной службы, но ее на месте не оказалось, и он оставил ей сообщение. Потом набрал Джорджу Шипорски, осуществлявшему связь между армейскими силами Нового Южного Уэльса и ASIO. Джордж Шипорски, похоже, принял соображения Ника к сведению, но потом сообщил, что в данный момент Джо Козак берет в прямом эфире интервью у министра и поэтому ему нужно срочно идти, но он непременно перезвонит позже.

Ник Лукакис порылся у себя в столе и в итоге отыскал маленький радиоприемник, который купил еще в те времена, когда каждый день в обеденный перерыв бегал трусцой – то есть до того, как жена предъявила ультиматум насчет Салли Уайлдер, и до того, как ему стало безразлично, хорошо ли он выглядит.

Пока он надел наушники, включил приемник и отыскал нужную станцию, интервью уже подходило к концу, но он все же успел услышать достаточно, чтобы понять, о чем шла речь.

«…это как охота на кабана, – пояснял министр. – Это опасно, ибо мы не знаем, где находится кабан, но мы умелые охотники, мы хорошо подготовлены, так что кабану не уйти».

Ведущий Джо Козак, известный своей наглостью, засмеялся и воскликнул:

«Как приятно, когда политик говорит на языке, понятном любому австралийцу! Спасибо, господин министр».

«И вам, Джо, спасибо, – ответил министр, и голос его прозвучал несколько басовитей и спокойней; он явно испытывал облегчение, как если бы только что сам был дичью, на которую ведут охоту, а вовсе не охотником, и счастливо избежал поимки. – Австралийцы должны знать: мы непременно поймаем эту террористку-самоубийцу, прежде чем она успеет до нас добраться».

– Так вашу мать! – не сдержавшись, во весь голос рявкнул Ник Лукакис, забыв о наушниках. Заметив, что молодая женщина-полицейский, проходившая мимо, удивленно на него посмотрела, он тут же принялся старательно ей улыбаться, чувствуя себя при этом полным дураком.

А в наушниках уже забубнили рекламные объявления, потом снова началась какая-то новостная передача; сообщили, что в связи с предотвращением взрыва на стадионе и признаниями членов террористической группировки, в которую, между прочим, входили и настоящие австралийцы, рейтинг нынешнего правительства, ранее невероятно просевший, поднялся до рекордных высот. Ник Лукакис продолжал слушать, все больше приходя в отчаяние от собственной неспособности что-либо изменить и совершенно не представляя себе, что еще он мог бы предпринять.

И тут зазвонил телефон. Он с облегчением извлек из ушей наушники и снял трубку. Это была Дженни Родс, но едва Ник Лукакис начал излагать ей суть дела, как она прервала его и велела об этой истории забыть.

– Сонные сиднейские копы пусть так и остаются сонными сиднейскими копами, – сказала она, вспоминая одну шутку, известную некогда только им двоим, – так что оставь вопросы государственной безопасности тем, кто знает, как этим заниматься.

А Джордж Шипорски так и не перезвонил. Да и, собственно, с какой стати?

Свет в вагоне погас буквально на минуту, а потом снова вспыхнул, как только поезд, мчавшийся в центр города, вновь всосался в черноту туннеля. Но вдруг поезд остановился, и тут же, естественно, перестал работать кондиционер. В вагоне почти мгновенно стало невыносимо жарко и душно, и Куколка напряженно ждала, что вот-вот что-то случится.

Через несколько минут по вагону двинулись вооруженные полицейские с собаками-ищейками и странными выдвижными зеркалами, с помощью которых они осматривали пол под сиденьями; следом за полицейскими пополз слух, что была угроза взрыва. Стремясь хоть как-то прикрыть лицо, Куколка схватила забытую кем-то газету, лежавшую рядом на сиденье. Конечно же, на первой полосе была очередная ее фотография – топлес; изображение было сильно увеличено, и обнаженные груди Куколки выглядели весьма странно. Под фотографией большими буквами было написано:

Судя по стрижке, снимок был сделан примерно год назад и, если смотреть на фон, во время очередного «приватного шоу», но Куколка так и не сумела вспомнить, где именно тогда танцевала.

Наконец полицейские добрались до нее, и собака стала обнюхивать ее колени. Куколка изо всех сил старалась сдержать дрожь в руках, заставляя себя дышать медленно и спокойно, сосредоточившись исключительно на газете. Она даже развернула ее, рассчитывая найти что-нибудь поинтереснее, и обнаружила заголовок: ДЕСЯТЬ ОСНОВНЫХ МИШЕНЕЙ, и под ним фотографию Сиднейской Оперы с напечатанным поверх нее яблоком мишени.

Дальше в газете был какой-то комикс, смысла которого Куколка толком не поняла – какие-то женщины в паранджах, танцующие у шеста. Комикс назывался «Гостиная муллы»[28].

И Куколка вдруг с ужасом вспомнила, как Тарик всего две ночи назад рассказывал ей о растровой графике и о том, что власть имущие хотели бы сделать с обыкновенными людьми, если б могли. Но сам-то Тарик, говоря об этом, всего лишь менял изображение пиксель за пикселем, пока Элвис Пресли не превратился в страуса, а эти люди сейчас поступали куда более нагло и бесстыдно, превращая ее из нормальной женщины в персонаж комикса или мультфильма, в кричащие заголовки, в чужие мнения и страхи; они – пиксель за пикселем – создавали ей новую судьбу. «Они же сделали из меня чудовище, Черную Вдову, танцовщицу смерти, неизвестную террористку», – со страхом и отвращением думала Куколка.

Заставив себя оторваться от газеты, она подняла глаза и увидела в дальнем конце вагона вьетнамку, которая громко рассказывала маленькому сынишке какую-то историю на своем языке, словно не замечая ни полицейских, ни собак. Мать и сын то и дело начинали дружно смеяться, и мальчик повторял следом за матерью какие-то слова, а она либо кивала в знак согласия, либо притворно хмурилась и что-то выговаривала сыну, а потом с самым серьезным видом продолжала рассказ. Мальчик тоже очень серьезно смотрел на нее, а его широкое открытое личико выражало полнейшее доверие и любовь.

И Куколку вдруг охватило странное всеобъемлющее чувство: пусть у нее множество недостатков, но и она, как эта вьетнамка с сыном, полна любви, нерастраченной любви. Но те люди, у которых власть, по неким неясным причинам любить ей не позволят. Какая-то враждебная сила – то ли сама эта жизнь, то ли ее судьба, то ли окружающий мир – когда-то не позволила ей любить отца, а она так хотела его любить. Не позволила любить сына, а ведь она уже любила его и хотела любить всю жизнь. Не позволила любить Тарика, которого она, вполне возможно, могла бы полюбить по-настоящему. А теперь эти люди лгут всему миру, что она, Куколка, полна ненависти, а значит, заслуживает лишь того, чтобы ее ненавидели. Что на таких, как она, нужно охотиться, вооружившись большим запасом гнева, и при обнаружении сразу же уничтожать.

Куколка снова уставилась в газету. Собака пошла дальше вместе с кинологом-полицейским, а потом все они, и копы, и собака, перешли в другой вагон. Под газетой оказался еще и журнал с фотографиями знаменитостей, и Куколка даже испытала некоторое облегчение, пролистав несколько статей о голливудских звездах, сражающихся с целлюлитом и расстройствами пищеварения, о чьей-то дочери, страдающей булимией, и о депрессии принцессы Мэри; однако вскоре она наткнулась на заголовок, тянувшийся наискосок через две страницы:

Там были фотографии каких-то шлюх, танцующих у шеста, и один снимок Куколки, на котором глаза ей так странно подретушировали, что ее лицо сразу приобрело холодное и злобное выражение.

«Джоди МакГиннесс, – так начиналась статья, – некогда была близкой подругой Джины Дэвис, в прошлом стриптизерши, а ныне одной из главных подозреваемых в терроризме на территории Австралии. Джоди рассказывает, что Джина Дэвис любила шутить насчет трех игроков…»

Куколка понимала: надо немедленно перестать читать этот бред, найти для чтения что-то другое, или чем-то другим заняться, или о чем-то другом подумать. Но она никак не могла оторваться от текста и вскоре прочла:

«Те, кому довелось работать с Джиной Дэвис на пилоне, утверждают, что «кое-кто из богатых клиентов готов был щедро платить за групповой секс, а Джина денежки очень любила…»

После совещания в отделе по борьбе с терроризмом Тони Бьюканен отправился на ланч с Сивом Хармсеном, который присутствовал на этой встрече в качестве делегата от ASIO. Сив Хармсен всегда был для Тони Бьюканена загадкой. В свои тридцать восемь лет он выглядел чрезвычайно пузатым и неуклюжим, но это, как ни странно, только подчеркивало детскость его лица. Некогда он был чемпионом по игре в крикет и на короткое время даже удостоился возможности участвовать в национальной сборной, а начинал и вовсе в армии, потом стал этаким странным полицейским, однако, начав работать в разведке и став шпионом, странностей в нем значительно прибавилось. Он быстро продвигался по службе, сотрудничая с органами безопасности, которые после 11 сентября прямо-таки невероятно разбухли, а младенческое личико и отвратительные костюмы служили прикрытием его весьма высокому положению, которым он теперь имел полное право наслаждаться. Говорили, что он в довольно близких, почти дружеских отношениях с министром юстиции, а порой пользуется также весьма благосклонным вниманием премьер-министра.

На ланч они отправились в отвратительный паб в Дарлингхёрсте, потому что Сив Хармсен утверждал, что там готовят отличные стейки. Стейки были ужасны, но энтузиазм Сива Хармсена от этого ничуть не уменьшился. Сперва их разговор затрагивал лишь самые общие темы: цены на недвижимость, жен, полицейские сплетни. Но все это время у Тони Бьюканена не выходило из головы то, о чем рассказал ему Ник Лукакис. Ему, собственно, и раньше доводилось совать нос в чужие дела ради своего приятеля-грека. И, кстати, почти всегда Ник Лукакис в итоге оказывался прав. Но все же иногда ошибался, и тогда расплачиваться приходилось ему, Тони Бьюканену. На этот раз он чувствовал, что Лукакис, скорее всего, прав. Но когда он закончил пересказывать своему собеседнику то, о чем поведал ему Ник Лукакис, Сив Хармсен разразился смехом.

– У нас объявлен самый высокий в истории нашей страны уровень угрозы национальной безопасности, – сказал он, – и во всех соответствующих органах тревога. По Сиднею бродит какая-то сумасшедшая стриптизерша, которая вот-вот взорвет бог знает сколько невинных людей, а вы хотите, чтобы я поверил какому-то копу, которого уже дважды понижали в чине и вообще чуть не вышвырнули из полиции после заседания королевской комиссии[29]?

– Я просто вижу, что в этой истории концы с концами не сходятся, – сказал Тони Бьюканен.

– Тони, вы вообще-то следили за этим делом? Знаете, что говорилось в газетах, по радио, по телевизору? Дело в том, что люди серьезно напуганы. Так неужели вы думаете, что мы могли до такой степени легкомысленно отнестись к столь важным вещам?

– Но ведь ошибка возможна, Сив. Всего лишь возможна. Я только это хочу донести.

– Вы что, черт побери, шутите? С чего вы взяли, что возможна ошибка? – Сив Хармсен в упор посмотрел на Тони Бьюканена. – Да все, от премьер-министра до траханого Ричарда Коуди, согласны с тем, что налицо явная террористическая угроза.

Тони Бьюканен, стараясь избежать гневного взгляда Сива, опустил глаза и заметил, что у того на персикового цвета рубашке из полиэстера, чуть пониже нагрудного кармашка, вокруг попавших туда капелек перечного соуса расплывается маслянистое пятно. Собравшись с духом, он снова посмотрел на Сива Хармсена и сказал:

– А я все же склонен доверять Этинсу.

– У вашего мудака Лукакиса, – проворчал Сив Хармсен, – ума, как у всех в SBS[30], а мир для него ограничен развлекательными программами MTV.

– Но что, если он все-таки прав?

– Я так не думаю, – завершил Сив Хармсен. – У Джины Дэвис имелся мотив, у нее были контакты, и мы можем проследить ее связь с теми людьми, которые пользовались прямой поддержкой террористических группировок из стран Ближнего Востока. Эксперты и психологи давно уже объяснили, насколько террорист сегодняшний не похож на террориста вчерашнего.

Тони Бьюканен отрезал от стейка большой кусок и принялся нарезать его на более мелкие кусочки, стараясь выиграть время.

– Она, конечно же, не мусульманка, – продолжал Сив Хармсен. – Она, конечно же, австралийка. Но она типичный лузер, Тони, и ей явно хочется свести с кем-то старые счеты, что-то кому-то доказать. Возможно, она случайно познакомилась с этими людьми, и они объяснили ей, как вернуть себе подобающее место в мире и завоевать уважение людей. Неужели вы всерьез предполагаете, что в органах национальной безопасности способны до такой степени неверно понять сложившуюся ситуацию? Что какой-то пришибленный грек-полицейский может в данном случае оказаться прав?

Нож был тупой, а хрящи в стейке держались насмерть, но Тони Бьюканен упорно продолжал пилить мясо, все сильней его измельчая, поскольку этот процесс представлялся ему куда предпочтительней заглатывания совершенно несъедобной пищи.

– Я уверен, Тони, что стриптизерше этого грека досталось маловато «сувлаки»[31]. Вот и пусть он перестает бренчать на своей «бузуки» и возвращается к нормальной работе.

– Но что, если его предположения окажутся верными?

– А что вы, Тони, хотите, чтобы все всегда делалось по правилам? Хотите знать, что такое справедливость? Убьешь дюжину рекламщиков или туристов – сразу станешь Иваном Милатом[32]и окажешься в тюрьме. Убьешь сто тысяч иракцев – станешь Джорджем Бушем и окажешься в Белом доме. Один обладает властью, другой нет. Может, кому-то до этого есть дело? Да никому! И потом, эта особа, – тут агрессивный тон Сива Хармсена слегка изменился, стал более мягким, хотя и слегка насмешливым, – вполне может сама пойти в полицию и сама доказать нам, что невиновна.

– Как? – спросил Тони Бьюканен, выкладывая мелко нарезанные хрящи поверх скопления водянистого жира на краю тарелки. – Как ей это сделать, Сив? А что, если она до смерти напугана? Что, если думает, прости господи, что в полиции на нее сразу набросятся и сунут ее за решетку? Что, если она все расскажет, а кто-то из полицейских возьмет да и пристрелит ее?

После слов о том, что в полиции Куколку запросто могут и пристрелить, Сив Хармсен посмотрел на Бьюканена даже с некоторым умилением и произнес:

– Если эту маленькую шлюшку пристрелят, это наверняка станет для всех наилучшим решением. – Он улыбнулся и постучал по краешку тарелки Тони Бьюканена выпачканным в жире ножом. – Что, не проголодались?

Сидя в поезде, Куколка вдруг осознала, что ей просто некуда пойти. У нее дома был обыск, и за квартирой теперь наверняка следят; за Уайлдер тоже следят; да и в ее гостиничном номере агенты госбезопасности тоже, конечно же, побывали. Когда мимо нее прошли эти копы с собакой-ищейкой и зеркалами на длинных шестах, Куколка поняла: она хочет просто быть свободной! Теперь собственная свобода, о которой она раньше даже не задумывалась, представлялась ей самым драгоценным в жизни.

И она решила, что все оставшееся у нее время проведет в прогулках по любимым местам. Если ее узнают и прямо там поймают или застрелят, то что? Но пока этого не произошло, она станет чувствовать себя совершенно свободной. И пусть у нее будет хороший, даже чудесный день. Кто знает, может, ей удастся протянуть и еще несколько дней, или неделю, или две? Главное, ни за что не признавать того, что творится вокруг нее, не соглашаться с этим, не думать об этом. Сейчас она выпьет кофе. А потом, возможно, посмотрит какой-нибудь фильм. Или пройдется по магазинам, поглазеет на витрины. Это, конечно, полное безумие с ее стороны – шальная затея, как сказала бы Уайлдер, – но, с другой стороны, разве то, что творится, это не безумие?

И она, поднявшись наверх и выйдя из метро в центре города, направилась прямиком в кафе, твердо решив наслаждаться последними мгновениями нормальной жизни. Но, подходя к стойке, подняла глаза и увидела висящий на стене плоский плазменный телевизор. С экрана какой-то коп заявлял, что у полиции есть все основания полагать, что Джина Дэвис вооружена и очень опасна.

Снаружи вдруг послышались скрежет тормозов, визг шин, резкий звук удара металла о металл и звон разбившегося стекла. Официантка, находившаяся за стойкой, привстала, и ее лицо оказалось прямо перед Куколкой, закрыв экран телевизора; официантка посмотрела на нее, и она поняла, что сейчас было бы слишком сложно повернуться и уйти, не привлекая к себе внимания. Хотя уйти ей очень хотелось. Она чувствовала, что вся дрожит, а нервы напряжены до предела. Официантке пришлось дважды спрашивать у нее, чего ей угодно. «Ничего, – решила Куколка, – пусть думает, что я наркоманка, которой просто нужно поскорей ширнуться. По-моему, я сейчас вполне смахиваю на наркоманку». И Куколка присела за столик, избегая людских взглядов и стараясь больше не смотреть на экран телевизора. Чтобы чем-то занять глаза, она уставилась на небольшой набор бесплатных почтовых открыток, расставленных на стенде рядом с нею.

– Сделайте погромче, – рявкнул официантке мужчина средних лет, сидевший за стойкой, – это важно!

А ведь ей так хотелось стать свободной, снова иметь возможность заниматься теми простыми вещами, которые свойственны всем свободным людям. Картинка на одной из открыток странным образом тронула ее. Куколка взяла открытку, вытащила из сумки ручку и стала что-то писать на оборотной стороне – лишь бы не видеть, лишь бы не слышать, лишь бы чувствовать себя свободной. Но это оказалось невозможно. Официантка послушно прибавила звук, и теперь телевизор орал так, что не слушать у Куколки никак не получалось. Весь мир вокруг требовал, чтобы она это слушала. «Ведь это, в конце концов, обо мне говорят», – подумала Куколка и перестала писать. А что, если они в итоге признают обвинения в ее адрес ошибкой? Что, если у них появятся сомнения в ее причастности к терроризму? Что, если у них появилась важная информация, доказывающая ее невиновность?

Когда она услышала, как тот коп рассказывает, как именно полиция Нового Южного Уэльса «взаимодействует с более чем шестнадцатью различными государственными и федеральными агентствами в поисках Джины Дэвис», ей все-таки пришлось оторваться от недописанной открытки. Всего лишь позавчера они говорили, что хотят ее помощи в своих расследованиях. А теперь они охотятся на нее, как на бешеную собаку. И Куколка, глядя на выступавшего по телевизору копа, больше не сомневалась: этот мир, безусловно, стремится ее уничтожить. И пусть уж они поскорее ее найдут; пусть сюда вломится полиция, прозвучат выстрелы, а ее вынудят бежать, или застыть на месте, или спрятаться – в общем, что-то такое сделать. Хотя, может, ничего и делать не понадобится… В глубине души ей и впрямь хотелось очной ставки, некоего момента неизбежности – и тогда пусть свершится судьба, и пусть все это закончится.

Возможно, именно эти мысли сделали ее тело каким-то на удивление бодрым, настороженным. Ее взгляд, казалось, проникал повсюду; ее слух улавливал каждое слово, звучавшее в кафе; она, не поднимая глаз, по малейшему движению воздуха чувствовала, что кто-то встал и прошел мимо столика; она, казалось, ощущала в каждом из сидевших в кафе людей гнев, любовь или усталость. Она странным образом замечала и чувствовала все вокруг. Но сильней всего каждой клеточкой своего усталого, измученного существа она чувствовала страх; тот самый страх, что владел и ею, и всеми остальными. Этот страх был настолько физически ощутимым, что Куколке казалось, будто она улавливает его запах и вкус; этим страхом все здесь дышали; все пили и ели этот страх; он уже прочно поселился и рядом с людьми, и в их душах.

А потом Куколка вдруг подумала: а что, если люди просто не могут жить без такого страха? Что, если он людям необходим, чтобы понять, кто они такие, чтобы убедиться, что они правильно прожили свою жизнь? Может быть, потребность подбадривать себя страхом в людях даже сильней, чем потребность в кофе, пиве или драке? Ибо разве есть в чем-то смысл, когда у людей нет страха?

На экране телевизора копа сменил крупный мужчина цветущего вида, одетый в строгий деловой костюм. В табличке сбоку выскочила надпись: господин такой-то, посол Америки в Австралии. Господин посол приветствовал усилия австралийских властей по борьбе с всемирным терроризмом и заявил, что, насколько ему известно, Австралия не имеет равных в охране собственной безопасности.

«Это отнюдь не политическая хитрость, – говорил он, – когда мы даем всем понять, что именно американские агентства делают и чего не делают совместно с агентствами дружественных стран в плане решения проблемы терроризма».

«Интересно, – думала Куколка, – что означают слова «проблема терроризма»? Она все еще размышляла над этим, когда официантка принесла ее заказ. Но как бы Куколка ни пыталась понять сказанное американцем, она не видела в этом никакого смысла. Она снова и снова повторяла его слова, пока они не стали звучать у нее в ушах, подобно тому тупому танцевальному ритму, под который она обычно демонстрировала свой номер в Chairman’s Lounge. Но всем остальным посетителям кафе смысл этих слов был, похоже, ясен, и Куколка подумала, что, должно быть, она просто слишком глупа, потому и не может в этом высказывании разобраться.

И она продолжала сидеть в кафе, глядя на нетронутое «латте макиато», время от времени пытаясь отломить хотя бы кусочек от горячей пшеничной лепешки «фокачча» и чувствуя, какие грязные и шершавые у нее пальцы после возни с землей на могиле сына. Она так и не смогла заставить себя хоть что-нибудь проглотить; как не смогла, хотя и очень старалась, не видеть и не слышать ничего вокруг; как не смогла не бояться неожиданного грубого окрика, или обвинения, или даже выстрела. В итоге она пришла к довольно странному выводу: «проблема терроризма» – это просто чья-то прихоть, фантазия вроде пирсинга или татуировки; просто мода, которая пришла и уйдет, как с окончанием лета уходят и его яркие краски. Но тогда, если это действительно некая мода, то, скорее всего, она создана всего лишь горсткой людей, строящих за счет нее карьеру, делающих на ней деньги, благодаря ей обретающих власть, а значит, их деятельность никак не связана с тем, чтобы сделать мир по-настоящему безопасным, сделать его лучше. Значит, она, как уколы ботокса, просто скрывает правду.

Куколка вытерла уголки губ кончиком пальца, чувствуя, как заскорузла кожа от въевшейся в нее грязи из города мертвых. «О каких глупостях я размышляю!» – сказала она себе. Однако эти глупости заставили ее улыбнуться. Глупые мысли глупой женщины… Но что, если в ее мыслях есть хотя бы доля правды? А она чувствовала, что это, возможно, именно так. Тогда той самой горстке людей террористы просто необходимы – ведь без террористов им и делать-то будет нечего, о них и не узнает никто. И в глубине ее души вдруг проснулась какая-то странная глупая гордость, словно именно она оказалась избранной для этой странной роли, явно кому-то необходимой.

С экрана телевизора донеслось: «А теперь перед вами выступит человек, сделавший невероятно много, чтобы собрать воедино многочисленные факты, связанные с этой историей. Итак, встречайте: Ричард Коуди! Рады снова вас видеть, Ричард».

«И я рад быть в вашей студии, Ларри», – сказал Ричард Коуди, показавшийся Куколке куда более молодым и оживленным, чем в тот вечер у них в клубе. Похоже, и для него «проблема терроризма» оказалась эликсиром молодости.

«Я бы хотел, Ричард, задать вам вопрос, который, как мне кажется, сейчас у всех на уме: зачем австралийской девушке понадобилось встревать во все это безумие?»

«Дело в том, – начал Ричард Коуди, – что и эксперты, и психологи твердят одно: терроризм постоянно мутирует подобно некоему супервирусу; если угодно, это нечто вроде вируса птичьего гриппа, поражающего душу. И если сперва терроризм был явлением, свойственным в основном Ближнему Востоку, то затем он распространился даже на такие далекие уголки, как Чечня. А вскоре и в Британии мы увидели мусульман, родившихся на английской земле, но превратившихся в террористов-самоубийц. Джина Дэвис – это, пожалуй, одно из самых последних проявлений всемирного терроризма: австралийская женщина, не исповедующая, насколько нам известно, ислам и не имеющая соответствующего этнического бэкграунда, но нашедшая с террористами и общий язык, и общую цель. Это абсолютно новое явление, а потому упомянутая Джина Дэвис и воспринимается нашими властями как лицо чрезвычайно опасное».

«Но ведь это же просто кошмар! Страшно подумать, что австралийка, одна из нас, способна на подобные поступки!»

«Да, это действительно страшно, Ларри, – сказал Ричард Коуди. – А когда наши зрители сегодня вечером увидят специальный репортаж, который мы назвали «Неизвестный террорист», им, боюсь, станет еще страшнее. Полагаю, они будут по-настоящему потрясены увиденным. Меня, во всяком случае, все обнаруженные факты просто потрясли. Все это очень печально и очень тревожно. И все это мы покажем вам сегодня в половине седьмого вечера».

Когда мужчины вышли из паба, Тони Бьюканен предпринял последнюю попытку отстоять мнение Ника Лукакиса, поскольку они остановились и некоторое время постояли в тени здания, не торопясь вновь вылезать под лучи палящего солнца.

Мимо них по тротуару, ловко лавируя между прохожими, промчался на здоровенном скейтборде невысокий коренастый человек, крепко державшийся за поводок собаки, которая и тащила его вперед. Они летели с такой скоростью, что какая-то женщина была вынуждена отступить за бордюрный камень, чтобы ее не сшибли. Тони Бьюканен только головой покачал, глядя на это, а Сив Хармсен громко крикнул вслед скейтбордисту: «Ублюдок траханый!» – и тут же снова повернулся к Бьюканену.

– Послушайте, Тони, даже если вы окажетесь правы, – сказал он, – вы все равно ничего изменить не сможете. Понимаете, эта история служит куда более значительным целям. Ясно вам?

Тони Бьюканен смотрел, как Сив Хармсен ковыряется пальцами в зубах. Наконец он извлек ошметок волокнистого мяса, застрявший у него между глазным зубом и соседним, изучил его, сунул в рот, проглотил и снова заговорил:

– Ну, предположим, мы ошибаемся, – голос его зазвучал решительней. – Ну, предположим на минуту, что это действительно так. Вы следите за моей мыслью?

– Да, конечно.

– Но, знаете ли, даже в таком случае нам по-прежнему было бы важно, чтобы публика знала: эти ублюдки террористы где-то неподалеку, а значит, и здесь в любой момент может случиться нечто ужасное. И чтобы это остановить, нужны такие люди, как мы. Вот что особенно важно. Публика должна быть уверена, что есть люди, которые о ней заботятся, присматривают за ней. Например, мы с вами. Это очень, очень важно. И я уверен, что вы это прекрасно понимаете. А какой нехороший эффект произведет информация о том, что мы ошиблись? Да эти ублюдки из своры бен Ладена просто победу будут праздновать! Ведь основная масса людей не понимает, насколько серьезна угроза терроризма; понятия не имеет, где его истоки; не задумывается, что на самом деле у них на глазах совершается борьба добра со злом. Впрочем, откуда им это знать? Люди в большинстве своем глупы и невежественны, и нам необходимо дать им урок, объяснить, что для них на самом деле важно, а что нет. Вам так не кажется?

– Мне кажется, людям важно знать правду, Сив.

– Послушайте, дружище, я был на Бали. Я видел, что там сделали эти засранцы. И это была самая настоящая правда. Но Австралия-то тамошней правды не видела. Не видела тех обугленных липких ошметков, которые еще вчера были живыми людьми. Террористы хотят все наши города превратить в Багдад. И это чертовски страшно, Тони. Вот чего людям надо бояться. А чтоб они боялись, их необходимо напугать. И это тоже часть нашей работы.

– По-моему, вы сказали, что люди уже напуганы, – напомнил ему Тони Бьюканен.

– Недостаточно, – возразил Сив Хармсен. – В данном деле не вредно испугать и посильнее. – Он брызнул себе в рот освежителем дыхания, сунул баллончик обратно в карман брюк и с улыбкой протянул Бьюканену руку для прощального рукопожатия. – Повторяю: люди глупы, Тони. Сейчас у нас десятилетие «дружественных изнасилований» – это как изнасилования с помощью транквилизатора. Такое ощущение, будто люди не в состоянии ничего запомнить, хотя какая-то смутная мысль о том, что с ними происходило нечто нехорошее, у них в голове все же остается. Как и у этих изнасилованных девиц. В общем, пока людей не напугаешь, они не согласятся ни с тем, что мы делаем, ни почему мы вынуждены это делать.

И тут в голову Тони Бьюканену пришла странная и ужасная мысль.

– А те три бомбы, Сив, – спросил он, – их кто сделал?

– О чем это вы?

– О правде, – сказал Тони, удивляясь тому, что повторяет это слово, казавшееся теперь на редкость тривиальным. Да и голос у него, как он чувствовал, звучал неубедительно и слабо.

– Лучше все что угодно, только не еще один Sari Club[33], – ровным тоном выговорил Сив Хармсен. И как-то странно улыбнулся – устало и понимающе, и это его выражение лица очень встревожило Тони Бьюканена. – Уверяю вас, Тони, вся Австралия испытывает те же чувства, что и я. Подумайте об этом на досуге.

Они пожали друг другу руки, и Тони Бьюканен вернулся на работу. Но думать об этом разговоре мужчина не стал. Кондиционер у него в кабинете был выключен, и там стояла адская жара, как в духовке. У Тони Бьюканена имелись новая жена, просроченная ипотека и выплаты по алиментам. И еще он только что купил новую тридцатипятифутовую яхту. Ради этого он даже взял вторую линию кредитов под залог своего дома в Элизабет-Бей. В общем, нос вытащишь – хвост увяз. У него, правда, все же был шанс, хотя и весьма далекий, получить в течение ближайших пяти лет должность заместителя комиссара полиции. «Никаких шагов ради этой Джины Дэвис я больше предпринимать не буду», – решил он. Да и какие еще шаги он мог предпринять?

Правильный ответ нашелся сам собой.

Вот что он сделает: в ближайший же выходной отправится в плавание! Уже одной мысли об этом ему всегда было достаточно, чтобы успокоиться. И он представил себе, как плывет по водам залива и думает о том, как прекрасен Сидней, как мало людей, которые могут по-настоящему насладиться его очарованием, и как ему, Тони, повезло, что у него есть такая возможность.

И все же что-то заставило Тони Бьюканена в последний раз позвонить Сиву Хармсену. Он размышлял о том, что убийство Тарика-аль-Хакима, которое официально объявили делом рук той женщины, Ник Лукакис считал преступлением, в котором замешаны воротилы преступного мира. Но теперь сам он, Тони Бьюканен, мог, пожалуй, дать этому событию совсем иное объяснение, куда более мрачное и куда более отвратительное.

– Кто убил Тарика-аль-Хакима? – спросил он у Сива Хармсена.

В трубке послышался странный смех – такой смех обычно сопровождает слова «ну-до-чего-ж-ты-тупой-а?» – и Сив Хармсен сказал:

– Я вам отвечу так: это сделали люди, заинтересованные в терроре. А что, у вас, Тони, иное мнение?

– Люди всегда оставляют после себя некие следы, разве нет?

Сив Хармсен промолчал, и Тони Бьюканен узнал старый трюк следователя: Сив просто выжидал, когда он выскажется и, возможно, в запальчивости обронит что-то лишнее. Однако это был не допрос.

– И всегда можно отыскать кое-какие документы, – прибавил он.

– Знаете, Тони, в детстве я был алтарным служкой, чадом Божьим. Разве я вам никогда об этом не рассказывал? Так вот, Тони, нужды государства – это почти то же самое, что нужды Господа, во всяком случае, так мне постоянно твердили насчет Бога: во всем они очевидны, но нигде их не видно.

– Что-то всегда остается, Сив. Какие-то записи или нечто подобное. То, что связывает высшие инстанции с теми людьми, которым приходится пачкать руки.

– Давным-давно, возможно, так оно и было, – сказал после долгого молчания Сив Хармсен, – откуда мне знать. Но сейчас, дружище, есть просто люди вроде нас с вами. И нам вообще не обязательно что-либо сообщать друг другу с помощью слов. Нам достаточно разделять некое общее понимание.

Тони Бьюканен почувствовал, как душа его наполняется ужасом.

– Вы меня поняли? – спросил Сив Хармсен. И прошипел еще одно слово, прозвучавшее вдруг на редкость злобно: – Дружище.

И Тони Бьюканен почувствовал, что накрепко связан с Сивом Хармсеном где-то там, в потаенном, подземном мире, где всем ясно, что разделять власть – значит, разделять и вину.

– Ох уж эта жара! – воскликнул Тони Бьюканен, распахивая ворот рубашки.

– Да уж, – откликнулся Сив Хармсен. Последовала еще одна долгая пауза. Затем Хармсен как ни в чем не бывало сообщил: – В канцелярии министра в следующий четверг коктейль. У вас нет желания пойти?

– Просто невыносимо… такая жарища!..

– Да-а, – протянул Сив Хармсен, и голос его был столь же ровным, как взлетные полосы в аэропорту Бэнкстоун. – Совершенно, черт побери, невыносимо. Итак, в шесть вечера. Я пришлю за вами машину. – И он повесил трубку.

Да, конечно, думал Тони Бьюканен, это было самое правильное решение: он отправится в плавание, но не в ближайший выходной, а прямо сейчас, сегодня, этим же вечером! После городской жары и зловония на водах залива будет особенно хорошо. Это просто невероятно, но миллионы жителей Сиднея действительно никогда заливом не пользуются. Эх, если б эти люди понимали, как глупо себя ведут! Ничего, он выйдет в залив, позволит ветру надуть спинакер, почувствует, как набухнет парусное брюхо, как яхта начнет рыскать по воде, точно проснувшийся зверь, а потом устремится к Акульему острову; яхта полетит, как птица, и скорость ее движения заставит его слегка отклониться назад, и он почувствует на лице соленый бриз, и жизнь будет прекрасна, и это место вновь покажется ему самым прекрасным местом на свете, ибо там есть возможность забыть обо всем.

Тони Бьюканен улыбнулся собственным мыслям и с наслаждением откинулся на спинку стула, мечтая о плавании и о том, как будет проплывать мимо раскинувшегося на берегу Сиднея.

«Да, Сив прав, – думал он. – Люди действительно глупы».

Кондиционер в кафе работал так, что Куколке казалось, будто пот, покрывавший ее с головы до ног, превращается в иней. Раскрытая газета, лежавшая на столе, сообщала, что в Америке, в Блу-Маунтинс, уже распроданы все противогазы. По телевизору пели «Я все еще называю Австралию домом», но Куколка Австралию как дом больше уже не воспринимала. У нее было ощущение, словно в Австралии идет война. Но не война против терроризма, о которой говорили все, а какая-то совсем другая война, о которой не говорил никто, и она, Куколка, в итоге оказалась на стороне проигравших.

На кухне работало радио, и оттуда донеслось: «Ниссан Максима» – вот это да!»

Это была война против всех и каждого, и не имело значения, мусульманин ты или христианин, ливанец или австралийка, показывающая стриптиз; для всех сейчас существовала только эта война, и кем бы ты ни был, что бы ты ни думал – конечно, думал не так, как она, скорее как Уайлдер, – ты все равно вскоре оказался бы втянут в эту войну.

На глаза Куколке попалась строчка в газете: «Учитесь стратегически мыслить, приумножая свое благосостояние, а также воспитывая в себе чувство собственного достоинства! Позвоните нам прямо сейчас!»

И все же эта война ведется как-то неявно, думала Куколка, ее зачинщиков трудно прижать к ногтю, она закамуфлирована разнообразными словами и посланиями, которые только утомляют твой мозг, но все же просачиваются в твою душу, пропитывают тебя насквозь, как эта нескончаемая жара.

«Какие подонки? – спросило радио на кухне. – Да исламские, конечно».

«Четыреста баночек шампуня по $4.95, – сообщил телевизор. – И только сегодня. У нас любят свежую продукцию».

«Я понимаю, политически некорректно так говорить, – сказало радио, – но я все-таки воспользуюсь именно этим словом».

«Да, тут я полностью с тобой солидарен, Джо, – произнес по радио еще чей-то голос. – Мой дядя был на той войне, и он говорил, что единственный язык, который они там, в Сирии, понимают, – это добрый пинок под зад».

«Возможно, нам вообще следовало бы чаще прислушиваться к нашим старикам, которые сражались за нашу свободу».

«Но ведь ты правильно меня понял, Джо?»

«Мы все правильно тебя поняли, Трев, и, что, по-моему, гораздо важнее, мы все с тобой солидарны. Мы тут привыкли жить по-честному, и этим возмутителям спокойствия, явившимся неизвестно откуда, надо знать, что честность и слабость – это не одно и то же. И если у правительства порой руки не доходят, то не грех и самому народу показать, каковы наши правила; пусть всем будет ясно, что в нашей стране значат дисциплина и наказание. А если у нас на это кишка тонка, тогда и нам самим, австралийцам, тут не место, так мне кажется. С вами Джо Козак, и это передача «Говорит Австралия» на канале 2FG. А теперь к нам прибыли мои друзья из «Тойоты» и с ними некая красавица…»

Куколка перестала слушать радио и выглянула в окно: там какая-то женщина, высунув из машины голову, выкрикнула ругательство в адрес того, кто ехал перед нею.

Все вдруг поплыло у Куколки перед глазами; ей показалось, что ее уносит прочь от понимания чего-то важного, только что ставшего ей доступным. Сейчас она была не в состоянии даже вспомнить, о чем думала всего несколько секунд назад. Эти голоса по радио и по телевизору, все эти бесчисленные журналы, каталоги и газеты, разбросанные по столикам кафе, – все это действовало как снотворное, унося ее прочь от реальной жизни и вновь направляя куда-то вниз, в глубокий и темный туннель.

– Элита гребаная! – вдруг завопил под окном кафе тощий бородатый тип, перекрывая бормотание радио и телевизора, а также гул голосов посетителей. Его вопль словно выдернул Куколку из потока невеселых мыслей, заставив снова повернуться к окну. Этим она невольно привлекла внимание бородатого крикуна, который так и уставился на нее. А потом еще громче выкрикнул: – Так твою мать! ТАК ТВОЮ МАТЬ! – отхаркался и плюнул, метя ей в лицо. Сгусток зеленоватой слизи шлепнулся на стекло чуть выше ее головы. Бородатый тип мгновенно растворился в уличной толпе, а мерзкая слизь медленно, точно улитка, сползла по стеклу и остановилась на уровне рта Куколки.

И все ее мысли тут же рассыпались, как снежный ком.

Куколка вышла из кафе и просто для того, чтобы хоть куда-нибудь спрятаться, открыла дверцу припаркованного рядом такси. Когда шофер спросил, куда ехать, она машинально ответила: «В Дарлингхёрст», – потому что именно это название она обычно говорила водителям. Однако ни малейшего намерения выходить там из машины у нее не было, и она решила, что поездит немного по знакомым улицам, чтобы прийти в себя; она была уверена: таксистам клиенты по большей части абсолютно безразличны. Но у этого в машине был включен радиоприемник, где передавали очередное шоу с шумными дебатами.

«Да, я полагаю, что это именно так, Рон, – сказал кто-то из приглашенных. – Она, безусловно, виновна, и наказать ее следует по полной программе. Знаете, если спишь с террористами, если выглядишь, как террористка… Послушайте… я не расист… у меня даже среди аборигенов друзья есть…»

«Мы немного покатаемся тут вокруг да около, – думала Куколка, – а потом я вернусь в гостиницу «Ретро». Она прекрасно понимала, что полиция, скорее всего, станет искать ее именно там, но теперь ей уже хотелось наконец прийти в согласие с собственной судьбой, а не сражаться с нею. Ей хотелось положить конец своей агонии, а покориться судьбе – это, похоже, наилучший способ покончить со всеми страхами одновременно. Быть свободной, конечно, очень приятно, но свободной для чего? Чтобы сходить с ума? Чтобы без конца слушать, как твое имя произносят со страхом и отвращением? Чтобы знать, что ты приговорена – что бы ты ни сделала, куда бы ни пошла? Да и куда еще она могла пойти? Она устала, очень устала, и ей невыносимо тяжело было нести бремя этой усталости.

«У меня даже кое-кто из ближайших друзей – аборигены, – просочился в ее мысли медовый голос очередного наглого ведущего. – Джимми Литтл. Марк Элла. И я не вижу ни малейшего проявления расизма в том, что вы, Терри, говорите честно и открыто…»

«…ну, она ведь темнокожая, верно?»

– Вот здесь будет просто отлично, – сказала Куколка таксисту, чувствуя, что голос дрожит, и старательно это скрывая. – Остановитесь, пожалуйста.

«Пройдусь немного пешком, – несмотря на жару, решила она, – это поможет мне успокоиться». Но прогулка не помогла. Наоборот. Теперь почти все вызывало у нее панику. И, услышав, как сзади на нее с невероятным шумом что-то накатывается, она прореагировала чересчур бурно: прыгнула назад и налетела на столик уличного кафе, за которым сидели две женщины.

Мускулистый коротышка, всю одежду которого составляли короткие шорты для плавания и кожаные ремни, туго охватывавшие лоснящийся торс, пронесся мимо Куколки на скейтборде; в руках он держал поводок, пристегнутый к ошейнику здоровенного питбультерьера.

– Бен Гур чертов! – закричала, сердито нахмурившись, одна из женщин. От толчка она выронила намазанное датским сыром абрикосовое печенье, и оно прилипло к юбке. Двое мужчин, о чем-то оживленно беседовавшие у входа в паб, посмотрели вслед скейтбордисту, и один выругался, а потом они как ни в чем не бывало возобновили свой разговор. Куколка, опустив голову, прошла мимо них. Она старалась ни о чем не думать и брела переулками, срезая путь. Когда она пересекала Кингз-Кросс, дорогу ей преградила небольшая толпа, собравшаяся у входа в зал Happy Hockers.

Двое молодых людей пинали ногами человека, свернувшегося клубком на земле. Один из парней был в коротких, чуть выше щиколотки, штанах Industrie и майке Morrissey, а второй – в майке Mambo и широких шортах Billabong. Лица их были скрыты темными очками и козырьками бейсболок; оба показались Куколке настоящими качками с мощными мускулистыми плечами и крепкими ногами.

Лежавшее на земле тело перекатывалось под ударами, как тяжелый матрас. После каждого нового пинка несчастный издавал глухие стоны. Это явно был нищий попрошайка – в лохмотьях, прикрытых драной курткой-бомбером, с пластиковыми магазинными пакетами, набитыми всякой дрянью с помойки, которая теперь отчасти высыпалась на землю.

Хотя большинство прохожих старались поскорей пройти мимо, опасаясь неприятностей, но маленькая толпа там все же собралась.

– Оставьте его в покое! – закричала какая-то старуха.

Парни на минуту прекратили избиение и тут же обратили агрессию на собравшихся.

– Эй, какого хрена вам надо? Вы что с этим дерьмом делать собираетесь? – спросил тот, что был пониже ростом; от усилий он весь взмок; его смазливая физиономия и роскошные бицепсы влажно блестели, словно натертые маслом и воском.

Поняв, что никто ничего делать не собирается, он с грозным видом шагнул в сторону толпы. Потом стащил с себя бейсбольную кепку с надписью «Diesel» и темные очки, вытер со лба пот с видом человека, которого некстати оторвали от важного дела, и, чуть пригнув блестящую голову и угрожающе выставив челюсть, внимательно всмотрелся в лица зевак, а потом злобно проворчал:

– Ну, и чего вам надо?

Толпе ничего не было надо, и она отступила, а потом начала расходиться.

Куколка посмотрела на избитого. Весь в струпьях, редкие волосы спутаны, куртка разорвана. Это был тот самый нищий, которому она всего несколько дней назад дала денег. Все его лицо было перепачкано кровью и грязью, но голубые глаза оказались открыты, и смотрел он прямо на нее. Нет, эти глаза ни о чем ее не просили, но словно говорили ей: вот так оно и бывает.

Куколка тут же отвела взгляд, притворившись, будто не узнала ни самого нищего, ни его ужасных голубых глаз. Она повернулась и вместе с остальными пошла прочь.

Под мышками, на запястье под часами, под коленками, под подбородком – пот скопился у нее повсюду; он струйками стекал между грудями, щекотал спину, скользкой пленкой скапливался между ягодицами, но она, стараясь не обращать на это внимания, торопливо уходила все дальше в глубь города. Промокший насквозь бюстгальтер и мокрая майка противно липли к телу, и от этого жара казалась совсем невыносимой.

А за спиной у Куколки те двое парней еще несколько минут злобно пинали несчастного нищего, словно именно он был виноват во всем, что происходит в этом грязном, мертвом десятилетии, которое они все были обречены прожить; да, с их точки зрения, во всем был виноват именно он, этот мешок дерьма, который, вероятно, тоже когда-то был человеком и членом того сообщества людей, которые жили в одной стране и считали, что она принадлежит им всем.

Куколка свернула на Уильям-стрит, прошла мимо парикмахерской, остановилась, развернулась и двинулась обратно. Сквозь стеклянную витрину было видно, что клиентов в салоне нет. Молодая женщина, стоя за стойкой, изучала собственные ногти.

«Я все начну сначала, – думала Куколка. – Я все непременно начну сна…» И она вдруг поняла, что начать «сначала» уже невозможно. И больше ничего нельзя начать заново, и никакого выбора у нее больше нет, как нет и никакой свободы, – осталось только подождать немного, пока судьба не схватит ее когтистыми лапами. У нее больше не было ни дома, ни семьи, ни друзей. Она никому больше не принадлежала. Все и всех ей нужно было отсечь от себя. У нее не осталось никакой надежды, но не было и отчаяния; в ее жизни имели место лишь события, которые все больше казались ей давно предопределенными. А все прошлое следовало скосить, сбрить, уничтожить. Все.

И Куколка, набравшись мужества, вошла в парикмахерскую. Ее салон представлял собой длинное и довольно узкое помещение, лишь чуточку шире обычного прохода между домами. Парикмахерша не выказала ни малейшего интереса, когда Куколка изложила ей свою просьбу.

– Я понимаю, это несколько странно… – попыталась оправдаться Куколка, чувствуя, что должна хоть что-то сказать.

– Господи, да у меня полно было и куда более странных требований, – пожала плечами парикмахерша. – Ко мне вечно со странными просьбами обращаются, – и она с унылым видом указала Куколке на кресло. – Странные люди. Странные просьбы. Одна женщина, например, попросила, чтобы я ей волосы на лобке распрямила. Можете себе такое представить? – Куколка призналась, что не может, и посмотрела на свое отражение в зеркале.

Короткие светлые пряди ее влажных волос одна за другой падали на пол, постепенно обнажая ужасающе белую кожу черепа и делая лицо каким-то совершенно незнакомым. Ей казалось, что теперь она выглядит как скинхед. Как безобразная бритоголовая лесбиянка. Впрочем, чувства она испытывала те самые, какие и хотела испытывать: она не чувствовала ничего.

Электрические двери гостиницы «Ретро» раздвинулись, и Куколка вошла внутрь, с благодарностью вдыхая прохладный и влажный кондиционированный воздух. Она ощутила, пожалуй, даже легкое разочарование, не увидев в вестибюле вооруженных полицейских в черной форме, поджидающих ее; никого не оказалось и в мрачном пустом номере.

И она поняла, что у нее нет ни малейшего желания к бегству, к спасению себя. Да ей, собственно, и некуда было бежать; и не было у нее такого человека, к чьей помощи она могла бы обратиться. Она чувствовала себя до такой степени измотанной, что ей потребовались немалые усилия, чтобы сделать последние несколько шагов от двери до окна. Когда она задернула тяжелые гостиничные шторы и выключила свет, в комнате стало темней, чем ночью, и она прилегла на постель, чувствуя, что голова налита свинцовой тяжестью, а руки и ноги совершенно обессилели. «Ладно, – думала она, – буду просто лежать здесь и ждать их, кто бы эти они ни были – вооруженные бандиты, полицейские или солдаты. И пусть делают со мной что угодно – избивают, арестовывают, сажают на всю жизнь в тюрьму. Пусть даже убьют». Это больше не имело для Куколки значения; важно было только то, что все наконец скоро закончится.

Но никто так и не пришел.

Куколка довольно долго пролежала так, с закрытыми глазами, ожидая, что вот-вот появятся полицейские, но они не появились. И теперь она испытывала одновременно и облегчение, и раздражение. Где же они? И что ей делать, если они так и не появятся? Ведь их приход стал бы для нее решением проблем. А иного развития событий она и не представляла.

Она уже успела забыть, что всего три дня назад была счастлива, что у нее были собственные печали и заботы, которые казались ей не лучше и не хуже, чем у других людей; что она вела все свои дела в соответствии с одним-единственным правилом – заработать и собрать побольше денег – и считала это правило абсолютно непогрешимым, дававшим ей в жизни самое верное направление.

В полной темноте Куколке хотелось думать, что где-то жизнь по-прежнему терпима, что истина – это не хаос, что в мире царит порядок, что хорошие люди вполне могут построить достойную жизнь… но потом ей показалось, что все эти мысли как бы не имеют основы, коренятся в пустоте. И тогда она попыталась вспомнить, что хорошего было в ее жизни: о своих друзьях; о том, как часто в детстве отец брал ее с собой ловить рыбу с маленькой лодочки; как он выходил из себя, когда у нее путалась леска или она пугалась вытащенной из воды крупной рыбины; как он сперва сердито кричал, а потом сдавался и направлял лодку к берегу. Но в итоге оказалось, что все ее хорошие воспоминания так или иначе ведут к воспоминаниям плохим, неприятным – о бесконечных ссорах родителей, об уходе матери из дома, о смерти кого-то из героев сериала «Дом и далеко от него», о дружбе с Уайлдер и о ее предательстве, о поцелуях Тарика и о его трупе в багажнике автомобиля, о том, сколько денег она скопила и как их у нее отняли, о спутанных лесках и волосах Уайлдер, и о том, что она так ничего и не смогла распутать, ничего не смогла…

Куколка вздрогнула и проснулась, как от толчка. Встроенные в радиоприемник электронные часы показывали 18.30.

Нащупав пальцем зеленую кнопку телевизионного пульта, Куколка заранее приготовилась к тому, что сейчас произойдет – словно ей предстояло получить сильный удар в грудь или пережить падение с высоты. В животе что-то булькало, ее слегка подташнивало, как при морской болезни, и она поняла, что на самом деле ей просто до ужаса страшно. Ведь до последних двух дней ее никогда не показывали по телевизору, да еще и «в главной роли»; она вообще не придавала СМИ особого значения; однако благодаря пережитому шоку все ее реакции теперь были обострены, и она вглядывалась в каждый телевизионный экран, в каждый газетный материал, прислушивалась к каждой радиопередаче, стремясь уловить упоминания о себе. В новостях и впрямь было более чем достаточно сообщений о «танцовщице, оказавшейся террористкой-смертницей»; они практически заслоняли собой все прочие сюжеты, так что Куколка видела себя на телеэкране почти постоянно.

Она понимала, что для большинства людей, слушающих радио и смотрящих телевизор, это просто замечательная история, загадочная, даже чуточку зловещая, а ее саму воспринимают как новую знаменитость, которая и возникла внезапно, и столь же внезапно, по всей видимости, получит «вотум недоверия», как и предсказывала Уайлдер. Это, собственно, было ясно всем; интерес к данной истории подогревался лишь тем, что развязка еще не наступила, и всем хотелось знать, когда и как это произойдет. Возможно, думала Куколка, давняя поклонница шоу «Выживший», правила и логика этого шоу, невольной участницей которого теперь оказалась и она сама, станут ей ясны, если она будет просто внимательно и терпеливо его смотреть. И в таком случае должен появиться могущественный персонаж, который проявит себя как спаситель, а у нее благодаря этому возникнет дополнительный шанс на неприкосновенность хотя бы в течение следующей недели.

Но пока что происходящее отнюдь не становилось для нее более понятным. И никакой могущественный герой – или хотя бы телеведущий – так и не очертил круг правил этого абсурдного действа и не вручил ей в качестве утешительного приза ожерелье из дешевых бусин. И Куколка чувствовала себя совершенно одинокой в этом мире, лишенном и чудесных спасителей, и даже самых простых правил, причем это был такой мир, где она ничего не могла разглядеть, зато каждый отлично мог разглядеть ее. Она вполне осознала, что жизнь ее больше уже не та, какую она стремилась для себя создать; жизнь стала такой, какой ее хотели видеть другие. Впервые Куколка явственно понимала, какая ей уготована судьба. Понимала, что выбора у нее нет и ей нужно просто знать, что происходит в данный момент. Так что она решительно нажала на зеленую кнопку.

Специальный выпуск уже начался, и сперва все показалось Куколке относительно знакомым: бомба в рюкзачке; полицейские, окружающие дом Тарика; неизвестный бородатый человек в арабской одежде. И снова они с Тариком целовались; и снова кто-то выкладывал в ряд на земле тела погибших в Беслане детей; и снова человек в черном свирепо размахивал автоматом. Снова падали башни-близнецы. Снова горел Sari Club на острове Бали. Снова слышались взрывы в Мадриде и в Лондоне. Мелькали офицеры полиции в боевой форме. И политики в деловых костюмах. И террористы в нелепых длинных рубахах. И обнаженная танцовщица Куколка. Ракеты. Взрывы. Кровь. И на этом фоне показанное наплывом лицо Куколки, улыбавшейся той ужасной улыбкой, которая никогда не была ей свойственна. Затем последовала рекламная пауза. Показали новые замечательные автомобили. Предупредили насчет различных усовершенствований в соответствии с пожеланиями покупателей. Затем вернулся новостной блок, и на экране возник Ричард Коуди – он стоял на ступенях перед входом в здание Сиднейской Оперы, старательно поворачиваясь к камере «выигрышной» стороной своего лица.

«Сиднейская Опера, – бодро вещал он, простирая руку к гребням каменных парусов у него за спиной, – наше, можно сказать, национальное достояние, также является одной из самых лакомых целей всемирного терроризма. Но, спросите вы, с какой стати кому-то из австралийцев вдруг придет в голову ее уничтожать? Чтобы ответить на этот вопрос, мы вместе с вами попытаемся понять логику действий неизвестного террориста».

На экране появилось лицо, которое Куколка сразу узнала. Дряхлый старик, явно очень больной, сидел в кровати, и его сухая желтая кожа более всего напоминала целлофан в окошечке на конверте для деловой переписки. Из носа старика торчали какие-то трубки.

«Когда мать Джины Дэвис бросила мужа и дочь, заботу о девочке полностью взял на себя ее отец, мужественно сражавшийся с нуждой, – вещал за кадром Ричард Коуди. – Харри Дэвис посвятил дочери жизнь. Однако сегодня мы откроем вам печальную правду: за долгие годы Джина Дэвис ни разу так и не навестила умирающего отца».

Скорбный голос Ричарда Коуди на несколько секунд смолк, а затем камера показала его сидящим у больничной постели Харри Дэвиса. Теперь тон его изменился и звучал печально и почти нежно.

«Сколько же лет прошло, Харри, с тех пор, как Джина в последний раз вас навещала?» – спросил он.

«Ей было семнадцать, когда она уехала, – сказал старик глухим рокочущим басом. – Потом мы еще несколько раз виделись, а через год, когда ей стукнуло восемнадцать, она уж больше ни разу домой не вернулась».

Куколке было ясно, что даже та малость, которую отец должен будет произнести на камеру, вполне способна растрогать телезрителей. Впрочем, сам-то он наверняка с удовольствием рассказал бы команде телевизионщиков и другие вещи, куда более горькие, но такого – она ни секунды в этом не сомневалась – в прайм-тайм никогда не покажут.

«У вас ведь смертельное заболевание, Харри?»

«Да. Эмфизема».

«Вам, должно быть, нелегко пережить все эти последние события?»

«Да уж! Моя дочь сперва стала стриптизершей, а потом террористкой! Хотя, если честно, она с самого начала ни на что хорошее не годилась».

«Как это «ни на что хорошее не годилась»? Что вы имеете в виду, Харри?»

«Знаете, мне, отцу, страшно неприятно говорить такое о собственной дочери… только она всегда была такой. Холодная, в общем, как рыба. Вот и все. Не думаю, что она вообще способна кого-то любить».

Слушая, как отец борется с очередным приступом кашля, Куколка вспомнила: а ведь он повторяет практически то же самое, что говорил, когда ей было всего тринадцать и она попросила отца больше никогда не совать ей руки в трусы, не лапать ее и не целовать взасос.

«Вы ничего не хотите передать дочери?» – спросил Ричард Коуди.

«Да, конечно. Не причиняй другим людям той боли, какую причиняешь тем, кто тебя любит».

И это тоже, вспомнила Куколка, он ей частенько говорил, сопровождая разными «ласковыми» словами; например, называл ее «маленькой дрянью»: «Ах ты, маленькая дрянь… не причиняй…»

Когда Куколка уехала, Харри Дэвис еще сильней запил; и курить он тоже стал гораздо больше. Обвинения, выдвинутые против него школьной подругой Куколки, в итоге сочли не соответствующими действительности – во-первых, из-за нехватки улик, а во-вторых, в связи с желанием приемных родителей девочки оградить ее от нездорового любопытства соседей, – так что в тюрьму он не угодил, но ему становилось все хуже. Впрочем, пить и курить он так и не бросил и кашлял все сильнее, пока ему не поставили диагноз: эмфизема легких в конечной стадии.

Он продал свой бизнес по торговле антипаразитарными средствами, обвинив правительство в том, что из-за установленных правил их продажа принесла ему крайне малый доход, и буквально за полгода промотал все денежки на сигареты с травой и проституток. Пока он еще мог относительно нормально дышать, он продолжал жить у себя дома, обвиняя в неуклонном ухудшении здоровья угольную компанию, на которую когда-то, в возрасте двадцати лет, проработал целых три месяца. Но ему становилось все хуже, и вскоре он оказался намертво привязан к кислородным подушкам; он отсоединялся от них только для того, чтобы покурить и злобно обвинить в чем-нибудь врачей, сестер или сиделок. А иногда, если хватало дыхания, начинал превозносить давно умершую жену, точно святую, хотя раньше – как до ее бегства из дома, так и после, – обвинял абсолютно во всех грехах.

Однако Харри Дэвис на удивление себе и окружающим все никак не умирал, хотя существование его становилось все более жалким. Его дом совсем обветшал, а о собственной дочери он думал – если вообще умудрялся о ней вспомнить – исключительно плохо; и когда он все же о ней вспоминал, у него между приступами кашля вырывались одни и те же слова: «Проклятая маленькая дрянь…»

А специальный репортаж под названием «Неизвестный террорист» между тем продолжался. Теперь уже на экране появились фотографии Троя в форме десантника SAS. Ричард Коуди назвал парня «партнером Джины Дэвис» и сообщил, что «их связь длилась в течение двух лет», а затем рассказал о трагической гибели Троя при выполнении одного из тренировочных упражнений. Затем какой-то отставной полковник американского спецназа долго рассуждал о том, как у Куколки могла возникнуть ненависть к родной стране. Ричард Коуди спросил у этого полковника, не могла ли Куколка почерпнуть у Троя кое-какие познания в области военной тактики, и тот ответил: «Что ж, вполне возможно. Честно говоря, очень даже возможно!»

И тут на экране возникло нечто такое, от чего Куколку буквально затрясло: Ричард Коуди вещал, стоя в пыли на Детской Лужайке перед могилой Лайама! Она мало что запомнила из его слов, разве что отдельные выражения типа «эмоционально замороженная», «заледеневшие чувства», «бедная заброшенная могилка» и тому подобное. Было ясно, что он успел побывать на кладбище в тот же день, что и она. Может быть, всего через час или два после нее, потому что было видно, что могилка недавно прополота. Но, как ни странно, Куколка не увидела там ни принесенных ею цветов, ни пластмассовой, бодро качающейся лошадки; да и бронзовая табличка с именем сына опять валялась в пыли.

Куколка бессильно уронила голову на руки.

Прошло какое-то время, прежде чем она вновь нашла в себе силы, чтобы поднять голову и посмотреть на экран. Там все еще торчал Ричард Коуди. Теперь он тихим голосом рассказывал о череде совершенных террористами злодеяний, начало которым было положено в 1990-м, после возникновения исламистских групп в Египте. Сперва показали подборку фотографий антиамериканских выступлений в Египте в октябре 1991-го, организованных, по словам Коуди, группой, симпатизировавшей «Аль-Каиде». Затем кадры, снятые во время демонстрации протеста в 1994 году перед зданием суда в Нью-Йорке, где собравшиеся выступали в поддержку террориста, пытавшегося годом ранее взорвать башни-близнецы.

Затем на экране появилось чье-то лицо в профиль, скрытое в густой тени, и подпись: «Бывший главный аналитик ФБР». Голос «аналитика» был специально искажен. «Аналитик» сообщил, что узнает одного из людей, запечатленных и на египетских фотографиях, и на съемке из Нью-Йорка; это, сказал он, некий мулла, являющийся родным дядей покойного Тарика-аль-Хакима. По словам «аналитика», этот мулла и оказал «огромное влияние» на юного Тарика, когда тот в 1996 году приезжал с родителями в Египет. Далее был показан любительский видеофильм об этой поездке. Тарик, как показалось Куколке, выглядел самым обыкновенным ребенком, которому ужасно скучно. Но и на этом Ричард Коуди не успокоился; он начал перечислять более поздние и, надо сказать, весьма многочисленные поездки Тарика за пределы Австралии, а затем, прежде чем уйти на очередную рекламную паузу, медленно прокрутил видеозапись тех сцен, где мулла нежно обнимает маленького Тарика, и кадры, на которых Тарик, уже взрослый, целуется с Куколкой.

«Но ведь он тогда был совсем ребенком, – думала Куколка. – Обыкновенным маленьким мальчиком!»

Ричард Коуди пригласил и других экспертов, и они высказывали самые разнообразные мнения, и снова пересказывали историю невыясненной смерти Тарика, и показывали растерзанную «Тойоту» в переулке, и все это, разумеется, без конца прерывалось рекламными паузами. Наконец Ричард Коуди вновь оказался на крыльце Сиднейской Оперы; но на этот раз он, слегка наклонив голову и соединив перед собой растопыренные пальцы рук, медленно шел навстречу камере и выглядел при этом как мудрый и добрый учитель, размышляющий вслух о невероятно серьезных проблемах.

«Мы попросили выдающегося психолога, ассоциированного профессора Рея Эттслингера разъяснить нам, насколько жизненная история Джины Дэвис важна для понимания ее личности и ее мотиваций», – сказал Ричард Коуди.

«С медицинской точки зрения, – начал Рей Эттслингер, с глубокомысленным видом стоявший перед книжным шкафом, – история Джины – это, безусловно, чистая классика; а сама она принадлежит ко вполне определенному типу эмоционально ущербных людей, не способных сопереживать другим человеческим существам. Тот факт, что она легко овладела профессией танцовщицы, свидетельствует лишь о том, что собственное тело она воспринимает всего лишь как удобное… приспособление, а секс – как коммерческую транзакцию. Ну, а то, что она оказалась не способна горевать по умершему сыну, подсказывает нам, что ей вообще не свойственны чувства нормальных людей…»

И психолог все говорил и говорил, сплетая различные и совершенно несопоставимые истории из жизни Куколки в одну огромную неправду, и в итоге нарисовал портрет отчаявшейся и ожесточившейся женщины, совращенной тайным фундаменталистом и живущей лишь мыслями о мести.

«Правда, что данный тип личности вполне соответствует человеку, способному грамотно осуществить глобальный теракт, погубив множество невинных людей? – спросил Ричард Коуди, когда Рей Эттслингер закончил рисовать мрачный портрет террориста. – Неужели при этом он не будет испытывать ни малейших угрызений совести?»

«Как ни печально, но это так», – с грустью констатировал Рей Эттслингер.

«И все же, как мне представляется, от определенного психологического типа личности до конкретного, вполне законченного террориста довольно далеко, не так ли, профессор Эттслингер?»

«Ну, разумеется! И мы должны признать, что эта женщина вовсе не сумасшедшая. Она совершает вполне осознанные действия, свойственные разумному человеческому существу. Однако, разобравшись в истории данной особы, мы в дальнейшем сможем лучше понимать, почему в мире имеют место проявления столь ужасной жестокости».

«И все же, согласно вашему профессиональному мнению, может ли такая женщина стать террористкой?»

«Да – если именно в такой форме ей более всего хочется претворить в жизнь свои социопатологические устремления. – Рей Эттслингер задумался, и Куколке показалось, что губы его чуть шевелятся: похоже, он отсчитывал время, как хороший профессионал. Затем он прибавил: – И она, по всей видимости, движется именно в этом направлении».

«Значит, Джина Дэвис вполне может оказаться нашей собственной, австралийской, Черной Вдовой? – спросил Ричард Коуди.

Но, прежде чем профессор Эттслингер успел ответить, Куколка переключилась на другой канал.

Там какой-то мужчина с микрофоном, этакий телевизионный проповедник с прилизанными волосами, прогуливался по студии взад-вперед и вещал, обращаясь к аудитории с радостно-уверенным видом:

«Сегодня мы с вами будем использовать так называемого Червя; это, собственно, просто линия внизу экрана на ваших пультах, которая приподнимется, если вы почувствуете страх, и опустится, как только вы приободритесь».

И в верхней части экрана появились два номера для пересылки эсэмэс: над одним было написано «НЕ СТРАШНО», а над вторым – «СТРАШНО». Затем возникли кадры, на которых кричащие и плачущие люди метались вокруг горящего – теперь уже вечно горящего, подумала Куколка, – Sari Club на Бали.

«Давайте начнем», – сказал ведущий.

У Куколки было такое ощущение, словно невидимая могущественная сила разверзла небеса и расколола землю, заставив людей выпрыгнуть из собственного тела, и теперь они, не узнавая друг друга, пугались даже теней на стенах той пещеры, в которой неожиданно для себя оказались. И появились новые боги, швырявшиеся шаровыми молниями, разнося мир вдребезги: полицейские, журналисты-словоблуды, наглые телеведущие и всевозможные паразиты из желтой прессы. И все они играли судьбами простых смертных, пугали их, указывая на тени страха и ненависти, мечущиеся по стенам, и благодаря этому удерживали несчастных людей в пещере.

Объединенный хор радио и телевидения, старательно выстроенные на плазменных экранах образы, фотографии в газетах и журналах, бьющие в глаза заголовки, набранные крупным шрифтом, и всевозможные срочные новостные сообщения – все это не только делало невозможным исправление какой бы то ни было ошибки, но и с легкостью превращало любую ошибку в непреложную истину; а поскольку процесс этого превращения завершался без каких-либо последствий, мир постепенно трансформировался в ад для тех, кого избирали в качестве очередной преследуемой жертвы.

Куколка снова переключила канал.

Она меняла их один за другим, но везде было примерно одно и то же. Единственное, что она успевала почувствовать – повсюду царит одна и та же тьма, в миллионы раз усиленная грязными бинарными сигналами, от которых некуда деться, и они проливаются на зрителей подобно бесконечному дождю страха. Единственное, что она успевала понять, – у нее отняли не только деньги, но и украли саму ее душу. Она видела одно и то же – все те же бомбы, взрывы, вооруженных полицейских, дом Тарика, неизвестного бородатого мужчину, Тарика, который ее целует, тела мертвых детей, мужчин, женщин, автоматы, свое обнаженное тело, Нью-Йорк, Бали, Мадрид, Беслан, Лондон, Багдад, Сидней, себя, танцующую на пилоне, людей в армейской форме и в деловых костюмах, ракеты, платья, кровь, тела мертвых детей и себя, распадающуюся на пиксели и улыбающуюся чужой, никогда не принадлежавшей ей улыбкой.

Куколка еще долго сидела на кровати в жалком гостиничном номере, глядя на экран маленького телевизора, продолжавшего что-то бормотать. Но она бормотанья телевизора больше не воспринимала. Зато слышала, как поднявшийся ветер временами ударяет в оконное стекло, точно внизу на улице пьяная компания затеяла игру в пинбол. Куколке казалось, что все вокруг напряженно ждет от нее чего-то – какого-то импульса, какого-то действия, какого-то ответа или заявления; а может, толпа ждет признания ее вины и соответствующего наказания, когда ей наголо обреют голову и свершится ритуальная смерть.

Впервые она чувствовала, что ее исковерканная судьба – это в той же степени воля случая, как и выигрыш в лотерею, и судьба эта, как и выигрыш в лотерею, абсолютно неоспорима. Сейчас ее несколько озадачивало только одно: почему она никогда раньше не замечала признаков этой неизбежно грозящей ей судьбы, хотя вокруг было полно людей, страдающих точно так же, как страдала она? Почему она раньше не поняла, что такова истинная природа этого мира, а все остальное – просто иллюзия? Почему не догадалась, что у каждого в подобных трагедиях своя роль – будь то Ричард Коуди, или полицейские, или политики, или она сама?

Люди предпочитают ничем глубоко не интересоваться, ни о чем особенно не заботиться, стараются не видеть лишнего и не слишком задумываться. И теперь она, Куколка, понимала, что, считая себя хорошей и правильной, на самом деле была точно такой же, как и все прочие люди.

В конце концов, каждая ее попытка начать новую жизнь – ребенок, переезд в Мельбурн и обратно, игра со стодолларовыми банкнотами – была, как она теперь понимала, просто очередным соглашательством с этим миром, очередным способом как-то ужиться с той могущественной силой, которая теперь повернулась против нее. Но почему против нее-то? Ведь она всегда была согласна с тем, что если уж кого-то осудили как преступников, то они и на самом деле являются преступниками! Она ни разу не усомнилась в том, имеют ли право те, кто является судьями, судить других!

И теперь ей казалось, что она наконец поняла, в чем причина случившегося: это мир стал таким, потому что и она сама была такой; и мнение этого мира о ней было столь же глупым и жестоким, каким было раньше и ее мнение о других. Разве она не говорила, что на них – на террористов, на мусульман – нужно охотиться, как на бешеных собак? И снова в ушах у нее зазвучал настырный внутренний голос со своим вопросом: «А разве не ты убила Фан? Ведь, по сути дела, это сделала ты, не предупредив ее о визите в клуб мистера Муна». Но на этот раз она своему внутреннему голосу возражать не стала, ибо прекрасно понимала: она действительно тогда предала Фан, а значит, расправилась с ней точно так же, как и ее непосредственный убийца.

И еще она вспомнила, как смотрел на нее нищий, а она, не выдержав этого взгляда, ушла и бросила его. Глаза мужчины, казалось, говорили: Мне очень жаль, но ничего не поделаешь, именно так оно и бывает. Видишь ли, люди жестоки друг к другу, но я их изменить не могу. И она вдруг поняла: это он так тогда ее пожалел! Пожалел и ее, и всех остальных людей с их неизбывной и неизбежной жестокостью. Да, конечно! В его глазах была извращенная жалость ко всем глупым и ненужным человеческим предательствам и обманам; и больше всего на свете Куколке была противна именно эта его гнусная, вонючая, траханая жалость.

Над головой непрерывно грохотал и подвывал раздолбанный кондиционер. Со всех сторон на Куколку наступал враждебный мир. Комната казалась ей невероятно тесной, душной, готовой взорваться от чрезмерной влажности и нехватки кислорода; неподвижная жара медленно покрывала тело липкой пленкой. Куколка мечтала, чтобы вновь наступил вечер, один из тех вечеров, какие она обычно проводила в клубе, стараясь заработать как можно больше. Она вдруг вспомнила, что Джоди говорила, будто Ричард Коуди стал чуть ли не завсегдатаем Chairman’s Lounge и обычно посещает клуб по вторникам, стараясь прийти пораньше. Возможно, он и сегодня вечером придет. И тут в ее оцепеневшем от духоты, измученном мозгу возникла новая мысль.

Куколка встала с кровати, отыскала сумочку, вытащила оттуда аккуратно завернутый в фольгу порошок, вытряхнула его на ламинатную столешницу, покрытую черными микрократерами ожогов от непотушенных сигарет.

Она знала, что все они будут говорить потом – но разве они и теперь не говорят то же самое? Впрочем, это теперь совершенно не важно. Важно только то, что сейчас она забудется. Правда, скорее всего, где-то существует, но ведь никто никогда не скажет ее вслух. Куколка нагнулась над столом. Наверное, так дела обстояли всегда, подумала она и с силой втянула в себя наркотик.

И сразу все словно куда-то от нее побежало, а потом вдруг все разом на нее нахлынуло; и все, что казалось абсолютно сломанным, странным образом восстановилось, все наконец стало единым целым – семья, дом, прошлое, будущее, ее отец и сын, Тарик в постели, труп Тарика в багажнике автомобиля… И сама она кружилась, обвивая телом бронзовый шест, а жизнь кружилась вокруг нее – настоящая, чудесная жизнь, – и все было так, как и должно было быть: и приближающаяся ночь, и Сидней, и ее, Куколки, мысли и чувства, и события последних нескольких дней, и гудки автомобилей, и звуки работающего радио, и чей-то смех, и кашель Ферди, и сам Ферди, подошедший к пилону с явным намерением что-то сказать, и вечные его надоевшие призывы: «Танцуй, Кристал, главное дело, просто танцуй!»

Но танцевать Куколке больше не хотелось.

Дверцы лифта раздвинулись, и Куколка, оказавшись на первом этаже, направилась прямиком к широкой распахнутой двери в боковой стене гостиничного вестибюля, ведущей в соседнее кафе. И почти сразу буквально спиной почувствовала, что в гостиницу входят полицейские. Однако она уже снова пришла в движение, к ней вернулось прежнее самообладание, так что, пройдя кафе насквозь и улыбнувшись какому-то мрачному копу, протопавшему мимо нее, спокойно вышла на улицу. Полицейские отчего-то казались ей полусонными, даже чем-то похожими на маленьких детей вроде Макса; и она ни капельки их не боялась – ну разве что чуточку испугалась в самое первое мгновение.

В общем, порошок помог ей обрести и уверенность в себе, и цель. Ее это одновременно и удивляло, и смущало, и радовало, и она шла по улице, понимая, что в гостинице сейчас, как и у нее в душе, царит полная неразбериха и смятение.

Потом она вдруг вспомнила, что когда-то верила в возможность многократно переделывать свой мир, начиная жизнь заново. Но в этот момент, когда она неторопливо брела по Питт-стрит, чувствуя, как у нее за спиной собирается все больше полицейских машин, украшая вход в гостиницу своими мигалками, точно рождественскими гирляндами, ей стало совершенно ясно: все ее мечты так и остались мечтами, а жизнь только и ждет удобного случая, чтобы отомстить и ей, и всем прочим, кто уверен в своей способности каждый раз придавать жизни новую форму. И, видя, как автомобильное движение на улице постепенно замирает, а потом и вовсе останавливается из-за мешающих проезду полицейских машин, Куколка все отчетливей понимала, что любая ее попытка изменить собственную жизнь и стать иной обречена на провал, что все это были просто бессмысленные мечты. Ибо этот мир был поистине бесконечен, как бесконечны были его страдания и радости, его бессмысленность и бесчувственность.

На первом же перекрестке, где автомобили уже не стояли, а ехали, Куколка бросила написанную в кафе открытку в почтовый ящик и вытянула руку, подзывая такси. Поджидая машину, она успела заметить, как над городом все нарастает далекий грохот, словно соревнующийся с привычным городским гулом, и узнала в этих далеких раскатах голос бури, бушующей где-то в нескольких километрах от Сиднея. Да и облака у нее над головой все больше темнели, а среди них будто зияла прореха цвета голубоватой стали, из которой на город лился какой-то необычный, зловещий свет. Впервые за много недель поднялся легкий ветерок, приятно холодивший бритую голову Куколки.

Наконец возле нее остановилось такси, и она села, испытав легкое раздражение при виде шофера-азиата – во-первых, она азиатам не доверяла, а во-вторых, они всегда напоминали ей о Фан. Как ни странно, в этом такси по радио вместо очередного ток-шоу звучала классическая музыка. Эти неуверенные, сомневающиеся, застенчивые звуки показались Куколке странно знакомыми; они то вдруг взмывали ввысь, словно утверждая собственную красоту, то падали, рассыпаясь звенящими хрустальными брызгами, и это тоже о чем-то ей напоминало. Но о чем? Время от времени между этими загадочными звуками возникали паузы – краткие и мучительные мгновения апокалиптической тишины; казалось, музыка пытается сообщить ей, Куколке, темную и страшную истину. Но какую? Господи, что же это такое?

– Простите, – сказала Куколка таксисту, – что это там играют?

– Это Шопен, – ответил он. – Ноктюрн фа минор. Очень красиво, правда?

«Как же я могла забыть?» – удивилась Куколка. И, продолжая слушать, чувствовала, что это знакомое произведение действует на нее каким-то новым, совершенно неожиданным образом. Как же она ухитрилась так долго верить, что жизнь можно обрести только среди уюта и покоя? И сейчас, словно в первый раз слушая знакомый ноктюрн Шопена, она вдруг поняла, насколько была глупа, когда искала способ обрести любовь в справочнике по торговле недвижимостью.

Когда таксист был вынужден остановиться на красный свет, Куколка выглянула в окно. Перед ней простирались тенистые ущелья сиднейских деловых кварталов. Она заметила какого-то старика, сидевшего на лавочке. Сперва он что-то громко и горячо говорил, обращаясь к автомобилям и прохожим, а потом вдруг опустил голову низко между коленями, и его вырвало на тротуар. Однако он тут же снова выпрямился и стал что-то гневно выкрикивать, а изо рта у него медленно стекали липкие нити рвоты, вытягиваясь, обрываясь, но не переставая течь. Время от времени он, правда, переставал вопить и начинал, судорожно сглатывая слюну, хватать ртом воздух, словно выброшенная на берег рыба, тщетно сражающаяся со смертью.

Такси снова тронулось с места, и старик исчез из виду, но Куколке вдруг показалось, что такие же безумные крики доносятся отовсюду – они слышались со страниц газет и солидных журналов, где свое мнение обычно высказывают известные люди, из радиоприемников, с телевизионных экранов. Сущую блевотину исторгали из себя журналисты, политики и наглые ведущие теле- и радиопередач, уверенные, что жизнь принадлежит им, и все это было столь же отвратительным, глупым и жалким, как тот старик на перекрестке, пытавшийся из последних сил докричаться до мира, который, не слушая, проходил мимо него.

Но здесь, в такси, слава богу, звучала классическая музыка, и было в этих странных звуках нечто такое, отчего Куколке начинало казаться, что правда все-таки существует. Музыка постепенно завладевала ее душой, объясняла ей, что же на самом деле с нею случилось и что именно она теперь чувствует. Именно благодаря этой музыке Куколке стало окончательно ясно, что она должна непременно сделать; и это было столь же страшно, сколь и неизбежно.

– В Сайгоне я учился играть на рояле, – донесся до нее голос таксиста. – А Шопена я люблю больше всех.

Куколка наклонилась вперед и сказала:

– А теперь, дружок, мы поедем на Кингз-Кросс. В Chairman’s Lounge.

– Я хочу играть людям Шопена, – продолжал рассказывать таксист, подтверждая свои слова энергичными кивками. – Я хочу играть людям любовь. Но здесь Австралия – что можно сделать? Только водить такси.

Он что-то еще говорил, но Куколка его почти не слушала; она слушала только эту музыку, которая рассказывала ей о жизни такое, чего она никогда не знала и не хотела знать; но теперь, когда она это поняла, ее мир уже оказался разрушен до основания; ничто и никогда в нем уже не смогло бы стать таким, как прежде.

– Водить такси и зарабатывать деньги, – донесся до нее голос шофера, – а на следующее утро снова водить такси и зарабатывать. Хочешь зарабатывать больше, тогда езди больше и будешь больше зарабатывать – а зачем?

Шопен все продолжал звучать, и теперь эта музыка казалась Куколке пугающей, безумной; она понимала, что мелодия будет все глубже и глубже проникать в ее душу, будет без конца рассказывать ей все то, что о ней знает, а знает она о ней все. И тогда Куколка возненавидела эту музыку, испугавшись того, как она вскрывает ей душу, как врезается в нее, как отнимает у нее, Куколки, все приготовленное ею для собственной защиты.

– Австралия, – прошептал таксист, словно сам себе отвечая.

Температура воздуха стремительно падала, и рев приближавшейся бури становился все громче. Теперь Куколка уже почти не слышала ни звуков города, ни шума транспорта; все возрастающий грохот грома перекрывал даже звуки рояля. А шофер в ответ на угрозы стихии просто прибавил громкость.

Через пару минут разразился чудовищный ливень с градом. Огромные градины размером с мячик для гольфа стучали по крыше такси, словно молотком. Машины на улицах едва ползли, включив и передний, и задний свет; зажглись уличные фонари; откуда-то донесся пронзительный скрип тормозов, скрежет металла о металл, звон разбитого стекла и вой автомобильной сирены; впрочем, барабанный бой градин по крыше заглушил и эти резкие звуки. Таксист перемотал и снова поставил ноктюрн Шопена, но теперь эта музыка произвела на Куколку уже не столь сильное впечатление, потому что и ее было практически не слышно из-за раскатов грома и грохота градин. И это, пожалуй, даже к лучшему, подумала она, потому что у нее вряд ли хватило бы душевных сил вновь слушать этот ужасный ноктюрн. Неожиданно впереди раздался оглушительный треск, и лобовое стекло такси стало белым от многочисленных трещин: его все-таки разбило градом.

– Извините, – сказал ей, а точнее, проорал, вьетнамец, потому что иначе она бы его не услышала, – но я вынужден остановиться. – И он указал на обочину.

Чуть впереди виднелся массивный рекламный щит кока-колы, весьма удачно помещенный у скрещения сразу нескольких улиц. Из-за грозовых туч грязное небо опустилось так низко, что казалось, будто этот щит, этакий символ Америки, подпирает лохматые черные тучи своей верхней планкой. Днем эта реклама выглядела довольно потрепанной и какой-то полинявшей; она была чем-то похожа на тех многочисленных наркоманов и пьяниц, которые часто в этом месте собирались. Но вечером она чем-то напоминала современный Александрийский маяк, возвышаясь в кипящем потоке красных и белых сигнальных огней и одной своей стороной указывая путь к Стене[34]с ее наемными мальчиками, а другой – въезд на Кингз-Кросс. Куколка крикнула вьетнамцу, что последние несколько кварталов пройдет пешком.

– Нет, нет! – с искренним беспокойством запротестовал он. – Ни в коем случае! И никакой дополнительной платы я с вас не возьму!

Впрочем, Куколка скорее догадалась, что именно он ей ответил – прочла по его губам и по тому, как он одним щелчком выключил счетчик; теперь уже ни голос этого парня, ни Шопен, ни что бы то ни было еще невозможно было расслышать из-за оглушительных раскатов грома и непрерывного стука миллионов градин, словно стремившихся разнести этот город вдребезги. Куколка протянула шоферу свою последнюю сотню, все еще слегка присыпанную пудрой.

– Слишком много, – снова прочитала она по его губам; он даже замахал у нее перед носом своей изящной рукой с тонкими пальцами. – Слишком много! – И он указал на счетчик. Там было $8.20. Но Куколка молча вложила купюру ему в ладонь, ласково сжала его пальцы в кулак, ослепительно ему улыбнулась и быстро вышла из машины.

Но на мгновение все же остановилась и оглянулась на город. Гроза на время притихла, и на дальнем конце длинной Уильям-стрит Куколка внезапно увидела солнце: огромное, слепящее, оно, казалось, само опускается в пасть Сиднея между двумя высотными башнями, вздымавшимися, как черные колонны портала, ведущего в сердце города.

Грозный, кровавый свет заката заливал Уильям-стрит; ржаво-красное сияние растекалось под черно-синими грозовыми облаками, точно горячая кровь, бурлящей рекой поднимаясь вверх по бульвару. Выпавший град уже начинал таять, и поднимавшийся над ним пар в странном свете закатного солнца превращался в красноватую пелену влажного тумана, мгновенно заполнявшего легкие и вызывавшего у Куколки легкую дрожь.

Ежась от озноба, Куколка повернула назад, в сторону Кросса, и быстрым, хотя и несколько странным, конькобежным шагом почти побежала по усыпанному градинами тротуару, стараясь не поскользнуться и не упасть. Местами слой града был ей по щиколотку. Она поднималась на холм, и ее высвеченное закатом и ставшее алым тело словно гналось за все удлинявшейся тенью, которая уже почти добралась до выкрашенных охрой, но теперь весьма облезлых балок и белых букв рекламы кока-колы, точно кружившихся в красном тумане.

За спиной у Куколки полицейский вертолет, описав дугу и сотрясая ущелье Уильям-стрит безжалостным грохотом вращающихся винтов, зашел на второй круг. Где-то совсем близко взвыли полицейские сирены. Снова пошел град, становясь все сильнее. Рекламные щиты и маркизы над витринами магазинов разом обвисли; некоторые были уже порваны градом в клочья. Люди поспешно разбегались в поисках убежища. Машины скользили и сталкивались друг с другом. Кингз-Кросс выглядел так, будто там вдруг выпал снег, но никому не было дела до столь необычного зрелища. Где-то вдали слышались пронзительные крики. Но и на это никто внимания не обращал.

Куколка, ища спасения, нырнула в какой-то дверной проем и лишь через некоторое время обнаружила, что это вход в бордель. Над дверью висело небольшое объявление о приеме на работу:

Куколка расхохоталась и подумала: надо непременно рассказать Уайлдер! Но потом, вспомнив о своих ближайших намерениях, поняла, что, возможно, никогда больше не увидит Уайлдер. «Нет, – думала она, – ничего смешного тут нет. Все связано только с ненавистью. Весь мир существует только для того, чтобы ненавидеть и разрушать. И каждая шутка, каждая улыбка, все то, что кажется счастливым, – все это на самом деле существует только для маскировки этой страшной истины».

И тут, словно в подтверждение того, о чем она только что думала, прямо напротив нее у входа в Centrefolds Sex Show стали ссориться двое нищих, укрывшихся от града под маркизой; они пытались вырвать друг у друга то ли подстилку, то ли одеяло, таская тряпье туда-сюда и не обращая внимания на грозу. А из-под навесов и из дверных проемов за ними наблюдали другие оборванцы; одни смеялись, другие подзуживали своего фаворита, но этот убогий спектакль все смотрели с удовольствием, явно желая повеселиться. «Ну вот, – думала Куколка, – даже нищие воюют против таких же нищих – такова уж наша жизнь».

И она, решительно покинув свое убежище, бросилась бежать.

Она миновала клуб Х, чувствуя, какое ровное у нее дыхание, какой сильный и упругий шаг, как ловко она избегает препятствий, обходя на бегу немногочисленных прохожих, еще остававшихся на тротуаре. Она пробежала мимо Spice Bar, мимо отельчиков с выразительными названиями, куда заходят потрахаться, – World Famous Love Machine, Pleasure Chest Cruise Area, Maddonas. Миновала аптеку с выставленными в витрине на самое видное место Nite Lady Sandals. А рев грозы, громившей в это время город, был таков, что она, наверное, не расслышала бы и своего собственного крика.

Между тем голые руки и обритая голова Куколки были уже в кровь разбиты градом, а ей самой казалось, что она существует как бы отдельно от жизни и все более отчетливо ощущает, как увеличивается расстояние между нею и всем остальным, в том числе и ее собственным телом. Именно поэтому она и причиняемую ее телу боль воспринимала теперь, как и многое другое, словно издалека, из какого-то неведомого странного места. И какая-то часть ее души даже приветствовала эту боль, эти физические страдания, ибо на них действительно можно было обратить внимание, ощутить их как нечто реальное; а потому каждый болезненный удар ледяных катышков, бивших не хуже настоящих камней, она воспринимала сейчас как нечто необходимое, несущее очищение.

В глаза ей бросилась упаковка биг-мака, вокруг которой градины собрались в кучку, как гравий; рядом с этой упаковкой прямо на тротуаре лежала на боку какая-то темнокожая женщина, прижавшись спиной к стене. У этой женщины были самые прекрасные в мире черные волосы, длинными прядями протянувшиеся с ее головы на тротуар и обвившие все ее тело; в этих роскошных волосах посверкивали, не тая, белые градины; ее темные, горящие глаза были все еще открыты, и в уголке одного из них устроилась, выжидая, муха.

Беги, Куколка, беги, велела она себе.

Суд должен состояться. Это она понимала. И жертва должна быть принесена. Это ей тоже было ясно. Вообще-то, странным образом ей это было ясно всегда. Та утопленная в болоте древняя женщина. Та наголо обритая француженка…

Куколка почувствовала, как по щеке у нее стекает теплая струйка, и почти сразу во рту возник солоноватый вкус крови. «Наверное, мне сильно разбило голову градом, – подумала она и решила: ничего, кровь и должна быть пролита».

Не имело смысла задавать себе вопрос: почему она должна быть пролита. Так было нужно, вот и все. И все это чувствовали. И все были с этим согласны. И, хотя никто теперь не хотел в этом признаваться, все понимали, что это всего лишь неотъемлемая часть нашей лживой эпохи. Но это ерунда. Она ведь совершенно готова. И мысли в ее обритой голове здравые. В ее обритой голове вообще царит полный порядок. В ней больше нет никаких противоборствующих идей. Идея там осталась всего одна. Одна-единственная абсолютно ясная цель.

Беги, Куколка, беги.

Но жить ей хотелось… о, как ей хотелось жить! Однако и то, что еще привязывало ее к жизни, теперь, казалось, падает и вдребезги разбивается у нее за спиной; а она все бежала по длинной улице дальше, дальше, в глубь района Кингз-Кросс, и с каждым ее тяжелым, но пока еще контролируемым вдохом, с каждым ударом сердца что-то у нее за спиной навсегда исчезало в невозвратности: ее отец… ее сын… ее дом… ее деньги… ее лучшая подруга… Мысли об этом заставили Куколку резко замедлить бег; она остановилась, уперла руки в бока и сделала несколько глубоких вдохов.

Она не знала, что конкретно собирается совершить, но была уверена, что всегда намеревалась это сделать – как в конце того фильма, который она когда-то видела, вот только никак не могла вспомнить его название. До этого момента она толком не сознавала даже, что у нее есть пистолет, что она сжимает в руке маленькую «беретту», согревая своим теплом ее металлическую рукоять, пока весь мир вокруг покрывается льдом. Но она всегда знала, что в итоге закончит свою жизнь именно здесь, ибо отсюда все и началось. Она так и не снимала пальца со спускового крючка, твердо уверенная: то, что ранее было неизбежным, теперь стало неминуемым.

Куколка оказалась не готова только к одному – к тому миру и покою, которые охватили сейчас ее душу. Впервые с тех пор, как она проснулась одна в постели Тарика, она не испытывала ни капли паники, а ведь именно паника делала ее неспособной принять даже самое маленькое решение. Куколка подняла голову, улыбнулась и прошептала:

– Удачного тебе вечера, дружок!

А потом она решительно шагнула на красную ковровую дорожку, по обе стороны которой высились бронзовые шесты с натянутым между ними декоративным канатом, и двинулась по ней к огромному, одетому в белое стражу, застывшему у входа в Chairman’s Lounge.

– Нам еще повезло! – вещал Ричард Коуди, выпивая в клубе Chairman’s Lounge с администраторами 6-News и изо всех сил стараясь исправить настроение хотя бы себе самому. – Да вы посмотрите вокруг! У нас в любом пригородном супермаркете куда более впечатляющий выбор еды и вин, чем у императора Нерона во всей его империи, – и ведь все это мы покупаем просто для очередного семейного ужина!

Несмотря на то что неделя у Ричарда Коуди началась просто замечательно, его по-прежнему тревожило нечто такое, что, как он разумно полагал, вовсе не должно было бы его тревожить. Вчера он подслушал, как одна молодая особа, продюсер, которой, по мнению Ричарда Коуди, еще многому надо научиться, сплетничала о нем с другой молодой и тоже весьма привлекательной особой, членом исследовательской группы, и, в частности, заметила: «Да у него же в голове ни одной стоящей идеи!»

И все же на этой неделе дела у него шли отлично, а сегодня он и вовсе чувствовал себя победителем. Еще бы! Ведь когда он, посмотрев в студии вечерний спецвыпуск, собирался уже направиться в клуб, ему позвонил сам мистер Фрит.

И мистер Фрит сказал, что хотел лично сообщить ему, Ричарду Коуди, замечательную новость: «те, с кем считаются даже на самом верху», как выразился мистер Фрит, уже позвонили ему и поздравили с замечательным репортажем, а также сообщили, что канал 6-News поддерживает не только политику правительства, но и помогает всему государству, борясь за свободу его граждан. Естественно, заметил Ричарду Коуди мистер Фрит, такие вещи не остаются незамеченными, когда подписываются контракты на очередную государственную рекламную кампанию насчет, скажем, снижения пособий или нового налогового режима и когда их стремятся более-менее пропорционально распределить среди медийных конгломератов; или когда обновляются законы, касающиеся владения тем или иным СМИ. А лично он, мистер Фрит, никогда, разумеется, не забудет, какой вклад в общее дело внес Ричард Коуди своим репортажем.

Но даже воспоминания об этом звонке не доставляли Ричарду Коуди должного удовольствия; в голове у него упорно крутился подслушанный им разговор двух молодых женщин.

«А знаешь, почему его называют говновозом? – хихикнула сотрудница исследовательской группы. – Засунь его в септик-танк одним концом и увидишь, как из другого потечет дерьмо!»

И обе долго смеялись.

– И продолжительность жизни у нас значительно больше, чем у кого-либо из наших предков, – бодро продолжал Ричард Коуди, почти цитируя случайный материал, который вчера вечером прочел онлайн. – У нас также есть всякие удивительные машины, которые делают то, что мы им прикажем. И выглядим мы гораздо лучше, чем наши отцы и деды, и у нас есть возможность любоваться всякими красивыми вещами… – и он многозначительно поднял брови, а его собеседники дружно рассмеялись, поглядывая на пышногрудых и зазывно улыбающихся женщин, которые практически полуголыми бродили по залу.

Но в ушах у Ричарда Коуди по-прежнему звучали голоса тех молодых ехидных особ:

«Боже мой, говновоз! Вот это да! А ведь точно – говновоз!»

И пока Ричард Коуди продолжал в клубной гостиной свой победоносный спич об удивительных успехах Запада, Билли Тонга, стоявший на страже у входа, внезапно оживился, и в его темных глазах вспыхнул огонек любопытства. Куколку он, разумеется, без труда узнал даже с обритой наголо головой.

– Знаешь, Кристал, тут к нам много всяких людей приходило, – сказал Билли Тонга и так раздул ноздри, что его широченный курносый нос стал еще шире. – Вопросы всякие задавали.

Гроза понемногу стихала, но из-за раскатов грома расслышать друг друга было по-прежнему непросто, а потому Куколка, все еще слегка задыхаясь после бега, громко заметила:

– Ох, Билли, люди вечно всякие вопросы задают! – Она прекрасно понимала, что нужно говорить с ним шутливым тоном и постараться непременно его развеселить, чтобы он чувствовал в ней свою и не проявлял подозрительности. – И не остановятся, пока не получат от тебя именно тот ответ, который хотят получить.

Билли Тонга улыбнулся и в приглашающем жесте простер свою огромную белую ручищу в сторону входа. Проходя мимо него, Куколка заметила, что он смотрит не на нее, а на улицу – то в один конец, то в другой. Эта привычка сохранилась у него еще с тех пор, как он работал телохранителем.

С легкостью спрятав «беретту» под сумочкой, Куколка в очередной раз удивилась тому, какой этот пистолет маленький, да и на ощупь чуть больше детской игрушки; с такой вполне мог бы играть Макс. И лишь вполне ощутимый вес этой «игрушки» напоминал о том, что играть с ней нельзя.

Поднявшись по пронзенным стрелами неоновых огней ступеням, она свернула за угол и прошла мимо кассы, где сегодня дежурила Мария. И Мария – которая только что готова была рассказывать всем и каждому, кто соглашался слушать, как она «чуть рассудка не лишилась», узнав, что «Кристал – настоящая террористка, ну прямо знаменитость», – тут же расплылась в радостной, хотя и несколько нервной улыбке и помахала Куколке. Слегка улыбнувшись в ответ, Куколка прошла чуть дальше и на минутку остановилась у входа в главную гостиную.

Здесь оглушительный шум грозы больше не был слышен; здесь все было окутано приятной полутьмой, звучала ненавязчивая приглушенная музыка; это место всегда выглядело одинаково; здесь всегда был один и тот же час суток, одно и то же время года. В мерцающих, кружащих по стенам огоньках Куколка высмотрела кое-кого из завсегдатаев, заметила несколько случайных посетителей и, наконец, в дальнем конце бара увидела Ричарда Коуди, сидевшего вместе с Ферди в окружении какой-то компании. Джоди подметила правильно: Ричард Коуди, по всей видимости, тоже становился завсегдатаем Chairman’s Lounge. И он сам, и все остальные мужчины над чем-то смеялись – мужчины здесь смеялись всегда именно так.

А у Ричарда Коуди наконец-то стали понемногу выветриваться из памяти подслушанные им язвительные замечания двух молодых особ, и он решил, что ему следует радоваться жизни и собственному успеху, который на этой неделе был прямо-таки оглушительным. Однако именно в этот момент его внезапно вновь охватила неясная тревога; он буквально затылком почувствовал, что в баре – помимо его собственных разглагольствований – происходит нечто странное. Повернувшись на круглой барной табуретке, он посмотрел в сторону выхода, но разглядеть ничего не смог: там была только тьма.

И вдруг из этой тьмы перед ним в последний раз возникла Куколка. С лысой головой и мокрым блестящим лицом, измазанным кровью, она показалась Ричарду Коуди еще более прекрасной, чем когда-либо прежде. Да, она была куда красивей и изящней – особенно ее нежное, почти детское тело, – чем те ее грубо увеличенные изображения, которые за эти несколько дней буквально заполонили телеэкраны, страницы газет и рекламные щиты.

Куколке показалось, что смотрел он на нее целую вечность. А потом протянул к ней руку ладонью вверх, растопырив свои отвратительные толстые пальцы. Но на лице у него при этом ничего не отразилось. Подобная «бесчувственность» – хотя Куколка этого знать и не могла – была следствием уколов ботокса, лишивших его мимику выразительности. Однако именно эта абсолютная пугающая пустота в его лице окончательно убедила Куколку, что сам он никогда не верил ни единому слову из сказанного им по телевизору; потому что если б верил, то непременно испугался бы, увидев ее.

Один из тех типов в деловых костюмах, что сидели рядом с Коуди, тоже, видимо, что-то почувствовал и даже немного отодвинулся на своем табурете в глубь бара. А Ферди и вовсе куда-то исчез, и Куколка не сомневалась: он наверняка уже звонит в полицию. Впрочем, пусть звонит. Он, собственно, просто обязан был это сделать. Ведь нужна же ему какая-то защита. Как нужны и эти его «друзья», и публичность, и все прочее. Да, эти люди ему нужны, как и он нужен им. Куколка знала, что до прибытия полицейских осталось совсем мало времени, но для той малости, которую ей нужно сделать, достаточно будет и пары минут.

Кто-то выключил музыку. Теперь все смотрели на нее. И она начала медленно приближаться к Ричарду Коуди, на ощупь, под прикрытием сумочки, сняв пистолет с предохранителя.

– Ну и ну! Вы только посмотрите, кто к нам пришел! – громко воскликнул Ричард Коуди, обращаясь ко всем присутствующим и широко раскрывая Куколке объятия.

Но все молчали. Ричард Коуди засмеялся, и некоторые из его компании тоже. Впрочем, они тут же снова притихли.

– Боже мой… – заикаясь, пробормотал кто-то из них.

На мгновение Куколке показалось, что она и сама не знает, зачем пришла сюда и зачем стоит перед Ричардом Коуди; ведь сегодня самый обыкновенный вечер, и она должна улыбаться, показывать стриптиз и зарабатывать этим деньги, а потом спокойно вернуться домой и в очередной раз доставить себе удовольствие, покрывая тело стодолларовыми купюрами. Отчего-то все словно лишилось смысла – и этот клуб, и ее жизнь, и эти последние три дня, и особенно этот почти незнакомый ей человек, что сейчас сидел перед нею и улыбался; впрочем, именно этому типу она всего несколько дней назад демонстрировала свое обнаженное тело во время «приватного шоу».

– Ну и ну, – сказал Ричард Коуди. – Уж не это ли наш «неизвестный террорист»?

И тут Куколка вспомнила, зачем она здесь.

Ник Лукакис снова ехал по Уильям-стрит, возвращаясь из дома на работу и пытаясь хоть как-то понять, в каком мире существует сейчас Джина Дэвис и какие мысли могут у нее возникнуть. О том, что некоторое время назад произошло у него дома, он старался даже не вспоминать. Вокруг, сражаясь с бурей, рычали автомобили.

Когда он сказал Дайане, что все кончено, она просто встала, вышла из дома, села в машину и уехала. И, хотя раньше ему хотелось, чтобы они с Дайаной сделали это вместе, он был вынужден в одиночку сообщить сыновьям, что уходит. Он, правда, постарался объяснить, что по-прежнему их любит, ибо такая любовь не проходит никогда, так что на этот счет они могут не беспокоиться.

– Да ладно тебе, пап, – откликнулся старший сын и тут же вернулся к своей любимой компьютерной игре. – Нам-то что.

И мальчик был прав – ему-то, Нику Лукакису, даже любовь к детям не помогла. Именно поэтому он и нужных слов не нашел, таких, которые смогли бы по-настоящему объяснить все сыновьям или хоть как-то оправдать неизбежность развода. Этот разговор должен был получиться гораздо лучше, во всяком случае, как-то иначе, но и эта любовь предала его, разрушила душу, и он боялся, что она теперь вечно будет отравлять жизнь им всем. Он очень хотел найти такие слова, которые помогли бы им всем пройти через это трудное испытание и удержаться на плаву, но не находил. В голове у него крутилась лишь нелепая мысль о море изобилия, превратившемся в отравленную пустыню.

Стоя в пробке и ожидая, когда закончится очередная атака стихии и можно будет ехать дальше, Ник Лукакис успел заметить возле рекламного щита кока-колы на Кингз-Кросс молодую женщину с наголо обритой головой, над которой, как ему показалось, висело нечто вроде странного красноватого нимба. Затем он благополучно позабыл об этом видении, вернулся к размышлениям о Джине Дэвис и примерно с полминуты старательно перебирал в памяти то, что ему самому о ней известно, а также все те бессмысленные факты, из которых склеена была ее нынешняя «история».

И вдруг в его памяти снова всплыло странное видение – женщина с обритой головой, какой-то скользящей походкой идущая под дождем и градом, не прячась, не ища убежища и явно стремясь к некой цели, а может, и навстречу собственной судьбе.

Сперва это промелькнуло скорее на задворках его сознания – торча в уличных пробках, он часто терял и не сразу мог потом поймать за хвост ускользнувшую мысль. Но потом он даже подпрыгнул на сиденье, догадавшись: это же была она! Она!

И, понося себя последними словами, Ник Лукакис загнал полицейскую машину прямо на тротуар, открыл дверцу, с некоторым усилием выбрался наружу и побежал. В сорок три года и с двенадцатью килограммами лишнего веса это давалось ему нелегко.

Выпавший град уже накрыл весь Кингз-Кросс белым скользким покрывалом, но все еще продолжал барабанить Лукакиса по голове с каким-то упорным безумием. Он чувствовал себя запаленным конем: в груди жгло огнем, мучительно ныло израненное переживаниями сердце, и ему казалось, что его прошлое и будущее странным образом соединяются в этой невероятной, оглушающей белизне, сквозь которую он с таким трудом пробивается.

Он очень спешил, и все же на Дарлингхёрст ему пришлось дважды останавливаться, чтобы перевести дыхание, а один раз он чуть не налетел на пьяницу, лежавшего на тротуаре. У входа в аптеку стояла какая-то аборигенка в красной виниловой мини-юбке и коротком черном топике и вытирала со щек слезы, но, увидев прущего прямо на нее Ника Лукакиса, вдруг выскочила на тротуар и резво побежала прочь, то и дело оскальзываясь в своих туфлях на высоченных шпильках.

А он все продолжал погружаться в глубины Кросса, в тесные объятия этого города и этой судьбы, которые в итоге сожрут их всех без следа, и наконец перед ним возникла знакомая красная ковровая дорожка, а путь ему преградил великан, куда более мощный и крупный, чем все те вышибалы, которых Нику довелось видеть на своем веку, а он видел их немало; одежда на великане была прямо-таки немыслимой белизны, той же, что и слой града, покрывший сейчас улицы Сиднея.

Теперь Куколка подошла к нему совсем близко. Она была страшно напряжена и не спускала пальца со спускового крючка. Она не промахнется. Она ничего не перепутает. У нее в запасе пятнадцать боевых патронов, оставшихся после того выстрела в Сребренице. К черту Сребреницу! К черту террористов! К черту весь этот траханый мир!

Она чувствовала, что вполне владеет собой. Пожалуй, она не сознавала, что все еще жива, до тех пор пока ей не стало настолько плохо, что захотелось убить. Как же так получилось, что быть убийцей или террористом – это в нынешнем мире кое-что значит, а быть ею, Куколкой, – это всего лишь снова и снова умирать? Как получилось, что ее попросту вышвырнули из этого мира и тогда она была вынуждена создать другой мир, свой собственный? Как получилось, что, когда одной лишь любви мало, человек вряд ли может помочь себе чем-то еще?

«Возможно, оружие открывает путь назад?» – думала Куколка. Возможно, поэтому к оружию прибегают люди, которых этот мир вычеркнул из своих списков? Люди, оказавшиеся поставленными с ног на голову, переделанными в нечто такое, что остальные могут только ненавидеть, перед чем могут испытывать только страх, ибо это «нечто» уже и на людей-то совсем не похоже? Возможно, в таком случае человеку только и остается прибегнуть к оружию? Но ведь это неправильно! Этого же совершенно недостаточно! – возмутилась она и тут же подумала: а что, собственно, в этом мире правильно и что значит «достаточно»?

И в ушах у нее зазвучал голос Уайлдер, которая объясняла ей, что в жизни можно получить все, что хочешь, только нужно заплатить соответствующую цену. Но за нее, Куколку, явно никто не собирался эту цену платить; ни один политик или журналист не собирался выступить в ее защиту. И единственным, с помощью чего она могла хоть что-то сказать, был украденный у Моретти пистолет. «Беретта» поможет все это как-то наконец прояснить. И пусть хотя бы на долю секунды, пока она не нажмет на спусковой крючок и эта комната не опустеет, она, Джина Дэвис, станет самой собой, а не неким их изобретением – этаким вредоносным существом, на которое люди уже наклеили свой ярлык.

Как странно, что этот тип, говоривший о ней такие гадости, называвший ее убийцей и чудовищем в человечьем обличье, до сих пор не понял, что она собирается сделать. Сама-то Куколка отлично понимала, что уже никогда в жизни не совершит более гуманного поступка. В общем, все было очень даже хорошо. И она подняла пистолет, чтобы он стал виден всем.

– Ты что, Кристал? – удивленно спросил Ричард Коуди. Ну, естественно! Он был уверен, что таково ее настоящее имя.

«БЛАМ!» – выдал пистолет. В груди Ричарда Коуди появилась зияющая дыра, а его правая рука странно дернулась вверх и вперед, и он упал навзничь. Кто-то пронзительно вскрикнул.

Глаза Куколке буквально заливал пот. Она вдруг почувствовала страшную усталость. Больше всего ей сейчас хотелось лечь и уснуть. Но у нее еще оставались несделанные дела. И в той тишине, которая всегда следует непосредственно за катастрофой, вдруг послышался какой-то странный одинокий звук. Похоже, что-то яростно скреблось у нее под ногами, и она посмотрела вниз.

Это был Ричард Коуди. Он лежал на спине и скреб ногами по полу в тщетной попытке отползти от нее подальше. Но тело ему уже не подчинялось. А еще Куколка увидела последние отблески заходящего ярко-красного солнца – точно мелкие брызги на стенах комнаты и на одежде людей. Затем, смахнув свободной рукой жгучий пот, она снова перехватила ею пистолет и больше уже не слышала ни гулких ударов собственного сердца, ни скрежета ног Ричарда Коуди, все еще пытавшегося сдвинуться с места. Сейчас в ушах у нее звучала только музыка Шопена. Она знала, что Шопен ее понимает. Но объяснить ничего этого не могла.

Она сделала еще пару шажков к Ричарду Коуди, извивавшемуся на полу и похожему на перевернутого на спину таракана, который тщетно пытается уползти прочь. Конечности Коуди отвратительно подергивались, точно лапки беспомощного насекомого; он конвульсивно сжимал и разжимал жирные дрожащие пальцы. И хотя в его уже подернутых предсмертной пеленой глазах плескался ужас, лицо у него было по-прежнему странно неподвижным, замороженным, начисто лишенным выражения, словно он и впрямь был не человеком, а насекомым. Когда у Куколки в ушах с особой силой зазвучали финальные аккорды ноктюрна Шопена, она почувствовала, что начинает слышать и другие звуки – чьи-то пронзительные крики, вопли и прочий шум, – и ее палец сам собой вновь прижался к спусковому крючку. А затем она опустила руку и, поднеся пистолет почти вплотную к голове Ричарда Коуди, выстрелила.

Ник Лукакис как раз бежал вверх по лестнице, следуя указаниям пурпурных неоновых трубок-стрел, когда услышал первый выстрел. Горло у него жгло огнем, в боку кололо, колени были словно сделаны из свинца. Он почти ничего не различал, кроме собственного скрежещущего дыхания, когда промчался мимо маленького столика у входа, за которым сидела почти обнаженная женщина, продававшая входные билеты. Она вскочила и буквально вжалась в стену от страха.

По тому, как злобно здешний вышибала отреагировал на его вторжение, Ник Лукакис понял, что ничего страшного еще не произошло. И даже после того, как прозвучал первый выстрел, он все еще надеялся, что время есть и он успеет спасти Джину. Задыхаясь и хрипя, он на бегу молился о том, чтобы в кои-то веки успеть все исправить, хотя бы одного человека спасти от этого ужаса, хотя бы частично расплатиться за тот свой непростительный грех – убийство ветерана вьетнамской войны, которое он совершил столько лет назад.

Но, когда ему осталось лишь в последний раз повернуть за угол, чтобы войти в главную гостиную, он вдруг понял, что оттуда не доносится ни музыки, ни голосов. Там стояла такая тишина, что, казалось, он слышит даже дыхание людей. Лукакис прислушался, молясь, надеясь и стараясь не думать о том, что волк, возможно, уже ворвался в домик. Откуда ему было знать, что роль волка приготовлена для него самого?

«БЛАМ!» – снова рявкнула «беретта», и отдача от выстрела ударила Куколке в ладонь, но не слишком сильно – словно в нее кто-то швырнул кофейной чашкой, не сильней и не больней. БЛАМ! БЛАМ! БЛАМ!

Куколка так и не услышала, как орал Ник Лукакис, призывая ее бросить оружие; она так и не увидела, как он поднял свой пистолет. Она даже не заметила, как его пистолет выстрелил – случайно, когда Билли Тонга швырнул Ника Лукакиса на пол. Куколка почувствовала лишь, как мутные воды того, трехтысячелетней давности, болота вдруг поднялись и объяли все ее тело, увидела, какое облегчение написано на лицах тех, других, женщин, вину которых она приняла на себя. И только потом она ощутила, как горячий металл, ранее уже отсекший тысячу невинных женских голов, с силой молота ударил ей в голову.

И она вдруг снова оказалась в постели с Тариком. А рядом мирно спал Лайам, теперь уже подросток. И на этот раз их с Тариком руки не искали жадно друг друга, и сами они не принимали неуклюжих поз, вызванных неудержимой страстью первого совокупления. На этот раз все у них получалось спокойно, неторопливо, будто время – то самое время, которое всегда смущало Куколку, вызывая в ней особое паническое чувство, – остановилось, так что теперь его хватало с избытком. А когда они оба почувствовали, что готовы, то слились в тесном объятии и вместе испытали радость соития, но даже после этого чувствовали в себе столько сил и радости, словно только что начали.

Но в последние мгновения своей жизни она все же успела осознать, что это только иллюзия, что нет ни спасения, ни воскрешения, что жизнь только одна, и почувствовать, как быстро она эту жизнь покидает. Пуля, пробившая ей кости черепа, раздробила нервы и плоть, убила ее память и любовь и вышла с другой стороны, оставив за левым ухом отверстие размером с десятицентовик. Куколке уже исполнилось двадцать шесть, но она всем говорила, что ей только двадцать два. И двадцать семь ей теперь уже никогда не встретить.

– Будьте вы прокляты! – выкрикнула Куколка. – Будьте все вы прокляты!

Но она была уже мертва.

Мысль о том, что одной лишь любви человеку недостаточно, весьма болезненна. Понимала ли Куколка, входя в тот судьбоносный вечер в клуб Chairman’s Lounge, что собирается сделать нечто, проистекающее как из любви, так и из ее невозможности?

Вовсе нет. Перед ее мысленным взором просто прошла череда образов – ее улыбающийся отец, лишенные век глаза мертвого сынишки, облако жирных мух; и все это как бы прибавилось к истории вечного ухода, но так и не осуществившегося прибытия, к истории ее жизни.

В этой истории не было ни особого ощущения места, ни надежды на дом, ни той ободряющей уверенности, какую иногда может предложить подобная история, а возможно, и должна предложить. Такая история – как хулиган, случайно встретившийся вам на лестнице, и, между прочим, таким хулиганом вполне можете оказаться и вы сами. Кто может сказать, на что способен любой из нас, если ему отказать даже в самой возможности любви?

На какую-то долю секунды Куколке вспомнилось, что всего лишь три дня назад она преспокойно загорала на пляже Бондай и пребывала в странной гармонии с жизнью. Но этот пляж и это море были тем последним, что еще напоминало жителям Сиднея: мерило всего на свете создано отнюдь не человеком, а пляж и море – это отнюдь не их город; пляж и море вообще к их миру отношения не имеют.

Он, этот мир, сознательно истощил себя, избавившись ото всего, что могло напомнить людям об их неустойчивости и хрупкости, об их способности и потребности стремиться за пределы своих знаний и опыта. И город этот больше не был одним из самых удивительных человеческих творений; напротив, он производил на редкость гнетущее впечатление. В нем не осталось ничего, способного как-то уравновесить ужас жизни. И по мере того, как атрофировалась в нем жизнь, власть и деньги превратились в предмет восхищения, а красота – если не считать времяпрепровождения на пляже – была обречена на презрение; ну, а созерцательность, склонность к неспешному изучению мира, город и вовсе отнес к явлениям болезненным, вроде депрессии или извращения.

Власть и деньги должны были стать тем единственным, что останется в жизни, и политика должна была обеспечить их главенство. Ибо для политики центром жизни является человек, как бы постоянно противостоящий Вселенной. Любовь же, напротив, сливает человека и Вселенную воедино.

Когда Куколка шагнула из темноты коридора за предел светового круга, в ушах у нее звучала музыка Шопена. И слушая те божественные звуки, происхождение которых и сам Шопен объяснить не мог, она узнала объяснение своей собственной жизни.

Любви никогда не бывает достаточно, но любовь – это единственное, что у нас есть.

«Жирный вторник» (фр.) – последний день перед католическим постом. – Здесь и далее прим. пер.

Буквально «лесбиянки с пенисами», по аналогии с названием лесбийского мотоклуба Dykes on Bikes, участвующего в гей-парадах и демонстрациях движения ЛГБТ.

Австралийский мотоциклетный клуб, на самом деле являющийся преступным синдикатом; создан в Сан-Франциско, США, еще в 1956 г.

«Эта неделя сегодня» и «Подводное течение» (англ.).

Cash before delivery (англ.) – оплата до доставки.

Британская певица (1939–1999), наиболее популярная в 1960-е и в 1980-е годы; в целом ее карьера длилась четыре десятилетия.

Знаменитый рэпер и актер (1971–1996); продано 75 миллионов его альбомов.

Австралийское ругательство.

Имеется в виду знаменитое «дело Профьюмо» 1963 г., когда военный министр кабинета Гарольда Макмиллана Джон Профьюмо был вынужден подать в отставку из-за длившейся два года внебрачной связи с британской моделью и девушкой по вызову Кристин Килер, делившей ложе со многими мужчинами и обвиненной в шпионаже. До этого Кристин Килер танцевала топлес в кабаре-клубе.

Популярное блюдо восточной кухни, представляющее собой пюре из баклажанов с различными приправами.

Шейн Уорн (р.1969) – австралийский крикетист международного класса.

Australian Security Intelligence Organisation (англ.) – Австралийская служба безопасности и разведки.

Крупнейший австралийский ритейлер; покупка компьютерной техники, телевизоров, фотоаппаратов и тому подобного.

Gold Logie – ежегодная телевизионная премия, присуждаемая с 1959 г.; названа в честь Джона Логи Бэрда, создателя телевидения как одного из важнейших СМИ; присуждается в разных категориях, но самая главная – персоне года австралийского телевидения.

Национальное австралийское блюдо; густая паста темно-коричневого цвета, приготовленная на основе пивных дрожжей; чаще всего просто намазывается на хлеб.

Пристань «Палец» длиной 400 м на деревянных сваях с ресторанами, магазинами и тому подобным на набережной Circular Quay в заливе Вуллумулу.

Жоан (Хуан) Миро (1893–1983) – испанский художник, скульптор, керамист. В своих сюрреалистических композициях имитировал наивность детского рисунка, зачастую обращаясь к алогичным ассоциациям и формам.

Константин Бранкузи (1876–1957) – французский скульптор румынского происхождения; Ровер Томас (1926–1998) – австралийский абориген, ставший знаменитым художником; родился в песчаной пустыне штата Западная Австралия; Шон Скалли (р.1945) – американский художник ирландского происхождения, много выставляется и широко известен в Европе и США; Фред Уильямс (1927–1982) – австралийский живописец и гравер, один из выдающихся пейзажистов ХХ века; Люк Тёйманс (р.1958) – современный бельгийский живописец.

Cahill Expressway – первый фривей, построенный в Австралии; движение на нем было открыто в 1958 г. Фривей проходит через весь Сидней, то ныряя в туннели, то поднимаясь на эстакады, и от Сёркьюлар Ки пересекает залив по знаменитому мосту Харбор-Бридж.

Central Business District – центральный деловой район Сиднея.

Patricia Hearst (р.1954) – внучка американского миллиардера и газетного магната, жертва политического киднеппинга, ставшая впоследствии террористкой и осужденная за ограбление банка. Стала широко известна благодаря фильму «Патти Хёрст», 1988; режиссер Пол Шредер.

Игра Wake of Gods, «Пробуждение богов», действующие лица которой именуются Героями.

Special Air Service (англ.) – специальное военно-воздушное подразделение десантников, занимающихся главным образом диверсионной разведкой.

Буквально «танец на коленях» (англ.) – эротический танец, исполняемый в ночных клубах и в непосредственном контакте со зрителем.

Special Weapons and Tactics squad (англ.) – подразделение полиции, специально обученное для разрешения опасных ситуаций и подавления вспышек насилия.

Буквально «протест на кухонных полотенцах» – мирная демонстрация с полотенцами, на которых изображено то, против чего протестуют.

Первая попытка уничтожить нью-йоркский Центр Всемирной Торговли, расположенный в башнях-близнецах; тогда у северной башни взлетел на воздух грузовик, начиненный взрывчаткой, в надежде, что эта башня рухнет на южную, но этого не произошло, хотя было убито несколько человек и около сотни ранено.

По аналогии с названием клуба Chairman’s Lounge – «Гостиная председателя».

В Великобритании и Австралии королевская комиссия назначается монархом по рекомендации правительства из числа наиболее авторитетных лиц для изучения особо важного вопроса.

Special Boat Service – спецподразделение королевской морской пехоты.

Сувлаки (греч.) – небольшой шашлычок на деревянной шпажке; бузуки – греческая разновидность гитары.

Иван Милат (р.1944) – австралийский серийный убийца балканского происхождения, «кошмар пеших туристов»; долгое время считался единственным маньяком в Австралии.

Клуб и туристический центр на острове Бали, взорванный в 2002 году террористом-самоубийцей.

Welcome Wall, Приветственная Стена в Сиднее, – первое, что видишь, сходя с парома в Дарлинг-Харбор; на этой стене написаны имена первых прибывших в Австралию – переселенцев и знаменитых людей, приезжавших туда.