Адвокат Варвара Жигульская возвращается в Москву после нескольких лет мирной жизни во Франции. Все здесь против нее: воспоминания, обстоятельства, сны, старые поклонники и новые клиенты, погода и, кажется, даже родная бабушка, так и не простившая внучке разрыв с блистательным мужем. Но обратного хода нет — победить прошлое можно, только пересилив его, отняв у событий десятилетней давности власть над собой…
1.0 — создание
Нет ничего, с чем не смог бы справиться человек, даже среди вещей, которые кажутся невозможными.
Как люди добровольно соглашаются всю жизнь прожить не там, где родились?
Этот вопрос я задаю себе каждое утро, едва успеваю открыть глаза и увидеть стену спальни, оклеенную обоями в мелкий цветочек. Наступает очередной длинный день, похожий на вчерашний и на завтрашний, и мне снова нечем себя занять. И вокруг чужая страна, чужие люди и чужой язык, на котором я даже приучила себя думать. Все чужое. Я закуриваю сигарету из пачки с надписью на французском, пью кофе у открытого окна в кухне, если тепло, и с улицы доносится чужая речь. Пахнет выпечкой из ближайшей булочной, и здешние багеты совершенно не напоминают по вкусу те, что я покупала там, дома. А я даже не могу сказать, вкуснее ли они, потому что все чужое стало вызывать у меня отвращение и тоску.
Эту фразу я пишу на листке лежащего передо мной блокнота, в котором рисую печальные собачьи морды, напоминающие мне соседского бассет-хаунда, обреченно плетущегося вслед за хозяином на ежедневную утреннюю прогулку. Я сама как этот несчастный бассет, вынужденный быть там, где он не хочет.
Чуть больше трех лет назад я была успешным московским адвокатом, специалистом по строительному праву и недвижимости, владелицей известной адвокатской конторы, в которую предпочитали обращаться все крупные инвесторы, застройщики и те, кто мало-мальски связан с этой сферой. Я имела имя и репутацию, деньги и определенную власть, вокруг меня всегда были мужчины — видные мужчины с хорошим положением и банковскими счетами в твердой валюте. Мужчины, готовые положить к моим ногам все, что я захочу. Я ничего не хотела — могла все позволить себе и так, без вмешательства извне. У меня было все. И даже крепко приклеившееся в среде коллег и клиентов прозвище «Щука» не вызывало никаких отрицательных эмоций. Теперь у меня — открытое окно кухни, тихая улочка небольшого французского городка, печально бредущий за хозяином бассет-хаунд и одиночество. Какое-то безысходное, щемящее одиночество, доводящее меня порой до мыслей о суициде.
Почему я не еду домой, в Москву? Меня ведь здесь ничего не держит. Но проблема в другом… Здесь ничего не держит, а там никто и ничто не ждет. Мне почти сорок, а у меня ничего нет, кроме кучи денег на счетах. Кто там говорил, что деньги дают возможность быть счастливой? Ага, как бы не так…
Самое ужасное, с чем мне пришлось столкнуться здесь, это недостаток общения. Я, в общем-то, не слыла любительницей шумных компаний, однако, оказавшись лишенной возможности пойти в кафе с подругой или просто провести вечер с какими-то приятелями, почувствовала сперва дискомфорт, а затем и панические атаки, настигавшие меня с наступлением вечера или — не дай бог — праздников. Мое общение с соседями ограничивалось утренними приветствиями и дежурными вопросами о погоде или каких-то насущных проблемах нашей улицы, и этот суррогат невозможно считать чем-то полноценным. В Москве у меня была подруга Аннушка Вяземская, адвокатская контора и разнообразные поклонники с интересными предложениями, здесь же — только деньги, на которые, как известно, друзей не купишь. Вяземская приезжала ко мне лишь однажды, мы провели две недели на Лазурном Берегу, и это были самые счастливые дни с тех пор, как я уехала из России.
Кого я собиралась обмануть этим отъездом? Попытка избавиться от призраков моей прошлой жизни, пора признать, провалилась с треском. Я оказалась не готова расплачиваться за это тотальным одиночеством, мне мучительно каждодневное безделье и праздность, я иначе устроена и не могу так жить. Со стороны, наверное, мои рассуждения выглядят бредом — как можно, сидя в собственном доме на юге Франции, добровольно рваться в Москву, но тот, кто столкнулся с одиночеством в чужой стране, думаю, понял бы меня.
Причины жить во Франции у меня имелись довольно веские. Процесс по делу строительного магната Невельсона, убившего свою жену с особой жестокостью, был завершен два с половиной года назад, вина доказана, Невельсона признали вменяемым и отправили за решетку на пятнадцать лет. Не скрою, я приложила руку к тому, чтобы судили его в России, а не на родине, в Англии, а потому, прочитав о приговоре в Интернете, испытала злорадное удовлетворение. Этот мерзавец убил не только собственную жену, но об этом мне до сих пор больно вспоминать. Зато теперь — и в этом я была совершенно уверена — долгих пятнадцать лет мое имя будет вызывать у господина Невельсона мурашки, холодный пот и нервный тик, я позаботилась и о том, чтобы он узнал, кто помог ему так неудачно сесть. Мести с его стороны я не боялась — амнистии по его делу можно ждать годами, а больше никаких шансов выйти досрочно он не имел. Наверное, никакая опасность мне больше не угрожает, да я и сразу не верила в то, что со мной может что-то произойти — все самое ужасное в жизни уже случилось.
Поддавшись порыву, я схватила телефон и набрала номер Аннушки. Та долго не отвечала, и я с опаской перевела взгляд на часы — так и не научилась мириться с разницей во времени. Но нет, в Москве сейчас разгар рабочего дня, Аннушка должна быть в офисе.
— Алло! — раздалось наконец в трубке. — Ты чего, Жигульская, я ж работаю! Трезвонишь и трезвонишь, а я на совещании, и шеф новый как-то без восторга…
— Ань, прости, ради бога, я перезвоню позже.
— Нет уж! Я сбежала с совещания под вполне благовидным предлогом, сказала, что это моя больная матушка, поэтому теперь иду в кафе, а ты выкладывай, что случилось.
Определенно, даже с годами моя подруга не изменилась, иллюстрируя своим существованием расхожее мнение, что часто возраст приходит один, не прихватив с собой мудрость. Аннушка была самым легким человеком из всех, что попадались мне в жизни. Она совершенно не умела обижаться, легко относилась к колкостям в свой адрес, не принимала близко к сердцу неприятности и вообще жила как птичка колибри — без забот. Мне иногда очень не хватало ее умения не анализировать каждую мелочь и не взвешивать то, что произносится вслух.
— Анька, у меня к тебе дело, — начала я.
— Еще бы! Когда ты звонила просто так?
— Не преувеличивай. Последний год я только и делала, что звонила тебе совершенно безо всякого повода. Но сегодня у меня на самом деле просьба.
— Выкладывай. Латте с миндальным сиропом, ореховое безе и минералку, — проговорила Аннушка и тут же добавила: — Это, как ты понимаешь, официанту, а не тебе.
— Да уж догадалась. Ань, найди мне хорошего риелтора.
— Кого?
— Риелтора. Это такой специалист по недвижимости, знаешь? — не удержалась я, но Аннушка сарказма не уловила:
— Я знаю. Не понимаю только, тебе зачем московский риелтор?
— А не догадываешься?
— Нет. Хотя, погоди, ты что — совсем спятила? Не вздумай сделать это, слышишь? Жигульская, я тебе серьезно говорю — даже не вздумай!
— А ты что разоралась? Я всего лишь собираюсь купить квартиру в Москве.
— Ага — после того, как три года назад ты не совсем удачно продала две шикарных квартиры в центре, да? Ты нормальная вообще, Варька? Продала, купила, снова продала — заняться нечем?
— Абсолютно нечем, — подтвердила я, закуривая. — Ты ведь была у меня, и сама знаешь, как я провожу дни.
— Не понимаю, — почти сдалась подруга, — ты что же, собираешься вернуться в Москву?
— Пока не решила. Сперва хочу просто купить квартиру, чтобы было, куда приезжать.
— А бабушка?
— Аня, не начинай. Ты отлично знаешь, что останавливаться у бабушки я не стану под угрозой расстрела — после всего, что она мне устроила.
— Злопамятная ты, Варька, столько лет прошло, а ты все обижаешься на то, что она твоего бывшего мужа покрывала с его внебрачным сыном.
— Давай оставим эту тему, пока обсуждение не зашло слишком далеко, — предостерегла я, и Аннушка послушно согласилась:
— Да как хочешь. Твоя бабушка, в конце концов, я-то чего переживаю?
— Действительно. Так что насчет риелтора — поможешь?
Аннушка задумалась на пару секунд:
— Попробую. Ты, конечно, в центр снова хочешь?
— Было бы неплохо. Только знаешь… что-то менее пафосное, чем у меня было. Нет, хорошо бы тоже дом со своей парковкой и огороженной территорией, но не такой огромный. Цена вопроса значения не имеет.
— Хорошо быть богатой вдовой, да? — весело ляпнула Аннушка и тут же осеклась: — Ой, Варь… прости, пожалуйста, я совсем что-то… не обращай внимания, а?
Я зажмурилась и изо всех сил вцепилась ногтями в бедро — это обычно помогало мне взять себя в руки и не разрыдаться. Самый быстротечный брак в моей жизни по злой иронии был заключен с человеком, которого я любила. Всего сутки я пробыла женой, превратившись в одночасье в богатую вдову крупного чиновника, вращавшегося «в верхах». Всего сутки… А ведь мы с Русланом могли быть очень счастливы и прожили бы все, что нам отмерено, в любви. Как оказалось, свыше нам были отпущены всего одни сутки. Всякий раз, когда думаю об этом, внутри снова начинают тлеть угли, причиняя невыносимую боль.
Я была замужем дважды — и оба брака окончились моим поражением. Но если из первых отношений я сумела выйти практически без потерь, хоть и с оскорбленной гордостью, то финал вторых до сих пор убивает меня точно так же, как тогда, на проспекте в Санкт-Петербурге, когда Руслан на моих глазах шагнул прямо под несущуюся на красный свет машину. Все можно пережить. Равно как и привыкнуть к мысли, что теперь ты снова одна. Нужно время и укромное место, возможно, еще и именно поэтому я уехала сюда, во Францию. Это очень одинокое дело — становиться вновь целой по окончании отношений. Когда они закончились, эти отношения, то к тебе словно возвращается та часть души, которую ты отдавала другому человеку. И пережить это новое ощущение приходится в отрыве от всех — только тогда процесс пройдет быстро. Да, безусловно, будет больно — очень больно, ведь это сродни хирургической операции — приживлять обратно часть души. Зато потом все снова станет как прежде, и ты будешь готова вновь отдать кому-то этот самый кусочек, пусть и немного меньший, чем раньше. Был бы адресат…
— Варь, — лепетала где-то там в трубку Аннушка, — Варь, прости меня. Ты ведь знаешь, что я сперва говорю, а потом уже думаю…
— Да при чем здесь ты, Аня… дело разве в тебе… в общем, поищи риелтора, буду очень благодарна.
— Конечно, я все сделаю. А… ты когда планируешь вернуться?
— Когда будет, куда возвращаться.
— То есть все от меня зависит? Чем быстрее найду, тем быстрее ты приедешь?
— Молодец, уяснила. Все, Аннушка, пей свой кофе, он уже наверняка остыл, а мне пора, — вздохнула я. — Мне срочно нужен променад на местный рынок.
Мы распрощались, я отодвинула от себя телефон и наконец позволила себе расплакаться.
Приходящая ко мне убирать дом раз в два дня Жанетт, разбитная веселая молодуха с румяным круглым лицом и тонкой талией, очень контрастировавшей с крутыми бедрами и пышной грудью, была крайне удивлена, когда застала меня рыдающей в кухне.
— Мадам чем-то расстроена? — присев на корточки и стараясь заглянуть мне в лицо, спросила она.
— Голова очень болит, — соврала я, вытирая слезы.
Жанетт поднялась и развила бурную деятельность, полезла в аптечный шкафчик, достала таблетки, налила воды в стакан, поставила все это передо мной на стол:
— Не нужно плакать. Пейте лекарство и непременно идите на воздух, не стоит сидеть в душном помещении. Посидите в саду, там на клумбе зацвели какие-то цветы, заметила, когда шла к вам. Идите, мадам, а я пока сварю вам бульон — хотите?
— Лучше буйабес, — пробормотала я, вспомнив, какой чудесный рыбный суп варит Жанетт.
— Хорошо, мадам, и непременно чесночные гренки, правда? Вы ведь любите.
— Спасибо, Жанетт.
Я выпила таблетку, выбралась из-за стола и, захватив шаль и книгу, побрела в сад, окружавший мой дом со всех сторон. Я специально выбирала дом с садом, помня, как об этом мечтал Руслан. Не знаю, возможно, такой выбор приближал меня к нему хотя бы в мечтах. Я часто сидела в плетеном кресле под старым каштаном, чудом оставшимся здесь с каких-то незапамятных времен, как сказал мне риелтор, и растравляла себя мыслями о Руслане. Сад оказался прекрасным убежищем, успокаивавшим и навевавшим умиротворение. Вскоре я стала страдать чуть меньше, как будто горе мое немного притупилось. Но по-прежнему ночами во сне вдруг возникало лицо Руслана, и я вскидывалась с подушки, хватала сигарету, давилась табачным дымом и слезами и долго не могла уснуть, успокоиться.
Бесцельно перелистывая страницы книги и совершенно не видя текста, я сидела в кресле, завернувшись в большую расписную шаль — предмет нескрываемой зависти Жаннетт. «Надо будет ей из Москвы такую привезти», — подумала я и даже не удивилась тому, как буднично рассуждаю об этом — словно вопрос с поездкой уже решился.
— Хорошо, допустим, я купила квартиру, даже отремонтировала и обставила ее — это примерно полгода, не меньше, — начала я рассуждать вслух по-русски, словно опасалась, что кто-то может услышать меня здесь, в густых зарослях. — Допустим, даже приехала. Дальше что? Какая мне разница, где сидеть дома — здесь или там? Здесь хоть зимы такой не бывает. Правда, это не великое преимущество. Может, пойти к Димке Кукушкину, на работу попроситься?
Дима Кукушкин был моим партнером по адвокатской практике, и именно ему я переуступила контору, когда уезжала. Он, конечно, не сможет отказать мне, но вот только будет ли рад? Он же лучше других знает мои профессиональные амбиции и понимает, что с моим появлением… Хотя разве плохо, если с моим появлением в контору потекут новые-старые клиенты? Я не стану претендовать на партнерство, буду, так сказать, приглашенной звездой. А что? Это довольно неплохая идея — и денег мне, собственно, больших не нужно, чисто символический гонорар, ибо работать даром — даром работать, как было написано на табличке в кабинете одного моего знакомого отоларинголога. Но, конечно, Димочке нужно сперва позвонить и обсудить с ним перспективы такого сотрудничества.
Остается бабушка. Конечно, ей можно не сообщать о моем возвращении, но это как-то совсем уж… Я единственная внучка, мама моя — бабушкина дочь — давно живет в Швеции со своим забыла-каким-по-счету мужем. Бабушка сильно немолода, хотя еще довольно бодра и по-прежнему преподает в консерватории, хоть и всего три часа в неделю. Этот пробел в педагогической деятельности она с лихвой компенсирует вкладом в музыкальное образование сына моего первого мужа, известного композитора и дирижера Святослава Лемешинского. Вот такая случилась «Санта-Барбара» в нашей интеллигентной и даже слегка рафинированной семье. Светик завел любовницу, не переставая при этом жить со мной и искусно изображать любовь и иногда даже страсть, любовница родила мальчика, оказавшегося очень способным к музыке — с генами Светика немудрено, даже природа не отдохнула. Потом любовница погибла, и Светику пришлось заняться воспитанием сына самостоятельно. У нас детей не было и быть уже не могло — моя юношеская история с роковой любовью и неудачным абортом, а Светик, хоть и поддерживал мое убежденное нежелание предпринимать какие-то шаги в направлении деторождения, втайне, оказывается, мечтал о наследнике. Собственно, он его и получил — вместе с одобрением, покровительством и всяческой помощью со стороны моей бабушки, как на грех, тоже мечтавшей о правнуках. В итоге я оказалась в этом счастливом треугольнике совершенно чужой и ушла, разведясь со Светиком и рассорившись с бабушкой, воспитавшей меня практически с самого рождения. Со временем мы, конечно, помирились, но отношения уже не были прежними. Я даже из Франции звонила ей периодически, хотя и понимала, что делаю это скорее для очистки совести. Что-то внутри так и не давало мне до конца простить бабушкин поступок. Восемь лет она знала о существовании Макара и молчала, не сказав мне ни единого слова. Сила воли плюс характер…
Характером я удалась все-таки в бабушку, и прямолинейность и упрямство можно считать нашими фамильными чертами. Но именно характер и дал мне возможность пройти через все, что выпало мне в жизни, и не сломаться, не изменить себя ни на йоту.
Принять решение всегда оказывается легче, чем приступить к его реализации. Вяземская, пообещав помочь, растворилась — ни звонков, ни писем. Обращаться же к кому-то из бывших кавалеров я не хотела принципиально, хотя и понимала, что мой вопрос в этом случае решился бы куда быстрее. Но проблема состояла в том, что за подобным обращением последуют обязательные в таких случаях моменты — приглашения на кофе, на концерт, в театр и пространные намеки на возобновление отношений, а к подобному я была не готова. Да и ни о ком из своих бывших, признаться, не вспоминала и не жалела. Так странно — с момента гибели Руслана прошло почти три года, и с тех самых пор я не завязала даже мимолетного романа. В Москве было просто не до этого, а здесь — не подворачивалось случая. Да и не хотелось никаких романов.
Удивительно, раньше я так мечтала об одиночестве, а, получив его, оказалась к нему не готова и никакой радости не испытала, как не испытала и расслабленности. Возможно, мешала необходимость общаться на чужом языке — даже в мелочах, таких, как разговоры с домработницей или с кассиром в супермаркете. Никогда прежде я не думала, что мне будет так сложно — не в плане языкового барьера, нет, с этим все было в порядке, а именно потому, что
И — удивительное однообразие и постоянство вокруг. Такое впечатление, что я всегда знаю, что буду делать завтра, послезавтра, через неделю. Как знаю и то, чем будут заняты мои соседи и весь городок. Раньше мне казалось, что в суете и хаосе Москвы я упускаю что-то важное, что-то такое, без чего жизнь моя так и останется неполной, и, будь у меня чуть больше свободного времени и хоть какая-то упорядоченность, то все встанет на свои места. Ничего подобного. Когда я получила все это, оказалось, что суета и хаос — единственное состояние, в котором я могу жить нормально и чувствовать себя полноценной и нужной. А когда каждый новый день похож на прожитый и, что самое страшное, похож на те, что еще только наступят, жизнь начинает напоминать кошмар.
Сегодняшнее утро обещало быть точно таким же, как вчерашнее и как то, что было, к примеру, две недели назад. Я проснулась и, едва открыв глаза, пошла к окну и распахнула его — светило солнце, в кроне дерева пела какая-то мелкая птичка, название которой я не могла определить, сосед со своим бассет-хаундом шел по обычному маршруту — к булочной, оттуда за сыром и обратно, к небольшому белому домику, окруженному кустами сирени. Когда все они распускались, от зрелища невозможно было оторвать глаз — белые, розовые, нежно-фиолетовые гроздья практически закрывали листву, и все это великолепие благоухало так, что мне казалось — даже моя кожа пропитывается этим ароматом и хранит его все время, пока сирень цветет.
Проводив соседа взглядом, я вышла в кухню, сварила кофе и с чашкой вернулась обратно, забралась в постель и придвинула пепельницу. Первая чашка кофе и первая сигарета за день — так начинались все мои утра, где бы я ни жила.
Вторую чашку я обычно выпивала, открыв ноутбук и просматривая новости и почту. Второе сейчас практически отпало — мне никто не писал. Однако сегодня что-то пошло не так, и в ящике светилось непрочитанное письмо. Я щелкнула мышкой и открыла его — это оказалась рассылка концертного агентства, в которую неведомо как попал мой адрес. Я бегло просмотрела афишу концертного зала Плейель, и сердце мое забилось — через три дня там будет выступать маэстро Лемешинский со своим оркестром. Мой бывший муж Светик. В какой-то момент я начала верить в судьбу и знаки — потому что как иначе можно назвать происходящее? Случайное письмо, и в нем — афиша концерта бывшего мужа. Теперь я просто обязана попасть туда. В конце концов, Светик — главный дирижер отличного оркестра, исполняющего как классические, так и современные произведения, почему бы мне не отвлечься от своего полуовощного существования и не посетить концерт? Я не лично к Светику поеду. И даже встречаться с ним не стану — это ни к чему.
К счастью, мне и тут повезло — я успела забронировать один из трех оставшихся билетов. Это, правда, вышло в приличную сумму, потому что места остались только самые дорогие, но пусть. Нужно теперь найти отель в восьмом округе Парижа, где располагался зал Плейель, чтобы не ехать ночью домой. Наконец-то за долгое время у меня появится повод надеть вечернее платье и бриллианты и поужинать в Париже. И позавтракать, кстати, тоже.
Номер в «Принце Уэльском» тоже нашелся, это меня очень обрадовало. Определенно, сегодня был мой день. Может быть, все это везение — не что иное, как добрый знак, сулящий перемены в жизни.
Иногда мы очень страдаем, но проходит время, и прошлое со всеми его страданиями становится нам дорого.
Я не впервые оказалась в Париже, но чувствовала себя так, словно этот город мне совершенно незнаком. Даже не знаю, в чем было дело — в настроении, в самочувствии или в ожидании предстоящего концерта и бывшего мужа за дирижерским пультом. Я приехала рано утром, оставила в отеле небольшой чемодан с платьем и туфлями и пошла бродить по городу.
В прежние мои визиты Париж казался почти родным, я довольно хорошо знала его и даже любила, но сегодня на меня навалилось какое-то неприятное чувство отчуждения. Раздражало все — уличные музыканты, шумные стайки молодежи, звуки трамвая и запах из подземки. Я не могла понять, что со мной. А больше всего взбесила афиша, с которой на меня смотрел Светик в черном фраке и белой манишке. Фотография была свежая, Светик выглядел отлично, только волосы совсем поседели. Но что-то появилось во взгляде… какое-то острое одиночество, которое невозможно спрятать от камеры. Даже не знаю, почему я вдруг так разозлилась. Ведь Светик был несчастлив со мной — так почему теперь, когда меня нет в его жизни, зато есть сын, он выглядит таким одиноким и брошенным? Должен бы лучиться счастьем.
— Мадам, вы позволите? — раздалось за спиной, и я от неожиданности выругалась по-русски. — Простите, я испугал вас?
Сзади стоял средних лет мужчина в широком свитере крупной вязки и свободных коричневых брюках. На плече его висел этюдник.
— Я не хотел пугать вас, видимо, вы задумались, потому мой голос прозвучал так неожиданно.
— Я не люблю, когда ко мне подкрадываются со спины, — уже взяв себя в руки и испытывая некоторое смущение за мат и несдержанность, пробормотала я.
— Да, я как-то не подумал. Но у вас такой профиль, что я не смог удержаться. Если бы вы уделили мне немного времени…
— Вы хотите написать мой портрет?
— О, как вы удивительно правильно сказали! Написать! Именно — написать, да!
У него был приятный низкий голос, обволакивающий, как кокон, и яркие синие глаза. Не знаю, почему, но я прониклась к нему доверием, чего обычно к незнакомцам не испытывала.
— Если вы уложитесь в полтора часа и не заставите меня идти в помещение, я готова.
— Какое помещение, как вы могли подумать! — прижав к груди руки, воскликнул художник. — Мы выберем чудесную скамью где-нибудь на бульваре, вы удобно сядете, а я устроюсь напротив и в отведенное время напишу ваш портрет. Кстати, я забыл представиться. Меня зовут Луи. Луи Беррагон.
— Варвара. Можете звать меня Барбарой, если так легче. — Этим именем звали меня все соседи.
— Прекрасно. «Барбара, Барбара, Барбара», — пропел он. — Слышали такую песню?
— Нет.
— Это не страшно. Так идемте же, Барбара, искать скамью.
Он как-то аккуратно взял меня за запястье и увлек за собой. Не знаю, почему, но я послушно пошла следом, даже не думая о том, что совершенно незнакомый человек может оказаться вовсе не художником.
Но Луи — к сожалению или к счастью, уж не знаю — действительно оказался художником, к тому же хорошим, насколько мне позволяло судить об этом образование и детские годы, проведенные в походах в Третьяковку, Эрмитаж и прочие доступные музеи двух столиц. Усадив меня на ярко освещенную весенним солнцем скамью возле небольших постриженных кустов, он разложил этюдник и принялся смешивать на палитре краски из тюбиков. Я с интересом наблюдала за его уверенными движениями, в которых чувствовалась и любовь к тому, чем он занимается.
— Барбара, вы живете в Париже? Не возражаете, если мы немного поговорим? Так легче работать.
— Не возражаю. Нет, я живу не в Париже, и даже не в пригороде.
— Что же привело вас сегодня сюда?
— Концерт в зале Плейель.
— О, вы любите классическую музыку?
«Нет, я когда-то любила дирижера», — едва не ляпнула я, но вовремя сдержалась.
— Да. Иногда очень хочется окунуться во что-то вечное.
— Интересное мнение. Нет, не опускайте подбородок, теряется угол.
Я приняла прежнее положение. Мне не было видно то, что появляется на листе, но по выражению лица Луи и его движениям я понимала, что он своей работой вполне удовлетворен. Он наносил мазки, отходил чуть в сторону и, прищурив правый глаз, критически смотрел на этюдник, возвращался и вносил какие-то правки.
— Не волнуйтесь, Барбара, с вами удивительно легко работать, мы уложимся в отведенные вами полтора часа, — сказал он, заметив, как я бросаю взгляд на наручные часы.
— Я в этом не сомневаюсь.
— Да? Обычно принято считать, что художники не в ладах со временем, не замечают его быстрого течения.
— Я не склонна мыслить стереотипами.
— Я почему-то так и подумал. Вы не производите впечатление женщины, склонной к банальностям. Мне кажется, вы должны увлекаться чем-то нетривиальным. И работать тоже должны в какой-то неожиданной сфере. Я прав? — Он на секунду высунулся из-за этюдника, ожидая ответа.
Я пожала плечами:
— По поводу увлечений мне даже как-то неудобно… ничем особым я не увлекаюсь, разве что люблю читать. Работы у меня в данный момент нет, я в продолжительном отпуске, если можно это так назвать.
— А когда отпуск закончится, кем вы продолжите работать?
— Я адвокат.
— Неожиданно, — Луи снова вынырнул из-за этюдника и, прищурив глаз, окинул меня внимательным взглядом. — Я склонялся к чему-то более воздушному. Мне показалось, вы должны работать где-то в сфере искусства.
— Адвокатура тоже своего рода искусство, — улыбнулась я. — Ораторское. Согласитесь, умение убедить судью в том, что виновный вовсе невиновен, вполне достойно называться искусством.
Луи рассмеялся:
— Я согласен. Но все равно как-то неожиданно. И много дел вы выиграли в своей практике?
— Мне легче сказать, сколько я проиграла.
— Даже так?
— Именно так.
Луи покачал головой, одобрительно прицокнул языком и снова погрузился в работу.
— Я рассказала вам о себе довольно много. Жду от вас такой же откровенности, — произнесла я, потому что молчать показалось странным.
— О, я… я художник.
— Я заметила. И где же вы учились?
— Немного поучился в Гранд-Шомьер, но почувствовал, что мне там чего-то недостаточно. Затем — Высшая школа изобразительных искусств. Много ездил, много смотрел, изучал что-то самостоятельно. Для художника очень важно научиться подмечать нюансы, видеть мелочи, то, что скрыто от взгляда обычного человека. И этому, конечно, не научат даже в лучшем учебном заведении.
Говоря это, Луи продолжал энергично работать кистью, нанося мазок за мазком. Мне нравилось наблюдать за ним, он вообще произвел какое-то позитивное впечатление, и от общения с ним у меня возникло чувство спокойствия и увлеченности. Мне на самом деле стало интересно посмотреть, как же видит меня посторонний человек, встреченный на улице случайно.
— Не волнуйтесь, Барбара, я уже заканчиваю.
— Я не волнуюсь. Вы ведь обещали уложиться в отведенное время, у меня нет причин сомневаться.
Луи отложил кисть за пять минут до обозначенного мной срока, еще раз осмотрел работу и удовлетворенно улыбнулся:
— Буду рад услышать ваше мнение.
Я поднялась со скамьи, чуть потянулась, чтобы размять затекшую от неподвижного сидения спину, и подошла к этюднику. С укрепленного на нем листа смотрела… я. Немного чужая, строгая и отстраненная, но все-таки я, Варвара Жигульская. Луи удалось уловить то внутреннее состояние, что сопровождало меня все время, которое я живу во Франции, — одиночество и отчужденность. Как ни странно, оно удивительно гармонировало с моим лицом.
— Что скажете, Барбара? — склонив голову на правое плечо, поинтересовался Луи, внимательно наблюдавший за тем, как я рассматриваю портрет.
— По-моему, вышло похоже.
— Я старался. Жаль будет расставаться с портретом, — сказал он, снимая лист с этюдника.
— А вы оставьте его себе, — предложила я, понимая, что подобного ответа он и ждет.
— О… вы очень великодушны, Барбара. Но мне неудобно — я отнял у вас время и ничего не дал взамен.
— Если вам так уж хочется расплатиться со мной за это, можете написать еще один портрет, — расщедрилась я, и Луи радостно ухватился за мое предложение:
— Я буду только рад. Когда же мы увидимся?
— Я пробуду в Париже до завтрашнего вечера, можем встретиться в обед, если вас это устроит.
— Устроит, если вы позволите до этого пригласить вас на чашку кофе.
— Хорошо. Тогда увидимся здесь в час. А теперь мне пора. Спасибо за интересную беседу, Луи.
— До завтра, Барбара. Буду ждать с нетерпением.
Луи шутливо раскланялся, и я, не став ждать, пока он соберет этюдник и краски, направилась в сторону отеля. Нужно было немного отдохнуть и привести себя в порядок перед концертом. Да и пообедать тоже бы не мешало.
К вечеру я вдруг почувствовала какую-то усталость. Не хотелось вставать с кровати в уютном номере, не хотелось переодеваться из пижамы в вечернее платье и туфли на шпильке, не хотелось никакой музыки. Но я решила, что раз уж приехала, то должна выполнить намеченное. В конце концов, провести в концертном зале два с половиной часа — не такое уж тяжелое занятие.
Оказывается, за прошедшее с момента гибели Руслана время я ни разу не надевала вечернего платья и не делала прически, успела даже забыть, как выгляжу в таком наряде. Не скрою, собственное отражение в зеркале мне нравилось, я поворачивалась так и эдак, выгибая спину и разглядывая себя со всех сторон. Да, я еще ничего… вполне хорошо выгляжу для своих-то лет. Разве что глаза… вот они как раз и выдают все — и возраст, и опыт, и все то дерьмо, что пришлось пережить. Но если приложить немного усилий и постараться чуть смягчить взгляд, будет вполне терпимо.
Фойе концертного зала было заполнено любителями и знатоками симфонической музыки. Слышалась разная речь — и французская, и английская, и я даже краем уха уловила родные русские слова и фамилию бывшего мужа. У Светика было довольно много поклонников, и наверняка даже из консульства кто-то пришел.
Я заняла свое место, только теперь осознав, что оказалась прямо перед дирижерским пультом, в третьем ряду, и, если Светик бросит в зал хоть один внимательный взгляд, не заметить меня не сможет. Я на это как-то не рассчитывала, но изменить уже ничего было невозможно. Светик появился практически сразу после третьего звонка, когда свет в зале чуть приглушили. Зал зааплодировал, Лемешинский сдержанно поклонился и направился к пульту. Я склонила голову так, чтобы лица не было видно. Сейчас он займет свое место, окажется спиной ко мне, и все, можно будет расслабиться.
Все первое отделение оркестр исполнял классику, я узнавала многие произведения, так как слышала их не раз. Публика принимала прекрасно, аплодисменты не смолкали, музыканты выглядели довольными, а я всякий раз, когда Светик поворачивался в зал, то наклонялась вниз, то отворачивалась — словом, делала все, чтобы не оказаться с ним лицом к лицу. В антракте я позволила себе слегка расслабиться и выпить шампанского. В голове немного зашумело — оказывается, я и этого давно не делала, не пила спиртного. Похоже, что я отлично вошла в роль вдовы…
Во втором отделении оркестр исполнял что-то современное, довольно резко отличавшееся от классики. Среди произведений я вдруг отчетливо услышала и Светика — например, вот эту мелодию он писал еще в то время, когда мы жили вместе, а следующую — как раз в период нашего разрыва. Я даже вспомнила мизансцену — я, как всегда при размолвках, спала в кабинете, а Светик всю ночь провел за роялем в гостиной, и звуки музыки преследовали меня потом дня два. Правда, в оркестровой обработке музыка звучала куда лучше — или просто прошло время, и я перестала чувствовать себя униженной. Хотя…
Я и во время развода не чувствовала какого-то уж особенно угнетенного состояния. Единственное, может быть, чувство, преследовавшее меня в ту пору, была злость на себя. Да, именно на себя. Как я, такая цепкая в делах, внимательная и дотошная, проморгала момент, когда мой слабохарактерный и насмерть влюбленный Светик начал жить двойной жизнью? Ведь почти девять лет он обманывал меня, ухитряясь так обставить свои дела, что и подозрения не возникло. Может, все дело было в том, что я сама не была Светику верной женой и то и дело заводила легкие интрижки за его спиной? Наверное, в нашем разводе доля моей вины была куда больше Светиковой. Я вышла за него замуж без любви, скорее — из чувства благодарности. Кроме того, Светик был предан мне, как собака, не замечал ничего вокруг, исполнял все мои желания, старался сделать нашу совместную жизнь максимально комфортной, и первые годы мы действительно были счастливы. Он все знал обо мне. Но в какой-то момент не смог справиться с желанием иметь ребенка, которого я не могла ему родить. И именно это оскорбило меня — то, что человек много лет прикидывался, скрывал свои истинные желания. И я никогда не думала о том, что Светик много лет приносил себя в жертву моему воинствующему «чайлдфри». Признаться честно — отсутствие возможности иметь ребенка не расстраивало меня, я никогда не рассматривала всерьез ни усыновление, ни суррогатное материнство, которое мы вполне могли себе позволить. Я не хотела детей, а Светик поддакивал, скрывая свое несогласие. Как ни смешно, но именно это добило меня. И — бабушка, выбравшая между мной и чужим мальчиком не меня.
Пока я предавалась воспоминаниям, концерт плавно подошел к концу, и вот уже финальные овации, и раскланивающийся дирижер, и я, встав вместе со всем залом, аплодирую бывшему мужу. И в этот момент Светик меня увидел. Я поняла это по его изменившемуся лицу — оно стало растерянным и виноватым, руки дрогнули, и часть букетов, преподнесенных ему благодарными слушателями, упала на сцену.
«Только не это», — подумала я про себя, прикидывая, как бы скорее убраться отсюда и не вступать ни в какие беседы с маэстро Лемешинским. Однако Светик оказался проворнее меня и, когда публика начала покидать зал, догнал меня и взял за локоть:
— Варя?
Пришлось остановиться.
— Ты откуда здесь, Варенька? — перехватив мои руки и сжав их, спросил Светик, заглядывая мне в лицо.
— Я здесь живу.
— Я слышал, что ты уехала, но не знал, куда именно. В Париже?
— Нет. В Париж я приехала специально, чтобы попасть на твой концерт, — зачем-то призналась я, хотя ничего предосудительного в моем поведении не было.
Светик же обрадовался так, словно получил самый дорогой подарок в мире:
— Я очень рад! Ты даже не представляешь, как я рад, Варенька! Мы сможем поужинать вместе? Ты не торопишься?
Торопиться мне было некуда, но и ужинать в его компании тоже не особенно хотелось, однако Светик настойчиво повторил:
— Конечно, мы поужинаем, я только переоденусь, не идти же в ресторан во фраке. Ты подождешь меня в фойе? Или лучше пойдем в гримерку?
— Не забывайся, Лемешинский, я не твоя поклонница, чтобы пробираться в твою гримерку. Подожду в фойе.
Светик слегка смутился, но спорить не стал:
— Да, хорошо, как скажешь. Я быстро.
Он повернулся и довольно резво побежал в кулисы. Я же пошла к выходу из зала, сопровождаемая любопытными взглядами еще не успевших покинуть помещение меломанов.
Согласившись поужинать со Светиком, я обеспечила себе несколько часов неторопливой беседы ни о чем и не с самым приятным человеком, но зато по-русски. Хотя насчет не самого приятного человека я, признаться, слукавила. Светик никогда не вызывал у меня отрицательных эмоций в плане общения. Он был умен, начитан, неплохо разбирался в людях и, помимо музыки, мог говорить практически на любую тему. Кроме того, мы довольно долго жили вместе, нас многое связывало, и пусть мы уже в разводе, но общее прошлое просто так не выбросишь.
Я вышла на крыльцо и начала рыться в клатче в поисках сигарет. Нащупав пачку, закурила, с наслаждением выпустив облачко дыма. Вечер оказался прохладным, хорошо, что я прихватила длинную шаль, которая легко трансформировалась в некое подобие кардигана — все-таки с вечерним платьем пальто смотрелось бы не очень. Светик появился спустя десять минут, в песочном джемпере и серых брюках, в руках у него был какой-то сверток, на поверку оказавшийся его светлым плащом.
— Подумал, что тебе будет холодно, — галантно накидывая его мне на плечи, сказал Светик.
Я с благодарностью посмотрела на него:
— Мне приятна твоя забота. Куда пойдем?
— Думаю, что далеко идти нет смысла, можно найти достойное место и здесь. Я неплохо знаю этот район.
— Тогда веди, — беря его под руку, согласилась я.
— Собственно, даже идти не придется, только обойдем здание. Здесь на третьем этаже прекрасное кафе, каждый сезон — новый повар, так что меню будет сюрпризом. Я узнал, сейчас у них работает один из лучших шеф-поваров Испании. Как ты на это смотришь?
— Нормально смотрю. Испанская кухня вполне подойдет.
Мы обогнули здание, поднялись на третий этаж и оказались в просторном, но уютном помещении, оформленном в бело-черно-красных тонах. Мэтр провел нас к столику под большим черно-белым панно, зажег свечу и положил тяжелые кожаные папки с меню.
— Закажи сам, — не открывая свою, попросила я. — Если, конечно, еще помнишь, что я поела бы.
— Ты могла бы обойтись и без колкостей, Варенька. Разумеется, я помню, — покладисто сказал Светик.
Пока он делал заказ, я разглядывала его, не стесняясь. За то время, что мы не виделись, Светик немного постарел и чуть обрюзг, но это не портило общей картины. Он все еще неплохо выглядел, если бы не та самая тоска в глазах, которую я увидела даже на афише.
— Как твоя молодая пассия? — поинтересовалась я, вспомнив, как однажды встретила его в компании довольно странной девицы, маниакально снимавшей каждый их шаг на видео, чтобы потом выложить в Интернет.
Светик нахмурился, как будто что-то вспоминал, а потом рассмеялся:
— Господи, о чем ты? Неужели до сих пор помнишь?
— Ту свекольную шевелюру я еще с месяц во сне видела. И лексикон… — Я закатила глаза. — Удивляюсь тебе, Светик. На что повелся-то? На молодость, длинные ноги и большую грудь?
— Не такая уж она была большая, — хмыкнул Светик. — И хватит. Расскажи лучше, как ты оказалась во Франции, почему?
Я закурила. Рассказывать длинную историю моего переезда во Францию не очень хотелось, да и ни к чему Светику знать подробности.
— Москва надоела, — небрежно сообщила я.
— Веский повод, — кивнул Светик, тоже вынимая из кармана брюк пачку сигарет. — И что здесь? Нашла частную практику?
— Ты ведь знаешь, что мой французский не настолько прекрасен, чтобы получить разрешение на практику. Именно поэтому я предаюсь блаженному безделью.
— Похоже, тебя это не очень беспокоит.
— Удивишься — я не устаю радоваться, — с сарказмом отозвалась я, отпивая из бокала белое вино, которое только что налил официант. — Оказывается, безделье — это все, о чем я так давно мечтала.
— Только вот не выглядишь ты счастливой, когда говоришь об этом, — тут же уличил Светик, и я вздохнула:
— Ты прав. Я не умею быть ничем не занятой, это, пожалуй, единственное, что мне недоступно. Зато нашлось время прочитать все, что давно хотела.
Мы умолкли. Светик докурил сигарету, тоже сделал глоток вина.
— Не спросишь про Тамару Борисовну?
— Нет. Но подозреваю, что ты и без вопроса мне сейчас о ней расскажешь.
— Нельзя так, Варя. Она не враг тебе. В сущности, у вас никого нет, кроме друг друга. Она уже немолода и не особенно здорова. Ты понимаешь, о чем я? Ведь потом будешь себя казнить, а уже ничего не исправишь.
Я внимательно посмотрела ему в глаза:
— Это ты о чем? У бабушки что-то не в порядке со здоровьем?
— Варя, ей почти девяносто. Не думаешь же ты, что она совершает утренние пробежки, правда? У нее проблемы с сердцем, она не признается, но я-то вижу. Ей стало трудно долго сидеть за роялем, я настоял на том, чтобы она сократила количество уроков у Макара. Но ты ведь ее знаешь. Через два месяца конкурс в Ницце, Тамара Борисовна настаивает, чтобы я вез Макара туда, и мне никак не удается убедить ее в том, что и без ее участия Макар будет подготовлен должным образом. Но поскольку она его первый педагог…
Я пожала плечами:
— Светик, ты ведь тоже ее знаешь. Спорить бесполезно. Может быть, ей так легче, она чувствует свою нужность, и это не дает ей слечь в постель. Ты не упорствуй.
— Да я особенно и не упорствую. Она бывает в консерватории всего два дня в неделю, остальное время проводит дома, ей, разумеется, тоскливо, а Макар все-таки вносит в ее жизнь оживление. Ничего, что я о нем говорю? — вдруг спохватился Светик, и я махнула рукой.
— Перестань. Я нормально отношусь к существованию Макара в твоей жизни, привыкла уже.
— Но все равно не можешь удержаться от колкости, да? — чуть грустно улыбнулся он.
— Светик, не начинай. Мы встретились спустя столько времени не для того, чтобы ворошить прошлое и вспоминать, кто кому какие гадости сделал.
— Ну что ты… конечно, мы не будем говорить об этом. Просто я подумал, что зря упомянул о Макаре.
— Он твой сын — о чем и о ком тебе еще говорить? Нормально.
Официант принес закуски, снова наполнил наши бокалы. Светик поднял свой и чуть коснулся им края моего бокала.
— Давай выпьем за встречу, Варенька. Честное слово, я очень обрадовался, когда увидел тебя в зале. Это было так неожиданно, но так приятно. Спасибо тебе за то, что пришла.
— И отдельное спасибо за то, что после ужина уйду, правда? — неловко пошутила я, отпивая вино.
— Грубовато, Варя.
— Да, извини, действительно неудачная шутка.
— Ты очень изменилась, Варя. Я понимаю, у тебя тяжелый период в жизни, но ведь это не означает, что нужно обороняться от всех. Я тебе не враг, — негромко сказал Светик, дотягиваясь до моей руки, лежавшей на столе. — Даже развод не заставил меня относиться к тебе иначе, чем прежде, ведь, в конце концов, основная вина лежит на мне…
Я убрала руку:
— Не надо этого, Светик. Прекрати этот сеанс прекраснодушия и покаянно склоненной головы, выглядит смешно и глупо. Ты ведь не считаешь себя виновным — да и нет виновных в том, что мы перестали совпадать во взглядах. Мы разошлись мирно — и хватит. Сегодня вот встретились, вина попили — и разойдемся опять на неизвестный срок. Всех все устраивает, ведь так?
Он со вздохом кивнул головой:
— Наверное, ты права. Видимо, это Париж на меня так действует — романтика, вечер, вино. Ты ведь знаешь, что я всегда чувствую атмосферу вокруг и она определяет мое поведение и эмоции.
Я сдержанно хмыкнула. Светик вообще довольно чувствителен во всем, что касается тонких материй, я совершенно другая, и даже странно, что мы прожили вместе столько лет. Наш развод был неизбежен, что уж скрывать.
— Ты не хочешь пройтись немного? — предложил он. — Я бы потом проводил тебя.
— Можно и пройтись, почему нет. Погода вроде позволяет.
Светик оплатил счет, снова накинул мне на плечи плащ, и мы вышли на улицу.
Каждый город имеет свой запах — во всяком случае, у меня это именно так. Прага пахнет горячими трдельниками и пивом, Москва — душным металлическим воздухом из метро, Санкт-Петербург — Невой и ветром, Барселона — раскаленным песком и рыбой. Париж пах фиалками, хотя сейчас их еще и в помине не было. Я, казалось, кожей ощущала этот аромат, и он успокаивал и расслаблял меня. Мы медленно брели по Елисейских Полям и молчали. Бывают моменты, когда ни о чем не хочется говорить, да и не нужно — хорошо просто идти рядом, не произнося ни слова. Все-таки внутри мы остались родными людьми, даже после всего, что между нами произошло, и я подумала, что это очень важно — иметь родного человека, которому можно ничего не объяснять.
— Знаешь, а ведь я решила вернуться, — вдруг сказала я, не понимая даже, зачем говорю это.
— В Москву? — казалось, не удивился Светик. — Я думаю, что это правильно.
— Почему?
— Потому что ты не можешь жить где-то еще. Москва — это тот город, который полностью соответствует тебе. Ты такая же амбициозная и вечно спешащая куда-то, это твой ритм жизни, твой стиль, твой воздух. Я очень удивился, узнав, что ты вдруг решила ее оставить.
— Наверное, ты прав. За это время я тоже пришла к подобной мысли. Дело даже не в языке, а в том, что во Франции я никто. Просто женщина, живущая каждый день, как предыдущий и как следующий. А я, как выяснилось, для этого не создана. Мне скучно, я не знаю, чем занять себя. Сколько книг можно прочесть, сколько фильмов посмотреть, сколько выставок посетить? Все имеет свой предел. И мой настал.
— Тогда возвращайся, в чем дело? Не думаю, что в деньгах.
— Не в них, это ты точно подметил. Но никакие деньги не в состоянии стереть память. Но парадокс в том, что я и здесь ни на секунду не забыла того, что со мной случилось. Так какая разница — где? В Москве я хотя бы смогу работать.
Светик легко приобнял меня за плечи:
— Так возвращайся. Можешь рассчитывать на мою помощь.
— Ты всегда был чертовски любезен, Светик.
— Вот уж не думал, что ты это замечаешь.
Я остановилась и посмотрела Светику в глаза:
— Ты это серьезно? Ты действительно думал, что я всегда зациклена только на себе?
— Варя, какая теперь-то разница, о чем я думал тогда? — уклонился он. — Мы больше не вместе — разве это не ответ на все вопросы? Я стал тебе не нужен, и ты пошла дальше, оставив меня в прошлом. Я это принял.
— А вот не передергивайте, Святослав Георгиевич. Мы развелись вовсе не поэтому, правда? Напомнить? Или все-таки прекратим портить отличный вечер разборками из прошлого? — прищурившись, спросила я.
Светик пожал плечами:
— Как-то все время сворачиваем к этой теме. Наверное, не договорили тогда, а теперь пытаемся это исправить.
Это заявление бывшего мужа меня одновременно рассмешило и огорчило. Всегда неприятно осознавать, что человек, проживший с тобой много лет, так ничего в тебе толком и не понял.
— Не договорили? Я-то думала, что ты меня лучше знаешь.
Я не люблю расставаться без объяснений. Почему-то это напоминает мне следы бурно проведенной ночи, медленно застывающие на простынях. Вроде как была ты — и все, нет тебя, только пятно осталось. Высказав же все, я обретаю словно бы какое-то бессмертие, которое невозможно вывести при стирке, как то самое пятно. Не знаю, почему с годами мне стало важно это — запомниться, остаться, врезаться в память. И уж в памяти Светика я должна бы сохраниться так четко, как цветная татуировка. Странно, что это оказалось не так.
— Наверное, я что-то упустил, — уклонился от дальнейших разбирательств Светик. — Ты не замерзла?
— Если ты устал, можем расходиться.
— Я не об этом. Стало прохладно, может, ты хочешь зайти к себе и переодеться? И мы могли бы гулять хоть всю ночь.
Предложение оказалось слишком заманчивым, чтобы от него отказываться. Все-таки хорошо, что мы со Светиком оказались довольно цивилизованными, чтобы разойтись без особых скандалов, что позволило нам остаться друзьями и вот так гулять теперь по ночному Парижу.
— Думаю, ты прав. Мы практически у моего отеля, давай зайдем.
Светик отказался подняться в номер, уселся в лобби с чашкой чая, а я отправилась переодеваться. Выбор был невелик — я же не собиралась разгуливать здесь, потому, кроме джинсов, в которых приехала, надеть было нечего. Но Светику всегда было безразлично, в чем я хожу, он доверял мне и моему вкусу и не был зациклен на каких-то презренных шмотках. У меня же всегда было иначе. Иногда вещи говорят о людях куда больше, чем могла бы сказать, например, двухчасовая исповедь. Мы — то, что носим, то, чем пользуемся, на какой машине ездим, какую косметику выбираем. Поколение понтов. Рабы брендов, заложники торговых марок. И я — не исключение. Я вращалась в тех кругах, где твои наручные часы скажут о тебе больше, чем резюме, а марка портфеля, в котором лежат бумаги по процессу, выдаст твое истинное лицо. Внешний вид — наше все…
Когда я появилась в лобби, Светик внимательно изучал французскую газету.
— Для рецензий на твой концерт еще рановато, — заметила я, и он, аккуратно свернув газету, улыбнулся:
— Я не читаю рецензий на свои концерты.
— Странно. Раньше читал.
— Все меняется, Варенька.
Мы вышли на улицу, попав в довольно прохладную парижскую ночь. Запах фиалок преследовал меня, как навязчивая идея, и я сказала об этом Светику. Тот удивился:
— Не сезон еще.
— Вот и мне странно. Но ничего не могу поделать.
И тогда Светик затянул меня в ближайший открытый цветочный магазин, оказавшийся маленькой оранжереей, и купил там букет фиалок.
— Замкнем цепь, — улыбнулся он, протягивая мне цветы.
Мы гуляли до самого утра, и, вернувшись в отель, я решила не ложиться спать, дотерпеть до поезда и подремать уже под стук колес. О назначенной встрече с художником Луи я, разумеется, забыла.
Большая рыба не плавает в маленьком пруду.
Риелтор позвонил через три дня после моего возвращения из Парижа. Представившись Петром, он сразу обрушил на меня поток названий жилых комплексов и московских улиц, где, по его мнению, я могла бы приобрести жилье.
— Погодите, Петр, вы так частите, что у меня в голове все поплыло, — взмолилась я, прерывая эту череду названий. — Давайте действовать последовательно. Я продиктую вам адрес моей почты, а вы пришлете мне свои предложения. Я их посмотрю, выберу понравившиеся, и вот их мы будем обсуждать детально. Хорошо?
— Анна предупреждала, что вы юрист и любите четкость, но я как-то мало верю в женщин-юристов, — извиняющимся тоном сказал риелтор. — В случае с вами вынужден признать, что ошибся.
— Вы еще и сексист, — вздохнула я. — Пишите адрес, Петр, и не отнимайте мое время болтовней, пожалуйста.
Избавившись от чересчур энергичного риелтора, я набрала номер Вяземской.
— Ты где выкопала этого Петю? — накинулась я на подругу, едва та сняла трубку. — Он же невменяемый какой-то!
— Тебе вечно все не так, — надулась Аннушка. — Нормальный он, просто говорит быстро.
— Ага — и женщин считает существами второго сорта, а так-то душевный человек.
— Тебе с ним что — детей совместно воспитывать? Тебе квартира нужна, а не общение, правильно? Вот и выбирай квартиру, а Петькины взгляды на баб оставь ему.
— Спасибо, дорогая, я непременно воспользуюсь твоим советом, — сладким голосом ответила я. — Как твои дела?
— Ничего нового. Видела на днях Мельникова. Его что, освободили уже?
Я едва не упала. Пол качнулся, уходя из-под ног, пришлось ухватиться за край стола. Этого не может быть…
— Погоди… ты не ошиблась? — охрипшим от ужаса голосом переспросила я, и Аннушка беззаботно рассмеялась:
— Ты чего хрипишь? Простыла? Конечно, не ошиблась — что я, Кирилла не помню? Похудел слегка, кожа на лице потемнела, а так — вполне себе еще… Красавчик.
— Но этого не может быть! Ему восемь лет дали, а прошло… сколько прошло, не помнишь?
— Мне делать нечего, что ли? — изумилась подруга. — Твой мужик — ты и подсчитывай.
Но я была не в состоянии что-то подсчитывать. Как ни крути, выходило, что выйти из мест заключения Кирилл еще не мог. Если только по условно-досрочному… Если без эксцессов отсидел половину срока, то вполне мог, да. Надо как-то проверить, кому-то позвонить…
— Все, Анька, мне надо бежать… — глуповато оправдалась я и бросила трубку.
Вцепившись в волосы, я опустилась на пол и принялась раскачиваться вперед-назад, пытаясь свыкнуться с неприятной новостью.
Мой стародавний любовник Кирилл Мельников, мой первый мужчина, едва не отправивший меня на тот свет, подставивший под удар вместе с дядей, оказавшимся к тому же моим отцом, натравивший на меня злополучного Лайона Невельсона… Нет, это все слишком. Если он вышел, то непременно будет меня искать — не зря же с пунктуальностью маньяка отсылал каждый месяц по письму из колонии. Он уже попытался сломать мне жизнь, и пару раз ему это почти удалось, а теперь мне даже за помощью обратиться не к кому — я совершенно одна. И возвращение в Москву в этих условиях, конечно, равносильно самоубийству.
Но что-то внутри подсказывало, что пройдет неделя, и я возобновлю и поиски квартиры, и позвоню Кукушкину насчет работы. Такой уж характер.
Несколько ночей меня мучили кошмары. Я давно не признаю красного цвета, не ношу вещей этого оттенка и паникую всякий раз, увидев капли от красного вина на белой скатерти. Теперь же мне снились реки крови, озера, моря… Я барахталась в этой жуткой жиже и просыпалась от собственного крика. Хорошо, что в доме я одна… Одиночество, кстати, пугало значительно меньше, чем приближение очередной ночи, потому что я точно знала — непременно увижу этот сон снова и снова. Странное дело — я никак не могла вспомнить лица Кирилла. Лица, черты которого помнила всю свою жизнь. Теперь же вместо него всякий раз возникало лицо Руслана — такое, каким я его запомнила в наш последний проведенный вместе день. Наверное, это было к лучшему. Мне даже начало казаться, что, если я вспомню, как выглядит Мельников, моя жизнь немедленно пойдет под откос — как, собственно, и бывало всякий раз с его появлением около меня.
Наконец, устав от кошмаров и неопределенности, я позвонила Диме Кукушкину и сообщила, что намерена вернуться. Димочка, похоже, здорово испугался, что я потребую вернуть управление конторой, но я успокоила его, сказав, что не собираюсь покушаться на его руководящий пост, а просто хочу работать у него и заниматься тем, что у меня хорошо получалось.
— Конечно, Варвара Валерьевна, — все еще кислым голосом отозвался Кукушкин. — Я буду рад…
— Ты насчет радости не привирай, — рассмеялась я, — и успокойся — мне даже партнерство не нужно, я хочу просто получать заказы через твою контору, вот и все. Что сама заработаю — то и будет моим, твоя репутация не пострадает, претендовать на главенство я тоже не стану. Ты ведь понимаешь, что я делаю это не ради денег. Мне просто хочется снова быть кому-то нужной и полезной, Дима. Помоги мне.
Кукушкин, похоже, повелся на мой проникновенный тон и поспешно сказал:
— Что вы, Варвара Валерьевна! Как вы могли обо мне такое подумать… да я только рад буду, если вы вернетесь и станете снова работать со мной. К нам же клиенты рекой потекут, это же ясно.
— Видишь — все будут счастливы, и ты, и я, и клиенты. Значит, мы договорились?
— Разумеется! — совсем повеселел Димочка. — Вы мне звоните, если нужна какая-то помощь, я с удовольствием!
— Непременно.
Ну вот, теперь у Димки есть время, чтобы свыкнуться с мыслью о моем возвращении. Я могла, конечно, открыть собственную контору — это не составило бы особого труда, как и обрасти снова клиентурой. Меня хорошо знали в этом мире, моя репутация открывала определенные перспективы, в том числе и финансовые, однако в деньгах я нуждалась меньше всего, а возиться с созданием конторы просто не хотела. Поэтому работа на Димку Кукушкина казалась мне лучшей перспективой из всех возможных. Он дает мне дело, я его веду и представляю в суде. Все. А слух о моем возвращении, тут Димка прав, разнесется очень быстро и привлечет в контору клиентов, желающих, чтобы именно Варвара Жигульская по прозвищу Щука представляла их интересы. Все просто.
Еще через пару дней я окончательно пришла в норму и вплотную занялась поисками квартиры. Женоненавистник Петр прислал около двух десятков вариантов, на просмотр которых я потратила три дня, отметая одну квартиру за другой. Мне не хотелось оказаться, например, в том доме, где я жила — а там как раз продавали неплохую трехкомнатную квартиру. Но — воспоминания, знакомые лица, вот это все… Я понимала, что Москва при всей ее густой заселенности и многолюдности все-таки порой оказывается маленькой, и шанс встретить знакомого не так уж мал, но способствовать этим встречам все же не хотела. Не годились и такие места, как Ордынка, например — я ее почему-то не любила. Якиманку я отвергла, едва увидев номер дома — это был жилой комплекс, в котором находилась квартира Руслана, и жить там для меня равносильно тому, как отрезать себе каждый день по пальцу. Круг сужался постепенно, и наконец я остановилась на двух квартирах, расположенных примерно в одном месте, устраивавшем меня и с точки зрения географии, и с точки зрения отсутствия негативных воспоминаний. Отправив ссылки на них Петру, я в сопроводительном письме попросила уточнить цену, условия сделки и сроки, в которые планировали уложиться хозяева. Я решила, что посмотрю обе квартиры сразу по приезде и уже на месте определюсь, что именно выбрать. Осталось только решить, где пожить первое время.
Вариант с бабушкиной квартирой я отмела сразу же, хотя он казался единственным приемлемым и логичным. Но — нет. Обида на бабушку так глубоко сидела во мне, что я просто не в силах оказалась справиться. Головой я уже давно понимала, что с этим нужно заканчивать, и Светик прав — в случае чего я буду страшно грызть себя, но сердце ни в какую не желало подчиняться разумным доводам. Бабушка предала меня, встав на сторону Светика в ситуации, когда, казалось бы, логичнее было защищать меня. Но она сделала такой выбор, это ее право, но я не могла ей этого простить. И жить у нее даже неделю тоже не хотела.
Устав изобретать велосипед, я решила остановиться в гостинице — собственно, это был самый логичный выход. Деньги есть, могу позволить себе любой отель, хоть самый дорогущий. И нечего ломать голову.
Чтобы не дать себе возможности передумать, я купила билет на рейс Париж — Москва и забронировала номер в «Балчуге». Вот и все. Можно собирать чемодан и договариваться с Жанетт о частоте ее визитов в дом для уборки и поддержания порядка. Я не планировала продавать этот дом — сюда вполне можно приезжать, к примеру, летом. Буду платить Жанетт — или вообще предложу ей жить здесь в мое отсутствие.
Прямой человек, что прямой бамбук, встречается редко.
Я вернулась в Москву первого мая, в самом начале праздников. В это время город резко пустеет — все, кто могут себе позволить, уезжают либо за границу, либо на дачи. Это оказалось весьма кстати — после маленького городка в провинции попасть сразу в водоворот мегаполиса казалось мне не самой удачной идеей.
Встречала меня Вяземская — сама предложила, хотя я отказывалась и говорила, что не хочу нарушать ее планы.
— Какие у меня могут быть планы? — возмутилась подруга.
— Мало ли. И потом, выходные. Может, ты уехать куда-то хотела.
— Ерунду не говори, Жигульская! Никаких планов у меня нет, ехать никуда не собиралась, а у нынешнего кавалера свои планы, в которых меня пока нет. Так что говори номер рейса — не на такси же тебе ехать.
Я была ей очень благодарна. Все-таки почти трехгодичное отсутствие на родине немного волновало меня — вдруг что-то глобально изменилось? И столкнуться с этими изменениями в одиночку было, признаться, страшновато.
К счастью, изменений я не заметила. И Шереметьево все то же, и дорога из него до Москвы — словно я и не уезжала. Аннушка, с визгом повисшая у меня на шее возле выхода из зала прилета, тоже изменилась мало. Та же коса, перекинутая через плечо, те же распахнутые глаза. И та же потрясающая наивность, ставшая уже визитной карточкой.
— Я так рада, что ты вернулась, — лопотала подруга, пока мы шли к стоянке. — Хоть будет, с кем иной раз свободный вечер скоротать.
— Что — совсем все плохо? — насмешливо спросила я, сдвигая на лоб черные очки.
— Ой, да мужики измельчали, — сморщив нос, сказала Аннушка. — Ни тебе романтики, ни тебе каких-то шагов. Так и ждут, что ты все сама сделаешь. Нахлебники.
— Ань, ты меня удивляешь. Неужели в тех структурах, где ты вращаешься, нет ни одного мало-мальски приличного мужчины, а? Ни за что не поверю.
— Есть. Но приличные уже женаты, а это дополнительная возня — развод, алименты, истеричная супруга, то-се… Этот вариант мне, если прижмуриться, еще годится, но сложноват — нервная система не та. А холостые ведь сплошь мудаки, потому и холостые. Или уже разведены — как раз потому, что мудаки. Так зачем мне такие приключения?
— Выбываешь из борьбы? — уточнила я со смехом, и Аннушка тоже беззаботно рассмеялась:
— Скажем так — на рынке брачных услуг я ищу себе новую нишу. Хотя пытаюсь пока выжать все из нынешнего кавалера.
— Главное — не затягивай, — пошутила я, садясь в машину. — Ликвидность твоя падает с каждым годом, помни об этом.
— Вот в кого ты, Варька, такая злая, а? — устраиваясь за рулем и вставляя ключ в замок зажигания, поинтересовалась Аннушка. — Вроде семья приличная, бабушка в консерватории преподает, мать актриса, а ты? Чисто выродок же!
— Я, Анечка, не злая, я реалистка. Не обижайся.
— Ох, Жигульская, я перестала обижаться на тебя лет в восемь, когда поняла, что ты никогда не поменяешься. Ладно, куда едем-то?
— В «Балчуг».
— Красиво жить не запретишь.
— Ой, да какая разница, — отмахнулась я. — Отель как отель, зато место удобное. Отлежусь пару дней, приду в себя — и можно квартиру смотреть.
— Кстати, о квартире. Не определилась еще?
— Пока нет. Есть пара вариантов, но хочется не на фотографиях посмотреть, а самой.
— Зря ты на Якиманку не хочешь, — выезжая с парковки, сказала Аннушка. — Там же отличный жилой комплекс, люкс, все дела.
— Можно подумать, ты не понимаешь, почему я не хочу там жить.
— Если так рассуждать, тебе вообще не надо было возвращаться. В Москве кругом места, так или иначе связанные для тебя с Русланом. У тебя даже офис окнами на Кремль выходит — так что же, прикажешь Кукушкину их кирпичами закладывать? Ведь глупо, Варя. Жить надо. Понимаешь — дальше жить. Руслана не вернешь, а ты живая. Ему бы не понравилось.
Это было последней каплей. Я держалась, сколько могла, с того самого момента, когда ступила ногой на трап в Шереметьево. Но сейчас Анькины слова показались мне такими ужасными и такими безоговорочно правдивыми, что я не выдержала и расплакалась, скорчившись на сиденье. Аннушка погладила меня по волосам:
— Ты поплачь, Варенька. Невозможно носить все в себе, это для любого тяжело. Поплачь. Сегодня отдохнем, а завтра я тебя на кладбище свожу — побудешь там, подумаешь, вспомнишь. И все, дальше начнешь жить.
Удивительно, но иногда Аннушка, такая бесхитростная и примитивная, умела вдруг найти именно те слова, которые нужны в данный момент времени и в конкретной ситуации. Этим ценным качеством она пользовалась крайне редко, но всегда к месту. Я обдумала сказанное ею и поняла — а ведь она права. Я вернулась не затем, чтобы страдать и хоронить себя. Я должна жить дальше. Руслан бы это одобрил.
Аннушка осталась у меня в номере. Мы лежали на широкой кровати, между нами стоял поднос с фруктами, а на тумбочке — бутылка шампанского — комплимент от администрации отеля.
— Слушай, Аня, — вспомнила вдруг я. — А ты где Мельникова видела?
— Так он в офис к нам приходил, — блаженно прикрыв глаза, сказала подруга. — Кажется, они с моим новым шефом какие-то приятели.
— Приятели… но ты точно не ошиблась?
— Варь… я его вот как тебя видела. Он меня кофе пить приглашал, да работы много было.
— Про меня… спрашивал? — облизав пересохшие губы, спросила я.
— Первым делом.
— И… что ты ему?..
— А ничего. — Аннушка перевернулась на живот и внимательно посмотрела мне в глаза. — С чего ради я должна ему что-то о тебе говорить, когда ты из-за него чуть с крыши не шагнула?
Это был, пожалуй, самый стыдный эпизод в моей жизни. Не справившись с навалившейся негативной информацией, я действительно едва не шагнула вниз с крыши собственного дома, хорошо еще, что подоспел телохранитель. Удивительно, но обе попытки свести счеты с жизнью были связаны с именем Кирилла Мельникова. Не самый украшающий биографию факт.
— А… как он спросил? Что именно?
— Ты чего, Жигульская? — возмущенно воскликнула Аннушка. — Тебе не все ли равно, а?
— Раз спрашиваю — значит, не все равно.
— О, господи… — закатила глаза Вяземская. — Так и спросил — мол, как там Варька, где, с кем? Я ему и ответила, мол, не твое это, Кирюша, дело. Ты все, что мог, для нее сделал уже. Теперь гуляй потихоньку и лучше в другую сторону, чтоб с Варькой не пересекаться.
Я закрыла глаза, и вот тут мне впервые явилось лицо Кирилла. Я увидела его так явно, что вскрикнула от испуга и села.
— Ты чего? — удивленно уставилась на меня Аннушка.
— Я его увидела только что, — пробормотала я. — Столько лет не видела — и вдруг… я даже забыла, как он выглядит, понимаешь? И только сейчас…
Аннушка подползла ко мне, обняла и зашептала на ухо:
— Варя, перестань. Уж кто-кто, а Мельников вообще не стоит ни твоих нервов, ни твоих слез. Почему такие не самовоспламеняются и не горят заживо, а? Ведь мерзавец, каких поискать! Варька, разве можно простить то, что он сделал?
— А с чего ты решила, что я его простила? Мне не дает покоя его освобождение. Не могу понять, как он вышел. Если по УДО… все равно вроде как рано… не понимаю.
— Думаешь, он тебя искать будет?
— Не сомневаюсь даже, — снова закрывая глаза, сказала я. — Он же мне из колонии каждый месяц написывал. Собственно, и про Невельсона и его истинные мотивы я узнала из такого письма. Хотел, видишь ли, грех с души снять, сам ведь меня подставил. И не отстанет от меня — у него больше нет никого.
Мы легли на кровать лицом в подушки и затихли. Не знаю, о чем думала Аннушка, а мне уже не казалась такой удачной идея вернуться в Москву. Но кто знал, что все так обернется. Отступать я не привыкла, и сейчас тоже не сделаю этого. Попробую жить, делая вид, что никакого Кирилла Мельникова не существует.
Прежде, чем смотреть квартиры, я назначила встречу Кукушкину. Прекрасная погода располагала к прогулкам, и мы договорились пройтись по набережной. Димочка крайне удивил меня, явившись с букетом бледно-розовых тюльпанов. Он немного заматерел за то время, что мы не виделись, стал выглядеть более мужественно и уверенно — сказывалось, видимо, руководство собственной конторой. Мы обнялись, и я пробормотала:
— Кукушкин, ты заставляешь меня проявлять сентиментальность.
— Вам это идет, — улыбнулся Димка, протягивая цветы. — Я очень рад вас видеть.
— Ну что — погуляем и обсудим? — предложила я, беря его под руку.
Мы пошли по набережной, совершенно пустой в этот довольно ранний час. Я вдыхала московский воздух и чувствовала, как ко мне возвращаются силы. Это было то, чего мне так недоставало в тихом французском городке.
— Дима, чтобы не было недопонимания… — начала я, понимая, что он сам не решается заговорить первым. — Я не собираюсь, как и говорила, претендовать на руководство или партнерство. Это честно. Мне не особенно нужны деньги, я хочу просто что-то делать. Считай это капризами богатой вдовы.
Кукушкин посмотрел на меня сверху вниз и улыбнулся:
— Вы вообще не изменились. Что думаете — то и в эфир выдаете.
— А какой смысл юлить? Так всем будет проще. Ты не будешь бояться, что я тебя подсижу, а мне будет спокойнее знать, что ты ничего не опасаешься с моей стороны и ничего не скрываешь. Согласись, в этом есть рациональное зерно.
— Вот это мне в вас всегда и нравилось. Знаете, я после вашего звонка довольно много размышлял на эту тему. Честно скажу — опасался, что вы попробуете опротестовать нашу прежнюю сделку. Но потом понял, что ошибаюсь. Вы не оглядываетесь назад и принятых решений не меняете, так почему в случае со мной что-то должно быть иначе? А ваша работа в конторе только пойдет мне на пользу. Клиенты, то-се… Нет, Варвара Валерьевна, вы сделали мне очень щедрое предложение, отказываться от которого было бы крайне глупо.
— Значит, мы поладим, — улыбнулась я. — Обещаю прислушиваться к твоему мнению.
— Это лишнее, — улыбнулся он в ответ. — Вы и без меня отлично справляетесь с делами, так что это я обещаю не влезать.
— По рукам? — Я протянула ему ладонь, и Кукушкин крепко ее пожал:
— По рукам. Контора начинает работать десятого числа, у вас будет время немного обжиться. Если нужна помощь — обращайтесь, я всегда рад. А сейчас предлагаю пообедать и отметить наше воссоединение.
Мы выходили из ресторана, довольные общением и обедом, и ничего вроде не предвещало неприятностей. Но есть вещи, которые просто не в нашей власти, и уж если что-то должно произойти, то оно произойдет непременно, как ни старайся избежать этого.
Я неловко оступилась на брусчатке тротуара, попав каблуком туфли в выбоину между камней, охнула и присела, схватившись за противно занывшую лодыжку. Кукушкин бросился на помощь, и когда я снова поднялась, то внезапно увидела метрах в пяти от нас… Лайона Невельсона. От ужаса у меня перехватило дыхание, я вцепилась в рукав Димкиного пиджака и зажмурилась, но когда открыла глаза, то увидела лишь спокойно удаляющуюся от нас мужскую фигуру, лишь отдаленно напоминавшую Невельсона. Обозналась. Конечно же, я обозналась, потому что вот этого как раз и не может быть — ему дали слишком много и ни о каком условно-досрочном освобождении речи идти не могло. По его статье это не предусмотрено.
— Что-то случилось?
— Д-да… ногу подвернула, болит, — пожаловалась я, хотя лодыжка уже не беспокоила.
— Может, в травмпункт поедем?
— Ну уж нет! — запротестовала я. — Мне только постельного режима не хватало, дел полно, что ты! Давай посидим немного, и все пройдет.
Мы облюбовали лавочку в одном из дворов на Пятницкой, Димка сбегал в ближайший магазин за мороженым, и мы ели его, радуясь, как дети. Нога моя немного припухла, но я решила, что все пройдет к утру, нужно будет в отеле приложить лед. Димка проводил меня до входа в отель, мы распрощались, договорившись, что десятого числа ровно в девять я буду в офисе, и он откланялся. Я же поднялась в номер, попросила принести лед и улеглась на кровати, обняв подушку. Мне не нравилось то, что происходило со мной сейчас. Все эти призраки из прошлого… но Невельсона я видела настолько отчетливо, что могла поклясться — это был он. Вопреки здравому смыслу. Нужно все-таки проверить, не случилось ли чего за время моего отсутствия и не мог ли господин Невельсон как-то обойти законодательство и выйти из тюрьмы досрочно. Черт возьми, меня окружают сплошные уголовники, неведомо как оказавшиеся на свободе раньше положенного… Заодно можно и про Мельникова справки навести. Имелся у меня знакомый в главном управлении службы исполнения наказаний, нужно завтра же ему позвонить и успокоиться. Когда владеешь информацией — владеешь миром. Почти.
Ночью мне приснился Мельников. Я видела его так ясно, что, проснувшись, не сразу поняла, что это был только сон, и зашарила рукой по второй подушке, пытаясь обнаружить там голову Кирилла. Окончательно проснувшись, я села в постели и щелкнула кнопкой бра. Часы показывали половину пятого. Завтракать определенно рановато… но и спать больше тоже не хотелось. Я вынула из ящика тумбочки сунутую туда в день прилета книгу, которую читала в самолете. Это был купленный случайно в какой-то маленькой букинистической лавчонке Парижа сборник испанских поэтов шестнадцатого века. Не знаю, по какому наитию моя рука потянулась к этой небольшой книжке в довольно потрепанном переплете, но весь полет я не отрывалась от ее страниц, хотя читать по-французски было не особенно легко. Любовь к поэзии мне привил папа — он знал множество стихов, часто их декламировал и заставлял меня повторять. Так странно — я всю жизнь считала отцом совершенно чужого мне по крови человека, но у нас с ним была такая связь, разорвать которую не смогла даже его смерть, даже известие о том, что он мне не родной. Зато родного, так сказать, биологического, я ненавидела и после смерти — столько подлости по отношению ко мне совершил этот человек. Так что родным для меня навсегда остался тот, кто вырастил, выучил и вложил в меня всю душу. Вот как любовь к стихам, например.
Нацепив на кончик носа очки, я погрузилась в прекрасный мир витиеватых фраз. Порой мне было даже жаль, что сейчас прошла мода на такие высокопарные высказывания и речевые обороты. Но дело даже не в них — стихи проникали в душу, вызывая самые разные эмоции.
Вот как так? Почему именно это и именно сейчас? Ведь тут каждая строчка обо мне… На глаза навернулись слезы. Чем старше я становилась, тем более сентиментальной делалась, оставаясь наедине с собой и своими мыслями. Хорошо еще, что напоказ не рыдаю.
Но что же все-таки происходит? Если я ошиблась вчера, то все равно — почему именно Невельсон пригрезился мне в том незнакомце? Почему не Руслан, не Мельников, в конце концов? Я не вспоминала этого жуткого человека довольно давно — это было равносильно повторному прочтению триллера, где всех убили с особой жестокостью. Я вообще старалась выбросить из памяти этот эпизод своей жизни, который уложил меня в клинику неврозов и заставил общаться с психотерапевтами и психологами. Не каждый день находишь в сумке отрезанную руку, а потом проводишь несколько часов наедине с человеком, расчленившим собственную супругу…
Бр-р-р… даже сейчас, когда прошло время, у меня по спине поползли мурашки, а руки сделались ледяными. Я включила второе бра и закуталась в одеяло. Пятна света сделали темноту номера более мягкой, и мне уже не казалось, что в каждом углу роятся ужасные монстры. Нет, надо срочно позвонить Игорю, тому самому приятелю в управлении службы исполнения наказаний. Иначе я точно с ума сойду.
Игорь оказался рад меня услышать, но, к сожалению, находился с семьей во Франкфурте. Да, я как-то забыла, что праздники все еще продолжаются…
— Да ты не переживай, Варюха, как вернусь — сразу тебе всю информацию выдам, — пообещал он. — Кстати, здорово, что ты вернулась. Мне кто-то из ваших рассказал, что ты вроде как за границу перебралась.
— Да, попыталась. Но ты знаешь, оказывается, за границу лучше ездить на отдых, во всяком случае, мне. А вот жить там — нет, это не то.
— А говорят, что с баблом везде рай, — рассмеялся Игорь.
— Врут, Игорек, бессовестно врут, — притворно вздохнула я. — Вот у меня вроде как и проблем материальных нет, а на работу тянет со страшной силой. Не умею сидеть без дела. Так что имей в виду — если кому-то нужен адвокат в сфере недвижки — милости просим.
— Даже не сомневайся. Кого-кого, а тебя с чистой совестью порекомендую.
— Спасибо. Когда тебе позвонить?
— Я тебе сам наберу десятого ближе к обеду.
Я поблагодарила еще раз и, положив трубку, немного расслабилась. Ладно, сегодня четвертое, осталось всего шесть дней…
Терпение — одно из жизненных сокровищ.
Все оставшиеся дни я провела в отеле, выбираясь только в ресторан. Не знаю, почему, но выходить на улицу мне казалось опасным. Видимо, паранойя… Пару раз приезжала Вяземская, и мы проводили вечера в том же ресторане при отеле, потягивая вино и разговаривая. Аннушка опять находилась в поиске спутника жизни, но этот процесс у нее носил характер постоянный, так что я слушала вполуха — ничего нового явно не услышу. Личная жизнь Вяземской была на удивление цикличной и предсказуемой, и я никак не могла взять в толк, почему она сама-то этого не понимает и не пытается изменить хоть что-то в подходе к поиску избранника и его дальнейшему удержанию рядом.
Я никого не жду, приучила себя не делать этого. Аннушка никогда этого не понимала. Для нее «не ждать» — равносильно «не любить». Не испытывать привязанности и эмоциональной вовлеченности в отношениях. Она всегда трактовала это довольно прямолинейно — если ты не сидишь у окна, подперев щеку кулаком, а за спиной у тебя не благоухает яствами накрытый скатертью стол (пусть даже готовить ты не умеешь и используешь для этого домработницу) — то все, нет никакой любви в твоем жестоком сердце. Я же всегда считала, что подобное ожидание только раздражает мужчину. Он словно бы постоянно ощущает прицел на лбу или спине от этого ждущего женского взгляда. И потом, процесс бездейственного ожидания мешает тебе же самой, не оставляет времени на собственную жизнь и какие-то рядовые вещи типа чтения, театров, общения с подругами. Какое может быть общение, когда постоянно поглядываешь на дисплей мобильного и ждешь сообщения или звонка, после которого срываешься с места и мчишь к вожделенному финишу не хуже олимпийца?
Мы с Аннушкой очень ярко демонстрировали две абсолютно разные модели поведения и их результаты. Мягкая, пушистая, идеально кукольная и даже приятно для мужчин глуповатая Аннушка всегда была обделена мужским вниманием, ко мне же — холодной, расчетливой и себялюбивой, по словам подруги, — всегда как магнитом тянуло совершенно разных представителей противоположного пола. Не знаю, чем объяснялся подобный феномен, никогда не интересовалась причинами, но факт оставался фактом — к сорока годам Вяземская не то что ни разу не была замужем, но даже ухитрилась не прожить совместно с мужчиной ни дня. Я не могла понять, чего именно не хватает в Аннушке мужчинам, а моя бабушка совершенно конкретно однажды назвала причину. При всем хорошем отношении к моей подруге бабушка считала ее даже не предметом мебели, а просто кошкой, а не все готовы терпеть шерсть в качестве приправы и аксессуаров. Под «шерстью» бабушка понимала те мелкие женские штучки, которые так любила оставлять Аннушка в квартирах своих любовников, чтобы «пометить» территорию. Все эти заколки, помады, расчески и даже нижнее белье. Не знаю, почему, но бабушка была права. Аннушка мгновенно начинала строить матримониальные планы на любого мужчину, посмотревшего в ее сторону, спросившего у нее время или пропустившего вперед на входе. Тут я отлично понимала ее несостоявшихся кавалеров — на их месте я бы тоже неслась в противоположном направлении со скоростью «Сапсана». Казалось бы — только время спросил, а уже женат, отец троих детей и постоянно всем должен. Страшно же. В конечном итоге несостоявшийся кавалер сгребал все оставленные Аннушкой улики в пакет и возвращал вместе с сообщением о прекращении отношений.
Вот и сейчас в очередной раз я выслушивала историю о том, как Аннушка встретила «того самого единственного», с кем готова провести остаток жизни и ковылять под ручку по бульварам в старости. Разумеется, избранник был женат, но, как всегда водилось у Аннушки, «жил с женой из жалости» и «ждал, пока дети встанут на ноги». Сотни раз я говорила ей, что подобные оправдания выдумывают себе в утешение оказавшиеся в такой ситуации студентки первых-вторых курсов вуза, а не взрослые состоявшиеся тетеньки ближе к пятому десятку, но Вяземская только отмахивалась и обижалась, называя меня циничной сволочью без души и сердца.
— Ты пойми — он, как честный и порядочный человек, не может уйти и оставить ее одну с двумя подростками — это же им психику сломает! А потом начнутся проблемы — наркотики, дурные компании, самоубийства… Зачем мне такой груз на душе, я ведь буду себя виноватой чувствовать! — покручивая бокал с белым вином, говорила Аннушка.
Мне хотелось взять ее за шиворот и хорошенько встряхнуть — большей глупости выдумать просто невозможно, но, похоже, моя подруга в очередной раз свято верила в свою правоту. Осталось засечь время, через которое я услышу вторую часть этой саги — о том, как прекрасный принц превратился в мерзкую жабу и ускакал в родное болото.
— Тебе не кажется, дорогая, что честные и порядочные люди в первую очередь не заводят романов на стороне?
— Вот ты снова за свое, Варька! Мы же не виноваты, что у нас любовь! И потом, он такой… ты же его даже не видела…
Я пожала плечами:
— А зачем мне? По-моему, все ясно.
— Вечно тебе все ясно! Ты всегда делаешь выводы, даже не видя человека!
— Слово «мачо» составляется вовсе не из тех же букв, что слово «козел», я не понимаю, почему ты-то не хочешь признать этот очевидный факт?
Аннушка округлила глаза и застыла с чуть приоткрытым ртом, переваривая сказанное мной, а потом фыркнула:
— Очень остроумно, ага!
— Согласна, возможно, что не очень. Но ты вспомни хотя бы свой последний роман.
Вяземская покраснела. Этот эпизод в ее жизни был, пожалуй, самым комичным, и вспоминать о том, как едва не стала жертвой аферистки, прикидывавшейся исполнителем готического рока, Аннушка не любила. Галя-Габриэль оставила в памяти моей подруги неизгладимый след…
— Ой, да ладно… подумаешь…
— Теперь-то конечно, — кивнула я, делая глоток вина. — А тогда ты тоже кричала, что я стерва и сволочь и мешаю тебе обрести счастье. Хорошо еще, что я деньги на твоем счете сохранила, правда?
Аннушка рассмеялась:
— Все, твоя взяла! Однако с Марком ты должна познакомиться. Он тебе понравится.
— Нравиться он должен тебе, а меня отталкивает уже то, что у него дети. Но ради тебя я, разумеется, выдержу пару часов общения.
Аннушка обрадовалась. Не знаю, почему ей было важно мое мнение о каждом кавалере, ведь она все равно поступала по-своему. А мне теперь придется потратить пару часов своей жизни на человека, который мне заведомо неприятен. Дружба порой требует жертв…
Никогда, вот просто никогда не нужно снимать телефонную трубку, если номер на дисплее тебе ни о чем не говорит. Как мне научиться соблюдать это простое правило? У меня всегда была привычка сразу же подписывать номера клиентов, а телефоны близких я помнила наизусть либо заносила в специальную книжку, не доверяя телефону. И вот какого же черта я схватила трубку, хотя увидела, что номер неизвестен?.. Определенно, утром я соображаю значительно хуже, чем во все остальное время дня…
— Здравствуй, Варенька, — сказала трубка голосом Кирилла, и я вздрогнула, выронила ее на кровать и зажала уши.
Только не это. Нет, пожалуйста, господи, только не это… Я в отупении и ужасе смотрела на лежащий передо мной телефон, словно ждала, что вслед за голосом оттуда возникнет и сам Мельников. Звонок продолжался, на дисплее бежали секунды — Кирилл все еще говорил что-то, но я не могла заставить себя убрать руки и услышать хоть слово. Ощущение неизбежной катастрофы наваливалось, как лавина. Наконец, я пересилила страх, быстро нажала «отбой» и тут же внесла номер в черный список. Мера, конечно, так себе, но все же…
И нет никакой возможности сменить номер — это ж каких масштабов рассылку придется сделать, чтобы оповестить старых клиентов, разного калибра знакомых и просто людей, которые порой бывают нужны… Чертов Мельников, откуда ты вообще взялся на мою голову? Остается только надеяться, что ты выбрался из мест заключения незаконно, и я приложу все усилия, чтобы это немедленно исправить.
Противная дрожь в теле не оставляла меня до обеда, а в ресторане каждый попавшийся на глаза мужчина тут же напоминал Мельникова, это оказалось выше моих сил. Я позвонила Аннушке и с истерическими нотками в голосе потребовала немедленно приехать.
— С ума сошла? — протянула Вяземская. — Мы вчера весь вечер вместе провели, сегодня я хотела отлежаться, в салон сходить…
— Хорошо, забери меня отсюда, и поедем в салон, в ателье, в магазин, к черту, к дьяволу — куда скажешь! — срываясь на крик, попросила я, и Аннушка мгновенно сменила ноющий тон на обеспокоенный:
— Что-то случилось?
— Да! Мне Мельников позвонил!
— Я приеду через час, мне надо хотя бы джинсы натянуть. — И она бросила трубку, а я схватила в охапку подушку, забилась в угол кровати и заплакала.
Мое психическое состояние становилось просто угрожающим, если так пойдет дальше, я не то что работать — на улицу выйти не смогу. Хоть беги и добровольно сдавайся куда-нибудь в психиатрию.
— Нельзя раскисать, — твердила я сквозь слезы. — Ему ведь только это и нужно — увидеть, что снова меня растоптал. Нет, этого не будет, я не допущу. Я соберусь, справлюсь. Он больше ничего для меня не значит, не позволю ему управлять моей жизнью.
Своеобразная мантра помогла мне немного успокоиться и к приезду Аннушки обрести более-менее человеческий вид.
— М-да, Жигульская, испугала ты меня. — Вяземская влетела в номер, бросила в кресло небольшую сумочку и, схватив меня за руку, подтащила к окну. — Ну-ка… ого… идея с салоном явно богатая, тебе просто необходимо привести себя в порядок. Что у тебя с лицом? Что вообще с тобой, а? Не могу припомнить, чтобы когда-то видела тебя в таком ужасном состоянии.
Я не была уверена, что поход в салон красоты вернет мне душевное равновесие, но это все-таки лучше, чем лежать в номере с зашторенным окном и рыдать в подушку.
Аннушка с удивлением наблюдала, как я суетливо оглядываюсь, выходя из номера, как нацепляю темные очки на крыльце, как наклоняю голову и прячу лицо, пока иду к ее машине.
— Совсем дошла, дорогая. — Она улыбнулась, глядя на мои манипуляции, и села за руль.
— Хватит упражняться! — огрызнулась я. — У меня поджилки трясутся, как только вспомню этот его голос по телефону! Ты можешь себе представить, как вообще такое пережить?
— Варь, я все понимаю, Кирилл — последний человек, чьему появлению ты бы обрадовалась, но согласись — мы не в Америке, и ты не можешь даже через суд запретить ему приближаться.
— Но это совершенно не означает, что я буду терпеть это. Ты только представь, каково мне будет работать в этом состоянии? Я не то что новых клиентов не наберу — я старых распугаю. Или они мне дружно сбросятся на палату в психбольнице — в память о старых заслугах, так сказать.
— Это, кстати, совершенно не смешно.
— Да уж какой тут смех… Мне надо придумать, что делать.
— Для начала надо отвлечься. Попробуй Петьке позвонить, может, кто-то готов сегодня квартиру показать, мало ли? — предложила Аннушка, барабаня пальцами по рулю и нетерпеливо поглядывая на красный сигнал светофора.
— Думаешь? — Я с сомнением посмотрела на лежащий на коленях телефон.
— А что ты теряешь? Скажет, что нет — так и нет, до десятого отложим.
— Многовато у меня планов на десятое, если честно.
— Ничего, я тебя знаю — чем больше дел, тем лучше ты соображаешь.
Не скажу, что сейчас я была уверена в этом так же, как моя подруга. Но внутри росла злость — разве можно позволить прошлому настолько управлять собой? Я одержала верх над Кириллом, я отправила его за решетку — так какого черта сейчас трясусь от одного лишь телефонного звонка?
Эти мысли не покидали меня ни на секунду, даже под сильными гибкими пальцами массажиста, казалось, отрывавшего мышцы от костей. Тело было абсолютно расслаблено, а вот мозг никак не желал делать этого. Проблему нужно решать, и делать это как можно скорее.
После салона мы решили посидеть где-нибудь, и Аннушка предложила ресторан «Редиссон-Украины»:
— Там вид шикарный, обожаю туда ходить.
— Избаловалась ты совсем.
— Ой, можно подумать, ты всю жизнь в гамбургерных обедаешь! Тоже любишь хорошо поесть в приличном месте.
— Так я разве спорю? Хочешь туда — вези, мне все равно.
Мы выбрали столик у окна, чтобы видеть реку и город под ногами. Аннушка, просматривая винную карту, пробормотала:
— А не оставить ли машину на парковке, а?
— Как хочешь.
— Что-то мне подсказывает, что винца необходимо выпить, а то ты по-прежнему напряженная. Но пить одна ведь не станешь…
Я рассмеялась:
— Не списывай на меня свое желание выпить.
— Ой, да ладно тебе! Значит, какое берем — белое или красное?
— Я рекомендую белое, здесь прекрасное белое вино, — раздалось у меня за спиной, и я вздрогнула от неожиданности.
Повернувшись, обнаружила за соседним столиком мужчину в синем костюме и небрежно расстегнутой на две пуговицы белой рубашке. Он смотрел прямо на меня и чуть улыбался.
— Спасибо за совет, мы непременно учтем, — бросила я и отвернулась, а Вяземская, наклонившись к самой скатерти, тихо шепнула:
— Ни фига себе, какой экземпляр…
— Вот и займись, если скучно, — отрезала я, потому что ее слова мне не понравились, а вот мужчина как раз, наоборот…
Мне казалось, что после гибели Руслана я больше никогда не смогу посмотреть на мужчину с интересом, перестала их замечать. И вот, спустя три года, я вновь чувствую, что мне нравится кто-то, пусть только внешне. У незнакомца были такие синие глаза, что я подумала о линзах. В темных волосах красиво просвечивала седина — немного, лишь на висках, и легкая щетина только украшала загорелое лицо. Таких мужчин привлекают для рекламы дорогих наручных часов или коллекций одежды для яхтинга. Господи, что это со мной? Я, кажется, краснею…
Это заметила и Аннушка, ехидно улыбнулась и, жестом подозвав официанта, громко спросила:
— Нам тут белое вино рекомендуют, поможете?
— С удовольствием. — Парень начал перечислять марки, и Аннушка слегка растерялась, но на помощь ей пришел незнакомец:
— Возьмите «Шабли Луи Мишель энд Фис», уверен, вам понравится.
Аннушка похлопала ресницами, изобразила улыбку и поблагодарила:
— Ваша помощь была неоценима. Молодой человек, мы будем то, что назвал этот господин, — разумеется, правильно выговорить название она не смогла, а коверкать постеснялась.
Мы заказали закуски и горячее и погрузились в рассматривание открывавшегося из окна вида. Я же затылком ощущала, как незнакомец за соседним столиком изучает мою спину. Моя бабушка всегда говорила: «Спина — это последнее, что видит человек, от которого ты уходишь. Поэтому она должна быть идеальной, чтобы именно такой и запомниться». Хорошо усвоив этот постулат бабушки и вспомнив о нем теперь, я выпрямилась и решила, что пора браться за себя и… идти в бассейн. Да, в бассейн в бизнес-центре недалеко от Павелецкой. Этим и займусь, пожалуй, прямо завтра с утра. От Аннушки не укрылось то, как я вдруг расправила плечи, и она шепотом спросила:
— Ты чего?
— Ничего. Ты можешь перестать акцентировать на мне внимание, а? — прошипела я.
Подруга понимающе ухмыльнулась, но больше ничего не сказала. Официант принес вино, наполнил наши бокалы, я сделала глоток и замерла — вино оказалось совершенно потрясающим, кажется, я никогда подобного не пробовала. Аннушка, похоже, разделяла мое мнение, опустошив бокал почти залпом. Кухня в заведении оказалась примерно на той же высоте, что и сам ресторан, и я с огромным удовольствием поела и почувствовала себя почти хорошо. Аннушка убежала в туалет, и незнакомец воспользовался ее отсутствием — поднялся, подошел ко мне и аккуратно положил около моего локтя визитку, и, чуть кивнув головой, быстрыми шагами покинул ресторан. Я взяла карточку. «Клим Григорьевич Маянцев, генеральный директор СтройКонсалтГрупп» — значилось на ней. Перевернув карточку, я увидела только одну строчку, написанную мелким острым почерком: «Я буду очень ждать Вашего звонка». Фыркнув не совсем прилично, я быстро спрятала визитку в сумку, чтобы не отвечать на неминуемо возникшие бы вопросы Вяземской, которая неверной походкой возвращалась из туалетной комнаты.
— Что-то быстро тебя развезло, — удивилась я. — Два бокала — а ты почти в стельку.
— Я не выспалась.
— Да? С чего вдруг? Ты от меня вчера уехала около девяти — было достаточно времени, чтобы поспать.
— Это в случае, если ложишься одна, — показав мне язык, сообщила подруга.
— Это прекрасно, но избавь меня от интимных подробностей, будь так любезна.
— Избавлю. Ты ведь не можешь просто порадоваться за меня, правда? Он приехал на пару дней раньше, чтобы провести их со мной.
— И потому ты напиваешься в моей компании?
Аннушка отшвырнула салфетку и гневно посмотрела на меня:
— Жигульская, что ты за сволочь, а? Мы поссорились, понятно?
— Более чем. Но я-то при чем тут? — Я отодвинула тарелку и взяла бокал, в котором еще оставалось пара глотков вина.
— Ты ни при чем, конечно… но могла бы просто поддержать.
— Поверь, Анюта, я тебя поддерживаю и где-то глубоко в душе даже сочувствую. — Я с неодобрением посмотрела на Аннушку, подозвавшую официанта и потребовавшую принести вторую бутылку, но она проигнорировала мой взгляд. — Но, как ни прискорбно, я всегда говорила тебе — женатые мужики полны сюрпризов, и далеко не всегда они приятные, эти сюрпризы. Он приходит к тебе отдыхать от брачных уз и абсолютно не готов получить ровно то же, что имеет дома — ссоры, нервотрепку и выяснение отношений. Коль скоро ты выбираешь путь куртизанки, так и веди себя соответственно.
Аннушка захлопала длинными ресницами:
— Можно подумать, ты не знаешь, что я никогда не устраиваю сцен! Дело не в том. Да, ты права — ему нужно от меня одно — чтобы не пилила и давала то, чего не дает жена. Я с этим согласна, но ведь и мне нужно что-то от него получить, раз уж наше совместное будущее пока слегка отодвинуто во времени. В таком случае будь добр, дай мне внимание, нежность и ласку, а не справляй сексуальную нужду и не отворачивайся после этого к стене, оглашая окрестности храпом! Что у меня, ночлежка, бордель? Можно ведь элементарно о чем-то поговорить!
Это было что-то новое в репертуаре моей подруги. Обычно стадию «а поговорить» Аннушка предпочитала сводить к нулю. Собственно, ей особенно и не о чем было разговаривать со своими мужчинами — она мало чем интересовалась, практически ничего не читала. Мне всегда было непонятно, как так можно. Но Аннушка считала, что не в эрудиции счастье.
Как видно, за три года что-то изменилось…
— Вот ты… — продолжала Аннушка, наблюдая за тем, как официант наполняет ее бокал. — Ты встречалась с самыми разными мужчинами, и ведь с женатыми — тоже. И я не помню, чтобы у тебя возникали такие проблемы. В том смысле, что мужчина не проявлял ни капли внимания, а просто пользовался тобой. Почему у меня не так?
— Потому что ты — не я. Ты придаешь слишком много внимания своим отношениям, сразу начинаешь строить планы и пытаешься подогнать мужчину под них. А я этого не делала.
Аннушка залпом опустошила бокал, и я поняла, что сегодня буду выступать во многих амплуа сразу — и как подруга, и как жилетка для рыданий, и даже как носильщик, потому что сейчас она напьется, и доставить ее домой тоже должна буду я. Прекрасный день, отличные перспективы…
— Ты, Варька, просто эгоистка и себялюбка.
— Заметь — это никому не мешало, так ведь?
— Я не умею так. Мне важно создать комфорт для человека…
— Ага — и именно этим желанием ты создаешь ему только дискомфорт.
— Это почему вдруг?
Я мысленно застонала. Сейчас мне в тысячный раз придется повторить прописную истину, которую я никак не смогла вдолбить в голову единственной подруги за все то время, что мы знаем друг друга. Этот монолог мне пора записать на диктофон и прокручивать эту запись всякий раз в подобной ситуации.
— Объясняю еще раз для тех, у кого лоб бронированный, — со вздохом начала я, испытывая желание закурить. — Нельзя зацикливаться на мужчине. Зацикливаться надо на себе, и тогда он мгновенно тоже будет зациклен на тебе же, это неоднократно проверено и доказано. А как только ты делаешь мужчину центром своих интересов — все, конец. Он сразу же заводит себе другой объект для обожания, менее погруженный в его жизнь. — Я умолкла, взяла бокал и сделала небольшой глоток. Аннушка слушала внимательно, но, боюсь, в который раз ничего не слышала или просто не понимала. — Только женщина, ориентированная на себя и свои желания, интересует мужчину, уж как-то так сложилось. Они ценят только собственное отношение к женщине, а не наоборот. Странно, но факт. Чем больше ты интересуешься жизнью мужчины и пытаешься под нее подстроиться, стать ее частью, тем меньше он позволяет тебе делать это, раздражается и в конце концов уходит. Не все выносят тотальную опеку и всеобъемлющую слепую любовь. Душить мужчину отношениями и заботой всегда чревато расставанием. Это, надеюсь, понятно?
— Это понятно. Но при чем здесь я?
После этих слов мне, например, стало очевидно, что больше я ничего говорить не буду. Какой смысл распинаться перед человеком, который не хочет слышать то, о чем ему говорят? У него своя точка зрения, пусть даже ошибочная, и менять ее нет желания. Что ж, значит, все устраивает, и разговоры эти не более чем повод пообщаться, и советы не нужны.
— Допивай — и поехали отсюда, — сказала я тоном, не предполагавшим дальнейшее продолжение дискуссии, и неплохо знавшая меня Аннушка поняла — все, пора заканчивать.
Она послушно допила вино, сделавшись при этом даже не слишком пьяной, и помахала официанту, прося принести счет. Молодой человек подошел к столику и, наклонившись, сообщил:
— А ваш счет уже оплачен.
— Да? И кем? — удивленно протянула Аннушка.
— Господином, что советовал вам вино.
Вяземская понимающе кивнула и, подмигнув мне, хохотнула:
— Ты, смотрю, в хорошей форме, даже с затылка ухитрилась мужика развести.
— Надевай плащ, и поехали, — предостерегающе сказала я, накидывая на плечо ремень сумки.
Обсуждать с Анькой этого Маянцева я не хотела. Но теперь придется ему позвонить и объяснить, что подобные фокусы проходят с кем угодно, но не со мной. На собственный обед, пусть и с дорогим вином, я зарабатываю сама.
Думай только о цели, и для тебя не будет невозможного.
С каким же удовольствием утром десятого мая я села в поданное на парковку у отеля такси и отправилась в бывший свой офис… Никогда бы не подумала, что такое, казалось бы, рядовое событие, как выход на работу, даст мне столь сильную эмоциональную встряску.
Кукушкин уже был на месте, и в приемной бывшего моего кабинета меня встретила новая секретарша — женщина примерно одних лет со мной, в брючном костюме и кокетливо повязанном на шею платочке.
— Варвара Валерьевна? — спросила она, едва я перенесла ногу через порог. — Проходите, Дмитрий Михайлович вас ждет. Могу я сразу предложить вам кофе?
— Да, спасибо. Простите, вы не представились.
— Лидия Викторовна. Я референт Дмитрия Михайловича и теперь ваш тоже. Пока вы разговариваете, я проветрю ваш кабинет и закрою окно, Дмитрий Викторович предупредил, что вы не любите кондиционеры.
Ого… Однако же Димочка предупредителен — и кабинет уже готов, и кондиционера там не будет. Не удивлюсь, если эта Лидия Викторовна и кофе сварит так, как я люблю… Ей-богу, мне нравится.
Пока мы мило беседовали с референтом, из кабинета вышел Димочка, приветственно раскинул руки для объятий:
— Варвара Валерьевна, как я рад вас видеть! Нормально добрались?
— Да, спасибо, на такси.
— Так, а вот это уже не дело. Пока машину не купите, я вам отдам водителя, а сам пока за рулем на своей поезжу. Лидия Викторовна, распорядитесь. Водитель, кстати, прежний.
— Это отлично, — обрадовалась я. — С трудом привыкаю к новым людям.
— А я помню, — улыбнулся Димка. — Ну что — давайте обсудим кое-какие вопросы? У меня, кстати, уже и дело для вас имеется. Посмотрите?
— Обязательно!
Меня переполнял энтузиазм и энергия, хотелось немедленно что-то делать, куда-то ехать, рыться в бумагах. Определенно, три года безделья не прошли даром…
Однако, увидев фамилию потенциального клиента, я поумерила свой пыл. Им оказался тот самый Клим Маянцев, сунувший мне свою визитку в ресторане. Если это стечение обстоятельств, в которое я не склонна особенно верить, то еще полбеды. А вот если он знал, кому советует вино, то совсем плохо. Подобные выходки вызывали у меня подозрения. Не очень хочется влипнуть в неприятности с первым же делом.
— Этот Маянцев… — отодвинув от себя папку, спросила я у развалившегося в кресле Кукушкина. — Он кто вообще и как на тебя вышел?
— Ему нашу контору посоветовал Митрохин, помните, вы вели его дело против департамента строительства и архитектуры? Его еще обвинили в сносе здания якобы исторического значения?
Я нахмурилась, пытаясь вспомнить, но сделать это смогла не сразу — все-таки за карьеру дел я вела немало.
— Ах, да… он потом еще помогал мне театр Светика реставрировать. Тогда ладно.
— А что — какие-то неудобства? — обеспокоенно спросил Димка.
— Нет-нет, я просто спросила.
— Так возьметесь?
Я с сомнением посмотрела на папку, но потом решила, что начинать с чего-то все равно нужно, так почему не с этого? Заодно популярно объясню клиенту, что право платить за мой обед надо еще заслужить.
— Да, возьмусь. Сегодня посмотрю материалы, а завтра постараюсь встретиться с клиентом. Могу идти? — Я встала и взяла папку, а Димочка чуть смутился:
— Варвара Валерьевна, давайте договоримся — вы свои дела сами ведете, и в кабинет ко мне приходите тогда, когда вам это нужно, без звонков и всякого там… хорошо? А то мне неловко.
Я пожала плечами:
— Да ты не напрягайся, я ж без задней мысли. Но если тебе так проще…
— Да, мне так проще. И водителю сами позвоните, когда соберетесь ехать куда-то, Лидия Викторовна его уже предупредила.
— Спасибо, Дима. Пойду, почитаю, — я обмахнулась папкой и вышла в приемную.
Референт тут же встала и подхватила небольшой поднос, на котором дымилась чашка с кофе:
— Я вас провожу.
Кабинет Димка мне отвел рядом со своим — небольшая комната с окном во всю стену. Светлые жалюзи, ноутбук на столе, там же — пепельница, телефон с интеркомом, письменный набор и перекидной календарь с логотипом конторы. Даже кресло стояло той модели, которую я предпочитала. Все-таки Димка человек благодарный, помнит, сколько я для него сделала, вот и расстарался.
— Вы располагайтесь, — опуская поднос на стол, предложила Лидия Викторовна. — Если что-то еще нужно — на интеркоме единица.
— Спасибо.
Я устроилась в кресле, включила ноутбук, открыла папку с делом и, отхлебнув кофе, погрузилась в изучение материалов. Суть проблемы стала мне ясна буквально с первых строк — фирма Маянцева занималась застройкой в Новой Москве и в процессе сноса старого дома столкнулась с нежеланием владельца одной из квартир двухэтажного барака согласиться на предложенную сумму компенсации. Дело было плевым и не стоило того, чтобы платить гонорар адвокату моего уровня. Это меня насторожило. Юрист такой конторы, как «СтройКонсалтГрупп», вполне мог справиться с делом, не прибегая к услугам частной адвокатской конторы, но почему-то Маянцев предпочел пойти по более дорогому и сложному пути. Почему? Зачем? Правда, справедливости ради, мне пришлось признать тот факт, что о моем возвращении он знать тоже не мог, как не мог и Митрохин, порекомендовавший ему именно нашу контору. Но все равно в подобном несоответствии мне что-то не нравилось.
Надо бы позвонить Митрохину и поинтересоваться, как вообще возникла ситуация, в которой он рекомендовал Маянцеву контору, возглавляемую теперь Кукушкиным. Возможно, я излишне драматизирую и пытаюсь увидеть то, чего нет, но лучше перестраховаться.
Дочитав материалы, имевшиеся в папке, я отодвинула ее на край стола и, закурив сигарету, подумала, что дело не стоит больших нервных затрат и выиграть его мне не составит никакого труда. Все равно не понимаю, какой смысл нанимать частную контору. Нет, надо звонить Митрохину прямо сейчас, пока я не вывихнула мозг, пытаясь понять истинную причину поступка Маянцева.
Номер я нашла в записной книжке, правда, пришлось порыться — за время адвокатской практики телефонов в ней скопилось изрядно. Набрав цифры, я приготовилась ждать, но ответ последовал почти незамедлительно:
— Очень рад вас слышать, Варвара Валерьевна.
— Откуда вы знаете, что это я? — глуповато поинтересовалась я, и Митрохин захохотал:
— Неужели вы думали, что ваш номер я сотру из книжки в тот же момент, когда наши деловые отношения закончатся?
— Да, извините, что-то я сегодня… Эдуард Михайлович, у вас найдется свободный час, чтобы пообщаться лично?
— Что-то случилось? Нужна помощь?
— Нет-нет, все в порядке, — успокоила я, хотя в душе мне была приятна его готовность помочь. — Мне нужно задать вам пару вопросов, и никакой спешки в этом нет.
— Мы могли бы встретиться вечером и попить кофе — хотите?
— Это бы меня устроило. Но вы не спросили, в Москве ли я.
— А я знаю, что вы в Москве, видел перед праздниками вашего бывшего супруга, он сказал, что вы решили вернуться.
В принципе сейчас необходимость во встрече отпала — мне стало понятно, почему и как Маянцев получил рекомендацию, но не скажешь же об этом Митрохину.
— Тогда об остальном поговорим вечером, да?
— Я заеду за вами около шести — пойдет?
— Да, я буду ждать вас в офисе, сегодня как раз приступила.
До вечера я просидела с бумагами по делу Маянцева, подобрала все законоуложения, заказала различные справки об ответчике и набросала список вопросов, которые нужно задать истцу. Димочка пару раз заглядывал, интересовался, не надо ли чего.
— Дима, ты не волнуйся, я не совсем отупела за три года безделья, да и дело, если честно, совсем плевое, — сказала я, снимая очки. — Думаю, тут вообще никаких сложностей.
— Это хорошо. Значит, моя помощь не нужна?
— Ты совсем-то не борзей, — улыбнулась я, постукивая ногтями по папке с делом, и Кукушкин тоже рассмеялся:
— Да это я так, для разговора.
Он ушел к себе, а я вызвала Лидию Викторовну и попросила сварить кофе. Теперь у меня не было никаких опасений по поводу нового клиента — разве что наша встреча в ресторане «Рэдиссон-Украины» казалась сомнительной, но ведь совпадения тоже бывают. Может, это его любимый ресторан, и он даже не представлял, кто я такая. Признаться честно, он мне понравился чисто внешне, и думать о нем плохо было неприятно.
Митрохин позвонил ровно в шесть, попросил спускаться к машине, и я вспомнила, что не договорилась со своим водителем. Набрав его номер, я услышала знакомый голос, и это было очень приятно — Володя возил меня много лет, я ему доверяла.
— Володя, я сейчас поеду пить кофе с одним из клиентов, надеюсь, что он меня подбросит. Вы можете сегодня быть свободны, а завтра жду вас в восемь-тридцать у «Балчуга».
— Я понял, Варвара Валерьевна. Очень рад, что вы вернулись.
— Спасибо, Володя, увидимся завтра.
Митрохин тоже приехал с водителем, а потому пересел ко мне на заднее сиденье.
— Ваше возвращение — самый приятный сюрприз этой весны, Варвара Валерьевна, — пожимая мне руку, сказал он. — Признаться, был удивлен, когда услышал, что вы бросили здесь все и скрылись где-то в заграничной глуши.
— Иногда, Эдуард Михайлович, обстоятельства оказываются сильнее нас. Я все-таки женщина, пусть вас это не удивляет, и я не справилась с тем, что навалилось на меня.
— Да-да, я понимаю. Еще раз примите соболезнования, — он чуть склонил седую голову и помолчал приличествующие пару минут. — Но теперь, когда вы вернулись, начнете работать в полную силу?
— Постараюсь. Опытным путем я выяснила, что не могу жить без работы. Такая типичная женщина без личной жизни, которая направляет всю энергию в бизнес, — чуть улыбнулась я.
— Думаю, за личной жизнью дело не станет — вы еще молоды, чтобы ставить на ней крест. Уверен, что вы разберетесь в этом и без моих реплик. А сейчас мы немного расслабимся, посидим в приятном месте, попьем вина и поужинаем — надеюсь, вы не возражаете? Я решил, что для кофе время уже не подходящее.
Был бы на его месте кто-то другой, я бы поспешила поставить его на место и сообщить, что менять планы, не посоветовавшись с дамой, неприлично. Но с Митрохиным меня связывали давние прочные отношения, он мне здорово помог и даже поддержал в ситуации с разводом, поддержал как настоящий друг, и я была ему за это благодарна.
— Я с удовольствием с вами поужинаю, Эдуард Михайлович, — ответила я вполне искренне.
Мы провели вполне чудесный вечер в тихом ресторанчике, разговаривали, как ни странно, о театре моего бывшего супруга. Оказывается, Митрохин предложил Светику спонсорскую помощь, и теперь они совместно развивали какой-то детский проект.
— Я за это время немного узнал Святослава Георгиевича, — рассказывал Митрохин. — Он, как и почти все люди искусства, не совсем приспособлен к жизни и какому-то ведению дел, но человек он хороший.
— А я никогда в этом не сомневалась.
— Я понимаю — иначе вы не прожили бы с ним так долго. Мне кажется, он по-настоящему жалеет о том, что вы расстались. Да, у него был момент, когда он пытался начать новый роман, но эта попытка не увенчалась успехом, что, на мой взгляд, только к счастью. Но единственная женщина, с которой он хотел бы провести свою жизнь, это все-таки вы, Варвара Валерьевна.
— Я не понимаю, к чему вы это говорите. Да, Светик хороший человек, он гениален, умен и все такое. Но жить с ним я больше не смогу, вы ведь знаете об истинной причине нашего развода. — Я отпила глоток вина. — Я не смогу простить предательства.
Митрохин дотянулся до моей руки, чуть сжал пальцы горячей сухой ладонью:
— А я не уговариваю вас вернуться, я прекрасно понимаю, что вы не переступите через себя. Нет, я совершенно не об этом — просто рассказал о своих впечатлениях. И потом, насколько я успел узнать вас… Нет, Варвара Валерьевна, вы не можете быть просто супругой гения, находиться в тени и брать на себя обязанности по обслуживанию «звезды». Это просто не ваше. Вам нужен другой мужчина. Сильный, уверенный, гораздо умнее и успешнее вас — такой, чтобы вы могли позволить себе смотреть на него снизу вверх, а не наоборот. Правда, не представляю, кто бы это мог быть — после Руслана Каримовича.
Я удивленно взглянула в его озабоченное лицо:
— Вы что же — решили заняться устройством моей личной жизни? Недавно в машине сказали, что это… эээ… не ваше дело, разве нет?
Митрохин раскатисто захохотал, откинув назад голову:
— Да бог с вами, Варвара Валерьевна! Даже в мыслях не было. Сегодня просто какой-то странный вечер — тянет говорить глупости, я себя так с юности не вел.
У меня вдруг звякнуло оповещение электронной почты, и я только теперь вспомнила, что сегодня риелтор Петя должен был позвонить и назначить время просмотра квартир. Да и Игорь почему-то не перезвонил, хоть и обещал.
— Я посмотрю письмо, не возражаете? Это пара минут.
— Конечно-конечно, дела прежде всего.
Письмо оказалось от Петра, я бросила взгляд на часы и с досадой поняла, что посмотреть квартиру сегодня уже не успею.
— Что-то случилось? — спросил Митрохин, очевидно, заметив мое недовольное лицо.
— Нет, но… понимаете, я ищу квартиру, сегодня должен был позвонить риелтор, назначить просмотр. И вот он пишет по почте, а срок — через пятнадцать минут. Я отсюда не доберусь при всем желании.
— Послушайте, Варвара Валерьевна, зачем вам риелтор? Фирма «СтройКонсалтГрупп» только что сдала прекрасный жилой комплекс примерно в том районе, где вы жили раньше. Могу помочь.
— Кстати, о «СтройКонсалтГрупп», — тут же вспомнила я. — А как между вами и господином Маянцевым зашел разговор, в котором всплыла наша юридическая контора?
Митрохин снова рассмеялся:
— Подозреваю, ради этого вопроса вы и хотели сегодня встретиться со мной.
— Да.
— Не усматривайте в этом никакого подвоха, Варвара Валерьевна. Клим искал толкового юриста, его мадам ушла в декрет, а дело не терпит отлагательств — стройка не может простаивать. Я вспомнил о том, как вы помогли мне. Поверьте, даже если бы я не знал, что вы вернулись, то все равно посоветовал бы ему обратиться к вашему Кукушкину. Никакого криминала. Да и дело плевое, просто Клим хотел стопроцентных гарантий. А теперь, когда за его дело возьметесь вы, можно вообще забыть о нем. И вам, думаю, будет приятно поработать и пообщаться с умным интересным человеком. Да и внешностью Клима родители не обидели. Вот увидите — он вам понравится.
— А я видела, — внезапно призналась я, и Митрохин удивленно вздернул брови:
— Он уже приезжал? Шустрый.
— Нет, по делу мы еще не встречались. Зато на днях я видела его в ресторане «Рэдиссон-Украины», — отпивая еще вина, сказала я, наблюдая за реакцией Митрохина — мне все еще не нравилось количество совпадений, связанных с фамилией Маянцева.
Эдуард Михайлович легко рассмеялся:
— А-а, вон в чем дело. Там прекрасный бассейн, Клим любит бывать в нем, не может без воды. Он по-хорошему повернут на дайвинге, по нескольку раз в год ездит погружаться с аквалангом. А в Москве поддерживает себя в форме, плавая в бассейне. И потом, разумеется, ходит обедать в ресторан. Завсегдатай, словом.
Не скажу, что мне стало легче от этих знаний. Уж больно правильно складывались кубики в этой игре, без усилий, а подобное всегда вызывало у меня подозрения. Ладно, пока больше ничего все равно не знаю, потерплю до встречи с самим Маянцевым.
— Так что, Варвара Валерьевна, мне поговорить с Климом насчет квартиры?
— Нет, спасибо, не стоит. Вы ведь понимаете, раз я взялась вести его дело, то как в этой ситуации будет выглядеть покупка квартиры в его жилом комплексе? Мне моя репутация дороже всего, вы ведь знаете.
Митрохин покачал головой, однако не выказал недовольства или раздражения:
— Наверное, вы правы. Хотя по сути никакого криминала в подобной сделке бы не было. Но вам решать, я не смею настаивать. Если хотите, можем поехать сейчас и посмотреть то, что предложил риелтор. Время еще позволяет? В Москве опоздание на пятнадцать минут вообще таковым не считается.
Я пару минут поколебалась, но потом решила, что так даже лучше — приеду не одна, с мужчиной, это всегда производит впечатление.
— Я вам буду очень благодарна, Эдуард Михайлович.
Квартира мне понравилась. В доме имелся подземный гараж, что тоже добавляло плюсов — не придется возиться с оформлением парковки и бросать машину где придется.
— Вы уверены, что не хотите смотреть второй объект? — спросил Петр, с опаской поглядывая на моего спутника.
— Не вижу смысла. Эта квартира мне вполне подходит, можем заключать соглашение.
Хозяйка квартиры, солидная дама лет шестидесяти, все это время молча стояла в дверном проеме просторной гостиной.
— Вам здесь будет хорошо, — произнесла она после фразы о соглашении. — И соседи порядочные, и не шумит никто.
— Тогда зачем же продаете? — поинтересовался Митрохин, покачиваясь с пятки на носок.
— Уезжаю. Насовсем, — поднеся к глазам платок, сказала хозяйка. — Муж умер, а дочь давно живет в Канаде. Вот к ней и еду… — И испуганно добавила, заметив, как изменилось мое лицо: — Нет-нет, вы не волнуйтесь, Васенька умер не здесь, а в реабилитационном санатории… для сердечников…
— Да я не волнуюсь. Примите мои соболезнования.
— Спасибо. — Она снова прижала платок к глазам. — Жаль квартиру, но не поедешь ведь в чужую страну с пустыми руками… да и с дочерью жить уже не смогу, хочется свой угол иметь. Значит, вы согласны? Будете покупать? — еще раз удостоверилась она, и я подтвердила:
— Да. Сейчас подпишем соглашение, Петр оформит документы, и я передам вам деньги.
— Но вас устраивает сумма, вы не передумаете? — настойчиво спрашивала хозяйка, нервно комкая платок в руке.
— Вы не волнуйтесь. Меня устраивает все, и я не передумаю.
— Хорошо, — с облегчением выдохнула она. — Спасибо вам.
Мы с Митрохиным вышли на улицу, я закурила:
— Вы как-то странно смотрите, вам что-то не понравилось?
— Нет, хорошая квартира, и место прекрасное. Мне хозяйку жалко стало. Вся жизнь прошла здесь, а теперь придется привыкать к новым реалиям, к новому укладу, к чужой стране. В ее возрасте это будет непросто.
Я неопределенно пожала плечами. Признаться, мне тоже пришла в голову подобная мысль. Я вот намного моложе, и то не смогла прижиться в чужой стране, а тут у человека вся жизнь прошла, остались какие-то связи, да даже просто родные улицы, по которым столько раз хожено. Нет, уезжать оттуда, где родился и вырос, — трудно.
— Мне очень неудобно, что я задержала вас так надолго, Эдуард Михайлович, — бросив окурок в урну, сказала я. — Здесь недалеко, я прогуляюсь пешком.
— Ни в коем случае. Я провожу вас до отеля, это даже не обсуждается, — категорически заявил Митрохин. — Уже поздно.
— Я здесь не впервые.
— Это не играет никакой роли.
Распрощавшись с Митрохиным, я вошла в лобби отеля и направилась к стойке спросить, не было ли каких-то звонков мне. Вежливый молодой человек в униформе протянул мне белый конверт без надписи:
— Это оставил для вас какой-то юноша около двух часов назад.
Я повертела конверт, поблагодарила и пошла к себе. В номере я сперва разделась и приняла душ, и только после этого, слегка приоткрыв окно и забравшись под одеяло с пепельницей и сигаретами, вскрыла конверт, из которого мне на колени выпал сложенный пополам листок. Развернув его, я выронила сигарету, которую не успела прикурить. На листке была всего одна фраза: «Я всегда рядом».
Женская интуиция безошибочна.
Всю ночь я просидела на подоконнике, завернувшись в одеяло и куря одну сигарету за другой. Злополучный листок так и остался лежать на постели, из которой я выпрыгнула, как из ванны, полной кипятка. Во вроде бы такой обычной фразе я усмотрела смертельную угрозу, и немудрено — когда постоянно мерещатся люди, которых по определению сейчас не должно быть рядом. Едва дождавшись восьми, я позвонила Игорю.
— Прости, дорогая, я вчера так закрутился, что даже покурить некогда было, — повинился приятель, едва услышав мое «Алло».
— Опустим подробности. Так что там с моей просьбой?
— Значит, так, подруга… по поводу Невельсона можешь расслабиться — клиент на месте, ИТК-12 под Иркутском, пятый отряд, можешь написать ему, если хочешь.
— Спасибо, обойдусь. А с Мельниковым?
— А гражданин Мельников освобожден из мест лишения свободы полгода назад по амнистии. И там все абсолютно законно, дорогая — режим не нарушал, зарекомендовал себя и так далее. Проживает по старому адресу, исправно является на отметку, у участкового претензий нет.
Эта новость понравилась мне куда меньше предыдущей, но сделать я ничего не смогу — раз Кирилл освобожден законно, то какие могут быть разговоры… Плохо, очень плохо. Выходит, что записка — его рук дело, хоть и набрана на компьютере.
— Спасибо, Игорек, ты меня здорово выручил, — вздохнула я, и Игорь не упустил интонацию:
— Что-то радости в твоем голосе я не услышал. Не то, на что рассчитывала?
— Пока не знаю. Но хоть с Невельсоном все понятно, это уже легче.
— Ты звони, если что.
— Спасибо.
Положив трубку, я взглянула на часы — ох, елки-палки, за мной же через двадцать минут Володя приедет, а я еще в рубашке…
Опоздав на десять минут, я выскочила из отеля и бегом направилась на парковку. Володя привычно сидел в машине, читал какую-то книжку. Я, запыхавшись, плюхнулась на заднее сиденье:
— Володя, доброе утро. Простите, пожалуйста, я проспала…
— По вам не скажешь, что вы вообще ложились, — заметил водитель, бросив взгляд в зеркало заднего вида.
— Что — совсем все плохо?
— Не совсем. Но я-то вас знаю.
— Беда-огорчение… — протянула я, вынимая из сумки косметичку. — У меня сегодня первая встреча с клиентом, а я явлюсь такая красивая…
— Ничего, переживет. Вы ж не на свидание, а по делу.
— Так-то да, — пробормотала я, нанося на лицо тональник и пытаясь при его помощи придать себе относительно здоровый вид.
Заканчивать макияж пришлось на парковке у бизнес-центра, где находился офис конторы. Да, нужно, наверное, обзавестись каким-нибудь снотворным — если так пойдет, я быстро потеряю товарный вид, годы-то уже не пионерские. Но в душе я понимала, что лучшим снотворным будет для меня известие о том, что Мельников навсегда исчез с моего горизонта, а это, увы, невозможно. Ладно, об этом я подумаю позже, а сейчас пора в офис.
Постаравшись придать лицу выражение попроще и помягче, я предъявила пропуск на входе и поднялась на этаж. Разумеется, Димка уже был на месте, как и референт.
— Кофе, Варвара Валерьевна? — предложила она после приветствия.
— Да, спасибо, было бы кстати.
Я прошла к себе, включила ноутбук и проверила почту. К счастью, ничего, даже спама нет. Отлично… Иногда отсутствие новостей — самая лучшая новость. Пора звонить господину Маянцеву.
Он взял трубку почти сразу:
— Да, слушаю.
Надо же, какой приятный голос, оказывается, я не заметила этого там, в ресторане.
— Доброе утро, Клим Григорьевич, это адвокат Жигульская. Я буду вести ваше дело. Меня зовут Варвара Валерьевна.
— Очень приятно. Вы хотите со мной о чем-то поговорить?
— Я хочу с вами встретиться, потому что обсуждать дела по телефону не считаю возможным.
— Хорошо. Какое время вас устроит?
— Обеденное вполне подойдет, если вы не против.
— Я — за. Мне подъехать к вам в офис?
— Да, было бы неплохо.
— Тогда в час.
— Хорошо. Пропуск будет внизу.
— Тогда до встречи, — и он положил трубку, а я задумалась.
По его тону не было похоже, что он понял, кто я. В смысле — он не совместил воедино меня и ту незнакомку из ресторана. Выходит, не знал? Тогда случайность нашей прошлой встречи не вызывает никаких сомнений, и мне можно расслабиться. Не люблю непонятного… Ладно, посмотрим, как будет вести себя господин Маянцев, столкнувшись лицом к лицу, и тогда уже сделаем окончательные выводы.
Он поднялся в мой кабинет ровно в час дня, и подобная пунктуальность мне понравилась. Не понравился букет цветов, привезенный им. Я увидела цветы раньше, чем того, кто держал их в руках, и это почему-то меня огорчило — такая пошлость являться на деловую беседу с букетом. Пусть даже это мои любимые белые лилии…
Маянцев вошел и остановился на пороге, удивленно глядя на меня. Я сняла очки и поинтересовалась:
— Вы предпочитаете разговаривать стоя или все-таки пройдете и присядете?
— Не ожидал… удивлен, если честно, — немного смутившись, проговорил он, осторожно укладывая букет на стол передо мной. — Примите в знак уважения к вашим заслугам.
— Спасибо. Про заслуги мы еще поговорим. Что вас так удивило, Клим Григорьевич?
Он расположился в кресле напротив меня, поправил галстук и чуть откашлялся:
— Признаться, у меня и в мыслях не было, что это вы… Бывают же такие совпадения.
— Кстати, о совпадениях… — я сунула в рот дужку очков и умолкла на пару секунд. — Хочу сразу внести ясность, Клим Григорьевич. Больше никогда не пытайтесь заплатить за меня, это понятно? Теперь, когда вы знаете, кто я, думаю, нет смысла рассказывать о том, что я привыкла сама оплачивать свои прихоти, даже если это редкое коллекционное вино.
Он вдруг расхохотался:
— Эдик предупредил, что с вами непросто, но он явно преуменьшил. Хорошо, я вас понял. Больше никаких широких жестов. Только скажите, Варвара Валерьевна, как мне поступить в случае, если я захочу пригласить вас на ужин? Разделить счет пополам? Я как-то не привык, чтобы в моем присутствии дама вынимала из сумочки кошелек.
— Если вы пригласите меня на ужин, то я, так и быть, соглашусь не доставать кошелек, — улыбнулась я.
— Уф, слава богу, — он картинно вытер воображаемую испарину со лба, — а то я уж решил, что придется перестраивать всю схему общения. Не люблю этих американских вариантов, мне ближе наши дедовские методы.
— Если мы обсудили схему оплаты гипотетического ужина, может, займемся насущными делами? — предложила я, возвращая очки на кончик носа. — У меня есть пара вопросов по сделке.
— Задавайте, я для этого и приехал.
— Секунду, — я нажала кнопку интеркома. — Лидия Викторовна, будьте добры, поставьте в вазу цветы.
— Сейчас приду, — отозвалась референт и через минуту возникла на пороге кабинета. — Позвольте, — она забрала цветы и вышла, вскоре вернувшись уже с букетом в вазе.
— Спасибо. — Я проводила ее взглядом и снова занялась Маянцевым. — Так в чем все-таки загвоздка?
— Дедок заартачился, а без его согласия снос дома невозможен. Оттуда выехали все жильцы, там уже обрезаны все коммуникации, нет света, но он упирается. Мы предложили хорошую сумму, а он настаивает еще на предоставлении жилплощади всем прописанным.
— А там человек пятнадцать?
— Вроде того. И все — не родственники.
— Сделаем запрос в миграционную службу и паспортный стол.
— Моя юрист этого не предложила.
— Зря. Если дедуля занимался незаконной пропиской — ему предоставят государственную жилплощадь на ближайшие года три примерно. И даже кормить станут за казенный счет, — заметила я, делая пометку в ежедневнике.
— Я не столь кровожаден.
— А дело не в вас. Есть закон.
— Хорошо, пусть так, — смиренно согласился Маянцев.
— Значит, так и поступим. Ответ на запросы придет дней через пять, слушание назначено через две недели, у нас достаточно времени. Еще момент. Если все окажется в порядке, какую сумму компенсации вы готовы заплатить?
Маянцев назвал цифру, предполагавшую покупку хорошей квартиры недалеко от МКАДа и еще кое-каких приятных мелочей.
— Странно, что ответчик не согласен.
— Ничего странного. Несколько квартир, даже однокомнатных, принесут ему стабильный доход от сдачи их в аренду, — пожал плечами Маянцев. — Дедок оказался жадный.
— Ничего, разберемся. Собственно, больше вопросов у меня нет.
— Это вы так изящно намекнули, что мне пора? — улыбнулся он.
— У меня действительно больше нет к вам вопросов.
— Что ж, — он поднялся, поправил пиджак. — У вас есть мои телефоны. Кроме того, вы всегда можете по выходным с двенадцати до четырех застать меня в бассейне или ресторане — там, где мы виделись на днях. Всего доброго, Варвара Валерьевна.
Маянцев чуть поклонился и вышел из кабинета. Я покрутила в пальцах снятые очки и улыбнулась. Все мои подозрения в адрес Клима оказались беспочвенными, и от этого почему-то стало легче.
В дверь постучали, и вошла Лидия Викторовна.
— Вам конверт, Варвара Викторовна, — проговорила она, положив передо мной конверт без надписи.
Я смотрела на него и физически ощущала опасность, исходящую от такого простого на первый взгляд предмета. Но там, внутри, содержалось нечто, способное перевернуть мою жизнь, да что там — уже переворачивающее ее. Я не успела даже обустроиться здесь, как неприятности повалились на мою голову. Наверное, я не создана для беспроблемной жизни.
— С вами все в порядке? — обеспокоенно спросила референт.
— Да-да, спасибо, все хорошо, — пробормотала я, сбрасывая конверт в ящик стола — открывать его не было сил.
Решив, что мне нужно забить голову до отказа, я попросила у Кукушкина еще дело и углубилась в его изучение. Потом вдруг вспомнила, что неплохо бы заняться покупкой машины — в выходные Володя возить меня не будет, нужно как-то передвигаться. Димка посоветовал автосалон и даже предложил съездить туда со мной, но я отказалась, предпочтя услуги Володи. Покупать что-то пафосное не хотелось, нужна была просто надежная машина, а лучше «Мерседеса», по моим понятиям, еще ничего не изобрели. На нем я и остановилась. Володя внимательно и придирчиво все изучил, погонял машинку по двору автосалона, прокатил меня по району, и сделка состоялась. Оформив все документы и здесь же получив номера, я с удовольствием выехала из автосалона на новой машине. Володя, правда, велел держаться за ним и не гнать, пришлось сдерживать желание утопить педаль газа, но ощущение все равно было потрясающее. Правда, теперь возникнут сложности с парковкой, придется временно арендовать место в отеле, пока не появится возможность ставить машину в гараж под домом. Сделка по покупке квартиры была назначена на следующий понедельник.
Ночью, лежа в постели, я снова вспомнила про оставленный в столе конверт. Интересно, кто их приносит? Явно же не сам Мельников — вон и мальчик-администратор сказал — «юноша принес», вряд ли Кирилл помолодел за годы, проведенные на зоне. Хотя какая мне разница, кто приносит. Важно, кто и зачем отправляет. Не надо бы об этом сейчас думать, иначе снова не усну, и вторая бессонная ночь мне обеспечена, но как, как я могу не думать?
Я взяла телефон, порылась в журнале звонков и, найдя нужный номер, решительно нажала кнопку вызова. Лучше ужасный конец, чем бесконечный ужас.
— Алло, — сонно сказала трубка голосом Мельникова.
— Скажи, зачем ты делаешь это? — стараясь унять противную дрожь во всем теле, спросила я.
— Варя? Это ты? — проснулся наконец Кирилл. — Что-то случилось?
— Хватит корчить из себя идиота! Можно подумать, ты не знаешь, что случилось!
— Погоди… я действительно не понимаю…
— Значит, слушай меня внимательно. Не смей приближаться ко мне, не смей звонить, присылать свои идиотские письма, понял? Меня для тебя больше нет. Запомни — нет меня! И не вынуждай прибегать к более радикальным мерам, мне уже все равно, я не остановлюсь ни перед чем, надеюсь, это понятно?
— Варя, Варя, погоди, — взмолился Мельников. — Я ничего не понимаю… о чем вообще речь? Какие письма? Последний раз я писал тебе три года назад.
— Да? А вчера? А сегодня днем — это не твоих рук дело?
— Не понимаю, о чем ты, — твердо заявил Кирилл. — Но, если ты хочешь, мы можем обсудить все спокойно.
— Я не хочу ничего с тобой обсуждать. И видеть тебя не хочу.
— Тогда зачем звонила?
Этот логичный вопрос поставил меня в тупик и немного отрезвил. Действительно, зачем я ему позвонила, чего хотела? Даже если это его рук дело, все эти писульки, разве же он признается? Кирилл Мельников был в состоянии отбрехаться, даже будучи пойманным в постели с женщиной.
— Извини, это я зря, — пробормотав это, я сбросила звонок и выключила телефон.
Снотворное я все-таки купила, и сейчас это оказалось весьма кстати. Пара таблеток довольно быстро отключили меня, и я спокойно уснула, обняв мягкую подушку обеими руками.
Звонок стационарного телефона, установленного на тумбочке, разбудил меня на десять минут раньше, чем это должен был сделать будильник. Я с трудом подняла голову, нашарила трубку и пробормотала:
— Да, слушаю…
— Доброе утро. Простите за беспокойство, госпожа Жигульская, но вам тут доставка. Я могу подняться в номер? — раздался голос портье.
— Поднимайтесь.
Я нашарила пеньюар, оделась, сунула ноги в тапки и успела пару раз провести по волосам расческой, чтобы не напугать портье утренним чудесным видом. Парень в униформе снова поздоровался и протянул узкую длинную коробку, перевязанную красной лентой. Я поблагодарила и положила ее на стол. При этом странном подарке не было ни записки, ни какой-то карточки, чтобы я могла понять, что это и от кого. Почему-то открывать коробку было страшновато, и я решила отложить это на то время, когда проснусь окончательно.
После душа и чашки кофе, заказанной в номер из ресторана, я почувствовала себя немного лучше и уверенней. Сняв с коробки красную ленту, я осторожно подняла крышку и тут же отскочила от стола, чувствуя, что сейчас упаду в обморок. Внутри на ярко-алом материале, поверх заляпанной чем-то красным розы, лежала расчлененная кукла с моей фотографией вместо лица.
Я осела на пол и обхватила голову, прижав ее к коленям — подобная поза помогала мне не потерять сознание. Что происходит? Откуда взялась эта коробка, кто мог ее прислать, кому в голову могла прийти подобная жуткая мысль? И главное — за что? Почему мне? Я три года не была в России, меня уже мало что связывало с этим городом. Я здесь всего десять дней, а вокруг уже такое… Появилась даже пакостная мысль, что можно бросить все, разорвать сделку по квартире и уехать обратно во Францию, снова затаиться в своем уютном домике и никогда больше не вспоминать ни о чем. Но для осуществления этого плана я была слишком уж собой, а потому сдаваться не собиралась. Нет. Я не для того затеяла всю эту возню, чтобы просто так уехать обратно, поджав хвост.
Собравшись с силами, я взяла телефон, сделала несколько фотографий содержимого коробки и закрыла ее, но убирать не стала, наоборот — написала записку для горничной «Не убирать» и положила поверх крышки. Затем позвонила Володе и, убедившись, что он уже подъехал, вышла из номера, прихватив сумку и портфель с бумагами.
В офисе я сразу же прошла в кабинет Кукушкина и, плотно закрыв за собой дверь, спросила:
— Дима, у тебя есть какие-то крепкие подвязки в полиции?
Тот удивленно захлопал глазами:
— Есть, а вам зачем? Что-то случилось?
— Да, небольшая проблема, — я вынула телефон и показала ему фотографии.
Кукушкин внимательно рассмотрел каждую, вернул мне телефон и проговорил:
— В этом вы вся. Только приехали — уже влипли.
— Уж извини — что имеем, — развела я руками. — Ты лучше скажи — есть кто-то, кто мог бы помочь?
— Я думаю, что не стоит сразу в полицию. Давайте попробуем с частным детективом.
Но я поморщилась:
— Нет, Дима. У меня какое-то неприятное ощущение, что лучше делать все сразу официально, чтобы потом не прибегать к еще более изощренным методам.
— Дело ваше. Я сейчас позвоню одному приятелю, он наверняка что-нибудь посоветует.
— Спасибо. А я пока поработаю.
Почти все материалы по делу фирмы Маянцева я подготовила, оставалась только справка из паспортного стола, но ускорить ее получение было невозможно. Ничего, время есть. Я позвонила клиенту и сказала, что к суду мы практически готовы. Маянцев обрадовался моему звонку:
— Приятно, когда адвокат мало что работает быстро, так еще и сразу ставит в известность.
— Адвокату за это платят.
— А адвокату кодекс позволяет поужинать с клиентом до того, как дело будет завершено? На этот счет, надеюсь, нет каких-то ограничений?
Я хотела отказаться, но потом вспомнила, что в номере отеля меня ждет коробка с омерзительной начинкой, и лучше бы сократить время, проведенное вблизи нее, а потому согласилась:
— Ограничений нет.
— Прекрасно. Тогда вечером увидимся, — подытожил Маянцев. — Заеду в шесть.
Положив трубку, я поняла, что улыбаюсь. Это было очень странное ощущение — после гибели Руслана мне казалось, что из жизни ушла вся радость. Вряд ли Клим Маянцев — герой моего романа, но то, что он сумел пробудить во мне интерес к жизни, определенно заставляло хотя бы уважать его. И потом — совместный ужин ни к чему не обязывает ни меня, ни его.
До вечера я успела подготовить материалы по второму делу и поняла, что такая минимальная нагрузка меня не устраивает. Нужно поговорить с Кукушкиным и попросить его загрузить меня максимально, ему же будет лучше. Димка пришел ко мне в кабинет за час до конца рабочего дня и положил на стол листок с двумя телефонами.
— Вот, возьмите. Это мой приятель, он замначальника в том отделении полиции, что курирует наш район. Позвоните ему и расскажите, в чем дело, он обещал помочь.
— Спасибо, Дима.
Я набрала номер и услышала приятный мужской голос:
— Слушаю.
— Добрый вечер. Меня зовут Варвара Жигульская, ваш номер мне дал… — договорить я не успела, мой собеседник сразу понял, по какому поводу я звоню:
— А, да, я вас слушаю, Варвара Валерьевна. Меня, кстати, Сергеем Сергеевичем зовут.
Я коротко описала ситуацию, рассказала, что коробку не выбросила, равно как и два письма. Мой собеседник помолчал, а потом спросил:
— Стандартный вопрос — вы сами подозреваете кого-то?
Поколебавшись, я назвала Мельникова — кого еще мне было подозревать? Телефонный разговор с ним не убедил меня в том, что Кирилл непричастен к письмам, а о коробке и речи не было.
— Я понял. Проверим. И хорошо бы мне эту коробку и письма как-то получить.
— Я живу в «Балчуге», можете приехать или кого-то прислать, когда будет удобно.
— Тогда сегодня, после шести — удобно?
Я помнила о том, что Маянцев заедет в шесть, но ситуация с угрозами была куда важнее, чем ужин, и потому мгновенно согласилась:
— Хорошо, я буду ждать.
— Сотрудник вам позвонит, его зовут Миша, запишите на всякий случай телефон, чтобы точно знать, что это он.
Полицейский продиктовал мне цифры номера, я их записала на листке с его телефонами, и мы попрощались.
Я немного расслабилась после этого разговора — все-таки будет лучше, если этим делом займутся люди, у которых есть возможность проверить те же отпечатки пальцев на коробке и письмах. Если это дело рук Мельникова — то я смогу… А что, собственно, я смогу сделать с этим? Прямых угроз жизни там нет, даже предъявить нечего. Ладно, будем думать по факту, а пока нет смысла строить предположения.
Ровно в шесть позвонил Маянцев, сказал, что подъехал. Я попрощалась с референтом, заглянув в приемную, и спустилась вниз. Маянцев стоял у черного матового «Кайена», и это мне показалось каким-то нарочитым, что ли… Этакий рекламный мужик с картинной тачкой и белозубой улыбкой на загорелом лице с двухдневной щетиной. Итальянский жеребец… Что-то перестала мне казаться удачной идея поужинать с ним… Но бежать было уже некуда.
— Добрый вечер, Варвара Валерьевна. — Он на секунду прижался губами к моему запястью. — Прошу. — Открыв дверку, он помог мне сесть в машину, а сам достал с заднего сиденья букет белых лилий: — Надеюсь, вы не сочтете этот букет взяткой.
— Не сочту, — принимая цветы, сказала я. — Тем более что это мои любимые.
— Не буду врать, что угадал. Спросил у знающих людей, — улыбнувшись, отозвался Маянцев и сел за руль.
— Клим Григорьевич, мне очень неудобно, но у меня возникли непредвиденные обстоятельства, — сказала я. — Мы не могли бы буквально на пару минут заскочить в «Балчуг»? Я отдам кое-что человеку, и можем ехать куда угодно. Это важно, иначе я бы…
— Слишком много оправданий, вам не кажется? Надо — значит, заедем. Правда, вряд ли быстро, — он кивнул на длинную вереницу машин, в которую мы влились, едва выехав с парковки.
— Что делать, такова уж реальность, — вздохнула я, надеясь, что сотрудник, посланный Сергеем Сергеевичем, тоже проведет в пробке какое-то время.
Мы медленно двигались в потоке, Маянцев барабанил пальцами по оплетке руля и исподтишка поглядывал в мою сторону. Наконец он не выдержал:
— Скажите, Варвара Валерьевна, почему вы согласились поужинать со мной?
— С чего вдруг такой вопрос?
— Я вижу ваше напряжение, я его физически чувствую. Так не бывает, когда человек делает то, что хочет, а не то, что должен.
— Мое напряжение никак не связано с вами, поверьте. У меня небольшие неприятности, сейчас мы попытаемся их разрешить, и я успокоюсь. Кроме того, я никогда не делаю того, что делать не хочу, просто не вижу смысла заставлять себя. И если бы ужин с вами был мне не нужен или неприятен — поверьте, я не сидела бы сейчас в вашей машине.
Маянцев повернулся ко мне и, улыбнувшись, сказал:
— У вас какая-то неженская манера говорить вслух все, что думаете. Могли бы и завуалировать как-то.
— Не вижу смысла притворяться и врать, чтобы кому-то понравиться. Мне уже не восемнадцать, и жизненный опыт подсказывает, что подобное поведение моментально отваживает ненужных людей.
Я не кривила душой и не пыталась произвести на него впечатление. Мне действительно подобное поведение всегда облегчало жизнь. Я не обязана нравиться всем, быть приятной и легкой в общении и пытаться заинтересовать кого-то своей персоной. Тот, кому я нужна и интересна, не посчитает преградой мою манеру разговаривать. Остальные же свободно могут проследовать в противоположном направлении.
— Расскажите мне немного о себе, раз уж обо мне вам все понятно, — попросил неожиданно Маянцев.
— С чего вы решили, что мне все понятно о вас? Я не делаю выводов о людях по их машине и часам.
— Да? А мне показалось, что именно так вы и поступаете. У вас было такое выражение лица, когда вы вышли из офиса… Мол, все ясно — пижон, помешанный на понтах.
Я рассмеялась:
— Извините меня, Клим Григорьевич, если я показалась вам надменной. Нет, все не так. Не обидитесь, если я скажу честно?
Маянцев тоже улыбнулся и кивнул:
— Разумеется. Я так понял, что с вами лучше играть без туза в рукаве, так будет проще. А обижаются дети.
— Вот сейчас вы опять банальность сказали. Понимаете, я не люблю очевидных вещей, тех, что на поверхности, того, что обычно, как принято думать, производит впечатление на женщину. — Я развернулась так, чтобы видеть лицо Маянцева, и поразилась, насколько красивый у него профиль — очень мужской, правильный. Породистый все-таки мужик… — Так вот… Я не знаю, с какими женщинами вы привыкли общаться, но вполне очевидно, что впечатление вы стараетесь производить банальными вещами — машина, часы, деньги, букет цветов при первом знакомстве. Мне кажется, что я даже знаю ресторан, в который вы меня повезете, потому что в ваших действиях чувствуется определенная схема.
Тут Маянцев расхохотался и поднял вверх руки:
— Сдаюсь! Надо срочно менять план, иначе все летит к черту. У вас есть план, мистер Икс? О, есть ли у меня план! Знаете, откуда это?
— Знаю. «Вокруг света за восемьдесят дней», старый советский мультфильм по роману Жюля Верна со множеством серий.
— Но что же делать, что же делать? — продолжал играть Маянцев, имитируя смятение и испуг. — Куда же мне повезти женщину, которая видит меня насквозь?
— Перестаньте, Клим Григорьевич, шутовство — явно не ваше.
— Правы. Не мое, — мгновенно став серьезным, сказал он. — Тогда я приглашаю вас сперва в мое любимое место, а затем уж в ресторан — так пойдет? Даже хорошо, что мы едем к вам в отель, будет возможность подготовиться.
— Это вы о чем?
— Расскажу позже.
К счастью, мы уже подъехали к парковке. Я раздумывала, что делать — пригласить Маянцева войти со мной или попросить остаться в лобби, но он сам разрешил эту дилемму:
— Я подожду вас в машине, мне нужно сделать пару звонков. К вам только одна просьба — возьмите с собой купальник.
— Вы приглашаете меня в бассейн?
— Это лучший способ снять напряжение после рабочего дня. Кроме того, я покажу вам, чем увлекаюсь.
— Хорошо, — пожав плечами, согласилась я. — Надеюсь, что меня уже ждут, и я не задержусь надолго. Заодно и букет в воду поставлю.
— Рад, что хоть цветы у вас негатива не вызвали.
— Перестаньте, Клим Григорьевич, обещали ведь не обижаться. А цветы на самом деле мои любимые, и мне приятно, что вы об этом узнали.
Я вышла из машины и направилась ко входу, зная, что Маянцев внимательно наблюдает за мной. Не знаю, почему, но мне было немного стыдно за то, как я с ним разговаривала. Кто-то другой мог бы сейчас развернуться и уехать. Но, видимо, у Клима Григорьевича разыгрался спортивный интерес — сможет ли он завершить эту дуэль победой. Собственно, мне соревноваться уже расхотелось — нормальный мужик, почему бы не расслабиться и не провести приятный вечер в бассейне? Довольно, кстати, нетривиальный ход. Хорошо, что у меня есть привычка возить с собой купальник…
Я уже успела собрать сумку для бассейна и поставить цветы в принесенную мне портье вазу, когда позвонил Миша.
— Добрый вечер. Я от Сергея Сергеевича.
— Прекрасно. Передайте трубку портье. — Я попросила проводить молодого человека ко мне в номер, и минуты через три он появился на пороге — невысокий парень лет двадцати пяти в тонком фиолетовом свитере и серых джинсах.
— Проходите, — пригласила я.
Он вошел и быстро осмотрелся в номере, почти незаметно для того, кто не имел дела с полицией.
— Сергей Сергеевич просил забрать у вас кое-что.
— Да. Вот письма, — я протянула два конверта, которые положила в прозрачную папку. — А коробка на столе, ее не трогали по моей просьбе.
Миша кивнул, вынул большой пластиковый пакет и перчатки, натянул их и ловко упаковал коробку.
— Все, вещи принял, — улыбнувшись, сказал он. — Заниматься этим делом я буду под контролем Сергея Сергеевича, ваш телефон у меня есть, если что — позвоню. И вы сразу звоните, если возникнут дополнительные обстоятельства.
— Спасибо.
Миша попрощался и ушел, а я вздохнула с облегчением, словно коробка и конверты мешали мне нормально дышать. Но присутствие этих предметов действительно делало меня нервной и заставляло испытывать страх. Теперь же это неприятное ощущение ушло.
Я подхватила сумку и вышла из номера.
Маянцев сидел в машине и слушал новости. В левой руке дымилась сигарета.
— Вы курите? Это странно для любителя дайвинга, — заметила я, садясь на переднее сиденье.
— Откуда вы знаете про дайвинг? — удивился он.
— У меня тоже есть свои источники информации, — подмигнула я.
— Эдик рассказал? — догадался Маянцев, и я кивнула. — Еще бы. Мог бы и не переспрашивать — это банально.
— Клим Григорьевич, давайте закроем эту тему? — попросила я, дотрагиваясь до его руки. — Вы просили правду — я ее сказала, и теперь каждую секунду вы возвращаете мне мои же слова с ехидной интонацией.
— Да, простите, — смутился он, накрывая мою руку своей. — И еще… может, хватит по имени-отчеству?
Я подала плечами и аккуратно высвободила ладонь:
— Хорошо. Но я не могу сразу перейти на «ты», это ничего?
— Это ничего, — улыбнулся Маянцев, заводя двигатель. — Мне, кстати, очень нравится ваше имя, довольно редкое для вашего возраста.
— И это говорите вы? — Меня разобрал смех. Его имя по редкости могло дать моему сто очков форы.
— У меня папа был военным, и дед, и даже прадед. Так что песня «С нами Ворошилов…» и так далее сопровождала меня все детство.
— А меня — «Айболит» и его злая сестра Варвара, — расхохоталась я.
— Иногда родители умеют отравить существование даже самыми добрыми намерениями, — подхватил мой смех Клим. — А скажите, Варвара, вы хорошо плаваете?
В детстве я занималась плаванием в спортивной секции, но довольно быстро забросила, не показывая нужных тренерам результатов, однако умение хорошо и правильно плавать осталось при мне.
— Надеюсь, что мои навыки с годами не утратились. И потом — вы ведь меня подстрахуете, если что? — улыбнулась я.
Клим открыл рот, чтобы явно указать мне на очередную произнесенную банальность, но вспомнил о нашем уговоре и серьезно пообещал:
— Разумеется. Можете на меня рассчитывать.
Бассейн оказался отличным, и, что самое главное, сегодня там почти не было народа, что для меня являлось существенным плюсом. Я приняла душ и вышла к уже ожидавшему меня Климу. В руке у него был акваланг.
— И что — здесь погружаются? — удивленно спросила я, оглядывая дорожки, где плавали два-три человека.
— Я — погружаюсь, — кивнул Клим. — И собираюсь обучить вас этому искусству. Не волнуйтесь, у меня сертификат инструктора, так что это совершенно безопасно.
Возможно, это было безопасно, но совершенно не так просто, как могло бы показаться. Овладеть умением правильно дышать я так и не смогла, сколько ни бился со мной Клим.
— Н-да… в моей практике это первый случай, — признал он, взъерошив волосы на затылке. — Думаю, нам стоит заняться этим вплотную. А теперь давайте просто поплаваем.
— Никогда бы не подумала, что это так сложно, — призналась я, плывя рядом с ним.
— Ничего, не расстраивайтесь, мы еще вернемся к этому. Для меня теперь дело принципа — научить вас плавать с аквалангом.
Мне нравилось общаться с ним, более того — понравились легкие прикосновения его рук, когда он учил меня дышать. Да и сам он мне нравился — красивый мужик, уверенный в себе, спокойный. Таким был мой Руслан…
— Что с вашим лицом, Варвара? — придержав меня за руку, спросил Клим.
Я уцепилась за разграничитель дорожек и вздохнула:
— Так, нахлынуло… извините.
Он вдруг протянул руку и смахнул с моей щеки выкатившуюся слезу.
— Может, вы устали? Отдохнем? Здесь прекрасная зона отдыха.
— Нет, лучше еще проплывем, — процедила я, злясь на себя за несдержанность, и, закусив губу, поплыла брасом, оставив удивленного Маянцева далеко позади.
И мы вдруг так увлеклись этим своеобразным соревнованием, что принялись плавать туда-сюда наперегонки. Выглядело это, наверное, довольно забавно, но мы ничего не замечали и плавали до тех пор, пока я не поняла, что со следующим рывком просто утону от бессилия.
— Все, Клим, я сдаюсь, — еле выдохнула я, хватаясь за бортик.
Он подплыл ко мне и помог выбраться из воды, вылез сам и накинул мне на плечи полотенце:
— Должен признать, вы отличная пловчиха, Варвара. Давно я с таким удовольствием не проводил время в воде. Отдохнем немного — и ужинать?
— Что-то я не уверена, что смогу ужинать…
— Ничего, сейчас это пройдет. Нужно просто посидеть.
Он вдруг подхватил меня на руки — я даже возразить не успела — и понес куда-то.
— Клим, вам не кажется… — но он перебил:
— Кажется. Более того — я в этом уверен. Но, думаю, вы извините мой порыв.
Мы оказались в просторном помещении с расставленными вразнобой лежаками, из динамиков лилась тихая, почти неслышная музыка, а воздух был прогрет до комфортной температуры. На одном из лежаков у большого панорамного окна расположилась молодая девушка, погрузившись в просмотр чего-то на планшете. Звука не было — на девушке красовались огромные розовые наушники. Возле барной стойки сидели двое мужчин, замотанных в полотенца, потягивали пиво и о чем-то разговаривали. Клим выбрал пару лежаков как можно дальше от всех, опустил меня на один и сел на соседний, взял с его изголовья полотенце и принялся вытирать волосы.
— Не холодно? — спросил он у меня, и я покачала головой:
— Нет, здесь очень комфортно. То, что нужно после хорошего заплыва.
— Вам понравилось?
— Очень, — искренне ответила я. — Я вам очень благодарна за приглашение, Клим.
— Я, признаться, был удивлен вашим азартом. Никогда бы не подумал, что вы такая отчаянная.
— Просто давно не плавала.
— Если хотите, можем выбираться сюда почаще. Я лично бываю в бассейне минимум трижды в неделю, а уж в выходные — обязательно.
— А летом?
— Летом, если выпадает возможность, еду куда-нибудь, где есть рифы. Но удается осуществить такое только один, максимум — два раза в сезон. Иногда балую себя поездками в зимнее время.
— Вы предпочитаете компанию?
— Нет, мне не скучно наедине с собой, — улыбнулся он. — Вокруг меня и так достаточно людей, чтобы еще и в отпуск с собой кого-то тащить. Но если вы как-нибудь решите составить мне компанию — буду рад. Мне кажется, что путешествие с вами не принесет никакого дискомфорта. Вы удивительно удобная женщина.
— Удобная?
— Нет-нет, я не так выразился, — поспешил Клим. — Я имел в виду, что вы наверняка не достаете спутника капризами и придирками, просто выбрал неудачное слово.
— Признаться, я об этом как-то не задумывалась. С первым мужем мы почти никуда не ездили, а со вторым — просто не успели.
— Да, Эдик рассказывал мне о вашем втором браке. Я, кстати, знал вашего супруга, пару раз сталкивались по служебным делам.
Я промолчала — говорить о Руслане совершенно не хотелось, я почему-то чувствовала себя неловко, словно бы этим невинным походом в бассейн предавала его память. Мне тут же расхотелось ужинать, расхотелось видеть перед собой на протяжении пары часов красивое лицо Клима… Домой, в номер, в норку…
— Клим, вы не обидитесь, если я поеду к себе? — спросила я, вставая с лежака.
— Вы второй раз задаете мне этот вопрос, это плохо. Я произвел на вас впечатление столь ранимого человека? — задержав меня за руку, спросил Маянцев.
— А хотели произвести впечатление человека-скалы? Нет, дело не в этом… я… неважно себя чувствую, видимо, перенапряглась с непривычки.
— Хорошо, я отвезу вас, — он тоже поднялся, не выпуская моей руки.
— Я бы не хотела лишать вас ужина и вполне хорошо доберусь на такси.
— Мне полезно пропустить ужин. Кроме того, я привык всегда доставлять даму туда, откуда забрал. Мне так будет спокойнее. Не возражайте, Варвара, лучше идите в душ. — Он развернул меня по направлению к женской раздевалке, а сам удалился в противоположную сторону.
Маянцев проводил меня до лифта в отеле, но не сделал ни намека на то, что не против подняться, это мне понравилось. Прижав к губам мое запястье, он внимательно посмотрел мне в глаза и спросил:
— Скажите честно, Варвара, вы хорошо провели время?
— Очень, — совершенно искренне ответила я. — Мне, наверное, впервые за долгое время было действительно легко, хорошо и интересно. Спасибо вам за чудесный вечер, Клим. И еще раз извините за сорванный ужин.
— Не проблема. Просто теперь вы должны мне ровно один ужин, — улыбнулся он. — Спокойной ночи, Варвара, — и, развернувшись, он быстрыми шагами пересек лобби и вышел на улицу.
Жить без ошибок невозможно, но люди, живущие своим умом, не хотят об этом задумываться.
Неприятности случаются ровно тогда, когда ты их не ждешь — это прописная истина. Было бы даже удивительно, если бы они случались по расписанию.
Через три дня после проведенного в обществе Маянцева вечера мне позвонил тот самый Сергей Сергеевич из полиции.
— Что, Варвара Валерьевна, огорчу вас. Ни на коробке, ни на письмах никаких отпечатков, кроме ваших и портье, — сказал он. — Но у портье алиби, так сказать — он же собственноручно вам коробку принес, вы его видели. И отпечатки только снаружи, внутри — только ваши, на крышке.
— Черт, — пробормотала я. — В принципе, я могла бы и догадаться, что человек, решивший пугать меня подобным образом, вряд ли дилетант, и уж о перчатках точно позаботится. И что же мне теперь делать?
— Давайте подождем. Не думаю, что этот человек ограничится тремя вялыми попытками.
— Это вы меня сейчас успокоить решили подобным образом? — с иронией спросила я, хотя смешно мне вообще не было.
— Варвара Валерьевна, вот уж не думал, что юрист вашего уровня отреагирует на вполне невинную шутку, — засмеялся Сергей Сергеевич. — Вы ведь поняли, о чем я? Разумеется, никто не станет подвергать вас риску, я подумаю, как нам лучше решить эту проблему, чтобы не особенно вам докучать. Но вы ведь тоже понимаете, что коробка с куклой и письма — это не все. Тот, кто решил вас достать, будет продолжать попытки.
— И что же — вы не проверили Мельникова?
— Проверили. Но он отрицает свою причастность. Мы за ним, конечно, посмотрим, но не думаю, что в этом есть смысл. В любом случае, если он вдруг возникнет около вас, сообщите мне или Мише.
— Если успею, — пробормотала я, и полицейский рассмеялся:
— Ну-ну, не надо такого пессимизма. Вряд ли он станет душить вас прилюдно.
— Уверена, что он изобретет что-то более изощренное, учитывая, что это с моей помощью он угодил за решетку.
— Давайте все-таки не будем сгущать краски. Словом, вы меня поняли, Варвара Валерьевна? Если что-то новое возникнет — немедленно звоните либо мне, либо Мише.
Мы попрощались, и я почувствовала, что снова оказалась в подвешенном состоянии, когда не могу угадать, откуда, с какой стороны мне грозит опасность. Слова полицейского о том, что Мельников непричастен к этим угрозам, меня не убедили. Ведь зачем-то он звонил мне, зачем-то спрашивал обо мне у Аннушки. Нет, вряд ли Кирилл смирился с тем, что провел лучшие годы в местах заключения, он отлично понимает, что я невольно приложила немало усилий, чтобы упечь его туда, даже не зная, против кого играю.
Я вдруг вспомнила, в каком кошмаре жила в то время, когда занималась делом Анастасии Потемкиной, вдовы владельца загородного поселка «Снежинка». Да, то дело существенно пополнило мой банковский счет, но и довольно прилично украсило сединой волосы — хорошо, что я их теперь крашу.
Мысль о волосах вернула меня в реальность. Я посмотрела в зеркало и поняла, что больше не желаю видеть этот сливочный блонд на своей голове. Хватит, наигралась. Решительно сняв трубку телефона, я позвонила в тот салон, куда ездила с Аннушкой, и записалась к мастеру. До визита еще было время, достаточное для душа, завтрака и чашки кофе с сигаретой.
Салонные процедуры всегда были для меня утомительны, я предпочитала не проводить такое количество времени в праздности, а потому прихватила с собой папку с очередным делом — хоть и выходной, но работа должна быть выполнена. Это, кстати, помогло мне пережить процесс нанесения краски на волосы и время, необходимое для того, чтобы она «схватилась».
Я уже снова сидела в кресле перед большим зеркалом, и мастер Ксения досушивала феном мои отросшие до плеч волосы, ставшие теперь снова каштановыми, когда к нам подошла администратор салона и, наклонившись ко мне, протянула белый конверт без надписи:
— Варвара Валерьевна, это вам только что принесли.
Я каким-то нечеловеческим усилием сумела унять дрожь в руках и взять конверт, но распечатывать не стала, понимая, что от его содержимого могу заорать в голос.
— Кто его принес? — спросила я у администратора, стараясь, чтобы и голос не дрожал.
— Какой-то парнишка. Вошел, попросил передать вам, потом сел на велосипед и уехал.
— Парнишка?
— Да, лет семнадцати, не старше.
Разумеется, Мельников не станет так подставляться и приносить конверты самостоятельно, было бы даже странно на это рассчитывать… Но что же мне делать теперь? Похоже, он следит за каждым моим шагом, и вот это как раз самое неприятное.
Я так и держала этот злосчастный конверт в руке до самого выхода из салона и только на улице сунула его в сумку. День был в разгаре, светило яркое солнце, да и вообще май в этом году выдался теплый — живи и радуйся. Но о чем говорить, когда чувствуешь себя идущей по минному полю? В кармане кардигана зазвонил мобильный, я, не глядя, сняла трубку и похолодела от первых же звуков голоса — это оказался Мельников.
— Что, звонишь проверить, получила ли я твое письмо? — звенящим от ненависти голосом спросила я, стараясь свободной рукой нашарить в недрах сумки пачку сигарет и зажигалку.
— Какое письмо?
— Ты еще и издеваешься, да?
— Варя, ты вообще как себя чувствуешь? — В голосе Кирилла слышались обеспокоенные нотки, и это меня окончательно взбесило.
— Мельников, ты идиот? — заорала я, не смущаясь даже идущих мимо людей, обернувшихся на мой крик. — Тебе доставляет удовольствие издеваться надо мной? Имей в виду — если попробуешь приблизиться ко мне, я тебя посажу!
— Погоди, Варя… я действительно не понимаю, о чем ты говоришь, — вклинился Кирилл. — Давай встретимся и поговорим обо всем спокойно, мне кажется, у тебя серьезные проблемы…
— Да! И ты — их причина, можешь радоваться!
— Варька, прекрати. Говори, куда приехать.
— Я не собираюсь встречаться с тобой, неужели тебе это непонятно? Повторяю — не смей приближаться ко мне!
Я сбросила звонок, села на первую попавшуюся скамью и, наконец найдя сигареты, закурила дрожащими руками. У него еще хватило наглости просить о встрече! Мерзавец, какой же он мерзавец, почему я раньше никогда этого не видела? Он был моим первым мужчиной, наверное, лучшим любовником из всех — и даже это не помешало ему попытаться подставить меня. Как же я надеялась, что никогда больше не увижу его, не услышу голоса… Но Мельников — как болотная лихорадка, он упорно возвращается в мою жизнь и делает ее с каждым разом все ужаснее. Может, мне киллера нанять? Если больше нет никаких вариантов…
Выкурив две сигареты, я почувствовала, что меня немного отпустило. Надо бы позвонить Сергею Сергеевичу и рассказать обо всем, но нет сил. Хочется лечь прямо здесь, на этой скамье, и уснуть. Такая слабость…
Я просидела в оцепенении довольно долго, даже не чувствуя, как солнце печет мне затылок. Навалившиеся слабость и апатия оказались сильнее желания уничтожить Мельникова. Из этого состояния меня вывел звонок Маянцева. Я с удивлением смотрела на дисплей телефона — мы не договаривались, что он позвонит сегодня.
— Да, слушаю, — вялым голосом проговорила я в трубку.
— Варвара, добрый день. Как ваши дела?
— Спасибо, нормально.
— Что-то по вашему тону этого не слышно, — заметил Клим.
— Неважно себя чувствую.
— Может быть, нужна моя помощь?
— Вряд ли… хотя… Клим, вы можете прямо сейчас забрать меня с Петровки? — вдруг спросила я, даже не понимая, зачем делаю это.
— Конечно. Дайте мне пятнадцать минут и назовите место.
Я посмотрела номер дома, но потом решила, что не могу больше сидеть на солнцепеке.
— Клим, я буду в «Мандариновом гусе». На улице очень жарко, мне действительно нехорошо…
— Я все понял, выезжаю, — сказал Маянцев и сбросил звонок.
Я же с трудом доковыляла до «Мандаринового гуся», забилась в темный угол и заказала клюквенный морс. Молоденькая официантка принесла запотевший бокал практически сразу, я сделала глоток и почувствовала, что мне становится немного легче. Выпив все, я попросила повторить. Интересно, где живет Маянцев, что пообещал приехать через пятнадцать минут? Что я вообще о нем знаю, кроме места работы и увлечения дайвингом? Женат ли он? Есть ли дети? Не знаю, почему, но вдруг подумалось, что информация о браке будет мне неприятна. Хотя я понимала, что мужчина с такими данными не может быть холост. Но, в конце концов, у меня с ним чисто деловые отношения — и будет лучше это так и оставить, чтобы не причинять себе лишней боли. Я, наверное, еще просто не готова к новому роману.
Маянцев вошел в ресторан минут через тридцать, обвел помещение взглядом и не узнал меня. Я и забыла, что перекрасила волосы… Клим достал мобильный и набрал мой номер, снова оглядывая немногочисленных посетителей ресторана. Я подняла руку и помахала. Он убрал мобильный и подошел к моему столику:
— Однако… ни за что не подумал бы, что это вы.
— Да, надо было предупредить.
Клим выдвинул стул и сел, жестом подозвав официантку.
— Будьте добры, самый крепкий кофе, который у вас варят, и без молока. А девушке…
— А девушке уже хватит, — сказала я, и Клим отпустил официантку.
— Вам очень идет этот цвет, Варвара.
— Если учесть, что это мой родной цвет, то наверное…
— У вас что-то случилось? Мне не нравится ваше выражение лица.
Я неопределенно мотнула головой — распространяться о своих неприятностях не хотелось, да и к чему ему знать о превратностях моей прошлой жизни.
— Хотите, поедем куда-нибудь прогуляться? День такой хороший, грех проводить его в стенах отеля.
— Хорошо. Но сперва вы выпьете свой кофе, — чуть улыбнулась я.
Гулять мы отправились на бульвары — Клим сказал, что вырос в том районе и этот кусочек Москвы — единственное, что радует его по-настоящему. Оставив машину в одном из дворов, мы пешком пошли вниз по аллее, и Клим предложил посмотреть уличную выставку книг, устроенную каким-то издательством. Он с интересом рассматривал дорогие энциклопедические издания, и я с удивлением отметила, как изменилось в этот момент его довольно жесткое лицо — Маянцев улыбался, как ребенок, получивший вожделенную игрушку не на праздник, а просто так. Длинные пальцы любовно гладили переплеты, осторожно переворачивали страницы, и это почему-то напомнило мне, как Светик обращался с нотными сборниками. Я наблюдала за руками Маянцева завороженно, как загипнотизированная кобра. Кстати, на загорелой коже не было ни единого намека на обручальное кольцо, но это мало что значило — например, Светик никогда его не носил, как не носила и я сама.
— Смотрите, Варвара, какое прекрасное издание «Алисы в Стране чудес», — протянув мне книгу, сказал Клим.
— Это переиздание. У меня в детстве была такая книга.
— У моей сестры тоже.
Лицо Клима на секунду омрачилось, но тут же стало прежним. Интересно… сестра, значит, у него есть — или была, судя по погрустневшему взгляду.
Маянцев вернул книгу на прилавок и повернулся ко мне:
— Идем отсюда.
Он взял меня за руку и потянул за собой. Я подчинилась, не совсем понимая перемену в его настроении. Мы выбрались из толпы книголюбов, Клим вынул пачку сигарет:
— Покурим? — Он протянул ее мне, но я отказалась:
— Спасибо, для меня это крепковато.
Мы сели на свободную лавку, закурили, и Клим вдруг сказал:
— Если хотите спросить меня о чем-то, спрашивайте.
Я слегка растерялась. Задавать вопросы в лоб мне показалось неудобным.
— Мне кажется, что вы, если захотите, расскажете сами, без наводящих вопросов.
— Вы совершенно не любопытны, Варвара, это странно для адвоката.
— Я не лезу в личную жизнь клиентов.
Он усмехнулся:
— Это похвальное качество. Но мне бы хотелось, чтобы вы проявляли чуть больше интереса ко мне.
— Зачем?
— Жаль, что вы задаете именно этот вопрос. Значит, еще не время.
Мне показалось, что мои ответы его огорчили. Непонятно только, зачем он ждал от меня именно вопросов — хотел что-то рассказать, так и рассказывал бы. Король загадок нашелся… У меня и без него достаточно ребусов в жизни.
— Клим, похоже, нам пора заканчивать прогулку, она стала вам в тягость, — я поднялась, но он удержал меня, поймав за руку:
— Ни в коем случае! Простите меня, Варвара, со мной подобное случается довольно редко. Просто сегодня… знаете, бывает такое — какая-то мелочь, вроде бы пустяк, а из колеи выбивает, вот как эта книга.
— Так расскажите, может, станет легче.
— Я не уверен, что вам это интересно. Вам вообще мало что интересно обо мне.
Он сказал это с какой-то еле уловимой горечью, и мне стало даже удивительно, что такой человек вдруг обращает внимание на то, что кому-то может быть неинтересен. Комплексы? Но откуда — при его-то данных? Наверняка у его ног полно красоток всех калибров, очевидно же, что без женского внимания он остаться никак не может. Но ему зачем-то нужно, чтобы и я пополнила эту армию. А я не из тех, кто ходит строем.
— Что дало вам повод так думать обо мне? — вынимая новую сигарету и садясь обратно на лавку, поинтересовалась я.
— Вы не реагируете ни на что.
— А как, по-вашему, я должна реагировать?
— Знаете, Варвара, рядом с вами я постоянно чувствую себя лягушкой, растянутой для опыта. Вы как будто постоянно держите в руке скальпель и прицеливаетесь, чтобы сделать надрез, но передумываете в последнюю секунду.
— Странная аллегория.
— Зато правдивая.
— Тогда зачем вы здесь? Зачем приехали, когда я попросила?
— Тянет, — коротко сказал Маянцев.
— А-а, это многое объясняет, конечно.
Я полезла в сумку за влажными салфетками, и Клим, скосив глаза, заметил конверт:
— Деловая переписка даже в выходной?
Я вздрогнула, успев забыть о существовании этого злосчастного предмета в моей сумке.
— Н-нет… послушайте, Клим… вы не могли бы открыть его? — вдруг попросила я, даже не понимая, зачем это делаю.
Он удивленно вскинул брови:
— Я не читаю чужих писем.
— Я попросила вас об этом сама, значит, вы можете выполнить мою просьбу. Вряд ли там что-то личное.
— То есть вы даже не знаете, что там?
— Не знаю. И, признаться, не особо хочу знать.
— Не понимаю.
— И я не понимаю.
Я протянула ему конверт и встала, чтобы даже не видеть, как он его вскроет и что найдет внутри. Послышался звук разрываемой бумаги, шелест вынутого листка и удивленный голос Маянцева:
— Варвара, и после этого вы утверждаете, что у вас все в порядке?
— Я уже не знаю, в порядке ли…
— И кто присылает вам такие милые письма? Что это значит — «Я слежу за тобой. Расплата неминуема»? Вам кто-то угрожает?
Я повернулась и внимательно посмотрела ему в глаза:
— А что, по-вашему, могут значить две подобных фразы в конверте без подписи, который приносят туда, где ты не планировала находиться еще утром?
— Н-да… — протянул Клим. — С этим нужно что-то делать.
— Полиция работает, — пожала я плечами.
— От них толку не будет. Если позволите, я попробую заняться этим делом.
— Вы?
— Не сам, конечно. У меня есть друг, а у него детективное агентство.
Опять все скатывается к частным детективам… Интересно, в этой стране вообще как-то работают те, кто получает за подобные вещи деньги от государства?
— Вы в чем-то сомневаетесь?
— Я не сомневаюсь. Я боюсь так, что плохо соображаю, — призналась я негромко.
— Я бы произнес сейчас фразу, которая вертится на языке, но боюсь снова быть обвиненным в банальности, так что просто заберу у вас это, — Клим сунул письмо во внутренний карман куртки. — А дальше пусть разбираются те, кто это делать умеет. Сколько еще вы планируете жить в отеле?
— Пока не приведу в порядок квартиру.
— Это очень долго. Сделаем так. В понедельник я пришлю к вам дизайнера и прораба, они посмотрят объемы работ и обсудят ваши предпочтения по материалам. Дизайн-проект делается за три дня, а хорошая бригада работает около месяца. Вам я предлагаю переехать в мою квартиру.
— Вам не кажется, что последнее несколько излишне? — с иронией спросила я.
— Нет. Я не собираюсь жить с вами, если вы об этом. У меня есть загородный дом, туда и уеду. А вам удобнее будет жить в городе, чтобы добираться до работы без проблем и пробок, — невозмутимо сказал Маянцев.
— Но…
— Варвара, я понимаю, вы привыкли возражать всем и по любому поводу, но давайте не сегодня, хорошо? У вас настоящие проблемы, и нужно свести негативные последствия к минимуму.
— Как это будет выглядеть?
— А чье мнение вас интересует? Моей бывшей супруги? Она живет в Женеве и никакого отношения к моей недвижимости не имеет. Моих родителей? Они умерли. Моей обслуги? Поверьте, они не суют нос в личную жизнь хозяина. Если я развеял ваши сомнения, то соглашайтесь — и поедем собирать вещи.
Я медлила. С одной стороны, Маянцев предлагал мне хотя бы временную передышку — все же доступ в его квартиру, где бы она ни находилась, куда затруднительнее, чем в отель. Но с другой… Не означает ли это, что я попаду в зависимость от него? Клим внимательно наблюдал за мной, за тем, как меняется выражение лица, как я зачем-то вынимаю из сумки пудреницу, хотя нужды в этом нет.
— Вас по-прежнему что-то смущает в моем предложении?
Я не знала, как ответить на этот вопрос. Да, черт побери, меня что-то смущает, но как выразить это словами? Как отказаться, не обижая? Этому искусству я так и не научилась.
— Варвара, если вы думаете о том, что я начну предъявлять какие-то права на вас, то ошибаетесь. Мне нет нужды принуждать женщину к общению, если она сама этого не хочет. Я действительно хочу вам помочь, ничего более.
Проницательность Маянцева оказалась довольно унизительной для меня. Неужели все, о чем я думаю, написано на моем лице? Очевидно, я куда проще и понятнее, чем привыкла думать о себе.
— Извините меня, Клим. Я думала не об этом. Мне не хочется как-то стеснять вас.
— Это глупости. Я не предложил бы того, что неудобно лично мне, чтобы как-то там красиво выглядеть в ваших глазах. Собственный комфорт я ценю гораздо сильнее впечатления, которое произвожу, — усмехнулся он.
— И вы мне еще пеняли на то, что я слишком злопамятна.
Клим улыбнулся:
— Что, неприятно? Больше никогда не говорите мне подобного.
Что-то подсказало мне, что эта тема в наших отношениях закрыта.
Собирать мне особенно было нечего — четыре чемодана, привезенные из Франции, три из которых вообще не были открыты за это время. Маянцев легко подхватил пару и понес к выходу, два других взял присланный портье молодой парень-стажер, я же осталась, чтобы проверить, не оставила ли каких-то мелочей. И, разумеется, в ящике прикроватной тумбочки, куда, кажется, не заглядывала со дня приезда, обнаружила конверт без подписи. Это было уже слишком… Похоже, Клим прав, и отель — совершенно небезопасное место, раз даже в номер может явиться кто угодно. В конверте оказался уже знакомый лист бумаги с единственной строкой: «Ты можешь бежать, но спрятаться не сумеешь». Трясущимися руками я засунула записку обратно, выбежала из номера и с силой захлопнула дверь. Клим ждал меня у стойки регистрации. Я молча бросила перед ним конверт, и он, прочитав записку, спросил:
— Где вы это нашли?
— В ящике тумбочки, — я перевела взгляд на портье. — Не хотите объясниться?
— Я не знаю, о чем вы говорите, — пробормотал парень, но руки его заметно задрожали.
Маянцев перегнулся через стойку и взял испуганного портье за отворот форменной куртки:
— У вас, молодой человек, выбор небогат. Либо вы немедленно рассказываете, как попал конверт в номер госпожи Жигульской и кто вам его дал, либо мы идем к управляющему, и вас выставляют на улицу с «волчьим билетом». Объясняю — вы никогда больше не найдете работу, я об этом позабочусь.
Парень затряс головой:
— Я действительно не знаю… может, спросить у горничной, убиравшей номер?
Клим согласно кивнул:
— И у нее тоже. Зови.
Портье по-прежнему трясущимися руками набрал номер, и через несколько минут пришла горничная — довольно молодая женщина в униформе. Маянцев помахал у нее перед лицом конвертом и предложил ровно ту же альтернативу, что и портье. Горничная закусила губу и пару минут молчала, взвешивая что-то.
— Не тяните резину, мадам, — подстегнул Клим. — В ваших интересах рассказать все мне, а не в полиции.
При упоминании о полиции женщина решилась:
— Не надо, я расскажу. Это принес сегодня мужчина, сказал, что хочет передать пригласительные на благотворительный вечер…
— Почему же он не сделал этого самостоятельно? — перебил Клим. — Почему попросил положить в тумбочку?
— Я не знаю…
— Он вам заплатил? Отвечайте — он заплатил вам?
— Д-да…
— Сколько?
Женщина молча вынула из кармана передника бумажку в сто евро.
— Довольно солидно для такого мелкого поручения, — хмыкнул Клим. — Можете рассказать, как он выглядел?
Пока горничная описывала внешность человека, принесшего конверт, я с тоской убеждалась в том, что можно выйти на улицу — и пять из десяти человек попадут под это описание идеально. Шансов мало…
— Значит, так, уважаемые, — обведя взглядом горничную и портье, сказал Маянцев. — Я пока не обращаюсь в полицию. Пока не обращаюсь, — уточнил он. — Информацию о том, что госпожа Жигульская покинула отель, до понедельника никому сообщать не нужно. Повторяю — никому, кто этим поинтересуется. Зато нужно позвонить мне, если это произойдет, — он протянул им визитки. — Все понятно?
Оба закивали.
— Уточню напоследок — обо всех интересующихся госпожой Жигульской необходимо сообщать мне. Иначе я обращусь в полицию и лишу вас возможности работать. Надеюсь, это понятно. Всего доброго, господа.
С этими словами он взял меня под руку и вывел на улицу. Я шла за ним как во сне, испытывая жуткие спазмы в желудке — так бывало, когда я находилась в состоянии стресса. Возле машины Клим развернул меня лицом к себе, взял за плечи и спросил:
— Все в порядке?
— Нет…
— Надеюсь, теперь вы не станете упираться? Попасть в мой жилой комплекс не так просто, как в номер отеля, это я гарантирую.
— Надеюсь, что вы правы. Спасибо, Клим.
— Пока не за что. Садитесь в машину.
Единственная неприятная вещь в моем переезде обнаружилась ровно в тот момент, когда машина Маянцева остановилась перед воротами того самого дома, где я жила прежде со Светиком. Моего дома. Вот уж никогда бы не подумала, что вернусь сюда таким странным образом.
— Что с вами? — заметив, как я изменилась в лице, спросил Клим.
— Я как-то не была готова к тому, что вы живете в доме, где раньше жила я.
Он, кажется, не удивился, спокойно щелкнул кнопкой на брелоке, открывая ворота:
— Значит, вы тоже знаете все преимущества этого комплекса.
Я бы не назвала этот дом самым безопасным в Москве, но он был определенно лучше, чем отель, оказавшийся на поверку куда более незащищенным, чем мне прежде казалось. К счастью, подъезд, в котором находилась квартира Маянцева, не был «моим», хоть тут повезло. Мы поднялись в лифте на пятый этаж и остановились перед добротной дверью с тремя внутренними замками.
— Проходите, — повозившись с ними секунд тридцать, пригласил Клим, и я оказалась в просторном холле. — Консьерж сейчас поднимет чемоданы, сможете распаковать вещи, когда я уеду. Идемте, я покажу, где что.
Квартира была со вкусом обставлена — чувствовалась рука опытного дизайнера, хорошо знакомого со всеми модными тенденциями европейских интерьеров. Никаких ярких красок, броских предметов — дорогая функциональная мебель, отличная техника, приглушенная палитра цветов. В гостиной, в коричневой дубовой колонке-шкафу, расположенном в небольшой нише возле окна, я заметила скрипичный футляр. Перехватив мой удивленный взгляд, Маянцев объяснил:
— Было дело. И до сих пор иногда играю, когда есть настроение.
— Надо же…
— Что — не произвожу впечатления мальчика со скрипочкой?
— Не производите, — честно призналась я, и Клим рассмеялся:
— И не вы первая. Ничего, как-нибудь я постараюсь убедить вас в обратном.
— Мне было бы интересно.
Тут я абсолютно не лукавила — увидеть, как Маянцев держит в руках скрипку, и услышать, с каким темпераментом извлекает звуки, мне было действительно любопытно. Такой человек непременно должен иметь собственный почерк в игре — в этом я все-таки научилась разбираться, прожив немало лет с дирижером.
— Мою домработницу зовут Юля, она приходит три раза в неделю — понедельник, среда и пятница, делает это в первой половине дня. Вряд ли у вас будет шанс с ней столкнуться, вы ведь рано уезжаете на работу. Но если есть какие-то пожелания — на холодильнике магнитная доска и карандаш, можете оставлять ей записки. Юля хорошо готовит, так что свои предпочтения в еде тоже можете оставлять там, — инструктировал меня Клим, попутно открывая двери в комнаты. — Исходя из этого, она будет покупать продукты. По поводу денег — я знаю, вас это очень беспокоит. — Бросив на меня лукавый взгляд, он продолжил: — Так вот, их тоже можете оставлять на доске, там магнит. Подозреваю, вы не позволите мне оплачивать это.
— Клим, я ведь просила… и потом — уж на еду я себе сама зарабатываю.
Тут мы оба рассмеялись — для него тоже не было секретом, что вдова я более чем обеспеченная и моя зарплата тут вообще ни при чем.
— Хорошо, с этим разобрались. Тогда вы пока покурите здесь, а я соберу кое-какие мелочи и документы.
Клим усадил меня в просторной кухне, обставленной в классическом «деревенском» стиле, открыл окно, поставил пепельницу и вышел. Я закурила и подумала о том, что сейчас он уедет, а я останусь в этом пятикомнатном дворце одна. Не самое приятное ощущение…
Казалось бы, у меня было достаточно времени, чтобы привыкнуть к одиночеству — целых три года, но нет, меня по-прежнему страшит пустая тишина квартиры, гулкие помещения, выключенный свет по вечерам, один прибор на обеденном столе, нетронутая вторая половина кровати. Мне слишком много лет, чтобы оставаться одной…
— О чем вы так глубоко задумались, Варвара? — вывел меня из транса голос Клима.
— Я? Нет, ни о чем особенном… так…
— Боитесь незнакомых пустых помещений? — Он сел за стол напротив меня, потянул к себе пепельницу и закурил.
— С чего вы взяли?
Клим пожал плечами:
— Сам такой. Все время думаю — надо хоть собаку завести, но потом вспоминаю, сколько работаю и езжу, и сразу становится жаль уже не себя, а несчастного пса, который вынужден будет проводить время в одиночестве.
— Может, просто ответственности боитесь?
— Может, — кивнул он. — В свое время я не позволил супруге родить ребенка — считал, что рано, не к месту, а по правде сказать, просто боялся, что не справлюсь. От жены в любой момент можно уйти, а ребенок — это навсегда. Что вы так на меня посмотрели? Неприятны мои теории?
Я пожала плечами, беря новую сигарету:
— Мне в общем-то все равно. Я же не собираюсь рожать от вас детей.
— Как, собственно, и не собираетесь со мной жить, я помню, — подхватил Маянцев весело.
— Не думаю, что это повод для веселья, но пусть будет так.
— Вы, Варвара, какая-то сложная, — вдруг признался Маянцев. — Я все никак не могу понять, какая вы на самом деле.
— Мы для этого слишком мало знакомы.
— И я не уверен, что даже длительное знакомство поможет мне разрешить эту проблему. Но мне, признаюсь, очень бы этого хотелось. А теперь мне пора, пожалуй, — и я даже не успела ничего ответить, как уже хлопнула входная дверь.
Н-да… Я не спеша переоделась в домашнее платье, принялась распаковывать чемодан, в котором лежали те вещи, что могли потребоваться в ближайшее время, а сама все думала о Климе. Не могу сказать, что он мне нравился, скорее — нет, разве что внешне, но оболочка и начинка не всегда соответствуют друг другу. В случае с Маянцевым так и было. Но почему-то в глубине души я была уверена, что он нарочито выпячивает свои не самые приятные стороны, специально выводит меня на негативные эмоции. Не знаю, с чего я так решила, но ощущение было именно такое. Человек заявляет, что ему чужда ответственность за кого-то, и тут же сам, своими руками привозит меня в эту квартиру, чтобы избавить от неизвестного преследователя. Как могут сочетаться такие заявления и такие поступки? Не понимаю… И это не я сложная, а он оказался непостижим для меня. Но, может, так оно и лучше? Мне не до ребусов сейчас.
Жизнь не ограничивается рамками, которые можно различить с помощью пяти чувств.
Процесс по делу Маянцева я ожидаемо выиграла, да и что там было выигрывать, когда в квартире, владелец которой так упирался и требовал более выгодных для себя условий переселения, оказалось прописано пятнадцать человек, и все, как один, оказались выходцами из бывших союзных республик. Нарушение, как говорится, налицо. Словом, фирма Маянцева могла продолжать работы, а истец получил крупный штраф вместо вожделенных квартир и выплат. На улицу его, конечно, не выгнали, но предоставили жилплощади ровно столько, сколько полагалось по закону. Я не испытала никаких эмоций в связи с первым выигранным процессом, даже не знаю, почему. То ли случай был слишком уж прост, то ли я не выложилась на полную, как привыкла (а где там, собственно, было выкладываться?), но факт остался фактом — я даже отказалась отметить это с клиентом, чего обычно не делала, позволяя себе и простой коктейль в баре, и ужин в хорошем ресторане. Но от предложения Маянцева поехать в «Ваниль» я отказалась, сославшись на усталость и головную боль. Лицо моего клиента не выразило никаких эмоций, хотя глаза на секунду вспыхнули довольно гневно.
— Куда вас довезти? — спросил он, не выдавая настроения.
— Спасибо, я с водителем.
— Всего хорошего, Варвара Валерьевна, — сухо попрощался Клим и, повернувшись, быстрыми шагами покинул здание суда.
Я пожала плечами и тоже пошла к выходу, но в какой-то момент вдруг обернулась и обомлела — на лестнице, ведущей на второй этаж, стоял Лайон Невельсон. Меня шатнуло, я остановилась и не могла сделать ни шагу больше, а человек на лестнице неторопливо повернулся и пошел наверх. Был ли это на самом деле Невельсон или кто-то, отдаленно на него похожий, я так и не поняла. В голове вертелась мысль о том, что такого просто не может быть, Невельсон в колонии, у меня есть официальная справка, а этот человек всего лишь плод моего воображения — ведь именно здесь я чаще всего встречала Невельсона. Но в душе поселилась тревога и ощущение опасности. Мало мне было угроз Мельникова, так теперь еще и призрак Невельсона бродит по Москве, преследуя меня… Такими темпами довольно скоро я рискую очутиться в одном надежно изолированном заведении…
С трудом я заставила себя выйти из здания и сразу попала словно в столб жаркого воздуха. Погода для конца мая стояла отличная, сухая и жаркая, совсем лето. В пиджаке было душно, я расстегнула пуговицы и рванула бант на воротнике блузки, словно стянувший мне горло. Сто метров до парковки дались мне с большим трудом. Володя, заметивший мое состояние, выскочил из машины и помог мне сесть на заднее сиденье:
— Вам нехорошо, Варвара Валерьевна? Может, к врачу?
— Володя, не говорите вы ерунды, ведь знаете, что ни к какому врачу я не поеду, — вяло отмахнулась я, стягивая пиджак и сбрасывая с ног лодочки на каблуке. — Полежу дома, и все пройдет.
— Кстати, о доме. Я сегодня на квартиру собираюсь заехать. Хотите со мной или лучше все-таки полежите?
— Нет-нет, — оживилась я, — непременно поедем на квартиру.
Бывшая хозяйка моей новой жилплощади наконец-то съехала, и я смогла приступить к ремонту. Бригаду прислал Митрохин, так как я решила все-таки не одалживаться у Клима. Чтобы как можно меньше времени самой уделять строительным рынкам и мебельным магазинам, я, по совету того же Митрохина, наняла архитектора, заплатив ей за сопровождение проекта. Вместе с ней и дизайнером мы обсудили все мелочи, и я со спокойной душой оставила квартиру на откуп этим двум шустрым девицам. Правда, Володя иногда ездил с проверками, взяв на себя эту обязанность совершенно добровольно. Работы шли полным ходом, и к концу июня я уже должна была переезжать. Никаких излишеств в дизайне я не планировала, равно как и никакой особенной роскоши в интерьерах — классика, минимализм, удобство.
Сейчас я была даже рада предложению Володи поехать на квартиру и посмотреть, как дела с ремонтом. Неприятное ощущение от галлюцинации — а ничем иным это видение в холле арбитражного суда быть не могло — не отпускало, и остаться в одиночестве в пустой огромной квартире Маянцева казалось мне совершенно невозможным.
Я вынула мобильный и позвонила Игорю. Он удивился звонку:
— Ты чего это зачастила, Варвара? Опять информация нужна? Больно много у тебя знакомых сидельцев, не находишь?
— Не нахожу. Ты мне лучше вот что скажи. Информация по Невельсону — точная? Не могло быть какой-то ошибки?
— Варь, что ты как дитя? Это же не Иван Иванов, правда? Вероятность полного тезки исключается со стопроцентной гарантией, — обиделся Игорь.
— Это я понимаю. Но скажи — а все-таки не мог он как-то выйти из заключения?
— Такое ощущение у меня, что ты не на шутку подсела на какие-то ширпотребовские сериалы по телевизору. Некто заплатил бабки — и спокойно выехал с зоны прямо в столицу, — с сарказмом отозвался мой собеседник. — Это, в конце концов, вообще не смешно, а попахивает клеветой на службу исполнения наказаний.
— Ты громких слов-то не произноси, Игорек. Никого я пока не обвинила, правда? Просто интересуюсь. По поводу сериалов — не знаю, о чем ты, но сегодня я снова видела Невельсона.
— Я же тебе предлагал — дам адресок, напиши ему сама, чтоб убедиться. Или поезжай к нему на свидание, — фыркнул Игорь. — А то слишком много недоверия в твоих словах.
— Игорь, тут не в недоверии дело. У меня реальная проблема, и я пытаюсь понять, это со мной что-то не в порядке, или на самом деле этот урод на волю вышел, — зло сказала я, вынимая сигареты и зажигалку. — Ладно, если у меня крыша потекла — обращусь к докторам, подлечат. Но вот если второе… Ты знаешь, по какому делу он сел?
— Еще бы! Так нашумел — только глухой не слышал. Не каждый день иностранный подданный собственную супругу в клетчатых сумках по всей Москве развозит. Бр-р-р, аж мурашки по коже…
— Тогда ты должен понимать, что он не остановится в попытках свести счеты со мной, потому что я поспособствовала тому, чтобы укатали его на максимальный срок.
— Варя, это решительно невозможно. Скорее всего, ты просто обозналась.
— Я тоже на это очень рассчитываю. Но что мне делать, если это не так?
— Что ты заладила? — уже раздраженно спросил Игорь. — Хорошо, по великому блату и потому, что лично к тебе отношусь хорошо… Так и быть, устроим внеплановую проверку того исправительного заведения, где содержится твой разлюбезный Невельсон. Засуну в комиссию своего парня, он сделает пару снимков, чтобы ты убедилась и успокоилась. Так пойдет?
— Спасибо, Игорь, — с чувством отозвалась я. — Если что-то от меня нужно…
— Взяток не беру! — отрезал он. — Все, Жигульская, некогда мне. Как проверну дело — позвоню, встретимся. И не дергай меня пока, ради всего святого, у меня тут свои тараканы.
— Да, я поняла, извини. Спасибо еще раз.
Я убрала телефон, затушила окурок в пепельнице и задумалась. Допустим, человек Игоря из этой комиссии привезет мне снимки Невельсона в тюремной робе на фоне вышек и служебных собак. Это успокоит меня окончательно? Разумеется, нет. Я все равно буду думать о том, кого же тогда видела в арбитражном суде и тогда, на набережной. Как мне эту-то проблему решить? Ни к каким психологам я обращаться, понятное дело, не буду, да и чем они мне помогут? «Понимаете, у меня специфические галлюцинации. Я вижу человека, которого физически не может быть в Москве» — так это должно выглядеть?
— Варвара Валерьевна, вы в машине сидеть будете? — вывел меня из раздумий голос Володи.
— А? Что? А мы уже приехали? — очнулась я, пытаясь нашарить ногой закатившиеся под переднее сиденье туфли.
— Крепко задумались, — заметил водитель.
— Да… проблемы… — Я неопределенно махнула рукой и, найдя наконец туфли, открыла дверку и вышла на улицу.
Новый двор мне очень нравился — такой типичный старый московский дворик. Старый не в смысле, что ему много лет, а потому, что здесь царила какая-то особенная атмосфера. Красивые клумбы, чистые дорожки, постриженные кроны деревьев и ощущение какого-то микромира, не особенно связанного с тем, что надрывался автомобильными сигналами и шелестом шин по асфальту за пределами этого двора.
— Хорошо здесь, — словно подслушав, произнес Володя.
— Да, бывают еще такие уютные места в центре столицы, — пробормотала я.
Ремонт шел полным ходом, в двух комнатах уже была закончена вся отделка, в кухне как раз сегодня устанавливали гарнитур и технику, а потому в квартире было многолюдно. Здесь же присутствовала архитектор Людмила, сидела на подоконнике в кухне и надзирала за двумя рабочими, монтировавшими шкафы.
— Ой, как хорошо, что вы заехали! — обрадовалась она. — Хотела вам цвет стен в кабинете показать, мне показалось, что темновато.
Она спрыгнула с подоконника и увлекла меня в комнату, призванную в будущем стать моим кабинетом. Цвет стен мне не понравился категорически. Модный оттенок «артишок» на поверку оказался довольно противным болотно-зеленым, что сразу вызвало у меня ассоциации сперва именно с болотом, а затем с санаторием для партийной элиты, в котором однажды в детстве я оказалась с бабушкой. Не хватало только полированного коричневого гарнитура и яркой расписной китайской вазы в углу.
— Нет, Людмила, это категорически не годится!
— Да? Вот мне тоже почему-то не понравилось, хотя странно — я недавно делала ремонт в одной о-о-очень богатой квартире, и там почему-то смотрелось неплохо, — почесала в затылке архитектор. — Ладно, перекрасим, это не проблема. Посветлее делаем?
— Лучше бежевое что-то, мне в таком цвете работается лучше.
— Хорошо. — Она черкнула что-то в блокноте, вынутом из кармана широких полотняных брюк. — Да, вам тут письмо принесли, я еще удивилась, почему сюда.
Я не успела ничего произнести, как Людмила пулей слетала в соседнюю комнату и вернулась с белым конвертом в руке. Похоже, мне уже все равно, какого цвета будут стены в кабинете, потому что жить в этой квартире стало небезопасно — раз Мельников осведомлен о ее наличии.
— Спасибо, — машинально сказала я, комкая конверт и засовывая его в карман пиджака.
Мы обсудили еще какие-то мелочи, хотя я с трудом улавливала смысл вопросов, задаваемых мне Людмилой, и Володя повез меня на квартиру Маянцева. По дороге мой проницательный водитель остановился у «Азбуки вкуса» и купил там каких-то продуктов, справедливо полагая, что сама я этого делать не стану. Отношения с домработницей Маянцева Юлей у меня не сложились — я ей не приглянулась, и потому готовить обеды и покупать продукты она отказалась наотрез, заявив, что в ее обязанности это не входит. Я не особенно расстроилась, так как питалась в основном в ресторанах, а в выходные могла что-то приготовить и сама. Было бы из чего. Вот Володя и следил за этим. Иногда, даже несмотря на бабушкино строгое и довольно правильное воспитание, я бывала все-таки жутко инфантильной…
Дома я забросила пакет с продуктами в кухню и сразу двинулась в спальню, упала поперек кровати, раскинув руки, и задумалась. Конверт в кармане словно прожигал бедро, я ощущала физический дискомфорт, но сил вынуть его и бросить на пол не было. Я не знала и не хотела знать, что в нем. Зачем? Наверняка очередная фраза-угроза, призванная напугать меня. Непонятно одно — зачем это Мельникову? И почему он так упорно отнекивается от этих писем? Ведь все понятно — это он, кому еще надо пугать меня? И он явно следит за всеми моими передвижениями, знает, где я купила квартиру. Интересно только, знает ли, где я живу сейчас… и стоит ли ждать появления этих мерзких конвертов здесь. И что делать тогда? Бежать в загородный дом Маянцева? А потом куда?
Я села, стащила пиджак и вместе с конвертом в кармане выбросила в открытую балконную дверь. Пусть пока там полежит. Переодевшись в домашнее платье, я набрала номер Мельникова. Казалось, что каждая набранная мной цифра колет палец — до того противно и страшно мне было звонить ему. Но лучше я сама еще раз попытаюсь все выяснить. Приближу ужасный конец, так сказать.
— Да, Варя, я слушаю.
— Ты можешь встретиться со мной сегодня? — Эта фраза далась мне еще труднее, чем набор номера, но я ее произнесла.
Он, кажется, удивился:
— Встретиться?
— Да.
— Так срочно?
— Да.
— Я вообще-то в Клину… неделю уже здесь подвисаю. Но постараюсь поскорее, если, конечно, пробок особых не будет. Ехать часа два с половиной, если дороги свободные, — зачастил Кирилл, боясь, видимо, что я передумаю.
— Давай так. Как доедешь до Садового, позвони, я соберусь. Ты ведь знаешь, где я живу?
— Откуда мне это знать?
— Не ври, Кира, я не люблю этого…
— Варя, прекрати! Я клянусь, что понятия не имею о том, где ты сейчас живешь. Я позвоню, когда буду в центре, и ты скажешь, откуда тебя забрать. Все, не будем терять времени, — и он положил трубку, а я растерянно посмотрела на свой замолчавший мобильный.
По голосу Кирилла я не смогла понять, врет ли он или действительно не знает об этой квартире. Ничего, сейчас соберусь с силами, времени еще достаточно, и, хотя дорожная карта в Интернете никаких пробок не показывала, все равно часа три у меня есть. Надо только подстраховаться как-то, чтобы Мельников чего не выкинул… но только как? И я не нашла ничего лучше, чем позвонить Маянцеву. Да, был риск показаться навязчивой, но ведь он предлагал помощь, а больше мне обратиться не к кому, увы…
— Я вас слушаю, Варвара, — суховато ответил Клим, и я услышала, что он едет в машине — работало радио, слышались сигналы нетерпеливых водителей.
— Клим, я не займу много времени. Вы предлагали мне помощь в поиске того, кто пишет письма. Сегодня я не прочь воспользоваться ею. Мне нужен кто-то, кто сможет понаблюдать за одним человеком, с которым я встречаюсь сегодня вечером, но пока еще не знаю, где, — выпалила я, в душе опасаясь, что он откажет. Однако Маянцев меня удивил:
— Если вы имеете в виду господина Мельникова, то пока за ним ничего необычного не замечено. Неделю торчит в Клину, у него там дела с одним из местных застройщиков, как я понял, он юрист компании.
— Но откуда… как?..
— Варвара, вы не учитываете кое-каких факторов, и это странно для адвоката вашего-то уровня. Я навел справки и решил чуть опередить события. Господин Мельников находится под надежным наблюдением, можете встречаться с ним смело, с вами ничего не случится. Моя служба безопасности за это отвечает. Есть еще какие-то просьбы?
— Больше нет.
— Тогда всего хорошего, — и он сбросил звонок прежде, чем я успела сказать еще что-то.
Однако. Господин Маянцев не так прост, как я думала. И, похоже, не так заинтересован во мне, как могло сперва показаться. Что ж, наверное, так даже лучше. Но я-то какова? Как же я могла так ошибиться в нем? Действительно, это для моего уровня просто из рук вон…
Но после этого разговора мне вдруг стало немного полегче. Все-таки я не совсем одинока, есть человек, который готов помочь, и от этого, конечно, ситуация стала выглядеть чуть менее трагичной. Но… Неизвестно, чем закончится моя встреча с Мельниковым. Может, он устанет ломать комедию и расскажет, зачем старается испортить мне жизнь в который уже раз. Но, насколько я знаю Кирилла, чудо вряд ли произойдет. Скорее, он начнет старую песню о вечной негасимой любви, а это слушать я больше не могу и не буду. Любовь? При чем тут любовь? Где она была, его любовь, когда Кирилл хладнокровно натравливал на меня то какого-то гопника, чтобы сломал мне нос, то автолихачей, стрелявших по колесам моей машины и пытавшихся столкнуть ее с дороги? Где была эта любовь, когда он спал со мной, а сам только и делал, что пытался выведать нужную информацию? И вообще — как он представляет себе наше теперешнее общение? Я хочу только получить ответы на свои вопросы, а вот он… Он же явно ждет какого-то продолжения. Но как, как я могу с ним общаться? Мы расстались давно, расстались очень плохо, трагически, можно сказать… Самое главное — понять, возможно ли общение потом, когда эмоции немного остынут, а страсти поулягутся. Наверное, если человек в прошлом не предал тебя и не сделал гадости, от которой, кажется, даже во рту до сих пор противный привкус, то вполне вероятно, что со временем можно наладить некое подобие дружеских отношений. Но как быть в ситуации, когда человек тебя растоптал, уничтожил и вообще едва не отправил на нары? Какое тут может быть общение, о чем говорить? Тут надо бежать без оглядки, даже не обращая внимания на свалившиеся с ног туфли. А не сидеть и не раздумывать над тем, как общаться дальше. О чем общаться, зачем?
Мельников позвонил около восьми, сказал, что едет по Садовому в сторону центра.
— Где бы нам посидеть, чтобы было тихо и малолюдно? — спросил он.
— Ты спрашиваешь об этом у человека, прожившего три года в другой стране.
— Хорошо, сейчас посмотрю и перезвоню. За тобой заехать?
— Нет! — вскрикнула я слишком поспешно, настолько, что Мельников рассмеялся:
— О, как все запущено! Не волнуйся, я предложил из вежливости, чтобы ты лишнего обо мне не подумала. В общем, собирайся, я перезвоню минут через пять.
Я положила телефон на стол и мысленно выругала себя за несдержанность — опять дала Кириллу в руки козырь в виде моего страха. Зря…
Он перезвонил в тот момент, когда я застегивала джинсы:
— Тебе долго добираться до стейк-хауса на Пятницкой?
— Нет, не долго, — прикинув, что быстрым шагом я дойду минут за пятнадцать, ответила я.
— Тогда там и встретимся. Надеюсь, мне удастся парковку найти.
С этим могли возникнуть проблемы, но они вряд ли мои. Я спокойно оделась, сунула ноги в балетки и, взяв небольшую сумочку с телефоном, кошельком и сигаретами, вышла из квартиры.
Очередной июньский день катился к завершению. Скоро суета пропадет, и можно будет вздохнуть чуть более свободно. Сейчас пройду по Большой Татарской, выйду в Старый Толмачевский переулок и по нему доберусь до Пятницкой. Стейк-хаус я знала хорошо, бывала там довольно часто с разными мужчинами, правда, кухня тамошняя меня не увлекала — мясо, но всегда можно найти пару салатов. Кроме того, есть вариант сесть не в помещении, а на просторной веранде, и это будет лучше со стратегической точки зрения — тот, кто сопровождает Кирилла, тоже сможет сесть там и видеть нас, не привлекая внимания.
Разумеется, я пришла раньше Мельникова, а потому имела преимущество выбора и уселась на веранде, выбрав столик, наиболее далеко расположенный от входа. Это оказался довольно тихий уголок в импровизированной беседке, увитой искусственным плющом. Курить, конечно, нельзя, но ладно, потерплю. Ущемляют все-таки в нашей стране права одних за счет расширения прав других, но что поделаешь. Курильщиков-то меньше не стало, просто добавило неудобств в их жизнь.
Я заказала кувшин лимонада и легкий салат с морепродуктами, явно разочаровав официанта — сюда приходят за стейками, коих в меню множество. Ничего, сейчас Мельников приедет — вот он и закажет. Кирилл всегда любил мясо.
Я успела практически расправиться со своей порцией, когда на веранду вбежал взмыленный и злой Мельников в сером костюме и наполовину развязанном галстуке. Девушка-хостес сразу показала ему мой стол, и Кирилл, на ходу снимая галстук, подошел и отодвинул тяжелую скамью, чтобы сесть напротив:
— Привет, Варюша. Буквально ведь сто лет не виделись.
Я не могла заставить себя взглянуть ему в глаза — так бывало и прежде. Кирилл постарел, хотя все еще выглядел привлекательно, но вот глаза как-то потухли, словно потерялись за сеткой морщин, которых не было раньше, да кожа на лице чуть огрубела.
— Ты почти не изменилась, — продолжал он возбужденно. — Собственно, как и этот чертов город — невозможно машину воткнуть даже на платную парковку.
— Ты хочешь обсудить это со мной?
Он немного остыл, взял меню и пробежал его глазами:
— Надеюсь, хоть мясо здесь готовят по-прежнему.
Кирилл подозвал официанта, заказал фирменный стейк и жареную картошку, салат и бокал красного вина. Я удивленно покосилась на него, и он объяснил:
— На такси уеду, надо расслабиться немного, полдня за рулем и парковки эти…
Пока ждали его заказ, перебросились парой ничего не значащих фраз — что-то про Аннушку, про каких-то старых общих знакомых. Я аккуратно рассматривала всех посетителей, заходивших на веранду после Кирилла, но никак не могла понять, кто же именно из них является человеком от Маянцева. Справедливости ради я представления не имела, как уж так по-особенному должен выглядеть сотрудник службы безопасности крупного строительного концерна. Устав гадать, я бросила разглядывать посетителей и наконец смогла заставить себя взглянуть в лицо Кирилла открыто, а не исподтишка. И… не почувствовала того, что бывало раньше. Мое сердце не рванулось ему навстречу, мне не захотелось оказаться в его руках, ощутить его губы на своей коже. Ни-че-го. Совершенно ничего из прошлой жизни. Я действительно освободилась от его влияния. Первая любовь, которая, как говорят, не ржавеет, наконец-то оставила меня.
— Ну что, Варвара Валерьевна, задавайте ваши вопросы, — отодвигая от себя пустую тарелку со скрещенными на ней приборами, сказал Кирилл.
— К чему такой официоз? Я хотела поговорить, а не на допрос тебя вызвала.
— Да уж, допросов мне в жизни хватило, — криво усмехнулся он, делая глоток вина.
— Надеюсь, ты не скажешь, что был невиновен.
— Нет, Варенька, не скажу. Но шесть лет моей жизни оказались спущены в помойку.
— И теперь ты считаешь меня в этом виновной, да? И потому преследуешь и шлешь эти идиотские конверты с угрозами? — не выдержала я.
— Ты все такая же истеричная девица, которой я тебя знал, — спокойно сказал Кирилл, покручивая бокал на скатерти.
Я не заметила опасного блеска в его глазах и упустила момент, в который он ловким, незаметным движением чуть наклонил бокал, и из него на белую скатерть выплеснулось немного вина, тут же расплываясь пятном. Этого было вполне достаточно, чтобы мгновенно ввести меня в то ступорозное состояние, что охватывало меня всякий раз, едва я видела красные пятна на белом фоне. Руки и ноги сделались ватными и холодными, в голове зашумело, перед глазами поплыли круги. Кирилл обошел стол, сел рядом со мной, крепко обхватил за плечи и подозвал официанта:
— Замените, пожалуйста, скатерть, только как можно скорее.
— С вашей дамой все в порядке? — опасливо покосился на меня официант, и Мельников процедил:
— Да, все в порядке, но замените быстрее скатерть.
Пока официант бегал в подсобку, я не сводила взгляда с красных пятен и снова возвращалась в тот ужасный день много лет назад, когда лежала в белом махровом халате в ванне, полной воды и крови. В этом тоже был виноват Мельников. Сейчас же он прижимал меня к себе, гладил по волосам и шептал:
— Какая же ты дура, Варька… разве же я стал бы сводить с тобой счеты посредством каких-то дурацких записочек? Я что — школяр сопливый? Я шесть лет провел на зоне, уж наверняка придумал бы что-то более изобретательное. Я не имею никакого отношения к тому, в чем ты меня обвиняешь, поверь — сейчас я искренен, как никогда прежде. Я не делал этого, Варенька. Мне не за что мстить тебе, как ты думаешь. Я получил ровно то, что заслужил, ни годом больше, и отбыл ровно столько, сколько смог. Вышел по условно-досрочному, немного огляделся, устроился на работу — у меня все в порядке, Варя. И мстить тебе мне совершенно незачем. Я все пережил. Отболело, понимаешь?
Я вроде бы слышала все, что он говорил, но слова доносились как сквозь плотный слой ваты. Когда стол был вновь застелен белой скатертью, меня немного отпустило, и я предприняла вялую попытку освободиться от объятий Мельникова. Он, к моему удивлению, не стал упорствовать, а пересел на свое место и налил мне лимонада:
— Освежись, а то действительно в обморок хлопнешься.
Я взяла стакан обеими руками, но они дрожали так, что поднести его ко рту не представлялось возможным. Мельников покачал головой и вновь пересел ко мне, забрал стакан и помог мне попить:
— Ничего не изменилось. Я думал, что за эти годы ты нашла время, чтобы как-то проработать эту проблему. Хочешь, специалиста порекомендую? Мне здорово помог, когда я с зоны вернулся и не мог адаптироваться. Шесть лет режимной жизни, знаешь ли, очень расслабляют — ни о чем не надо заботиться, всем тебя государство обеспечило, а тут, на воле, все иначе. Признаться, я подрастерялся слегка.
— Зачем ты мне это рассказываешь?
— Уж точно не для того, чтобы вызвать жалость, — усмехнулся Кирилл. — Чем-чем, а этим ты точно небогата. Я тебе это к тому, что невозможно жить с таким страхом внутри. Серьезно предлагаю — сходи к моему доктору, неужели самой не хочется избавиться от этого всего?
— Я справляюсь.
— Ага, я только что видел. И что — так и будешь до конца жизни цепенеть при виде красных пятен на белой ткани?
— Ты что — мой врач? — разозлилась я, придя наконец в себя окончательно.
— Нет, Варя, я твой друг.
— Ты? Это ты-то — друг? Мельников, не смеши вот эти кустики, а?
Он только головой покачал — мол, что с тебя взять, с неадекватной.
— Кира, скажи честно — тебе что от меня нужно?
— Мне? — удивился Мельников. — Мне — от тебя? А напомни, кто кого в этот ресторан пригласил?
— Я хотела задать тебе вопрос.
— Я тебе на него ответил.
— Не то, что я хотела услышать.
— Извини, дорогая, больше добавить нечего, — развел руками Кирилл. — Не всегда в разговоре все складывается по твоей схеме, так бывает.
— Почему тогда мне кажется, что ты врешь?
— Потому что тебе всегда так казалось. Вспомни — ты никогда мне не верила.
— И у меня был повод, не кажется? — Я злилась все сильнее, но не могла встать и уйти, не выяснив до конца все, что меня интересовало.
Мельников помолчал, будто вспоминая какие-то моменты нашей прошлой жизни.
— Наверное, ты права в чем-то. Я дал тебе немало поводов для недоверия. Но, Варя, на сей раз я действительно ни при чем. Да и времени у меня нет на эти игрульки. В Клину заканчиваем объект, там столько документации, что голову поднять некогда. Не до писем мне сейчас, Варенька.
Это выглядело правдоподобно, но Кирилл всегда врал виртуозно и близко к правде. Нужно будет проверить эту его фирму.
— Собственно, вот, — порывшись во внутреннем кармане пиджака, Мельников извлек металлическую визитницу и протянул мне карточку: — Можешь навести справки.
Я, кажется, покраснела, а потому возблагодарила мысленно бога за то, что уже стемнело и Кирилл вряд ли рассмотрит мои вспыхнувшие щеки. Все-таки он меня неплохо изучил, а потому и просчитал следующий ход. Визитку я взяла, но в душе все равно как-то неприятно саднило — слишком уж нарочито, как будто провоцирует меня на что-то, мол, хочешь проверять — проверяй, бояться нечего. А так ли это? В прошлый раз у него тоже была легальная контора с настоящими документами…
— Надеюсь, у тебя остались связи, при помощи которых ты сможешь выяснить обо мне все, что захочешь, — улыбнулся Мельников, наблюдая за тем, как я убираю визитку в сумку. — Как вообще дела-то? Слышал, снова работаешь?
— Работаю.
— Представляю, как обрадовались нарушители строительного законодательства, — ехидно заметил он. — Теперь можно спать спокойно и знать, что вернулась возможность обратиться к тебе и получить все, что захочешь.
— Не перегибал бы ты, — попросила я, задетая за живое этим замечанием.
— А что я сказал? Только то, что ты отличный адвокат, практически никогда и никому не проигрывавший — что в этом плохого?
— Почему из твоих уст любая фраза звучит как оскорбление, а?
— Потому что ты постоянно ждешь от меня как минимум подвоха. А попробуй не делать этого — и поймешь, что я не так уж плох, дорогая моя.
Он развернулся вполоборота и насмешливо смотрел мне прямо в глаза, чего я совершенно не могла перенести.
— Варя, — Мельников взял мою руку, сжал ее между своих ладоней, — почему ты не можешь хоть иногда побыть обычной женщиной, а не удачливой Щукой, а?
— Тебе не приходило в голову, что я не делаю этого только с тобой?
— Приходило, — кивнул он, — не пойму только, за что такая честь.
И в этот момент я почувствовала, что кто-то сверлит меня изучающим взглядом. И я даже поняла, кто это, хотя открытие удивило. За столом наискосок от нашего сидела довольно молодая девица в джинсах и короткой кожаной курточке. И вот она-то и рассматривала нас, делая вид, что потягивает коктейль из высокого бокала. Заметив, что я вижу ее, девица быстро подмигнула и буквально на секунду приложила к губам указательный палец, но тут же ее лицо приняло скучающее выражение, и я поняла, что вот это и есть тот самый человек от Маянцева. Оригинально, однако… Я, как и все на моем месте, ждала мужчину, а оказалось, что это молодая девушка совершенно неподходящей внешности. Такие девицы обычно тусуются в клубах или дорогих ресторанах, вот так потягивая единственный коктейль за вечер. Разве что одеваются они для этого чуть иначе, но я подозревала, что девушка не готовилась к сегодняшнему походу. Кроме того, рядом с ней на лавке лежал мотоциклетный шлем, похоже, девица оригиналка… Ну, Маянцев…
— Это не честь, Кирилл, — поняв, что срочно нужно говорить что-то, чтобы не вызвать у Мельникова каких-то подозрений своей внезапной заминкой, отозвалась я. — Просто так сложилось у нас с тобой — я всегда в роли жертвы, а меня это бесит.
— Да, ты у нас привыкла быть охотником. Но поверь, Варя, жизнь не заключается в вечном состязании — кто круче. Жизнь… она, знаешь ли, многообразна. И иной раз стоит побыть слабой.
— Ты не понимаешь, да? Я не буду делать этого с тобой. Я тебе не верю. И вряд ли это изменится. Давай договоримся так — отныне ты вообще не вспоминаешь обо мне. Так будет лучше для всех, — я вынула кошелек и положила на стол несколько купюр, чем, разумеется, разозлила Мельникова еще сильнее:
— Да, давай, унизь меня окончательно! Я же не в состоянии заплатить за ужин с женщиной! Конечно, я кто? Простой юрист мелкой строительной конторы, а ты-то у нас адвокат высшего уровня!
— Прекрати истерику, тебе это не идет.
Я выбралась из-за стола и, накинув цепочку сумки на плечо, пошла к выходу. Уже оказавшись на тротуаре, я бросила взгляд на девушку с мотоциклетным шлемом, и она опять подмигнула мне, через секунду уткнувшись в бокал с коктейлем.
Старо-Толмачевским переулком я опять вышла на Большую Татарскую и неспешно приближалась к дому. Возле фитнес-центра оживленно болтали несколько женщин, видимо, только что вышедших с тренировки, и это напомнило мне о данном себе обещании ходить в бассейн. Да, нужно непременно купить абонемент, прямо завтра. Хотя… я бросила взгляд на часы и поняла, что вполне могу позволить себе прогулку до бассейна прямо сейчас — благо он круглосуточный, значит, народа там немного. Но придется зайти за купальником и полотенцем.
Но сегодня определенно кто-то там, наверху, решил, что бассейн для Варвары Жигульской — роскошь непозволительная, зато стресса в жизни ей явно маловато. На столе в кухне меня ждала записка, после прочтения которой я забыла и о бассейне, и вообще обо всем на свете.
«Будь осторожна. За тобой следят. К.М».
Переживший пожар сторонится и хвороста.
Я провела очередную бессонную ночь на балконе в компании пачки сигарет и бутылки белого вина, предусмотрительно купленного вчера водителем Володей. Вот что значит опытный человек, предвидит любые ситуации…
Меня напугало не содержание записки и даже не факт наличия ее в квартире, а инициалы — «К.М». В голове не укладывалось, как человек мог смотреть в глаза и так искусно врать. Кирилл мог бы быть председателем жюри на конкурсе лжецов любого уровня. К семи утра я была совершенно невменяема, и теперь придется звонить Кукушкину и как-то оправдываться, потому что в таком виде появиться в офисе я просто не могу. Хорошее приобретение сделал Димка в моем лице… находка, а не сотрудница. Не успела выйти на работу, как уже прогуливает по причине алкогольного опьянения — очень профессионально.
— Дима… — хриплым голосом сказала я в трубку, и больше ничего говорить не пришлось. К счастью, Кукушкин принял мою хрипотцу за простуду и тут же поспешно сказал:
— Только в офис не приезжайте! Не хватало всем слечь, у меня вся следующая неделя расписана почти по часам! Лечитесь, Варвара Валерьевна.
Я пробормотала благодарности и отключила телефон. Но вместо того, чтобы лечь спать, зачем-то наполнила ванну, щедро добавила в воду лавандовой соли и погрузилась в это одурманивающе пахнущее великолепие. Вопрос «что делать?» крутился в голове, как карусель с лошадками в Парке Горького, но выхода я не видела. Разве что нанять киллера, и… но это не совсем законно, мягко говоря. Чего добивается Кирилл, оставляя мне эти идиотские послания? Я уже знаю, что это он — зачем было подписываться?
Погрузившись в воду с головой, я на пару минут задержала дыхание, а, вынырнув, подумала, что многие проблемы решаются просто — смертью. Не важно, чьей. Что только не лезет в голову, одурманенную алкоголем…
После принятой ванны стало немного легче, и даже в голове прояснилось, хотя я, признаться, рассчитывала на совершенно другой эффект. Хотелось расслабиться и уснуть, а получилось взбодриться и почти протрезветь. Но день уже испорчен, придется придумывать себе какое-то занятие…
Вчерашняя мысль о бассейне снова посетила меня, и я подумала, что сейчас как нельзя кстати будет оказаться именно в прохладной воде, хорошенько поплавать, сбросить остатки напряжения и выгнать последние алкогольные пары. И вообще — пора прекращать пить, вот что.
Однако, спустившись в подземный гараж с небольшим серебристым рюкзаком на одном плече, куда упаковала принадлежности для плавания, я вдруг вспомнила содержимое записки и перестала считать идею с бассейном такой уж прекрасной. Коленки задрожали, захотелось немедленно вернуться в квартиру, запереться на все замки и носа оттуда не высовывать. Господи, как же противно от собственной трусости… Я потрясла головой, стараясь прогнать пугающие мысли, и решительно направилась к припаркованной недалеко от выезда из гаража машине.
Три года я не водила машину в Москве, этого оказалось вполне достаточно, чтобы почувствовать себя совершеннейшей дилетанткой за рулем. Кроме того, изменилась схема движения на родных мне улицах, и я то и дело подлетала под запрещающий знак, чертыхалась и разворачивалась. Мне почему-то не пришло в голову понаблюдать за тем, каким путем ездит Володя, когда забирает меня утром и вечером привозит обратно, и теперь я расплачивалась за собственную недальновидность и невнимательность к деталям. Ей-богу, пешком было быстрее раза в три — я бы уже плавала.
Наконец мне удалось справиться и с дорогой, и с машиной, и я припарковалась на площадке перед бизнес-центром. Найдя вход в бассейн, я остановилась у стойки администратора и, пока девушка вносила мои данные в компьютер и выписывала пропуск, скучающим взглядом обводила стену у нее за спиной. Там были развешаны фотографии сотрудников, и одна из них заставила меня сложиться пополам от нахлынувшего смеха. Милое женское лицо на фото украшала подпись под рамкой: «Марченков Илья Борисович, тренер-инструктор». Да, определенно Илье Борисовичу не повезло в жизни… или повезло, тут уж как посмотреть. Девушка-администратор недоуменно взглянула на меня:
— Что-то не так?
— Нет-нет, все в порядке… — давясь от смеха, ответила я. — Просто неловко, когда тренер-инструктор оказывается симпатичнее тебя.
— Не поняла… — захлопала ресницами администратор, и я буквально пальцем ткнула в фотографию:
— А вам так не кажется?
Девушка посмотрела на фото, прочла подпись, потом еще раз — и тоже залилась смехом:
— Ма-а-а-мочки! Столько народа ходит, и вы первая, кто это заметил!
Мы похохотали еще пару минут, я взяла пропуск, заплатила за абонемент, и администратор, все еще посмеиваясь, повела меня в раздевалку.
Этот бассейн, конечно, был не столь шикарен, как тот, в котором мы были с Маянцевым, но тоже вполне годился. И народа не особенно много, что, конечно, плюс — не люблю толпу на дорожках. Я плавала туда-сюда, чувствуя, как мне становится легче буквально с каждым гребком, с каждым взмахом руки и погружением головы в воду. Ощутив легкую усталость, я сбросила темп, потом вообще легла на спину и расслабилась, чуть покачиваясь на водной поверхности.
— Простите, пожалуйста, — раздалось у моего уха, и от неожиданности я едва не захлебнулась, лихорадочно забила руками, пытаясь как-то удержаться на плаву.
Возле меня, уцепившись за разделяющие дорожки канаты, покачивался на воде крупный мужчина лет пятидесяти с небольшим. Его лицо показалось мне смутно знакомым, но я никак не могла вспомнить, где именно я его видела.
— О, так и есть, я не мог ошибиться, — продолжал он. — Ведь вы Варвара Жигульская, да? Супруга Святослава Георгиевича Лемешинского?
— Бывшая, — уточнила я, расслабляясь — это кто-то из знакомых Светика, никакой угрозы.
— Да-да, простите, конечно… — чуть смутился он. — Вижу, вы меня не узнали. Я Иван Алексеевич Кравцов, Святослав Георгиевич как-то познакомил нас в Большом на премьере.
Разумеется, как я могла забыть. Это же известный музыкальный критик, разгромивший однажды концерт Светика в пух и прах. Обожаю творческую интеллигенцию — в глаза улыбаются друг другу, чмокаются в щечки, а, отвернувшись, плюются ядом и сплетничают.
— Да, Иван Алексеевич, простите, пожалуйста, мою забывчивость. Слишком много людей вокруг, иной раз и не помнишь, с кем по какому делу общалась. А как вы оказались в этом бассейне?
— Я живу неподалеку, стараюсь поддерживать форму. А вы, я слышал, уезжали из страны?
Похоже, в этом городе каждый что-то о ком-то слышал или знает. Просто удивительно — при такой-то заселенности.
Я неопределенно махнула рукой и не стала отвечать.
— Может, проплывем немного? Вы не против? — не отлипал Кравцов, и пришлось согласиться, чтобы избежать дальнейших разговоров.
Плавал он очень красиво, что для меня стало открытием — фигура у критика была слишком неспортивной. Но вода скрадывала это, а четкие взмахи рук вызывали просто восхищение.
— Вы прекрасно плаваете, Иван Алексеевич, — догнав его у бортика, сказала я.
— В детстве занимался плаванием, но потом бросил — музыка интересовала больше, совмещать не получалось. Сейчас вот решил, что надо держать себя, а то сидячий образ жизни располагает то к чревоугодию, то к винопитию, — усмехнулся он.
— Вот и у меня та же проблема, — созналась я. — Работаю, а на себя времени вечно жаль.
— Ну, по вашей форме этого не скажешь.
— Спасибо за комплимент.
— Кстати, я через час встречаюсь с вашим бывшим супругом. Не хотите составить нам компанию, а то, боюсь, мы в очередной раз перессоримся? — вдруг предложил он, и я так же неожиданно для себя согласилась:
— С удовольствием, — и тут же прикусила язык, но сказанного не вернешь, придется идти. Хорошо, что захватила с собой косметичку и приехала не в спортивном костюме.
На самом деле встреча со Светиком не сулила ничего особенно приятного, кроме, может быть, спокойной беседы, обеда в приятной компании двух интеллигентных мужчин и отсутствия флирта с их стороны. Ну, что ж — уже немало.
К моему величайшему удивлению, Светик и его приятель-критик выбрали местом для встречи недорогой сетевой ресторан японской кухни, расположенный недалеко от бизнес-центра, где находился бассейн. Иван Алексеевич предложил мне оставить машину на парковке, потому что выезжать и парковаться через сто пятьдесят метров никакого смысла не было.
— Никогда не замечала за Светиком страсти к японской кухне, — входя вслед за Кравцовым в гулкое двухэтажное помещение ресторана, сказала я.
— Это была моя идея, но Святослав не возражал. Поблизости ничего подходящего нет, придется смириться — это почти общепит.
Мы поднялись вслед за девушкой-хостес на второй этаж и за столиком в самом углу слева обнаружили Светика. При виде меня он, конечно, удивился, но виду не подал.
— Видишь, кого я выловил в бассейне? — весело спросил Кравцов, здороваясь. — Надеюсь, Варвара Валерьевна не обидится на меня за подобное сравнение.
— Обижаться не на что, — садясь на отодвинутый Светиком стул, отозвалась я, — тем более что вы на самом деле практически выловили меня. Как твои дела, Светик?
Он пожал плечами:
— Все по-старому. Послезавтра улетаем с Макаром в Лондон.
— О, конкурс? — вклинился Кравцов, отрываясь от изучения меню.
— Нет. Везу его на прослушивание.
— Решил спихнуть наследника на руки английским педагогам? — не удержалась я.
— Тамара Борисовна считает, что там у него больше шансов, — не остался в долгу Светик, уколов меня информацией о бабушке. — Ты даже не соизволила позвонить ей, когда приехала. Это грубо, Варя.
— Грубо напоминать мне об этом вслух и за столом, — отрезала я, пряча вспыхнувшее лицо за картой меню.
— Да, пожалуй, мы оставим семейные дрязги на более удобное время, — согласился Светик. — Так о чем ты хотел со мной поговорить, Иван? — обратился он к Кравцову, и они завязали оживленную беседу о новом концерте Светика, о котором Иван Алексеевич собирался писать большую статью в «Мир классической музыки».
Я же увлеклась рассматриванием посетителей — потому что ничего другого не оставалось. Для разгара рабочего дня здесь было довольно многолюдно, но я быстро заметила, что некоторые совмещают обед с деловыми разговорами, трясут какими-то бумагами, о чем-то оживленно спорят. Наверное, сейчас все так делают, только я не решаю деловых вопросов за едой…
— Варя, ты почему не ешь? Остывает же, — услышала я и посмотрела в стоящую передо мной чашку с лапшой.
Есть расхотелось, и даже прекрасный аромат, поднимавшийся от блюда, не возбуждал аппетита. Светик с Кравцовым, наоборот, довольно споро расправлялись с содержимым своих тарелок. Я, кстати, впервые увидела, что мой бывший супруг прекрасно владеет палочками для еды. Японская кухня никогда не числилась среди его любимых.
— Что же ты не ешь? — повторил он свой вопрос. — Невкусно?
— Не знаю, я не попробовала еще. Просто аппетит пропал, — я пожала плечами и отодвинула чашку.
Бросив взгляд в большое окно, я вдруг словно окаменела — на тротуаре, куря сигарету, стоял Невельсон. Я даже головой потрясла, зажмурившись, но, когда открыла глаза, поняла — нет, это не видение, совершенно точно на улице стоит Невельсон. Он докурил, бросил окурок в урну и медленно пошел в сторону бизнес-центра, где осталась на парковке моя машина. Не помня себя, я почти кубарем скатилась по лестнице на первый этаж, едва не сбив с ног официанта. Уже на тротуаре я остановилась, не понимая, зачем вообще сюда выбежала. Но никакого Невельсона впереди не было, я прошла до переулка, но нет — никого, впереди шли две женщины с коляской и старушка с сумкой на колесах, ни одного мужчины. Не мог же он раствориться! Я была абсолютно уверена в том, что это был Невельсон, а не моя галлюцинация, но тогда как объяснить, что теперь я никого не вижу? Не в канализационный же люк он нырнул! От мыслей и напряжения застучало в висках, голова закружилась, и я даже не поняла, как оказалась на брусчатке тротуара без сознания.
— Варя… Варенька, очнись. — Голос Светика доносился как через вату, к лицу поднесли что-то остро пахнущее, я глубоко вдохнула, закашлялась и попыталась сесть.
Вокруг толпились люди, я сидела на тротуаре, а рядом суетился Светик и официантка из ресторана — это у нее в руке оказалась вата с нашатырем.
— Что случилось? — потирая ушибленный при падении затылок, спросила я.
— Ты вылетела из ресторана и упала здесь в обморок, я немного не успел… — сказал Светик, бережно поддерживая меня под руку и помогая подняться.
— А зачем я выскочила?
Он развел руками:
— Ты не сказала. Неожиданно сорвалась из-за стола и побежала, я за тобой, но вот чуть-чуть не успел.
Я действительно не помнила, что произошло, почему я побежала, как оказалась на улице, зачем. Голова по-прежнему кружилась и болела, а нужно как-то вести машину — тут, конечно, недалеко, но ехать придется переулками, которых я, увы, уже не помню. Может, бросить машину на парковке и пешком дойти?
— Варя, идем, не надо на жаре стоять, — Светик увлек меня за собой назад в ресторан.
Кравцов по-прежнему сидел за столом и старался сделать вид, что ничему не удивился, хотя по глазам я видела — решил, что не зря Светик со мной развелся, кто будет жить с чудаковатой бабой, вылетающей из ресторана без видимых причин.
— Извините, Иван Алексеевич, мне показалось, что я вижу знакомую, — пробормотала я и тут вспомнила — Невельсон!
Да, я увидела Невельсона и рванула за ним следом, но не догнала и даже спины не увидела. О, черт…
— Светик, ты сможешь отвезти меня домой? — спросила я, воспользовавшись тем, что Кравцов ушел в туалет. — У меня машина тут недалеко, но я боюсь за руль садиться.
Светик с готовностью кивнул:
— Конечно. Тебе далеко?
— Нет, я живу в том же доме, где мы жили с тобой.
Он удивленно вскинул брови:
— Мне казалось, ты продала ту квартиру.
— Продала. Понимаешь, это сложно объяснить, да и вряд ли тебе нужно это все знать… словом, я живу в квартире одного клиента, он предложил, пока ремонт у меня идет… — сбивчиво принялась объяснять я, но потом одумалась — а почему, собственно, я оправдываюсь? Кто он мне? Бывший муж? Ну, так и нечего оправдываться, я женщина свободная и живу там, где считаю нужным. — В общем, Светик, это не важно — просто довези, и все.
Другой на его месте фыркнул бы и отказался, но мягкий интеллигентный Светик, конечно, не мог себе такого позволить. За годы брака он привык не обращать внимания на подобные вещи, как и закрывал глаза на мои измены, и только потом я поняла истинную причину — он и сам был хорош.
Мы дошли до парковки бизнес-центра, и я вдруг подумала, что машина долгое время оставалась здесь без присмотра, и мало ли что могло случиться. Это начало превращаться в паранойю, и мне сделалось страшно — так ведь и с ума сойти можно. Но как объяснить теперь Светику нежелание сесть в собственную машину? Я и так выгляжу довольно странно со своим поведением, а если еще и в машину сесть откажусь после того, как попросила подвезти — ну, вообще…
— Что-то не так, Варенька? — спросил Светик, заметив, как я застыла возле машины.
— Н-не знаю…
— Ты очень бледная, тебе нужно срочно лечь.
— Ага — вот тут, на асфальте, сейчас и разлягусь! — внезапно огрызнулась я и вынула из сумочки ключи. — Будь добр, выйди с парковки, я выведу машину, потом поменяемся. И не возражай! — повысив голос, потому что Светик вознамерился что-то сказать. — Просто сделай так, как я попросила, ведь это не так сложно!
Не могла же я ему объяснить, что предпочитаю взлететь на воздух в одиночестве, если вдруг что, а не тянуть за собой великого дирижера и композитора. Светик только плечами пожал — он, конечно, привык за годы совместной жизни к некоторым странностям моего поведения, но сегодня я явно била собственные рекорды неадекватности. Однако спорить он не стал и направился к выезду с парковки. Я же так и осталась у машины с ключами в руке. Это так глупо — стоять и думать, что в любую секунду можешь взлететь на воздух и превратиться в горстку пепла, которая смешается к тому же с кожей автомобильной обшивки и фрагментами металла кузова. Все, что останется от некогда блестящего адвоката Варвары Жигульской, можно будет уместить в небольшую коробку. Такая ерунда в голову лезет, никогда не подумала бы раньше, что способна на подобные глупости.
Но надо было что-то делать. Я стала уговаривать себя, что вряд ли тот, кого я приняла за Невельсона, стал бы начинять чем-то мою машину средь бела дня на оживленной улице. Да и вообще — с чего я взяла, что этот человек, напомнивший мне заклятого врага, вообще существовал где-то, кроме моего воображения? Я стала слишком впечатлительной, да и письма Мельникова изрядно потрепали мне нервы, вот я и вижу то, чего нет. Открыв дверку, я села за руль и вставила ключ в замок зажигания. Зажмурив глаза, я повернула его, и машина приветливо взревела, заводясь. Больше ничего не произошло. С некоторым даже разочарованием я открыла глаза — ведь уже успела нарисовать в воображении картину взрыва, гибели и похорон, как теперь расставаться с такой красивой трагедией?
— Вот же идиотка, черт меня раздери, — пробормотала я и принялась разворачиваться, чтобы выехать с парковки.
Светик ждал меня на обочине, там мы и поменялись местами. Он сел за руль и хмыкнул:
— Вот не думал, что ты когда-то купишь машину с приличными габаритами.
— Не понимаю, за что ты так не любил мой «Смарт».
— Вот за это и не любил — за отсутствие в нем места.
— Зато парковаться было удобно — где нашла местечко, там и встала. А с этой баржей теперь мучиться буду.
Светик неопределенно кивнул, то ли соглашаясь со мной, то ли не одобряя моих слов. Машину он водил как-то нервно, и эта нервозность всегда передавалась мне, я не любила ездить с ним. Светику на дороге мешало все, даже, кажется, асфальтовое покрытие. Его идеальная поездка — это когда на всем протяжении дороги только он один. Разумеется, такие поездки в Москве и ее окрестностях исключены полностью.
— Светик, ты не мог бы ехать чуть спокойнее? — не выдержала я.
— Не нравится — ехала бы сама! — внезапно огрызнулся он, и я, крайне удивленная, умолкла.
Загнав машину в подземный гараж, Светик вернул мне ключи и, даже не попрощавшись, направился к выходу из двора.
— Ты что — не зайдешь? — окликнула я, и Светик, повернувшись, бросил:
— Зачем? Хочешь соблюсти приличия и предложить мне чаю?
— Нет. Хочу поговорить о бабушке, — вырвалось у меня непроизвольно.
— Да? Откуда вдруг такое желание?
— Светик, пожалуйста…
И он сдался:
— Ну, хорошо. Только как ты объяснишь мое появление в квартире твоему… хм…
— Ты с ума сошел? Я же объяснила — он здесь не живет и даже не бывает. И он мне не «хм», как ты изящно выразился, а просто один из клиентов.
Не знаю, поверил ли Светик, но мне и безразлично было его мнение, однако в квартиру поднялся и даже попил со мной чаю в просторной кухне. Больше двух часов он рассказывал мне о бабушке, а я слушала и пыталась понять, почему не могу сделать над собой усилие и сама позвонить ей. Сколько еще нам с ней отмерено быть вместе? И, может, Светик прав, говоря о том, что после я буду жалеть и мучиться?
— Позвони ей, Варя, — услышала я как сквозь сон. — Позвони, ты ведь умная и все понимаешь. Не надо быть гордой с теми, кто любит тебя просто за то, что ты есть. Надо уметь прощать близких.
Наверное, Светик был прав, и даже скорее всего, так и было, и мне надо бы прислушаться наконец к его словам. Я ведь совсем одна, по сути, и кроме бабушки, у меня никого нет. Мать давно не в счет…
— Я отправляю Макара учиться в Лондон, это решено, остались формальности, — продолжал Светик, закуривая. — И у Тамары Борисовны вообще никого не останется. Да, она все еще ездит в консерваторию, но это два часа два раза в неделю. У нее пропадет всякий смысл в жизни. А ты могла бы хоть как-то ей помочь. Уже одно то, что ты приедешь, воодушевит ее. Варя, ведь нельзя бесконечно наказывать человека за то, что он поступил не так, как ты рассчитывала.
Я прекрасно понимала все, о чем он говорит, и даже была согласна. Оставалось сделать то, что для меня было почти невозможно — пересилить себя и поехать к бабушке.
Будь верен текущей мысли и не отвлекайся.
То, что Светик провел со мной время почти до вечера, немного облегчило мое состояние. Все-таки разговор и компания способны привести человека хотя бы в относительно нормальное состояние. Оставалось выяснить, каким образом записка, написанная Мельниковым, оказалась в квартире, и можно спать спокойно. Я уже совсем было собралась позвонить ему, как меня отвлекли звонком в дверь, и я вздрогнула всем телом. Тот, кто звонил в дверь, миновал консьержа, это плохо. Что же мне делать?
На цыпочках я подошла к двери и взглянула в глазок — на площадке стоял Маянцев. Я открыла дверь:
— Вы меня напугали, Клим.
— Извините, совершенно не собирался. Вы получили мою записку? — спросил он, входя в квартиру.
— Записку? Какую записку?
— Ну, я же на столе оставил вчера, надеялся, что вы догадаетесь мне позвонить.
— Так это была ваша записка? — взвизгнула я, и Клим поморщился:
— В чем дело?
— Да я чуть с ума не сошла от страха! Зачем вы подписались инициалами?
— А как я должен был подписаться? — заморгал он, совершенно очевидно не понимая, что такого ужасного сделал.
— Клим, ну, вам ведь не пять лет! Вы же видели те записки, что я получала в отеле!
— И они никак не были подписаны, я потому и поставил инициалы, чтобы вы поняли, что это от меня.
— Да только вот вы не сообразили, что «Клим Маянцев» и «Кирилл Мельников» начинаются с одних и тех же букв!
Клим секунду постоял с открытым от удивления ртом и вдруг захохотал так неожиданно, что я вздрогнула:
— Действительно! Вот я идиот! Варя, простите меня, я действительно не подумал об этом!
И тут я тоже расхохоталась:
— Нет, это, похоже, моя вина — я сама об этом подумала только что…
— Ну, раз никто не виноват — и все виноваты одновременно, может, вы пригласите меня пройти? — чуть склонив голову к правому плечу, спросил Клим, и я спохватилась:
— Да-да, конечно, извините… я сегодня вообще много глупостей совершаю. Хотите чаю?
— Можно.
Не знаю, заметил ли Клим накрытый стол и две чашки в раковине, но если и заметил, то ничего не сказал, сел ближе к балконной двери и вынул пачку сигарет:
— Не возражаете, если я закурю?
— Почему вы постоянно спрашиваете разрешения, когда прекрасно знаете, что я тоже курю?
Он рассмеялся, щелкая зажигалкой:
— Привычка. Иной раз сам устаю от этих расшаркиваний. Но это как дежурная улыбка, знаете — с утра приклеил, а вечером отодрать не можешь, не получается.
— О, знакомое чувство. Иной раз скулы сводит от этого вежливого оскала, — я налила чай и подвинула чашку Климу: — Надеюсь, вы простите, что я не спрашиваю про молоко и сахар. Это все-таки ваш дом, думаю, вы не постесняетесь.
— Не постесняюсь, но вряд ли у вас в холодильнике есть соевое молоко. Я не пью другого.
— Буду знать. — Я села напротив и обхватила пальцами чашку. — Я так поняла, вы хотели о чем-то предупредить меня?
— Да. Все гораздо серьезнее, чем мы с вами думали. За вами действительно следят, и это не имеет никакого отношения к господину Мельникову.
Я перестала дышать и только хлопала ресницами, глядя на сосредоточенное лицо Маянцева. А он продолжал:
— Мои люди ходят за ним двадцать четыре часа в сутки, и кроме той встречи, что вы ему назначили, он ни разу не приближался даже к центру Москвы, а не то что к вашему дому. Работает в Клину, ночует там же, телефонные звонки только по работе, даже женщины у него нет. Но за вами наблюдают постоянно, и это всегда разные люди, вот что странно. Они никак не связаны между собой, такое чувство, что это просто какие-то разовые исполнители. Как будто кто-то платит пару тысяч первому встречному, чтобы он наблюдал за вами. С сегодняшнего дня вас постоянно будут провожать и фотографировать. — И, предвосхитив мой гневный вопль, Маянцев сказал: — Вы этого даже не заметите, Варвара, я гарантирую. Эти люди — профессионалы, они никоим образом не помешают вашей деловой и личной жизни.
— Ну, второй у меня, к счастью, нет, — усмехнулась я криво — перспектива постоянно находиться под прицелом фотоаппарата как-то не радовала.
Маянцев, казалось, пропустил эту фразу мимо ушей:
— Одним словом, вы продолжаете жить так, как всегда, но я буду спокоен, что с вами ничего не случится. Да и по фотографиям можно будет попытаться понять, кто и зачем следит за вами.
— Н-да… — протянула я, раздумывая, рассказать ему о сегодняшнем или нет, но потом решила, что пока не готова пересказывать все, что случилось со мной по вине Невельсона. Да и не мог это быть он, я ведь убедилась в этом. Так что без лишней нужды копаться в еле затянувшейся ране как-то не хотелось.
— Клим бросил взгляд на часы:
— Вы, я так понимаю, ничем не заняты вечером?
— Нет.
— Может, тогда прогуляемся? — предложил он.
Я подумала пару секунд и вдруг согласилась:
— А давайте. Перед сном неплохо подышать.
— Неплохо подышать за городом, — улыбнулся Клим. — А здесь неплохо просто пройтись. Кстати, не буду ли я слишком навязчивым, если приглашу вас в субботу к себе на шашлыки? Будет небольшая компания, наверняка с кем-то вы знакомы, потому что тусовка строительная в основном. Так как?
Я пожала плечами:
— Почему нет? Я давно не бывала на подобных мероприятиях, с удовольствием вспомню, как это.
Маянцев обрадовался так очевидно, что смутился сам:
— Извините… Тогда я приеду за вами сам часов в десять. Пока все соберутся, вы успеете осмотреться, погулять, отдохнуть.
— Хорошо. И еще… Клим, давайте перейдем на «ты»? — предложила я.
— С удовольствием.
Мне было приятно общаться с ним и находиться рядом, Маянцев оказался довольно легким и интересным человеком, в присутствии которого не нужно постоянно держать себя в руках и натягивать ту пресловутую дежурную улыбку. Я никогда особенно не утруждала себя подобными вещами, но бывают люди, с которыми начинаешь делать это непроизвольно — до того они сами натянутые и фальшивые. Клим, по счастью, относился к иной категории.
— Тогда… я переоденусь быстренько, а ты составь, пожалуйста, посуду в раковину, — улыбнувшись, попросила я, вставая из-за стола.
Клим тоже улыбнулся:
— Слышал, с Юлей не поладили?
— Не думаю, что это стоит внимания. Она делает свою работу — мне этого вполне достаточно, а дружить с домработницей совершенно необязательно.
— Наверное, ты права, — сказал Маянцев, составляя в раковину чашки и блюдца. — Так переодевайся, чего ждешь?
Вечер был теплым, солнце еще не зашло, и воздух был пронизан лучами. Мне нравилось это время, когда листва на деревьях еще не успела пропылиться и отяжелеть от осевшей на нее дорожной грязи, и цвет ее не сменился с нежно-зеленого на болотно-серый. В это время мне всегда хотелось какого-то счастья, отношений, долгих прогулок — и пусть мне уже давно не восемнадцать, но желание не пропало. Клим предложил пройтись по району, и я согласилась — всегда любила Замоскворечье с его улочками и набережными. Вот как раз на набережную мы и отправились.
Таких любителей прогулок оказалось достаточно много — тут и там навстречу попадались парочки и иногда целые компании, проносились велосипедисты.
— После праздников как-то многолюдно стало, — заметила я. — Отвыкла в своей глуши от такого обилия людей вокруг.
— Любишь тишину?
— Любила бы — не вернулась бы. Нет, моя стихия — мегаполис, и в маленьком городке, почти в деревне, мне стало тоскливо и одиноко. У нас там почти ничего не происходило, — призналась я, — а это так тяжело, когда можешь предсказать события на неделю вперед.
— Да? А мне казалось, что в этом есть какая-то стабильность. Ничего не происходит, все без потрясений, никаких новостей. Я б так пожил.
— Я раньше тоже так думала, пока не пришлось пожить. Больше — ни за что.
— Хотя я, наверное, тебя понимаю, — вдруг сказал Клим, поддерживая меня под локоть, когда я споткнулась. — Аккуратнее, урбанизм еще не везде победил, — кивнув на большую выбоину в асфальте, заметил он. — Насколько я успел заметить, с твоим темпераментом жизнь в глуши и уединении не для тебя, это правда. Ты, наверное, тусовки любишь, приемы.
— Если только у меня нет возможности оттуда сбежать. Если есть — я ее непременно использую. Устаю от светских манер и прочей мишуры.
— Странно. Мне другое рассказывали.
— Люди говорят много лишнего, а большую часть вообще придумывают. А ты, выходит, наводил справки? — взглянув на него с улыбкой, спросила я.
Мы остановились у ограды набережной, и Клим, глядя на воду внизу, сказал:
— А что удивительного в том, что я навел справки об адвокате, которому собираюсь доверить свое дело?
— Клим, ты ведь не хуже меня понимаешь, что дело твое не стоило потраченных на мой гонорар денег. Его мог выиграть любой мало-мальски грамотный адвокат, и тебе не было особенной нужды обращаться даже в контору Кукушкина, не говоря уж обо мне.
— Ты что хочешь узнать? — развернувшись ко мне, сказал он. — Я не люблю эти ваши юридические привычки заваливать мысль кучей разных слов. Спроси прямо: — «Клим, я тебе интересна не только как адвокат? Вернее, не столько?» И я тебе отвечу — да, ты интересна мне не как адвокат, и изначально это тоже было именно так.
Если в этот момент он ждал моего смущения или чего-то подобного, то просчитался. Я знала, что нравлюсь мужчинам, знала, что многие из моих клиентов пришли со своими делами в контору как раз по этой причине, хотя и были осведомлены о моих возможностях как адвоката. Так что эффекта неожиданности это сообщение не произвело.
— Почему ты молчишь? — спросил Клим.
— А что я должна сказать? Что ты нашел оригинальный способ для знакомства? Так огорчу — нет. Более того — ты выбрал самый банальный и очевидный из всех возможных. Но дело ведь не в этом.
— А в чем? Скажи, чем я могу заинтересовать тебя? Деньгами? Ты в них не нуждаешься. Положением? Если рассматривать то, что мы имеем, то мне до тебя не дотянуться. Внешностью? Ты слишком умна для того, чтобы выбирать мужчину по этому критерию.
— Клим, остановись, — попросила я, испытав неожиданно неловкость, — остановись, пока не наговорил того, о чем пожалеешь.
— Варя… — Он взял меня за руки и развернул к себе. — Я чувствую себя каким-то озабоченным подростком, и это меня злит. Я давно не добивался внимания женщины, в этом просто не было нужды, и сейчас я не знаю, как себя вести.
— Просто расслабься и позволь событиям развиваться так, как должно быть. Понимаешь, все непременно устроится именно так, как будет правильно. Я в этом неоднократно убеждалась. И не дави на меня, хорошо?
— Я вот этого и боюсь — надавить, — признался Клим, глядя мне в глаза. — Я понимаю, что вряд ли ты стала бы принимать мою помощь и вообще как-то общаться со мной после завершения процесса, если я не был бы тебе интересен. Но я все равно попытался бы тебе помочь, потому что проблемы у тебя, Варя, довольно серьезные. Я не могу бросить тебя одну.
— Ты сейчас свалил в кучу все, что можно, — улыбнулась я, поправляя его съехавший набок галстук. — А еще обвинял меня в любви к этому.
— Говорю же — совсем мозги отказали, — буркнул он, скрывая улыбку. — Скажи, ты какие шашлыки больше любишь, из какого мяса?
Переход был довольно неожиданным, я даже растерялась:
— В каком смысле?
— В смысле — говядина, свинина, курица, индейка — что?
Я пожала плечами:
— Не задумывалась. Я в принципе все ем, на диетах не сижу.
— Тогда я решу сам. Люблю, знаешь ли, шашлык делать самостоятельно, повару не доверяю.
«Руслан любил готовить плов, — вдруг вспомнила я об Алиеве и закусила губу. — И в «Снежинке» у него был огромный казан для этого… Кажется, в тот день, когда к нам приезжали Невельсон с женой, Руслан как раз плов и готовил».
Воспоминания о Невельсоне заставили меня вздрогнуть, я отвернулась от Клима и вдруг увидела Лайона, сидевшего в припаркованной метрах в пятидесяти от нас машине. Вздрогнув всем телом, я вырвала свою руку из руки Маянцева и, не соображая, что делаю, метнулась к машине, которая вдруг, взвизгнув, рванула с места и, едва не сбив меня с ног, унеслась по набережной. Я так и осталась стоять посреди дороги, и, если бы не Клим, кинувшийся следом, схвативший меня в охапку и перемахнувший на другую сторону, вполне могла оказаться под колесами отчаянно сигналившей машины, водитель которой, сбросив скорость, открыл окно и проорал что-то матерное. Клим поставил меня на тротуар, поправил волосы и осторожно спросил, заглядывая в глаза:
— Варя, что это было?
Я вдруг заплакала, закрыв лицо руками. Помешательство мое становилось столь очевидным, что уже угрожало жизни — кто знает, будет ли в следующий раз рядом кто-то, способный помочь? Клим совсем растерялся:
— Варя, успокойся… все хорошо…
— Ничего не хорошо, — прорыдала я сквозь намокшие от слез ладони. — Я схожу с ума… похоже, мне пора к врачу…
— Так, спокойно, — решительно заявил Маянцев, легко встряхивая меня за плечи. — На тебя просто слишком много навалилось в один момент, ты оказалась не готова к этому. Нужно просто отдохнуть, и все наладится.
— Я боюсь оставаться одна, — вдруг призналась я, убирая руки от лица. — Боюсь, что не справлюсь с собой.
— Если ты позволишь, я могу остаться сегодня у тебя. Нет-нет, я не претендую на твою спальню, — поспешно сказал он, хотя я даже мысли такой не допускала, отлично видя, кто передо мной. — Я лягу на диване в кабинете, но тебе так будет спокойнее. Договорились?
Я молча кивнула и с благодарностью посмотрела ему в глаза. Маянцев улыбнулся:
— Ты сейчас совсем как девочка. И тушь размазалась…
— О, боже мой, — пробормотала я и поспешно нацепила темные очки. — Давно не рыдала на улице…
— В этом нет ничего ужасного. Нельзя постоянно загонять эмоции вглубь, это чревато взрывом. Ну что — может, в обратную сторону пойдем? — предложил Клим. — Как-то не задалась у нас прогулка.
— Да. Извини меня.
— За что? Это жизнь.
Он как-то совсем естественно обнял меня за плечи, и мы пошли по направлению к дому. Сегодняшний день смело можно было записывать в разряд неудачных, с самого утра все пошло наперекосяк, и разве что вот только вечер можно считать относительно состоявшимся. Мне было хорошо и спокойно рядом с Климом, я понимала, что могу доверять ему. Его готовность помочь, откликнуться на любую мою проблему подкупала. Да и, признаться, вообще он мне нравился. Не знаю, возможен ли был в перспективе роман, но пока все шло как нельзя хорошо. В конце концов, а почему не Маянцев? Он человек моего круга, он близок мне по суждениям и отношению к жизни, он надежен и уверен в себе — словом, все, что я люблю в мужчинах. Кроме того, он привлекает меня физически. Я вдруг подумала, что стала слишком уж рассудочно подходить к выбору мужчины — как к найму служащего на работу, на одной половине листка плюсы кандидата, на другой — минусы. Наверное, это потому, что нет чувств, я научилась за три года после гибели Руслана блокировать в голове все, что причиняет боль эмоциональную. Но, может, так даже лучше — без сюрпризов…
— К вам тут девушка приходила, — окликнул меня консьерж, когда мы вошли в подъезд, и я, остановившись, переспросила:
— Ко мне?
— Да, к вам. Записку оставила.
Он протягивал мне сложенный вчетверо листок бумаги, а я медлила, боясь брать его в руки, и тогда Клим, решительно отодвинув меня, сам взял его:
— Ты позволишь? — Я кивнула, и он, развернув, хмыкнул:
— Сергей Иванович, а вы девушку хорошо рассмотрели? — обратился он к консьержу, и тот отрицательно покачал головой:
— Нет, Клим Григорьевич, у меня времени не было ее рассматривать — тут как раз привезли мешки со штукатуркой в седьмую квартиру, нужно было дверь на распорку поставить, ковер убрать, словом, некогда рассматривать. Взял записку, сказал, что передам, и все.
— А что именно она сказала?
— Попросила передать записку женщине из вашей квартиры.
— Так и сказала — женщине из квартиры Маянцева? — не отставал Клим, и консьерж напрягся:
— Нет, просто номер назвала. А что? Не надо было брать?
— Нет, Сергей Иванович, брать было надо, и впредь нужно запоминать всех, кто просит вас о чем-то, связанном с моей квартирой или ее жилицей. И сразу звонить мне, безотлагательно, это понятно? — с нажимом спросил Клим, выразительно хлопнув себя по карману пиджака, и консьерж закивал:
— Да-да, конечно, я понял. Я же не знал… да тут закрутишься за день-то…
— И сменщику вашему передайте, хорошо?
— Обязательно!
— Благодарю вас, — Клим взял меня за руку и повел к лифту, и вдруг консьерж вслед сказал:
— Клим Григорьевич, обычная девица была, таких по Москве тысячи — джинсы, куртка на поясе завязана, майка с какой-то рожей… а волосы розовые. Точно — розовые, как вон цветы на картине.
Мы с Климом как по команде посмотрели на большое панно, висевшее на стене у комнатки консьержа — там были изображены пионы нежно-розового оттенка.
— Спасибо, Сергей Иванович, уже что-то, — сказал Клим, успокаивающе похлопывая меня по руке. — Идем, Варя, дома поговорим.
Записку он сунул в карман, так и не показав мне.
Едва войдя в квартиру, Клим ушел в кабинет и там долго с кем-то разговаривал по телефону. Я не стала прислушиваться, пошла в ванную, чтобы смыть потекший макияж и принять душ, а когда вышла, Маянцев в футболке и клетчатых пижамных брюках варил на плите кашу.
— Извини, я не подумала, что ты голоден.
— Думаю, что ты тоже, — помешивая содержимое кастрюльки, отозвался он. — Я привык, знаешь ли, на ночь кашу на воде есть, ничего не могу с этой привычкой поделать. Мама была на этом помешана и мне привила. Ты садись, чего в дверях-то?
Я уселась за стол и взяла сигарету:
— Клим, что было в записке?
— Ничего нового. Если хочешь, возьми в кармане пиджака, но не думаю, что тебе сегодня после всего стоит еще и это читать.
— Ты, наверное, считаешь меня неврастеничкой.
— Даже в мыслях не было. Я прекрасно вижу, что ты умеешь держать себя в руках, только иногда никаких сил на это не хватает. Нет ничего постыдного в слабости, Варя. Ты ведь женщина, а не каждый мужчина порой способен контролировать себя и свои эмоции.
Говоря это, он снял с плиты кастрюльку, вынул тарелки из шкафа и через пару минут поставил передо мной овсянку. Есть мне совершенно не хотелось, как, впрочем, всегда бывало после сильного нервного потрясения, но обижать Клима — тоже, поэтому я взяла ложку.
— И вообще… — садясь напротив меня за стол, продолжил он. — Ты не устаешь быть всегда собранной, подтянутой и застегнутой на все пуговицы? Отдыхать-то ты умеешь?
— Мы же с тобой в бассейн ходили…
— И даже там ты постоянно помнила, что я клиент, а ты мой адвокат. Разве это отдых? Очень надеюсь, что выходные пройдут так, как я запланировал, — довольно быстро расправляясь с кашей, сказал Клим.
— Я не очень люблю, когда что-то планируют за меня.
— Возражения не принимаются. Ты согласилась поехать — значит, готова принять условия. И не смотри на меня так, я же не в постель тебя тяну.
— Ты второй раз мне об этом говоришь, я так могу подумать, что со мной что-то не в порядке, — улыбнулась я.
— Не в моих правилах принуждать женщину к чему-то, это я тебе тоже, кажется, говорил. Я действительно хочу, чтобы ты отдохнула и расслабилась, побыла на природе — я живу в чудесном месте, недалеко от дома — озеро, можем даже на лодке покататься, погода позволяет. Мне хочется увидеть тебя другую, я уверен, что ты такой бываешь.
Я молчала, возя ложкой в тарелке с кашей. Мне не очень нравилось, когда мужчина старался снять мою броню или хотя бы пробить в ней крошечное отверстие, от этого всегда становилось некомфортно, однако сейчас я не испытывала подобных чувств. Даже наоборот — рядом с Климом хотелось быть беззащитной и слабой, потому что он бы воспринял это как должное, как что-то правильное. Тот же Светик, с которым было прожито почти два десятка лет, очень удивился бы, если бы вдруг я стала искать у него защиты или поддержки в каких-то глобальных вопросах, он привык, что я все могу решить сама, в том числе и за него тоже. Руслан за время нашего романа не успел вникнуть во все сложности моей жизни, ему, пожалуй, досталась лучшая часть меня — без капризов, скандалов, измен. Я его любила и могла бы жить с ним так, как мне всегда хотелось — за мужчиной, а не впереди и не рядом. Но — не судьба.
— Почему ты никогда не спрашиваешь, откуда тянутся мои неприятности? — Этот вопрос вырвался как-то сам по себе, но Клим, как мне показалось, его ждал.
— Я терплю до того момента, когда ты сама захочешь рассказать.
— Что — даже справки не навел?
— Зачем?
— Ну, не знаю… в конце концов, ты пустил в квартиру совершенно незнакомого человека с такими очевидными проблемами — и даже не поинтересовался, что к чему?
— Все, что мне нужно, я о тебе знаю. Остальное расскажешь сама, когда захочешь или когда будешь готова, — сказал Клим, закуривая.
— А… если не расскажу?
— Значит, не расскажешь. Варя, мне не важно, что там у тебя в прошлом случилось, мне важно другое — что я могу сделать для того, чтобы это прекратилось в настоящем.
Я закусила губу — захотелось плакать, потому что, похоже, он сейчас произнес именно те слова, которых ждет каждая женщина. Во всяком случае, меня это растрогало до слез.
— Похоже, нам пора спать, — вставая из-за стола, сказал Маянцев. — Тебе же завтра на работу?
Я кивнула.
— Ну, и мне тоже. Могу подвезти.
— Тебе не по дороге.
— Ничего, переживу как-нибудь, — улыбнулся он, подавая мне руку и помогая встать. — Обожаю утренние пробки.
— Я постелю тебе, — сказала я, направляясь в спальню, где в комоде хранилось постельное белье.
В кабинете Клим уселся за стол и вынул из ящика какие-то бумаги. Я застелила диван, взбила подушки и направилась к выходу:
— Спокойной ночи.
— Да, спокойной ночи, — не отрываясь от бумаг, отозвался он. — Если будет страшно, приходи.
Я ничего не ответила.
Уснуть долго не удавалось, а когда сон вроде начал понемногу вытеснять из головы мысли, на свободной половине кровати завибрировал мобильный. Не открывая глаз, я нашарила трубку и шепотом сказала:
— Да!
— Варя, не бросай трубку, это я. — Голос Мельникова сразу прогнал сон, я резко села и пробормотала:
— Что тебе нужно?
— Варя, мне кажется, я должен тебе это сказать. Можешь не верить, можешь сказать, что я спятил, но…
— Кирилл, отсекай первую страницу — нас ведь так учили. На дворе ночь, мне завтра рано вставать.
— Варя, я сегодня видел Невельсона, — сказал он, и я едва не выронила трубку:
— Кого?
— Не думаю, что ты забыла, кто это.
— Я не забыла. Но это же… это же совершенно невозможно, я проверяла! Он в колонии, это официальная информация из источника, который не может ошибиться!
— Варя, я понимаю. Я тоже думал, что он в колонии — с его статьей он вообще не мог оттуда выйти до окончания срока. Но я видел его, я могу голову заложить, что это он, я же хорошо его знаю! — настаивал Кирилл, и от этой его настойчивой уверенности мне стало страшно.
— Кира, я его тоже видела, — призналась я. — Видела неоднократно, но мне кажется, что это все — плод моего воображения, потому что факты…
— Варя! — перебил он. — Варя, факты — это хорошо, но вдвоем с ума не сходят, ты ведь понимаешь. Я видел его сегодня вечером в районе набережной, он был на темно-синей «Мазде», номера я не запомнил, просто в голову не пришло.
— А во сколько?
— Да часов в девять или около того.
У меня закружилась голова — выходит, я не ошиблась, и в машине, в темно-синей «Мазде», действительно сидел Невельсон.
— Что ты молчишь, Варя?
— Я тоже видела его примерно в это время.
— Черт. Варька, тебе надо отсюда уезжать. Бросай все и сваливай туда, откуда приехала.
— Я не смогу всю жизнь убегать и прятаться.
— Ты идиотка, что ли? — взревел Мельников. — Ты не понимаешь, да? Если он каким-то образом ухитрился выйти, то не успокоится, пока не открутит тебе голову! Ведь это из-за тебя все его неприятности! А Невельсон не из тех, кто спускает подобное.
— Не ори на меня! Утром я еще раз проверю информацию и уже тогда буду решать, кидаться в бега или еще выждать. А… что ты делал на набережной, а? — вдруг спросила я, вспомнив начало разговора.
— Не волнуйся, не за тобой шпионил, — не остался в долгу Мельников, — дела у меня были в том районе, встречался кое с кем. Варька, я серьезно говорю — уезжала бы ты, а? Я неплохо знаю Лайона, думаю, что и ты видела, на что способен этот маньяк, если его разозлить. А ты его не просто разозлила.
Не скажу, что воспоминания о клетчатой сумке, в которой я обнаружила руку жены Невельсона, добавили мне приятных минут… Я поежилась:
— Все, давай оставим эту тему. Если ты сказал, что хотел, то я попробую все-таки поспать, хотя вряд ли теперь это возможно.
— Будь осторожна, Варя.
Я бросила телефон на кровать и вцепилась в волосы. Значит, со мной все в порядке, меня не преследуют видения, я не сошла с ума. Но… как, как это вообще возможно? Надо звонить Игорю. Что-то в этом деле не так, а вот что — непонятно.
Взяв сигареты и зажигалку, я на цыпочках прошла в кухню, вышла там на балкон и закурила. Ночь оказалась тихая, теплая и звездная, я смотрела на небо и думала о том, что, похоже, нигде в мире не смогу найти покоя. Я так рвалась сюда, в Москву, из тихой французской провинции, а оказалось, что здесь находиться еще хуже, чем там. Во Франции меня всего-навсего обуревала скука, а в Москве каждый шаг по местной брусчатке мог оказаться последним. Отличная альтернатива бесконечному Дню сурка…
— Не спится? — раздался за спиной голос Клима, и от неожиданности я подпрыгнула и выронила сигарету:
— Ты с ума сошел?
— Прости, я не подумал, что ты замечталась, — наклоняясь и поднимая сигарету, отозвался он. — Кто звонил?
— Откуда ты знаешь, что кто-то звонил?
— Ну, если никто не звонил, у меня для тебя плохие новости — ты разговариваешь сама с собой, — прижимая окурок в пепельнице, сказал Клим.
— Да, прости, — пробормотала я, — что-то я агрессивная стала с этими письмами и звонками. Это Мельников звонил.
— Что-то важное сказал?
— Только то, что… — и тут я запнулась, понимая, что сейчас придется рассказывать Маянцеву длинную жутковатую историю моего знакомства с Невельсоном, обстоятельства его попадания в места заключения и какое-то мистическое появление в Москве, где оказаться он ну никак не был должен. Я не чувствовала в себе сил делать это сейчас, среди ночи. — Словом, это длинная история…
— И я так понял, что ты пока не готова делиться ею со мной. Хорошо, пусть так. Но мне не нравится, что на тебе лица нет.
— Ничего, посплю, накрашусь — появится, — попыталась отшутиться я, но вышло неудачно, я и сама почувствовала фальшь в голосе и умолкла.
Маянцев взял меня за руку, развернул к себе и, глядя в глаза, тихо попросил:
— Варя, я тебя очень прошу — если тебе нужна какая-то помощь, не молчи, скажи об этом мне. Я сделаю все.
Я промолчала, опустив глаза в пол. Мне не хотелось втягивать его в это дело больше, чем он уже оказался туда втянут, даже не знаю, почему. Я верила в то, что он сделает что угодно, чтобы помочь мне выпутаться, и даже благодарности никакой не будет ждать, но мне уже неловко становилось от того количества заботы, которую проявлял ко мне по сути чужой человек.
— Варя… если ты прикидываешь, что я попрошу взамен… — Но я перебила:
— Я не сомневаюсь, что ты ничего не потребуешь, у меня было немало поводов убедиться в твоей бескорыстности. Я просто не хочу запутывать тебя еще сильнее, не хочу, чтобы мои неприятности как-то отразились на тебе.
— Ты говоришь глупости. Если я предложил помощь, значит, просчитал все риски, связанные с этим. Я бизнесмен, Варя, я ничего не делаю во вред себе. Даже если за всем этим стоит близкий человек или тот, кто нравится мне. Знаю, это звучит странно и даже как-то неприятно, но я не хочу тебя обманывать даже в мелочах. В отношениях — в любых, в том числе и в дружбе — для меня важна в первую очередь честность.
— Я ничего от тебя не скрываю, поверь, просто пока у меня нет сил говорить о прошлом. Но я обещаю, что ты непременно обо всем узнаешь, только нужно немного времени. Мне нужно, понимаешь? А сейчас… давай пойдем спать, Клим, завтра, вернее, сегодня уже, рабочий день.
Маянцев всего на секунду, на какое-то неуловимое мгновение, поднес к губам мои руки и, резко повернувшись, ушел в кабинет.
Чтобы мыслить реалистически, нужно знать реальность. А что мы знаем о реальности?..
Первое, что я сделала, выйдя утром из квартиры и попрощавшись с Маянцевым, отправившимся в офис, был звонок Игорю. Выгнав машину из гаража и припарковав ее сразу за воротами двора, я набрала его номер. Стараясь не срываться в истерику, хотя мне, признаться, очень этого хотелось, я спросила:
— Скажи, ты точно уверен, что Невельсон по-прежнему отбывает наказание в колонии?
— Жигульская, по-моему, ты не в себе. Какие еще доказательства тебе нужны?
— Неопровержимые, Игорек. Те, что невозможно подделать. К примеру, фото его личного дела на столе начальника колонии, фото самого Невельсона в колонии — такие, чтобы было понятно, что это свежие фотографии.
— Что, прикажешь свежий номер «Коммерсанта» ему в руку сунуть? — усмехнулся Игорь.
— «Коммерсант» вполне подойдет, — без тени юмора согласилась я.
— Слушай, Варька, тебе точно к врачу нужно, — констатировал Игорь со вздохом.
— Игорь, разве я много прошу? Твоя комиссия все еще там, разве сложно попросить кого-то сделать пару снимков?
— Я никак не пойму, к чему весь этот маскарад. Невельсон в колонии, я тебе сто раз это сказал.
— Тогда почему его то и дело видят в Москве, а? И не только я — раз уж ты считаешь меня параноиком. Есть еще человек, который его хорошо знает, и вот он как раз и утверждает, что вчера видел его в машине на набережной.
Игорь долго молчал, переваривая информацию. Я закурила сигарету и открыла окно, чтобы табачный дым не пропитывал салон машины. Молчание в трубке меня настораживало — похоже, Игорь куда-то звонил по другому телефону. Наконец он снова заговорил:
— Значит, так, дорогая. Адрес электронной почты у тебя не изменился?
— Нет.
— Отлично. К вечеру ты получишь доказательства того, что Невельсон никуда не сбежал, и хотя бы на время оставишь меня в покое, хорошо?
— Да, извини меня, пожалуйста, Игорек. Но ты ведь понимаешь — для меня единственная возможность проверить информацию — это ты. Спасибо за помощь.
— Пока не за что. Все, жди письма, истеричка, — и он поспешно сбросил звонок, видимо, чтобы избежать моих дальнейших излияний.
Я выбросила окурок, сжала руками руль и задумалась. Хорошо, допустим, на фотографиях я увижу Невельсона в телогрейке с номером, но тогда кого же мы с Мельниковым видели вчера? Кирилл никогда не был склонен ко всякого рода мистификациям и не страдал излишне развитым воображением, так что вряд ли мог выдумать подобное. Разве что… И вот эта мысль мне понравилась куда меньше. Разве что Мельников снова не затеял против меня какую-то адскую игру, в которой я только пешка, которую он будет передвигать так, как ему удобно. И вот это уже больше похоже на правду. Один раз ему это уже удалось — так почему не повторить?
От одной мысли о подобном у меня вспотели сжимающие руль ладони, а голова закружилась. Нет, второго раза я просто не переживу. А самое страшное, что я, скорее всего, права — Кирилл вполне способен на подобное, он отлично знает меня и мои слабые стороны, он прекрасно понимает, на какие кнопки нажать, чтобы получить желаемый эффект. Осталось только понять мотив, которым он руководствуется на этот раз. Тогда это были акции загородного поселка «Снежинка» стоимостью в немыслимые миллионы долларов, а сейчас? Что ему нужно от меня сейчас? Или что может быть нужно? Ответ, казалось бы, лежал на поверхности — деньги. А что — я богатая вдова, об этом знают все желающие. Но эта версия почему-то не казалась мне правдоподобной. Наверное, я все еще по привычке старалась сохранить в воспоминаниях о Кирилле хоть что-то человеческое.
Время до вечера я провела как на раскаленной сковороде — в буквальном смысле, потому что день выдался жарким, а референт с чего-то вдруг отдала в чистку жалюзи с окон в моем кабинете, и я едва не зажарилась заживо. Не помог снятый пиджак, попытка забиться в самый дальний угол кабинета и литры воды, которые я ухитрилась выпить за рабочее время. Так что, когда Кукушкин предложил мне уйти пораньше, я с радостью побросала в сумку мелочи со стола, подхватила пиджак и буквально выбежала из офиса. На улице оказалось немногим лучше, но хотя бы не припекало через стекло, что уже оказалось облегчением. Я села в машину и направилась к дому, однако по дороге решила, что неплохо бы заехать в магазин и купить что-то легкое к ужину, например, овощей для салата, потому что Юлия категорически отказалась готовить для меня, мотивировав это «странными вкусовыми предпочтениями». Клим, рассказывая это, только посмеялся и спросил, не сменить ли домработницу, но я отказалась. В конце концов, я не собираюсь жить в его квартире вечно, могу и потерпеть выкрутасы Юлии. Квартиру она содержит в идеальном порядке, а ужин приготовить я в принципе могу и сама. К тому же никто не отменял кафе и ресторанов.
Но сегодня поход в магазин закончился весьма неудачно — на кассе я обнаружила, что пропал кошелек, в котором я хранила небольшую сумму наличными на всякий непредвиденный случай — банковскими картами иной раз рассчитывали не везде. Я точно помнила, как смахнула его со стола в офисе и он упал в сумку, а не мимо, но факт оставался фактом — кошелька не было. Оплатив покупку картой, я вышла из магазина и вдруг увидела, что возле моей машины крутится какой-то парень. Это меня насторожило, и я обратилась к охраннику магазина:
— Вы не поможете мне? У моей машины стоит незнакомый человек, я боюсь, что он пытается открыть ее.
Охранник кивнул и двинулся к парковке, но парень, увидев его, мгновенно побежал в другую сторону и через минуту уже скрылся за соседним зданием. Охранник развел руками:
— Извините. Хотите, я посмотрю машину?
— Да, если можно.
Он внимательно осмотрел замки, подергал ручки — машина была запрета.
— А вот окно бы неплохо до конца закрывать, — сунув палец в щель, сказал он.
Да, вот про окно я забыла, понадеявшись на ветровик, перекрывавший, как мне казалось, доступ к небольшому отверстию. Кулема, что с меня взять…
— Спасибо вам за помощь, про окно я совершенно забыла, — открывая дверку, сказала я, и охранник ушел в магазин.
Разместив пакеты с покупками на заднем сиденье, я открыла водительскую дверку и увидела на коврике под педалями белый конверт. Самое странное, что я даже не испугалась, словно ждала, что все именно так и сложится — незнакомец, машина, конверт, содержимое которого я тоже могу предсказать. Видимо, ко всему действительно привыкаешь.
Я даже на стала вскрывать конверт, сунула его в сумку и постаралась больше о нем не думать. Собственно, о чем там думать — очередная угроза от кого-то, кто вполне вероятно может оказаться Невельсоном.
Поужинав салатом и позволив себе бокал белого вина, я расположилась на диване в гостиной, взяв с собой ноутбук и пакет документов по очередному иску. Вчитывалась в строчки, а сама все отсчитывала внутри себя минуты до того момента, когда звякнет оповещение электронной почты. И он, разумеется, звякнул вовсе не в тот момент, когда этого ждали. Я как раз нашла довольно хитроумное решение проблемы моего клиента и пыталась схематично набросать план защиты, а в такие моменты прерываться означало потерять какую-то важную мелочь, на которой все будет построено. Чертыхнувшись вслух и припомнив Игорю все его прежние прегрешения, я все-таки не стала отрываться от дела и закончила план защиты, однако, даже отложив папку и блокнот в сторону, все еще не торопилась открыть письмо. Вместо этого пошла в кухню, включила плиту и сварила крепкий кофе, хотя на ночь, конечно, не стоило, закурила сигарету и с чашкой прошла обратно в гостиную. Ноутбук призывно светил экраном, но я, разместившись как можно дальше, курила и не могла заставить себя щелкнуть кнопкой, открывающей почту. Было какое-то ощущение, что с момента открытия письма моя жизнь в корне изменится, и совсем не в ту сторону, в какую мне бы хотелось. Но оттянуть этот момент мне удастся не настолько долго, чтобы перестать бояться, поэтому, прижав в пепельнице окурок, я вздохнула и пересела к ноутбуку. В письме оказалось много фотографий, там был и общий вид колонии, и снимок барака, в котором содержался Невельсон, и фотографии территории, столовой и прочих помещений. Был и снимок личного дела, лежавшего на столе начальника колонии рядом с перекидным календарем. Тут я усмехнулась — Игорь, разумеется, пошутил насчет «Коммерсанта», но попросил как-то обозначить «свежесть» фотографии — на календаре было сегодняшнее число. Сотрудник, выполнявший поручение, сделал еще несколько снимков справок из личного дела, но зачем-то приложил фотографию какого-то лысого мужчины с обрюзглым лицом, я даже не поняла, кто это. Однако, внимательнее вглядевшись в снимок, я с удивлением обнаружила, что на его куртке пришит лоскут ткани с обозначением фамилии и имени Невельсона и номер отряда. Но человек на снимке никак не мог быть Лайоном Невельсоном, я могла голову прозакладывать. Что вообще происходит, а?
Я взяла телефон, позвонила Игорю и, едва услышала его голос, сразу заговорила:
— Игорек, я помню, что обещала оставить тебя в покое, но тут такое дело… Твой человек прислал мне не то фото. Понимаешь? Тот, кто изображен на снимке, не Невельсон.
— Ты, мать, совсем сдурела? — недовольно перебил меня Игорь. — Во-первых, я дома, с семьей, и ты сейчас крадешь время, предназначенное для жены и детей, ты это хоть понимаешь? Хотя тебе, разумеется, все равно! Но ты еще и чушь какую-то несусветную несешь, подруга. Полечиться бы тебе, Варвара, вот я что скажу. Не тот человек, говоришь, на фото? А может, ты просто не помнишь, как он выглядит, а?
Я бросила трубку. Игорь, конечно, хам, но мысль вполне верная. Я могу и не помнить, хотя… Нет, я могу забыть что угодно, кроме лица человека, убившего моего мужа и едва не убившего меня. Это просто невозможно — это лицо почти три года являлось мне в ночных кошмарах, и не узнать Невельсона я просто не могла. И выход только один — поехать в колонию и добиться свидания. Больше вариантов нет. Только нужно найти кого-то, кто поможет мне, потому что рассчитывать на Игоря, понятное дело, больше нет смысла. Похоже, выходные я проведу не в загородном доме Маянцева, а совершенно в другой климатической зоне. В буквальном смысле…
Но где мне найти человека, который поможет? Все стало вдруг таким запутанным, что я даже не знаю, с какой стороны подступиться к этому клубку, за какую нитку потянуть, чтобы начать распутывать, а не затянуть еще сильнее. В этой игре не я раздаю карты, вот в чем дело. Я играю тем, что мне раздал кто-то другой, и потому так сложно. Нет возможности контролировать ситуацию, а это всегда выбивает меня из колеи. Но ничего…
Полночи я перебирала в памяти своих знакомых, хоть как-то относившихся к системе исполнения наказаний, но никак не могла найти кого-то подходящего. Отчаяние подступало все сильнее, нашептывало в ухо о том, что я никогда не избавлюсь от своих видений и кошмаров, никогда не смогу нормально жить, а Невельсон в конце концов найдет способ отомстить мне. Но ведь должен быть какой-то выход, должен! Так не бывает — дверь есть, а работает только на вход. Я должна найти способ, должна.
И я нашла его, когда от выкуренных сигарет саднило в горле, а от выпитого кофе кружилась голова. У Аннушки Вяземской некоторое время назад был краткосрочный, но бурный роман с человеком, занимавшим немалый пост в МВД, и вот к нему-то я и обращусь с ее помощью. Только бы дождаться утра…
Вяземская обрадовалась звонку, однако, узнав его причину, слегка погрустнела:
— Вот ты вечно, — протянула она обиженно, — как только что-то нужно, сразу звонишь, а как что-то нужно мне…
— А что тебе нужно? В ресторане посидеть не с кем? Если поможешь — я тебя приглашаю.
— Прекрати! Я, конечно, Лешке позвоню, но не уверена, что он со мной разговаривать захочет.
— Ну, Ань, ты ж всегда умела подкатить, если нужно. А мне нужно позарез, иначе точно в дурку упекут.
— Хорошо, — смилостивилась Аннушка, — но помни — с тебя ресторан.
— Не вопрос.
Положив трубку, я вдруг поняла, что не могу ехать в офис — не могу, и все тут. Придется огорчить Кукушкина, хорошо еще, что у меня на сегодня не назначено никаких встреч. Однако тенденция мне и самой не нравилась — два прогула на неделе — это как-то чересчур.
Но Димка оказался понятливее, чем я о нем думала, и, услышав мой голос, сразу сказал:
— Ну, сегодня вроде ничего важного, пятница же, вы отдохните, а в понедельник увидимся.
Я положила трубку и поняла, куда сейчас поеду, чтобы не оставаться в квартире — должна была прийти Юлия. Через час я уже катила на Патриаршие к бабушке.
Она меня, разумеется, не ждала, а потому, наверное, выдала искреннюю эмоцию удивления. Руки ее чуть дрогнули — руки профессиональной пианистки с тонкими пальцами, на которых не было колец, она никогда их не носила. Я кинулась к ней, обхватила обеими руками, вжалась лицом в накинутую на плечи белую ажурную шаль и заплакала. Бабушка обняла меня, прижалась щекой к макушке — она была выше меня — и пробормотала:
— Варенька, девочка…
— Бабуля… бабулечка, прости меня, — прорыдала я, не в силах справиться с собой.
— Ну-ну, все, хватит, возьми себя в руки, — и в голосе я услышала прежние нотки. Моя бабушка всегда порицала такие бурные проявления эмоций… — Идем пить чай, у меня сегодня как раз пирожки.
Вот так… словно не было трех лет отсутствия, молчания и взаимной обиды. «Идем, у меня сегодня пирожки» — и только секундная слабость в виде объятий в коридоре, и то скорее от неожиданности.
Я рассматривала бабушку, сидя за столом в гостиной. Она стала какой-то хрупкой, словно невесомой, истончившейся. Седые волосы по-прежнему собраны в прическу, но уже видно, как сильно они поредели. Спина по-прежнему прямая, но походка стала куда медленнее. Только выражение лица ничуть не изменилось — строгое, чуть высокомерное, и губы сжаты в нитку.
Бабушка села напротив меня и привычным жестом взяла с подноса чайник, налила чай и протянула мне тонкую фарфоровую чашку на блюдце.
— Как твои дела, Варвара? Слышала, что ты вернулась в Москву.
— Да, надоела Франция.
Бабушка слегка улыбнулась:
— Кто бы мог подумать… в наше время подобное заявление было невозможно.
— В ваше время и выезд во Францию был невозможен.
— Ты ведь не об этом пришла поговорить, верно?
— Верно. Я… не поверишь, но я очень соскучилась по тебе, — призналась я, сжимая чашку пальцами.
— Как твоя мать? — игнорируя мое признание, спросила бабушка. — Вы не встречались?
— Ты ведь знаешь, что мы даже не перезваниваемся. У нее давно своя жизнь, мне нет в ней места.
— А оно тебе и не нужно, Варвара. Тебе вообще никто не нужен.
Ну вот — опять начинается! Ничего не изменилось, ничего… я по-прежнему бесчувственная, бездушная, холодная и расчетливая Щука, а не единственная внучка, которую вырастили так, как считали правильным. Нет, она никогда не изменит своего отношения ко мне, было глупо надеяться на это. В ее годы уже ничего изменить нельзя. Но и в мои — тоже, увы…
— Я приехала к тебе не ссориться.
— Да? А зачем же ты приехала? Святослав сказал, что увозит Макара, и ты решила проявить жалость к одинокой старухе?
— Зачем ты так? — Я отставила чашку и дотянулась до ее руки, лежавшей на белой накрахмаленной до хруста скатерти. — У нас с тобой действительно больше никого нет.
— С каких пор ты стала бояться одиночества?
— А ты? Ты его не боишься?
— Нет. Я всю жизнь одна — после того, как умер твой дед. Только ему я была по-настоящему нужна. Ну, и еще, может быть, Валерию. Он был наивным и совершенно беззлобным человеком, именно потому моя дочь и его брат так с ним и обошлись.
Я не была готова к тому, что речь зайдет о моем отце и так надежно охранявшейся много лет истории моего появления на свет, это было мне неприятно. Да и кому понравилось бы вспоминать о том, что твой родной отец — бандит, аферист и жулик, обманувший даже собственного брата, безгранично ему доверявшего? Человек, не посчитавшийся с тем, что его действия угрожают жизни его дочери, поставивший на кон мою жизнь против денег. Это был как раз тот эпизод, который мне очень хотелось вычеркнуть из памяти.
— Зачем ты говоришь об этом? — чуть сжав бабушкины пальцы, спросила я. — Почему ты стараешься любыми способами сделать мне больно? Ты знала, что папа мне не родной, знала, что дядя Витя — мой настоящий отец, как знала все об изменах моего мужа и его внебрачном ребенке. И ничего, никогда, ни разу не сказала мне. Почему? Что такого я сделала тебе?
— А ты уверена, что смогла бы пережить всю эту так называемую правду? — пристально глядя мне в лицо почти прозрачными глазами, спросила бабушка.
— То есть ты же еще и спасительницей выглядеть хочешь? Столько лет водить меня за нос — и теперь стараться выглядеть святой? Бабушка, это низко.
— Ты сломала жизнь Святославу. В этом есть и моя вина тоже, я не смогла отговорить его от женитьбы на тебе, как ни старалась.
Это было уже слишком… Наверное, я действительно не готова жить со всей той «правдой», которую она обрушивала на меня всякий раз, едва я появлялась на пороге ее квартиры. Значит, она отговаривала Светика от женитьбы? Отлично. Чего же еще я не знаю о своей бабушке?
— Ну, давай, выкладывай все, что у тебя еще припасено, — шумно выдохнув, сказала я и, выпустив бабушкину руку из своей, откинулась на спинку стула и закурила. — Я так понимаю, что больше аудиенции меня не удостоят, да и сегодня вряд ли бы, если б сама не приехала. Так что выскажи все, и я уйду. Пусть тебе станет легче.
Бабушка сложила руки в замок, помолчала, а потом вздохнула:
— Не понимаю, где я ошиблась. Я старалась вложить в тебя все лучшее, что только возможно, дать тебе все, что необходимо человеку. Но что-то пошло не так, и ты выросла чудовищем…
— А может, вместо ежевоскресных прогулок по Третьяковке мне иногда нужно было дать немножко любви, а? — перебила я, выпуская дым ноздрями. — Просто сесть рядом со мной, обнять и спросить, что происходит у меня в душе, например? Какую книгу я сейчас читаю тайком от тебя под одеялом? Просто потому, что мне осточертела та стопка тщательно подобранных произведений, что ты водрузила на тумбочку около моей кровати, а? Ты никогда не думала об этом?
Бабушка вдруг опустила голову, и я испугалась, что ей станет плохо — все-таки возраст и не совсем здоровое сердце, но она быстро выпрямилась и сказала абсолютно нормальным голосом:
— Я совершила эту ошибку с твоей матерью. Я любила ее, баловала, старалась ничего не запрещать — и что вышло из этого? С тобой я решила действовать иначе, но тоже ничего не получилось. Наверное, я не такой уж выдающийся педагог, раз с чужими мне куда проще, чем с родными.
— Зато я, как видишь, учла все твои ошибки и просто не завела детей, — усмехнулась я. — Решила не экспериментировать.
— Наверное, ты в этом была права, — вдруг сказала бабушка. — Я никогда этого не понимала и не поддерживала, но сейчас думаю, что это, пожалуй, единственное правильное решение, принятое тобой, Варвара.
— Ну, спасибо и на этом. Знаешь, сегодня все пошло как-то не так… наверное, мне пора, — я попыталась встать, но бабушка легонько хлопнула по столу ладонью:
— Нет. Мы не виделись больше трех лет, ты не должна уходить от меня вот так, с тяжелым сердцем и обидой. Мы будем пить чай, есть пирожки и разговаривать — все, что принято между бабушкой и внучкой. В конце концов, никто не может знать, когда мы увидимся в следующий раз. И будет ли он вообще.
— Бабушка, я останусь только в том случае, если ты не будешь произносить эту фразу. Очень тебя прошу.
Она улыбнулась, но ничего не ответила, перевела разговор на погоду и состояние дачи, которую собиралась продавать.
— Но ты ведь не можешь постоянно сидеть в городе, сейчас начнется лето, будет душно — зачем тебе эта кирпичная коробка, когда есть отличный дом за городом? — попробовала переубедить я, но бабушка, конечно же, все уже давно решила:
— Нет, Варвара, я уже не смогу жить там одна. Какой смысл содержать дом, куда никто не приезжает? Ведь тебе он тоже не нужен.
— Ты меня не спрашивала, — вдруг сказала я, понимая, что не могу позволить ей продать дом в Загорянке — единственное мое светлое детское воспоминание. — И я не хочу, чтобы ты его продавала. Если нужны деньги — скажи.
— Деньги мне не нужны, — с легким презрением ответила она. — Не все в этой жизни можно измерить их количеством, если ты понимаешь, о чем я говорю. Но я хотела передать все средства от продажи дома в одну музыкальную школу на окраине, там давно не было ремонта и инструменты уже пришли в ужасное состояние.
— Это поправимо. Скажи, в какую, и я все сделаю, но дом не трогай.
— С чего вдруг?
— Я не могу тебе объяснить. Но, пожалуйста, послушай меня и не продавай его.
Бабушка смерила меня пристальным взглядом, покачала головой и изрекла:
— Кажется, я понимаю, в чем дело. Хорошо, мы договорились. Я дам тебе телефон директора школы, ты позвонишь и узнаешь, что конкретно они хотят сделать, а уже, исходя из этого, сама решишь, сколько денег ты готова вложить.
— Это не имеет никакого значения. Мне некуда их тратить.
— Да, я слышала, что ты теперь богатая вдова. Что ж — правильно выбранный мужчина всегда решает какие-то проблемы.
— Зачем ты так? Я любила Руслана, — тихо сказала я, опустив глаза, и бабушка сжалилась:
— Ну, прости меня, я не была с ним знакома.
— Он бы тебе понравился.
Мы проговорили о каких-то ничего не значащих мелочах около двух часов, я не заметила, как объелась пирожками с капустой и имбирным печеньем, которое бабушка тоже до сих пор пекла сама. Мне вдруг стало так легко и спокойно, совсем как в детстве, я расслабилась и перестала думать о том, что ждет меня вне стен бабушкиной квартиры.
— Ты не сыграешь мне что-нибудь? — попросила я вдруг, вспомнив, как раньше бабушка частенько садилась за рояль и исполняла что-то из своих любимых композиторов. — Если, конечно, не устала?
— Ты ведь знаешь, за роялем я отдыхаю, — улыбнулась она, перемещаясь к инструменту и снимая с крышки кружевную «дорожку». — Что же тебе сыграть?
— Все равно… что хочешь… — Я перебралась на диван, легла на бок и обняла небольшую гобеленовую подушку.
Бабушка задумалась всего на мгновение и почти сразу опустила руки на клавиши. Комната наполнилась тихими звуками чего-то очень знакомого, названия чего я пока не могла вспомнить, хотя и была уверена, что отлично знаю и произведение, и композитора. Музыка убаюкивала, уносила куда-то далеко все заботы и тревоги последних дней, и я задремала, не заметив даже, что бабушка перестала играть, принесла из соседней комнаты плед и укрыла меня, погладив по голове.
Спала я долго — сказалась бессонная ночь и все предыдущие тоже. Когда открыла глаза, за окном уже был вечер, а бабушка с кем-то разговаривала в кухне. Второго голоса я никак не могла расслышать, а потому встала и пошла туда. За столом восседала Аннушка, перед ней дымилась чашка с чаем, а рядом стояла тарелка с пирожками.
— О, наконец-то! — обрадовалась она, когда я вошла в кухню. — А то мы тут с Тамарой Борисовной уже всех старых знакомых перебрали!
Бабушка, сидевшая наискосок от Вяземской, выглядела довольной:
— У меня сегодня день открытых дверей.
— Надеюсь, я вас не очень заболтала? — спросила Аннушка, доедая оставшийся на ее тарелке пирожок. — Мне Варька позарез нужна, спасибо, что пригласили в гости.
— У меня теперь гости бывают редко, так что заходи, если есть время, — великодушно пригласила бабушка, всегда снисходительно относившаяся к моей подруге и считавшая ее человеком невеликого ума.
— Ой, Тамара Борисовна, я к своим-то забегаю теперь раз в две недели! Столько работы — жуть, даже на личную жизнь времени не остается. Все, Варька, собирайся, поехали. Ты на машине?
— Да. Постой, куда поедем-то?
Аннушка вытерла салфеткой губы и округлила глаза:
— Слушай, кому было надо с Лешкой встретиться?
— Ох ты, господи… сейчас, — засуетилась я в поисках сумки. — Бабуль, нам нужно ехать. Спасибо тебе за все.
Я обняла ее, и бабушка похлопала меня по руке:
— Не обижайся на меня. Всю свою жизнь я хотела, чтобы тебе было хорошо. Только, видимо, у нас разные понятия об этом, и нельзя осчастливить по шаблону и силой.
— Бабуль, ты не думай об этом. Все ты правильно делала, я тебе за все благодарна. Только скажи… а что ты играла сегодня?
Она удивленно посмотрела на меня:
— Неужели ты не узнала? Это же этюд Святослава, называется «Любимой».
Я даже вздрогнула — ну, конечно же, именно этот этюд его оркестр исполнял на концерте в Париже, как я могла забыть…
Поцеловав бабушку в щеку, я вышла из кухни в прихожую, где уже ждала меня Аннушка в накинутом на плечи летнем пальто:
— Давай скорее, Лешка не любит, когда опаздывают.
— Куда ехать-то?
— Да тут рядом совсем, в «Павильоне» он нас ждет.
Объяснить вальяжному генералу МВД, зачем мне вдруг понадобилось срочное свидание с человеком, не являющимся мне никем, оказалось делом довольно трудным. Алексей изучал меня как под микроскопом, хотя мы были знакомы давно, со времен его романа с Аннушкой. Вяземская изо всех сил изображала довольную всем женщину, у которой жизнь сложилась так, как она хотела, но генерал, казалось, вообще не замечал ее присутствия.
— Ну, допустим, я отдам распоряжение, и вас пустят на краткосрочное свидание. Но скажите, Варвара, мне это зачем? Я, согласитесь, рискую — вдруг вы решите убить несчастного?
— Если вы шутите, то это не смешно, — делая глоток минералки, сказала я.
— А я не шучу. Бывают подобные казусы, и мне не хотелось бы фигурировать в скандале.
— Хотите, я дам вам расписку в том, что не причиню никакого вреда заключенному Невельсону? — серьезно спросила я, и Алексей захохотал:
— Оригинально! Нет, мы поступим иначе. Вы, как я слышал, знакомы с господином Маянцевым?
— Допустим. Но не вижу связи.
— А она есть. Он сдает прекрасный жилой комплекс, и мне бы хотелось иметь там квартиру в пентхаусе.
— Не понимаю, при чем тут я.
— А при том, что вы познакомите меня с господином Маянцевым, и мы с ним по-мужски обсудим условия сделки — льготные, разумеется. — Генерал опрокинул в рот рюмку водки и посмотрел на меня. — Так что? Согласны?
Собственно, терять мне было нечего — поговорю с Климом, попрошу его назначить генералу встречу, а там пусть сам решает.
— Хорошо. Но мне нужно попасть к Невельсону завтра. Крайний срок — в воскресенье.
— Тогда звоните Маянцеву, — он кивнул на мой мобильный, лежавший на краю стола.
— Что — сейчас?
— Утром деньги, вечером стулья, — дежурно пошутил Алексей.
«Ну и хватка! Сразу видно — не первый день в системе», — подумала я с некоторой досадой, но телефон взяла и даже набрала номер Клима.
Он ответил не сразу, мне даже показалось, что он как-то тяжело дышит, словно бежал.
— Что-то случилось? — без приветствий спросил Клим.
— Почему что-то должно случиться, чтобы я позвонила? Надеюсь, не оторвала ни от чего важного?
— Вытащила из бассейна.
— О, извини, пожалуйста. Можешь уделить мне пару минут?
— Я же сказал — ты меня уже вытащила из бассейна, соответственно, я могу уделить тебе столько времени, сколько нужно.
Я посмотрела на лоснящееся лицо генерала, успевшего опрокинуть еще рюмку, на Аннушку, старательно изображающую счастье, и мне вдруг стало противно — унижаться ради того, чтобы найти подтверждение или опровержение своей версии… Но выхода нет, я уже ввязалась в это, нужно довести до конца. Извинившись, я вышла из-за стола и прошла в фойе, где не было шума и музыки.
— Клим, мне ужасно неудобно, но я вынуждена обратиться к тебе с довольно странной просьбой…
— Я не люблю длинных предисловий, — прервал меня Клим. — Давай сразу к сути.
— Клим, мне нужно, чтобы ты назначил встречу генералу… — я назвала фамилию Алексея, и Маянцев удивленно спросил:
— Зачем?
— У него есть интерес в твоем жилом комплексе.
— Ну, допустим. А где и какой интерес есть у тебя?
— А у меня есть интерес попасть в одну из колоний строгого режима, по возможности — в эти выходные.
— Странное место для выходных, тебе не кажется? Захотелось острых ощущений?
— Клим, мне это нужно для дела, я потом тебе непременно расскажу.
— Чувствую, меня ждет неделя увлекательных историй, если ты когда-то действительно расскажешь мне все, что обещала, — усмехнулся Маянцев. — Я так понимаю, генералу приглянулся комплекс, и за свою помощь тебе он решил воспользоваться твоим знакомством со мной?
— Клим, он тебе заплатит. Просто хочет определенную квартиру… ну и скидку, конечно, — черт, как я не люблю просить кого-то, мне всегда проще что-то сделать самой, чем разговаривать об услугах с третьими лицами.
— Хорошо. Дай ему мой номер, пусть позвонит в понедельник. Но только после того, как сделает то, что обещал тебе, — сказал Клим. — Кстати, ты не хочешь присоединиться ко мне? Вечер только начался.
— Я бы с удовольствием, но мне нужно будет собрать вещи и купить билет, если все пойдет так, как я запланировала.
— То есть завтра я тебя не увижу, и наши планы на пикник сорваны? — уточнил он.
— К сожалению…
— М-да, жаль. Но ничего, это не последние выходные. Тебя проводить?
— Куда? — не сразу поняла я, а, поняв, отказалась: — Нет, Клим, спасибо, не нужно, я поеду с водителем.
— Как знаешь. Удачной поездки, — и он положил трубку, а я вернулась за стол.
Алексей, похоже, решил расслабиться на всю катушку, потому что лицо его уже стало пунцовым, а водки в графине осталось на донышке. Нет, нужно срочно решать вопрос, пока он вообще может говорить. Я вынула из сумки блокнот, написала номер Клима и, вырвав листок, протянула генералу:
— Вот номер. Позвоните в понедельник. — Он протянул руку, но я отдернула свою: — Нет. Сперва вы отдадите распоряжение дать мне свидание с Невельсоном. После этого телефон ваш.
Алексей покачал головой, но вынул свой мобильный и, позвонив кому-то, назвал мою фамилию и номер колонии, в которой содержался Невельсон, распорядившись дать мне краткосрочное свидание с заключенным в воскресенье.
— Можете ехать, — убрав мобильный в карман, сказал он и протянул руку: — Листочек позвольте.
Я отдала листок с номером и встала:
— Спасибо за приятный вечер. Не смею больше отнимать ваше свободное время.
Аннушка вскочила и бросилась следом:
— Ты сдурела? Вот так взять и уйти?
— Ну, ты-то можешь остаться, в чем проблема? — пожав плечами, я вынула из сумки ключи от машины, но Аннушка вцепилась мне в руку:
— Ты собираешься уйти и оставить меня здесь, с ним?
— А ты что — недееспособная? Не хочешь оставаться — едем со мной, хочешь — иди обратно, и меня не подвязывай. Все просто.
Аннушка метнула в меня ненавидящий взгляд, но послушно вышла следом за мной и села в машину.
— Ну, что ты дуешься, как мышь на крупу? — заводя двигатель, спросила я. — Неужели тебе непонятно, что он никак не отреагировал на все твои попытки уязвить его? Ты его больше не интересуешь, Аня, с этим ничего не поделать. И вообще — ну, прояви ты хоть каплю уважения к себе, прекрати цепляться за каждого мужика, как обезьяна за гнилой банан, а? Неужели не противно самой-то?
— Что ты можешь об этом знать? — пробормотала она, отворачиваясь. — У тебя всегда было то, чего ты хотела.
— Хватит, мы сто раз это обсуждали. Больше не хочу. Пока ты не научишься сперва сама уважать себя, ничего не будет.
— Я по-другому не умею. Я живу для того, чтобы делать мужчин счастливыми.
— Ну, то-то они и сбегают из твоего пансионата по осчастливливанию, даже тапочки не забрав. Я серьезно — хватит, Аня, у меня нет сил в сотый раз обсуждать эту тему, ну, правда, сколько можно?
— Высади меня, я поймаю такси, — заявила Вяземская, и я не стала спорить, а просто припарковала машину через сто метров:
— Выходи. Спасибо за помощь.
— И тебе не хворать! — И она с такой силой припечатала дверку, что стекло жалобно звякнуло.
Я отлично знала, что через некоторое время Аннушка остынет и снова будет общаться со мной как ни в чем не бывало, проверено годами, поэтому не особенно расстроилась из-за размолвки. Есть люди, которые не наступают на грабли, а целенаправленно топчутся по ним, даже не замечая, как те лупят их черенком по лбу.
Купить билеты труда не составило — не самое популярное направление в конце мая, так что рано утром в субботу Володя уже вез меня в аэропорт.
— Вы только позвоните мне, когда долетите, хорошо? — инструктировал он. — Я должен знать, что у вас все в порядке.
— Вы, Володя, заботливый, как нянька, — улыбнулась я.
— Ну а как иначе-то? Мы с вами давно друг друга знаем. А обратный рейс когда у вас?
— Прилечу поздно ночью в воскресенье. Может, проще такси взять, чтобы не гонять вас так поздно?
— Даже не выдумывайте! Мне за это деньги платят! — возмутился водитель.
— Как знаете. Тогда в два тридцать.
— Понял.
Только заняв свое место в салоне самолете, я немного успокоилась — завтра утром все встанет на свои места.
Услышанное сто раз не сравнится с тем, что увидел хотя бы однажды.
Колония располагалась на северной окраине небольшого города и являлась как бы градообразующим предприятием — часть жителей работала именно там. В городе мне понравилось — чистенькие улочки, уже приведенные в порядок и готовые к лету, свежая зелень, аккуратные газоны и клумбы. Я оставила в гостинице небольшой саквояж и отправилась осматривать местные красоты. Теплая погода и яркое солнце располагали к медленной прогулке, и я с удовольствием бродила по улицам, чувствуя небывалый подъем настроения. Почему-то мне вдруг стало казаться, что в этом городке не может произойти ничего плохого, а завтрашний визит в колонию перестал пугать меня. В конце концов, никто не позволит Невельсону напасть на меня в комнате для свиданий — это же понятно. А мне важно собственными глазами убедиться, что он находится там, где и должен, и тогда можно оставить в прошлом все страхи и жить нормально.
Я даже ночью спала крепко и без сновидений, чего со мной уже довольно давно не случалось, и утром, едва открыв глаза, почувствовала себя бодрой и отдохнувшей. Определенно, день начал складываться с самого начала, и это меня ужасно радовало.
До колонии я доехала на специальном автобусе, отходившем с автовокзала раз в два часа, и в полдень уже стояла перед пропускным пунктом. Предъявив документы и заполнив необходимые бумаги, я оказалась в небольшом помещении для краткосрочных свиданий. И вот тут меня охватила паника — добираясь сюда, я просто не подумала о том, что останусь один на один с Невельсоном. А я уже была однажды в таком положении, и не скажу, что ощущения мне понравились. Что будет, когда он переступит порог этой комнаты? Что скажет, что я ему скажу? В отчаянии я заметалась по комнате, чувствуя, как начинается паника, стены сдвигаются, а воздуха не хватает. На мое счастье, открылась дверь и вошел сержант:
— Извините, гражданка Жигульская, но свидание не состоится.
Я остановилась напротив него:
— Что? То есть как? Я летела сюда из Москвы ради этих минут — и вы мне теперь говорите, что свидание не состоится? Где ваше начальство?
— Начальство отдыхает, есть только дежурный офицер. Но дело не в нем, а в том, что осужденный Невельсон госпитализирован в медчасть с подозрением на аппендицит.
— Что? Какой аппендицит, вы что несете, сержант? — Ко мне вернулась способность соображать, и я разошлась не на шутку: — Проводите меня к дежурному офицеру, иначе я немедленно позвоню в Москву генералу, и разговаривать будем иначе!
— Вы не угрожайте, гражданка Жигульская, — не совсем уверенно произнес сержант и, поколебавшись, решил: — Ладно, идем к дежурному, пусть он с вами объясняется. Но имейте в виду — я нарушаю устав.
— Я вам крайне признательна и возьму всю вину на себя.
Сержант проводил меня в соседнее здание, где располагалась оперативная часть, и, постучав в дверь одного из кабинетов, спросил:
— Товарищ капитан, к вам тут гражданка Жигульская из Москвы… по поводу осужденного Невельсона.
— Пусть заходит, — раздался из-за двери низкий мужской голос, и сержант посторонился:
— Входите.
Я протиснулась мимо него в кабинет и оказалась перед большим письменным столом, за которым сидел молодой мужчина в зеленой форменной рубашке с коротким рукавом. При виде меня он поспешно застегнул верхнюю пуговицу и поправил галстук:
— Прошу прощения. Оперативный дежурный капитан Якорный Анатолий Сергеевич.
— Очень приятно, адвокат Жигульская Варвара Валерьевна, — протянув ему удостоверение, представилась и я.
— Присаживайтесь. — Он вышел из-за стола и отодвинул мне стул. — Чем могу помочь?
— Дело в том, Анатолий Сергеевич, что я прилетела специально ради свидания с осужденным Невельсоном, мне необходимы его показания по одному делу, которым я сейчас занимаюсь, — строго придерживаясь рассказанной генералу легенды, начала я, — и вдруг мне заявляют, что увидеться с ним я не могу — видите ли, он в медчасти. А мне срочно, понимаете, срочно нужно с ним переговорить. Это крайне важно.
— Я все понимаю, Варвара Валерьевна, но в случившемся нет ничьей вины. Осужденный Невельсон ночью пожаловался на боли в животе и был забран в медчасть под наблюдение. Так что ни о каком свидании речь идти не может.
— Вы не понимаете. Мне
— Разумеется! — Якорный поспешно подвинул мне пепельницу. — Я все понимаю, Варвара Валерьевна, но в медчасть вас пустить не могу, инструкция запрещает.
Меня вновь охватило отчаяние — цель была так близко, и вот какой-то идиотский аппендицит лишает меня всякой надежды. Но нет, раз уж я попала сюда, я сделаю все, что собиралась, чего бы мне это ни стоило. Я молча достала телефон и набрала телефон генерала. Тот внезапно обрадовался звонку, но я сразу разочаровала его:
— У меня здесь небольшая проблема. Передаю трубку оперативному дежурному, он вам все объяснит, — и, мило улыбнувшись растерявшемуся капитану, я протянула ему мобильный: — Это вас.
Тот взял телефон и мгновенно изменился в лице:
— Да, товарищ генерал… так точно, товарищ генерал… все будет сделано.
Три короткие фразы — и вот уже я в сопровождении капитана иду по направлению к зданию медчасти. Там нас встретила молодая женщина в белом халате и шапочке.
— Как состояние осужденного Невельсона? — спросил капитан. — Разговаривать сможет?
— Да, он сейчас вроде ничего, только от еды отказался, — отрапортовала врач.
— Хорошо. Тогда мы проводим к нему адвоката и проследим, чтобы никого в палате не было, да?
— Так а там и нет никого, он один лежит, хирургия пустая уже три дня.
— Отлично. Идемте, Варвара Валерьевна, — пригласил меня капитан, и я, набросив на плечи выданную мне белую накидку, пошла следом.
В палату Якорный вошел первым, остановился в центре и что-то сказал человеку, лежавшему на кровати — мне видны были только ноги, укрытые одеялом. Меня снова охватила паника, но нужно было преодолеть это и войти. Что я и сделала и не сразу поняла, что происходит. На одной из трех кроватей слева от двери лежал укрытый до подбородка одеялом бритый наголо мужчина лет пятидесяти. Но это был не Лайон Невельсон.
— В чем дело? — спросил капитан, внимательно наблюдавший за мной.
— Вы издеваетесь? Это же не он.
— Что значит — «не он»?
— А то и значит. Я впервые вижу этого человека. И это совершенно определенно не Лайон Невельсон, так что потрудитесь объяснить мне, в чем дело, прежде, чем я позвоню генералу и в ГУФСИН, — бросила я, не переставая изучать лицо мужчины.
Тот внезапно закрылся руками и что-то пробормотал так тихо, что ни я, ни капитан не разобрали. Якорный вообще выглядел растерянным, но старался стать королем ситуации:
— Погодите, Варвара Валерьевна, вы утверждаете, что человек, который сейчас лежит перед нами, не осужденный Невельсон?
— Вы ведь не глухой.
— А почему вы сделали такой вывод?
— Да потому что я отлично знаю, как выглядит Невельсон, понятно вам? Я провела с ним несколько часов глаза в глаза, да и до того мы были неплохо знакомы. И сейчас вы пытаетесь подсунуть мне какого-то непонятного человека, выдав его за Невельсона? Что происходит в вашем заведении?
Капитан вдруг побагровел и выскочил из палаты, едва не сшибив меня с ног, а я подошла к кровати и взяла лежащего заключенного за запястье:
— Посмотрите на меня.
Тот сильнее прижал руки к лицу и отрицательно мотал головой. В это время в палату вбежали двое мужчин в форме и, оттеснив меня от кровати, мгновенно скрутили руки заключенному и поволокли его куда-то. Вернувшийся капитан хмуро посмотрел на меня:
— Вы нужны для дачи показаний.
— Каких показаний?
— Если это действительно не Невельсон, будет расследование, я должен опросить вас.
— Я не дам никаких показаний без адвоката. На это потребуется время — он должен прилететь сюда, — тоном, не терпящим возражений, сказала я, лихорадочно соображая, чем может обернуться подобное лично для меня.
— Звоните, вызывайте своего адвоката. Но сперва я настоятельно прошу вас не покидать город до особого распоряжения.
— Не беспокойтесь, я отлично это понимаю, я ведь юрист.
— Тогда пройдем ко мне в кабинет, вы позвоните адвокату и решим еще кое-какие мелочи.
Пока возвращались в административное здание, я обдумывала кандидатуру адвоката. Надо Димке позвонить, может, он сможет, у него есть опыт в уголовных и административных делах. Но тут мне не повезло — Кукушкин ответил таким голосом, что я не сразу его узнала:
— Что-то случилось?
— Не поверите — я в больнице со вчерашнего дня. Пневмония, будь она неладна, — пожаловался Димка. — Температура не падает, дышать больно, лежу вот под капельницей.
— О, прости, пожалуйста. Поправляйся.
— У вас все нормально?
— Нет, но не бери в голову, разрулю сама, — и, попрощавшись, я положила трубку.
Отлично… Звонить Маянцеву? С его юристом мне все стало понятно еще во время процесса. И тут меня осенило — Мельников же! У него точно полно знакомых в этой сфере. Кроме того, он мне кое-что должен, как ни крути, и вот время вернуть должок, кажется, настало. И потом — он ведь тоже знает Невельсона, будет еще один человек, который сможет подтвердить то, что заключенный в колонии — не Невельсон.
Кирилл звонка не ожидал, переспросил удивленно:
— Варя? Это ты?
— Нет, Кира, это мать Тереза. Ты можешь разговаривать?
— Да, я свободен, сегодня ведь воскресенье.
— Отлично. Тогда дело вот в чем. Мне нужно, чтобы ты срочно взял билеты на ближайший рейс в… — Я назвала город, в котором находилась колония. — Ты нужен мне здесь как адвокат.
— Погоди, я не понял ничего. Почему туда? И что ты там делаешь? И зачем… — начал было Кирилл, но я перебила:
— Слишком много вопросов, отвечать на которые сейчас я не могу. Прилетай как можно скорее, обсудим все на месте. Я живу в гостинице «Изумруд», номер двенадцать.
Я положила трубку, не дожидаясь больше никакой реакции от собеседника, но и не сомневаясь, что вечером Мельников будет стучать в двери моего номера.
— Ну как? — спросил тем временем капитан. — Удалось вызвать юриста?
— Удалось. Не понимаю только, почему вы сидите и не звоните начальству? У вас ЧП в колонии, а вы не предпринимаете никаких действий.
Я вынула сигареты и посмотрела на капитана. Он чуть улыбнулся:
— Начальство уже в курсе и через час будет здесь. Но если вы ошиблись, Варвара Валерьевна, всем будет очень неудобно.
— А вы только представьте, если то, что я сказала, окажется правдой, — посоветовала я, закуривая. — Вот уж тогда от неудобства некоторые и из кресел своих полетят.
— Вы мне постоянно чем-то угрожаете, и я не могу понять, чем заслужил подобное отношение.
— Вам лично я не угрожаю — как не угрожаю никому вообще. Но, сдается мне, кто-то в колонии должен быть в курсе того, что один из заключенных — не тот, за кого себя выдает, потому что чем иначе объяснить это? Лайон Невельсон — убийца, это уж не говоря о его финансовых аферах. И вдруг оказывается, что в колонии не он, а кто-то совершенно другой, весьма отдаленно его напоминающий. Должен же кто-то покрывать это? Как вам кажется?
Капитан тоже закурил, взъерошил волосы и с сомнением сказал:
— Похоже, что вы правы.
— А как он разговаривал? — вдруг спросила я. — Он неплохо говорил по-русски, но не настолько хорошо, чтобы его направили в лагерь с россиянами. Ведь его должны были этапировать в колонию для иностранцев.
— А ведь правда, — захлопал глазами Якорный. — Слушайте, а почему действительно никого не заинтересовал этот вопрос?
— Несите личное дело, заглянем туда, пока ваше начальство не подъехало, — предложила я. — Мне почему-то кажется, что вам можно доверять, Анатолий Сергеевич. Давайте быстро просмотрим материалы, пока дело не засекретили — ведь, скорее всего, так и произойдет, если тут что-то нечисто.
— Мне голову снимут, — не совсем уверенно проговорил он.
— Я вам обещаю — если что, я обязательно помогу перевестись в другое место, все связи подниму, только сейчас давайте посмотрим дело! — взмолилась я, интуитивно чувствуя, что в личном деле непременно найдется что-то интересное.
— Ох, толкаете вы меня на нарушения весь день, но ладно, — махнул рукой капитан и вышел из кабинета.
Я закурила вторую сигарету и подошла к окну. Интересная вышла поездка… Но как могло произойти, что никому в колонии не пришло в голову то обстоятельство, что иностранный осужденный не должен содержаться здесь? Существуют спецколонии для иностранцев. Как же вышло, что Невельсон — или тот, кто выдает себя за него — отбывает срок здесь? И где, черт его возьми, настоящий Невельсон? По всему выходило, что в Москве, и, значит, именно его я и видела, точно так же, как и Кирилл. Значит, он охотится за мной, Мельников прав.
Капитан вернулся с папкой, запер дверь и бросил взгляд на часы:
— У нас не так много времени.
Мы уселись за стол и начали листать дело. На фотографии, разумеется, был изображен не Невельсон, за это я могла поручиться. Внимательно просматривая документы, я увидела заявление от осужденного с просьбой об отбывании наказания в колонии, где содержатся россияне, так как он хорошо владеет языком и не хочет находиться в спецколонии. На заявлении стояла подпись Невельсона, в этом я могла поклясться — видела ее на документах ранее.
— Сдается мне, что в документах все чисто, — протянул Якорный, перелистывая очередную страницу. — Вот бумаги с пересылки, все в порядке. Отпечатки пальцев тоже совпадают — видите, это уже в колонии снимали, все идентично, — он показал мне дактилоскопическую карточку, и я кивнула. — Ничего не понимаю.
— Вот и я не понимаю, но поверьте мне — этот человек не Невельсон. Погодите-ка! — вдруг вспомнила я и полезла в телефон. — Секунду… — Я защелкала кнопками, пытаясь отыскать в карте памяти телефона нужный мне снимок. — Я же помню, как сбрасывала его с ноутбука, это единственная фотография, где я, Руслан и Невельсон с Дайан…
— Кто такая Дайан?
— Жена Невельсона, за убийство которой он и оказался здесь. А Руслан — мой покойный супруг, Руслан Каримович Алиев.
— Ого… — протянул капитан. — Никогда бы не подумал…
— Чего только в жизни не бывает, да? — усмехнулась я невесело. — Но где же… я ведь точно помню… — и тут же вздрогнула, потому что с открывшейся фотографии на меня смотрел Невельсон. — Вот! Смотрите, Анатолий Сергеевич, вот это и есть настоящий Лайон Невельсон. Можем еще в Интернете посмотреть, там явно есть старые снимки.
Якорный взял телефон и долго всматривался в снимок.
— Да… ничего общего.
— Я же говорю — это не он. Поверьте, человека, организовавшего убийство моего мужа, я не забуду никогда.
— Давайте все-таки из Интернета еще что-то качнем, чтоб уж точно начальству предъявить.
Я полезла на английский новостной сайт и долго искала там упоминания о Невельсоне, пока наконец не нашла старую статью о мошенничестве, снабженную фотографией. Лайон там был немного моложе, однако не возникало никаких сомнений в том, что человек на моей фотографии и на газетном снимке — одно и то же лицо. Сохранив ссылку, я посмотрела на Якорного:
— Как вы думаете, что могло произойти?
— Есть такой старый воровской трюк, называется «громоотвод», — сказал он, закуривая. — Но я никогда не видел, как это бывает в действии.
— А если подробнее?
— А подробнее… это когда за денежное вознаграждение заключенный с меньшим сроком меняется местами с тем, у кого срок значительно больше. Происходит это, как правило, на пересылке, там проще. И, разумеется, в подобном обмене принимает участие кто-то из сотрудников пересыльной тюрьмы — нужно подменить документы в личных делах, те же дактокарты, фотографии. А за это время сообщники обмениваются подробностями биографий, какими-то мелочами, набивают, если нужно, татуировки — словом, готовят «легенду».
— А в чем смысл?
— В том, чтобы выйти раньше положенного срока и иметь другие документы. Кстати, в случае с вашим Невельсоном подобная операция была необходима — срок-то у него весьма приличный. И если я прав, то мы из имеющегося в наличии бедолаги быстро вытрясем все, что нам нужно — где отбывал наказание настоящий Невельсон, под каким именем, когда вышел — понимаете?
Это я понимала. Оставалось только надеяться, что местное начальство не отнесется к открывшимся фактам предвзято и рассмотрит дело досконально. Чего, кстати, может и не произойти — кому охота пачкать мундир подобным происшествием? Придется все-таки побеспокоить Игоря, хоть я и обещала не делать этого больше. Но в его же интересах помочь мне — да еще и героем сделаться, раскрыв такое. Однако не будем спешить, посмотрим, как все повернется.
— Если мы закончили, то я отнесу дело на место, — сказал Якорный, закрывая папку. — Не хотелось бы, чтобы начальство нас застало за увлекательным чтивом.
— Конечно, нам такая слава не нужна, — кивнула я. — Давайте сделаем вид, что мы его и не трогали.
Якорный снова ушел, забрав с собой личное дело, а я подумала, что не ошиблась, взяв его в помощники — капитан производил впечатление человека честного, что очень важно. Осталось дождаться его начальства и посмотреть, что будет дальше.
К несчастью, в тот момент, когда приехало начальство колонии, у меня разыгралась мигрень — так бывало всегда, стоило мне перенервничать. Я довольно несвязно рассказала о произошедшем, капитан подтвердил мои слова, предъявил фотографию и газетный снимок. Моложавый начальник колонии тоже выглядел растерянным:
— Дурдом какой-то… как вообще такое могло произойти? Почему никому прежде в голову не пришло такое?
— К осужденному никто не приезжал, свиданий не просил, а кто из нас видел заключенных до того, как они попали к нам? Никто. Откуда мы могли знать? — отозвался его заместитель. — К нам вопросов куда меньше, чем к сотрудникам пересыльной тюрьмы, вот там и нужно искать виновных. А сейчас предлагаю отпустить гражданку Жигульскую, что-то вид у нее болезненный, — бросив взгляд в мою сторону, предложил он. — Пусть отдохнет, а завтра явится снова и даст все необходимые показания. Как раз и адвокат ее подъедет, раз она так настаивает на его присутствии. Фигурант в изоляторе, так что мы вполне можем подождать до завтра. А нам надо еще подумать, как сообщить о произошедшем в вышестоящие инстанции.
Начальник колонии неодобрительно хмыкнул, но согласился:
— Да, правильно. Капитан Якорный, проводите Варвару Валерьевну, я дам вам своего водителя, и немедленно возвращайтесь сюда.
Капитан козырнул и подал мне руку, помогая встать.
Я не помнила, как мы доехали до гостиницы, как Якорный помог мне дойти до номера и открыть дверь, как он вызвал «Скорую помощь», сделавшую мне укол обезболивающего, от которого я провалилась в сон. Проснулась только поздним вечером от стука в дверь — это оказался Мельников. Я открыла и снова рухнула на кровать:
— Извини, у меня мигрень.
— Что, тяжелый день выдался? — опустив на пол небольшой коричневый саквояж, спросил он.
Я покосилась на багаж:
— Надеюсь, ты не рассчитывал остановиться в моем номере?
— Конечно, нет. Я через три номера от тебя, — он повертел в руке ключ. — Просто зашел поздороваться, раз уж ты меня так экстренно сюда вызвала. Я, между прочим, каждый день на работу хожу, не то что некоторые, и кое-как работодателю объяснил, какого черта мне нужна неделя за свой счет.
— Неделя — много. Думаю, что мы улетим завтра вечером.
— Да что произошло-то? — садясь в кресло возле окна, спросил Кирилл.
— Похоже, мы с тобой не сошли с ума, Кира. Сегодня я была в здешней колонии, где должен отбывать наказание наш приятель Невельсон, так вот — его тут нет, а по его документам сидит кто-то другой. Совершенно незнакомый мужик, — не открывая глаз, сообщила я.
Раздался скрип кресла — это, видимо, Мельников встал, потому что тут же послышались шаги, и я села. Кирилл расхаживал вдоль окна, заложив за спину руки, и вид у него был озабоченный.
— Что-то такое я и предполагал, если честно, — сказал он наконец. — Провернул-таки операцию по обмену документами, и тут нашел кого-то, аферист.
— Ты про «громоотвод»?
Мельников взглянул на меня удивленно.
— Ты откуда про «громоотвод» знаешь?
— Значит, знаю. А с чего ты взял?
— На зоне слышал, что такое бывает, но для этого нужно иметь очень много денег…
— С чем у Невельсона проблем не было, насколько я знаю.
— Да, ты права. И это значит только одно — тебе в Москву больше нельзя.
— Это не тебе решать.
— Тогда какого черта ты выдернула меня в эту дыру? Думаешь, я забыл, как выглядит колония изнутри? Или жажду снова там оказаться, пусть даже в другом статусе? — огрызнулся Мельников. — Ведь тебе мои юридические услуги нужны, я правильно понимаю? Показания давать будешь и боишься лишнего ляпнуть? Или я нужен как свидетель?
— И то, и другое, — кивнула я. — Как ты понимаешь, мне жизненно необходимо прижать этого ублюдка, а для этого нужно запустить некий механизм, работу которого я потом смогу ускорить при помощи собственных связей. Но ты должен подтвердить, что человек в колонии — не Невельсон. И посидеть в кабинете, когда я буду говорить то же самое. Я тебе заплачу за услуги, — не удержавшись, уколола я, и Мельников даже на месте подскочил:
— Сдурела? Ты меня кем считаешь?
— Адвокатом, — отрезала я. — И хватит. Давай, шагай в свой номер, размещайся, и пойдем ужинать, я тут приличный ресторан нашла неподалеку. Там и обсудим стратегию.
На следующий день с утра мы отправились в колонию. Мельников все заметнее нервничал, а, увидев ворота, часто задышал и вытер со лба капли пота.
— Что, боишься? — спросила я, и он дернулся:
— Прекрати меня подкалывать! Ты не была в моей шкуре, не знаешь, что это такое, и не смей вообще рассуждать о моих чувствах.
— Скажите, какой ты чувствительный! А когда на пару с дядюшкой моим меня на тот свет пытался спровадить, тебя не лихорадило, нет? Спал со мной и знал, что должно случиться. И не смей говорить мне, что я могу делать и о чем рассуждать!
— Злая ты, Варька, — дежурно отозвался он и умолк.
Я, разумеется, внутри себя отлично понимала, каково Кириллу снова переступить порог колонии, пусть и не той, в которой сам отбывал наказание, но все равно считала, что имею право уколоть его — он не был невинной жертвой и отсидел ровно за то, что натворил.
Нас встретил заместитель начальника колонии, ни фамилии, ни имени которого я вчера не запомнила. Мы оказались в том же кабинете, что и вчера, разве что там же присутствовал еще и следователь. Я ответила на все заданные мне вопросы, Кирилл сообщил, что тоже готов принять участие в опознании, и через десять минут в кабинет ввели человека в синей робе.
— Вы узнаете кого-нибудь из этих людей? — спросил у него следователь, и тот отрицательно покачал головой.
— Разумеется, — сказал Кирилл. — Я тоже впервые вижу этого человека, хотя знаком с Лайоном Невельсоном много лет.
— Назовите свое имя и фамилию, — обратился следователь к мужчине, и тот хрипловатым голосом ответил:
— Лайон Невельсон…
— Этого не может быть, — перебила я.
— Спокойнее, гражданка Жигульская, не надо так. Вы подтверждаете, что данный человек не является Лайоном Невельсоном?
— Да, подтверждаю.
— Распишитесь, — он протянул мне протокол, и я подписала его. — Можете быть свободны.
— То есть я могу уехать в Москву? — уточнила я.
— Да, можете. Ваши данные у меня есть, в случае надобности я с вами свяжусь.
Кирилл тоже подписал протокол, и мы покинули административное здание.
— Уф! — шумно выдохнул Мельников, когда мы вышли за территорию колонии. — Никогда не думал, что это будет так сложно — снова войти туда.
— Главное, что ты оттуда вышел, — ухмыльнулась я, опять не утерпев, чтобы не уколоть.
— Варя! — остановившись, сказал Кирилл и поймал меня за руку. — Я понимаю, что ты, наверное, имеешь право на все слова, что произносишь в мой адрес. Но поверь — пребывание в колонии вовсе не тема для злословия и шуток.
— Еще бы! — кивнула я. — Все самые душещипательные блатные песни как раз об этом. Ты-то не пристрастился, нет? Или слушаешь-таки блатнячок в машине?
— Может, хватит, а?
— Потерпишь! — Я вырвала руку и пошла к остановке автобуса. — Смотрите, какой нежный!
Кирилл не стал догонять меня и в автобусе сел отдельно, но за дорогу немного остыл, и на автовокзале мы вышли уже вместе.
— Ну что? Пообедать — и в аэропорт? — спросил он, останавливаясь возле урны, чтобы закурить.
— Билеты надо сначала.
— Ой, да в порту купим, проблем нет. Ночным и улетим, — бросив взгляд на часы, сказал Мельников. — Давай покурим и пойдем потихоньку.
Собирать вещи особенно не пришлось, все, что было у меня с собой, умещалось в дорожный саквояж. Сдав ключи от номера, я стояла в холле гостиницы в ожидании Мельникова, который куда-то запропастился. Я посматривала на часы — близился вечер, нужно было успеть в аэропорт, если хотим улететь сегодня, а Кирилла все не было. Но вот он появился в лестничном пролете, и что-то в его лице мне не понравилось. Мельников был бледен, глаза лихорадочно блестели, а пальцы руки, когда он протянул ключ администратору, заметно дрожали.
— Что-то случилось? — спросила я, когда мы вышли из гостиницы.
— Квартиру мою вскрыли, соседка позвонила только что.
— Ого… сочувствую.
— Мне только этого не хватало, — пробормотал он, и я так и не поняла, чего именно — моего сочувствия или взлома квартиры.
— Ничего, прилетим — разберешься.
— Хорошо, что я не храню дома ничего ценного, а вся эта антикварная утварь, что еще от родителей осталась, сейчас мало кого интересует.
— Все равно неприятно, как будто кто-то за тобой в скважину подсмотрел.
— Да уж…
Кирилл выглядел очень расстроенным, и я сочла за благо больше не подначивать его — все-таки взлом квартиры не повод для шуток. Ведь еще неизвестно, что там вообще произошло. Мы в полном молчании добрались до аэропорта, купили билеты и, пройдя регистрацию, устроились в кафе дожидаться посадки. Кирилл все время с кем-то переписывался, я откровенно скучала, а потому решила позвонить Маянцеву. Чтобы не мешать Мельникову, я выбралась из-за столика и отошла к большому окну, за которым уже опустился вечер, села на подоконник и набрала номер. Клим снял трубку так быстро, что я даже не успела придумать повод для звонка, а потому, растерявшись, вдруг выпалила:
— Я соскучилась.
— Это вдохновляет, — словно ничуть не удивившись, сказал он. — Как твои дела? Решила все, что хотела?
— Лучше бы я вообще сюда не приезжала, — призналась я. — Эта поездка не только не приблизила меня к разгадке, но только еще сильнее все осложнила. Расскажу — не поверишь.
— Ты должна будешь превратиться в Шахерезаду.
— Это почему еще?
— Потому что ты уже пообещала мне столько сказок, что хватит на тысячу и одну ночь, — рассмеялся Клим. — Я весь в нетерпении.
— Надеюсь, что не разочарую тебя, хотя сказки будут не из веселых.
— Хочешь, я приеду прямо сейчас, и мы начнем? Зачем откладывать?
— Если я скажу, куда тебе придется ехать, ты удивишься еще сильнее. Я все еще не в Москве.
— То есть?
— Вот так. Рейс только через три часа.
— Ничего не понимаю. Ты ведь должна была вернуться вчера?
— Говорю же — обстоятельства. Ладно, об этом позже. Скажи лучше, как прошел пикник?
— Мои друзья были разочарованы твоим отсутствием, я ведь разрекламировал твое появление в нашей компании. Теперь меня считают вралем, — притворно вздохнул Маянцев. — Все приглашенные сочли это выдумкой и сказали, что такая женщина, как ты, никогда не будет встречаться со мной.
— А я встречаюсь с тобой?
— Ты живешь в моей квартире, — рассмеялся он. — Это куда больше, чем просто встречаться.
— Что ж, придется как-то реабилитировать тебя в глазах друзей. Думаю, нужно будет устроить еще один пикник…
— …на который ты опять не явишься по причине очередной срочной поездки, — подхватил Клим. — У меня начинает складываться впечатление, что ты сознательно избегаешь меня.
— Потому и звоню из другого города? Ты просто дико догадлив.
— А что еще прикажешь думать? Ты улетаешь на выходные, потом к тебе вылетает этот Мельников — о чем я должен думать? — огорошил меня Клим, и я ахнула:
— Про Мельникова ты откуда знаешь?
— Варя, для умной женщины ты порой бываешь то ли слишком беспечна, то ли просто невнимательна. Я же обещал тебе круглосуточный присмотр — догадайся, откуда я знаю о приезде Мельникова?
На секунду мне стало стыдно — действительно, как я могла забыть об этом? Может, потому, что совершенно не ощущала этого наблюдения? Невольно обернувшись, я тут же увидела за столиком кафе ту самую девушку-мотоциклистку, которая «сопровождала» Кирилла в Москве, правда, одета она была несколько иначе — в джинсы и легкий плащик нежно-голубого цвета. Вот теперь все понятно…
— Прости, ты совершенно прав, я иногда бываю поразительно бестолкова, — признала я и услышала смех Маянцева:
— Вот что мне нравится в тебе, так это умение признавать любые ошибки и просчеты, даже мелкие. Обычно женщины так себя не ведут.
— У тебя случайно нет психологического образования? Уж больно часто ты выдаешь прописные истины.
— На досуге почитываю популярные книжки. Ладно, Шахерезада, я вынужден закончить разговор, у меня еще есть дела, — сказал Клим, и я услышала в его голосе нотки сожаления, что меня обрадовало. — Ты прилетаешь около половины четвертого, так что я пришлю за тобой своего водителя. И не возражай. Ты его знаешь, так что не перепутаешь. Все, позвоню завтра.
— Да, до завтра, — отозвалась я и сбросила звонок.
Вернувшись в кафе, я спросила у погрузившегося в переписку с кем-то Кирилла:
— У тебя все нормально?
— А у тебя? — не отрываясь от телефона, бросил он. — Успела любовнику позвонить?
— Что за тон? Я не обязана тебе отчитываться. И потом… — начала я, собираясь сказать, что Маянцев не мой любовник, но внезапно разозлилась — почему я оправдываюсь? — Словом, тебя это не касается.
— Слушай, Варька, очень прошу, не угнетай ты мой и без того достаточно уже угнетенный разум! — попросил Кирилл. — Тут проблем выше крыши, и ты еще с постоянными подколами и претензиями.
— Я? Это ты начал выяснять, что у меня происходит в жизни.
— Хорошо, я полез не туда, прости, извини, я сожалею — все? Будь добра тогда, дай мне закончить со своими делами.
Я пожала плечами и, допив остывший кофе, ушла из кафе, решив просто побродить по небольшому зданию аэропорта, чтобы как-то скоротать время до вылета. Внезапно, перебирая в памяти слова, сказанные в разговоре с Маянцевым, я вдруг устыдилась собственной откровенности. С каких это пор я начала так напрямую, в лоб, говорить о чувствах? Я, холодная и почти лишенная эмоций, вдруг говорю человеку, с которым знакома месяц, о том, что соскучилась. Слишком нехарактерно для меня, слишком безрассудно — что теперь вообразит себе Клим? Я даже не знаю, хочу ли вообще каких-то отношений с ним. Да, Клим — очень приятный, интеллигентный, умный и заботливый, но разве этого достаточно? Хотя… а что, собственно, еще должно быть в человеке, чтобы я смогла полюбить его? Я никогда не задавалась подобным вопросом. Материальное меня не интересовало, а насчет остального… И сейчас, наверное, не самое подходящее время, чтобы об этом задумываться. Наверное, стоит просто позволить событиям развиваться так, как должно, а там будет видно.
Захотелось курить, но для этого пришлось выйти на улицу. Отойдя от знака «Курение запрещено», я вынула сигареты и рылась в сумке в поисках зажигалки.
— Возьмите мою, — раздался рядом звонкий женский голос.
Я повернулась и увидела ту самую мотоциклистку, протягивавшую мне дешевенькую пластиковую зажигалку.
— Спасибо. — Закурив, я вернула вещь владелице, и девушка, тоже прикурив сигарету, спросила:
— Устали? Я ненавижу аэропорты. И вообще летать не люблю.
— Я к этому спокойно. Просто долго уж очень.
— Вы со своим спутником аккуратнее, — сказала девушка, выпуская облачко дыма. — Он не так прост, как вам рассказывает.
— Это я хорошо знаю, но все равно спасибо.
— Мне Клим Григорьевич разрешил вам кое-что рассказать. Ваш Мельников ухитрился пристроиться в одну крупную структуру, занимающуюся «откатами» со строительства объектов в Новой Москве. А его должность юриста в этой фирмочке — липа, прикрытие.
— Ничего не меняется, — совсем не удивившись, сказала я. — Он и до этого занимался кое-чем подобным, просто в иных масштабах. Есть люди, которых жизнь ничему не учит. Как вас зовут? — поинтересовалась я, и девушка улыбнулась:
— Настя.
— Очень приятно. Спасибо вам, Настя, за все.
— Мне за это деньги платят. Я на Клима Григорьевича давно работаю. О, похоже, мне пора испариться — там ваш приятель из здания выходит, — быстро проговорила Настя и, бросив окурок в урну, как-то ловко скрылась в толпе пассажиров, вывалившей из подошедшего автобуса.
Ко мне же подошел Мельников, лицо которого выражало недовольство:
— Ты бы хоть предупреждала, куда уходишь. Оглянуться не успел — тебя уже нет, один саквояж на стуле.
— Ты меня нашел, я смотрю.
— Нашел, — он опустил на землю свой багаж, сверху пристроил мой и вынул сигареты. — Могла бы сказать, что курить пойдешь.
— Ты мне кто — папа? Что за мода требовать отчета в каждом шаге?
— Слушай, подруга, у меня нехорошие новости, — сказал Кирилл, пропуская мимо ушей мои вопросы. — Мне прислали скрин с записи камер наблюдения на площадке, так вот… — Он полез в карман и вынул телефон, поискал в нем что-то и протянул мне. — Смотри.
Я взяла трубку, и на дисплее увидела черно-белое нечеткое изображение, в котором, однако, вполне хорошо просматривался Лайон Невельсон. Его лицо было повернуто к камере, но, судя по выражению, он не догадывался, что попал в объектив.
— У нас камеры замаскированы, если не знать — не догадаешься, — объяснил Кирилл. — Вот и он не нашел, хотя, конечно, поискал.
Судя по ракурсу, шансов закрыть камеру при ее обнаружении у Невельсона не было — она явно располагалась где-то в стыке плит под самым потолком. Я смотрела в лицо человека, которого ненавидела, и думала только об одном — как сделать так, чтобы больше никогда, ни при каких обстоятельствах не столкнуться с ним? Не нанимать же киллера…
— Зачем он в твою квартиру полез? Тем более — сам? — возвращая телефон, спросила я.
Мельников помолчал, затягиваясь дымом, а потом пожал плечами:
— Понятия не имею.
— Кира, не темни. Я отлично тебя знаю. И подозреваю, что у Невельсона к тебе есть какие-то претензии, и это явно не тот факт, что ты попытался сдать его мне. Я больше чем уверена, что между вами стоят деньги. И это как раз те деньги, ради которых Невельсон готов сам подставиться, чтобы их урвать.
Мельников изумленно смотрел на меня, даже не замечая, что сигарета истлела до фильтра и вот-вот обожжет ему пальцы:
— Ты спятила? Если помнишь, я сидел, когда Лайон приехал в Россию, какие могут быть деньги?
— Я тебе еще раз говорю — не темни. Ты был знаком с ним раньше, задолго до своей отсидки, ты сам мне об этом написал, если помнишь. И вот тогда вы и могли что-то не поделить. Или ты, как выражаются в тех местах, о которых ты не любишь вспоминать, немного «открысил» у него. Хотя скорее — много, потому Невельсон и полез к тебе в квартиру. — Я говорила это и внимательно всматривалась в лицо Кирилла, надеясь, что он выдаст себя хоть какой-то эмоцией. Но тщетно — я забыла, насколько хорошо держит себя в руках этот человек, вравший мне много лет назад и явно врущий теперь.
— Ты точно с ума сошла со своим Невельсоном, — вздохнул он, выбрасывая в урну окурок. — Мерещится тебе все, чего быть не может.
— Да? Посмотрим. Только сдается мне, что ты отлично знаешь, о чем я говорю, Кира. Но это не мое дело, и лезть в него я не буду, своего вполне хватает. — Я поежилась: — Идем в помещение, похолодало что-то.
Кирилл глянул на внезапно затянувшееся темными тучами небо:
— Не нравится мне это. Чего доброго, рейс задержат или вообще на завтра перенесут.
— Нет уж. Мне домой надо, так что никакого дождя.
— Как будто от тебя это зависит.
Да, от меня это, к сожалению, никак не зависело, и рейс задержали почти на два часа, а потом мы попали в приличную «болтанку», и там я увидела, как может бояться летать взрослый мужчина. Кирилл побледнел, вцепился в подлокотники и все время что-то бормотал.
— Молишься, что ли? — насмешливо спросила я, и он процедил сквозь зубы:
— Все атеисты до первой хорошей «болтанки» в самолете.
— Расслабься. По статистике, шанс погибнуть на земле куда выше, чем в небе.
— Варька, знаешь, куда засунь себе статистику эту? — теряя остатки самообладания, воскликнул Кирилл, и я зашипела:
— Ну-ка, возьми себя в руки, люди смотрят! Чувствуешь, уже не трясет? Сейчас станет легче. Расслабься и дыши глубоко. — Я накрыла его руку, сжимавшую подлокотник, своей и почувствовала, какая она холодная. — Мельников, ты почему не сказал, что летать боишься?
— Что изменилось бы? — процедил он, шумно дыша носом. — Я всегда боялся летать, но выбора-то нет, надо как-то преодолевать.
— Выпивать не пробовал?
— Пробовал. Еще хуже.
— Да, вот это новости. Мне казалось, что я знаю о тебе все, но ты ухитрился меня удивить.
— Хватит издеваться.
— Я не издеваюсь. Ты дыши глубже, это всегда успокаивает.
Самолет тем временем вышел из зоны турбулентности, и тряска совершенно прекратилась, слышался только ровный гул двигателей. Кирилл понемногу успокоился и окончательно пришел в себя, даже отстегнул ремень безопасности.
— Уф… — шумно выдохнул он. — Давно меня так не перетряхивало, не самые приятные ощущения. Сейчас бы выпить не мешало.
— Не наливают здесь, Кира.
— Знаю…
— Ты попробуй уснуть, еще есть время, подремлешь — совсем хорошо будет.
Мельников внял моему совету, нацепил на глаза маску для сна и постарался устроиться в кресле удобнее. Я же никогда не сплю в самолетах, а потому достала припасенную книжку и очки и погрузилась в чтение.
В Домодедово меня ждал сюрприз. Вместо обещанного водителя Клима в зале прилета меня встречал сам Маянцев. От меня не укрылось, как дернулся Кирилл, как наскоро распрощался и быстрым шагом пошел в сторону касс аэроэкспресса. Маянцев же протянул мне букет лилий, взял из рук саквояж и спросил:
— Удивил?
— Не то слово. Зачем сам поехал, ведь так рано, и рейс задержали?
— Про задержку я знал, мне позвонили. — И я поняла, что это Настя предупредила шефа. — А потом я подумал: зачем водителя гонять, когда и сам прекрасно доеду. Вот и приехал.
— Спасибо, — вполне искренне поблагодарила я; признаться честно, мне было куда приятнее ехать домой с Климом, а не с его водителем.
По дороге он ни о чем не спрашивал, зато много рассказывал о прошедших выходных, а я украдкой рассматривала его профиль и думала, что вполне могла бы представить себя рядом с ним. Главное заключалось в том, что я могу ему доверять, пусть даже мы еще так мало знакомы. Но за все это время Клим ни разу не дал повода усомниться в его надежности и порядочности. Мой траур по Руслану растянулся на три года — вполне достаточный срок для того, чтобы отдать дань уважения человеку, с которым я прожила так мало. Я устала жить в располовиненном состоянии. В конце концов, если я не подумаю о себе, то никто не сделает этого за меня. И я решила — все, хватит. Я не хочу больше существовать наполовину, я хочу быть целой. И вполне возможно, что именно Клим Маянцев может дать мне это ощущение внутренней целостности. Нужно просто предоставить ему такую возможность.
Мы въехали в подземный гараж, Клим припарковал машину и помог мне выйти, прихватив с заднего сиденья саквояж:
— Не возражаешь, если я поднимусь на кофе?
— Это твоя квартира, зачем ты спрашиваешь?
— Спрашиваю потому, что там живешь ты, и, возможно, у тебя другие планы.
— Только душ и на работу.
— Это не потребуется. Я договорился с твоим работодателем, — чуть улыбнулся Клим, нажимая кнопку этажа в лифте. — Кроме того, я тоже сегодня свободен, можем провести день вместе, если ты, конечно, не против.
— Я не против. Но знаешь, что странно? С тех пор, как я сюда приехала, присутственных дней в офисе у меня было не так уж много. Похоже, Кукушкину стоит задуматься о том, нужна ли ему такая сотрудница.
— Не набивай себе цену, я ее прекрасно знаю. А твой Кукушкин, если хочешь знать, на твоем имени себе такую рекламу делает — будь здоров, — огорошил меня Клим. — Мне тут приятель позвонил, консультировался — стоит ли с Кукушкиным договор заключать или сразу к тебе напрямую обратиться.
— В принципе, так и задумывалось. Я ему сказала, что не буду претендовать на руководство или на возврат конторы под мое начало, но гонорар мой будет прежним — это уже его решение. Так что моим именем Димка может пользоваться, как ему угодно, — пожав плечами, ответила я и полезла в сумку за ключами.
— Тогда можешь не переживать по поводу очередного выходного, — подытожил Клим, входя следом за мной в квартиру.
Не то чтобы я переживала по этому поводу, скорее — нет, потому что после перелета мне хотелось в душ и в постель, а не на службу. Но постель, похоже, отменяется…
— Не обращай на меня внимания, воплощай мечты о принятии душа, а я пока сварю кофе, — распорядился Клим, сразу отправляясь в кухню. — Ты на завтрак что будешь? — раздалось уже оттуда. — Кашу или, может, блинчики сделать?
— Да ты кулинар, — отозвалась я из спальни. — Вообще-то я крайне редко завтракаю, так что на меня не ориентируйся.
— Тогда я на свой вкус.
— Отлично.
Я заперлась в ванной, долго и с удовольствием принимала душ, потом сушила волосы и занималась прочими женскими мелочами, которые мы каждое утро проделываем уже автоматически, не заостряя на этом внимания. Из кухни аппетитно пахло блинами, и я почувствовала, что проголодалась, — последний раз поела еще в кафе аэропорта.
— По-моему, ты избрал неверную сферу деятельности, — усаживаясь за стол в кухне и оглядывая стопку блинов и Клима с лопаткой в руке, при помощи которой он ловко скидывал очередной со сковородки, сказала я. — Шеф-поваром ты был бы краше.
— Блины — ерунда, — отмахнулся он, вновь наливая тесто на сковороду. — Надо тебе как-нибудь моего фирменного лосося приготовить, думаю, тебе понравится.
— У тебя и фирменные блюда имеются?
— Имеются, — кивнул Клим. — Я же говорил, что люблю готовить? Иной раз получается даже что-то интересное изобрести. А лосось в пакете — это моя фишка, никто еще не говорил, что ему не понравилось.
— Ты меня заинтриговал, и теперь я буду мучиться от любопытства, — сообщила я, макая блин в пиалку со сметаной, и Клим рассмеялся:
— Чувствую, сегодня я кухонный раб. Не могу смотреть, как мучается женщина, придется приготовить. Но ты пойдешь за рыбой со мной.
— Отгул стал мне нравиться.
— Тогда сейчас поедим и пойдем, пока еще утро и на рынке есть свежая рыба.
Пожалуй, единственным местом, где в нашем районе можно купить нормальную рыбу, был небольшой крытый рыбный рынок, куда любил захаживать и мой бывший супруг, виртуозно запекавший сибаса в соли. Туда мы и отправились с Климом после плотного завтрака и пары чашек крепкого кофе.
Лето в городе, конечно, наказание, с этим трудно спорить — раскаленный асфальт, пыльная листва, смог и выхлопные газы. Но сегодня я этого почти не замечала. Мы с Климом пошли пешком, чтобы не крутиться в ставших совершенно неудобными для проезда переулках, добрая половина из которых вообще теперь была закрыта для транспорта. У здания Замоскворецкого суда стояла небольшая группа людей, что-то шумно обсуждали, и Клим хмыкнул:
— Очередной узник совести.
Я не отреагировала — политика никогда не числилась среди моих интересов, и даже то, что Руслан был вхож в самые верха власти, никак этого не изменило.
— Ты постоянно оглядываешься, — заметил Маянцев, пройдя еще метров триста, и я поняла, что он прав.
Сделав пару-тройку шагов, я то и дело смотрела то налево, то направо, а то и вовсе оборачивалась назад, оказывается, это со стороны очень заметно.
— Никак не могу отвыкнуть.
— Я же сказал — с тобой ничего не случится. Писем ведь больше не было?
— Последнее было перед тем, как я улетела, но оно так и валяется в машине, я его даже не вскрыла. Мне его прямо в машину и подбросили. Представляешь, к появлению этих писем я в конечном итоге привыкла, а головой крутить продолжаю.
Он как-то естественно и легко приобнял меня за плечи:
— Обещаю, что скоро все закончится.
— Закончится — когда Невельсона найдут и вернут туда, где он должен находиться! — вырвалось у меня непроизвольно, и Клим остановился:
— Похоже, время разговаривать настало.
— Ты о чем?
— Варя, мне сложно помогать тебе, не зная всего. Мои люди тычутся по углам, как котята в корзинке. Без информации невозможно ничего гарантировать, а информацией владеешь только ты. Но почему-то никак не решишься поделиться со мной — я не внушаю тебе доверия?
Мы стояли посреди тротуара, как два столба, и редкие прохожие вынуждены были огибать нас. Похоже, это никого особенно не удивляло, я же за три года во Франции отвыкла от этой чудесной московской привычки останавливаться прямо там, где посетила мысль, не отходя в сторону, а потому взяла Клима за рукав и отвела к стене здания, вынула сигареты, закурила и сказала:
— Ты прав. Ты абсолютно прав, я должна тебе все рассказать. И про доверие больше так не говори. Ты сейчас единственный человек, которому я доверяю.
В глазах Маянцева мелькнуло выражение облегчения — похоже, он боялся, что я не произнесу эту фразу.
— Тогда… тогда мы пойдем все-таки за рыбой, вернемся домой, и я буду готовить, а ты — сидеть рядом и рассказывать, — решил он.
— Совместим, так сказать, приятное с полезным?
— Обязательно.
От принятого решения мне стало вдруг легко и спокойно, как будто я сбросила тяжелый рюкзак, мешавший мне идти дальше. Верно говорят — когда решаешь разделить тревогу с кем-то, все сразу же упрощается.
Будь верен текущей мысли и не отвлекайся.
Я, поджав под себя ноги, сидела в кухне на стуле, курила уже пятую сигарету и рассказывала Климу историю моих непростых взаимоотношений с Лайоном Невельсоном. Не скажу, что этот монолог давался мне просто — воспоминания то и дело заставляли умолкнуть и прикусить губу, чтобы не расплакаться. К счастью, Клим, занятый приготовлением лосося, довольно редко поворачивался ко мне лицом и потому не мог уловить этого. Я не люблю быть слабой, не люблю демонстрировать кому-то уязвимые места…
— Понимаешь, я была уверена, что выиграла, что он надежно изолирован на долгий срок — я все для этого сделала, я даже сумела добиться, чтобы его не экстрадировали, а судили здесь. Можешь представить, на какие верха понадобилось залезть? Я успокоилась и попыталась начать жизнь заново. Правда, для этого пришлось уехать, чтобы даже мелочи не напоминали… Ты прости, что я об этом говорю, тебе, наверное, не очень приятно слушать о чувствах к другому мужчине…
— Почему же? — отозвался Клим, помешивая в глубокой сковороде зеленую стручковую фасоль со сливками. — Мне приятно знать, что ты способна испытывать чувства, ведь, глядя на тебя, невозможно даже подумать об этом.
— Я знаю, что кажусь холодной и отстраненной, но поверь — иногда так проще. Это моя беда, наверное, но после определенных событий я приняла решение никому ничего не демонстрировать. И знаешь, действительно стало легче. А с Русланом моя броня как-то очень быстро пошла трещинами и осыпалась. Но дело не в этом. Не в том, что Невельсон лишил меня человека, которого я смогла полюбить сама после долгих лет отстраненности и ледяной пустоты внутри. Он отобрал у меня то, что дало мне силы подняться после очередного предательства, выбил из-под ног опору, которую я только что обрела. А то, что он и жену свою убил, было уже просто дополнением. Если бы ты знал, как долго мне потом мерещились клетчатые сумки, в расстегнутой «молнии» которых торчали женские руки… — Я поежилась и схватила очередную сигарету.
Маянцев повернулся и тихо сказал:
— Я даже не представляю, как ты вообще смогла пережить это. Я мужчина, но как представлю себе, не дай бог, подобную находку, так мурашки по спине бегут.
— А я сама бы и не справилась. Пришлось даже в клинику неврозов лечь, только там смогли меня от этого избавить. И вот там, в клинике, гуляя по парку, я вдруг и поняла, что нужно уехать, иначе все вернется. Но мне же никто не сказал, что через три года я буду рваться в Москву, как чеховские сестры, — усмехнулась я, выпуская дым. — Мне же не работа нужна была, не деньги. Мне просто нужно было сменить ритм жизни, потому что постоянно сидеть у окна с книгой — это не мое.
— Да, я это хорошо понимаю. Примерно по этой же причине мой отпуск никогда не длится больше десяти дней — даже не две недели.
— Тогда я могу больше не объяснять тебе причину моего возвращения из Франции. Но штука в том, что, едва я вернулась, начались вот эти вещи — письма, какие-то странные люди вокруг, потом мне стал вдруг мерещиться Невельсон, хотя мне казалось, что я уже могу себя контролировать и не вспоминаю о нем вообще. И с каждым днем это нарастало, как снежный ком, — часть ты видел своими глазами. А я металась из стороны в сторону и никак не могла понять, что происходит, почему. Я опять все связи подняла, надеясь убедиться в том, что ошибаюсь и что мне снова пора к врачам, а не на работу. И, ты знаешь, почти убедилась в этом, но тут Мельников появился. Налей мне, пожалуйста, чаю, — попросила я, чувствуя, как пересохло в горле. Клим поставил передо мной чашку, от которой исходил тонкий аромат мяты. — Спасибо. Я, знаешь, даже обрадовалась — мне легче всего было списать все происходящее на Кирилла, потому что он уже проворачивал такое. Но здесь что-то не складывалось. А уж когда он мне сказал, что тоже видел Невельсона в Москве, я вообще запуталась. По утверждениям моего знакомого, Невельсон находился там, где и должен был, но ведь галлюцинации у двух взрослых людей не возникают одновременно и в разных местах. Я попросила сфотографировать Невельсона в колонии, и когда получила снимки, поняла, что я абсолютно нормальна, а в колонии — не Невельсон. Вот я и помчалась туда.
— И твои подозрения подтвердились? — Клим свернул из пергаментной бумаги подобие конверта и принялся укладывать туда сдобренный специями пласт рыбы, а сверху — тушеную фасоль. — Ведь ты нашла подтверждение своим догадкам, да?
— К сожалению. В колонии действительно сидит не Невельсон, а какой-то другой человек, чьей фамилии я так и не узнала. Кто-то помог Лайону провернуть старый трюк, называемый «громоотводом», — это практикуется редко и требует огромных финансовых затрат, но деньги, как ты понимаешь, у Невельсона есть. Он спокойно уехал из пересыльной тюрьмы в колонию общего режима и освободился через два года. Сейчас, разумеется, его объявят в розыск по новой фамилии, но что это даст? Ему нужна я — и нужен Мельников. Я — понятно, зачем, а вот с Кириллом у него старые счеты. Вчера он посетил квартиру Мельникова и случайно попал в объектив камеры наблюдения. Словом, у Кирилла тоже проблемы. И нам обоим выгодно как можно скорее найти Невельсона и обезвредить.
— Надеюсь, ты не собираешься делать это самостоятельно? Мне как-то не хочется выручать новоявленную мисс Марпл из смертельной передряги, в которую ты непременно попадешь благодаря помощи господина Мельникова. — В голосе Клима послышались нотки раздражения, и я прекрасно поняла его чувства и даже не обиделась — женщину с моими проблемами и характером мало кто может выдержать.
— Я надеюсь, что теперь, когда о подмене стало известно официально, начальство колонии само как-нибудь инициирует розыск — в конце концов, это их обязанность, разве нет?
Маянцев оставил в покое конверт с рыбой, вытер полотенцем руки и сел напротив меня за стол, вытягивая из пачки сигарету:
— Варя, для юриста ты иногда подозрительно наивна. Ты что же, всерьез думаешь, что начальник колонии поторопился доложить о произошедшем в его епархии куда-то выше? Да он сунул в шредер все протоколы с твоими подписями в тот самый момент, как вы с Мельниковым покинули территорию колонии, еще даже ворота до конца не закрылись. Неужели ты этого не понимаешь? Ведь он будет первым, кто слетит со своего насиженного места. Кто будет копать себе могилу?
— Ты что хочешь сказать? Что эту ситуацию можно как-то замять? Как?
— Да просто. Ведь есть этот лже-Невельсон, вот и пусть сидит дальше. Судя по всему, у него нет никаких родственников, вообще никого, кто мог бы его опознать — собственно, потому и прокатило это все у Невельсона. А с деньгами ему и в колонии хорошо сидится, это же понятно.
Я умолкла, раздавленная железной мужской логикой. Собственно, мне практически нечего было возразить — Клим все правильно сказал, а я дура, идиотка, надо было хоть копии документов тихонько сделать. А так у меня нет ничего, кроме… Стоп, ничего, кроме тех снимков, что я сделала с личного дела Невельсона до того, как приехало начальство.
— А если у меня есть доказательства? Есть люди, которые могут подтвердить, что человек в колонии — не Лайон Невельсон? Если я предоставлю эти доказательства и свидетельские показания? Тогда что?
Маянцев вздохнул, затушил сигарету и вернулся к разделочному столу:
— Ты, похоже, из тех, кто вообще не разбирает дороги, когда видит цель. С одной стороны, это хорошо — для бизнеса, например. Но для жизни… — Он покачал головой и принялся плотно заворачивать края пергаментного пакета, скрепляя их степлером. — Варя, ты пойми — докажешь ты, и что? Невельсон где-то в Москве, в любой момент он изменит внешность — и ты ни за что не успеешь понять, что это он тебе на шею удавку набросил. Насколько я понял и насколько навел справки, этот господин не остановится ни перед чем, и в этом похож на тебя. Так что поздравляю, противник, конечно, достойный. Но я повторяю свой вопрос — и что? Дальше что? Всю жизнь оглядываться? Не иметь возможности вздохнуть свободно? Чего ты добиваешься?
— Справедливости.
Клим изумленно отложил в сторону степлер и посмотрел на меня, словно проверяя, я ли произнесла это слово.
— Справедливости? — повторил он. — Справедливости? Где — здесь? В стране, где деньги решают большую часть проблем? Где прав тот, кто сильнее? Справедливости?
— Если ты так не любишь эту страну, зачем живешь здесь? — игнорируя его вопросы, на которые у меня не имелось ответов, зато совпадала точка зрения, спросила я.
— Я живу здесь, чтобы хоть что-то изменить, чтобы хоть как-то помочь тем, кому могу. Хотя бы тем, что не беру и не даю взяток, не участвую в откатных схемах, понимаешь? Я здесь родился, и здесь мое место. Ты, судя по всему, думаешь примерно точно так же — раз вернулась из устроенной и спокойной французской жизни.
Я молчала. Клим шевельнул сейчас то, что я тщательно скрывала от самой себя. Да, я не могу жить нигде, кроме этой страны — какой бы она ни казалась кому-то другому. И даже то, что искать справедливости здесь можно десятилетиями и так и не доискаться, не могло заставить меня любить ее меньше. А встретить человека уровня Маянцева, разделяющего мои взгляды, вообще казалось сказкой и неслыханной удачей.
— Пушкин, кажется, сказал: «Я, конечно, презираю отечество мое с головы до ног — но мне досадно, если иностранец разделяет со мной это чувство», — процитировал Клим, убирая конверт с рыбой в духовой шкаф и выставляя температуру и время. — Я, собственно, имею право разделить мнение великого поэта — я здесь родился. И не уеду, как бы плохо здесь ни стало.
— Мы постепенно скатились в какой-то квасной патриотизм, — улыбнулась я.
— А это все от твоих поисков справедливости. Но дело в другом. Варя, нужно чувствовать момент, когда пора остановиться. И вот сейчас он настал. Я не имею права тебе указывать, но ты сама неглупая женщина, обдумай мои слова. Ты ничего не сможешь доказать, и даже если вдруг докажешь, то сделаешь хуже только себе.
Я сочла за благо не развивать эту тему дальше, просто согласно кивнула головой, но в душе твердо знала — нет, я не остановлюсь, я должна вернуть Невельсона за решетку. Туда, где ему самое место.
Обед удался, что называется, на славу. Клим оказался отменным кулинаром, и приготовленный им лосось просто таял во рту, источая умопомрачительный запах. Мы позволили себе по бокалу белого вина, такого легкого, что, казалось, в нем совершенно нет алкоголя. К разговору о Невельсоне больше не возвращались, нашлось немало других интересных тем. Клим внезапно разоткровенничался и рассказал о том, как погибла его сестра, связавшись с компанией наркоманов.
— Я ничего не смог сделать. В каких только клиниках она не лежала, куда только я ее не возил. Никакие уговоры, никакие угрозы — я ее, грешным делом, даже отлупил пару раз, — со вздохом признался он. — Но это бесполезно. Она сама должна была захотеть. Но ей оказался дороже наркотический кайф. И умерла она от ломки, запертая мной в квартире. Я за это до сих пор себя виню… может быть, если бы у нее была возможность выйти и найти дозу, то ничего не случилось бы. Но головой понимаю — это произошло бы рано или поздно, пусть не в этот раз, так через неделю, через две, через месяц. Я виноват только в том, что оказался слишком слаб.
— Ты сам сказал — ничего не мог сделать. Ничего. Она выбрала себе такую жизнь, которая ее устраивала.
— Да… но от этого не легче. Хорошо еще, что мать не дожила и не увидела. Я был старшим, на мне лежала ответственность. Но я только начал строить свой бизнес, времени ни на что не хватало, сама понимаешь, — словно оправдываясь, сказал Клим.
— Я понимаю. Думаю, что ты сделал все, что от тебя зависело, — я дотянулась до его руки и погладила. — Ты ее не бросил, до последнего был рядом, боролся, как умел. Мне кажется, ты вообще не способен кого-то бросить, у тебя в характере заложена эта готовность помогать и приходить на помощь.
— Ты мне льстишь, но это приятно, — признался Маянцев, перехватывая мою ладонь. — И особенно приятно то, что ты не отвергаешь мою помощь.
— Клим, я, по сути, совершенно одинока, — вдруг призналась я, неизвестно, с какой стати расчувствовавшись. — У меня в Москве только бабушка и подруга детства, ее ты видел. Может, еще первый муж, Светик. Но ему самому постоянно нужна то поддержка, то помощь, то просто доброе слово — из него опора никакая. И я очень благодарна тебе за то, что ты появился, что протянул руку, плечо подставил.
— Варя, так обопрись на него и позволь мне решать твои проблемы, — произнес Клим, глядя мне в глаза, и тут же смутился: — Никогда не думал, что буду делать предложение женщине такими высокопарными словами.
— Предложение? — изумленно протянула я, совершенно не ожидавшая такого поворота беседы. — Ты с ума сошел, Клим, мы едва знакомы…
— А ты мастерски говоришь банальности, — улыбнулся Маянцев. — Похоже, мы — отличная пара.
— Да уж, скучать не придется, — пробормотала я, стараясь уложить в голове все, что сейчас услышала. Слишком внезапно, слишком неожиданно…
— Ты пока не отвечай, хорошо? Подумай.
— Спасибо, — усмехнулась я, почти овладев собой. — Значит, можно подумать?
И Клим без тени улыбки подтвердил:
— Конечно. Ты должна взвесить все плюсы и минусы.
— А ты? Ты ничего взвесить не хочешь — особенно после того, что я тебе рассказала?
— А я уже взвесил. Меня все устраивает.
Я пребывала в полнейшей прострации. Такой резкий переход в разговоре от Невельсона и смерти сестры к предложению руки и сердца выбил меня из равновесия, смешал все мысли. Я не собиралась замуж — во всяком случае, не теперь, когда вокруг меня столько всего происходит. Да, Клим мне очень нравился, и я, пожалуй, могла бы связать с ним свою жизнь, но слишком сейчас это не ко времени.
Маянцев же не стал возвращаться к этому разговору, допил вино, закурил и буднично предложил:
— Пойдем вечером куда-нибудь?
— Куда?
— Можем музыку послушать, это как-то успокаивает. Можем в бассейн поехать — это тоже расслабляет.
— Культурно-спортивный досуг, короче?
— Нет, если хочешь, можем просто погулять, — поспешно предложил он альтернативу.
— До вечера еще есть время. Если не возражаешь, мне бы кое-какие документы просмотреть, раз Димка слег. Похоже, что в суд по его делам мне идти придется, — сказала я, выбираясь из-за стола.
— Хорошо. У меня тоже есть кое-что, чем бы не мешало заняться, так что предлагаю разойтись по комнатам, а часов в семь решить, чем займемся дальше.
Уступив мне кабинет, Клим со своим ноутбуком расположился на диване в гостиной, а я, водрузив на нос очки, с головой ушла в чтение материалов, присланных мне по почте Кукушкиным. Предусмотрительный Димочка, ложась в больницу, подстраховал себя и по умолчанию отправил бумаги мне, а не молодому адвокату Владу, работавшему в конторе около полугода. Что ж, это вполне можно понять.
За час рассортировав дела, я прикинула, что, похоже, Кукушкин берется только за то, что заведомо сможет выиграть, — такие почти классические иски, по которым не нужно особенно напрягаться и изобретать какие-то хитрые схемы. Ясное дело, что всегда приятно выигрывать, но лично мне победы, давшиеся легко, никогда не приносили удовлетворения — как будто я выступала на боксерском ринге с человеком, который уступает мне и в классе, и в весе. Но Димка, кажется, не испытывал по этому поводу никаких неудобств — брал только то, что принесет прибыль и не обременит в плане работы. Мне же проще, потому что сейчас я не в той форме, чтобы копаться в запутанных делах, выискивая способ выиграть их. Будем работать по схеме «Пришел, увидел, победил». В конце концов, важен не процесс, а результат, и только его и запомнит и довольный клиент, и недовольный оппонент.
Потянувшись, чтобы размять затекшую спину, я уже подумывала о том, чем мы с Климом займемся дальше, когда зазвонил мобильный. Это, к моему удивлению, оказался Мельников.
— Что тебе? — недовольно спросила я, подозревая уже, что из этого звонка ничего хорошего не выйдет.
— Только трубку не бросай, — взволнованным голосом попросил Кирилл. — Ты должна приехать ко мне. Прямо сейчас.
— Ты совсем не соображаешь? — Удивленная его наглостью, я даже не сразу поняла, что вообще он несет.
— Варя, это очень важно! Поверь, с тобой ничего плохого не случится, я клянусь, но ты должна приехать. Это касается нашего общего знакомого.
У меня гулко бухнуло сердце — абсолютно ясно, кого именно Кирилл имеет в виду, но с какой стати я должна нестись к нему домой? Информацию можно и по телефону сообщить. Я уже собралась задать этот вопрос, как Мельников, словно догадавшись, опередил:
— Я не буду по телефону, надеюсь, причина тебе понятна.
Это что еще? Неужели намекает на прослушку? Но чей телефон слушают? Его или мой? И — кто? Похоже на бред, конечно.
— Кира, ты не устал от собственной лжи? Что еще ты выдумаешь, чтобы сделать какую-то пакость мне?
— Варька, я клянусь — это важно! — не отступал он. — Ты должна приехать, это буквально на час. Потом делай, что хочешь, живи, как хочешь…
— Спасибо, — перебила я, усмехнувшись. — Наконец-то ты разрешишь мне жить так, как я хочу!
— Жигульская! — не выдержав, сорвался на крик Кирилл. — Ты можешь раз в жизни сделать так, как я прошу?
— Я уже сделала так, как ты просил, однажды.
— Варька! — тут же поутих Мельников, поняв, что криком от меня вообще ничего не добьешься. — Я тебя прошу — пожалуйста! Ты представить не можешь, насколько это важно!
Ей-богу, детский сад и подростковые интриги, даже противно — взрослый мужик изобретает какие-то туманные ходы, чтобы заманить меня к себе в квартиру. Стоп. А, собственно, зачем ему может быть нужно, чтобы я приехала? Если допустить, что слова об «общем знакомом» всего лишь предлог, то — какова цель? Мстить мне за отсиженные годы? Глупо — у него была отличная возможность там, под Иркутском, когда мы были наедине. Нет, здесь дело в чем-то другом… Но в чем? И как это понять? А самое главное — как сделать это быстро? Мозг мой лихорадочно работал, но идей никаких не приходило. А Кирилл, видимо, почувствовав слабину, продолжил напирать:
— Варя, я тебя очень прошу… это действительно важно, и я не задержу тебя ни секундой дольше. Мне нужно отдать тебе кое-что.
— Что?
— Я же сказал — не буду по телефону. Приезжай, — и он бросил трубку.
Я пару минут посмотрела на замолчавший мобильник, отложила его в сторону и потянулась за сигаретой. Определенно, что-то в этой ситуации мне не нравилось, но вот что? Ощущениями здесь не отделаешься, нужен повод, а я его пока не вижу. Мысленно я уже, разумеется, решила, что поеду к Кириллу, но теперь возник второй вопрос — как при этом оставить дома Клима и сделать это, не обидев его? Опять придется врать и изворачиваться, как же надоело… Ладно, клянусь, это в последний раз.
Я вышла из кабинета и направилась в гостиную, где застала идиллическую картину — Маянцев спал, трогательно подложив под щеку ладонь. Открытый ноутбук стоял на полу, и на заставке экрана я увидела огромное ромашковое поле — это было так странно. Все-таки я ничего о нем не знаю… Но то, что он спит, пожалуй, мне даже на руку — я сейчас уеду потихоньку, а когда вернусь, скажу, что не хотела будить и поехала к бабушке.
Стараясь не шуметь, я сунула ноги в кроссовки, взяла сумку и джинсовую куртку и тихо вышла на площадку, ухитрившись совершенно бесшумно закрыть дверь.
Вечерние пробки еще не рассосались, так что пришлось добираться до Тверской довольно долго, я сто раз пожалела, что поехала на машине, а не воспользовалась метро, но изменить уже, конечно, ничего не могла. Кое-как припарковавшись во дворе дома, где жил Кирилл, я позвонила в домофон и уже через пару минут стояла перед дверью квартиры, крутя по сторонам головой и пытаясь понять, где именно установлена та самая камера видеонаблюдения, что запечатлела Невельсона. Но так и не успела сделать этого, потому что дверь квартиры открылась, и Кирилл резко дернул меня за руку, втаскивая внутрь. От неожиданности я перелетела через порог и чуть не расстелилась во весь рост в прихожей:
— Ты совсем спятил?
Мельников выглядел едва ли не испуганным, что меня, признаться, удивило — никогда прежде он не позволял себе подобных эмоций:
— Ты одна приехала?
— Нет, со мной взвод автоматчиков!
— Я серьезно спрашиваю.
— Так и я не пошутила. В чем дело вообще? И что у тебя с лицом? — не удержалась я, но Кириллу было не до шуток:
— Он пытался вскрыть мой сейф.
— С чего ты взял?
Вместо ответа Кирилл за руку потащил меня в спальню, где в стену был вмурован небольшой плоский сейф, замком которого служил муляж электрической розетки.
— Видишь? — прошептал Мельников, присаживаясь на корточки и показывая еле заметную царапину на гладкой бежевой поверхности «розетки».
— Это ничего не значит, — пожав плечами, отозвалась я. — Домработница твоя могла поцарапать случайно.
— У меня сейчас нет домработницы, я убираюсь здесь сам. А ты, если внимательнее приглядишься, увидишь, что тут и одно из отверстий больше другого, потому что в него щуп вставляли.
— Что?
— Инструмент такой специальный, а он по диаметру больше оказался.
Приглядевшись, я действительно увидела то, о чем говорил Кирилл, но мне все равно не казалось, что это говорит о попытке взлома сейфа:
— Кира, давай смотреть правде в глаза. Невельсон — не специалист по открытию замков, не взломщик сейфов. Да и что такого у тебя там хранится?
Мельников как-то затравленно посмотрел на меня и со вздохом прошептал:
— Ладно, выбора нет… Ты была права там, в колонии. Я действительно кое-что отжал у Лайона под шумок. И здесь лежит папка с документами. Там все — номера счетов в Америке, бумаги на дом в Испании, я его купил на подставное лицо еще до того, как сел, так что не нашли вот… Словом, это все имеет самое прямое отношение к Невельсону, потому что это его деньги. В свое время я ухитрился вывести с его счетов несколько крупных сумм, ты и в этом оказалась права. И теперь он хочет вернуть свое.
Меня эта информация совершенно не удивила — все-таки Мельникова я за эти годы успела неплохо изучить.
— Так верни — в чем проблема-то? — пожав плечами, спросила я.
— С ума сошла? Я уже документы подал, хочу отсюда насовсем свалить. И с чем я теперь сваливать буду, если все отдам?
— Ты ведь и сейчас неплохо на откатах поднимаешь.
У Мельникова отвисла челюсть:
— А… это ты откуда… как узнала?
— Какая теперь-то разница? Главное, что я права, судя по не совсем адекватной реакции. Жадность, Кира, в твоей ситуации вещь губительная, и это не фигура речи, поскольку мы оба знаем, с кем имеем дело. Так что отдай ему все, что он считает своим, и живи. Иначе… — я сделала выразительный жест ребром ладони по шее, и Кирилл вздрогнул:
— Он не решится.
— Он? Я тебя умоляю! Да он за куда меньший проступок жену свою по клетчатым сумкам разложил, не охнув, а тут… За эти деньги от тебя даже фрагментов не найдут, теперь-то он опытный уже, учтет свои прошлые ошибки.
— Ты издеваешься, что ли? — почти фальцетом взвизгнул Мельников.
— Ничуть. Я серьезна, как никогда. Даже больше расскажу — я ни секунды не сомневаюсь, что он именно так и поступит, потому что он внутри — убийца. Я провела с ним в комнате довольно длительное время, и поверь — у меня сохранились об этом не самые лучшие воспоминания, — тут меня слегка передернуло, так как в памяти всплыли глаза Невельсона, смотревшие на меня в упор там, в полутемной комнате загородного дома в «Снежинке». — Так что мой тебе совет, Кира, — отдай.
Мельников обессиленно прижался к стене и сел, вытянув ноги. Я чувствовала, как внутри у него все разрывается от двух противоположных желаний, и он никак не может решиться и сделать какой-то выбор. Наконец он нажал на кнопку, вмонтированную в плинтус, и накладка «розетки» отскочила в сторону, явив кодовый замок сейфа, который и маскировала. Быстро набрав комбинацию, Кирилл открыл сейф и, вынув папку, протянул мне:
— Возьми. Пусть пока у тебя побудет.
— Зачем мне это?
— Я тебя очень прошу — возьми, это будет моя страховка. Я постараюсь найти Невельсона и заключить с ним сделку. Я возвращаю бумаги, а он навсегда забывает о нашем существовании, оставляет в покое и меня, и тебя. Но бумаги не должны лежать здесь.
Не совсем понимая, зачем делаю это, я все же взяла папку и встала:
— Хорошо. Мне пора домой. Позвони, если что.
Мельников закрыл глаза и кивнул:
— Извини, провожать сил нет.
— Не заблужусь.
Я уже спускалась по лестнице вниз, как внезапно погас свет. Конечно, на улице еще не настолько стемнело, но вот это ощущение моментально погрузившегося в полумрак подъезда как-то не обрадовало. Я поежилась, но быстро взяла себя в руки — оставался всего один пролет, и я на улице.
Сев в машину, я положила на сиденье папку и задумалась. И куда мне это сокровище девать? Держать ее в квартире Клима неразумно. Как, собственно, неразумно было вообще брать ее в руки. Мелькнула даже мысль, что неплохо бы вернуть ее Кириллу немедленно, но нежелание входить снова в полутемный подъезд победило, и я, повернув ключ в замке зажигания, выехала из двора. Решено, папку я прямо сейчас увезу на новую квартиру, там уже готов и обставлен мебелью кабинет, запру в столе, тем более что и двери кабинета рабочие закрыли и ключи отдали мне. Так что никуда эти бумажки не денутся. Правда, мне не очень верилось в то, что, получив бумаги, Невельсон забудет о своем желании отомстить мне. Но будем думать по мере поступления проблем, а сейчас надо просто убрать папку в стол, и все.
Домой я вернулась довольно поздно, и первое, что меня встретило на пороге, были звуки музыки. Немного растерявшись от неожиданности, я прошла в гостиную и увидела Клима, стоящего у окна с прижатой к плечу скрипкой. Смычок в его руке казался почти невидимым и летал, едва касаясь струн, но извлекал при этом из инструмента такие звуки, что у меня мурашки побежали по спине. Произведение было знакомым, но я никак не могла вспомнить, что это, хотя мелодия явно растиражирована даже какими-то рекламными роликами.
— Проходи, раз вернулась, — не оборачиваясь, сказал Клим, но игры не прервал.
Я забралась на диван с ногами, обняла подвернувшуюся под локоть подушку и буквально заслушалась. Скрипичная музыка никогда не вызывала у меня каких-то эмоций, я выросла на фортепианной, и потом много лет в моей квартире звучал рояль. Оказывается, я много упустила…
Клим взмахнул смычком последний раз, опустил руку и пару секунд стоял неподвижно, словно отходя от пережитых эмоций.
— Что ты играл? — негромко спросила я.
— Это «Шторм» Вивальди, — все еще не оборачиваясь, ответил он. — Жене дирижера… — но я прервала:
— Я давно не жена дирижера, и мне можно чего-то не знать. Или не помнить. Ты прекрасно играешь, надо же…
— Что, не произвожу впечатления? — обернулся наконец Клим.
— Нет, просто как-то не вяжется у меня твой образ со скрипкой.
Он бережно убрал скрипку и смычок в футляр, вернул его на место в шкафу и сел рядом со мной:
— Гуляла?
— Да, прокатилась немного. Ты так спал, что было жаль будить.
Клим пристально посмотрел мне в глаза, однако я выдержала его взгляд и ничем не выдала своего волнения. Рассказывать ему о документах Мельникова я пока не собиралась.
Большинству людей не понять того, как извлечь победу из тактики своего противника.
Утром меня разбудил телефонный звонок, а не будильник. Едва оторвав голову от подушки, я мысленно прокляла звонившего — часы показывали половину шестого, можно было еще поспать.
— Да, слушаю, — пробурчала я в трубку и услышала незнакомый мужской голос:
— Варвара Валерьевна Жигульская?
— Да. Вы кто?
— Я старший оперуполномоченный Власов.
— Кто?
— Вам знаком гражданин Мельников?
— Да. А в чем дело?
— Дело в том, Варвара Валерьевна, что он сейчас находится в институте Склифосовского с тяжелой черепно-мозговой травмой.
Мне показалось, что я не понимаю две трети из того, что он произнес. Институт Склифосовского? Кирилл? Черепно-мозговая травма? Когда успел-то?
— Погодите… я спросонья плоховато соображаю…
— Извините, но ваш телефон был единственным, по которому мне ответили. Вы не могли бы срочно приехать в квартиру господина Мельникова? Если нужно, я пришлю дежурку.
— Послушайте… я вряд ли смогу чем-то помочь вам… и потом, у нас с господином Мельниковым не настолько близкие отношения… — начала я, но оперативник перебил:
— Варвара Валерьевна, я же не про отношения с вами разговариваю. Я прошу приехать и посмотреть, не пропало ли что-то.
— А я вам уже ответила — мы не настолько близки, чтобы я знала, пропало ли что-то из квартиры! — Уже окончательно проснувшись, я обрела способность соображать, а заодно и огрызаться. — Кроме того, я адвокат, и свои права знаю.
— Хорошо, — сдался оперативник. — А кто еще мог бы… — Но я не дала ему закончить:
— Повторяю еще раз: мы не были настолько близки. Еще вопросы?
— Если будут — я вас повесткой вызову, — не остался в долгу Власов. — Всего доброго, Варвара Валерьевна.
Отшвырнув трубку на постель, я зарылась головой под подушку и застонала. Только этого мне и не хватало сейчас — разбитой головы Мельникова! Но что случилось? Напился и упал? Вряд ли. Тогда — что? И вот с этим багажом мне предстояло ехать в суд на заседание к десяти часам… Нет, я должна выяснить, что же случилось с Кириллом, иначе ни о чем другом думать не смогу. Быстро вскочив с кровати, я побежала в душ, наскоро накрасилась и сварила кофе. Когда запах напитка разнесся по квартире, в кухню явился взлохмаченный и помятый Маянцев. Ухватившись руками за дверные косяки, он, зевая, спросил:
— Ты куда в такую рань? Еще семь часов, ты вроде говорила, что заседание в десять?
— Да, — пытаясь как можно скорее остудить кофе, чтобы сделать хоть глоток, сказала я. — Но возникли непредвиденные обстоятельства, нужно пораньше с клиентом увидеться.
— Так это клиент звонил?
Конечно, я обещала себе, что вчерашнее вранье будет последним, но как тут вообще можно что-то обещать? Каждую секунду что-то происходит.
— Да, — коротко ответила я, чтобы не нагромождать слов, в которых наверняка потом запутаюсь. — Ты кофе сам налей, хорошо? Я побегу, пожалуй, — с сожалением бросив взгляд на почти полную чашку, я вышла из-за стола, но из кухни Клим меня не выпустил.
Взяв двумя пальцами за подбородок, он поднял мою голову и посмотрел в глаза:
— Почему мне кажется, что ты не договариваешь что-то?
— Я? Да брось, мне некогда, — попыталась я вывернуться, но Клим не позволил:
— Варя.
— Что? Мне на работу нужно!
— В семь утра? Ты явно трудишься по-стахановски.
Поняв, что отделаться никак не выйдет, я вздохнула:
— Мельников попал в больницу, хочу навестить до заседания.
— В больницу? Ты откуда знаешь?
— Позвонили мне, ты ведь слышал! Все, Клим, мне не до разговоров сейчас, обещаю, что вечером все объясню.
— Нет. Сейчас ты дождешься меня, и мы поедем вместе.
Выпустив мой подбородок, Маянцев быстро вышел в прихожую, и я услышала, как щелкнул замок. Без ключа выйти из квартиры я не смогу. С одной стороны, выходка Клима меня разозлила, но с другой… Конечно, мне будет спокойнее и проще, если он поедет со мной. Это гарантирует хоть какую-то безопасность. Да и то, что он с такой легкостью берется разделить со мной любые дела и неприятности, было, разумеется, приятно.
— Хорошо, — сдалась я, когда он вернулся. — Иди в душ, я пока сварю тебе кашу.
До Склифа мы добрались достаточно быстро, хоть и постояли немного в пробках. В справочном пришлось довольно долго объяснять, кто я и почему интересуюсь состоянием Мельникова, но в конце концов сидевшая там женщина сжалилась и выдала мне номер врача.
— Если вы подъехали, я спущусь через пять минут и поговорю с вами лично, — сказал доктор, выслушав мои вопросы. — Подождите.
— Ну что там? — спросил Клим, когда я убрала мобильный.
— Не знаю. Сейчас врач выйдет.
— Н-да… если врач из реанимации хочет поговорить, значит, что-то серьезное.
Это я знала и без него, а потому подтверждение собственных мыслей, высказанное вслух другим человеком, расстроило меня еще сильнее. Только сейчас я вдруг осознала, что к Кириллу вчера вполне мог наведаться Невельсон, и от этого открытия колени у меня противно задрожали. Если это так, то Мельникову здорово повезло, что он жив. Но что еще хуже — теперь моя очередь.
Врач появился ровно через пять минут — высокий крупный мужчина с усталым лицом и большими руками, кожа на которых казалась прозрачной из-за частого мытья.
— Вы интересовались состоянием Мельникова? — обратился он ко мне, как-то сразу выбрав из нескольких находившихся в холле посетителей.
— Да. Меня зовут Варвара Валерьевна.
— Кем вы приходитесь больному?
— Я его адвокат. У него нет родственников. — Краем глаза я увидела, как удивленно вскинул бровь Клим, но продолжила: — Так что о его состоянии вы сможете поговорить только со мной.
— Хорошо. Ситуация такая. Он получил удар тяжелым предметом в правую лобно-височную область. Сейчас он в коме, хотя мы и попытались сделать декомпрессию и снизить внутричерепное давление. Но его доставили только спустя несколько часов после травмы, это, конечно, сильно осложняет прогноз.
— Погодите, — зажмурившись, попросила я. — Не так быстро, я утонула в обилии терминов, с которыми незнакома. Итак… кто-то ударил Мельникова по голове тяжелым предметом?
— Да, все верно. Но дело в том, что лобная доля — не самое приятное место для подобной травмы.
— Почему?
— Могут возникнуть необратимые последствия для психики.
— Но, насколько я понимаю, об этом пока рано говорить? Если он в коме?
— Да, пока рано. Это на будущее. Сейчас мы наложили отверстия… да, простите, — тут же поправился врач, заметив недоумение на моем лице. — Выражаясь проще — просверлили череп, чтобы снизить давление. Это поможет уменьшить повреждение нервных центров.
— А когда он придет в себя?
— Вопрос не ко мне, — развел руками врач. — Как пойдет.
— Хорошо. Ему что-нибудь нужно?
— Нет, у нас все есть. Да и вам сюда приезжать пока смысла нет, лучше звоните, я дам свой прямой телефон.
— Спасибо. И вы позвоните мне, пожалуйста, если что-то изменится. — Я протянула визитку.
— Всего хорошего, — попрощался врач, сунув ее в карман.
Мы с Климом вышли на улицу. Хотелось курить, но на территории больницы я не решилась сделать это и терпела до машины.
— Что скажешь? — поинтересовался Клим, садясь за руль.
— О чем?
— О том, что мы сейчас услышали. Странная травма, да?
— Почему странная?
— Не темни, Варя, я ведь вижу, что ты думаешь о том же.
— И о чем же?
Маянцев вздохнул:
— Ненавижу, когда женщина считает себя умнее остальных. И дело тут вовсе не в шовинизме, а в том, что аналитическое мышление присуще и мужчинам, не знала? Так вот… ты думаешь о том, что, скорее всего, это ваш приятель Невельсон наведался в квартиру Мельникова по какой-то своей надобности.
— Не знаю уж, к счастью или нет, но эта его надобность находится у меня, — произнесла я и тут же едва не воткнулась лбом в панель, хорошо еще, что была пристегнута. — В чем дело?
Резко нажавший на тормоза Клим развернулся ко мне всем корпусом и грозно спросил:
— Это как понимать?
— Что?
— Варя, хватит! Любому терпению приходит конец, и вот моему уже пришел. Ты вчера была у Мельникова?
Отпираться смысла не имело, и я призналась:
— У него. Он позвонил и попросил приехать, ты спал…
— Дело во мне, да? Если бы я не спал, ты бы никуда не поехала?
— Клим, не надо… и так все запуталось.
— Ладно, я понял. Короче — что он тебе передал? И самое главное — куда ты это убрала?
— Папку с документами, — со вздохом призналась я. — Отвезла на новую квартиру, там спрятала.
— Будем надеяться, это поможет оттянуть время, пока я придумаю, что с тобой делать.
— Насчет содержания документов не спросишь?
— А зачем? И так понятно — там нечто, за что Невельсон готов и на убийство. Теперь давай разберемся, что делать с тобой.
Я пожала плечами:
— А что со мной? Сейчас вот в суд поеду, потом в офис, завтра снова в суд — и так до тех пор, пока Кукушкина из больницы не выпишут.
Маянцев удивленно посмотрел на меня:
— Ты серьезно?
— Да в чем дело-то?
— Ты не понимаешь, что в любой момент можешь теперь попасть в аварию, под машину, просто с лестницы упасть, например? Вы с Мельниковым умные, а Невельсон — дурак? Даже я уже понял, что он не остановится ни перед чем, если ему что-то нужно. И о том, что бумаги, которых не было в квартире Мельникова, теперь наверняка у тебя, он тоже сразу догадался.
— Ты прав, — пробормотала я. — И что-то мне подсказывает, что если вдруг мы встретимся, то я буду страшно завидовать Мельникову и его коме.
— Вот-вот! — подхватил Клим. — Но ты ведь не могла об этом вчера подумать! Ты поехала и забрала эту чертову папку!
— Ну теперь-то уже что говорить об этом? Папка у меня, этого не изменишь.
Маянцев замолчал.
— Клим, я в суд опоздаю, — напомнила я, и он по-прежнему молча завел двигатель.
Я отлично понимала, о чем он думает сейчас, и даже в глубине души разделяла его точку зрения. От папки нужно избавиться — не в прямом смысле, а убрать ее в какое-то место, которое никак не будет связано со мной. Хотя для Невельсона это все равно ничего не изменит. Что бы сделала я на его месте? Вот я знаю, что искомый предмет у мистера Икс, хотя должен быть у мистера Игрек. Игрек из игры выбыл — пусть не насовсем, но надолго. Искать Икса? Да. Это нетрудно — все места его появления известны. Дело техники… Н-да, совсем плохо.
— Варя, — услышала я голос Клима и очнулась от раздумий. — Я думаю, что в здании суда с тобой ничего не случится, а к концу заседания я пришлю за тобой своего водителя. Он тебя прямо у зала встретит и в машину посадит. Не волнуйся, он школу телохранителей закончил, знает, что и как сделать. Он с тобой в офисе побудет до вечера, потом вы вместе за мной заедете. Другого варианта я пока не вижу.
— Прости, я тебе опять проблемы создала…
— Ты не поверишь, но к этому я успел уже привыкнуть.
Клим проводил меня до самого зала заседаний и дождался, пока я войду внутрь. Я же поймала себя на том, что невольно оглядываюсь по сторонам и пытаюсь понять, не мог ли Невельсон загримироваться как-то и подойти ко мне на близкое расстояние. Именно благодаря этим мыслям я едва не проворонила процесс и с трудом взяла себя в руки. Не хватало еще репутацию запятнать, проиграв плевое хрестоматийное дело…
Водитель Маянцева Антон ждал меня у двери в зал заседаний, поздоровался и спросил:
— Сразу в офис или пообедать?
— Нет, в офис. — Идея обедать где-то показалась мне не особенно удачной, учитывая, что руки мои дрожат, и вообще я испытываю дискомфорт от мысли, что сейчас придется еще и на улицу выйти, и потом в офисе сидеть. А хочется домой, на кровать, под одеяло.
— Как скажете.
К моему удивлению, присутствие Антона рядом оказало на меня успокаивающее действие, и я даже немного расслабилась — водитель производил впечатление человека основательного, уверенного в том, что делает. Сидя в машине, я подумала, что опять своими собственными руками организовала себе неприятности. Почему я не позвонила Игорю и не рассказала ему о том, что обнаружила в колонии подмену? Судя по всему, никто никуда не докладывал, и дело замнут — начальству невыгодно предавать этот случай огласке, тут Клим оказался совершенно прав. Да и Игорь вряд ли станет идти против системы — зачем? У них есть человек, который отбывает наказание по делу Невельсона, а все остальное их не касается.
— Приехали, Варвара Валерьевна, — сказал Антон, и я помотала головой, отгоняя мысли:
— Лихо вы, оглянуться не успела. Пойдемте, Антон, я вас с комфортом устрою, а сама поработаю немного.
Попросив референта сварить Антону кофе и принести холодную минералку, я усадила его в своем кабинете на диван и включила компьютер. Антон же вынул мобильный и, найдя что-то в меню, погрузился в чтение. Мне стало интересно, чем же таким зачитался водитель, и я осторожно спросила:
— Антон, а что это у вас?
— Автобиография Агаты Кристи, — коротко ответил он, даже не подняв головы, и я отстала.
Своих дел тоже было достаточно, я читала документы до тех пор, пока не почувствовала резь в глазах. «Похоже, пора поменять очки», — зажмурившись, подумала я и на ощупь нашла в столе пузырек с глазными каплями.
В кабинет вошла Лидия Викторовна:
— Варвара Валерьевна, вы, когда закончите, шефу документы отошлите, пожалуйста, по почте, он просил.
— Да, конечно. Новое есть что-то?
— Нет, к счастью, а то вы совсем одна замотаетесь.
— Ничего, я послезавтра Влада отправлю, дело легкое, материалы все готовы, пусть привыкает, — решила я.
— Шеф, наверное, не одобрит… — с сомнением в голосе протянула Лидия Викторовна.
— Ничего, никуда он не денется. А Влад иначе никогда не научится, если сам в суд ходить не начнет.
— Как знаете. Вы во сколько домой пойдете?
Я бросила взгляд на часы — время близилось к пяти. Можно уже и собираться, в принципе все, что наметила, я сделала.
— Да, пожалуй, поеду уже.
— Тогда я тоже чуть пораньше убегу, можно? У сына день рождения завтра, хочу торт заказать.
— Конечно.
Референт упорхнула, а я, выключив компьютер и аккуратно сложив на столе разбросанные документы и записные книжки, потянулась и сказала:
— Антон, мы можем ехать? Во сколько Клим Григорьевич нас ждать будет?
— В шесть тридцать.
Офис Маянцева находился в одной из башен «Москва-Сити», значит, смело можно выезжать прямо сейчас, чтобы не завязнуть в более глобальных пробках.
В офисе Клима мне побывать до сих пор еще не удавалось, потому я приняла его предложение подняться. Из окон открывался потрясающий вид на Москву, я невольно задержалась, чтобы еще раз окинуть взглядом эту дивную картину столицы, словно лежащей у ног.
— Красиво? — спросил Клим, убирая какие-то бумаги в сейф.
— Очень.
— Я часто стою у этого окна, если не могу принять решение.
— Чувствуешь себя королем мира? — улыбнулась я, но Клим шутку не понял:
— Мне нет нужды в этом, я, знаешь ли, начисто лишен имперских амбиций.
— Клим, я пошутила, прости.
— Я иногда не могу понять, когда ты шутишь, а когда говоришь гадости всерьез.
— Ты удивишься, но я и сама иной раз этого не понимаю.
Он подошел ко мне, положил на плечо руку и замер так, глядя на открывавшуюся внизу панораму города.
— Потянуло сказать глупость, — признался он через минуту, и я понимающе кивнула:
— Так не сдерживайся. Нам не повредит немного юмора.
— Юмора в этом мало, а вот пошлости будет достаточно. Вот стою сейчас, смотрю вниз, держу тебя за плечо, а с языка так и рвется — «я положу к твоим ногам этот город и весь мир, если ты захочешь».
— Пошлости я в этом не усмотрела, а вот банальности хоть отбавляй. Я с возрастом поняла одну простую вещь. Я не хочу ни этот город, ни весь мир, мне это не нужно. Я хочу, чтобы рядом со мной был человек, ради которого я готова каждое утро вставать с постели. И дело, которое будет стимулировать во мне это же желание. А все это — город, мир, деньги — такая ерунда…
Маянцев вдруг резко развернул меня к себе и поцеловал. Это был наш первый поцелуй, и, когда он закончился, мы оба почему-то почувствовали неловкость, как будто были школьниками.
— Как-то странно, да? — пробормотал Клим.
— Да… — отозвалась я, потому что меня лично удивила какая-то нежность, промелькнувшая в его глазах. Клим не производил впечатления романтичного любовника, скорее наоборот, и этот взгляд меня приятно поразил.
— Поедем домой? — спросил Маянцев, и я согласилась — неловкость почему-то все усиливалась, как будто за поцелуем должно было последовать еще что-то, но не случилось, и нужно срочно что-то говорить или делать.
— Я предлагаю заказать ужин домой. Знаю отличный испанский ресторан с доставкой, так что можем сейчас позвонить — хочешь?
Я не возражала. Пока мы спускались вниз, Клим успел сделать заказ, а мне позвонила архитектор и попросила завтра с утра заехать и оценить цвет стен в гостиной, с которым мы никак не могли определиться.
— Да, хорошо, я заеду перед работой.
— Куда ты заедешь перед работой? — спросил Клим с ревнивыми нотками в голосе.
— На квартиру. Архитектор просила.
— Я поеду с тобой.
— Как хочешь. Если тебе не лень вставать ради этого на час раньше.
— Ничего, как-нибудь осилю.
Назавтра, пока я придирчиво рассматривала выкраски на стене гостиной, Клим прошелся по квартире и спросил:
— Сколько еще примерно нужно времени, чтобы здесь все закончить?
— Считаешь дни до того, как я съеду от тебя?
— Да. Но вовсе не по той причине, о которой ты, конечно же, подумала.
— Тогда зачем же спрашиваешь? — сравнивая два оттенка, казавшихся мне на первый взгляд совершенно одинаковыми, отозвалась я.
— Хочу прикинуть, когда можно привести сюда риелтора, чтобы он начал подбирать клиентов.
— Каких клиентов?
— Которые будут снимать эту квартиру у тебя, — невозмутимо сообщил Маянцев и, не дав мне даже открыть рот, продолжил: — И не возражай. Жить здесь ты не будешь.
— Это еще почему?
— Это потому. Я не могу разорваться на две части, чтобы за тобой приглядывать. Кроме того, есть еще одно обстоятельство, о котором я пока говорить не хочу. Но у тебя есть время, чтобы смириться с мыслью о том, что квартира эта — только под сдачу. Все, закрыли тему. Кстати, тот оттенок, что слева, лучше, — ткнув пальцем в выкраску, Клим развернулся и вышел в коридор, а я осталась в полном недоумении.
— Так что, Варвара Валерьевна, какой выбирать-то? — подала голос архитектор, кажется, тоже слегка шокированная тирадой Маянцева.
— Левый, — машинально сказала я и, попрощавшись, вышла из квартиры.
Маянцев курил у машины и выглядел совершенно обычно, словно ничего и не произошло. Я подошла ближе и, взяв его за пуговицу на рубашке, спросила:
— Это что было сейчас?
— Ты о чем?
— Не прикидывайся. Ты отлично понял, о чем я.
— Мне показалось, я говорил понятными словами. И даже показалось, что их смысл до тебя дошел. Эта квартира — под сдачу. Жить ты будешь со мной — что непонятно?
— Это кто решил?
— Я. И так будет всегда. Я решаю — ты соглашаешься.
— Оригинальный способ сделать предложение.
— Это пока предварительное соглашение, — улыбнулся Клим, притягивая меня к себе. — Основная часть будет чуть позже.
— То есть ты уверен, что я соглашусь?
— Варя, хватит. Мне казалось, что все и без слов понятно.
И я вдруг потеряла всякую охоту спорить, упираться, доказывать. В конце концов, а что плохого в его словах? Разве я не хотела, чтобы хоть раз в жизни кто-то что-то решил за меня? Просто взял за руку и повел за собой? Так вот шанс. И нет никакого смысла его упускать.
Официальное предложение Клим сделал мне через неделю, собрав для этого в загородном доме своих многочисленных друзей. С моей стороны присутствовала только Аннушка, у которой, кажется, даже голова слегка закружилась от такого количества мужчин вокруг.
— Вот скажи мне, Жигульская, как ты ухитряешься оказаться в самом центре малинника, а? — потягивая шампанское, спросила она. — Уж если мужик — так непременно с деньгами, с положением, да еще и собой недурен. Почему я так не умею, а?
— Наверное, потому, что я самодостаточная, как ты думаешь? — усмехнулась я.
— А я, по-твоему, нет?
— А ты всегда в поиске. И этот поиск, Анюта, у тебя на лице написан, а мужчины этого не любят. Они сами — понимаешь, сами — хотят выбирать и завоевывать. И только то, что далось им с трудом, они по-настоящему ценят.
— Ты холодная, бесчувственная, расчетливая сволочь, Варька, — автоматически отозвалась Вяземская, и мы захохотали — подобный диалог стал уже классическим. — Кстати, Клим должен понравиться Тамаре Борисовне. Ты их еще не познакомила?
— Пока нет. Но непременно сделаю это в ближайшее время. Даже повод уже есть. У Светика премьера, она ни за что не пропустит этого, там ведь и Макар задействован. Так что знакомство с моим будущим мужем будет обставлено красиво и в ее духе. Классическая музыка, фраки, вечерние платья.
— Ты что же — потащишь будущего на концерт бывшего? — изумленно протянула Аннушка, беря новый бокал взамен опустевшего.
— А что в этом ужасного? — Я пожала плечами и тоже взяла бокал с напитком, поймав взгляд Клима, устремленный на меня с другой половины лужайки, на которой и развернулось празднество. — Светик даже не поймет, будет слишком погружен в свои эмоции по поводу премьеры. А оркестр у него действительно хороший, так что почему бы и не сходить? Кстати, Клим играет на скрипке.
Аннушка фыркнула, поперхнувшись шампанским:
— Господи, Жигульская, как ты это делаешь, а? Сменить дирижера на скрипача!
Мы расхохотались, и Клим быстрыми шагами пересек лужайку, обнял меня за талию и спросил:
— Что это вас так развеселило?
— Варвара сказала, что вы скрипач? — немного успокоившись, спросила Аннушка, и Клим невозмутимо ответил:
— Я строю жилые дома и офисные здания.
— А как же скрипка?
Клим наклонился к ее уху и прошептал так, чтобы и я слышала:
— Никому не говорите об этом, иначе мой брутальный образ будет мгновенно разрушен. Бизнесмен — и мальчик со скрипочкой…
Аннушка округлила глаза, а я, не выдержав, снова рассмеялась:
— Аня, он пошутил.
Клим же, подмигнув нам, попросил прощения и снова вернулся к компании мужчин, оживленно обсуждавших какую-то сделку. Вяземская проводила его взглядом:
— Н-да, повезло тебе, подруга. Мужик-то — закачаешься. И, похоже, влюблен в тебя.
— Ты говоришь это таким тоном, будто я любви не заслуживаю.
Вяземская на секунду прикусила губу и подтвердила:
— Думаю, что нет. Но, как ни странно, всегда ее получаешь. Тебя всегда любят, Варька, что бы ты ни выделывала. Почему, а?
Я обняла ее за плечи и потянула к стоявшим на самом краю лужайки качелям с натянутым над ними тентом:
— Давай посидим.
— Давай, — устраиваясь на мягком матрасе, согласилась она. — Варька, скажи честно, ты его любишь?
— Я об этом не думала, — призналась я. — Но вот что я тебе скажу… Сегодня ночью я вдруг поняла, что не хочу его терять. Понимаешь, боюсь проснуться и обнаружить, что его нет рядом. Но самое странное, что мы еще ни разу… Мы даже ночуем в разных комнатах.
— Ого! — восхищенно выдохнула Аннушка, хватая меня за руку. — Ни разу? И он делает тебе предложение?
— Можно подумать, постель — главная причина, по которой люди женятся.
— О, дорогая, может, и так, зато она одна из тех, по которым разводятся или заводят себе любовниц на стороне.
— Давай-ка не будем об этом.
— Девочки, так нечестно, — раздался голос Клима у нас за спинами, и я запрокинула голову:
— В чем дело?
— Вы все время о чем-то секретничаете, и мне кажется, что вам скучно.
— Что ты, все хорошо. Просто мы давно не виделись.
Но Клим не стал ничего слушать, обошел качели, взял нас за руки и потянул за собой к мангалу, на котором уже истекали соком шашлыки из разных видов мяса и даже из лосося. На мое счастье, Аннушку отвлек кто-то из друзей Клима, и Маянцев, похоже, был рад не меньше:
— Наконец-то ты со мной. Оказывается, я не хочу делить твое внимание даже с подругой.
— По этому поводу можешь не переживать. Мы очень быстро надоедаем друг другу, кроме того, с возрастом в наших разговорах все больше яда, поэтому стараемся видеться регулярно, но не так часто, как раньше, — погладив его по щеке, сказала я. — Спасибо тебе за такой чудесный день.
Клим поймал мою руку и прижал к губам:
— Я очень рад, что ты отдохнула. Нравится тебе здесь?
— Да, очень. И друзья твои мне тоже понравились.
— Осталось познакомить меня с бабушкой, — с улыбкой напомнил Клим.
— Если ты жаждешь получить ее благословение на брак, то оставь надежду. Моя бабушка давно махнула на меня рукой и позволяет жить так, как я хочу. Но я вас обязательно познакомлю, у меня ведь, в сущности, кроме нее, никого здесь больше и нет.
— Теперь у тебя есть я.
Я ничего не ответила, просто обняла его за талию, прижалась лицом к тонкому бежевому пуловеру и затихла. Теперь у меня есть он — надеюсь, что все наконец-то пойдет так, как должно.
В понедельник, накладывая макияж, я то и дело поглядывала на кольцо, поблескивавшее на пальце. Клим, к моему глубочайшему удивлению, не поддался всеобщей истерии по поводу размеров и стоимости кольца, купил довольно простое и элегантное, как раз такое, как могла бы выбрать я сама. По поводу свадьбы мы тоже пришли к единому мнению — никаких пышных празднеств с каретами и лимузинами, никаких двухметровых тортов. Распишемся и уедем на неделю куда-нибудь на море — Клим все-таки не избавился от мысли обучить меня погружаться с аквалангом, и вот этим мы и планировали заняться после свадьбы. Через неделю я представлю его бабушке, заявление подадим завтра, и можно заниматься покупкой купальников и прочих атрибутов пляжного отдыха.
— Варя, у тебя телефон надрывается, — в ванную, постучав, вошел Клим с моей трубкой в руках.
— Да, спасибо.
Я взяла телефон и услышала мужской голос:
— Варвара Валерьевна? Доброе утро, это Власов, — и я мгновенно вспомнила оперативника, сообщившего мне о том, что Мельников попал в больницу.
— Да, я вас слушаю. — Сердце глухо забилось, предчувствуя неприятности.
— Вы не могли бы приехать ко мне в отдел как можно скорее?
— Это еще зачем?
— Появились вопросы.
— Хорошо. — Я бросила взгляд на часы. — У меня заседание в суде в половине двенадцатого, могу приехать сейчас.
— Отлично. Третий кабинет.
Я положила телефон на край ванны, села рядом и задумалась. Какие вопросы, о чем? Может, Мельников пришел в себя? Я почувствовала легкий укол совести — ни разу за это время я не позвонила в больницу и не узнала о его состоянии. Ладно, поеду, может, там что-то расскажут, а потом позвоню лечащему врачу Кирилла.
— Клим, я уезжаю, — объявила я, выходя из ванной и направляясь в прихожую.
— Как, без завтрака? И почему вдруг? Ты ведь позже собиралась. — Клим появился из спальни, пытаясь вставить запонку в петли рукава белой рубашки.
Я помогла ему и спросила, игнорируя заданные вопросы:
— У тебя что-то важное? Ты белую рубашку достал.
— Да, сегодня встречаюсь с новым инвестором. Но ты не ответила, — напомнил он, пристально вглядываясь в мое лицо.
— Меня вызвали в полицию, — со вздохом призналась я. — Думаю, что это по делу о нападении на Мельникова.
Кирилл бросил взгляд на наручные часы и досадливо поморщился:
— Черт, не успеваю перенести встречу.
— И не надо! — успокоила я. — Ничего страшного не случится, я поеду с водителем, даже сама за руль не сяду, чтобы не нервничать.
— Хорошо. Но позвони мне сразу же, как выйдешь из кабинета.
— У тебя же встреча, — напомнила я, но Клим упрямо сдвинул брови:
— Я сказал — позвони, значит, позвони. Я должен знать, что с тобой все в порядке.
— Хорошо, дорогой, как скажешь. — Я поцеловала его в щеку, поспешно стерла след помады и выскочила за дверь.
Володя довез меня до места довольно быстро, я прошла в кабинет, где мне навстречу поднялся очень высокий и худой мужчина с длинным лицом и глубоко посаженными глазами:
— Иван Николаевич Власов. Проходите, пожалуйста, присаживайтесь.
Я устроилась на шатком стуле и посмотрела на оперативника:
— У меня не очень много времени.
— Я понял. А у меня очень много вопросов, Варвара Валерьевна.
— Так задавайте.
— Вы по телефону сказали мне, что ваши отношения с господином Мельниковым нельзя назвать близкими, — начал он, и у меня зашевелилось какое-то подозрение, что все это неспроста и оперативник сейчас преподнесет мне сюрприз. — Тогда как вы объясните факт нахождения в его квартире в вечер нападения?
Понятно, они изъяли запись с видеокамеры, и там, разумеется, есть и то, как я пришла, и то, как уходила, отпираться нет смысла.
— Да, я была у Мельникова в тот вечер. У нас было общее дело, нужно было обсудить детали, — тут я мысленно похвалила себя за то, что по какому-то наитию, выходя в тот вечер от Кирилла, сунула папку с бумагами за пояс джинсов и застегнула куртку — теперь не придется об этом упоминать.
— Допустим. Но так уж получается, что вы последняя, кто видел Мельникова, скажем так, в добром здравии. По заключению эксперта, травму он получил примерно в то время, когда вы покинули его квартиру.
— После меня мог прийти кто угодно — разве на записи камеры этого нет?
— Откуда вы знаете про камеру? — удивился Власов.
— Мельников говорил, что она установлена.
— На записи нет ничего больше.
— Погодите… — вдруг вспомнила я. — А ведь в тот момент, когда я почти уже вышла из подъезда — оставался один лестничный пролет — погас свет. Если у камеры был автономный источник питания…
— Нет, к сожалению, — вздохнул Власов. — Камера запитана от общей электрической сети.
— Замечательно. То есть момента, когда кто-то еще вошел в квартиру, там нет. И я — подозреваемая?
— Не исключено, учитывая ваши прошлые взаимоотношения. Ведь вас на самом деле связывают куда более тесные узы, чем вы хотели бы мне рассказать, правда? — игриво поинтересовался Власов, и я разозлилась:
— Смените тон, господин оперуполномоченный. Да, я состояла в связи с Мельниковым, но это все давно в прошлом, и, кроме того, он отбыл срок за то, что сделал. Наши нынешние отношения носят иной характер, и причин вредить ему у меня не было.
— Возьмите, пожалуйста, ручку, — неожиданно огорошил меня Власов, протягивая вынутую из стакана авторучку, и я, растерявшись, взяла ее. — Собственно, сейчас мне стало более-менее понятно. Вы левой рукой владеете?
— В каком смысле?
— Можете делать что-то левой рукой? Ложку держать, расписываться?
— Абсолютно нет. Я всю жизнь правша. А к чему этот вопрос?
— К характеру травмы, полученной Мельниковым. Удар нанесен в правую половину головы спереди, и человек-правша так не ударит. Но я должен был проверить. Человек автоматически берет протянутый ему предмет той рукой, которой привык действовать.
Я отбросила ручку:
— Более дурного способа не нашлось?
— Надо было топор дать?
— А вариант «спросить» вам в голову не пришел?
— Вы мне уже ответили как-то на вопрос о своих отношениях с Мельниковым, — не остался в долгу Власов.
— А вы научитесь задавать вопросы корректно, тогда, возможно, будет меньше путаницы. Я ответила вам, в каких отношениях состою с Мельниковым на текущий момент — проверяйте, это все правда. О прошлом разговора не было. Наносить ему травму, опасную для жизни, у меня тоже не было причин. А если хотите раскрыть дело, то вот, — я вынула телефон и, найдя там фотографию Невельсона, протянула оперативнику. — Ищите вот этого человека.
— Кто это? — с интересом разглядывая снимок, спросил он.
— Лайон Невельсон. Диктуйте номер, я перешлю вам фото и поеду, мне нельзя опаздывать в суд.
Немного растерявшийся опер продиктовал мне свой телефон, я переслала фотографию и встала:
— Только будьте осторожнее. Этот человек опасен, а терять ему, похоже, уже нечего. Всего доброго.
Я вышла из кабинета, добралась до машины на парковке, села в нее и только там поняла, что сил больше ни на что нет, я даже рукой пошевелить не могу, настолько устала. Нервное напряжение оказалось слишком велико.
— Володя, — слабым голосом попросила я. — Мы можем в аптеку заехать? Мне бы какой-нибудь бодрящий напиток… и лучше на спирту, я вроде за руль не собиралась сегодня.
— Женьшень подойдет? — нимало не удивившись, спросил водитель, и я кивнула. — Сейчас сделаем.
Выпив капель тридцать и запив водой, я надеялась, что хотя бы к моменту начала заседания мне станет лучше. Нужно было еще позвонить Климу, но сил на разговоры тоже не было, а мне еще выступать, и я просто отправила сообщение. Оставалось надеяться, что он его прочтет.
После заседания я решила навестить Мельникова и попытаться выяснить, каков все-таки прогноз. Врач принял меня довольно любезно, показал томограмму и объяснил, что организм Кирилла вполне может не справиться с обширным повреждением.
— И что же, совсем никакой надежды? — упавшим голосом спросила я.
— Даже не знаю, как вам сказать… но даже если он выйдет из комы, шансов на нормальную жизнь у него практически нет. — Врач сложил перед собой на столе руки и смотрел на них, а не мне в глаза. — У него есть кто-то, кто сможет обеспечить должный уход?
— Боюсь, что нет.
— Плохо.
— И… что же делать?
— Ждать. Бывает всякое, но я за всю практику видел только один случай, когда после подобной травмы человек ушел отсюда на своих ногах и в здравом уме. Это была молодая девушка, выпавшая из окна пятого этажа. Пробыла в коме почти месяц, мы уже ни на что не рассчитывали, но однажды она открыла глаза, а через неделю начала говорить. И вспомнила, при каких обстоятельствах выпала, кто столкнул, — врач перевел взгляд с рук на меня. — Я тогда всего третий год здесь работал, и помню эту девушку так отчетливо еще и потому, что больше подобного мне не встречалось. Хотелось бы надеяться, что господин Мельников станет вторым.
— Что для этого нужно?
— Время. Опытная сиделка. И — деньги. Много денег на реабилитацию, — вздохнул врач.
— Все это будет, — категорично заявила я, приняв решение мгновенно. — Доктор, помогите мне, посоветуйте сиделку, а я оплачу все расходы.
— Боюсь, вы даже отдаленно не представляете, какая это сумма.
— Это не имеет значения, доктор. Давайте попробуем.
— Хорошо, — сдался доктор, удивленный моим напором. — Я позвоню вам завтра и порекомендую специалистов.
— Буду вам очень благодарна.
Он не позволил мне зайти в палату Кирилла, хоть я и просила об этом. Но доктор оказался тверд:
— Вам незачем видеть его. И потом, это реанимация, место специфическое. Нет-нет, даже не просите.
Мне не осталось ничего, кроме как согласиться. Я попрощалась и вышла из кабинета. Раздумывая, говорить ли Климу об этом визите и посвящать ли его в планы по реабилитации Мельникова, я не заметила, как вышла в больничный двор и пошла к парковке. Машинально выискивая взглядом машину, я вдруг почувствовала, как в бок мне уперлось что-то острое, а низкий мужской голос с акцентом произнес:
— Поверни направо и подойди к серой «Мазде», открой дверку и садись. И не кричи, иначе… — Бок ощутимо обожгло болью, я почувствовала, как по коже побежало что-то теплое. Скосив глаза, увидела кровь на бежевой блузке и лезвие десантного ножа, кончик которого распорол кожу на боку.
— Лайон, ты зря… — начала я, но он сильнее нажал на лезвие:
— Делай все молча.
Мы подошли к машине, я открыла дверку, и он впихнул меня на заднее сиденье.
— Дай руки, — я протянула руки, и он защелкнул на запястьях наручники, пропустив их между ножек подголовника переднего сиденья так, что мне пришлось придвинуться к нему вплотную.
Невельсон сел за руль, сунул нож в бардачок и завел двигатель.
— Куда мы едем? — спросила я, и он бросил:
— Ты мне скажи.
— Не понимаю…
— Мы едем туда, где ты хранишь мои бумаги. Те бумаги, что получила от своего любовника. Это принадлежит мне. Ты должна вернуть это, а потом я решу, что сделать с тобой. Хочешь повторить судьбу Дайан? — осклабился он, глядя в зеркало, и мне стало не по себе. — Не бойся, я никогда не повторяю ошибок, поэтому придумаю что-то новое. К счастью, бардак в вашем государстве позволяет найти лазейку даже осужденным на такой срок, как я. Деньги нужны всем. Ты оказалась слишком умной и докопалась до сути операции, которую я провел, сидя в тюрьме, но это тебе уже никак не поможет.
Мозг мой лихорадочно соображал, как же выпутаться, но ничего достойного не придумывалось. Невельсон остановился на светофоре и снова спросил:
— Так куда ехать?
— Я не знаю, о чем ты говоришь. У меня нет никаких бумаг.
— Не пользуйся тем, что я пока не могу ударить тебя. Так где ты их спрятала?
У меня начала кружиться голова, кровь из пореза на боку шла все сильнее, и блузка уже намокла. Я старалась не смотреть туда, потому что понимала — стоит мне увидеть расползающееся красное пятно, и все, я потеряю сознание, а мне нельзя.
— Не молчи. Я все равно выбью из тебя признание. Это мои деньги, Мельников не имел на них права. Он — вор.
— Ты тоже не невинная жертва.
— Эти деньги я заработал. И сейчас они нужны мне, чтобы уехать наконец отсюда и прожить остаток жизни в каком-нибудь более приятном месте. Забуду весь этот кошмар… Я и так задержался здесь из-за тебя, не могу оставить незаконченное дело, меня так воспитали. Ты оценила изобретательность, с которой я подошел к делу? Эти письма, конверты, разные люди, между которыми нет никакой связи? Никто и никогда не догадается, что за всем этим стою я. У меня было время на обдумывание плана там, в тюрьме. Хорошо, что срок закончился быстро и я сумел не упустить ни одной мелочи. Видеть страх на твоем лице — это было так приятно. Нет ничего лучше, чем видеть страх в глазах врага…
Увлекшись болтовней, Невельсон пропустил тот момент, когда к нему вплотную приблизился мотоциклист и сильно ударил чем-то в лобовое стекло. Лайон не справился с управлением, машину отбросило вправо, и она врезалась в столб. Невельсон по инерции отлетел вперед, сильно ударившись грудью и головой о руль. Я тоже прилично приложилась лбом в подголовник, однако сознания не потеряла, а начала орать во все горло, привлекая внимание. Мотоциклист же, к моему удивлению, не скрылся, а наоборот, припарковал мотоцикл у обочины и бросился к машине, рванул дверку с моей стороны. Я изумленно умолкла, когда увидела, что это Настя. А она, вынув из кармана комбинезона шпильку, быстро открыла наручники:
— Бегом, бегом, Варвара Валерьевна, пока он не очухался! Сейчас Антон подъедет, он только что звонил, он нас заберет.
— Я не могу его тут оставить, — кивнув на Невельсона, неподвижно уткнувшегося лбом в руль, сказала я, чувствуя, как дрожит голос.
— Сейчас, — Настя огляделась по сторонам, крикнула какому-то парню, чтобы вызывал полицию и «Скорую», а сама ловко и почти незаметно надела снятые с меня наручники на Невельсона, приковав обе его руки к рулю. — Теперь не ускачет. Все, валим, нам полиция не нужна.
Она схватила меня за руку и поволокла следом. Бежать на каблуках, да еще с сочащейся раной на боку, мне было, прямо скажем, затруднительно, мы нырнули в какой-то двор, там Настя стащила комбинезон и затолкала его в рюкзак, шлем же бросила в мусорный бак:
— Это нам не пригодится. Сейчас Антон подъедет, он уже рядом. — Она посмотрела на большие часы, болтавшиеся на ее довольно худой руке. — Ага, вот он. Все, идем, он паркуется за соседним домом.
Мы пересекли двор и действительно обнаружили на параллельной улице машину Клима, из которой выскочил Антон:
— Все в порядке?
— Вроде да, — Настя оглядела меня и только теперь заметила окровавленную блузку, смотреть на которую я сама до сих пор боялась. — Ох ты ж… это как вы так приложились?
— Это он меня… ножом… — скривилась я, отворачивая голову в другую сторону.
— Надо перевязать, — сказал Антон, садясь за руль. — Отъедем пару кварталов, я дам аптечку.
Я забралась на заднее сиденье, Настя устроилась на переднем, и мы поехали. На соседней улице выла сирена «Скорой», и мне вдруг пришла в голову еще одна мысль. Я выхватила мобильный и набрала номер Власова:
— Иван Николаевич, это Жигульская. Человек, о котором я говорила вам, попал в аварию на перекрестке. — Я назвала пересечение улиц, где мы оставили Невельсона. — Поторопитесь, его забирает бригада «Скорой помощи».
Меня опять затошнило, я закрыла глаза и поняла, что теряю сознание, но сказать ничего не успела. Сколько времени пробыла в таком состоянии, вспомнить потом не смогла, но, когда открыла глаза, обнаружила, что лежу на заднем сиденье машины, укрытая мужской курткой. Блузки на мне не было, зато бок оказался туго перевязан. Машина двигалась, впереди по-прежнему сидела Настя и курила, чуть приоткрыв окно. Услышав шевеление, она повернула голову:
— Очнулись? Слава богу, а то мы уж думаем, в какую больницу вас везти. Климу Григорьевичу даже звонить боимся, Антон без его ведома уехал.
Я с трудом села, закуталась в куртку и спросила:
— Настя, как вы вообще там оказались?
— Я за вами ехала от самого дома. Мне Клим Григорьевич утром позвонил, попросил за вами покататься, видите, как пригодилось, — буднично отозвалась она.
— А если бы вы сами в аварию попали? Это же так опасно — с мотоцикла такие трюки…
— Так это ж моя основная специальность — трюки на мотоцикле, — улыбнулась она. — Я вообще-то профессиональный каскадер, так что никакой опасности. Но я бы без Антона не справилась — мотоцикл-то бросить пришлось, хорошо еще, что номера догадалась левые поставить. Я ему сразу позвонила, как только этот Невельсон вас в машину повел, на парковке у больницы еще.
— А я сорвался — и сюда, хорошо, что пробок нет. Ох, Клим Григорьевич разозлится… — добавил Антон.
— Если до сих пор не позвонил, значит, вы ему пока не нужны. И не думаю, что он будет сердиться, учитывая все обстоятельства. — Я неловко повернулась и охнула от боли в боку. — Кто видел, что у меня там? Глубоко?
— Прилично, — сказала Настя. — Мы едем обратно в Склифосовского, зашивать нужно.
— Это криминальная травма, они полицию вызовут, — сказал Антон, барабаня по рулю пальцами. — Скажите, что попали в аварию, выбирались через разбитое стекло — порез характерный, может, проканает.
— Я врачу Мельникова позвоню, думаю, он поможет.
И в этот момент позвонил Клим. Он звонил на мой мобильный, но в машине повисло какое-то напряженное молчание, как будто все ждали нахлобучки от строгого учителя.
— Ребята, не волнуйтесь, — пообещала я, — я вас в обиду не дам, вы мне жизнь спасли, — и ответила на звонок: — Да, дорогой.
— С тобой все в порядке? — обеспокоенным голосом спросил Клим.
— Да, все нормально. Еду домой.
— Странно. А твой водитель сказал, что ты еще из больницы не вышла, — и только тут я вспомнила о Володе. Черт, он ведь так и ждет меня на парковке!
— Он тебе звонил?
— А как же. Уже три раза. Беспокоится, не прислал ли я за тобой своего водителя, которого, кстати, тоже почему-то нет.
Я выразительно глянула на Антона, тот — на укрепленный на приборной панели телефон и хлопнул себя по лбу, потому что его аппарат стоял на беззвучном режиме, а на дисплее красовался пропущенный звонок от Клима.
— Клим, я тебе дома все объясню, — зачастила я. — Антон со мной, он меня везет домой… в общем, это не для телефона разговор. Приедешь вечером, и все обсудим.
— Чувствую, нам есть, что обсудить, — тоном, не предвещавшим приятной беседы, сказал Клим и сбросил звонок.
— Так, братцы-кролики, ждет меня сегодня нахлобучка от вашего хозяина, — сообщила я, убирая телефон. — Надеюсь, что в гневе он хотя бы управляем, иначе дело плохо.
— Вы ему только сразу всю правду выкладывайте, — тоном опытного человека посоветовала Настя. — Он вранья терпеть не может, совсем невменяемый становится. А вам сегодня точно есть что рассказать.
Доктор, лечивший Мельникова, был крайне удивлен моему появлению и обстоятельствам, к нему приведшим. Но швы наложил быстро, я даже не успела толком ничего понять.
— Повезло, что рана чистая, а край ровный, рубец будет тонкий и со временем побледнеет и будет практически невидим, — накладывая повязку, пообещал он. — В другой раз аккуратнее выбирайтесь.
— Надеюсь, что другого раза не будет, — пробормотала я, снова заворачиваясь в куртку Антона.
— Кстати, раз уж вы снова здесь, — доктор вымыл руки и достал из кармана бумажку. — Вот телефон сиделки, позвоните ей от моего имени.
— Спасибо вам.
Теперь оставалось только дождаться Клима и рассказать ему все, что случилось. И — надеяться, что эпопея с появлением Невельсона в моей жизни на этот раз окончательно закончилась. На всякий случай я еще раз позвонила оперативнику Власову, и тот сказал, что Невельсона поместили в санчасть Бутырской тюрьмы. Я почувствовала такое облегчение, словно добралась наконец до казавшейся недостижимой цели. Теперь — все.
Мы с Климом поженились в августе, скромно расписавшись в обычном ЗАГСе и обменявшись там кольцами в присутствии Аннушки, Эдуарда Михайловича Митрохина и моей бабушки, на чьем присутствии настоял жених.
Я познакомила их, как и собиралась, на концерте Светика, который, кстати, прошел с большим успехом. Ценители музыки забили зал театра до отказа, Светик был воодушевлен первым совместным выступлением на одной сцене с сыном, и Макар, хоть и ощутимо волновался, все-таки сыграл хорошо. Бабушка сидела на краешке кресла и, казалось, повторяла пальцами каждый пассаж, что исполнял Макар. В антракте я представила ей Клима. Эти двое сразу нашли общий язык, и сблизила их, разумеется, музыка. Как только Клим сказал, что играет на скрипке, бабушкино сердце рванулось ему навстречу, и они потом даже как-то сыграли дуэтом. Это было так красиво, что я, их единственная слушательница, прослезилась. Так что на процедуру бракосочетания не пригласить бабушку я просто не могла, Клим бы этого не понял.
Когда мы вышли из зала, бабушка, улучив момент, отвела меня в сторону и сказала:
— Вот только теперь я спокойна за тебя. Этот человек ни за что не позволит тебе натворить глупостей и никуда от себя не отпустит. Держись за него, Варвара, я чувствую, что с ним ты будешь очень счастлива.
— Интересно, с чего ты это взяла?
— Он чем-то напоминает мне твоего деда, — сказала бабушка, и я, присмотревшись, вдруг поняла — а ведь правда. — Так что помни мои слова и береги его.
Назавтра мы улетели на Крит, где провели неделю в тихой деревушке, с утра отправляясь на море. Акваланг я так и не освоила, к огорчению супруга, однако это не помешало нам провести время так, как мы мечтали.
Невельсону добавили срок и отправили отбывать его в колонию строгого режима.
Мельников, к всеобщему удивлению, вышел из комы, но пока остался в инвалидном кресле и довольно плохо говорил, хотя интенсивный курс реабилитации явно пошел ему на пользу. Я навещала его несколько раз, и он меня узнал, хотя связно выразить это смог далеко не сразу. Я по-прежнему оплачивала все, что было связано с уходом и реабилитацией, и Клим не возражал, хотя и одобрения не высказал.
Но самое странное заключалось в том, что все документы, которые я спрятала в ящике письменного стола новой квартиры, пропали. Я не знаю, взял ли их кто-то из рабочих, а наговаривать на невинных людей не хочу, но факт остался фактом — папка из стола исчезла. Но мне почему-то казалось, что это и к лучшему.
Зато я обрела наконец покой и любимого человека рядом. Каждое утро, просыпаясь, я смотрю на лицо еще спящего мужа и понимаю, как мне повезло. У меня теперь есть тот, ради кого я хочу утром вставать с постели.
Стихи Ольги Пряниковой.