Утро выдалось пасмурным. Трава в конце ноября густо серебрилась инеем, и близкая зима щурилась в прорехи облаков, как скверный клоун, подглядывающий перед началом представления сквозь занавес. Медленнее, плавней становился город. Скоро холода ударят по-крупному, на что у Портленда, как у какого-нибудь медведя, на долгие месяцы впрок прикоплен запас жира. В банке хранились залежи туристических долларов — одного этого, пожалуй, должно хватить до самого Дня поминовения. Улицы стали не в пример тише. Местный люд, вынужденный уживаться (подчас не безропотно) с вездесущими ордами приезжих, обчищающих к тому же полки окрестных магазинов, мог наконец вздохнуть в своем городе спокойно. Горожане постепенно занимали свои привычные места в кофейнях и фастфудах, ресторанах и барах. Настало отрадное время неспешных, с расстановкой, бесед с официантами и поварами — мастерами своего дела, не обремененными теперь досадной заботой носиться сломя голову между столиками с капризными клиентами, которых неизвестно как звать. В это время года начинал прослеживаться подлинный ритм небольшого, в сущности, города, ощущалось размеренное биение его сердца, не отягченное искусственным подхлестыванием понаехавших со всех мест гостей.

Я сидел за угловым столиком «Иллюминатора» и уписывал жареную картошку с беконом, вполглаза следя за тем, как Катлин Кеннеди со Стивеном Фрейзером обсуждают внезапный, словно снег на голову, визит госсекретаря в Ирак. Звук на экране был отключен, отчего визит и обсуждение протекали еще более ненавязчиво. У окна с видом на бухту пылала печь; в струях жара и в утреннем бризе за стеклом мерно колыхались мачты рыбацких суденышек. Народу за столиками не сказать чтобы много, в самый раз для уютной атмосферы утренней трапезы, требующей некоего душевного баланса.

«Иллюминатор» и сегодня смотрелся так же, как в пору моего взросления, а может, и вовсе со дня своего открытия в девятьсот двадцать девятом году. Зеленый плиточный линолеум под мрамор, местами треснутый, но безукоризненно чистый. Длинная, почти во все помещение, деревянная стойка с окованным медью прилавком, вдоль которой выстроены во фрунт металлические стульчаки с черными сидушками, прихваченные к полу. Прилавок заставлен всевозможными стаканами и приборами для специй; здесь же красуются два стеклянных блюда со свежеиспеченными булочками. Стены зеленоватые, а если встать, то через два раздаточных окошка, разделенных между собой картинной надписью «Эскалопы», становится видна кухня. Меню дня выписано мелом на доске. Алтарь заведения — пять до блеска надраенных пивных кранов, откуда подаются «Гиннесс», два-три сорта эля на выбор (обычно «Аллагаш» или «Шип-ярд»), а для тех, кто не петрит или им просто по барабану, — «Курз светлое». Со стен в «Иллюминаторе» свисают буйки (в других обеденных заведениях Старого порта это сочли бы за кич, здесь же буйки — просто констатация факта, что завсегдатаи этого места связаны с ловом рыбы). Одна стена заведения сплошь из стекла, так что даже в самое тусклое утро «Иллюминатор» залит светом.

Вошедший в «Иллюминатор» неизменно окунается в уютное жужжание людской разноголосицы, причем отчетливо разобрать разговоры трудно даже вблизи. Этим утром тут ели, пили и понемногу раскачивались примерно два десятка человек — обстоятельно, со вкусом, как это делают жители штата Мэн. У стойки рядком сидели пятеро рабочих из «Харбор фиш маркет», все, как один, в синих джинсах, штормовках с капюшонами и бейсболках; сидели и перешучивались, растепленно улыбаясь красноватыми обветренными лицами. Невдалеке от меня делали вид, что работают, четверо бизнесменов. Свои мобильники, калькуляторы и блокноты они разместили вразброс между белыми кофейными кружками (хотя, судя по доносящимся обрывкам разговора, их куда больше занимали тренерские достоинства Кевина Дайнена и его «Пиратов», которых бизнесмены наперебой сейчас расхваливали). Через столик от них самозабвенно болтали мать с дочерью, увлеченные одним из тех диалогов, что требуют театральных жестов, буйства глаз и шокированного выражения лица. Судя по всему, азарт беседы их так и распирал.

«Иллюминатор» мне нравился. Туристы сюда особо не захаживали — уж во всяком случае, не зимой. Да и летом их не заманишь — если только вывесить над Уорф-стрит какую-нибудь растяжку, что так, мол, и так, есть тут на ничем не примечательном береговом отрезке кое-что, скрытое от ваших глаз: морская кухня Буна, «Харбор фиш маркет», «Комеди клаб», да еще и сам «Иллюминатор». Но даже при такой объяве народ не хлынул бы сюда рекой. Растяжка там или чего еще, только сам «Иллюминатор» не рвал на себе майку — дескать, гляньте, вот он я, — и присутствие его, если смотреть с проходной стороны Коммерческой, выдавал разве что видавший виды плакат «Кока-колы» да флаг на шальном ветру. Прежде всего надо знать, что бар находится конкретно здесь, — особенно поутру зимой, когда еще темно. А любому заблудшему туристу, лунатиком бредущему по Коммерческой в начале не разгулявшегося еще денька под тусклым зимним небом Мэна, надо было при этом ой как следить за дорогой (если, разумеется, есть желание дожить до весны и при этом не слечь). А потому при сильном льдистом ветре, задувающем с юго-запада в самое лицо, мало у кого находилось время — да и желание — шариться по укромным уголкам города.

Тем не менее иногда кто-нибудь из несезонных странников проявлял упорство и мимо рыбного рынка, мимо «Комеди клаба» выходил-таки, стуча каблуками, на доски старого деревянного настила, что слева граничит с пристанью, и таким образом оказывался у входа в «Иллюминатор», а побывав в нем, давал себе зарок, что, в следующий раз попав в Портленд, прямиком направится сюда (причем друзья насчет этого местечка в известность наверняка не ставились, ибо «Иллюминатор» — место из разряда таких, которое хочется приберечь именно для себя). Снаружи на воду здесь выходило подобие палубы. Летом тут можно было уютно расположиться и поесть, а на зиму столы убирались и палуба пустовала. Пожалуй, зимой здесь мне нравилось больше. Я мог прихватить с собой кофе и выйти наружу, с рассеянным добродушием осознавая, что народ предпочитает кофейничать в основном внутри, где тепло, и я таким образом никому не помеха. Я вдыхал легкую йодистость морской соли, чувствовал на себе влажное дыхание бриза, и, если погода с ветром друг другу сопутствовали, этот аромат оставался со мной все утро. В основном я отдавал предпочтение именно ему. Правда, иногда, когда я бывал с собой не в ладу, внимания на него старался не обращать: привкус соли на губах напоминал слезы, как будто я недавно пытался прикосновением губ унять чужую боль. Когда такое происходило, вспоминались Рейчел и моя дочка Сэм. А нередко меня одолевали мысли о другой жене и другой дочери, — тех, что были прежде, до них.

Такие дни проходили в молчании.

Но сегодня я сидел внутри, да еще в пиджаке от «Армани» и в бордовом галстуке «Хуго босс». В Мэне, кстати сказать, на ярлыки внимания традиционно никто не обращал. Все считали, что если ты эти вещи носишь, значит, ты купил их с уценкой, а если выложил за них полную стоимость, значит, ты идиот.

За полную стоимость я их, естественно, не покупал.

Дверь снаружи отворилась, и в бар вошла женщина в черном брючном костюме и пальто, которое при покупке, вероятно, встало ей в изрядную сумму, но теперь слегка износилось. Волосы у нее были цвета воронова крыла, с красноватым отливом от красителя. Интерьер и атмосфера посетительницу, судя по всему, несколько удивили —. вероятно, пробираясь сюда мимо пошарпанных, насупленных портовых строений, она ожидала, что ее здесь встретит шумливо-драчливый притон пиратов. Найдя меня глазами, она вопросительно накренила голову. Я в ответ приподнял над столешницей пятерню, и тогда женщина между столиками прошла к моему месту. Я поднялся навстречу, и мы подали друг другу руки.

— Мистер Паркер? — спросила она.

— Мисс Клэй.

— Извините за задержку. Там на мосту кто-то стукнулся, все движение притормозили.

Ребекка Клэй звонила мне позавчера с вопросом, не могу ли я помочь ей сладить с одной проблемой. Дело в том, что за ней следят, ходят по пятам — жить можно, но ситуация, сами понимаете, малоприятная. От полиции толку никакого: тот человек словно нюхом чувствует их приближение, и, как бы тихо они по ее вызову ни подкрадывались к дому, тот тип всякий раз исчезал.

Надо сказать, что все это время я загружал себя работой по максимуму, отчасти для того, чтобы мириться с отсутствием Рейчел и Сэм. Мы вот уже месяцев девять жили то вместе, то порознь. Непонятно даже, как все у нас могло так удручающе быстро пойти по нисходящей. Ощущение такое, что вот еще минуту назад они находились со мной и дом был полон их звуков, запахов, и вдруг они взяли и перенеслись к родителям Рейчел. Хотя все, разумеется, обстояло иначе. Оглядываясь назад, я видел каждый поворот этой нашей дороги, каждый ее ухаб и занос, что вынесли нас туда, где мы находились теперь. Характер все это носило якобы временный, чтобы у каждого из нас была возможность все взвесить и, ненадолго отдалившись, наедине с самим собой осмыслить, что именно в том, с кем мы делили свою жизнь, важно настолько, что мириться с его отсутствием нельзя. Но то-то и оно, что на самом деле подобные вещи имеют характер не временный. Существует разделенность, происходит разрыв, и, как потом ни приспосабливайся, ни начинай все заново, сам факт, что имела место размолвка, так и не забывается. И в конечном итоге не прощается. И пусть здесь в чем-то была ее вина, но не в такой уж степени. Хотя и не моя, по крайней мере не стопроцентно. Рейчел надо было определиться с выбором, так же как и мне, но ее выбор зависел от моего решения. И в конце концов я отпустил их обеих, жену и дочку, надеясь, правда, что они вернутся. Мы по-прежнему заочно общались, и Сэм я мог видеть когда захочу, — только то, что они находились в Вермонте, делало это слегка затруднительным. Но дело не в расстояниях. С приездом я не спешил, и не потому даже, что не хотел усложнять и без того непростую нашу ситуацию. Осторожничал я потому, что по-прежнему считал: есть люди, которые могут причинить им вред, с тем чтобы добраться до меня. Вот, видимо, почему я и позволил им уехать. Теперь уж не упомнишь. Тот год выдался… трудным. Я сильно по ним скучал и вместе с тем не знал, как, каким образом вернуть их обратно в мою жизнь или же научиться жить в их отсутствие. Их уход оставил в моем существовании пустоту, которую теперь пытались заполнить другие, те, кто дожидался в затенении.

Мои первые жена и дочь.

Я заказал Ребекке Клэй кофе. Ее между тем высвечивал луч утреннего света, безжалостно выдавая темные круги под глазами, морщины и проседи, перед которыми бессильна оказалась краска. Быть может, виной им частично был тот самый, по ее утверждению, преследователь, но в целом происхождение у них явно иное, более давнее. Эту женщину до срока старили жизненные треволнения. Из того, как в спешке, небрежно и густо была наложена ее косметика, напрашивался вывод, что передо мной сидит женщина, которая не любит глядеть на себя в зеркало, а тот, кто на нее оттуда при этом смотрит, не вызывает у нее симпатии.

— Что-то я этого местечка не припомню, — призналась она. — Портленд за последние годы так изменился — странно даже, что оно вообще уцелело.

Она была не так чтобы далека от истины. Город в самом деле менялся, и лишь старые, наиболее причудливые пережитки его прошлого исхитрялись каким-то образом выживать: букинистические лавки, парикмахерские; бары, где меню издавна не меняется из-за того, что еда там была хороша всегда, с самого начала. Потому-то, в сущности, выжил и «Иллюминатор». Те, кому он известен, его ценили, а потому, насколько могли, делали так, чтобы часть их доходов, неважно какая, отходила ему.

Принесли кофе. Ребекка добавила сахар и бесконечно долго его размешивала.

— Мисс Клэй, чем могу вам служить?

Помешивание прекратилось; женщина заговорила, довольная тем, что разговор начала все же не она:

— Как я вам уже сказала тогда по телефону… Меня беспокоит один человек.

— Беспокоит каким образом?

— Слоняется вокруг моего дома. Я живу возле Уиллард-Бич. Во Фрипорте я тоже его видела. И еще — когда делала покупки в торговом центре.

— Он был в машине или шел пешком?

— Пешком.

— Он проникал на ваш участок?

— Нет.

— Угрожал вам или как-то физически задел, оскорбил?

— Нет.

— Сколько это уже длится?

— Примерно неделю с небольшим.

— Он с вами заговаривал?

— Только раз, два дня назад.

— И о чем?

— Сказал, что разыскивает моего отца. Мы с дочерью живем сейчас в его старом доме. Он сказал, у них с отцом было какое-то там дело.

— И что вы на это ответили?

— Я сказала, что отца не видела вот уж сколько лет. И что, судя по всему, его нет в живых. Это, между прочим, с начала этого года закреплено документально. Я не хотела, но нам с дочерью, увы, было необходимо, чтобы в этом вопросе наконец была поставлена какая-то точка.

— Расскажите мне о вашем отце.

— Он был детским психиатром, очень неплохим. Иногда он работал и с взрослыми: как правило, они в детстве переживали какую-то травму и чувствовали, что он может им помочь как-то ее изжить. Но вот жизнь у него пошла наперекосяк. Началось все это с рассмотрения одного запутанного дела: некоего человека в ходе спора об опекунстве обвинили в жестоком обращении с сыном. Мой отец счел, что обвинения не беспочвенны, и на основе его выводов опека была передана матери. Но сын впоследствии свои показания поменял и заявил, что они были сделаны по наущению матери. Хотя отцу помочь было уже нельзя: про те обвинения просочился слух, скорей всего не без участия матери. Отец потерял работу, а затем еще и был жестоко избит в баре какими-то людьми. Кончилось тем, что он у себя в комнате застрелился. Мой отец принял это близко к сердцу, к тому же пошли претензии к тому, как он проводил первоначальные опросы того мальчика. Лицензионная комиссия жалобы отклонила, но после этого моего отца перестали привлекать как эксперта к подобным делам. Думаю, это лишило его уверенности в себе.

— Когда это произошло?

— Лет шесть назад, может, чуть больше. После этого все пошло еще хуже. — Женщина покачала головой, словно не веря собственной памяти. — Я вот рассказываю, а сама диву даюсь, насколько безумно все это звучит. Просто бред какой-то. — Она огляделась, желая удостовериться, что никто не слышит, и все равно слегка пригасила голос. — Выяснилось, что некоторые из пациентов моего отца подвергались действиям сексуального характера со стороны группы лиц, и снова последовали вопросы насчет методов моего отца и вообще его профпригодности. Во всем он винил только себя. Другие ему в этом помогали. В конце концов лицензионная комиссия вызвала его на неформальную встречу, первую по счету, обсудить всю эту ситуацию. Но отец на встречу не явился. Он поехал в Норт Вудз, бросил там на окраине леса машину, и с той самой поры его никто не видел и не слышал. Полиция искала, но следов так и не нашла. Это было в девяносто девятом году, в конце сентября.

Клэй. Ребекка Клэй.

— Вы дочь Дэниела Клэя?

Она кивнула. В ее лице что-то мелькнуло — невольный спазм, что-то вроде нервного тика. О Дэниеле Клэе я краем уха слышал. Портленд — место компактное, город-то он только на словах. Истории о людях вроде Дэниела Клэя имеют свойство задерживаться в коллективной памяти. С деталями я толком знаком не был, но, как и все, слышал различные сплетни. Историю исчезновения отца Ребекка представила исключительно в общих чертах, и не ее вина в том, что она вынуждена утаивать остальное: шепоток, что доктор Дэниел Клэй мог быть в курсе насчет того, что делают исподтишка кое с кем из его маленьких пациентов, а может, он и вовсе состоял с педофилами в сговоре или даже в тех изнасилованиях участвовал. На этот счет проводилось какое-то расследование, но материалы у него из офиса оказались изъяты, а конфиденциальный характер его профессии делал затруднительными какие-либо зацепки. К тому же отсутствовали сколь-либо веские против него улики, что, впрочем, не останавливало среди людей пересуды, да и произвольные выводы тоже.

Я присмотрелся к Ребекке Клэй получше. Личность отца и его деяния накладывали на нее свой отпечаток. Она, похоже, сделалась «вещью в себе».

Друзья у нее, вероятно, есть, но их немного. Дэниел Клэй бросил на жизнь своей дочери тень, под которой она тихо увядала.

— Итак, вы сказали человеку — тому, кто вас преследовал, — что отца уже долгое время не видели. Как он отреагировал?

— Он вот так постучал себе сбоку по носу, — женщина изобразила как, — и говорит: «Вруша-вруша, скушай грушу». А затем сказал, что дает мне еще время подумать над моими словами, и просто взял да ушел.

— Почему он назвал вас врушей? Он не выдвинул каких-то соображений, намеков о том, что знает об исчезновении вашего отца?

— Нет.

— А полиция выследить его так и не смогла?

— Он как сквозь землю проваливается. Они-то, наверное, полагают, что все это мои выдумки с целью привлечь к себе внимание, но это не так. Зачем оно мне? Зачем…

Я молчал.

— Вы, наверное, наслышаны о моем отце. Есть такие, кто считают, что он сделал что-то дурное. И полиция, видимо, того же мнения. Иногда мне кажется, они прикидывают, не известно ли мне нечто большее о том, что имело место, а еще подозревают, что я все это время покрывала отца. Когда они явились ко мне в дом, я уже знала, что у них на уме: дескать, мне известно, где он, и я каким-то образом с ним все эти годы контактирую.

— А вы?

Она сморгнула, но выдержала мой взгляд:

— А я нет.

— А вы нет. Только теперь, кажется, в вашем рассказе сомневается не одна лишь полиция. Как выглядит тот человек?

— Лет где-то за шестьдесят. Волосы черные, похоже что крашеные, эдаким коком, знаете, как у звезд пятидесятых. Глаза карие, а вот здесь шрам, — она указала на лоб, непосредственно под линией волос. — Три таких параллельных линии, будто кто-то всадил ему в кожу вилку и вот так протащил. Приземистый, метр семьдесят и то недотягивает, сложения коренастого. Руки большие, сильные, и на шее мышцы так и бугрятся. Одежда на нем обычно одна и та же: синие джинсы, майка, иногда с черным пиджаком, иной раз со старой кожанкой, тоже черной. С животиком, но не жирный, это точно. Ногти обрезаны до самого мяса. Всегда чистый такой, опрятный, только…

Она сделала паузу. Прерывать я не стал: пусть сформулирует, что хочет выговорить.

— От него буквально разит одеколоном, да таким резким, аж глаза ест. А под ним, когда он со мной говорил… Он как будто маскировал еще один запах. Гадкий, как от какой-нибудь дохлятины. Мне аж убежать захотелось.

— Он представился?

— Нет. Просто сказал, что у него с отцом было какое-то дело. Я ему говорила, что отец мой умер, а он лишь качал головой и улыбался. Сказал, что не верит ни в чью смерть, пока сам не почует запах от тела.

— У вас нет никаких мыслей, почему этот человек возник именно сейчас, через столько лет после исчезновения вашего отца?

— Он не сказал. Может, до него дошло известие о том, что смерть отца удостоверена юридически.

По законам штата Мэн для утверждения завещания человек объявляется мертвым после пяти лет непрерывного отсутствия, на протяжении которых он ни разу не дал о себе знать, а его отсутствие ничем не мотивировано и не объяснимо. В некоторых случаях суд может применить «разумно достаточный» обыск с уведомлением правоохранительных органов и представителей общественности об обстоятельствах дела, а также затребовать публикацию в прессе запроса об информации. По словам Ребекки Клэй, все требования судебных инстанций она выполнила, но в результате никаких сведений об ее отце так и не появилось.

— Про моего отца, кстати, в начале года вышла заметка в одном из журналов о живописи, — поведала Ребекка, — после того как я продала пару его работ. Очень уж нужны были деньги. Отец у меня был вполне талантливым художником. Много времени проводил в лесах, делал наброски, рисовал. По современным меркам его живопись вряд ли котируется — за одно полотно мне давали от силы тысячу, — но покупать время от времени, когда у меня было туго с деньгами, все равно покупали. Выставляться отец не выставлялся, да и продуктивность у него не сказать чтоб была на уровне. Полотна расходились, как бы это сказать, из-под полы, у него среди знакомых завелись скупщики-коллекционеры, покупавшие всегда именно его. К концу жизни он даже получал заказы авансом, на не существующие еще картины.

— А какие, интересно, у него были работы?

— В основном пейзажи. Может, когда-нибудь покажу вам фотографии, если будет интересно. Картины все уже проданы, кроме одной.

Кое-кто из мира искусства в Портленде мне знаком. Можно их при случае расспросить насчет Дэниела Клэя. Пока же надо заняться человеком, допекающим его дочь.

— Понимаете, я это даже не для себя, — говорила между тем Ребекка. — Дочери моей, Дженне, всего одиннадцать. Я ее теперь боюсь одну из дома выпускать. Пробовала немного разъяснить ей насчет происходящего, но ведь и пугать девочку сверх меры тоже нежелательно.

— Что вы в отношении этого человека хотите от меня? — спросил я. Вопрос, понятно, странный, но необходимый. Ребекке Клэй требовалось самой понять, во что она втягивается.

— Я хочу, чтобы вы с ним поговорили. Чтобы заставили его уйти.

— Это две разные вещи.

— Что?

— Поговорить с ним и заставить его уйти.

В ее взгляде мелькнула растерянность.

— Прошу меня простить, но я что-то не очень понимаю.

— Прежде чем приступить, нам надо кое с чем определиться. Я могу подойти к нему от вашего имени, и мы в принципе можем тихо-мирно во всем разобраться. Может, он все для себя уяснит и отчалит подобру-поздорову. Но из того, что мне рассказываете вы, складывается впечатление, что ему что-то втемяшилось в голову, а это значит, что так просто, без борьбы, он может и не уйти. Если это так, то нам остается или вызвать копов, дабы его скрутить и добиться в суде, чтобы он на дух к вам не приближался, чего добиться непросто, а уж отследить и подавно. Или же нам надо искать другой какой-то способ убедить его оставить вас в покое.

— Вы имеете в виду, пригрозить ему или намять бока?

Идея ей явно приглянулась. Что ж, винить ее в этом нельзя. Я знал людей, терпевших домогательства от разных типов годами, видел, как сказывались на них напряжение и депрессия. Некоторые в итоге срывались и набрасывались на своих мучителей, от чего проблема нередко лишь усугублялась. У одной известной мне супружеской четы кончилось даже тем, что пасший жену домогатель, когда муж из безвыходности ему накостылял, подал на них в суд, и таким образом жизнь этой троицы оказалась сплетена в еще более тугой клубок.

— Это все варианты, — заметил я, — которые, кстати сказать, сами по себе чреваты выплеском агрессии или по крайней мере угрожающим поведением. Хуже того, если не действовать осмотрительно, все может резко и значительно ухудшиться. Пока, кроме этого своего шпионства, — что, разумеется, тоже неприятно, — он еще ничем вашу жизнь не осложнил. Если же мы нанесем удар, он может на него ответить. И тогда вы окажетесь действительно в опасности.

Женщина буквально согнулась в глухом отчаянии:

— Так что же мне делать?

— Послушайте, — сказал я. — Я не говорю, что решить все это, так сказать, без боя не удастся. Мне просто нужно, чтобы вы поняли: если он вздумает по-прежнему гнуть свое, то быстро проблему не уладить.

Ребекка, похоже, немного воспрянула духом.

— Значит, вы все-таки беретесь? — спросила она с благодарным блеском в глазах.

Я рассказал о своих расценках. Проинформировал, что как агентство из одного человека вынужден буду отказываться от любых других занятий, отвлекающих меня от работы по ее заданию. Если потребуется сторонняя помощь, я дам знать о возникших дополнительных тратах. В любой момент нашу договоренность она сможет приостановить и расторгнуть; в таком случае, прежде чем уйти, я попытаюсь так или иначе утрясти ее проблему. Ребекку Клэй это, похоже, устраивало. Я принял аванс за первую неделю — не потому, что деньги мне нужны для себя (жил я достаточно экономно), просто я взял за правило каждый месяц высылать определенную сумму Рейчел, даром что она от меня этого не требовала и, наоборот, отговаривала.

Договорились, что к своим обязанностям я приступаю с завтрашнего дня. Утром при ее выезде на работу я должен всякий раз держаться поблизости. Она должна информировать меня, когда уходит из офиса на обед, на встречи или отправляется вечером домой. Дом у нее был на сигнализации, но я взялся на всякий случай организовать ей проверку, а при необходимости еще и навесить дополнительные засовы и цепочки. К ее утреннему выезду я уже буду возле дома, а также берусь держаться в пределах видимости до ее отхода ко сну. Связываться со мной ей можно в любое время; в пределах двадцати минут я буду на месте.

Я спросил, нет ли у нее при себе фотографии отца; мне бы не мешало ее иметь. Эту просьбу она предугадала, хотя фото из сумочки доставала и передавала без особой охоты. На снимке был худой долговязый мужчина в зеленом твидовом костюме. Кустистые брови, белоснежные седины, стальные очки-велосипед — в общем, строгий вид старомодного академика. Такому место среди керамических трубок и толстых ледериновых томов.

— Я верну, — заверил я, — только сделаю пару копий.

— Ничего, у меня есть, — ответила она. — Держите у себя сколько будет нужно.

Ребекка спросила, не смогу ли я сегодня за ней приглядеть, пока она делает в городе дела. Она работала в недвижимости, и ей надо было посвятить одному вопросу пару часов. Между тем у нее есть опасение, как бы тот человек не подошел к ней прямо посреди города. За это она предложила внеурочные, но я отказался. Все равно заняться особо нечем.

И я весь тот день за ней проездил. Ничего такого не произошло, никакого мужчины с устарелым коком и шрамами на лице видно не было. Занятие, что и говорить, нудное и утомительное, но по крайней мере я был свободен от необходимости возвращаться в свой дом, не вполне пустой. И я шел за этой женщиной тенью, чтобы мои собственные призраки не стелились тенью за мной.

Мститель прогуливался по настилу в Олд-Орчарде, неподалеку от того места, где из лета в лето стояла будочка Гадальщика. Теперь старика здесь не было — может, помер? Помер или больше не может демонстрировать свои трюки: глаз замылился, слух прижух и затупился, память стала дырявой и уже не вмещает в себя с прежней исправностью поступающую информацию. Интересно, вспоминал ли балаганный кривляка его перед смертью? А что, вполне вероятно. Разве не свойственно человеку, тем более такого склада, забывать мало, а от накопленного ни в коем случае не избавляться?

Талант Гадальщика мстителя очаровывал. Тем прохладным вечером на исходе лета он, прежде чем приблизиться, неброско за ним часок наблюдал. Да, удивительный и, прямо сказать, неожиданный талант в таком маленьком, странного вида человечке, окруженном в своей бесхитростной будке всякими дешевыми безделушками. Вот так, на глазок предсказывать, разбирать человека на части почти машинально, вырисовывать картину его жизни за время, которое у многих уходит лишь на то, чтобы взглянуть на стрелки часов. Время от времени мститель к этому месту возвращался и, укрывшись в людской толчее, наблюдал за Гадальщиком с расстояния. (А даже тогда замечал ли его этот человечек? Не озирал ли исподтишка пугливо-подозрительным взглядом толпу, высматривая с цепкой зоркостью того, кто, быть может, слишком близко на него смотрит, чутко шевеля ноздрями, как кролик, чующий приближение лиса?) Быть может, потому он, мститель, сюда и вернулся — как будто бы Гадальщик по какому-то маловероятному совпадению мог здесь остаться и, вместо того чтобы бежать куда-нибудь в более теплые края, стоял сейчас и встречал предзимье, глядя на серое пустынное море.

Встреть его все же здесь мститель, что бы он ему сказал? Научи меня. Скажи, как мне распознать человека, которого я изыскиваю. Мне будут лгать. Я хочу научиться, как различить ложь, когда она будет сказана. Надо ли было объяснять, для чего он сюда вернулся, и стоило ли рассчитывать, что маленький человек ему поверит? Конечно, да. Ведь ложь мимо такого человека не проскользнет.

Но Гадальщика давно уже нет, и от той единственной их встречи осталась лишь память. В тот день на руках мстителя была кровь. Задание выпало сравнительно несложное: упокоить загнанного, со всех сторон уязвимого человека, который по слабости своей мог не устоять перед соблазном выменять то, что знал, на защиту тех, кто его разыскивал. С того момента как он бежал, жить ему на этой земле оставались если не минуты и секунды, то уж во всяком случае дни и часы, не более. Когда пятый день перешел в шестой, он был найден и лишен жизни. Свою кончину он встретил скорее в страхе, чем в боли. К бессмысленным пыткам и истязанию Меррик был не склонен — ведь в последние свои минуты, осознавая непреклонность того, кто за ними, пришел, жертвы и без того испытывают мучения. Он профессионал, а не садист.

Меррик. Так его тогда звали. Так было написано в метриках, этим именем его нарекли при рождении, но теперь оно ничего для него не значило. Меррик был убийцей, киллером, но убивал он не для себя самого, а для других. А это большая разница. Человек, убивающий для себя, ради своих каких-то целей, по своим соображениям, находится в плену у своих эмоций, и такие люди делают ошибки. Прежний же Меррик был профессионалом — отстраненным, с холодной отчужденностью. По крайней мере, так он говорил себе сам, хотя в минуту ледяного спокойствия после убийства иной раз исподволь чувствовал, что ощутил от этого акта удовлетворение.

Но прежнего Меррика, славного Меррика-киллера, больше не существовало. Его место постепенно занял другой человек, сделав его в процессе того вытеснения обреченным. Но что можно было поделать? Быть может, прежний Меррик стал умирать с той самой минуты, как на свет появился его ребенок. Тогда воля его ослабла и он невосстановимо сломался от осознания того, что в мире теперь существует она, его девочка. Мстителю снова подумалось о Гадальщике и о тех минутах, что они провели в той его загородке.

Что б ты подумал, старик, если бы посмотрел на меня? Что перед тобой человек без имени, отец без ребенка. И ты бы увидел пламень ярости, снедающий его изнутри.

Мститель повернулся к морю спиной: впереди ждала работа.

Дом по возвращении встретил меня тишиной, нарушенной лишь приветственным лаем моего пса Уолтера. С той поры как Рейчел и Сэм уехали, те иные присутствия, презрев свою долгую отверженность, нашли, казалось, способ утвердиться на пространствах, которые занимали некогда женщина и ребенок, пришедшие на их место. Я научился не отвечать на их зов, игнорировать скрип половиц или звуки шагов над потолком спальни. Присутствия словно расхаживали по чердаку, ища что-то свое между коробками и ящиками, умещенными под крышей. Приноровился отворачиваться я и от вкрадчивого постукивания в окна с наступлением темноты, наивно предпочитая считать это чем-нибудь еще, а не тем, чем это было на самом деле. Звук этот напоминал стук колеблемых ветром ветвей, кончики которых задевают о стекло (хотя деревьев возле моих окон не растет и ни одна ветка не может стучать с такой равномерностью и с таким упорством). Иногда я просыпался в темноте, не вполне понимая, что потревожило мой сон; осознавая лишь, что это был какой-то звук в том месте, где никакие звуки раздаваться не должны, или что я успел заслышать летучие обрывки сказанных шепотом слов, торопливо смолкших в ту самую секунду, когда мое очнувшееся сознание начинало выходить из бессвязной дремоты, воссоздавая барьеры, которые обычно ослабляются на время сна.

Дом мой на самом деле никогда не пустовал. Что-то с некоторых пор сделало его своим обиталищем.

Я знаю, мне надо было поговорить насчет этого с Рейчел, причем задолго до ее отъезда. Надо было набраться смелости и откровенно ей сказать, что мои умершая жена и утерянная дочь или же некие непохожие на них призраки не оставляют меня в покое. Рейчел психолог, она бы поняла. Она любила меня и попыталась бы помочь всем, чем может. Возможно, она бы завела речь об остаточной вине, о тонком балансе ума, о том, что иногда страдание бывает столь велико и ужасно, что после него полное восстановление человеку — любому — просто не под силу. А я бы кивал и говорил: «Да-да, это так», зная, что правда в ее словах, в общем-то, есть, но объяснить то, что происходит в моей жизни с той поры, как у меня отняли жену и ребенка, она все-таки не сумеет. Но тех слов я так и не говорил, боясь, что выдам через них ту реальность, которую сам не желаю признавать. Эти присутствия я отвергал и тем самым упрочивал их хватку.

Рейчел очень красива. Волосы у нее огненные, кожа изысканно бледная. От нее многое взяла наша дочка Сэм, и немножко от меня. Когда мы в последний раз разговаривали, Рейчел сказала, что со сном у Сэмми обстоит теперь лучше. Когда мы жили вместе под этой крышей, бывали случаи, когда сон у малышки нарушался: мы с Рейчел просыпались под звуки ее смеха, а иногда и плача. Один из нас вставал проверить, в порядке ли она, и смотрел, как девочка тянется ручонками, пытаясь схватить перед собой в воздухе что-то невидимое, или поворачивает голову, провожая взглядом различимые только ею фигуры. И тогда я замечал, что в комнате холодно, во всяком случае холоднее обычного.

Думаю, замечала это и Рейчел, хотя ничего не говорила.

Месяца три назад я ездил в портлендскую публичную библиотеку на лекцию. Там двое, ученый и женщина-экстрасенс, дискутировали на тему паранормальных явлений. Честно говоря, находиться там было слегка неловко. Начать с того, что меня окружали люди, изрядная часть которых моется, должно быть, только по особым случаям, а судя по вопросам после лекции, в головах у них сплошная каша из сверхъестественного, где духовному миру отводится лишь скромный пятачок площади, сплошь оккупированной эфемерными существами — ангелами в виде фей, пришельцами и разной нежитью в человечьем обличье.

Ученый рассуждал о слуховых галлюцинациях, которые, по его словам, наиболее типичны для тех, кто обычно распинается о призраках. У людей пожилого возраста, продолжал он, особенно с болезнью Паркинсона, иногда наличествуют симптомы, именуемые телесной деменцией Леви, из-за которой они начинают видеть в пространстве усеченные тела. Это объясняет превалирование рассказов, где якобы увиденные духи видны только до колен, которые как будто подрублены. Фигурировали у него и другие возможные причины «явления духов»: болезни височных долей, разные типы шизофрении и депрессий. В качестве примера он приводил гипнагогические сны, где в промежутках между сном и пробуждением нам порой являются образы, кажущиеся особенно достоверными. И тем не менее, заключил он, одной лишь наукой все известные случаи паранормальных явлений не объяснишь. Слишком уж многое нам неизвестно в работе мозга, в происхождении стрессов и депрессий, ментальных болезней и природе человеческого горя.

Экстрасенс, напротив, была старой плутовкой и лукаво несла всякую чушь, на которую так горазды подобные ей псевдоясновидящие. Она разглагольствовала о существах с «незавершенными деяниями», о спиритических сеансах и посланиях из «потустороннего мира». Кстати сказать, у этой дамы есть своя передача на кабельном канале и бойкая телефонная линия; свой мусор она исправно сыпала на головы бедняг-легковеров в домах культуры и залах общественных приемов по всему северо-востоку.

Она утверждала, что не человек, а именно призраки тяготят и не дают покоя тому или иному месту. По-моему, это вранье. Кто-то мне однажды сказал, что мы сами создаем себе призраков и что, как во сне, каждый из них олицетворяет некую грань нас самих: нашу вину, огорчения, горе. Быть может, это послужит чем-то вроде ответа. Призраки у каждого свои. Не каждый из них сотворен непосредственно нами, но тем не менее в конечном итоге они всех нас находят.

Я сидел за кухонным столом, наблюдая за тем, как Ребекка Клэй щеткой и совком убирает из раковины битое стекло. На оконной раме запеклись следы крови. Полицию Ребекка вызвала сразу после звонка мне, и к моему приезду у дома уже стояла патрульная машина южного Портленда. Дежурному я показал свое удостоверение и, в целом не вмешиваясь, выслушал показания потерпевшей. Ее дочь Дженна сидела на диване в гостиной, прижимая к себе фарфоровую куклу, которая, судя по всему, когда-то принадлежала матери. Волосы у куклы были рыжие, а платье — голубое. По всему видно, что возраст у этой вещи почтенный, а статус привилегированный, — факт, заметный уже из того, что девочка в такую минуту искала утешения именно у этой игрушки. Вид у Дженны был не такой потрясенный, как у матери, — не встревоженный, а скорее озадаченный. Невольно бросалось в глаза, что девочка выглядит одновременно и старше, и младше своих лет: с виду вроде как постарше, а поведение несколько детское; быть может, мать своей неустанной заботой чересчур уж опекает чадо.

Рядом с Дженной сидела еще одна женщина. Ребекка представила ее как Эйприл, живущую по соседству подругу. Женщина подала мне руку и сказала, что, пожалуй, пойдет, не будет мешать: помощь прибыла, ребенок вроде как в порядке. Ребекка поцеловала ее в щеку, они обнялись, после чего Эйприл, отстранившись, оглядела подругу на расстоянии вытянутой руки. Взгляды, которыми они обменялись, говорили о годах преданной дружбы и о взаимных секретах, которыми женщины проникновенно друг с другом делились.

— Звони, — напутствовала Эйприл. — Хоть ночь-полночь.

— Обязательно. Спасибо тебе, лапонька.

Они еще раз на прощание поцеловались, и Эйприл ушла.

Пока хозяйка водила копа снаружи возле дома, по местам «боевой славы» того психа, я приглядывался к Дженне. Эта девочка обещала сложиться в очень красивую молодую женщину. Было в ней что-то от матери, но черты смотрелись утонченнее, в них было некое орлиное изящество, привнесенное явно со стороны. Кое-что она, вероятно, унаследовала от деда.

— Ты как, ничего? — спросил я ее.

Она кивнула.

— А то когда что-нибудь такое происходит, может становиться малость не по себе, — пояснил я свой вопрос. — Когда со мной такое было, я, например, боялся.

— А я вот нет, — сказала она тоном столь будничным, что было видно: девочка не привирает.

— И почему?

— Тот человек ничего не хотел нам сделать. Ему просто очень плохо.

— Откуда ты знаешь?

Девочка в ответ лишь с улыбкой покачала головой:

— Да так. Неважно.

— Ты с ним разговаривала?

— Нет.

— Тогда откуда тебе знать, что он ничего против тебя не задумал?

Дженна отвернулась все с той же едва ли не блаженной улыбкой. Разговор был определенно закончен. Вернулась вместе с копом ее мать. Дженна сказала, что пойдет обратно к себе. Ребекка ее обняла и сказала, что заглянет к ней попозже. Девочка, вежливо попрощавшись с копом и со мной, поднялась наверх.

Ребекка Клэй проживала в районе, известном как Уиллард. Ее дом — компактное, но внушительное строение девятнадцатого века, где она выросла и куда вернулась после исчезновения отца, стоял в тупичке на Уиллард-Хейвен-парк, перпендикулярном Уиллард-Бич, что в нескольких шагах от Уиллард-Хейвен-роуд. Когда коп наконец ушел, пообещав, что позднее либо утром позвонит дознаватель, я прошелся по его следам, хотя было ясно, что разбивший стекло сумасброд давно уже смылся. Ориентируясь по кровавым брызгам, я вышел на Дик-стрит, что тянется справа параллельно Уиллард-Хейвен-парк. Там след, само собой, обрывался в том месте, где злоумышленник сел в машину и укатил. С тротуара я позвонил Ребекке, и она назвала имена кое-кого из соседей, чьи окна выходят примерно туда, где был припаркован автомобиль. Как оказалось, что-то, да и то лишь краем глаза, вроде как видела некая Лайза Халмер (дама средних лет, в отношении которой вполне был бы уместен эпитет «б…довитая», который она, кстати, вполне бы сочла за комплимент). Впрочем, пользы от ее информации было негусто: машина цвета губной помады, припаркована через улицу, ни марка, ни номер неизвестны. Это, впрочем, не помешало Лайзе зазвать меня к себе домой, как выяснилось, на стаканчик. Я явно отвлек ее от опорожнения кувшина с чем-то фруктовым и определенно алкогольным. Дверь за мной хозяйка захлопнула на манер надзирателя в тюремной камере; я аж поежился.

— Для меня это рановато, — стал я отнекиваться от угощения.

— Так ведь уже одиннадцать скоро!

— Я сова.

— Да? Так ведь и я тоже. — Хозяйка вся в улыбке заломила бровь, что вполне могло означать радушное приглашение, особенно если вы восприимчивы на манер детишек или собачек. — Меня если продержать до утра в постели, так я из нее уже и не встаю.

— Да вы что? — замешкался я, подыскивая слова. — Как мило.

— Так ведь и вы милота, — продолжала штурм хозяйка, слегка покачиваясь, отчего медальон в форме ракушки маятником болтался у нее между грудями. К этому моменту я, пятясь, открыл дверь и вытеснился на улицу, чтобы паче чаяния не стрельнули в меня из духового ружья и не приковали, пока я в отрубе, к стенке подвала.

— Выяснили что-нибудь? — спросила Ребекка, когда я возвратился к ее дому.

— Да особо ничего, кроме того, что соседка у вас сексуально озабочена.

— Лайза? — Женщина впервые за все время улыбнулась. — О-о, да она всегда такая. Разок даже мне предлагала.

— Вы подрезаете мне крылья, — опечалился я. — Я уже, не чувствую себя таким неотразимым.

— Надо было, наверное, вас заранее предупредить. — Она взмахом указала на разбитое окно. — Только вот…

— Что ж. Кроме нее, никто ничего не видел. Она сказала, напротив ее дома был какое-то время припаркован красный автомобиль. Но освещение там не сказать чтобы надежное. Она могла и ошибаться.

Ребекка ссыпала в корзину последние остатки битого стекла и убрала совок со щеткой в стенной шкаф. Затем набрала номер стекольщика, который пообещал с утра быть тут как тут. Я помог где скотчем, где пластырем временно перетянуть поврежденное окно. Управившись с этим занятием, хозяйка дома зарядила кофейник и налила нам обоим по чашке. Кофе мы пили стоя.

— Не верю я во всем этом деле полиции, — призналась она со вздохом.

— Почему, смею спросить?

— За все время они ничегошеньки насчет него не сделали. Можно подумать, в этот раз будет как-то иначе.

— Ну, на этот раз он проломил окно. А это уже преступное деяние со злонамеренным ущербом. То есть все идет по нарастающей. Есть кровь, так что копам есть за что ухватиться.

— Как? — хмыкнула женщина. — Чтоб опознать его, когда он меня прибьет? Только для меня уже поздновато будет. Этому человеку никакая полиция не страшна. Я тут думала насчет того, что вы мне говорили при первой нашей встрече: о том, как, вероятно, придется действовать, чтобы этот тип от меня наконец отстал. Так вот, сделайте это с ним. Неважно, во что мне это встанет. Деньги у меня кое-какие есть — и на вас, и на того, кого вы там еще решите взять себе в помощники. Гляньте, что он понаделал. Так просто он не уйдет, если только его не остановить силой. Я боюсь за себя, боюсь за Дженну.

— Дочь у вас, мне кажется, очень выдержанная, — сказал я, рассчитывая как-то сменить тему, пока Ребекка не успокоится.

— Что вы имеете в виду?

— То, что она как-то не очень напугана или потрясена произошедшим.

Женщина чуть напрягла брови.

— Да она, собственно, всегда такая. Хотя я с ней потом поговорю. Ишь ты, не хватало еще фанфарониться для того лишь, чтоб мать не переживала.

— Извините, что спрашиваю: а где ее отец?

— Умер.

— Простите мою бестактность.

— Да ладно. Он и отец-то ей постольку-поскольку, и женаты мы с ним не были. Тем не менее повторяю: мне надо, чтобы этот человек был остановлен во что бы то ни стало.

Я не ответил. Она рассержена и напугана (вон руки все еще трясутся от шока). Ладно, можно будет поговорить утром. Я сказал, что могу остаться, если ей от этого как-то легче. Ребекка поблагодарила и постелила мне на диване в гостиной.

— А пистолет у вас с собой есть? — спросила она, прежде чем подняться к себе в спальню.

— Есть.

— Вот это хорошо. Если он вернется, стреляйте не раздумывая.

— Это уже дополнительные деньги.

Она посмотрела на меня, как будто прикидывая степень моей серьезности. Сейчас, чего доброго, полезет в кошелек за оплатой.

Стекольщик прибыл в восьмом часу. Оглядел сиротливое ложе в гостиной, расхлестанное окно, потом меня, и четко все понял: налицо семейная драма.

— Ничего, бывает, — заговорщически шепнул он. — Они, дело такое, иной раз кидаются, но попасть-то на самом деле не норовят. Хотя надежней все же пригнуться — целей будешь.

Я его поблагодарил: совет в любом случае дельный. Ребекке стекольщик учтиво кивнул и продолжил заниматься своим делом.

Когда он управился, я вслед за «Хёндэем» Ребекки поехал в школу, куда она отвезла Дженну, затем проводил ее до офиса. Работала Ребекка в пяти минутах от дома на Уиллард-сквер, возле стыка Пиллсбери и Пребл. Мне она сказала, что до обеда думает находиться в офисе, а затем днем ей предстоят выезды по показу недвижимости. На моих глазах она вошла в здание. Всю дорогу я держался за ней на почтительном расстоянии. Ее преследователя я пока не увидел ни разу, но при этом не хотел, чтобы он заметил меня с ней, во всяком случае пока. Пусть еще раз приблизится, чтобы я был уже начеку. Хотя при должной сноровке он срисует меня без труда. Сам я уже смирился с тем, что для нужного исхода дела придется привлекать кое-кого со стороны.

Пока Ребекка трудилась в офисе, я съездил обратно в Скарборо, выгулял и покормил Уолтера, принял душ и переоделся. Сменив свой «Мустанг» на двухдверный «Сатурн», заехал в «Фолиз бейкери», что у Первой магистрали, взял там кофе с плюшкой, позавтракал и направился обратно в сторону Уилларда. Автомастерская Вилли Брю в Куинсе специально припасла этот двухдверник для меня и уступила мне его по цене не дороже комплекта покрышек. Иметь в гараже такой резерв весьма полезно, но вот ездить на нем — все равно что на тракторе.

— У тебя здесь что, ежик помер? — спросил я у Вилли, когда он впервые представил мне эту колымагу в качестве запасного варианта (если соглашусь, конечно).

Вилли сделал вид, что принюхивается.

— Н-да, сыровато в салоне, — признал наконец он. — Так что, может, он перед смертушкой еще и опростался. Ну так ты возьми да кинь его трупик вместо коврика, при такой-то цене бросовой.

Насчет цены он прав, однако все равно разъезжать на таком реликте как-то неловко. Хотя если уж на то пошло, «Мустангбосс-302» шестьдесят девятого года тоже не был образцом конспирации. Тут любой, даже самый недалекий преступник глянет в зеркало и смекнет: «О. Это не тот самый тихоход „прощай молодость“, что меня уже битый час пасет? Ба, да это никак хвост!»

Я отметился звонком Ребекке, после чего решил прогуляться по Уилларду — малость развеяться, а также убить время. Диванчик с прохватывающим от разбитого окна сквозняком полноценному сну ничуть не способствовал. Даже после душа в голове все еще стоял легкий сумбур.

Народ по ту сторону бухты традиционно жил с оглядкой на южный Портленд. Та часть города едва насчитывала век с небольшим — игрушки, по местным понятиям. Строительство моста на Аляску, федеральной магистрали 295, а также открытие торгового комплекса «Мэн Молл» частично лишило город его прежнего обаяния; многие фирмы тогда вынуждены были свернуться, но все равно у этого места есть свой, присущий именно ему колорит. Район, где проживала Ребекка Флэк, в свое время назывался Пойнт-виллидж — но это было невесть когда, в самом начале девятнадцатого века, и к тому времени как южный Портленд в тысяча восемьсот девяносто пятом году отделился от Кейп-Элизабет, этот район был уже известен просто как Уиллард. Здесь был дом мореходов и рыбаков, потомки которых живут в его пределах и поныне. В прошлом веке огромные угодья здесь принадлежали некоему Дэниелу Коббу. Он выращивал в этих местах табак, яблоки и сельдерей. Говорят, именно он первым привез на восток США кочанный салат.

По Уиллард-стрит я неспешно прошел к берегу. Недавно отхлынул прилив, и цвет песка в том месте, где море умерило свой всегдашний натиск, контрастно сменился с белого на бурый. Слева плавным изгибом тянулась бухта; точку в ее полумесяце ставил маяк Спрингпойнт-Ледж, выступая опасно хрупким уступом западнее главного судоходного канала портлендской бухты. Дальше над морем возвышались острова Кушинг-айленд и Пикс-айленд, а также фасад форта Горджес в ржавых потеках. Справа ступени бетонной лестницы вели к проходу вдоль мыса, что заканчивался небольшим парком.

В свое время по Уиллард-стрит к берегу ходил трамвай, в котором летом яблоку было негде упасть. Потом трамвай ходить перестал, но там, где была его конечная остановка, по-прежнему стоял продуктовый ларек. Он появился здесь еще в тридцатые годы, а снедь продавал вплоть до семидесятых. Тогда на нем красовалась вывеска «Дори» и принадлежал он семейству Кармоди, которое бессменно подавало пляжной публике в окошечко хотдоги и чипсы. Сюда меня в детстве частенько водил дед и рассказывал, что ларек этот когда-то был частью владений Сэма Силвермана, человека-легенды своего времени. Рассказывалось, что для привлечения покупателей он держал здесь обезьяну и медведя в клетке, а кроме ларька, ему принадлежали еще и баня на Уиллард-Бич, и закусочная «Сэмз ланч». Хот-доги от Кармоди были отменные, но, разумеется, не шли ни в какое сравнение с настоящим медведем в клетке. После досадно непродолжительного времени на пляже дед всегда брал меня с собой в магазин мистера и миссис Би, «Батрас маркет» на Пребл-стрит, где покупал навынос итальянские сэндвичи к нашему семейному ужину, а мистер Би аккуратно делал на счет деда учетную запись. Семья Батрас славилась на весь южный Портленд тем, что отпускала провизию в долг, а ближе к выходным к ним выстраивалась очередь из «своих» заказчиков, гасящих недельную задолженность, чтобы не мелочиться, а рассчитаться за все сделанные покупки сразу.

Быть может, это ностальгия — тепло вспоминать о чем-то столь бесхитростном, как овощная лавка или старый ларек. Видимо, это неотъемлемая ее часть. Этими вот местами делился со мной мой драгоценный старик, а теперь нет ни его, ни самих этих мест, а самому мне не с кем ими поделиться; нет возможности. Хотя ведь бывали и иные места, и иные люди. Дженнифер, моему первому ребенку, увидеть их не пришлось. Когда они с матерью приехали вместе со мной сюда, Дженнифер была еще слишком мала, а не успев дорасти до того, чтобы сполна представлять окружающий мир, оказалась умерщвлена. Но у меня есть Сэм. Ее жизнь только начинается. И если уберегать, держать ее подальше от напастей, то со временем она сможет вместе со мной разгуливать по полосе песка или по тихой улице, где когда-то погромыхивал трамвай, или вдоль речки по горной тропинке. Что-то из этих секретов ей мог бы передать я, и тогда она удержит их в сердце, уяснив, что прошлое с настоящим подобны солнечно-пестрому пейзажу, а в этом похожем на соты мире есть место как свету, так и тени.

По мощенной сланцем тропке я повернул обратно в сторону дороги. На полпути вверх по Уиллард-стрит у обочины стоял красный автомобиль. Лобовое стекло казалось почти зеркальным, и я видел в нем только небо. С моим приближением машина начала задним ходом медленно сдавать вверх по улице, держа между нами ровную дистанцию, после чего не спеша развернулась и поехала в сторону Пребл. «Форд Контур», примерно середины девяностых. Номера отсюда не различить. Также вопрос, сидит ли в нем именно преследователь Ребекки Клэй? Ощущение все же такое, что это он. С моей подопечной он меня, как ни крути, уже успел увязать, но ничего страшного в этом нет. Кто знает, возможно, одного моего присутствия достаточно, чтобы поколебать его уверенность в себе. С ходу он, понятно, не напугается — может, наоборот, попытаться пугнуть меня. Мне надо очутиться с ним лицом к лицу, выслушать, что он скажет. До этого приступить к решению проблемы я не могу.

Я пошел по Уиллард-стрит туда, где у меня была припаркована машина. Если парень меня уже вычислил, то по крайней мере не придется больше раскатывать на «Сатурне», что уже само по себе достойно тоста. Я позвонил Ребекке и сказал, что, вероятно, видел неподалеку человека, который ее донимает. Указал цвет и марку машины и велел не выходить из офиса, даже ненадолго, а также в случае изменения планов связаться со мной, тогда я приеду и ее заберу. Клиентка в свою очередь сообщила, что обедать планирует у себя на рабочем месте. Директору дочериной школы она позвонила и попросила, чтобы Дженна дождалась ее приезда у секретаря. То, что Ребекка остается в офисе, давало мне с час времени поиграть с преследователем в кошки-мышки. О своем отце она рассказала совсем немного, я же хотел разузнать побольше и, похоже, знал того, кто мне мог в этом помочь.

Я проехал в Портленд и припарковался через дорогу от Центрального рынка. В «Биг скай бейкери» я взял два кофе и пакет лепешек (памятуя о том, что если являешься с подношением в руках, везде и всюду это окупается сторицей) и направился прямиком в колледж искусств штата Мэн, что на Конгресс-стрит. Именно там священнодействовала Джун Фицпатрик, которой в Портленде принадлежали пара галерей, а также черный пес, из людской породы не воспринимающий решительно никого, кроме самой Джун. Ее я удачно застал в галерее колледжа, где она на девственно белых стенах выставочного зала готовила очередную экспозицию. Это была маленькая подвижная женщина с хорошей памятью на лица, имена и события в мире искусств. За все годы пребывания в Мэне она утратила лишь малую толику британского акцента. Собака ее, разумеется, тут же облаяла меня из своего угла, после чего снизошла до насупленного подглядывания, не вздумаю ли я позариться на какое-нибудь полотно.

— Дэниел Клэй, — пропела задумчиво Джун, прихлебывая кофе. — Дэниел Клэй… Как же, помню, хотя из его работ видела лишь пару образчиков. Подпадает, можно сказать, под категорию одаренных любителей. Все такое… изначально агонистическое, что ли: спутанные тела, изможденно бледные, со всполохами красных, черных, синих тонов, а на фоне всякая там католическая иконография. После этого он, кажется, переключился на пейзажи. Туманно-мистические деревья, руины на заднем плане, всякое такое.

Сегодня поутру Ребекка показала мне слайды с некоторыми из опусов своего отца, а также один-единственный холст, который у себя сохранила. Это был портрет Ребекки в детстве (мне он как-то не приглянулся своей мрачностью): ребенок бледным взвихрением проступает среди сгущающихся теней. Джун я признался, что и остальное творчество Клэя-художника меня не очень впечатляет.

— Честно сказать, мне тоже не вполне по вкусу, — согласилась женщина. — Я считаю, его более поздние работы все же получше всяких там лосей и яхт, но это не тема для дискуссий. Вообще он продавался скрытно, выставок не устраивал, так что мне не выпадало случая выразить ему вежливо свое неприятие. А между тем есть в Портленде один или два ценителя, которые всерьез его коллекционируют, да еще кое-что из своих работ он раздал по друзьям. Дочь его время от времени выставляет на продажу кое-что из запасников, и представьте себе, всякий раз словно из ниоткуда всплывает какая-нибудь пара покупателей. Думаю, большинство из тех, кто его собирает, или знали его лично, или же их привлекает, как бы это выразиться, его мистический флер. Я слышала, прежде чем бесследно пропасть, он вообще отошел от живописи, так что его картины теперь представляют определенную раритетную ценность.

— Вы ничего не помните о его исчезновении?

— Слухи, разумеется, ходили. Насчет конкретных обстоятельств пресса распространялась не особенно — у нас же газеты то как с цепи срываются, то вдруг осторожничают, — но мы-то по большей части были в курсе, что некоторые из детей, которым он оказывал помощь, впоследствии снова подвергались насилию. Встречались такие, кто хотел его, как видно, очернить, даже среди тех, кто не верил в его прямую причастность.

— У вас насчет этого есть какое-то мнение?

— Мнение? Их может быть только два: либо он был причастен, либо нет. Если да, то и добавить нечего. Если нет… Знаете, я не специалист, но, наверное, не так-то легко было разговорить тех детей о том, что им пришлось пережить. Причем уже изначально. Быть может, повторное насилие лишь, заталкивало их все глубже в свою оболочку. В самом деле, не могу сказать.

— Вы вообще были знакомы с Клэем?

— Так, пересекались то тут, то там. Помнится, один раз я пробовала завести с ним разговор на каком-то фуршете, но он в основном отмалчивался. Сдержанный такой, отстраненный человек, тише воды ниже травы. И впечатление было такое, что жизнь ему в тягость. Кстати, все это происходило как раз перед его исчезновением, так что в данном случае внешность, как говорится, не была обманчива.

Она отвлеклась, чтобы дать указание молодой ассистентке, вывешивающей у окна холст:

— Куда ты, это же вверх ногами!

Я поглядел на полотно, где изображалась вроде как слякоть, со всеми вытекающими. Ассистентка, накренив голову, посмотрела на холст, затем на меня.

— А вы откуда знаете? — спросил я.

Прозвучало как будто с эхом: оказывается, мы с молодой сотрудницей произнесли вопрос синхронно. Сотрудница улыбнулась мне, я ей. Наспех прикинув разницу в возрасте, я решил ограничивать себя улыбками тем, кто родился до восьмидесятого года.

— Филистеры, — усмехнулась Джун.

— Что это за картина? — поинтересовался я.

— Абстракция без названия.

— Получается, художник, вероятно, и сам не знает, что это?

— Не исключено, — сделала вывод Джун.

— Так я опять о Дэниеле Клэе. Вы говорите, люди, собирающие его работы, возможно, его знали. А кто конкретно, сказать не можете?

Галеристка отошла в угол и рассеянно почесала за ухом собаку. Та снова на меня гавкнула, чтобы я не тешил себя иллюзией о возможности к ним присоединиться.

— Один из них Джоэл Хармон.

— Банкир?

— Да. Вы его знаете?

— Наслышан, — ответил я.

Джоэл Хармон, отставной президент ИБП, Инвестиционного банка Портленда. В восьмидесятые значился в числе прокредитованных на реконструкцию Старого порта. Его снимки все еще иной раз всплывали в газетах, по большей части там, где затевалось какое-нибудь празднество в масштабах города. Обычно он представал на них с супругой и в окружении свиты из раболепствующих почитателей, донельзя возбужденных стойким духом свежих банкнот. Популярность Хармона во многом объяснялась его богатством, властью и той тягой, которой эти два элемента влекут обычно тех, у кого значительно меньше и того и другого. Ходил осторожный шепоток, что у него «глаз на женщин», даром что внешностью он заметно уступал своим вышеперечисленным достоинствам, нивелируясь до уровня где-то между «потянет с пивом» и «я столько не выпью». Хармона я видел в разных компаниях, но лично нас друг с другом не знакомили.

— Они с Дэниелом Клэем водили дружбу. Знакомы были, кажется, еще с колледжа. Я знаю, что Джоэл после смерти Клэя приобрел пару его холстов, а на протяжении их дружбы не раз получал картины от него в подарок. Видимо, прошел-таки тест Клэя на соответствие. Клэй был очень щепетилен насчет того, кому продавать или дарить свои работы. Ума не приложу почему.

— Вам действительно не нравилась его живопись?

— Дело, может, не столько в живописи, сколько в нем самом. Он меня необъяснимо тяготил. Было в нем что-то на редкость безрадостное. Кстати, у Джоэла Хармона на этой неделе прием. Так сказать, светский раут. Они у него происходят регулярно, и у меня на них постоянно открытое приглашение, была бы охота. А я ему некоторых интересных художников подгоняю. Он хороший заказчик.

— Прочите меня к себе в пару?

— Нет, сама к вам набиваюсь.

— Буду польщен.

— Еще бы. Может, увидите и кое-что из полотен Клэя. Только, чур, Джоэлу не досаждать. А то мне счета оплачивать.

Я заверил Джун, что буду сама обходительность. Ее это, похоже, как-то не убедило.

Я возвратился к себе в Скарборо и бросил «Сатурн», в «Мустанге» сразу ощутив себя на десяток лет моложе или, по крайней мере, лет на десять менее зрелым, что вовсе не одно и то же. Ребекке Клэй я позвонил удостовериться, что расчетное время выхода у нее не изменилось, и попросил, чтобы ее кто-нибудь проводил до машины. Ей предстояло показывать помещение пустующего универмага по Лонгфелло-сквер, а потому я дожидался ее на парковке за магазинчиком «Джо смок». Там стояло с полтора десятка автомобилей, все пустые. Я пристроился в местечке, откуда просматривались и Конгресс-стрит, и площадь, прихватил в кафетерии «Джо смок» сэндвич с цыпленком-гриль и зеленым перчиком и, поглощая его в машине, стал ждать появления Ребекки. В аллейке возле парковки кучковалась, покуривая, горстка бездомных с магазинными тележками. По внешности ни один из них на описание преследователя не тянул.

Клиентка позвонила, когда проезжала мимо автовокзала у собора Святого Иоанна, и я сказал ей припарковаться перед тем зданием, куда она сейчас собирается. Женщина, которой нужно было офисное помещение на нижнем этаже, дожидалась ее прибытия у входа. Они обе вошли в здание, и дверь за ними благополучно закрылась. Окна были большие и чистые, так что я из машины отчетливо видел их обеих.

Кряжистого человека я не замечал до тех пор, пока он, пройдя нечетной стороной улицы, не остановился прикурить. Он возник словно из ниоткуда и примостился у заградительного барьера за стоянкой. Сигарету мужчина держал вертикально между большим и указательным пальцами правой руки и нежно ее вращал, разминая. При этом он неотрывно следил через улицу за женщинами в окне магазина. Во вкрадчивом движении его пальцев было что-то чувственное, быть может, оттого, что он пристально смотрел на Ребекку. Постояв, незнакомец не спеша вставил сигарету в рот, предварительно помусолив фильтр о губы, и поднес к ее кончику спичку. Что примечательно, спичку он не отбросил и не задул, а продолжал удерживать между двумя пальцами — большим и указательным, — дав огоньку постепенно добраться до их кончиков. Я ждал, что с уколом боли он ее отбросит, но он этого не сделал. Когда спички осталось всего ничего, он ее отпустил и сронил себе в ладонь, дав ей догореть прямо на коже. Лишь тогда он лодочкой повернул ладонь книзу, и обугленные остатки спички упали на асфальт. Я щелкнул объективом цифрового аппаратика, который держал в машине. В этот момент мужчина обернулся, словно уловив, что теперь не только он за кем-то следит, но следят и за ним. Я ушел спиной в сиденье, но успел уловить его лицо и разглядел на лбу три параллельных шрама, о которых говорила Ребекка. Когда я посмотрел в ту сторону снова, незнакомца там уже не было, но я понял, что он просто отошел в тень магазинчика: приблудный ветерок вынес наружу сизоватую завитушку сигаретного дыма.

Из магазина со стопкой каких-то бумаг показалась Ребекка. Ее спутница шла рядом, оживленно о чем-то говоря. Обе женщины улыбались. Я набрал Ребекку по сотовому и первым делом предупредил, чтобы она, держа трубку, не переставала улыбаться.

— Держитесь к «Джо смоку» спиной, — сказал я. Мне не хотелось, чтобы наблюдатель заметил на ее лице реакцию и таким образом понял, что я его срисовал. — Ваш поклонник стоит у магазинчика. Ни в коем случае туда не смотрите. Сейчас перейдите улицу и зайдите в «Каннингем букс». Держитесь непринужденно, как будто вам сейчас некуда девать время. Оставайтесь там до моего прихода, ясно?

— Ясно, — ответила она чуть сдавленным голосом.

Надо отдать Ребекке должное, выражение лица у нее не сменилось, не выдало никаких эмоций. Не изменился и характер движений. Попрощавшись за руку с клиенткой, она посмотрела вначале налево, затем направо и неторопливо пошла через дорогу к книжному магазину, в который зашла целенаправленно, как будто только туда и стремилась. Я вылез из машины и быстро двинулся в сторону «Джо смока». Там я никого не застал; лишь окурок и жженые остатки спички указывали на то, что приземистый незнакомец здесь все-таки стоял. Кончик сигареты был сплюснут. Отчего-то мне показалось, что окурок все еще ало тлел, когда человек сдавил его пальцами. Я почти чувствовал запах обожженной кожи.

Оглядевшись, я увидел его. Он пересек Конгресс-стрит и шел сейчас в сторону центра. У Парковой преследователь повернул направо и скрылся из виду. Видимо, он где-то там оставил свой автомобиль и будет теперь дожидаться, когда Ребекка выйдет из книжного магазина; тогда он или пустится следом, или снова к ней подойдет.

Я дошел до Парковой и рискнул глянуть вдоль улицы из-за угла. Приземистый мужчина, склонив голову, стоял у дверцы красного «Форда». Стараясь держаться как можно неприметней за припаркованными машинами, я стал приближаться к нему по противоположной стороне улицы. При мне в поясной кобуре находился «кольт» тридцать восьмого калибра — все не так броско для решения подобных вопросов, как громовой «Смит-Вессон-10», — но и его демонстрировать мне не хотелось. Если растопыриться перед этим наблюдателем с пистолетом в руке, то любые шансы урезонить его наверняка испарятся и ситуация осложнится еще до того, как я начну хотя бы вникать в общий расклад. Я уже видел, как этот парень обжегся, и ту очевидную легкость, с какой он это сделал. Судя по всему, у этого человека сильно притуплена чувствительность к боли, а подобная терпимость дается, надо сказать, нелегко и не сразу. И находясь с ним с глазу на глаз, необходимо соблюдать известную деликатность.

По Парковой прорулил «Гранд Чероки», в котором сидела мамаша из разряда «спортивных родительниц», порода нынче поистине реликтовая. Когда машина проезжала мимо, я скользнул следом и к «Форду» приблизился со стороны водительского сиденья. Уже видны были очертания кока и бугры шейных мышц. Человек уже сидел за рулем, прогревая мотор. Левой рукой он легонько выстукивал по рулю какой-то ритм. Правая была грубо перебинтована, сквозь ткань проступали ржаво-красные пятна. Вот он заметил, как я подхожу. Руки и пальцы я держал свободно вдоль боков, но готов был и сигануть, если он снимет руки с руля. Проблема в том, что, когда я приближусь на расстояние, достаточное для обмена репликами, мне уже некуда будет бежать. Надежда была на людность улицы, а также на что, что если он отреагирует враждебно, то хотя бы не сразу, а вначале меня выслушав.

— Как оно? — подал я голос.

Мужчина с ленцой обвел меня взглядом, как будто только на это его и хватало. В губах у него была неизменная сигарета, а на рулевой колонке впереди лежала синяя пачка «Америкэн спирит».

— Супер, — отозвался он. — Просто супер.

Поднеся правую руку ко рту, он затянулся, отчего огонек сигареты ярко затлел. Взглядом, полным холодной рассеянности, преследователь смотрел в лобовое стекло.

— Я как чуял, что кто-то за мной подслеживает, — усмехнулся он. — Вон и пестик, я вижу, потарчивает.

Куртка у меня чуть вздувалась над тем местом, где лежала «тридцатьвосьмерка». Если не знать, на что смотришь, и мысли никакой не возникнет.

— Да вот, береженого бог бережет, — отреагировал я.

— Насчет меня беречься не надо. Я пистоль с собой не ношу. Тяги нет.

— Видно, душа у вас такая нежная.

— Да нет, пожалуй. Вас та женщина наняла?

— Она волнуется.

— Причин на это у нее нет. Как только она скажет то, что мне надо, я мгновенно испарюсь.

— А если она не захочет или не сможет?

— По-моему, это две разные вещи, разве не так? С одной поделать ничего нельзя, а с другой можно.

Руки на руле слегка шевельнулись, на что я инстинктивно нырнул за пистолетом.

— У-тю-тю, — произнес незнакомец, смешливо воздевая руки. — Я же сказал, пистолетов не держу.

— Я бы все же предпочел, если б вы держали руки там, где их видно.

Он негодующе повел плечами, но руки с руля убирать все же не стал.

— Вас вообще как зовут? — задал я вопрос.

— Имен у меня много.

— О, как таинственно. Ну все-таки, хоть одно. Глядишь, сработает.

Секунду-другую он, похоже, взвешивал вопрос.

— Меррик, — ответил он наконец, и что-то в его лице и голосе дало понять, что больше ничего насчет имен мне от него не добиться.

— Зачем вы тревожите Ребекку Клэй?

— Тревожу? Нет, я ее не тревожу. Просто хочу, чтобы она была со мной прямодушна.

— Насчет чего?

— Насчет ее отца.

— Отец у нее умер.

— Никак нет. Она просто заявила о его смерти, но это ничего не значит. Вот если мне показать, как из глаз у него ползут черви, тогда я, может, и поверю, что он мертв.

— Что в нем вас так интересует?

— Есть кое-какие резоны.

— Может, попробуете ими поделиться?

Его руки стиснули руль. На суставе среднего пальца левой виднелась наколка тушью — грубый синий крест, тюремная татуировка.

— Да зачем. Не люблю, когда чужие суют нос в мои дела.

— Зато тогда вы узнаете, как себя чувствует сама мисс Клэй.

Он в задумчивости закусил нижнюю губу. Я в это время сместил руку на рукоятку пистолета, указательным пальцем к курку, чтобы в случае чего быстро его продеть. Но вот напряженность из тела Меррика вроде как отхлынула. Он сделал выдох, а вместе с ним словно убавился в размере и агрессивности.

— Спросите ее насчет Проекта, — сказал он негромко. — Посмотрите, что она скажет.

— Какого проекта?

Он качнул головой:

— Вы сами спросите и затем расскажете мне. Может, имеет смысл потеребить и ее бывшего мужа, пока вы занимаетесь этим делом.

Я и не знал, что Ребекка Клэй была замужем. Знал лишь, что она когда-то состояла в браке с отцом своей дочери. Ну и дознаватель, грош цена.

— А зачем мне это делать?

— Ну как. Муж и жена — одна сатана. Должны быть какие-то общие секреты. Вот вы поговорите с ним и, глядишь, убережете меня от необходимости разговаривать с ним самому. А я буду кружить рядом. Искать меня не надо, я теперь сам вас найду. У вас два дня на то, чтобы ее разговорить. Пусть сообщит то, что мне надо, пока я окончательно не потерял со всеми вами терпение.

Я кивнул на его поврежденную руку:

— Похоже, вы уже раз потеряли терпение.

Меррик посмотрел на свою перебинтованную длань и вытянул пальцы, словно пробуя рану на болевое ощущение.

— Это была ошибка, — вздохнул он. — Я не хотел срываться подобным образом. Она мне вымотала все нервы, но вреда я ей не желаю.

Быть может, он в самом деле так считал — в отличие от меня. В Меррике бушевал нешуточный заряд гнева, ало пульсируя, хищно отблескивая в глазах. От сдавленных эмоций он был подобен тугой пружине, взведен всеми своими мышцами и сухожилиями. Вероятно, ничего дурного против женщины он не замышлял и вреда ей причинять не собирался, но запекшаяся на руке кровь со всей наглядностью свидетельствовала о его способности сдерживать свои импульсы.

— Я малость сорвался, только и всего, — сказал он. — Так уж нужно было, чтобы она все мне сказала. Для меня это крайне важно. — Он опять затянулся сигаретой. — Но уж коли мы здесь зазнакомились-подружились, не мешало бы вам представиться.

— Паркер.

— Вы кто, частный коп?

— Хотите посмотреть лицензию?

— Да зачем она мне. Бумажка не скажет мне того, что я уже сам знаю. Мне от вас, сэр, неприятностей не надо. Я здесь для дела, характер которого исключительно частный. Может, вам удастся убедить нашу хрупкую леди в резонности моих вопросов, и тогда я сразу же, как только получу нужное, оставлю ее в покое. Надеюсь на это, от всей души надеюсь. Потому что если тех сведений я не получу, то выходит, толку от вас нет ни ей, ни мне. Вы просто окажетесь на моем пути, и мне придется с этим как-то справляться.

На меня он так и не смотрел. Глаза его были устремлены на небольшое фото, свисающее с зеркальца машины, — девочка с темными волосами, возраста примерно Дженны Клэй или чуть старше, — под защитным слоем полиэтилена. Рядом болталось дешевое распятие.

— Кто это? — поинтересовался я.

— К вам это отношения не имеет.

— Симпатичная. Сколько ей?

Мужчина не ответил, но я определенно задел его за живое. Впрочем, на этот раз гнева в нем не было, а была лишь какая-то усталая отстраненность.

— Скажи вы мне, зачем вы здесь, я бы, может, смог вам как-то помочь, — продолжал упорствовать я.

— Я уже сказал, сэр, дело мое сугубо частное.

— Ну что ж, — подвел я итог, — в таком случае и обсуждать нам больше нечего. Но вы должны будете держаться от моего клиента подальше.

Прозвучало как-то неубедительно, и, возможно, даже без нужды. В общем, баланс каким-то образом сместился.

— Я ее больше не побеспокою, во всяком случае, до нашего следующего разговора. — Он потянулся к ключу зажигания, уже не страшась никакого пистолета (еще вопрос, боялся ли он его с самого начала). — Но только вам в ответ от меня тоже два предупреждения. Первое: когда будете расспрашивать насчет Проекта, советую чутье самосохранения задействовать на полную, потому что об этом наверняка услышит кое-кто из тех, кому осведомленность о нем посторонних придется очень даже не по нраву. Даже на понюх.

— И кто они, эти кое-кто?

Мотор «Форда» заурчал.

— Вы это выясните достаточно скоро, — сказал он.

— А второе? Второе предупреждение?

Он поднял левую руку и сжал ее в кулак, так что на побелевшей костяшке особенно четко проступила наколка.

— Не стойте у меня на пути. Если вы это сделаете, я отправлю вас к праотцам. Помяните мои слова, парнишка.

Автомобиль отчалил от бордюра, в чистом воздухе предзимья завис синеватый плюмаж выхлопа. Сквозь его дымку я разглядел номер машины.

Меррик. Ну что ж, посмотрим, что можно будет выяснить за эти два дня насчет тебя.

Я возвратился к книжному магазину. Ребекка Клэй сидела там в углу, листая старый журнал.

— Вы его нашли? — спросила она с порога.

— Да.

Ее чуть передернуло.

— И… что произошло?

— Мы поговорили, и он уехал. Пока.

— Что значит «пока»? Я вас наняла за тем, чтоб от него избавиться, чтобы он оставил меня в покое раз и навсегда. А вы хотите сказать, он объявится снова?

Голос ее набирал обороты, но в нем улавливалась нервная дрожь. Я повел ее из магазина на выход.

— Мисс Клэй, — повел я разговор, — я как-то уже говорил, что предупреждения может оказаться недостаточно. Этот человек согласился оставить вас в покое, пока я не задам кое-какие вопросы. Его я знаю всего ничего, так что всецело ему доверять нет смысла. Поэтому пока я бы предположил, чтобы мы соблюдали максимальную осторожность. Если вам от этого легче, у меня есть люди, с которыми я могу связаться, и вы всегда будете, так сказать, под присмотром, пока я сам буду выяснять насчет него необходимые подробности. Вас это устраивает?

— Вполне. Наверное, надо будет Дженну на какое-то время отослать, пока это все не закончится.

— Хорошая мысль. Мисс Клэй, вам ничего не говорит имя Меррик?

Мы как раз подходили к ее машине.

— Да нет, пожалуй, — рассудила она.

— Так зовут нашего друга, по крайней мере, так он мне представился. У него в машине я увидел фотографию девочки, возможно, это его дочь. Не была ли она случайно в числе пациентов вашего отца? Быть может, Меррик — это ее фамилия от родителей?

— Отец своих пациентов со мной не обсуждал. В смысле, никаких имен. Быть может, если ему ее направил штат, то насчет нее где-то есть учетная запись. Только выяснить это не так-то просто. Это нарушение конфиденциальности.

— Как вообще обстоит дело с архивом пациентов вашего отца?

— Все файлы после его исчезновения были изъяты по решению суда. Помнится, была попытка издать постановление, уполномочивающее кое-кого из его коллег изучить те записи, но в итоге все застопорилось. Допуск можно получить только для изучения обстоятельств дела в закрытом режиме, а это мера чрезвычайная. Судьи к выдаче ордера отнеслись негативно, желая оберечь личную жизнь пациентов.

Похоже, настала пора коснуться непосредственно ее отца и выдвигавшихся против него обвинений.

— Мне будет трудно задать этот вопрос, мисс Клэй, — начал я.

Она ждала. Понимала, что расспросы эти не обойти, но хотела, чтобы я спросил напрямую.

— Вы сами верите тому, что ваш отец надругался над вверенными ему детьми?

— Нет, — ответила она твердо. — Мой отец не надругался ни над кем из тех детей.

— Вы не думаете, что он мог предоставлять эту возможность другим, быть может, снабжая их информацией о личностях и местонахождении подходящих пациентов?

— Мой отец был предан своей работе. Причина, почему ему перестали посылать детей на оценку, состояла в том, что он, по мнению некоторых, перестал быть в достаточной мере объективным. Он был склонен определяться с оценкой при первичном осмотре, и это его в итоге подвело. Он знал, на что способны бывали взрослые.

— У вашего отца было много близких друзей?

Ребекка нахмурила брови:

— Были, хотя не сказать, чтобы много. В том числе и коллеги по профессиональной деятельности, но после его исчезновения многие из них тоже словно поисчезали. Дистанцировались как только могли. Не мне их винить.

— Я б хотел, чтобы вы составили список: коллеги по работе, друзья по студенчеству, прежние соседи — все, с кем он так или иначе поддерживал регулярный контакт.

— Составлю сразу, как только приеду домой.

— Кстати, вы не сказали мне, что были когда-то в браке.

— Как вы это выяснили? — взглянула она с удивлением.

— Меррик сказал.

— Боже ты мой! Я даже значения этому как-то не придавала. Это было все так, мимолетно. Мы с ним больше и не видимся.

— Как его звать?

— Джерри. Джерри Лежер.

— Это он отец Дженны?

— Нет.

— Где я могу его найти?

— Он электрик, постоянно в разъездах. А зачем он вам?

— Мне вообще надо переговорить с уймой народа. Эти вещи обычно так и происходят.

— Но это не повлияет на того Меррика, чтобы он ушел. — Голос у нее опять набирал обороты. — Я вас не для того нанимала!

— Мисс Клэй, он не собирается уходить, во всяком случае пока. Он разгневан, и гнев этот как-то связан с вашим отцом. Мне нужно выяснить суть отношений между вашим отцом и Мерриком. Для этого мне и придется задать кучу вопросов.

Ребекка, сложив руки на крыше автомобиля, легла на них лбом.

— Мне муторно оттого, что все это тянется, — приглушенным и сдавленным от такой позы голосом страдальчески протянула она. — Я хочу, чтобы все было как раньше. Делайте что хотите, говорите что хотите, но только заставьте его остановиться. Прошу вас. Я даже не знаю, где теперь живет этот мой бывший муж, знаю только, что он работал в какой-то там «А-Секьюр»; может, и сейчас там работает. Они устанавливают системы безопасности на фирмах и в домах. У Джерри есть друг, Реймон Лэнг, он собаку съел на этих системах и то и дело подгонял Джерри работу. Так что, может, Джерри вы отыщете через эту самую «А-Секьюр».

— Меррик полагает, что вы с вашим бывшим мужем, не исключено, в прошлом рассуждали о вашем отце.

— Конечно, рассуждали, но Джерри ничего не знает о том, что с ним произошло. Это я вам точно говорю. Единственный, до кого Джерри Лежеру есть дело, — это он сам. Он, наверное, думает, что отец мой где-нибудь отыщется мертвым и тогда он сможет начать транжирить деньги, которые мне приплывут.

— Ваш отец был состоятелен?

— В завещании, которое сейчас проходит утверждение, значится кругленькая шестизначная сумма, так что он в любом случае не бедствовал. Да еще и дом. Джерри хотел, чтобы я его продала, но дом, начать с того, был не мой. В конце концов Джерри просто притомило ожидание, да и я тоже притомила. Что, в общем-то, было взаимно. Идеальным брак с таким мужем назвать сложно.

— И еще одно, напоследок, — заметил я. — Вы когда-нибудь слышали, чтобы ваш отец упоминал что-нибудь насчет проекта? Имеется в виду проект под названием «Проект»?

— Нет, никогда не слышала.

— Вы совершенно не в курсе, что бы это могло означать?

— Совершенно.

Наконец она подняла голову и села в машину. На пути к ее офису я держался следом; аналогично и на пути в школу, откуда Ребекке надо было забрать Дженну. До дверей школы девочку проводил директор, и Ребекка какое-то время с ним разговаривала, очевидно, разъясняя, почему ребенок какое-то время не будет посещать занятия. После этого я сопроводил их домой. Ребекка с дочкой оставались на подъезде в запертой изнутри машине, пока я не обошел в доме все комнаты. Наконец я возвратился и доложил, что все в порядке. Когда мы зашли в дом, я сел на кухне и дождался, пока Ребекка составит список отцовых друзей и коллег. Перечень получился недлинным. Кое-кого, пояснила она, уже нет на свете, других она не может припомнить. Я попросил дать мне знать, если появятся какие-то уточнения; Ребекка сказала, что обязательно сообщит. От себя я добавил, что нынче вечером займусь вопросом о дополнительном надзоре и позвоню насчет подробностей перед сном. На этом я уехал. Слышно было, как у меня за спиной повернулся в двери ключ; как запищали поочередно электронные гудки, оповещая о постановке дома на сигнализацию.

День уже шел на угасание. К машине я возвращался под глухой шум набегающих на берег волн. Раньше он действовал на меня успокоительно, а сейчас почему-то нет. В нем не хватало какого-то элемента, говорящего об исправности, а в предвечернем воздухе чувствовался горьковатый привкус гари. Я повернулся к воде, поскольку запах доносился откуда-то с моря, и мне на секунду показалось, что дальний корабль на фоне тлеющего под тучей узкого желтого заката объят огнем. Я вгляделся в горизонт, но там лишь ритмично помаргивал маяк, шел по бухте паром да светились окна домов на внешних островах. Все было мирным и буднично-приветливым. Тем не менее всю дорогу домой я не мог отделаться от ощущения смутной тревоги.

Меррик обещал нам два дня затишья, но я не готов был ставить безопасность Ребекки с Дженной в зависимость от перепадов настроения такого человека. С подобными типами я уже сталкивался. Меррик принадлежал к разряду «кипельщиков», у которых темперамент того и гляди норовит брызнуть кипятком через край. Я помнил его реакцию на мой вопрос про девочку на снимке, а также его предостережение, что это его «частное дело». Несмотря на заверения Меррика, всегда существовала возможность, что он, хватив у барной стойки пару стакашков, возьмет вдруг и решит, что теперь не мешало бы перекинуться словцом с дочерью Дэниела Клэя. С другой стороны, дежурить у Ребекки безотлучно я тоже не мог. Надо было взять кого-нибудь себе в помощь. Существовало два варианта. Можно было позвать Джеки Гарнера. Сила и рост у него совмещены со сметкой, однако пара шурупов все же с левой резьбой. К тому же за Джеки по пятам обычно следуют два двуногих мясистых комода, имя которым братья Фульчи, и щепетильности у этих братьев ровно столько, сколько у яйцебойщиков по отношению к яйцам. Не знаю, как бы отреагировала Ребекка Клэй, застав эту парочку у своего порога (неизвестно еще, и как бы отнесся к этому сам порог).

Лучше б, конечно, позвать Луиса с Энджелом, но они эти два дня на Западном побережье дегустируют вина в долине Напа. Друзья у меня, понятно, утонченные, но нельзя до их возвращения оставлять Ребекку Клэй без прикрытия. Получается, выбора нет.

И я скрепя сердце набрал номер Джеки Гарнера.

Спал я в ту ночь урывками, а сон то и дело прошивали образы каких-то безглазых людей, способных между тем видеть, и ребенка без лица, который, свернувшись сиротливым комочком в темноте чердака, нашептывал себе одно и то же слово: «Боюсь». Наутро я первым делом позвонил Джеки Гарнеру. Ночь в Уилларде прошла спокойно (и то хорошо). Дженна в начале восьмого отъехала с дедушкой-бабушкой в округ Колумбия; Джеки сопровождал их до самого Портсмута, в то время как братья Фульчи стерегли Ребекку. Меррика видно не было, да и вообще никого, кто мог бы проявлять к семейству Клэй нездоровый интерес.

Я отправился на пробежку в сторону Праутс-Нек; Уолтер бойко несся впереди. Стояло недвижное бледно-розовое утро. Эту часть Скарборо все еще можно было назвать относительно сельской во многом благодаря присутствию яхт-клуба и загородного общества, в угоду которым этот район удерживал определенный флер эксклюзивности; в остальном же город быстро менялся. Перемены начались в девяносто втором году, когда рядом с торговым центром Мэна обосновался еще и «Уолмарт», — с ним-то и стартовало поначалу мелкое, а затем все более въедливое присутствие «блошек» в виде кочующих автофургонов, которым разрешалось на ночь парковаться перед магазином. «Блошки» быстро плодились и росли в размерах: вскоре за «Уолмартом» сюда потянулись и иные торговые ангары, отчего Скарборо стал постепенно уподобляться типичным городам-сателлитам на въезде в более крупные административные центры. Жители Восьми Углов стали все активнее продавать свои участки, давая таким образом «Уолмарту» расползаться вширь, в то время как все большее количество семей, несмотря на существующий «потолок» в пригородной застройке, въезжало и обустраивалось, спеша воспользоваться преимуществами местных школ и зон отдыха. Тем временем цены на недвижимость тут неуклонно росли, равно как и налоги на поддержку инфраструктуры в пользу вновь прибывших, которые увеличивали плотность здешнего населения в четыре раза быстрее, чем в целом по стране. Иной раз я удрученно размышлял, как городок в пятьдесят четыре квадратных мили, охватывавший некогда шесть отдельных поселений — каждое со своим характерным колоритом и с крупнейшим солончаковым болотом в штате, — сделался вдруг аморфным однородным образованием, почти полностью размывшись за счет тех, кто не имеет ни понятия о его истории, ни уважения к его прошлому.

По возвращении у себя на автоответчике я застал два сообщения. Первое — из Отдела транспортных средств от парня, который берет с меня по пятьдесят долларов за пробивку каждого номера. По его данным, машина Меррика значилась с недавних пор на фирме из Линна, штат Массачусетс. Название фирмы мне ничего не говорило; какой-то «Элдрич и партнеры». Детали я записал в книжечку. Меррик мог угнать машину у какого-нибудь адвоката (в таком случае звонок на фирму быстро бы прояснил, имел ли место угон), или же он сам работал в юридической конторе, что, впрочем, маловероятно. Был и третий вариант: автомобилем Меррика снабдила фирма — или по совпадению, или же в качестве подначки, предлагая, таким образом, своему подопечному некую протекцию на случай, если кто-то заявится с расспросами насчет его деяний, на что фирма в качестве защиты может обеспечить клиенту конфиденциальность. К сожалению, если речь идет именно об этом, то задействованный в подобном покрывании человек или недооценивает способность Меррика творить беду, или же ему это попросту до лампочки.

Мне снова пришла в голову прежняя мысль. Отчего вдруг Меррик возник лишь через столько лет после исчезновения Дэниела Клэя? Вероятно, либо всплыло какое-то свидетельство того, что Клэй все еще жив, либо же Меррик долгое время находился «вне зоны доступа» и лишь недавно объявился стучаться кое-кому в окна. Я все более склонялся к выводу, что он все эти годы сидел в тюрьме, но чтобы проверить это, у меня не было его имени (еще вопрос, не «липа» ли и сама его фамилия). Зная имя полностью, я мог бы попробовать навести справки через corrections.com или bop.gov, узнав там хотя бы дату его выхода на свободу. Впрочем, можно еще сделать кое-какие звонки и повыяснять, говорит ли кому-то о чем-то это имечко. На худой конец остается непосредственно «Элдрич и партнеры», хотя опыт показывает, что юристы в плане такой помощи себя не оправдывают. Неизвестно даже, достаточно ли, чтобы раскрутить их на информацию, таких доводов, как преследование Ребекки Клэй или разбитое Мерриком окно.

Второе сообщение было от Джун Фицпатрик — она подтверждала, что наш завтрашний фуршет у Джоэла Хармона остается в силе. О Хармоне я, признаться, подзабыл. Скорей всего, вечер тот пройдет впустую. Но опять же, мне так ничего и не известно о Дэниеле Клэе, если не считать рассказ его дочери и то немногое, что удалось разузнать у Джун. Что ж, завтра с утра наведаюсь в «Коммонвелс» — посмотрим, получится ли что-нибудь из них выдавить, — а затем до званого ужина попытаюсь вычислить экс-супруга Ребекки Клэй и устроить с ним разговор. Как-никак часы тикают, медленно отсчитывая минуты до обещанного возвращения Меррика, натиск которого на дочь Дэниела Клэя однозначно усилится. И будет еще более жестоким.

На завтрак у меня была свежая клубника с кофе. В CD-плеере за едой играл «Дельгадос». Уолтер, надурачившись в саду, облегчился под кустом и по возвращении лег спать в свою корзину.

Закончив трапезу, на кухонном столе я расстелил список бывших знакомых Дэниела Клэя и внизу подписал: «Элдрич». Затем прикинул, в каком примерно порядке мне к ним подступаться; решил, что начну с местных, но тех, кто живет дальше всего от города. В ходе обзвона выяснилось, что первых троих из списка можно вычеркивать: один переехал, второй перешел в мир иной, третий — бывший завкафедрой Клэя, доживающий свой век в Бар-Харборе, — проникся Альцгеймером так, что, по словам его невестки, уже и собственных детей не узнавал.

В каком-то смысле мне больше повезло с четвертым, бухгалтером по имени Эдвард Хейвер. Самого его вот уж десять лет как не было на свете, но вдова его Селин сказала, что не возражает поговорить насчет Клэя, пускай даже по телефону, особенно когда я объяснил, что меня для этой цели наняла дочь самого Клэя. Мне она сказала, что «Дэн» ей всегда нравился: такой добрый, такой приятный в компании. Вместе с мужем они ходили на похороны его жены, когда Ребекка была всего четырех или пяти лет от роду. Жена у Клэя умерла от рака. Затем, через два десятка лет, та же болезнь скосила супруга Селин, и на похороны пришел уже Дэниел Клэй. Селин призналась, что какое-то время даже льстила себе надеждой, что у них с Дэном заладится (вкусы у них во многом совпадали, нравилась ей и Ребекка), но тот, видно, уже привык жить бобылем.

— И вот он исчез, — подытожила она.

Я хотел было подтолкнуть Селин к обстоятельствам насчет его исчезновения, но в конечном итоге делать этого не пришлось.

— Мне известно, что рассказывали о нем люди, — сказала она, — но это был не Дэн; во всяком случае, не тот Дэн, которого я знала. Вверенных ему детей он опекал, может даже излишне. Это было видно по его лицу, когда он о них заговаривал.

— Он разговаривал с вами о своих пациентах?

— Имен он никогда не упоминал, но иногда рассказывал о том, через что тому или иному ребенку доводилось пройти: побои, запущенность, ну и, сами понимаете, всякое другое. Ясно было, что он насчет этого глубоко переживает. Сам он страданий ребенка буквально не мог выносить. Иногда это, видимо, и приводило его в состояние конфликта с людьми.

— Какими именно?

— С другими профессионалами, докторами, с которыми он не всегда сходился во взглядах. Был среди них один по имени… Боже мой, как же его звали?.. Вот совсем недавно я видела его имя… а, Кристиан! Точно, доктор Роберт Кристиан из «Мидлейк центр». Они с Дэном постоянно дискутировали, полемизировали в своих статьях и на конференциях. Область у них была, сами понимаете, довольно компактная, и поэтому они постоянно друг на друга наталкивались и спорили о том, как лучше работать с поступающими к ним детьми.

— У вас, похоже, очень хорошая память на события достаточно отдаленного прошлого, миссис Хейвер.

Я пытался показать, что не сомневаюсь в ее словах и не испытываю каких-либо подозрений, хотя немного было и то и другое.

— Я в Дэне души не чаяла, а за годы мы оставили в жизни друг друга заметный след. — Я, можно сказать, глазами видел ее исполненную светлой печали улыбку. — Из себя он выходил исключительно редко, но мне все еще помнится, каким становилось его лицо, когда речь заходила о Роберте Кристиане. В каком-то смысле они меж собой конкурировали. Дэн и доктор Кристиан — оба занимались оценкой заявлений о жестоком обращении с детьми, но подходы их очень разнились. Похоже, Дэн был чуть менее осторожен, нежели доктор Кристиан, только и всего. Он склонен был верить ребенку с самого начала, основываясь на своем исконном долге уберечь детей от вреда. Меня это в нем восхищало. В нем была эдакая воинствующая, если хотите, струнка; такой пристрастности нынче уж и не встретить. А вот доктор Кристиан усматривал свое предназначение в ином. Дэн считал Роберта Кристиана в некотором роде скептиком и ставил ему на вид, что он подменяет объективность недоверием. А затем случилась беда. Дэн выдал оценку, оказавшуюся в итоге неверной; погиб человек… я думаю, вы обо всем этом уже знаете. Впоследствии к Дэну обращались за оценками уже не так часто, а может, и вовсе перестали.

— Вы помните имя человека, который погиб?

— Фамилия, по-моему, какая-то немецкая. Кажется, Муллер? Муллер или Мюллер. Да, я почти уверена. Тому мальчику, что оказался в центре раздора, я полагаю, сейчас уже лет под двадцать. Не представляю даже, как сложилась его жизнь, учитывая то, что его заявления привели к смерти родного отца.

«Муллер» — записал я фамилию, а от нее провел стрелку к доктору Роберту Кристиану.

— Затем, понятно, пошли слухи, пересуды, — продолжала Селин.

— Слухи о жестоком обращении?

— Именно.

— Он обсуждал их с вами?

— Нет, к той поре мы уже не сказать чтобы часто контактировали. Со смертью мистера Муллера Дэниел стал менее общителен. Поймите меня правильно, завсегдатаем вечеринок он не слыл никогда, но все же посещал светские рауты, иногда заглядывал на кофе или на бокал вина. Но после того случая с Муллером все как-то сошло на нет. Что-то сделалось с его уверенностью; можно лишь догадываться, как на ней могли сказаться те заявления о жестоком обращении. Это же фактически слом.

— Вы им не верили?

— Я видела, как предан он был своей работе. И поверить не могла тем вещам, которые некоторые про него говорили. Звучит как клише, но его проблема была в том, что он чересчур опекал, брал близко к сердцу. Хотел всех защитить, оберечь, но в конце концов не сумел.

Я поблагодарил, а Селин сказала звонить ей в любое время. Прежде чем повесить трубку, она назвала кое-кого, с кем можно при желании связаться (кстати, все они были указаны в перечне Ребекки). Тем не менее разговор с ней оказался полезен, в отличие от тех двух, что последовали за ним. Вначале я позвонил адвокату Элвину Старку, который не только представлял Клэя в суде, но и водил с ним дружбу. Старк по городу был мне известен. Высокий, слащаво-маслянистый; в фаворе у него были костюмы в полоску, столь любимые старосветскими гангстерами и патентованными торговцами антиквариатом. Что касается вопросов юриспруденции, то здесь он без мзды и пальцем не шевелил; это же, похоже, распространялось и на телефонные разговоры, которые ему приходилось вести бесплатно. Именно Старк заведовал бумажной круговертью, окружавшей констатацию смерти Дэниела Клэя.

— Его больше нет, — сказал в трубку Старк после того, как его секретарь оставил меня висеть в эфире на добрую четверть часа, а затем учтиво сообщил, что личной встречи у нас, увы, не получится, но, может статься — может, — у него как-нибудь отыщется свободная минутка и тогда он втиснет меня в свой приемный график, но опять же по телефону. — Сказать больше нечего.

— У его дочери большая проблема с тем, кто так не считает. Он, похоже, не желает воспринимать тот факт, что мистера Клэя нет в живых.

— На это у его дочери есть официальная бумага, которая утверждает обратное. А что вы хотели услышать от меня? Да, я знал Дэниела. Пару раз в году мы с ним выезжали на рыбалку. Парень он был хороший. Быть может, слегка эксцентричный, но так уж у них там заведено.

— А про то, где так заведено, он с вами никогда не разговаривал?

— Не-а. Я бизнес-адвокат. Тот детский лепет меня угнетает.

— Вы по-прежнему представляете Ребекку Клэй?

— Я делал это в качестве услуги. И не ожидал, что меня за это возьмется преследовать частный сыщик. Так что можете с уверенностью передать, что больше услуг от меня она не дождется. Послушайте, Паркер, я знаю о вас все. Мне даже говорить с вами в тягость. А уж длительный разговор тем более ни к чему хорошему не приведет. Так что на этом я его заканчиваю.

Так он и поступил.

Следующий разговор — с доктором медицины по имени Филип Коссюр — оказался еще короче. Коссюр в прошлом был у Клэя терапевтом. Похоже, у Клэя было множество контактов, где личное смешивалось со служебным.

— Сказать мне нечего, — заявил Коссюр. — Прошу меня больше не беспокоить.

И тоже повесил трубку. Прямо какой-то знак. Я сделал еще один звонок, на этот раз с тем, чтобы договориться о встрече с доктором Робертом Кристианом.

Утром я поехал в Линн. Синее чистое небо смотрелось совсем по-летнему, только лиственные деревья стояли голые, а рабочие, занятые нескончаемой прокладкой скоростной магистрали, были сплошь в свитерах с капюшонами и толстых перчатках, чтобы как-то отгонять холод. Дорогой я пил кофе и слушал альбом североафриканских песен протеста. За это на меня неодобрительно покосились на заправке в Нью-Гемпшире: песни «Клэш», гремящие на арабском языке, там явно сочли чем-то непатриотичным. Между тем песни как-то отвлекали меня от мыслей насчет фигуры, маячившей накануне в пролеске Ферри-Бич. Припоминание о ней вызывало странный отклик, как будто бы я углядел нечто, чего видеть был не должен, или же нарушил какое-то табу. Странность в том, что та фигура показалась мне чуть ли не знакомой, словно я наконец встретил какого-то дальнего, седьмая вода на киселе, родственника или троюродного кузена, о котором прежде был наслышан, но все никак не удавалось с ним повстречаться.

С федеральной автострады я свернул на Первое шоссе (уродливый участок бесконтрольной коммерческой застройки, каких довольно много на северо-востоке), затем на Северное шоссе 107 (тоже немногим лучше), и так через Ревир и Согус выехал на Линн. Справа я оставил «Уилабратор» — завод-гигант по переработке отходов, — а затем «Джи И Эвиэйшн», одно из основных здешних предприятий. Пейзаж на въезде в Линн крапили стоянки подержанных машин и участки под застройку, а с фонарных столбов всем въезжающим приветственно помахивали звездно-полосатые флаги (каждый — дар одной из действующих в городе фирм). «Элдрич и партнеры» среди них не значился — нехитрый вывод, который я сделал, едва подъехав к их офису. Особо преуспевающей эта контора, занимающая пару верхних этажей серого уродливого здания, явно не являлась. Само здание с дерзким видом воинственной дворняги корячилось посреди квартала. Окна здесь чистились невесть когда, и уж совсем неизвестно, когда освежалось литье некогда золотистых букв на дощечке, возвещающей о присутствии здесь юристов. Строение было утиснуто между баром «Таллиз» (место само по себе настолько аскетичное, что возвели его, видимо, для противостояния вражеской осаде), и серо-зелеными типовыми домами, где в нижних этажах располагались различные заведения: маникюрный салон, магазин «Ангкор мультисервисез» с вывеской на камбоджийском, а также мексиканский ресторан с зазывным приглашением отведать буритос, тортас и такое. В конце квартала стоял еще один бар, в сравнении с которым невзрачный «Таллиз» смотрелся творением Гауди. Этот состоял просто из входа, двух окошек и еще названия над входом, намалеванного, вероятно, с нешуточного бодуна за стакан спасительного пойла, от которого рука перестает наконец трястись трясом.

Именовалось заведение «Эднис» — во множественном числе, стало быть. Будь оно в единственном, но в два слова — скажем, «Бредни Эдни», — то звучало бы значимей за счет ироничности подтекста. Во всяком случае, мне так кажется.

Паркуясь перед «Таллиз», особенных иллюзий насчет «Элдрича и партнеров» я не питал. На моем опыте адвокаты никак не торопились распахивать душу перед частным дознавателем, и недавний двухминутный разговор со Старком меня в этом никак не переубедил. Если вдуматься задним числом, то мои стычки с юристами были почти все без исключения негативны. Может, я еще недостаточно их на своем веку перевидал. А может, наоборот, предостаточно.

Уличная дверь в серое здание была не заперта, и снизу на верхние этажи вели щербатые ступени узкого лестничного прохода. Вдоль желтой стенки на уровне плеча тянулся грязноватый след от бесчисленных макинтошей, плащей и пальто, монотонно тершихся об эту стену из года в год. Чем выше я поднимался, тем ощутимей становился першистый, с оттенком плесени запах старых лежалых бумаг с наслоениями пыли, медленно истлевающих ковров и вязких дел, тянущихся десятилетиями. Прямо по Диккенсу. Перенесись сейчас тяжбы «Джарндис и Джарндис» сюда через Атлантику, они бы вмиг оказались в знакомом окружении крючкотворов из «Элдрич и партнеры».

На первой площадке меня встретила дверь с табличкой «ТУАЛЕТ»; выше на второй находилась дверь с матовым стеклом и названием фирмы. Я тронулся дальше, бдительно поглядывая под ноги на не внушающий надежды ковер (кто знает, сколько гвоздиков его еще удерживает). Справа в полумрак очередного этажа вел еще один пролет. Ковер там истерт был меньше, хотя толку-то.

Прежде чем войти, я учтиво постучался в дверное стекло (вышло несколько жеманно, по-старосветски). Не услышав ответа, открыл дверь и зашел. Слева от входа находилась деревянная конторка, за ней большой стол, а за столом объемистая женщина с черными волосами, неопрятно уложенными на манер шарика мороженого над стаканчиком. На женщине были зеленющая блузка с горжеткой и бусы из тронутого желтизной фальшивого жемчуга. Как и все в этом помещении, женщина выглядела старой, но возраст не скрывал ее любви к косметике и краске для волос, хотя уже и лишал сноровки, необходимой, чтобы и первое, и второе после наложения смотрелось актом хотя бы тщеславия, а не вандализма. Во рту у нее дымилась сигарета. При таких залежах бумаги вокруг подобная бравада казалась поистине самоубийством с примесью восхитительного пренебрежения к закону, завидного даже для работника адвокатской конторы.

— Чем могу? — осведомилась секретарша голосом придушенной собачки, высоким и сипловатым.

— Мне бы к мистеру Элдричу.

— Старшему, младшему?

— Да к обоим.

— Старший помер.

— Тогда к младшему.

— А младший занят. Новых клиентов не принимает. И так с ног валимся.

Я попытался представить, как такую можно не то что повалить, а хотя бы поднять на эти самые ноги. Представить не получалось. На стене за женщиной висела фотография, выцветшая так, что различалось разве что дерево в углу. Стены в конторе были желтые, как и на лестнице, но за десятки лет неустанного курения понуро побурели. Потолок когда-то, вероятно, был белым, но держать насчет этого пари взялся б разве что глупец. И везде громоздились кипы бумаг: на ковре, на столе у секретарши, еще на одной столешнице по соседству, на конторке, на паре старых стульев с прямыми спинками, которые раньше, по всей видимости, предлагались клиентам, но потом пошли на более насущные нужды хранения; наконец, на стеллажах во всю стену, натужно прогибающихся под этой тяжестью. Будь здесь какая-то возможность хранить бумаги на потолке, их бы, вероятно, складировали и там. И ни одна из бумаг, если приглядеться, не сказать чтобы меняла свое место с той поры, как вышли из моды гусиные перья.

— Я с вопросом по вашему, должно быть, клиенту, — заметил я. — Звать его Меррик.

Женщина покосилась, щурясь сквозь слоистый сигаретный дым.

— Меррик? Что-то ни о чем не говорит.

— Он водит автомобиль, зарегистрированный на вашу фирму.

— Откуда вы знаете, что именно на нашу?

— Ну как. Вначале из-за отсутствия бумаг сказать было сложно, но затем вот выяснилось.

И без того прищуренные глаза чуть сузились. Я назвал ей номер машины.

— Меррик, — повторил я и, кивнув на телефон, добавил: — Вы, может, позвоните тому, который не умер?

— Присядьте, — сказала на это секретарша.

Я огляделся.

— Да тут негде.

Она было улыбнулась, но раздумала: не ровен час, шпаклевка потрескается.

— Ну тогда прислонитесь к чему-нибудь.

Я вздохнул. Вот вам еще одно доказательство — если таковые требуются — что не все толстяки весельчаки. Не верите — спросите у Санты-Клауса.

Женщина сняла трубку с бежевого телефона и набрала номер.

— Звать? — спросила она попутно.

— Чарли. Чарли Паркер.

— Как певца?

— Саксофониста.

— Да кто их там разберет. Документ какой-нибудь есть?

Я показал удостоверение. Она посмотрела неприязненно, как будто бы я вынул, извините, член и стал им что-нибудь выделывать.

— Фото старое, — заметила она.

— Ну так все со временем старится, — отозвался я. — Не могу ж я вечно оставаться молодым-красивым.

В ожидании ответа секретарша постукивала по столу ногтями. Ногти были окрашены в розовый цвет. У меня от него невольно заныли зубы.

— А он точно был не певец?

— Стопроцентно.

— Н-да. А кто тогда пел? Он еще из окна упал.

— Чет Бейкер.

— Вот как.

Она продолжала постукивать по столу.

— А вам нравится Чет Бейкер? — спросил я. Похоже, у нас завязывалось знакомство.

— Нет.

Или не завязывалось. Уф-ф, где-то наверху сняли трубку.

— Мистер Элдрич, тут у нас… — женщина сделала драматичную паузу, — тут у нас к вам джентльмен. Хочет поговорить. Спрашивает насчет какого-то мистера Меррика.

Она выслушала ответ, сопровождая его кивками. Теперь вид у секретарши был еще более недовольный, чем до звонка наверх. Она-то, видимо, рассчитывала, что ей прикажут гнать меня взашей.

— Ладно, поднимайтесь. Вторая дверь наверху.

— Круто, — сказал я.

— И чтоб сразу назад.

Я оставил ее, эдакую раздобревшую Жанну д’Арк перед сожжением, и отправился на верхний этаж. Вторая дверь там была уже открыта, и в проеме меня ждал старичок лет семидесяти, а то и больше. Несмотря на возраст, волосы все еще в основном при нем, свои или чужие. Одет он был в серые полосатые брюки и черный пиджак, из-под которого проглядывали белая рубашка и серая жилетка в крапинку, с галстуком черного шелка. Вид у старичка слегка недовольный, как у гробовщика, у которого буквально из-под носа увели завидный труп. Сам старичок словно подернут патиной из пыли, перхоти и бумажных волокон (в основном волокон). С его морщинами и жухлостью он будто сам сделан из бумаги, которая постепенно крошилась, распадалась под прессом лет, проведенных на службе буквы закона.

Приветственно протянув сухонькую руку, он выдавил улыбку — можно сказать, ключи от города в сравнении с тем, как меня встретила его секретарша.

— Томас Элдрич, — представился он. — Прошу покорно.

Кабинетик у него был малюсенький. Здесь тоже громоздились бумаги, но не в таком количестве. Кое-что даже разобрано и расставлено в алфавитном порядке по папкам на полках, с аккуратным указанием дат, уводивших далеко в прошлое. Впустив меня, старичок прикрыл дверь и дождался, пока я сяду, после чего сам сел за свой стол.

— Ну, — сказал он, сведя перед собой ладони домиком, — что там у вас насчет мистера Меррика?

— Вы его знаете?

— Немного слышал. Машину мы ему выделили по просьбе одного из наших клиентов.

— Можно узнать кого?

— К сожалению, сказать не могу. У мистера Меррика какие-то неприятности?

— Боюсь, он прямиком к ним движется. Меня наняла женщина, которая, судя по всему, привлекла его внимание. Он всюду ее преследует. Недавно окно у нее в доме высадил.

Юрист сочувственно поцокал языком:

— Ай-ай-ай. А в полицию она сообщала?

— Да, сообщала.

— А мы что-то оттуда не слышали. Уж такого-то рода жалоба наверняка бы уже до нас дошла.

— Полиция с ним еще не разговаривала. Это сделал я. А кроме того, запомнил номер его автомобиля и так вышел на вашу фирму.

— Очень изобретательно с вашей стороны. И вот теперь, вместо того чтобы информировать полицию, вы находитесь здесь. Осмелюсь спросить зачем?

— Дама, о которой идет речь, не уверена, что полиция может ей помочь.

— А вы можете, — прозвучало не как вопрос, а скорее как утверждение, и у меня возникло нелегкое чувство, что Элдрич уже знает, кто я, причем знал еще до того, как меня ему назвала секретарша. Тем не менее фразу я воспринял как вопрос.

— По крайней мере, пытаюсь. Если ситуация усугубится, то нам, возможно, и вправду придется задействовать полицию, что, мне кажется, может не лучшим образом сказаться на вас и на вашем клиенте.

— Ни мы, ни наш клиент ответственности за действия мистера Меррика не несут, даже если то, что вы говорите, соответствует действительности.

— Полиция может отнестись к этому иначе, если вы действуете как его личная служба аренды машин.

— И они получат точно такой же ответ, какой я только что дал вам. Мы всего лишь по просьбе клиента предоставили ему машину, ничего более.

— И вы ничего не можете мне о Меррике рассказать?

— Ничего. Как я уже сказал, мне известно о нем крайне мало.

— Ну хотя бы по имени вы его знаете?

Элдрич помолчал, глядя на меня с озорной хитрецой. До меня вдруг дошло, что ему, вероятно, все это доставляет удовольствие.

— По-моему, Фрэнк.

— Вам не кажется, что этот Фрэнк какое-то время провел в тюрьме?

— Не могу точно сказать.

— Что-то, о чем вас ни спроси, вы все не можете сказать.

— Я, видите ли, юрист, а следовательно, мои клиенты ожидают от меня определенной степени осторожности. В противном случае я бы не оставался в своей профессии столь длительное время. Если то, о чем вы говорите, правда, о поступках мистера Меррика остается только сожалеть. Возможно, если б ваша клиентка села и обсудила с ним этот вопрос, ситуация разрешилась бы к удовлетворению обеих сторон, поскольку, я полагаю, мистер Меррик считает, что она способна оказать ему кое-какую помощь.

— Иными словами, если она расскажет ему о том, что он желает знать, то он уйдет?

— Было бы логично это предположить. А она что-то знает?

На его вопрос я не клюнул. Старик бросал мне наживку, а где наживка, там внутри непременно крючок.

— Похоже, он так считает.

— В таком случае это естественным образом решает вопрос. Я уверен, что мистер Меррик — человек благоразумный.

Весь наш разговор Элдрич держался невероятно спокойно. Шевелился один лишь рот; глаза и те следили за происходящим, казалось, с легкой сонливостью. На слове же «благоразумный» он тонко улыбнулся, вкладывая в него смысл, полностью противоположный исконному значению этого слова.

— Мистер Элдрич, а вы сами когда-нибудь встречались с Мерриком?

— Имел такое удовольствие.

— Впечатление такое, что он кипит от гнева.

— Быть может, у него есть на это основания.

— Судя по тому, что вы не спрашиваете имя женщины, на которую я работаю, вы его, видимо, уже знаете. Из чего можно сделать вывод, что Меррик поддерживает с вами контакт.

— Да, я разговаривал с мистером Мерриком.

— Он тоже ваш клиент?

— Был, в каком-то смысле. Мы в некоем вопросе действовали от его имени. Но это уже в прошлом.

— А теперь вы помогаете ему, потому что вас об этом попросил кто-то еще из ваших клиентов?

— Можно так сказать.

— Мистер Элдрич, а почему ваш клиент интересуется Дэниелом Клэем?

— Интереса к Дэниелу Клэю у моего клиента нет.

— Я вам не верю.

— Я не буду вам лгать, мистер Паркер. Если по какой-то причине я не могу ответить на вопрос, я вам так и скажу, но лгать не буду. Повторяю еще раз: насколько мне известно, интереса к Дэниелу Клэю мой клиент не испытывает. Вопросы у мистера Меррика сугубо свои.

— А его дочь? Она вашего клиента интересует?

Юрист, похоже, собирался кивнуть, но передумал; впрочем, было достаточно уже и его молчания.

— Затрудняюсь с ответом. Это вам надо обсуждать с мистером Мерриком.

У меня засвербело в носу, как будто в моих ноздрях оседали частицы бумаги и пыли, а кабинет Элдрича незаметно вбирал меня, превращая в часть своего интерьера. Представьте: проходят годы, кто-нибудь случайно заходит и видит, как мы с Элдричем по-прежнему сидим здесь и препираемся, перебрасываясь вопросами и ответами, а сами уже как мхом поросли какой-то белой субстанцией и все стираемся, стираемся в пыль, в прах.

— Вы хотели бы знать, о чем я думаю, мистер Элдрич?

— О чем же, мистер Паркер?

— Я думаю, что Меррик — опасный человек, и кто-то специально наслал его на мою клиентку. Тот, кто это сделал, вам известен, а потому, быть может, вы передадите ему мои слова. Так вот скажите ему или ей, что я мастер своего дела, и если что-нибудь случится с женщиной, которую я вызвался оберегать, то я обязательно сюда вернусь и за случившееся кто-то ответит. Я ясно изъясняюсь?

Выражение лица у Элдрича не изменилось. Он все так же улыбался благостной, безмятежной улыбкой сморщенного бодхисатвы.

— Замечательно, мистер Паркер, — сказал он. — Я всего лишь наблюдатель и ничего более, но у меня складывается впечатление, что вы заняли в отношении мистера Меррика позицию противостояния. Если б вы не были так настроены на конфронтацию, то вы бы, быть может, заметили, что у вас с ним гораздо больше общего, чем вы думаете. Может статься, что и у него, и у вас есть некоторые общие цели.

— У меня нет цели, помимо той, чтобы вверенная мне женщина находилась в безопасности.

— О нет, мистер Паркер, я так не думаю. Вы мыслите о частном, а не об общем. А ведь мистер Меррик, как и вы, может руководствоваться мотивом некой справедливости.

— Справедливости для себя или для кого-то еще?

— А вы сами не пробовали его спросить?

— Что-то не очень получилось.

— А если без револьвера за поясом?

Вон оно что. Оказывается, Меррик с ним недавно разговаривал. Иначе откуда бы Элдрич знал о моем с ним столкновении, да и о пистолете?

— Знаете, — сказал я, — не хотелось бы мне встречаться с Мерриком, не держа при этом пальца на курке.

— Разумеется, вам решать. Ну а теперь, коли уж нам больше не о чем…

Он встал и, подойдя, открыл дверь. Аудиенция была определенно закончена. Элдрич еще раз протянул для пожатия руку.

— Спасибо за доставленное удовольствие, — сказал он чопорно и, как ни странно, в буквальном смысле. — Рад, что наконец-то выдался случай с вами познакомиться. Я о вас так много слышал.

— А ваш клиент к вашим словам присоединяется? — спросил я.

На секунду его улыбка, хрупкая, как ваза на краю стола, накренилась и готова была вдребезги разбиться. Он вовремя подхватил ее и таким образом спас, но мне этой паузы оказалось достаточно. Элдрич хотел что-то сказать, но я ответил вместо него:

— Позвольте угадать. Вы… затрудняетесь с ответом?

— Точно, — кивнул он. — В утешение могу лишь добавить, что когда-нибудь, со временем, вы с ним, вероятно, опять повстречаетесь.

— Что значит «опять»?

Но дверь уже закрылась, отсекая, меня от Томаса Элдрича с его осведомленностью так же надежно, как дверь в склеп, где он остался погребенным заодно со всеми своими кипами бумаг, чахоточной пылью и секретами.

Мое чувство внутреннего благоденствия визит к Томасу Элдричу вряд ли улучшил, хотя теперь я по крайней мере знал, как Меррика звать по имени. Осторожненько, бочком, но Элдрич не стал отрицать и то, что Меррик мог отбывать срок, а это значит, что где-то в этой системе наверняка таится сундук с костями, готовыми рано или поздно загромыхать. А вот от намека Элдрича, что я знаю его клиента, становилось не по себе. В прошлом у меня скопилось достаточно призраков, причем таких, пробуждение которых — хотя бы одного — восторга у меня явно не вызывало. Уж это точно.

У «Бель Эйр» — придорожной закусочной на Первом шоссе — я остановился на кофе с сэндвичем (надо отдать должное: уж чего, а мест, где можно подкрепиться, вдоль этой магистрали с избытком). На своем всегдашнем месте «Бель Эйр» успешно держался вот уже больше полувека — и сама закусочная, и массивный старый знак с надписью «Дайнер» (буквы внаклонку, от руки, начертанные еще в пятидесятые) на пятнадцатиметровом столбе. Нынешний владелец «Бель Эйр» — парень по имени Гарри Каллас — говорят, унаследовал это место от своего отца. Внутри вас встречали винно-бордового цвета виниловые отгородки и в тон им стульчаки у прилавка, а кафельный пол — белое с серым — мог определенно похвастаться обилием ног, непрерывно топтавших и щербативших его на протяжении целых поколений. Шел слух, что дайнер скоро закроется на ремонт, что было, увы, печально, но необходимо. В дальнюю стену здесь встроен телевизор, но его никто не смотрел. Шумела кухня, гомонили официантки, добавлял шуму и контингент из рабочих-строителей и местных, наперебой заказывающих свой типовой «блу плейт спешл».

Я доканчивал вторую кружку кофе, когда раздался звонок. От Меррика. Голос я узнал сразу, хотя номера на дисплее не высветилось.

— А ты умный, сучара, — послышалось в трубке.

— Это комплимент? Если да, то приемчики твои надо бы подновить. А то поржавели немного, пока ты в жестянке отсиживал.

— Не подкапывай. Юрист тебе на дух ничего не сказал.

Понятное дело, Элдрич кое-кому позвонил. Интересно, кто связался непосредственно с Фрэнком. Юрист? Клиент?

— Хочешь сказать, если я подниму систему, то ничего там про тебя не найду?

— Хоть заищись. Хотя так просто я тебе этого не дам.

Переждав гулкий удар сердца, я решился на следующий вопрос (была не была):

— Фрэнк, как звать ту девочку на фото?

В ответ тишина.

— Ты же во всем этом из-за нее, разве не так? Она из детей, которых показывали Дэниелу Клэю? Она твоя дочь? Назови мне ее имя, Фрэнк. Назови имя, и, может, я смогу тебе помочь.

Когда Меррик заговорил снова, голос его изменился. В нем теперь чувствовалась спокойная, но поистине смертельная угроза, и было исчерпывающе ясно, что человек этот не только способен на убийство, но и что за плечами у него их уже не одно, а упоминание девочки уже само собой означает пересечение роковой черты.

— Послушай, ты, — сказал он. — Я уже сказал: мои дела — это мои дела. Я давал тебе время на то, чтобы ты убедил свою дамочку не играть в прятки, а не для того, чтобы ты ходил и совал нос в вопросы, которые тебя не касаются. Так что иди-ка туда, откуда пришел, и все из нее выжми.

— А иначе что? Ведь как пить дать тот, кто позвонил тебе после моего визита к Элдричу, сказал тебе поубавить обороты. А ты все допекаешь Ребекку Клэй, или уж друзья тебя так науськивают. Смотри, Фрэнк, так и обратно в жестянку загреметь недолго, и что в этом хорошего тебе и остальным?

— Ты теряешь время, — перебил он. — Думаешь, я с тобой шутки шучу насчет поставленного срока?

— Я продвигаюсь, — слукавил я. — К завтрашнему дню что-нибудь для тебя будет.

— Сутки, ни часом больше, — обозначил он. — Это все, что у тебя осталось, и это еще по-божески. Скажу кое-что еще: вам с дамочкой следует начать беспокоиться на случай, если я вдруг разбуянюсь. Пока меня от этого удерживает лишь одно, помимо общей доброты характера.

Он ушел со связи. Я рассчитался за еду, недопитый кофе оставив сиротливо остывать. Засиживаться за ним оказалось вдруг непозволительной роскошью по времени.

По возвращении домой я связался с Джеки Гарнером. Он с некоторой даже разочарованностью сказал, что все тихо. То же самое по телефону подтвердила Ребекка. Меррика было не видно, не слышно. Похоже, слово свое и дистанцию он держал (телефонный звонок не в счет).

Ребекка находилась у себя в офисе, и я подъехал к ней для разговора, по прибытии чуть махнув издали бдящему Джеки. Мы заказали себе кофе на маленьком рыночке за риелторской конторой и пристроились там за единственным столиком. Проезжающие мимо таксисты поглядывали на нас с любопытством. Для пикника на пленэре и впрямь холодновато, но мне хотелось пообщаться с Ребеккой по свежим следам разговора с ее экс-супругом. Пора провентилировать промежуточные итоги.

— Он так сказал?! — Ребекка Клэй, когда я передал ей содержание нашей с Лежером беседы, выглядела неподдельно шокированной. — Но ведь это все… ложь, от начала до конца! Я никогда ему не изменяла, ни разу! Мы совсем не из-за этого с ним расстались.

— Я не утверждаю, что он говорил правду, но в словах его чувствовалась искренняя горечь.

— Он хотел денег. И не получил.

— По-вашему, он женился на вас из-за них? Из-за денег?

— Ну не по любви же.

— А вы? Вы-то из-за чего?

Ребекка неловко шевельнулась на стуле, физически выдавая дискомфорт от задетой темы. Вид у нее был еще более истомленный и осунувшийся, чем при первой нашей встрече. Еще немного, и при таком напряжении что-то внутри нее может не выдержать, надломиться.

— Я уже частично вам рассказывала, — устало начала она. — После того как исчез отец, я — осталась совершенно одна. Словно пария какая-то, из-за всех этих слухов. С Джерри я познакомилась через Рэймона, он устанавливал у отца в доме сигнализацию. Раз в год они приезжают проверить ее исправность, и в тот раз сделать это приехал Джерри, через несколько месяцев после пропажи отца. Видимо, мне было одиноко… в общем, все одно к одному. Поначалу все складывалось нормально. Аховым ухажером он, понятно, никогда не был, но с Дженной ладил, к тому же не лодырничал. И даже по-своему удивлял. Был начитан, разбирался в музыке, кино. Меня подучивал. — Она грустно усмехнулась. — Оглядываюсь назад, и кажется теперь, что я одного папашку поменяла на другого.

— А что было потом?

— Потом мы поженились, как-то наспех, и он переехал ко мне в отцов дом. Пару месяцев все шло прекрасно. Хотя Джерри и тогда уже ныл о деньгах. Для него это всегда являлось ключевой темой. Настоящего рывка у него без них, по его словам, не было. Планов у него было громадье, но до встречи со мной все каких-то несбыточных. И тут он учуял деньги, а их все не было, по крайней мере тех, на которые он мог наложить лапу. И он начал меня этим изводить. Начались раздоры.

Как-то раз вечером я возвращаюсь, а он купает Дженну. Ей тогда было лет шесть или семь. Прежде он этого никогда не делал. Не то чтобы я однозначно ему это запретила или чего еще, а вот как-то по умолчанию: нет, и всё. И вот она стоит голенькая в ванне, а он рядом на коленях, на полу. И ноги босые. И вот это меня почему-то взбесило: босые ноги. Дурь, правда? А вот меня это взбеленило и я на него разоралась, а Дженна расплакалась. Джерри тогда психанул, хлопнул дверью и ушел допоздна. Я, когда он вернулся, пыталась с ним обо всем этом поговорить, но он и так-то был на взводе, да еще принял спиртного, и влепил мне оплеуху. Не сказать чтобы сильно, но оплеухи от мужчин я, знаете ли, терпеть не привыкла. И велела ему убираться. Что он и сделал. Через день-другой приходит весь такой грустный, с извинениями, ну мы на этом и замирились. С Дженны и меня он после этого пылинки сдувал, а я же все никак не могла отделаться от той картины: он, а рядом моя дочь, голая. У него был компьютер, он им иногда пользовался по работе, и я знала к нему пароль; видела, как он однажды в него вошел и показывал что-то там Дженне по Интернету. Зашла я к нему в файлы, а там — батюшки вы мои — полным-полно порнографии. Мужчины, я знаю, иной раз такое посматривают. Может, и женщины некоторые тоже, но у Джерри в компьютере ее столько было… просто ужас.

— Взрослая или детская? — задал я вопрос.

— Взрослая, — ответила она. — Одни взрослые. Тихушничать у меня не получилось, и я выдала ему то, что сделала, и то, что видела. Спросила, нет ли у него каких-то проблем. Вначале он вроде как пристыдился, а затем рассвирепел, да как! Орал, визжал, топал ногами. Вещами начал кидаться. И обзывал, обзывал меня по-всякому, как в этом вашем разговоре. Говорил, что я «запятнана», что мне в радость должно быть, когда ко мне хоть кто-нибудь притрагивается. И другое всякое наговаривал, в том числе про Дженну. Что она, дескать, вся в меня и так же закончит, что яблоко от яблони недалеко падает. Я и решила, что с меня хватит. Тем же вечером он ушел, и на этом все кончилось. Какое-то время он меня донимал через адвоката, пробовал отсудить что-нибудь из имущества. А какое у меня было имущество? Через какое-то время все успокоилось, и ни от него, ни от адвоката я больше ничего не слышала. Развода он не оспаривал. Рад был и тому, что от меня избавился.

Я допил свой кофе. Дул ветер, отчего палые листья летели озорно, как бегущая от дождя детвора. Я знал, что Ребекка говорит мне не все; что есть пикантности, о которых она умалчивает. Хотя сказанного достаточно, чтобы объяснить враждебность Джерри Лежера к своей бывшей жене, — особенно в свете того, что он никак не желал мириться с тем, что вина во всем случившемся лежит только на нем. Правда в их словах была перемешана с неправдой, и Ребекка Клэй изначально была со мной не вполне откровенна. Я продолжал задавать вопросы.

— Со слов Меррика я упомянул вашему бывшему мужу о некоем «Проекте», — сказал я. — Мне показалось, что он, как говорится, слышал звон.

— Может, речь идет о чем-то приватном, чем занимался мой отец, — он всегда проводил какие-то исследования, читал периодику, пытался жить в ногу со своей профессией, — но чтобы Джерри что-то об этом слышал, вряд ли. Они друг друга и не знали; я даже не помню, приходил ли Джерри проверять сигнализацию до того, как не стало отца. Меж собой они не встречались.

Между тем упоминание «Проекта» привело меня к заключительному вопросу, который, надо сказать, беспокоил меня более всего.

— Джерри сказал мне и еще кое-что, — сказал я. — Он говорит, вы уже однажды нанимали частного сыщика для расследования пропажи вашего отца. И что он затем исчез. Это так?

Ребекка Клэй задумчиво скуснула с верхней губы волоконце сухой кожи.

— Вы, наверное, думаете, я вам этим солгала?

— Умалчиванием. Я вас не виню, но хотел бы знать причину.

— Нанять кого-нибудь мне посоветовал Элвин Старк — примерно через полтора года после того, как пропал отец, а полиция решила, что ничего больше поделать не может. Разговор с Элвином я составила из-за беспокойства насчет адвоката Джерри; я не знала, каким образом уберечь имущество отца. Завещания в наличии не было, так что все обещало пойти вверх дном, но Элвин сказал, что в качестве первого шага, если мой отец не объявится, надо будет по прошествии пяти лет официально задекларировать его кончину. А для этого, по мнению Элвина, имело бы смысл нанять кого-нибудь, кто все еще раз прошерстит, чтобы потом судья мог это учесть при оформлении декларации. Денег у меня было не ахти, я тогда только начинала как риелтор. Потому-то, видимо, я и остановилась на человеке, который оказался мне по средствам.

— Кто же это был? — спросил я.

— Звали его Джим Пул, тоже из начинающих. До этого он проделал кое-какую работу для моей подруги — Эйприл, вы ее у меня как-то видели, — она подозревала, что муж у нее ходит налево. Выяснилось, что налево он не ходит, а хаживает тайком в казино — лично я и не знаю, что лучше. Тем не менее работой Джима Эйприл осталась довольна и порекомендовала его мне. Я наняла его и попросила все как следует проверить; может, даже раскрыть что-то новое. Он переговорил примерно с теми же людьми, что и вы, но никаких откровений не выявил. На каком-то этапе он тоже упомянул о некоем проекте, но я, видно, внимания толком не обратила. У отца в порядке вещей было держать за пазухой то какую-нибудь новую статью, то эссе. В идеях и исследованиях он недостатка не испытывал.

И вот недели через две Джим позвонил мне сообщить, что на несколько дней уезжает из города и что, возможно, обратно вернется с какими-то для меня новостями. Ну, я ждала от него звонка, а его так и не последовало. Спустя примерно неделю ко мне нагрянула полиция. О пропаже своего парня их известила подруга Джима, и они начали опрашивать его друзей и клиентов, хотя ни тех, ни других у него особо не было. Мое имя они нашли среди папок в его квартире, но я им ничем помочь не смогла. Куда едет, Джим мне не сказал. Им это пришлось не по нраву, но что я могла сделать? Машину Джима вскоре нашли в Бостоне на одной из долгосрочных парковок возле аэропорта Логана. А в ней обнаружились наркотики — пакет кокаина, кажется; достаточно для предположения, что он мог подпольно заниматься этими делишками. Видимо, они пришли к выводу, что он из-за наркотиков попал в какую-то передрягу — возможно, с поставщиками, — и из-за этого или сбежал, или его убили. Его подруга возразила, что он не из таких и нашел бы способ как-нибудь с ней связаться, даже будучи в бегах, но так этого и не сделал.

— А вы что на этот счет думаете?

— Я после этого перестала разыскивать отца, — только и сказала Ребекка, качнув головой. — Такого ответа достаточно?

— Про Пула вы не сказали мне из опасения, что я раздумаю вам помогать?

— Да.

— Скажите, а ваши отношения с Джимом Пулом были, так сказать, только формальными?

Ребекка возмущенно подскочила, отчего на столик чуть не опрокинулся стаканчик с кофе. Остывшая жидкость сквозь дырочки столешницы закапала на плитку.

— Что за вопрос! Это, наверное, тоже Джерри вам пробросил?

— Он самый. Только прошу вас, сейчас не время для ханжества.

— Джим мне нравился, — сказала она, будто это было ответом на вопрос. — У них с подругой были проблемы. Мы с ним разговаривали по душам, раз или два сидели вместе в баре. Джерри нас как-то там увидел — он когда пил, то иногда мне названивал, просил начать все сначала, — и решил, что Джим перешел ему дорогу, но Джим был моложе и сильнее его. Так что повыясняли на повышенных тонах, разбили бутылку, но до потасовки дело не дошло. Джерри, я думаю, все еще об этом жалеет, спустя даже все это время.

Ребекка огладила юбку своего делового костюма.

— Послушайте, я благодарна за то, что вы сделали, но долго я всего этого уже не вынесу, — жестом она указала на Джеки, словно он символизировал все тяготы ее жизни. — Я хочу, чтобы дочь у меня вернулась домой, а этот Меррик пропал пропадом. Теперь вы узнали о Джиме Пуле, а я, честно говоря, уже и не знаю, надо ли мне дальнейших дознаний насчет моего отца. Мне больше не хочется чувствовать себя перед кем-то виноватой, и вообще ощущение такое, что каждый день мне обходится как два. Очень буду признательна, если мы разберемся со всем как можно быстрее, пусть даже из-за этого придется идти к судье.

Я сказал, что все понимаю и обсужу кое с кем ее варианты, а как только с этим справлюсь, то позвоню и мы пройдемся по ним сообща. Ребекка отправилась к себе в офис собрать вещи, а я поболтал с Джеки Гарнером и рассказал ему о звонке Меррика.

— Что случится, когда срок истечет? — спросил он. — Нам просто ждать, пока он предпримет шаги?

Я сказал ему, что до этого дело не дойдет. И еще, что Ребекки Клэй вряд ли хватит надолго в плане оплаты, а потому в надежде на больший прогресс придется, пожалуй, ввозить подмогу откуда-то еще.

— Подмогу из Нью-Йорка? — сообразил Джеки.

— Не исключено, — не стал спорить я.

— Но если женщина не платит, то как ты собираешься продолжать работать?

— Потому что Меррик не уйдет — неважно, добьется он своего от Ребекки или нет. К тому же ближайшие день-два я собираюсь основательно пройтись по его делянке, а это ему определенно не понравится.

Гарнер посмотрел на меня с задорным огоньком в глазах.

— Ну что ж, коли понадобится рука помощника, дай знать. А то ты мне платишь за всякую скукоту. А за интерес я и бесплатно готов поработать.

Та ночь оказалась щедрой на звонки и вызовы. Быть может, этого Меррик всю дорогу и добивался. Именно поэтому свое присутствие у дома Ребекки он обозначил так явственно, что оставил на окне потеки крови и напустил меня на Джерри Лежера. Были и другие происшествия, о которых я тогда не знал. Накануне перед окнами конторы Элвина Старка, бывшего адвоката Ребекки, за ночь оказались пучком вывешены четыре дохлых вороны. Той же ночью кто-то вломился в «Мидлейк центр». Все вещи были целы, но неизвестный с неторопливой обстоятельностью пошарился в делах, и далеко не сразу удалось заново все систематизировать и установить, что же именно из них пропало. Бывший терапевт Клэя доктор Коссюр, проезжая по мосту, оказался притерт к обочине человеком, внешность которого по описанию сходилась с Мерриком. Поджав машину врача к бордюру, человек опустил окошко своего красного «Форда» и спросил, нравятся ли ему птицы и знает ли он, что его покойный соратник и друг, доктор Дэниел Клэй, якшался с педофилами и всякими извращенцами.

Фрэнку было все равно, причастны эти люди или нет. Он хотел лишь посеять сомнение и страх. Ему хотелось пугающе всовываться в людские жизни и высовываться из них, пожиная молву и полуправду, понимая, что такой компактный город, как Портленд, достаточно скоро забурлит слухами и люди, на которых он охотится, вскоре зажужжат, как пчелы в потревоженном улье, грозящем вот-вот опрокинуться. Меррик полагал, что у него все под контролем, а с тем, что нет, он управится, — но он заблуждался. Им манипулировали точно так же, как и мной, а браздами на самом деле не владел никто, даже таинственный клиент Элдрича.

И вскоре начали гибнуть люди.

Джоэл Хармон обитал в большом доме при съезде с Бэйшор-драйв в Фалмуте; здесь были свой отдельный причал и швартовка для белой красавицы-яхты. Портленд в свое время звался Фалмутом — с конца семнадцатого века, когда пламенный баск Сен-Кастен, встав во главе местных индейцев, в ряде столкновений одолел английских колонистов и в результате пожег город, — до конца века восемнадцатого, когда все вернулось на круги своя. Теперь часть города, носившая старое название, являлась одним из наиболее зажиточных пригородов Портленда, а также центром лодочного спорта. Портлендский яхт-клуб, один из старейших в стране, размещался у Фалмута на носу, под прикрытием длинного узкого Клэпборд-айленда — острова, состоящего фактически из двух частных владений, возникших на исходе девятнадцатого века, когда железнодорожный магнат Генри Хьюстон возвел здесь себе летний особняк в десять тысяч квадратных футов — «коттедж», как он скромно его поименовал, внеся таким образом лепту в превратность представления об этом слове для данной части света.

Дом Хармона возвышался на рельефном выступе, откуда вниз к самой воде плавно спускалась зеленая лужайка. Для уединенности владение по бокам окружали две стены, а в саду по четкому ранжиру распределялись ухоженные клумбы. Джун сказала, что Хармон — фанатичный возделыватель роз, помешанный на скрещиваниях, и земля в саду постоянно контролируется и холится в угоду этому его помешательству. Говорят, здесь на клумбах есть такие розы, которых ни у кого больше нет, а Хармон, в отличие от людей своего круга, не видит причины своими находками делиться. Эти розы на радость и в удовольствие исключительно ему, а не кому-нибудь другому.

Вечер выдался необычайно мягким — уловка предзимья с целью обмануть легковеров чувством мнимой безмятежности. Пока мы с Джун стояли среди прочих гостей в саду за предобеденными напитками, я понемногу вбирал в себя дом Хармона, его яхту, его розы и жену, которая, пока супруг уделял внимание гостям помаститей, встречала вновь прибывших и здоровалась с ними. Ей было за шестьдесят, то есть примерно столько же, сколько и мужу. Седина волос аккуратно перемежалась крашеными блондинистыми прядями. Вблизи кожа у этой женщины смотрелась как отлитая из пластмассы. Растянуть ее во что-то близкое к мимике было затруднительно, но хирург при операции это явно учел и рот сваял в постоянную полуулыбку, так что на какой-нибудь рассказ о том, как топят котяток и щеняток, она бы все равно реагировала непонятно веселым видом. В ней все еще были заметны следы былой красоты, за сохранность которой она, впрочем, цеплялась с таким мрачным упорством, что сводила ее тем самым на нет. Глаза были остекленело пусты, а разменные фразы не могли, пожалуй, составить конкуренцию и случайному школьнику, который на ее фоне блистал бы, как Оскар Уайльд.

Муж, в противоположность, смотрелся идеальным хозяином, одетым неформально и в то же время дорого в нежно-синий кардиган и серые брюки; дополнительный оттенок отточенной экстравагантности придавал красный шарф. В непосредственной близости от хозяина, пока тот раздавал рукопожатия и смешливо-приветственные фразы, вид затмевала отпадная девица азиатской внешности, обольстительно красивая и с фигурой, от которой мужские челюсти дружно отпадали с непроизвольным щелчком. По словам Джун, это нынешняя лира Хармона, официально, впрочем, его личный секретарь. У него была давняя привычка подбирать молодых женщин, ослеплять их своей роскошью, а затем бросать, едва на горизонте появится новый объект.

— Что-то его жена на ее присутствие не очень реагирует, — заметил я втихую. — А впрочем, ее, похоже, вообще мало что занимает, помимо следующего приема прописанных лекарств.

Миссис Хармон с регулярными интервалами обводила гостей пустым взором, не задерживаясь ни на ком в особенности, а просто проходясь по ним, как луч маяка по кораблям в бухте, с такой же унылой бесстрастностью. Даже когда она встречала нас на входе (рука ее на ощупь напоминала засохшую птичью лапу), то и тогда едва посмотрела нам в глаза.

— Мне ее жаль, — сказала Джун. — Лори всегда была одной из тех женщин, каким суждено выйти замуж за мужчину-властолюбца и родить ему детей. А вот внутренней жизни у нее не было, или же ее просто никто не замечал. Теперь вот дети выросли, и свои дни она заполняет как может. Когда-то она была красива, но это, пожалуй, все, чем она располагала. А нынче сидит без движения во всяких там благотворительных комитетах и тратит мужнины деньги, а тот и не возражает, лишь бы она не вникала в то, чем он разнообразит свою жизнь.

Мне казалось, что Хармона я знаю как облупленного: самодовольный человек, у которого денег достаточно, чтобы и преследовать, и утолять свои аппетиты, которые с каждым новым жевком становятся все более нажористыми. Сам он происходил из семьи с хорошими связями в политике, а отец у него был советником у демократов, хотя после неудачи с рядом бизнес-затей немного оскандалился, отчего так и не смог приблизиться к кормушке, из которой кормятся по-настоящему крупные боровы. Сам Хармон был когда-то весь в политике и еще молодым человеком в семьдесят первом году работал в предвыборном штабе Эда Маски и даже стараниями отца сопровождал его с официальным визитом в Москву, пока не стало ясно, что Маски не только провалится при выдвижении, но и что Макговерн, в общем-то, правильно поступил, подчистив во время праймериз свой кадровый аппарат. Маски не мог сдержать своего темперамента. Он орал на журналистов и подчиненных, причем на публике. Выиграй он при выдвижении, эта его черта довольно скоро открылась бы избирателю. Поэтому от Эда Маски все семейство Хармонов дружно отошло, а всякий там идеализм в политике, который еще не успел выветриться, быстро улетучился, когда Джоэл Хармон включился в бизнес и с оголтелой силой принялся наживать богатство, наверстывая то, чего в свое время не сумел добиться его отец.

Но Джун представила мне этого человека в неожиданном и куда более сложном ракурсе. Оказывается, он слыл щедрым благотворителем, и не только с целью пиара, но и в частном порядке. Взгляды на благосостояние и социальную обеспеченность делали его, по базовым американским меркам, чуть ли не социалистом; плюс к этому он был стойким и влиятельным (хотя и негласным) советчиком всем губернаторам и госпредставителям последних десятилетий. К своему родному городу и штату он относился поистине ревностно, а дети его, говорят, с некоторой тревогой поглядывали на то, с какой расточительностью он жертвует средства, которые они втихомолку считают своим наследством (сознательность у них, в отличие от отца, явно прихрамывала).

Голову хотелось иметь ясную, поэтому я потягивал апельсиновый сок, в то время как другие налегали на шампанское. Один или двое из приглашенных были мне известны. Первый — писатель и поэт по имени Джонатан Ли Джейкобс, кропающий новеллы о краболовах и зове моря. Среди гостей он выделялся окладистой рыжей бородой и одеждой под стать героям своих книг, хотя сам происходил из бухгалтерской семьи в Кембридже, штат Массачусетс, а укачивало его, по слухам, едва он попадал ногой в лужу. Еще одним знакомым лицом был доктор Байрон Рассел, молодой сморчок, время от времени всплывающий на местных радио- и телепередачах, когда там требовалась говорящая голова, серьезно рассуждающая о проблемах психического здоровья и нездоровья. Надо отдать Расселу должное: в тех передачах он неизменно звучал голосом разума, часто за счет контраста какой-нибудь журчливой психологине с верхним образованием или кандидату сомнительных наук из колледжа на колесах, несущим такую псевдонаучную блажь, что депрессия и суицид на фоне их зауми казались отрадной альтернативой. Что интересно, среди гостей присутствовал и Элвин Старк — тот самый адвокат, что на днях отказался со мной общаться. Меня подмывало сказать ему насчет Элдрича, который побеседовал со мной куда обстоятельней (правда, не раскрыв мне толком ничего, что я уже знал из скудного обмена репликами с тем же Старком). Лицезреть меня Элвин Старк был рад едва ли больше, чем слышать по телефону. Тем не менее он все же смог на пару минут наскрести в себе цивильности и даже косвенно извинился за свою тогдашнюю шероховатость. От него немного отдавало виски, даром что в руке он держал фужер с шампанским. Раут у него начался определенно раньше, чем у других гостей.

— Вы когда позвонили, у меня как раз дел было невпроворот, — пояснил он. — Так что звонок получился не совсем ко времени.

— А я всегда не ко времени, — сказал я. — Хотя время решает все.

— Вот уж точно. А вы все копаете насчет тех делишек Клэя?

Я сказал, что да. Старк на это лишь поморщился, как от предложенного куска рыбы с душком. Вот тогда он мне и сообщил насчет дохлых ворон.

— Секретарша у меня чуть с ума не сошла, — усмехнулся он. — Посчитала, что это работа сатанистов.

— А вы?

— А я к таким вещам, надо сказать, отношусь по-иному. При этом худшее, что со мной когда-либо случалось, это клюшка для гольфа сквозь лобовое стекло моего «Лексуса».

— Есть какие-то мысли, кто это мог сделать?

— Я лучше скажу, какие на этот счет мысли у вас: что это тот самый тип, который не дает покоя Ребекке Клэй. То, что вы дурной знак, я понял, как только заслышал вас в трубке, — сказал он вроде как со смехом, но явно с утвердительной ноткой.

— С чего ему было выбирать мишенью именно вас?

— Потому что у него кровь горит, а мое имя значится на всей документации, которая относится к ее отцу. Утверждение завещания я, впрочем, передал в другие руки. Теперь другие этим занимаются.

— Вы беспокоитесь?

— Я нет. Вот уж сколько лет имею дело с волками, и ничего, жив. Если возникнет необходимость, у меня есть к кому прибегнуть. У Ребекки же, напротив, помощь есть лишь до той поры, пока она в состоянии ее оплачивать. Надо бы вам все это бросить, Паркер. Мутить воду в пруду ни к чему хорошему не приведет.

— Неужели вас не интересует правда?

— Я адвокат, — ответил он. — Причем здесь правда? Моя задача — защищать интересы клиентов. Иногда правда здесь только помехой.

— Подход, гм, надо сказать, очень прагматичный.

— Я реалист. Уголовными делами я не занимаюсь, но если б мне пришлось защищать вас, скажем, по делу об убийстве, в котором вы не желаете сознаться, то что бы вы от меня хотели? Чтобы я сказал судье: в принципе, если разобраться, то убийство совершил действительно он — такова правда? Да будьте ж вы серьезными. Закон требует не правды, а только ее видимости. Большинство дел обыкновенно зиждется на варианте, приемлемом для обеих сторон. Хотите знать, в чем единственная правда? В том, что все лгут. Вот она, истинная правда. Можете взять ее с собой в церковь и освятить.

— Так у вас есть клиент, чьи интересы вы опекаете по делу Дэниела Клэя?

Старк лукаво погрозил мне пальцем. Жест мне не понравился, как и его манера звать меня по фамилии.

— А вы еще тот жук, — сказал он. — Да, Дэниел был моим клиентом. Как ненадолго и его дочь. Теперь Дэниела нет, умер. И прах его развеян. Пусть упокоится там, где осядет.

Он оставил нас в пользу рыбного писателя Джейкобса.

— А он прав, — сказала Джун, имитируя его вкрадчивое покачивание пальцем. — Вы действительно еще тот. У вас вообще бывают разговоры благостного характера?

— Только с вами, — кивнул я с учтивой степенностью.

— Потому я вас и не слушаю.

— И быть посему, — заключил я в ту секунду, как мажордом ударил в колокол, созывая всех к ужину.

Вечеринка, если ее можно так назвать, выдохлась в начале одиннадцатого. Время я проводил преимущественно в компании Джун, Лета и Ньоко, делая вид, что слегка разбираюсь в искусстве (получалось не очень), и гораздо меньше с Джейкобсом и двумя банкирами, делая вид, что слегка понимаю в финансах (выходило тоже так себе). Джейкобс, народный писатель, был сведущ в высокорисковых облигациях и валютных спекуляциях куда больше, чем принято человеку из народа. Двуличность его была такая вопиющая, что по-своему восхищала.

Гости начали разбредаться по своим автомобилям. Хармон, несмотря на то что резко похолодало, стоял у крыльца и каждого отдельно благодарил за приход. Жена его исчезла, вежливо пожелав всем поочередно доброй ночи. Ньоко ее сердечностью охвачена не была, и я еще раз понял, что, демонстрируя показное безразличие, Лори Хармон не настолько уж отстранена от действительности, как то думает молодая азиатская американка.

Когда на выход засобирался и я, Хармон, обмениваясь рукопожатием, левую руку положил мне на предплечье.

— Передайте Ребекке, — сказал он, — что, если я что-то могу для нее сделать, пусть только даст знать. Очень многие хотели бы выяснить, что все-таки случилось с Дэниелом. — Лицо его омрачилось, голос сделался тише, и он добавил: — Причем не только друзья.

Я ждал, что Джоэл скажет дальше (загадочность прямо-таки картинная).

— В конце, прежде чем исчезнуть, Дэниел заметно изменился, — продолжал Хармон. — И дело не только в тех его невзгодах — случай с Муллером, откровения о насилии. Нет, там было что-то еще. Последний раз, когда я его видел, он о чем-то напряженно раздумывал. Может, это было какое-то исследование, но какое исследование могло человека так потрясти?

— Когда вы его в последний раз видели?

— С неделю до того, как он пропал.

— И он никак не намекнул, что его может тревожить, волновать, помимо тех его известных трудностей?

— Никак. Просто такое сложилось впечатление.

— Почему вы, интересно, не сказали мне об этом у себя в кабинете?

Джоэл метнул на меня взгляд, ясно говорящий, что в своих решениях он никому не отчитывается.

— Я обстоятельный человек, мистер Паркер. Шахматист неплохой. Потому, наверное, и бизнесмен из меня вышел недурственный. Я давно усвоил, что пауза на обдумывание перед очередным ходом всегда окупается. У себя в кабинете я не очень-то хотел ассоциировать себя с Дэниелом Клэем; думал, хватит уже. Да, он был мне другом, но после всего, что произошло, после всех этих слухов и шепотков насчет насилия я решил, что лучше бы мне все же от него дистанцироваться, отмежеваться.

— А теперь вы взяли и передумали.

— Не совсем. Частично я все еще подозреваю, что ничем хорошим ваше вынюхивание не завершится, но если оно раскроет о Дэниеле правду, развеет подозрения, а заодно и подучит уму-разуму его дочь, то вы, может статься, докажете мою неправоту.

Он высвободил мою ладонь и убрал руку с предплечья — дескать, сделка совершена. У нас на глазах с парковки на проезд медленно, толчками выруливало авто писателя — старый «Додж», грузовик, на котором он сейчас неуклюже маневрировал, как на тяжелом танке. Между тем было известно, что у себя в Массачусетсе Джейкобс — этот человек из народа — ездит на «Мерседесе», а апартаменты у него красуются под Гарвардом. Хармон лишь с усмешкой покачал головой.

— Вы сейчас упоминали про «других», кому небезынтересно, что случилось с Клэем, — помимо друзей и знакомых.

— Да, — глядя мимо меня, сказал хозяин вечера. — Не секрет, что есть такие, кто полагает, будто Дэниел участвовал в каком-то сговоре о насилии над детьми. У меня у самого двое детей. Уж я-то знаю, как бы я поступил с теми, кто осмелился бы на них посягнуть, или с тем, кто б допустил такое со стороны других.

— И как же именно, мистер Хармон?

Он через силу отвел взгляд от все более панических попыток писателя совладать с поворотом без помощи «гидрача».

— Я бы его растерзал, — ответил он так запросто и обыденно, что я в этом ни на секунду не усомнился. И вообще я понял, что, несмотря на все свое бонвиванство, на изысканные вина и броские картины, Джоэл Хармон — человек, который неминуемо сокрушит любого, посмевшего встать у него на пути. А еще мне на секунду подумалось, не был ли такого же склада и Дэниел Клэй, и так ли уж бескорыстен был интерес к нему Хармона. Прежде чем я успел дать этой мысли мало-мальский ход, к нам подошла Ньоко и что-то прошептала Джоэлу на ухо.

— Ты уверена? — спросил он.

Она кивнула.

Хармон с неожиданной резкостью окликнул разошедшихся но машинам гостей, чтобы они остановились. Ученый сморчок Рассел похлопал по капоту писательского грузовика: дескать, глуши мотор. Джейкобс, похоже, был только рад.

— Кажется, где-то у нас в саду нарушитель, — сообщил он гостям. — Так что лучше будет, если вы все зайдете на минутку в дом: осторожность не помеха.

Все послушно потянулись ко входу, хотя писатель что-то недовольно бурчал: вероятно, он сейчас собирался разродиться еще одним верлибром, который ему именно сейчас, прилюдно, не терпелось выплеснуть на бумагу, иначе стих будет утерян для потомков (или это он так пытался скрыть неловкость от того, что обмишурился с элементарным выездом на дорогу). Все скопились у Хармона в библиотеке. Джейкобс и художница подошли к одному из окон и смотрели оттуда на пространство ухоженной лужайки с тыльной стороны дома.

— Что-то я никого не вижу, — сказал верлибрист.

— Может, от окна лучше отойти? — пугливо спросила Лето.

— Он нарушитель, но не снайпер же, — заметил Рассел.

Судя по виду, художницу он не убедил. Джейкобс ободряюще возложил ей на плечо руку и уже не снимал. А та не возражала. Вот ведь как оно у поэтов: есть женщины определенного склада, которые от предчувствия внутренней рифмы тут же сомлевают.

Шофер Джоэла, а также мажордом и гувернантка жили в пристройке. Официанты, сбившиеся в стайку, как испуганные голуби, были наняты только на вечер, а повар — вернее, повариха — жила в Портленде и каждый день курсировала до дома и обратно. В помещение вошел шофер по имени Тодд, неброско одетый в джинсы, рубашку и кожаную куртку. При нем был «смит-вессон» — девятимиллиметровый, с помпезной никелировкой, но, судя по тому, как Тодд его держал, он знал, как с ним обращаться.

— Не возражаете, если я примкну? — спросил я у Хармона.

— Нисколько, — откликнулся он. — Речь наверняка о пустяке, но все же лучше подстраховаться.

Мы прошли на кухню, где у раковины, тревожно глядя в небольшое окно, стояли повариха с гувернанткой.

— Ну, что за шум? — осведомился хозяин дома.

— Мария кого-то видела, — ответила повариха, в меру пожилая и все еще привлекательная женщина — подтянутая, спортивная, с зачесанными назад темными волосами под белым колпачком. Стройной и симпатичной была и мексиканка-гувернантка. При подборе персонала Джоэл Хармон явно шел на поводу у своего эстетизма.

— Вон там, у деревьев, — испуганно, чуть дрожащим пальцем указала Мария, — у восточной стены. Кажется, мужчина.

Вид у нее был еще более встревоженный, чем у Лета.

— А ты кого-нибудь видела? — повернулся Хармон к поварихе.

— Нет, я как раз работала. Меня Мария подозвала. Пока я шла, он, видно, уже испарился.

— Будь там кто-нибудь, то сразу включились бы датчики, — рассудил Джоэл, опять оборачиваясь к Марии. — А огни зажглись?

Она молча покачала головой.

— Там тень сплошняком, — заметил Тодд. — Тебе точно не померещилось?

— Да что вы, — обиделась мексиканка. — Я его там видеть.

Тодд поглядел на Хармона не с беспокойством, а скорее с усталым безразличием.

— Стоя здесь, мы ничего не выясним, — встрял я.

— Включи-ка свет, — сказал Хармон Тодду. — Весь.

Шофер подошел к блоку выключателей на кухонной стене и защелкал всеми подряд. Территория вмиг озарилась радужным сиянием огней. Тодд вышел наружу первым, я за ним, прихватив попутно фонарик с полки. Джоэл двинулся с некоторым отставанием, ведь пистолета у него не было. К сожалению, не было его и у меня: как-то бестактно идти к незнакомым людям на званый обед с пистолетом.

Свет вымел из сада почти все затенения, хотя под деревьями у стен по-прежнему чернели островки мрака. Я прощупал их лучом фонарика: безрезультатно. Дерн был мягкий, но следов на нем не читалось. Почти трехметровую стену участка ковром устилал плющ. Если б кто-то через нее лез, он неизбежно оставил бы след, но плющ оказался в целости. Мы наспех прочесали остальную территорию; при этом было очевидно, что Тодд испуг Марии не воспринимает всерьез.

— Она у нас такая, мандражит иной раз, — усмехнулся он, когда мы шли обратно к месту, где нас дожидался Хармон. — Всё у ней «хесус» да «мадре де диос». А девка, надо сказать, видная. Впрочем, шансов на флирт с ней — как с колокольней, причем в женском монастыре.

Джоэл кивнул вверх подбородком — дескать, что у вас там?

— Да ничего, — ответил шофер. — Зря ноги били.

— Я же говорил, буря в стакане воды, — приободрился Хармон.

Он отправился обратно на кухню и, бросив походя укоризненный взгляд на Марию, пошел выпускать на волю гостей. Тодд за ним. А я задержался. Мексиканка в это время заряжала тарелки в большую посудомоечную машину. Подбородок у девушки обиженно дрожал.

— Ты не расскажешь мне, что видела? — спросил я.

Гувернантка пожала плечами.

— Может, мистер Хармон прав, может, я не видать, — сказала она, хотя по лицу было видно, что этим своим словам она не верит.

— А ты лучше мне расскажи, — дружелюбно предложил я.

Мария отвлеклась от своего занятия. На ресницах у нее блеснула слезинка; она ее смахнула.

— Это был мужчина. Одета в одежду. Коричневая, я так думаю. Muy sucio. Лицо? Белое. Pálido, sí?

— Ты хочешь сказать «бледное»?

— Sí, бледная. И еще…

В глазах у нее опять мелькнул испуг. Она коснулась ладонями своего лица и рта.

— Тут и тут nada. Ничего. Пусто. Hueco.

— «Hueco»? Не понимаю.

Девушка оглянулась через плечо. Я обернулся: на нас смотрела повариха.

— Делла, — обратилась к ней мексиканка и зачастила: — Ayúdame a explicarle lo que quiere decir ‘hueco.

— Ты говоришь по-испански? — спросил я Деллу.

— Немножко, — ответила она.

— Что, интересно, может означать «hueco»!

— М-м, точно не знаю. Попробую выяснить.

Делла перебросилась несколькими фразами с Марией, которая как могла помогала себе жестами и знаками. В конце концов девушка приподняла декоративное страусиное яйцо, служащее подставкой для ручек, и легонько постучала пальцами по скорлупе.

— Ниесо, — повторила гувернантка, и лицо поварихи, на миг прояснившись, сделалось вдруг тревожным, как будто она ослышалась или недопоняла.

— «Ниесо» — значит «полый», — произнесла она. — Мария говорит, это был полый человек.

Назавтра с утра пораньше я стоял у парковки общественного рынка Портленда. Температура за ночь метнулась книзу, и синоптики теперь предрекали, что такой она продержится «некоторое время в обозримом будущем», что, по меркам штата Мэн, значит где-то до середины апреля. Стоял промозглый холод, от которого одежда становится влажноватой на ощупь, а окна кофеен, закусочных и даже проезжих машин от обогрева беспрестанно слезятся, придавая неуютный оттенок клаустрофобии всему, помимо разве что совсем уж нелюдных мест.

В то время как большинство могло как-то укрыться и перекантоваться в помещениях, были и такие, кому в этой жизни везло меньше. Уже выстроилась унылая очередь в центр занятости на Пребл-стрит, где изо дня в день собиралась самая что ни на есть городская беднота получить от волонтеров завтрак. Кто-то надеялся принять здесь душ или устроить постирушку, воспользоваться телефоном, а то и разжиться какой-нибудь свежей одежонкой. Рабочая беднота, которой в середине дня приткнуться негде, получала здесь сухой паек в пакете, чтобы было чем позднее подкрепиться. Так центр и его партнеры, благотворительные столовки «Уэйсайд» и «Святой Лука», раздавали свыше трехсот тысяч порций ежегодно тем, кто мог иначе протянуть от голода ноги или же вынужден урезать свои расходы на прожитье и самые необходимые лекарства ради того, чтобы элементарно удерживать душу в теле.

Я смотрел на них оттуда, где стоял. Очередь составляли в основном мужчины, некоторые из них прямо-таки ветераны улицы — с грязными просаленными слоями одежды, свалявшимися в колтун волосами, — в то время как другие все же еще отстояли от статуса бездомных на пару шагов. Немногие затесавшиеся сюда женщины с задубелой от уличного житья кожей были грузны и мужиковаты, с одутловатыми от алкоголя и жизненных перипетий лицами, раздутые дешевой жирной пищей и стремной выпивкой. Можно разобрать и новичков — тех, кому еще лишь предстояло освоиться с тем, как кормить себя и семью с раздачи. С очередью они не смешивались и ни с кем не общались, а стояли, опустив головы, или глазели на стены, боясь встретиться взглядом с окружающими, как какие-нибудь новые заключенные в тюряге. Побаивались они, вероятно, и случайно встретиться глазами с кем-нибудь из друзей или соседей (а то и, паче чаяния, с каким-нибудь работодателем, который, приметив их здесь, решит, что фирме недостойно брать на работу тех, кто побирается из-за еды). Почти вся очередь состояла из тех, кому под сорок или больше. Это давало ложное представление о природе бедности в городе, где каждый из пяти, кому еще нет восемнадцати, живет за чертой бедности.

Рядом находились центр реабилитации для взрослых «Армии спасения», городской окружной центр контроля, а также городской отдел досрочного освобождения и пробации. Так что этот район представлял собой узкий канал, по которому неизбежно проплывали многие из тех, у кого были или есть нелады с законом. Я же стоял и пил, чтобы согреться, взятый на рынке кофе, а сам ждал, не объявится ли знакомое лицо. Внимания я особо не привлекал — если на то пошло, при таком холоде человек занят в основном собой любимым.

Минут через двадцать я заметил того, кого искал. Звали его Авраам Шокли, хотя улице он был известен единственно как мистер Сват-Хват-Брат (для краткости просто Хват), по любым меркам, профессионал уголовного дела. То, что на избранном поприще он толком не преуспел, судейщиков не занимало. За что его только в разное время не судили: за хранение наркотиков класса «А» с целью сбыта, за жульничество, за кражу имущества, за вождение под воздействием психотропных средств и даже, среди прочего, за охоту в ночное время. Хват был по-своему везуч: в его делах никогда не присутствовало элемента насилия, что неоднократно оборачивалось ему на пользу, поскольку характер его противоправных деяний подпадал под категорию «скользких», то есть преступлений, которые по закону не проходят ни как тяжкие, ни как средней тяжести, так что в итоге по совокупности содеянного суд квалифицирует их как мелкие. Местные копы, и те вставляли, когда надо, за Хвата словечко, потому как он был со всеми на короткой ноге. Хват знал людей. Слушал. Запоминал. И при этом не был стукачом. У него есть свои, так сказать, понятия и принципы, которых он придерживается неукоснительно. Хват никого не кидал, но вместе с тем мог поинтересоваться, не угодно ли вам передать весточку тому, кто сейчас отлеживается на дне, или нет ли у вас желания подыскать человечка, под которым сейчас горит земля — но для целей, сами понимаете, иных, нежели упечь его за решетку. Бывало и такое, что Хват действовал как курьер и посредник для тех, кто сейчас находится в беде и желает договориться с копом или надзирателем по досрочному освобождению. Словом, был он мелкой, но весьма полезной сошкой в системе теневого правосудия; в тех его судах и кулуарах, где втихую вершатся сделки и кое на что незаметно закрываются глаза, а ценное время таким образом высвобождается на более важные, более прессующие вопросы.

Хват увидел меня, когда занимал место в очереди. Я ему кивнул, после чего не спеша тронулся вниз по Портленд-стрит. Через несколько минут сзади послышались настигающие шаги, и из-за спины, норовя с ходу попасть в ногу, ко мне сбоку пристроился Хват. На вид ему под пятьдесят; одет опрятно, хотя и жалковато: желтые кроссовки, джинсы, два свитера и пальто с фалдами до середины спины. Рыжеватые волосы, как говорится, уложены подушкой — народ в положении Хвата на парикмахеров не тратится. Обитал он в подвальной комнатушке за Форест-авеню, без всякой арендной платы (шаг навстречу от пацифиста-домовладельца, который из лености поручил ему доглядывать за особо отвязными жильцами, а также кормить прописанного в доме кота).

— Пожуем? — предложил я.

— Только если в «Бинтлиффе», — категорично сказал он. — Там, я слышал, икра лобстера супер-пупер. «Бенедикт» называется.

— Губа у тебя, я вижу, не дура, — ревниво заметил я.

— А то. Я ж родился с серебряной ложкой во рту.

— Ну да, учитывая, что ты ее попятил у ребенка из соседней кроватки.

В «Бинтлиффе», надо отдать им должное, на нас никто и не взглянул. Мы сели в закутке наверху, и Хват поназаказывал харчей, которых ему должно было хватить как минимум на день: для начала фрукты и апельсиновый сок, затем тост, те самые лобстерские яйца «бенедикт», о которых он столько слышал, затем еще двойную жареную картошку, а на «бис» еще и булок, из которых три он тут же раскурковал по карманам пальто («Для ребят», — пояснил он). За едой мы разговаривали о книгах, о местных новостях и вообще обо всем, что взбредет в голову, помимо единственной причины, ради которой я и привел сюда Хвата. Это джентльменская манера вести дела, а Хват и без того всегда был джентльменом, даже если сам при этом норовил стянуть подметку с ближнего башмака.

— Ну так что, — спросил он, доканчивая пятый по счету кофе, — ты меня сюда привел просто насладиться моей компанией?

От поглощенного кофе его, что интересно, не потряхивало — по крайней мере, это не очень бросалось в глаза на фоне его общей, поистине чечеточной юркости и ныркости. Если Хвату дать подержать чашку со сливками, то не успеете вы завести на руке часы, как у него уже там будет готовое масло. В нем столько нервной энергии, что находиться с ним подолгу в непосредственной близости утомляло: шла кругом голова.

— Не только, — сказал я, переходя к делу. — Надо бы, чтоб ты повыспрашивал, повыглядывал и, может, нашел того, кто знает парня по имени Фрэнк Меррик, в Томастоне или в строгаче-«супермаксе». Он мотал десятку, последние два-три года досиживал в «максе», а затем его выпустили и тут же увезли на суд в Вирджинию.

— Что-нибудь собой представляет?

— Ну да, такой забывается не сразу. Репутация у него киллера средней руки.

— Реальная или дутая?

— Я склонен верить тому, что слышал.

— И где он сейчас?

— Где-то здесь.

— Старые связи подновить пришел?

— Может статься. Если да, хотелось бы знать имена.

— Поспрашиваю. Времени много, думаю, не займет. Четвертаки есть, чтоб я мог тебе отзвониться?

Я дал ему свою визитку, горсть мелочи из кармана и еще добавил пятьдесят долларов десятками, пятерками и однёрками — подмазать, чтоб ему было на что брать пиво и сэндвичи. Я знал повадки Хвата, в прошлом он мне уже помогал. Когда он отыщет того, кто может пролить на Меррика какой-то свет — а Хват это непременно сделает, — он вручит мне сдачу и комок чеков, и лишь тогда выставит сумму за свою работу. Именно так действовал Хват в своем «официальном статусе», придерживаясь простого принципа: не накалывай того, кто кажется тебе «правильным» и может пригодиться.

К той поре как я от Скарборо добрался до Муниципального центра «Камберленд», все улицы здесь были запружены автобусами — и желтыми школьными, и фирменными «Питер Пэн», и вообще всем, что имеет колеса и вмещает свыше шестерых человек. «Пиратам» катила удача. Под патронажем Кевина Динена они поднялись на верхушку Атлантического дивизиона Восточной конференции АХЛ. В начале недели они со счетом 7:4 разделались со своими ближайшими соперниками, «Хартфордскими волками». Теперь настал черед «Спрингфилдских соколов», и на игру в Муниципальный центр стянулось никак не меньше пяти тысяч зрителей.

Внутри толпу развлекал Попугай Крекере. Точнее сказать, развлекал почти всю. Были некоторые, которые просто не хотели развлекаться.

— Наверное, самая тупая игра будет за все время, — мрачно пророчествовал Луис. Поверх черной «двойки» на нем было серое кашемировое пальто. Руки он держал в недрах карманов, подбородок сунув в складки красного шарфа. Вид у Луиса был такой, будто его силком ссадили с поезда где-нибудь посреди сибирских степей. Со своей слегка сатанинской бородкой он успел расстаться, а волосы подстриг еще короче, и проседь на них теперь почти не различалась. Они с Энджелом прибыли сегодня, раньше на день. Я прихватил еще пару билетов в расчете, что они захотят пойти на матч, но Энджел каким-то образом умудрился схватить в теплой Напе простуду и залег у меня дома, полный горестного к себе сочувствия. Остался Луис, который обреченно сопровождал меня на протяжении вечера.

За прошлый год многое между нами изменилось. Я в каком-то смысле всегда был ближе к Энджелу. Я знал о его прошлом, а в недолгую свою бытность копом как мог помогал ему и оберегал. В нем я видел нечто (до сих пор даже неясно, что именно, — может, некую порядочность, сочувственность к страждущим, пусть и проглядывающих сквозь мутноватый флер криминальности), что вызывало во мне встречный отклик. То же присутствовало и в его партнере, только выказывалось совсем по-иному. Еще задолго до того, как я во гневе впервые пустил в ход оружие, Луис уже изведал вкус крови. Поначалу он убивал в отместку за причиненное ему зло, но довольно быстро обнаружил, что у него к этому своего рода талант и что есть люди, готовые охотно платить за использование этой его способности от их имени. Когда-то он сам, пожалуй, не очень отличался от Меррика, но нравственный компас в нем оказался несравненно вернее, чем был когда-либо у этого отца-одиночки.

В то же время я знал, что у нас с Луисом много общего. Он воплощал ту мою черту, которую я с давних пор с неохотой в себе осознавал — агрессивную порывистость, запальчивый позыв к насилию, — и присутствие Луиса в моей жизни вынуждало меня невольно себя перекраивать, а через это как раз контролировать в себе эти черты. В свою очередь, думается, я давал ему возможность выпускать наружу свой гнев, втесываться и изменять мир, что поднимало его в собственных глазах на достойный существования уровень. За истекший год мы повидали такое, что нас обоих изменило, подтвердив подозрения — у каждого свои — насчет природы ячеистого мира, которыми мы, впрочем, предпочитали не делиться. И еще у нас была общая почва, как бы поло под ногами она ни отзывалась.

— Знаешь, почему в этой игре не видно черных? — не унимался он. — Потому что она «а» — нерасторопная, «б» — тупая, и «це» — потому что на холоде. Ты вот глянь, — он листнул программку, — большинство этих парней даже не американцы, а все канадцы. Как будто у нас своих белых тихожопников нет, так еще из Канады завозим.

— А что, — сказал на это я, — даем канадцам работу. Зато так они могут заработать настоящие доллары.

— Ага, а потом отсылают по своим семейкам, как в странах третьего мира. — Луис с нарочитым презрением посмотрел на гарцующий по льду талисман в виде попугая. — Вон попка-дурак и то поспортивней будет, чем они.

Мы сидели в секторе «Е», как раз по центру над кругом вбрасывания. Билла — человека, которого к нам направил Хват, — нигде не было видно, хотя со слов Хвата можно понять: парень, стоило ему заслышать о Меррике, начал осторожничать. Если ему хватило сообразительности прийти пораньше, то он, скорее всего, нас уже срисовал. Ничего, ему в радость будет узнать, что ближайшие несколько дней Меррик проведет за решеткой. От этого всем некоторая передышка; для меня, во всяком случае, до того момента, как придется по ходу матча втолковывать нюансы хоккея человеку, для которого спорт начинается и заканчивается баскетбольной площадкой или там легкой атлетикой.

— Послушай, — укорил я Луиса, — это несправедливо. Подожди, пока они выйдут на лед. Некоторые из этих ребят носятся что надо.

— Иди постыдись, — огрызнулся тот. — Вот Карл Льюис, тот действительно носился. Джесси Оуэнс тоже человек-пуля. Бен Джонсон, и тот с полной жопой таблеток бегал будь здоров. А вот «пломбиры», те наоборот. Как снеговики на лыжах.

По радио прозвучал призыв стадиону воздержаться от «бранной и нецензурной лексики».

— Что-о? — не поверил своим ушам Луис. — Ругаться нельзя? Это что, б…, за вид спорта такой!

— Да это так, для вида, — успокоил я, в то время как снизу на Луиса неодобрительно покосился папаша с двумя мальчатами. Похоже, он хотел что-то сказать, но передумал и вместо этого лишь надернул сыновьям на уши пиратские шапочки.

Грянула квиновская «We Will Rock You», а затем еще «Ready to Go» группы «Республика».

— На хрена столько музыки? При чем здесь спорт? — продолжал недоумевать Луис.

— Это музыка белых, — пояснил я, — специально чтоб под нее черным тошно было и они не могли вскакивать и плясать.

На лед выехали команды, опять же под музыку. Как обычно, был объявлен розыгрыш призов с вручением в перерыве: бесплатные гамбургеры, скидки в супермаркетах, а кому повезет, так еще и фирменная майка или кепка.

— Ой-й, не надо ля-ля, — источал желчь Луис, — скажите уж, раздача дерьма, чтобы народ не поуходил с самого начала.

К концу первого периода «Пираты» вели «два-ноль», отличились Зенон Конопка и Джефф Питерс. Хватов посланец все не объявлялся.

— Заснул, наверное, где-нибудь, — предположил мой спутник, — нашел себе тихое местечко.

И вот как раз когда команды выкатывались на второй период, справа на наш ряд стал протискиваться нервного вида человек в затертой фуфайке «Пиратов»: козлиная бородка, очки с серебристой оправой, на лоб надвинута «пиратская» же черная бейсболка, руки в карманах. В целом он нисколько не выделялся из сотен других таких же зрителей.

— Ты, что ли, Паркер? — спросил он.

— Он самый. А ты Билл?

Тот кивнул, руки по-прежнему держа в карманах.

— Давно уже за нами смотришь? — спросил я.

— Да еще с первого периода, — ответил он, — даже раньше.

— Смотри-ка, осторожный.

— Лишний раз не помешает.

— Фрэнк-то сейчас все равно под замком.

— Да? А я не знал. За что его, интересно?

— За соглядатайство с посягательством.

— Фрэнка Меррика за соглядатайство? — Билл фыркнул. — Скажи уж что другое. А почему не за переход не в том месте или что собака у него без лицензии?

— Да вот, надо было его чуток нейтрализовать, — сказал я, — без всяких «почему».

Билл через меня посмотрел туда, где сидел Луис.

— Не хочу никого обидеть, но чтобы черный парень на хоккее… Как-то глазам непривычно, режет.

— Это же Мэн. Здесь черный уже сам по себе глаза режет.

— Вообще-то, да. Только надо было его, наверное, как-то приодеть, чтоб сливался, походил.

— Думаешь, он будет похож, если напялит пиратскую шапку и начнет махать пластмассовой сабелькой?

Билл осторожно посмотрел, а затем отвел глаза от Луиса.

— Да, пожалуй что, нет. Если только настоящую ему дать. В смысле саблю.

Он сел рядом и какое-то время не отвлекаясь смотрел на площадку. За четыре минуты до конца периода Шейн Хайнс вновь зажег за воротами противника фонарь, а всего через полторы еще одну шайбу забил Джордан Смит. Счет стал «четыре — ноль» — все, игра сделана.

— Ну что, по пиву? — предложил Билл, вставая. — Четвертая победа подряд, в девяти из десяти матчей. Такое было только в триумфальный сезон с девяносто четвертого на девяносто пятый. А я, гадство, за этим только из тюрьмы наблюдал.

— Наверное, неоправданно жестокая кара? — спросил Луис.

— Он не фанат, — поспешил сказать я, видя, как покосился Билл.

— Да и хрен бы с ним.

Мы вышли и взяли три нефильтрованного в пластиковых стаканчиках. К выходу уже тянулась цепочка из разочарованных такой безоговорочной победой «Пиратов».

— Кстати, благодарю за билет, — вставил Билл. — Мне уже такие дела не всегда по карману.

— Нет проблем, — сказал я.

Он выжидательно притих, поглядывая на припухлость в моей куртке, где виднелся бумажник, который я вынул и отсчитал полсотни. Билл бережно свернул купюры и сунул их в карман джинсов. Я уже собирался начать расспросы насчет Меррика, когда со стороны площадки громыхнуло — гол, причем явно в пользу «Соколов».

— Тьфу, б…во! — вскинулся Билл. — Сглазили, что ушли.

Пришлось вернуться на места и дожидаться начала третьего периода; по крайней мере это время Билл с охотой рассказывал, как ему «отдыхалось» в строгаче. Из общего режима в строгий переводили в основном тех, кто проявлял особо буйный нрав, был склонен к побегу или же представлял угрозу для других сидельцев. Иногда строгач служил формой наказания тем, кто нарушил тюремный уклад или у кого обнаружились запрещенные предметы. В штате Мэн тюрьма строгого режима открылась в 1992 году в Уоррене. Она насчитывала сотню одиночных камер с максимальной изоляцией. С закрытием в первые годы нынешнего века Томастонской тюрьмы штата вокруг «супермакса», подобно крепости вкруг цитадели, постепенно выросла тюрьма на тысячу двести заключенных.

— Мы как раз в одно и то же время тянули с Мерриком строгача, — вспоминал Билл. — Я сидел двадцатку за кражу со взломом. Нет, вы представляете? За кражу. Двадцатку. Убийцы, драть их лети, получают меньше. Туда меня копы упекли знаете за что? За то, что у меня нашлась отвертка с куском проволоки. А я всего-навсего радио хотел себе смастырить. А они мне: «Ага, к побегу готовился», и р-раз строгача! И там у меня пошло наперекосяк: копа я ударил. Он меня довел. Ну вот и пришлось сроком расплачиваться. Копы гребаные. Ненавижу.

Тюремную охрану сидельцы по привычке называли тоже «копами». А впрочем, они ведь тоже часть правоохранительной системы, такая же как полицейские, прокуроры или судьи.

— Вы-то небось строгача изнутри и не нюхали? — спросил Билл.

— Нет, — честно признался я. Тюрьма строгого режима — заведение закрытое фактически для всех, помимо самих заключенных и их охраны, хотя не секрет: порядки там такие, что мало не покажется.

— Худо там, — сказал Билл, и по тому, как он это произнес, я понял, что не услышу от него какую-нибудь разудалую, расписную страшилку о тяготах бывшего бедняги-страдальца. Втюхивать он ничего не собирался, а просто хотел, чтобы его кто-нибудь выслушал.

— Воняет там: говно, кровь, блевота. И на полу, и на стенах. Зимой снег под двери надувает. Параши гремят не смолкая, а это, я вам доложу, нечто. Никак от этого не оградиться. Пробовал было втыкать сортирную бумагу в уши, чтобы хоть как-то звук глушить, — думал, с ума сойду. Двадцать три часа в сутки сидишь взаперти, на один час выгоняют в загон — так называемый «прогулочный двор»: два метра в ширину, десять в длину. Знаю назубок, за пять лет вымерял досконально. Свет не гаснет круглые сутки. Телевизора нет, радио тоже, только шум параш да лампы горят. Зубную щетку иметь, и ту не полагается. Выдают какую-то пластмассовую бздюльку на палец, а что с нее толку.

Билл открыл рот и указал себе на прорехи меж грязно-желтых зубов:

— Вишь, пяти зубов там лишился. Просто взяли и повыпали. Если так рассматривать, то «супермакс» этот, строгач — своего рода психическая пытка. Зачем там сидишь, тебе известно, а вот что надо сделать для того, чтобы оттуда вызволиться, — уволь. И это еще не самое худшее. А вот проштрафишься по-крупному, так тебя посылают на «стульчак».

Я знал и об этом. «Стульчак» служил своего рода орудием сдерживания для тех, кто окончательно вывел из себя охранников. Четверо или пятеро их в полной боевой экипировке, со щитами и «черемухой», врывались к нарушителю в камеру, чтобы провести «извлечение». Нарушителю пшикали в лицо газом, валили на пол или на шконку и брали в наручники. Наручники затем пристегивались к ножным кандалам, одежда заключенного срезалась с тела и его — голого, исходящего воплями — волокли в наблюдательную, где прихватывали лямками к специальному стулу, оставляя бедолагу на холоде по нескольку часов. Невероятно, но тюремные власти настаивали, что «стульчак» служит не для наказания, а лишь как средство контроля над заключенными, представляющими опасность для себя самих или окружающих. «Портлендский Феникс» как-то раздобыл видеозапись такого извлечения (все было отснято в тюрьме) как доказательство, что данная мера нарушением прав заключенных якобы не является. По словам же тех, кто эту запись видел, и само извлечение, и этот самый «стульчак» едва ли могли быть чем-либо иным, кроме как узаконенным насилием, близким по уровню к пытке.

— Я тоже раз через него проходил, — сказал Билл, — после того как вырубил того копа. Мне хватило. Ходил потом на полусогнутых. Никому такого не пожелаю. С Мерриком тоже это проделывали, да не раз, но Фрэнка не сломаешь. А причина была все время та же, все время одна.

— В смысле?

— Меррика все время наказывали за одно и то же. Там у нас был паренек, звали его Келлог, Энди Келлог. Двинутый, но вины его в том не было. Все это знали. Его в детстве однажды оттрахали, и он с той поры так и не оправился. Говорил все время о каких-то там птицах. Людях как птицы.

— Постой-ка, — перебил я. — Того паренька, Келлога, — его что, насиловали?

— Ну да.

— Я имею в виду, в прямом смысле?

— А в каком еще. Мне кажется, те, кто это делал, носили что-то типа масок. Келлога я помню еще по Томастону. В строгаче его тоже кое-кто помнил, но что с ним было, никто точно не знал. Знали только, что на него налетали те самые «люди-птицы», да не по разу. А как минимум по паре, и это когда его уже пропускали вкруговую. Понятно, что отделывали в хлам. Паренька того таблетками пичкали до одури и обратно. Единственный, кто мог до него достучаться, это Меррик, что для меня лично было удивительно. Меррик, он же не социальный работник, и вообще жесткий мужик. А опекал того паренька, прямо как своего. И не по-пидорски, это бы сразу было видно. Первый, кто над Мерриком в этом плане подшутил, был и последним. Он ему чуть башку не оторвал, пытался ее сквозь решетку протиснуть. И уже почти добился, если бы копы не вмешались. Затем Келлога перевели в строгач — он говном в охранников кидался, — и Меррик тоже нашел способ туда перевестись.

— Меррик что, специально подстроил, чтобы его перевели в «супермакс»?

— Поговаривают, что так. Пока был Келлог, Меррик как-то мирился, вел себя смирно, за исключением случаев, когда кто-то по неосторожности пробовал пригрожать пареньку или совсем уж сдуру буром переть на Меррика. А после того как Келлога перевели, Меррик делал все, чтобы занозить копов, пока им наконец ничего не осталось, кроме как заслать его в Уоррен. Пареньку он там помочь особо не мог, но руки тоже не опустил. Разговаривал с копами, пытался выбить, чтобы в тюрьму к Келлогу прислали кого-нибудь из психиатрии; даже раз или два убеждал его остыть, иначе б его опять потащили на «стульчак». Не поверите, но охранники однажды сами вызвали его из камеры, чтобы он урезонил пацана. Получалось, правда, не всегда. Келлог этот прямо-таки жил на стуле. Может, при тогдашнем раскладе и по сей день там сидит.

— Келлог все еще там, в тюрьме?

— Да ему уж, наверное, оттуда и не выйти, кроме как вперед ногами. Мне так кажется, тот паренек просто хотел умереть. Чудо, если он все еще живой.

— А Меррик — ты с ним разговаривал? Он тебе ничего о себе не рассказывал?

— Не-а. Одиночка был, себе на уме. Только и находил время, что на Келлога. Вообще, мы с ним перебрасывались словцом, когда пути у нас сходились, — где-нибудь там в изоляторе или по дороге в загон и обратно — хотя за все годы разговоров натикало не больше, чем за один этот вечер. Я, правда, слышал о его дочери. Думаю, оттого он так и опекал Келлога.

Начался последний период. Внимание Билла мгновенно переключилось на лед.

— Я что-то не пойму, — подал я голос. — А какое отношение дочь Меррика имеет к Келлогу?

Прежде чем окончательно уйти в игру, Билл с неохотой обернулся.

— Видишь ли, у него дочь пропала, — сказал он. — Памяти о ней у него толком и не сохранилось — так, пара фоток да пара рисунков, что она ему в тюрьму прислала, пока не исчезла. И вот те самые рисунки, они и привлекли его к Келлогу. Потому что и Келлог, и дочка Меррика рисовали то же самое. У обоих на рисунках были люди с птичьими головами.

Имя адвоката, представлявшего Энди Келлога в его самых недавних вылазках против закона, выяснилось достаточно быстро. Звали ее Эйми Прайс, а офис у нее находился в Южном Фрипорте, примерно в трех милях от туристического толковища в лице самого Фрипорта. Контраст между Фрипортом центральным и Фрипортом южным был достаточно броским. Сам Фрипорт давно уже расстался со своей прежней аурой в угоду магазинам и открытым распродажам, а его боковые улицы преобразились нынче в раздольные парковки. Южный же Фрипорт на протяженности от Портер-Лэндинг до Уинслоу-парк сохранил большинство своих домов девятнадцатого века, возведенных в ту пору, когда переживали бум верфи на Харрасикет. Свою службу Прайс справляла в небольшом комплексе из двух зданий, некогда с любовью переделанных из пары капитанских домов на Парк-стрит (часть квадрата из двух кварталов, составляющего центр городка непосредственно над причалом Фрипорт-Таун). Помимо конторы Эйми Прайс, здесь еще располагались офис бухгалтера, коллекторское агентство и кабинет иглотерапевта.

Несмотря на субботний день, Прайс сказала мне, что будет примерно до часу работать у себя с делами. Я набрал в магазине «Кархартс виллидж» свежих булок и ближе к полудню не спеша подошел к ее офису. Молодая женщина на ресепшене указала мне коридор налево, предварительно уведомив звонком секретаря о моем прибытии. Секретарь у Прайс оказался мужского пола, лет двадцати с небольшим, при подтяжках и красной «бабочке» (при его возрасте это выглядело потугой на экстравагантность, хотя, судя по измятости рубашки и чернильным пятнам на штанах, эксцентрика эта смотрелась вполне убедительно).

Самой Прайс было за сорок; курчавые рыжие волосы подстрижены коротко и как будто специально с намерением подкинуть ей пару десятков лет. Костюмный пиджачок цвета морской волны небрежно висел на спинке стула. Вид у Эйми был несколько усталый, как у человека, потерпевшего не одно поражение в битве с системой. Кабинет украшали картинки лошадей, и хотя всяческие папки здесь тоже полонили и пол, и подоконник, и столешницу, впечатление было все же куда более отрадное, чем в конторе Элдрича и партнеров, — хотя бы из-за того, что люди тут, судя по всему, научились пользоваться компьютерами и частично избавлялись от старых бумаг.

Вместо того чтобы расположиться за столом, Прайс расчистила место на диванчике и пригласила меня сесть туда, а сама заняла место наискосок, на стуле с высокой спинкой. Между нами умещался укромный столик, на который секретарь по имени Эрнест водрузил поднос с чашками и кофейником, за свои телодвижения умыкнув одну из булок. В результате я разместился несколько ниже и не так удобно, как Эйми. Все это, я понял, неспроста. Похоже, жизнь научила ее всегда готовиться к худшему и в преддверии предстоящей схватки использовать всякое подручное преимущество. На руке у нее поигрывало бриллиантом обручальное кольцо, искрясь под зимним солнцем так, будто в нем отдельно обитали какие-то живчики.

— Камень какой красивый, — вслух заметил я.

— А вы не только детектив, но еще и оценщик? — отреагировала она с улыбкой.

— У меня вообще талантов много. Есть на что опереться, если с розыскной работой не сложится.

— Пока у вас все складывается очень даже ничего, — сказала она. — По бумагам вы спец. — При этом она тут же исправилась: — То есть ровно наоборот: все у вас, когда речь идет о бумагах, шито белыми нитками. И пресса у вас, как пить дать, вся подтасована.

— Настолько, что я как туз в карточном домике.

— Удачных вам в таком случае шестерок. Вы хотели переговорить со мной об Энди Келлоге?

Это было переходом к делу.

— Я бы хотел с ним встретиться, — сказал я.

— Он сейчас в «супермаксе». Доступа туда нет никому.

— Кроме вас.

— Я его адвокат. Но даже мне приходится идти на ухищрения, чтобы к нему пробиться. Что у вас вызывает к Энди такой интерес?

— Дэниел Клэй.

Эйми Прайс окаменела лицом.

— Почему он?

— Меня наняла его дочь. Ей с некоторых пор досаждает один человек, который пытается выйти на след ее отца. И тот человек, похоже, был знаком по тюрьме с Энди Келлогом.

— Меррик, — определила Прайс. — Вы говорите о Фрэнке Меррике, не так ли?

— Вы о нем что-то знаете?

— А куда деваться. Они с Энди были близки.

Я ждал. По лицу Эйми прошла волна задумчивости.

— Так. С чего бы начать? — Она оперлась спиной о спинку стула. — Энди Келлогом я занялась, можно сказать, на общественных началах. Не знаю, насколько вы знакомы с его перипетиями, так что изложу вкратце. Еще во младенчестве от него отказались, и тогда его взяла к себе сестра матери, которая на пару с мужем его нещадно мордовала, а затем он ушел на утеху к мужниным дружкам. Лет с восьми он начал регулярно сбегать, а к двенадцати стал уже законченным беспризорником. С девяти на лекарствах; крупные трудности в обучении — дальше третьего класса не продвинулся. В конце концов он попал в дом социальной реабилитации для детей с высокой тревожностью, который и сам-то едва держался на грошовые поступления от штата. Вот тогда его и направили к Дэниелу Клэю, в рамках пилотной программы. Доктор Клэй специализировался на травмированных детях, в частности тех, что стали жертвами физического или сексуального насилия. Для программы был отобран целый ряд детей, Энди в их числе.

— Кто решал, кого из детей в нее набирать?

— Комиссия из психиатров, социальных работников, непосредственно сам Клэй. С самого начала у Энди наметилось явное улучшение. Занятия с доктором Клэем, судя по всему, шли ему на пользу: он стал более общительным, не таким агрессивным. Было решено, что имеет смысл ввести его в контакт с семьей вне стен интерната, и он пару дней в неделю стал проводить у семьи из Бингема. У них была небольшая заимка для приверженцев активного отдыха: походы, рыбалка, рафтинг, все такое. В конце концов Энди разрешили у них пожить, а люди из опеки и детской психиатрии должны были к ним наведываться с проверкой. Задумывалось все именно так, но вы же догадываетесь, какая у них нагрузка — все время на форсаже, — так что, убедившись, что он не выкидывает никаких фортелей, они его оставили и переключились на другие дела. Ему дали определенную степень свободы, хотя он в основном предпочитал держаться возле семьи и той заимки. То было ближе к лету. Затем стало как-то не до него — сезон пошел в гору, приглядывать за Энди круглосуточно было уже недосуг, и…

Она остановилась.

— У вас есть дети, мистер Паркер?

— Да.

— У меня нет. Подумывала однажды ими обзавестись, а теперь уже поздновато. Может, оно и к лучшему, когда ты в курсе, что люди способны с ними вытворять. — Эйми облизнула губы, как будто организм сухостью во рту пытался заставить ее замолчать. — Энди похитили недалеко от заимки. Как-то днем его пару часов не могли найти, а по возвращении он был странно притихшим. Никто внимания тогда особо не обратил. Энди, он же по-прежнему отличался от других ребятишек. У него случались перепады настроения, а старшие, что за ним присматривали, просто дожидались, когда это у него пройдет. А еще они решили, что ему иной раз не мешает одному погулять по лесу. Люди они были добрые, простые. Видимо, бдительность по отношению к Энди у них попросту притупилась.

В общем, внимание обратили раз только на третий или на четвертый. Кто-то — кажется, мать — пошел посмотреть, как там мальчик, а он взял и накинулся. Как остервенел: царапал лицо, рвал волосы. Пришлось его всем скопом скручивать и сидеть на нем до прихода полиции. Обратно к Клэю он уже не вернулся, а работники из опеки с трудом, по отрывкам, выяснили, что же с ним произошло. Энди возвратился в интернат и находился там до семнадцати лет, а затем вырвался на улицу и был таков. Нужных медикаментов он не получал и погряз в криминалитете, воровстве, насилии. Сейчас он отсиживает пятнадцать лет, хотя «супермакс» не для него. Я пыталась определить его в психиатричку на Ривервью, как раз там ему и место. Но пока безуспешно: штат решил, что он преступник, а штат у нас всегда прав.

— Как вы думаете, а почему он никому не рассказывал о том насилии?

Эйми Прайс пощипывала пальцами булку. Я обратил внимание, что пальцы у нее при обдумывании постоянно заняты: они то выстукивали по краешку стула, то пробовали на крепость ногти, а сейчас вот отщипывали кусочки от булки. Вероятно, это часть ее мыслительного процесса.

— Сложно сказать, — произнесла она раздумчиво. — Может, все это тянется еще из более ранних эпизодов насилия, где те, кто его творил, не только знали, что происходит, но и действовали по сговору. Всем этим официальным дядям-тетям Энди не очень-то и доверял, а та приемная пара из Бингема на момент нового насилия еще только-только начала ломать барьеры. Но как он мне потом рассказывал, те люди, что его насиловали, пригрозили устроить то же самое с восьмилетней дочкой той супружеской пары, если мальчик хоть что-нибудь им разболтает. Звали ту девочку Мишель, и Энди очень к ней привязался. Он ее даже по-своему оберегал. Поэтому всякий раз и возвращался на место.

— Какое еще место?

— Насильники сказали Энди, где он их должен ждать каждый вторник. Иногда они приходили, иногда нет, но Энди всегда должен был дожидаться там их прихода. Он не хотел, чтобы что-нибудь подобное случилось с Мишель. Там где-то в полумиле от домика была опушка, а рядом с ней ручей, и от дороги туда вела тропа, достаточная по ширине для одной машины. Энди сидел там, а один из насильников за ним приходил. Ему было велено всегда сидеть к ручью лицом и на шаги ни в коем случае не оборачиваться. Ему завязывали глаза, а затем отводили к машине и увозили.

Горло мне перехватило, и защипало в глазах. Отведя глаза от Эйми Прайс, мысленно я представил себе образ мальчика, сидящего на бревне возле шумного ручья. Сквозь зыбкий трепет листвы светит солнце, щебечут птицы… но вот близятся шаги и наступает тьма.

— Я слышал, его пару раз таскали на «стульчак».

Она взглянула на меня, вероятно, удивляясь моей осведомленности.

— Да не пару, если честно. В сущности, это порочный круг. Энди медикаментозный, но лекарства нужно отслеживать по дозе и давать по определенному графику. Там этим, естественно, никто не занимается, поэтому действие у препаратов, понятно, заканчивается. Энди впадает в тревожность, начинает брыкаться, охранники его наказывают, что еще больше выводит его из себя, и лекарства потом дают еще меньший эффект, чем прежде. Вины Энди в этом нет, но попробуйте объяснить это тюремному охраннику, которого Энди только что окатил с ног до головы своей мочой. Далее цикл в «супермаксе» идет по нарастающей. Все это видят, но никто не знает, что с этим поделать, если кто-то вообще думает что-то предпринимать, судя по тому, как далеко все это заходит. Вот, скажем, вы берете умственно нестабильного заключенного, который, находясь в общем режиме, чем-то нарушает правила внутреннего распорядка. Его помещают в ярко освещенную камеру без возможности на что-либо отвлечься, среди заключенных, которые еще сильнее взвинчены, чем он. Под этим прессом он совершает еще более серьезное нарушение режима. Его наказывают, как вы говорите, «стульчаком», отчего он приходит в еще более буйное состояние. Нарушения у него все более злостные, он кидается на охрану, и через это ему увеличивают срок. Конечный результат в случае с таким, как Энди, — это или сумасшествие, или даже суицид. А к чему приводит попытка суицида? К тому, что человека еще дольше морят на стуле.

Уинстон Черчилль однажды сказал, что об обществе можно судить по тому, как оно обращается со своими заключенными. Вспомните весь этот шум насчет тюрьмы Абу-Грэйб; о том, что мы творили с мусульманами в Ираке, на базе «Гуантанамо», в Афганистане, да и мало ли где еще с перепугу, что те или иные лица могут представлять для нас угрозу, а потому их лучше взять и запереть. Люди этому несказанно дивились, хотя на самом деле им достаточно было просто оглядеться вокруг себя. Мы проделываем это со своим собственным народом. Детей мы бичуем, как взрослых. Мы берем их под замок, не останавливаемся даже перед пытками — да что там, казнями — в том числе и психически больных. Мы привязываем людей нагишом к стульям в ледяных комнатах, потому что лекарства их не берут. Если мы можем это делать здесь, у себя, то можно ли, черт возьми, удивляться, что с врагами мы поступаем так же жестоко?

Голос у нее с разгневанностью становился все громче. Эрнест, постучав снаружи в дверь, засунул в кабинет голову.

— Все в порядке, Эйми? — спросил он, глядя на меня, как будто это я был виной ее нервозности (хотя, если разобраться, в каком-то смысле так оно и было).

— Все замечательно, Эрнест.

— Еще кофе?

Она покачала головой:

— Я уже и так на взводе. А как вы, мистер Паркер?

— Да я ничего.

Эйми подождала, пока дверь закроется.

— Извините меня, — сказала она.

— За что?

— За то, что распалилась тут перед вами. Вы, наверное, со мной не согласны.

— С чего вы так решили?

— Из того, что я о вас читала. Вы убивали людей. Судья вы, похоже, жесткий.

Я толком и не знал, что ответить. Ее слова меня отчасти удивляли, может, даже раздражали, но в них не было желания уязвить. Она просто называла вещи так, как их видела.

— Я не думаю, что у меня был выбор, — ответил я. — Во всяком случае, тогда. Может быть, сейчас, при нынешней моей осведомленности, я бы в ряде случаев поступил иначе, хотя и не во всех.

— Вы делали то, что считали правильным.

— У меня постепенно сложилось мнение, что люди в большинстве своем делают именно то, что считают правильным. Беда возникает, когда они делают это правильное только для себя, а не для остальных.

— Эгоизм?

— Возможно. Самолюбие. Самосохранение. Вообще уйма этих штук с приставкой «само».

— А у вас не было ошибок, когда вы поступали так, как поступали?

До меня дошло, что меня некоторым образом зондируют, что вопросы Эйми — некий манометр того, следует ли меня допускать до Энди Келлога. Я попробовал отвечать с максимальной открытостью:

— Нет. Во всяком случае, не в конечном итоге.

— То есть ошибок вы не допускаете?

— Может, и допускаю, но иного рода.

— Вы имеете в виду, что никогда не стреляли в тех, кто стоит перед вами без оружия?

— Нет, потому что это тоже неправда.

Наступила пауза, вслед за которой Эйми, досадливо рыкнув, обхватила ладонями лоб.

— Кое-что из этого — не моего ума дело, — сказала она. — Извините меня еще раз.

— Я сам задаю вопросы и не вижу, почему вы в ответ тоже не можете меня о чем-то спрашивать. Вы, когда я упомянул про Дэниела Клэя, как-то нахмурились. Можно спросить почему?

— Потому что я знаю, что про него говорят люди. Я слышала те истории.

— И вы им верите?

— Энди Келлога тем людям кто-то сдал. Это не могло быть простым совпадением.

— Меррик тоже так думает.

— Фрэнк Меррик — одержимый. С исчезновением дочери что-то в нем надломилось. Я не знаю, делает это его менее или более опасным, чем он был.

— Вы что-нибудь можете про него рассказать?

— Да не так чтобы много. Вы, наверное, все что надо сами про него уже знаете: про обвинение, про то, что было в Вирджинии в связи с убийством Бартона Риддика, и как экспертиза идентифицировала пулю Меррика в привязке к той стрельбе. Честно сказать, меня все это не очень занимает. Прерогативой у меня был и остается Энди Келлог. Когда Меррик начал впервые проявлять с Энди что-то вроде единения, я подумала примерно то же, что и другие: мол, уязвимый молодой человек, а к нему пробует подлезть заключенный старше, жестче, но это все было не так. Меррик действительно заботился об Энди, вполне бескорыстно.

За рассказом Эйми непроизвольно покрывала рисунками желтый линованный лист блокнота, который держала перед собой на локтевом сгибе. Пожалуй, она даже не осознавала, что именно делает, поскольку, черкая карандашом, ни на лист, ни на меня толком не глядела, а отрешенно смотрела за окно, где в туманном зимнем небе виднелся воспаленный глазок солнца.

Она рисовала головы птиц.

— Я слышал, Меррик подстроил так, что его перевели в «супермакс», чтобы он мог находиться вблизи Келлога, — сказал я.

— Любопытно, из какого источника вы черпаете сведения: попадание точно в десятку. Меррик перевелся и дал всем понять, что любой, кто возымеет что-то против Келлога, будет иметь дело с ним. Даже в таком месте, как тюрьма строгого режима, есть определенные способы и средства. Единственным человеком, от кого Меррик не мог Энди уберечь, это сам Энди.

Тем временем окружная прокуратура Вирджинии запустила процесс по убийству Риддика. Он шел по кругу, и к той поре, как близился день выхода Меррика на свободу, были предоставлены соответствующие бумаги и Меррика известили, что его автоматически переводят из одного места заключения в другое. И тут произошло нечто из ряда вон: от имени Меррика в дело вмешался другой адвокат.

— Элдрич, — подсказал я.

— Он самый. Вмешательство вызвало известную сумятицу. Начать с того, что прежде никаких связей с подзащитным Элдрич, судя по всему, не имел, а Энди сказал мне, что тот адвокат сам вышел на контакт. Старик появился словно из ниоткуда и предложил взяться за дело Меррика, а позднее я выяснила, что, оказывается, на уголовных делах Элдрич даже и не специализировался. Его профиль — споры корпораций, недвижимость, все сугубо «воротничковое», а амплуа воинствующего поверенного для него нечто совершенно несвойственное. И тем не менее он увязал дело Меррика с идентификацией пули — в разбирательствах была задействована группа либеральных юристов, — и нашел необходимые свидетельства, оспаривающие факт, что убийство Риддика было совершено из того же оружия в то время, как сам Меррик находился за решеткой. Насчет идентификации пули фэбээровцы пошли на попятную, а в Вирджинии смекнули, что для обвинения в убийстве у них недобор по уликам, а для прокурора хуже нет, когда дело выглядит обреченным с самого начала. Меррик несколько месяцев провел в вирджинской камере, после чего вышел на свободу. В Мэне он свое отсидел уже сполна, так что ручки чистые.

— Он, наверное, огорчался, что Энди Келлог остался в строгаче без него?

— Безусловно, но к той поре он, видимо, решил, что есть вещи, которыми ему надо заняться на воле.

— Допустим, выяснить, что случилось с его дочерью?

— Именно.

Я закрыл свою книжицу. Надо бы спросить кое-что еще, но пока хватит.

— Хотелось бы все-таки переговорить с Энди.

— Я наведу справки.

Поблагодарив, я дал ей визитку.

— Кстати, насчет Фрэнка Меррика, — сказала Эйми, когда я уже собирался уходить. — Похоже, Риддика шлепнул все же он. Да и не только его одного, а и множество других.

— Репутация его мне известна, — кивнул я. — Вы считаете, Элдрич вмешался не к месту?

— Не знаю, для чего вмешивался Элдрич, но, во всяком случае, не из радения о справедливости. Но одно доброе дело он все-таки сделал, пусть даже нечаянно. Идентификация пули дала трещину. То же самое и дело Меррика. Если смириться хотя бы с одним из двух, то начнет расползаться вся система правосудия или по крайней мере осыплется чуть больше, чем уже успело. Если б тем делом не занялся Элдрич, быть может, я бы выхлопотала себе соответствующий ордер и взялась за него сама. Подчеркиваю, «может быть», — оговорилась Эйми с улыбкой.

— Не думаю, что вы бы захотели себе такого клиента, как Фрэнк Меррик.

— Мне даже слышать о том, что он снова в этом штате, и то не но себе.

— Он не пробовал с вами связываться насчет Энди?

— Нет. У вас нет соображений, где он может здесь обитать?

Хороший вопрос, очень достойный обдумывания. Если Элдрич обеспечил Меррика машиной, а возможно, и деньгами, то, наверное, предоставил ему и место под житье. Если оно так, то его в принципе можно отыскать и, быть может, разведать побольше насчет Меррика и того Элдричева клиента.

Я встал, думая уходить. У двери меня настиг вопрос Эйми Прайс:

— Так это дочь Дэниела Клэя вам все оплачивает?

— Нет, — ответил я, — за это она мне как раз не платит. А только за то, чтобы оберегать ее от Меррика.

— Тогда зачем вы, собственно, здесь?

— Причина та же, по которой вы могли взяться за дело Меррика. Здесь что-то не так. Это меня беспокоит. Хотелось бы докопаться до сути.

— Я свяжусь с вами насчет Энди Келлога, — сказала на это Эйми, сопроводив слова кивком.

Мне позвонила Ребекка Клэй, и я проинформировал ее о ситуации с Мерриком. Элдрич уведомил своего клиента, что на выходных сделать ничего нельзя, а в понедельник он прямо с утра обратится к судье с ходатайством о выходе Меррика ввиду отсутствия обвинений. О’Рурк высказал сомнение, что кто-нибудь из судей позволит скарборским копам удерживать его за решеткой по прошествии сорока восьми часов, даже при том, что закон в принципе позволяет им держать его еще двое суток.

— И что тогда? — спросила Ребекка.

— Уверен, что приставать к вам он больше не осмелится. Я видел его реакцию на то, что выходные ему придется провести под замком. Тюрьмы он не боится, но ему страшно потерять свободу разыскивать свою дочь. И эта свобода теперь целиком связана с вашей неприкосновенностью. После выхода я сам вручу ему судебный ордер, хотя, если вы не возражаете, денек-другой мы за этим другом все же еще понаблюдаем, на всякий случай.

— Я хочу привезти домой Дженну, — сказала она.

— Пока не советую.

— Я за нее волнуюсь. Все эти дела, они на нее нехорошо воздействуют.

— Каким образом?

— Я нашла у нее в комнате картинки. Рисунки.

— Какие?

— Людей. На них люди с такими вот белыми-пребелыми лицами и без глаз. Она говорит, что их то ли видела, то ли они ей привиделись. В общем, всякое такое. Я хочу, чтобы она была рядом со мной.

Я не сказал, что этих людей видели и другие, включая меня. Пусть лучше думает, что они — плод встревоженной детской фантазии и ничего более.

— Да тут осталось всего ничего, — оптимистично заверил я. — Дайте мне еще буквально несколько дней.

Женщина неохотно согласилась.

Тем вечером мы с Энджелом и Луисом ужинали на Фор-стрит. Луис для начала отправился в бар выяснить, какая у них там есть водка, а мы с Энджелом остались чесать языки.

— А ты схуднул, — одобрительно заметил Луис, со шмыганьем утирая нос и кроша салфеточными соринками на стол. Представить трудно, чем он мог заниматься в Напе, чтобы схватить простуду, а сам он этого упорно не выдавал. — И вид у тебя что надо. Одежда, и то нормальная.

— Это обновленный имидж. Видишь, исправно питаюсь, по-прежнему хожу в спортзал, выгуливаю собаку.

— Смотри-ка: хорошая одежда, нормальное питание, спортзал, собака. — Энджел сделал лукавую паузу. — Ты уверен, что ты не гей?

— Ну какой из меня гей, — сказал я. — Я сам по себе озабоченный.

— Может, потому ты мне и нравишься, — заметил Энджел, — что ты гей, но не гей.

Энджел прибыл в одной из моих коричневых байкерских кожанок, которые я ему отдал за ненадобностью. Материал на ней местами вышоркался чуть не добела. Старенькие «вранглеры» были у него с вышивкой на задних карманах, а майка «Hall & Oates» свидетельствовала, что время в Энджел-ландии застопорилось где-то на начале восьмидесятых.

— А ты у нас случайно не гей-гомоненавистник? — полюбопытствовал я.

— Он такой и есть, — подал голос вернувшийся Луис. — Все равно что еврей-антисемит, только без кошерной еды.

— Я ему втолковываю, как он все-таки похож на гея, — пояснил Энджел, намазывая маслом хлеб. При этом кусочек масла упал ему прямиком на майку; с искусной осторожностью он поддел его пальцем и дочиста облизал. Лицо у Луиса оставалось бесстрастным; глубину эмоций выдавали лишь чуть сузившиеся глаза.

— Угу, — буркнул он. — Только стати в тебе шоферской не хватает.

За едой я рассказал им о Меррике и о том, что узнал от Эйми Прайс. А еще раньше я прозвонился к Мэтту Мейберри, знакомому риелтору из Массачусетса, у которого фирма работает по всей Новой Англии, и спросил, нельзя ли навести справки по Портленду и пригородам, насчет недвижимости, которой последние год-два оперировала фирма «Элдрич и партнеры». Это был, так сказать, бросок с большого расстояния. Всю вторую половину дня я провел за раззвоном по отелям и мотелям, но неизменно упирался в стенку, когда просил соединить меня с номером Фрэнка Меррика. Тем не менее знать, где после выхода из тюрьмы кантовался и кантуется Меррик, было бы весьма полезно.

— Ты мне лучше вот что скажи, — перебил Энджел, — с Рейчел вы видитесь?

— Да было дело, несколько недель назад.

— И как у вас между собой?

— Да не очень.

— Эх ты.

— Ну да, я.

— Не «ну да», а надо стремиться, понял?

— Спасибо за совет.

— Может, ты бы к ней съездил, пока Меррик сидит подобру-поздорову за решеткой?

Когда подносили счет, я именно об этом подумал. Подумал и почувствовал, как мне все-таки хочется их обеих увидеть: подержать на руках Сэм, пообщаться с Рейчел. Притомило уже слушать об истязателях детей и поломанных жизнях, которые они за собой оставляют.

— Может, и в самом деле к ним съездить, — бросил я, машинально наблюдая, как Луис отсчитывает купюры.

— Езжай однозначно, — сказал Энджел. — А уж с псом твоим мы погуляем. Если он такой же скрытый гей, как ты, ему будет только в радость.

До дома в Вермонте, где Рейчел вместе с Сэм проживала сейчас у своих родителей, путь был неблизкий. Я ехал туда по большей части в тишине, обдумывая в дороге все, что накопилось у меня о Дэниеле Клэе и Фрэнке Меррике, заодно прикидывая, каким боком здесь соотносится еще и клиент Элдрича. Старик говорил, что Клэй как таковой его клиента не интересует, но при этом оба они снабжали всем необходимым Меррика, который Клэем буквально бредил. А тут еще эти Полые Люди или как их там. Я их видел или, точнее сказать, они входили в мою зону восприятия. Видела их также экономка в доме Джоэла Хармона, а еще, как я уяснил накануне из короткого разговора с Ребеккой Клэй, ее дочка Дженна, которая перед отъездом из города их даже нарисовала. Связь с ними олицетворял, казалось, Меррик, но когда его спросили на допросе, действует он в одиночку или у него есть сообщники, Меррик, похоже, искренне удивился и ответил, что нет. Таким образом оставались вопросы: кто они и какова их цель?

Элдрич прибыл в Мэн в понедельник с утра; его сопровождал более молодой подручный с чуть рассеянным и молчаливо-отчаянным видом алкоголика, позабывшего, где спрятана опохмелка. Всю беготню с прошениями Элдрич препоручил ему, а сам по итогам представления бумаг лишь вымолвил от имени клиента несколько слов своим негромким ровным голосом насчет того, что клиент у него миролюбивый человек, чьи действия, мотивированные исключительно беспокойством о судьбе его пропавшего ребенка, оказались крайне неверно истолкованы этим жестоким, бесчувственным миром. Тем не менее он дал от имени Меррика обещание (сам Меррик ничего говорить не стал) неукоснительно соблюдать все требования вынесенного судебного решения и почтенно попросил уважить просьбу его клиента о выходе на свободу.

Судья, звали которую Нола Хайт, была не дура. За свои пятнадцать лет в мантии она чего только и от кого только не наслушалась, а потому словеса этого старого лиса не собиралась вешать себе на уши.

— Ваш клиент, мистер Элдрич, — заметила она, — провел десять лет в тюрьме за покушение на убийство.

— За нападение с применением физического насилия, ваша честь, — поправил молодой помощник Элдрича. Судья Хайт ожгла его взглядом, под которым у него опалились волосы.

— Смею заметить, ваша честь, что данное обстоятельство, как мне кажется, к нашему вопросу рассмотрения не относится, — заметил Элдрич, смиренностью тона пытаясь как-то пригладить встопорщенные перья судьи. — За данное нарушение мой клиент отбыл соответствующий срок. Теперь он другой человек: исправительное учреждение изменило его и облагородило.

Судья Хайт полыхнула взглядом, под которым человек не столь закаленный неминуемо обратился бы в груду тлеющих обломков, — а Элдрич ничего, стоял, только слегка всколыхнулся и задымился.

— Еще один хотя бы мизерный проступок в связи с этим самым рассмотрением, и ваш подзащитный облагородится по максимуму, во всю силу применимых тс данному делу статей закона, — изрекла она. — Я ясно выражаюсь, поверенный?

— Бесспорно. — Элдрич отвесил ей почтительный полупоклон. — Ваша честь столь же рассудительны, сколь и мудры.

У судьи Хайт мелькнула раздраженная мысль, не квалифицировать ли эту клоунаду как неуважение к суду, но она махнула рукой.

— Катитесь к черту из моей судейской, — сухо напутствовала она.

На обратном пути в вестибюль сторожевой полковник тихо исходил паром. Там он нас на какое-то время оставил. Эйми села, и мы молча дожидались, когда Лонг вернется с новостями о состоянии Энди Келлога. Разговаривать о происшедшем в присутствии посторонних было затруднительно. Я смотрел на окружающих нас людей, погруженных в свою боль и в отчаяние тех, кого они пришли навестить. Разговаривали лишь немногие. В основном здесь были люди постарше, возможно отцы, братья, друзья. Некоторые из женщин привели с собой ребятишек, но и те держались тихо, подавленно. Они знали, что это за место, и оно их пугало. Если здесь бегать или даже громко разговаривать, то может все обернуться, как с папой: не отпустят отсюда домой, а чужой дядька отведет и закроет тебя в темноте на замок, как всегда и делают с плохими детьми. Запирают на замок, а у них гниют зубы, и они хлещутся лицами о заслон из плексигласа, чтоб поскорей наступило желанное беспамятство.

За стойкой вестибюля появился Лонг и жестом позвал нас к себе. Он сообщил, что у Энди серьезный перелом носа, что он лишился еще одного зуба, а также нахватал синяков, пока его уминали. Хотя в целом он все такой же, ни хуже, ни лучше. На лоб потребовалось пять швов, так что теперь он в изоляторе. К нему даже не применили «черемуху» — видимо, постеснялись присутствия за стеклом его адвоката. Сотрясения вроде как нет, но ночку его подержат под наблюдением, на всякий случай. Тем не менее он сейчас зафиксирован, чтобы, паче чаяния, не понаделал чего себе, а заодно и другим. Эйми уединилась переговорить по сотовому, оставив меня наедине с Лонгом, все еще сердитым на себя и своих подчиненных за то, что случилось с Энди Келлогом.

— Он уже подобное вытворял, — поделился Джо. — Я сказал глаз с него не спускать.

Он украдкой глянул на Прайс (в знак того, что отчасти ее винит: кто, как не она, упросила его людей держаться поодаль).

— По-моему, ему здесь не место, — сказал я ему.

— Это судья решил, не я.

— Ну так, значит, решение было неправильным. Я знаю, ты слышал, что в нем говорилось. Бедняге и с самого-то начала ничего особо не светило, а местная публика лишила его и этого. «Супермакс» сводит его с ума все вернее и вернее, а судья не приговаривал его к постепенному помешательству. И нельзя держать этого человека под замком в месте, где нет никакой перспективы выхода, да еще и ожидать, что он здесь возьмется за ум. У Энди Келлога рассудка даже при поступлении оставалось негусто.

Лонгу хватило порядочности выглядеть растерянным.

— Мы делаем для него что можем.

— Этого недостаточно.

Я пилил Джо Лонга, хотя сам знал, что вины его здесь нет. Келлога осудили и посадили, и оспаривать это решение в компетенцию Лонга не входило.

— Ты думаешь, ему б сиделось лучше, будь у него под бочком тот кореш Меррик? — спросил Лонг с холодной усмешкой.

— Он по крайней мере отгонял волков.

— Да он и сам-то от зверья недалеко ушел.

— Хотя на самом деле ты так не считаешь.

Джо возвел бровь:

— Подставляешься Меррику уязвимым местом? Ну-ну. Смотри, как бы туда нож не воткнулся.

Лонг насчет Меррика был разом и прав, и неправ. Сомнения нет, этот киллер готов на убийство без жалости и сострадания, но у него при этом задействован и разум. Беда в том, что Меррик сам своего рода оружие в чьих-то руках, и эти руки должным образом направляют его и используют. Хотя слова Лонга, как и Рейчел, попали в точку: да, я действительно испытывал к Фрэнку некоторую симпатию. А как мне ее не испытывать? Я тоже отец. Я тоже потерял дитя и не останавливался ни перед чем, чтобы выследить человека, виновного в ее смерти. Знал я и то, что для защиты Сэм и ее матери я готов на все. Так мне ли судить Меррика за то, что он стремится выяснить правду, стоящую за исчезновением его дочери?

Впрочем, несмотря на все сомнения, я теперь знал больше, чем еще с час назад. К сожалению, примерно таким же знанием обладал и Меррик. Может, в окрестностях Джекмена и среди развалин Галаада он уже начал поиски тех, кого считал ответственным за исчезновение своей дочери, или же он сейчас некими путями выходит на человека с орлиной татуировкой. В тот самый Галаад надо будет в конечном счете наведаться и мне. Каждый мой шаг меня к этому приближает.

Возвратилась Эйми.

— Я тут кое с кем созвонилась, — сказала она. — Думаю, мы сможем найти сочувственного судью, который выдаст ордер на перевод в психиатричку, в «Ривервью». — Она повернулась к Джо Лонгу: — На днях я организую независимую психическую экспертизу Энди Келлога. Хорошо, если б вы не чинили этому препятствий.

— Все пойдет по обычным каналам, — сказал ей Лонг, — но, если у меня будет «добро» от губернатора, я лично напялю на этого удальца поверх робы смирительную рубашку, для пользы дела.

Эйми таким заверением оказалась, похоже, довольна и посмотрела на меня: дескать, ну что, на выход? Я уже собирался за ней пойти, когда меня за руку нежно придержал Джо.

— Я тебе скажу две вещи, — поведал он. — Во-первых, насчет Меррика я сказал не для красного словца. Я видел, на что он способен. Он тут одного сидельца однажды чуть насмерть не урыл, и знаешь из-за чего? Из-за того, что тот позарился на десерт Энди Келлога. Вот так и остался лежать в коме над пластмассовой плошкой с грошовым мороженым. Ты прав, мне известно, что здесь говорилось насчет Энди Келлога и что говорил сам Энди. Я это, черт возьми, слышал не раз, для меня это не новость. Знаешь, что я думаю? Я думаю, что Фрэнк Меррик Келлога использовал. Держался вблизи, чтобы из него все потихоньку выдавливать, выведывать. Постоянно раскручивал его на информацию, чтобы тот вспоминал в деталях все, что с ним проделывали те люди. В каком-то смысле он был ответственен за то, что взвинчивал парня. Постоянно его раздрачивал, накручивал, а нам уже потом приходилось иметь дело с последствиями.

Это было не совсем то, что я слышал на хоккее, но в целом мне была знакома тенденция среди бывших сидельцев идеализировать кое-кого из тех, с кем они сидели. Действительно, в местах, где крупицы доброты на вес золота, даже небольшое проявление человечности обретает монументальные пропорции. Должно быть, правда, как оно зачастую бывает, лежала в мутноватом зазоре между тем, что сказал Билл и что сказал Лонг. Я видел, как на расспросы о насилии прореагировал Энди Келлог. Возможно, Меррику временами удавалось его сдерживать, успокаивать, но, несомненно, бывало и такое, когда сделать этого не удавалось, и в итоге оно оборачивалось против самого же Энди.

— Второе, это татуировка, про которую упомянул паренек. Тут, наверное, следовало бы искать среди военных. Похоже на того, кто когда-то служил.

— Есть соображения, где именно следует начать?

— Я не детектив, — отрезал Джо. — Но если б я им был, то, пожалуй, обратился бы к югу. Может, Форт Кэмпбелл. Воздушные войска, десант.

На этом он повернулся и ушел, постепенно удалившись в корпусе тюрьмы.

— О чем вы там? — поинтересовалась Эйми, но я не ответил.

Форт Кэмпбелл, непосредственно на границе штатов Кентукки и Теннеси, место базирования сто первой воздушной дивизии.

Кричащие Орлы.

С Эйми мы расстались на паркинге. Я поблагодарил ее за помощь и спросил, нет ли у нее ко мне каких-нибудь пожеланий насчет Энди Келлога.

— Ответ вы знаете, — сказала она. — Отыщите тех людей и дайте мне об этом знать, когда управитесь. А я порекомендую худшего из известных мне адвокатов.

Я попробовал улыбнуться, но улыбка у меня поблекла где-то между ртом и глазами. Эйми догадалась, о чем я думаю.

— Фрэнк Меррик, — не спросила, а констатировала она.

— Да, он.

— Лучше бы вам найти их поскорее, чем это сделает он.

— А может, лучше их просто оставить ему?

— Что ж, можно и так, только дело не в нем и даже не в Энди. В данном случае для того, чтобы справедливость возобладала, надо, чтобы все ее видели. Кому-то надо понести ответ публично. Ведь процесс коснется и многих других детей. Надо найти способ помочь еще и им или же тем взрослым, которыми они успели стать. Этого нельзя будет сделать, если тех людей просто выследит и порешит Фрэнк Меррик. Моя карточка еще у вас?

Я заглянул в бумажник: она там была. Эйми постучала по ней пальцем.

— Окажетесь в беде — свяжитесь со мной.

— Почему это вы решили, что я непременно в нее попаду?

— Потому что вы всегдашний возмутитель спокойствия, мистер Паркер, — сказала она, усаживаясь к себе в машину. — Можно сказать, рецидивист. Вы в беде как рыба в воде.

Когда я неожиданно подъехал на пути из Уоррена, вид у доктора Кристиана был, прямо скажем, тревожно-растерянный; тем не менее уделить мне несколько минут он согласился. Снаружи, когда я прибыл, стояла патрульная машина, где сзади в «кенгурятнике» сидел человек — судя по положению рук и прижатой к проволочной загородке голове, зафиксированный. Рядом с машиной стоял полицейский, беседуя с женщиной лет под сорок, у которой голова периодически смещалась в одну из точек своеобразного треугольника: от копа к двоим ребятишкам в большом «Ниссане» справа, затем на зафиксированного мужчину и обратно на копа. Коп, детки, дядька. Коп, детки, дядька. При этом она явно плакала. Детки за стеклом тоже лили слезы.

— Уф-ф, — выдохнул Роберт, вслед за тем, как закрыл кабинетную дверь и изнеможенно рухнул за столом в кресло, — долгий выдался денек. А ведь я еще и не обедал.

— Что, тот парень снаружи?

— Комментировать не могу, — ответил доктор, чуть мягчая. — Работа у нас и без того нелегкая, но самое, пожалуй, трудное и требующее особой, деликатнейшей чуткости, это момент, когда кто-то выслушивает вменяемые ему обвинения. Пару дней назад было полицейское интервью, и вот сегодня к нам на сеанс приехала женщина с детьми; приехала, а снаружи их уже поджидает отец. Люди на обвинения в насилии реагируют по-разному: не верят, отрицают, гневаются. Хотя полицию вызывать приходится нечасто. А это был… прямо-таки редкостно сложный для всех нас момент. — Кристиан начал приводить в порядок бумаги на столе, разбирая по стопкам и вставляя их в папки. — Так чем могу, мистер Паркер? Боюсь, времени у нас немного. У меня через два часа в Огасте встреча с сенатором Харкнессом. Обсуждается вопрос обязательного приговора, а я к нему в должной мере не готов, как хотелось бы.

Сенатор штата Джеймс Харкнесс был из числа правых «ястребов» и славился своим нетерпимым, прямо-таки кликушеским отношением чуть ли не к каждому делу, которое только его досягало. Так, недавно его решительный голос прозвучал среди тех, кто клеймил и призывал вчинить по двадцать лет тюрьмы тем, кто обвинялся в жестоком изнасиловании несовершеннолетнего — даже тем, кто заявил о своей сделке со следствием.

— А вы сами «за» или «против»?

— Заодно с большинством обвинителей я, собственно, против, но с такими, знаете, добрыми людьми, как наш сенатор, это все равно что спорить об отмене Рождества.

— Осмелюсь спросить почему?

— Все довольно просто: это лакомая подачка избирателям, от которой больше вреда, чем пользы. Вы вот вдумайтесь: из каждой сотни поданных обвинений в судопроизводство попадает примерно половина. Из этой полусотни сорок доходят до суда. Тридцать пять из этих сорока снимаются за примирением сторон, пять доходят до оглашения приговора, и уже из этих пяти по двум выносятся обвинительные вердикты, а по трем оправдательные. Так что из той первоначальной сотни у нас остается от тридцати до сорока насильников, которых можно регистрировать и по мере надобности отслеживать.

В случае же обязательного наказания уступка в виде сделки со следствием к предполагаемым виновникам не применяется. А потому они пытают судьбу в суде, куда обвинители обычно предпочитают не являться — кстати, именно по делам о предполагаемом насилии, — если только дело не смотрится на сто процентов выигрышным. Для нас, как я уже говорил при прошлой встрече, проблема в том, что бывает крайне непросто предоставить свидетельство, необходимое для вынесения обвинительного вердикта в уголовном суде. Поэтому когда суд протекает по такой системе, есть вероятность, и немалая, что сквозь сеть проскользнет большее число реальных преступников. В свой реестр мы их не вносим, и они запросто могут вернуться к своим прежним делишкам, пока снова на них не попадутся. Система обязательных приговоров позволяет политиканам выставлять себя эдакими непримиримыми борцами с преступностью, хотя во многом это контрпродуктивно. Честно говоря, у меня больше шансов втемяшить что-нибудь в башку шимпанзе, чем убедить сенатора Харкнесса.

— Шимпанзе переизбранием не озабочено, — заметил я.

— Я бы лучше голосовал за шимпанзе, чем за Харкнесса. По крайней мере есть надежда, что оно на каком-то этапе эволюционирует. Кстати, мистер Паркер, а у вас-то есть какой-нибудь прогресс?

— Небольшой. Доктор, а что вам известно о Галааде?

— Я так понимаю, вы не тестируете меня на знание библейских тривиальностей, — сказал на это Кристиан, — а потому полагаю, что вы имеете в виду общину «Галаад» и тех «детей галаадовых».

Он вкратце изложил историю, в принципе мне уже знакомую, добавив лишь, что, по его мнению, масштаб насилия там был шире, чем в прошлом подозревалось.

— Я встречал некоторых из жертв, поэтому знаю, о чем говорю. Мне думается, большинство жителей Галаада было в курсе насчет того, что происходило с теми детьми, и в тех злодеяниях участвовало больше людей, чем предполагалось изначально. Затем, после того как были найдены детские трупики, те общинники рассеялись — одни бесследно, а другие, напротив, стали всплывать в привязке к другим делам. Одна из жертв — девочка, чье свидетельство привело к осуждению Мейсона Дубуса, который считался среди насильников застрельщиком, — приложила максимум стараний, чтобы те люди были найдены. Пара сейчас сидит по тюрьмам в других штатах, остальные мертвы. Дубус единственный из оставшихся в живых, по крайней мере из известных нам; те же, кто выжили, — пусть даже нам о них неизвестно, — нынче уже в солидном возрасте, старики и старушки.

— А что стало с детьми?

— Некоторых с развалом общины забрали родители или опекуны. Дальше следы их теряются. Других разместили по приютам. Пара нашла себе место в. «Гудвилл Хинкли».

«Гудвилл Хинкли» — заведение, расположенное невдалеке от Девяносто пятой автострады, — издавна давало и дом, и школьное образование детям от двенадцати лет до двадцати одного года, которые в разное время подвергались домогательствам, были беспризорными, либо страдали от нарко- или алкогольной зависимости, своей или членов семьи. Существовало это заведение еще с конца девятнадцатого века и что ни год выпускало из своих гостеприимных стен девять-десять выпускников, которые иначе угодили бы в тюрьму или вообще под землю. А потому неудивительно, что некоторые из детей Галаада оказались именно здесь, в «Гудвилл Хинкли». В данных обстоятельствах это было лучшее, что могло с ними произойти.

— Как такое могло произойти? — спросил я. — Ведь масштаб того, что творилось, был просто невероятный.

— Это была изолированная замкнутая община в штате, полном изолированных замкнутых общин, — ответил Роберт. — Из того, что нам теперь известно, главные семьи той злосчастной коммуны знали друг друга еще до приезда в Галаад; они или работали вместе, или же поддерживали на протяжении нескольких лет контакт. Иными словами, на месте уже была структура, которая способствовала творящимся там гадостям прямо или косвенно. Налицо было четкое разделение между четырьмя-пятью коренными семьями и теми, кто приехал позже: женщины меж собой не смешивались, дети играли порознь, а мужчины друг друга максимально сторонились, исключение составляла разве что работа. Насильники вполне ведали, что творят, и, может статься, специально присматривали себе тех, кто мог потрафить их вкусам, благо нехватки в новой добыче не было. Ситуация кошмарная, и вообще была в том Галааде какая-то общая жуткая нестыковка — и во времени, и в месте, и в самой сути его существования, — которая все лишь усугубляла. Одним словом, голимое зло.

Надо учитывать то, что тема жестокого обращения с детьми не была тогда настолько на слуху, как в наши дни. Лишь в тысяча девятьсот шестьдесят первом году увидела свет диссертация доктора Генри Кемпа «Синдром побитого ребенка», возвестившая революцию в вопросе жестокого обращения с детьми, но та работа концентрировалась по большей части на физическом насилии, а тема насилия сексуального даже в начале семидесятых, когда я начал ею заниматься, была лишь на зачаточной стадии разработки. Но вот наступила эпоха феминизма, и мир в открытую заговорил о насилии над женщинами и детьми. В семьдесят восьмом году Кемп опубликовал другое свое детище — «Сексуальное насилие: еще одна скрытая проблема педиатрии», — и примерно с той поры осознание этого вопроса встало, можно сказать, в полный рост.

Можно с сожалением констатировать, что маятник тогда слишком уж качнулся в другую сторону, породив климат постоянной подозрительности, так как наука на тот момент не поспевала за желанием совладать с проблемой. Энтузиазма было в достатке, а вот здорового скептицизма не хватало. Это привело к мощной обратной реакции и спаду отчетности в девяностые, но на сегодня, похоже, мы можем говорить о некоем шатком равновесии, пусть даже иногда по-прежнему фокусируемся на сексуальном насилии в ущерб прочим видам насилия. По подсчетам, двадцать процентов детей до достижения взрослого возраста подвергались сексуальному насилию, хотя последствия долговременной запущенности и физического насилия куда более пагубны. К примеру, физически запущенный ребенок, которого к тому же постоянно шпыняют, может с большей вероятностью пополнить криминальную среду, нежели ребенок, прошедший через сексуальное насилие. Между тем есть информация, что насильники детей, скорей всего, сами подвергались насилию, а вот большинство педофилов сексуальному насилию не подвергалось. Ну ладно, — завершил Роберт, — притомил я вас своей лекцией. Вы лучше скажите, в чем причина вашей любознательности насчет Галаада?

— Дэниел Клэй тоже проявлял к Галааду интерес, запечатлевал его на своих полотнах. Кто-то мне сказал, что он даже интервьюировал Мейсона Дубуса и вроде как намеревался написать книгу о том, что там имело место. Есть еще и тот факт, что его машину нашли брошенной неподалеку от Джекмэна, то есть невдалеке от тех мест, где находился Галаад. Более того, недавно выяснилось, что одного из бывших пациентов Клэя то ли в самом Галааде, то ли в его окрестностях насиловала группа людей в птичьих масках. Все это наводит на мысль, что это не просто серия случайных совпадений.

— Не так уж и удивительно, — пожал плечами Кристиан, — что Галаад вызывал у Клэя любопытство. Большинство моих коллег но цеху, что работает здесь, в Мэне, в свое время изучали доступный материал, а некоторые из них, в том числе ваш покорный слуга, имели касательство и к интервьюированию Дубуса. — Он задумчиво помолчал. — Я что-то не припомню каких-либо описаний Галаада, хотя упоминания сельского антуража по ходу встречались. Кое-кто из детей замечал деревья, траву, грязь. Были аналогии и в описаниях места, где над ними совершалось насилие, — голые стены, матрас на полу, всякое такое, — хотя большинству жертв на это время завязывали глаза, так что мы говорим об отрывочных образах и ни о чем более.

— Этих людей не могло притягивать к Галааду то, что происходило здесь в прошлом? — поинтересовался я.

— Не исключено, — ответил доктор. — У меня есть друг, который работает в сфере предотвращения самоубийств. Он рассуждает о «кластерах местоположения» — местах, что в силу тех или иных причин становятся центром притяжения для самоубийств, во многом из-за того, что здесь успешно покончили с собой другие. Одно самоубийство готовит почву для другого или дает ему стимул. По аналогичному принципу место, где систематически вершилось насилие над детьми, могло оказаться привлекательным для других насильников. Но это был и нешуточный риск с их стороны.

— А может, то влечение частично обуславливалось именно риском?

— Возможно. Я с прошлой нашей встречи много об этом размышлял. Есть в этом деле что-то необычное. Похоже на насилие группой незнакомых лиц, что само по себе нетипично. Дети, в отличие от взрослых, виктимизируются незнакомцами сравнительно редко. По статистике, пятьдесят процентов внутрисемейных изнасилований приходится на девочек и от десяти до двадцати — на мальчиков. При этом неинцестные насильники подразделяются, как правило, на шесть категорий, основанных на степени фиксации, — от тех, кто имеет частый несексуальный контакт с детьми, до насильников с садистскими наклонностями, которые несексуальный контакт с ними имеют редко. Это подвид, который неизвестных детей обычно рассматривает как жертвы, — однако степень жестокости по отношению к детям, что упоминали про птичьи маски, была минимальной. Фактически лишь один ребенок припомнил серьезное физическое воздействие — девочка, которая сказала, что один из тех людей взялся ее душить и не отпускал, пока у нее не начало мутиться сознание, но изувера сразу же пресек один из тех, кто с ним был. Это указывает на значительную степень их самоконтроля. На обычных насильников эти люди не походили. Налицо были спланированность, слаженность действий и, пусть даже звучит вне контекста, самоограничение. Что в применении к имевшему место лишь настораживает.

— Вы уверены, что с исчезновением Клэя подобные сообщения прекратились?

— Вы имеете в виду показания об изнасиловании, сходные с теми описаниями? Я оперирую имеющимися у меня фактами, а факты свидетельствуют именно об этом. Это, видимо, одна из причин, почему подозрения пали на Клэя.

— А могли те люди просто взять и перестать вершить насилие?

— Не думаю. Есть вероятность, что кого-то из них посадили за какие-нибудь другие преступления, отчего все и поутихло, а так нет, я не считаю, что они по своей воле перестали бы насиловать. Эти люди — хищнические педофилы. Возможно, изменилась их схема насилия, но темные их позывы никуда не делись.

— С чего бы им вдруг менять свою схему?

— Что-то могло произойти. Что-нибудь их вспугнуло или заставило понять, что если они будут действовать на прежний манер, то рискуют привлечь к себе более пристальное внимание.

— Дочь Меррика рисовала картинки людей с птичьими головами, — проронил я.

— И ее по-прежнему не могут доискаться, — закончил мою мысль Кристиан.

— Исчезновение Клэя чуть ли ни день в день совпало с пропажей Люси Меррик, — заметил я. — И вы только что сказали, что с той поры сообщений об изнасилованиях детей людьми в птичьих масках не поступало.

— Оговорюсь: сообщений, известных мне, — поправил Роберт. — Я уже рассказывал: отследить пути тех, кто был когда-то в числе жертв, весьма затруднительно. Кто знает, может, изнасилования все так же продолжались, просто мы о них не слышали.

Если вдуматься, слова эти были вполне обоснованы. Между исчезновением Клэя и Люси Меррик имелась какая-то связь, причем с вероятной привязкой к тому, что после исчезновения этой девочки перестали поступать сообщения, будто насилию злыдней в птичьих масках подверглись еще какие-то дети.

— А вот, скажем, смерть ребенка, — спросил я, — могло ли это оказаться достаточным, чтобы их в достаточной мере напугать — настолько, чтоб они перестали творить то, что творили?

Кристиан кивнул:

— Если случайная, то не исключено, что да.

— А если нет?

— А если нет, то речь идет уже о чем-то и о ком-то другом: не о насильниках детей, а о детоубийцах.

Оба мы ненадолго смолкли. Доктор что-то помечал у себя в блокноте. Снаружи день клонился к вечеру; с осторожным уходом солнца менялся угол, под которым падали сквозь жалюзи лучи. Тени от них смотрелись тюремными решетками; возможно, от этого мне снова вспомнился Энди Келлог.

— Кстати, Дубус все еще живет здесь, в штате? — полюбопытствовал я.

— Где-то возле Каратунка. Место довольно изолированное. Он фактически заключенный в собственном доме: на лодыжке браслет слежения, сам сидит на лекарствах, подавляющих половое влечение, выход в Интернет заблокирован, кабельное телевидение под запретом. Имейл, и тот мониторится, а телефонные разговоры все под запись: таково одно из условий его условно-досрочного освобождения. Он хотя и стар, но для детей все равно потенциальная угроза. Вы, наверное, думаете, что он отсидел свое за Галаад и все на этом? Как бы не так. Впоследствии он еще несколько раз отдельно отсиживал. Перечисляю с кондачка: дважды за изнасилование, трижды за риск причинения вреда несовершеннолетнему, затем за хранение детской порнографии и еще за целый ряд правонарушений такого же характера. В последний раз получил сразу двадцать лет; после десяти срок заменили на условный, но под страхом пожизненного — в расчете на то, что Дубус теперь будет под надзором до гробовой доски. Иногда к нему наведываются с расспросами выпускники и аспиранты медицины. Дубус сам по себе кладезь для научных изысканий — умен, эрудирован, голова на девятом десятке вполне ясная, и порассуждать он любит. Больше ему, как видно, все равно заняться нечем.

— Любопытно, что он так и остался вблизи от Галаада, — отметил я. Каратунк находился оттуда в какой-то полусотне километров.

— Не думаю даже, что Дубус после отсидки покидал пределы штата, — добавил Кристиан. — Когда я его интервьюировал, Галаад он живописал как эдакий парадиз, Эдем своего рода. Аргументы на руках у него были всегдашние: что сексуальность у детей гораздо развитей, чем принято считать; что все общества и культуры, где к связям детей и взрослых относились благосклонно, смотрелись на порядок выигрышней; что интимные отношения в Галааде строились на любви и взаимности. Вариации на эти темы мне доводится слышать постоянно. С Дубусом, однако, складывалось ощущение, что он знает: все это так, дымовая завеса. Он понимал, что он за существо, и наслаждался этим. Надежды на его исправление не было никогда. И теперь мы просто стараемся держать его под контролем и использовать для раскрытия природы таких, как он. В этом смысле он нам полезен.

— А что там за мертвые младенцы?

— Вину в этом он возлагал на женщин, хотя по именам не назвал никого.

— Вы ему поверили?

— Ни на секунду. В общине он являлся доминантным самцом. Даже если детоубийства Дубус совершал не сам, то он вполне мог давать соответствующие приказы. Но, как я сказал, это были иные времена, а потому не обязательно слишком углубляться в историю, чтобы оттуда всплыли аналогичные сказания о детях адюльтера и инцеста, которые удобным образом умерщвлялись.

Тем не менее Дубусу повезло уйти оттуда живым, когда народ в Джекмэне прознал, что там происходит. Подозрения, возможно, существовали и раньше, но когда оказались обнаружены тела детей, все разом изменилось. Почти все дома в поселке были разрушены до основания. Уцелели лишь пара строений да остов недостроенной церкви. Теперь, может статься, нет уже и их. Не могу сказать. Сам я там не был уже давно, со студенчества.

В дверь кабинета постучались. Женщина с ресепшен принесла стопку сообщений и кружку кофе для Роберта.

— Как мне можно встретиться с Мейсоном Дубусом? — спросил я.

Доктор Кристиан встал и от души приложился к кофе, мысленно уже успев переключиться на другие, более насущные вопросы вроде быковатых сенаторов, для которых рейтинг превыше всего.

— Я могу позвонить сотруднику службы пробации, который за ним смотрит, — сказал он, провожая меня. — Не думаю, что с визитом возникнут какие-нибудь сложности.

Когда я вышел, полицейского авто уже не было. Не было и «Ниссана», но его я увидел через несколько минут на обратном пути в Скарборо. Он стоял возле кафе, в окне которого я различил ребятишек, поедающих из вазочек розовато-желтые шарики мороженого. Женщина сидела ко мне спиной. Плечи у нее были ссутулены; похоже, она плакала.

Полицейским Меррик сказал, что ночует по большей части у себя в машине, но они ему не поверили, равно как и я. Поэтому Энджел, когда тот вышел из камеры, по нашей договоренности отправился следом за ним. По его словам, Меррик сел в такси, что стоят в ряд у автовокзала, доехал до мотеля возле «Мэн молл» и задернул там у себя в номере шторы, собираясь, очевидно, поспать. При этом красной его машины у мотеля не наблюдалось. Когда прошло шесть часов, а Фрэнк так и не появился, Энджел решил проявить инициативу и выяснить, что происходит. Он купил навынос пиццу и, зайдя под видом разносчика в мотель, постучал Меррику в номер. Не дождавшись ответа, он вломился в номер, но постояльца, как выяснилось, и след простыл. У мотеля дежурило еще и полицейское авто, отряженное, вероятно, для той же цели, что и у Энджела, и с такой же долей везения.

— Он, видимо, догадывался, что за ним может быть хвост, — сказал Энджел, сидя вместе с Луисом у меня на кухне. Вернувшийся с джонсоновских хлебов Уолтер нюхал сейчас Энджелу ноги и нажевывал кончики шнурков. — Из мотеля три или даже четыре отдельных выхода. Потому он то место, видно, и облюбовал.

Меня это особо не удивило. Где бы Меррик ни кантовался до своего ареста, делал он это явно не в мотеле для торгашей-коммивояжеров. Я позвонил Мэтту Мейберри узнать, накопал ли он что-нибудь полезное.

— Извини, занят был позарез, а так бы я сам тебе перезвонил, — сказал Мэтт, когда я к нему наконец пробился. Он рассказал, что первоначально свой поиск сосредоточил на офисах налоговых оценщиков в самом Портленде и ближайших окрестностях, после чего расширил его на радиус в сотню километров. — Пока нашел два объекта. Один в Сако, но он вот уже четыре года как висит в тяжбе. Я так понял, город заявил о своем удержании имущества за неуплату и выставил его на продажу с молотка. Речь идет о жилье какого-то дядечки средних лет, который находился на излечении от рака, а власти якобы без всякого уведомления выставили его имущество досрочно на закрытую продажу. Когда же он по выходу из больницы отказался покинуть жилье, туда вызвали полицейский спецназ, выставить его силой. Вы там в Мэне вообще, что ли, охренели? У человека после химиотерапии еще волосы не отросли! Сейчас дело проходит через верховный суд штата, только движется оно со скоростью хромой черепахи. У меня тут есть копии досудебных докладных записок, если захочешь взглянуть.

— А Элдрич здесь каким боком?

— Он зарегистрированный собственник, действует как доверенное лицо. Я по нему немного прошелся и выяснил, что он привязан к целому ряду сделок с недвижимостью отсюда и аж до самой Калифорнии, но дела эти в большинстве своем старые; на момент, когда я их отследил, право собственности по ним уже перешло в другие руки. А вот сделки по Мэну хронологически стоят ближе и прокручиваются, я бы сказал, по несколько иной схеме.

— Это как?

— Голову на отсечение не даю, но кажется мне, что по крайней мере часть Элдричева бизнеса состоит или состояла в подборе недвижимости для частных лиц и фирм, которые по разным причинам не хотели фигурировать в качестве владельцев. Но опять же, большинство сделок, которые я выискал, уже быльем поросло, что наводит на мысль: Элдрич с той поры сменил профиль или же не занимается этим в прежнем объеме, а то и просто научился искуснее скрывать свои следы. Кое-что из той недвижимости тянет за собой невиданных размеров бумажный шлейф, за которым в принципе можно упрятать тот факт, что если хорошенько разгрести кутерьму из всяких там дополнительных сделок, трансферт и перепродаж, то де-факто собственность на те объекты остается прежней, то есть в тех же руках. Впрочем, это всего лишь подозрение, и понадобится целая бригада экспертов с кучей свободного времени, чтобы это доказать.

Продажа в Сако выглядит судебной ошибкой. Быть может, Элдрич был проинструктирован подыскать клиенту недвижимость без шума и пыли, но все это приобрело вид воровства, а затем и вовсе покатилось к чертовой бабушке, когда город своими действиями все похерил. В общем, нашла коса на камень, а Элдрич из-за этого увяз в эдакой юридической трясине, вылезти из которой стоило ему большого труда, да и времени тоже.

Что выводит нас ко второму объекту, купленному через недельку-другую после того, как над сделкой в Сако сгустились тучи. Есть такое местечко, называется Велчвилль. Ты про него слышал?

— Так, краем уха. Знаю, что оно где-то между Меканик-Фоллз и Оксфордом.

— Может, и там. Я его даже на карте не сразу нашел.

— А такое обычно на карту и не наносят. Там шаром покати. Меканик-Фоллз сам по себе дыра, но на фоне Велчвилля он смотрится прямо-таки мегаполисом.

— Когда состарюсь, напомни, чтоб дом престарелых я подыскивал себе где-нибудь в другом месте. Ну так вот, в конце концов я его все-таки нашел. Участок находится на Севеноукс-роуд, возле Ивового ручья. Рядом ничего особо нет, так что к данному тобой описанию подходит, а потому найти нетрудно. Номер дома — двенадцать восемьдесят. Куда делись номера от первого до тысяча двести семьдесят девятого, не знаю — может, разбросаны где-то там по местности. В общем, по штату Мэн пока два этих объекта. Если хочешь, чтобы я расширил поиск, времени на это уйдет больше, так что мне придется задействовать кого-то еще, а забесплатно, как я, вряд ли кто возьмется.

Я сказал Мэтту, что дам ему знать, хотя Велчвилль для начала поиска звучал вполне подходяще: место в относительной близи от Портленда, так что город и пригороды в пределах быстрой досягаемости, и в то же время расстояние дает удобную уединенность, а при необходимости так и укрытие. В местах вроде Велчвилля и Меканик-Фоллз народ в чужие дела носа не сует, во всяком случае без конкретной нужды.

День померк, но это было нам на руку. Наведываться в Велчвилль казалось более благоразумным как раз под покровом ночи: если Меррик там, то есть шанс, что нашего приближения он не заметит. Интересно было и то, когда Элдрич купил этот дом. Меррик в то время сидел в тюрьме, и его выходом оттуда еще не пахло — то есть Элдрич или планировал все загодя, или же дом покупался для совершенно других целей. По словам Мэтта, Элдрич по документам все еще значился хозяином, хотя представить сложно, чтобы он много времени проводил в Велчвилле. А это подразумевало вопрос: кто использовал тот дом последние четыре года?

Обратный путь в Скарборо протекал почти в тишине. И Энджел, и Луис в доме Грейди однажды уже были. Они знали, что там произошло и чем все кончилось.

Дом Джона Грейди — «детоубийцы штата Мэн» — долгие годы после его смерти пустовал. Хотя, если вдуматься, слово «пустовал» здесь не самое подходящее. Уместнее будет сказать «дремал». Ведь что-то в доме Грейди осталось; некая частица человека, давшего дому свое имя. По крайней мере так казалось, даже если это были всего лишь чадные тени, миазмы истории и память о пропавших жизнях, — мешанина, что создавала череду фантомов у меня в мозгу.

Однако в подозрении, что в доме Грейди угнездилось нечто, я оказался не одинок. И появился Коллектор — оборванец с желтыми ногтями, — просивший лишь одного: позволения взять из дома сувенир — зеркало, и ничего более. Сам он проникнуть в дом то ли не желал, то ли не мог, а от его рук, как я считал, погиб всего один человек — мелкий головорез по имени Крис Тирни, дерзнувший встать у этого странного зловещего человека на пути. Но позволение, которое выспрашивал Коллектор, зависело не от меня, и когда он убедился, что желаемого не получит, то все равно то зеркало забрал, оставив меня на земле в крови.

И последнее, что я видел, когда лежал там и череп у меня разбухал от неимоверной боли нанесенного Коллектором удара, — это образ Джона Грейди. Его отражение я ухватил в зеркале, взятом Коллектором. Грейди исходил беспомощным воплем в предчувствии справедливой кары, что должна была наконец над ним свершиться.

И вот теперь то самое зеркало, обугленное и в пузырях, залегало под пустующим домом, отражая бессвязный набор предметов, — маленькие символы чужих жизней, мера справедливости, взятая тем изнуренного вида типом. В прошлом он как минимум однажды подписался как Кушиэль. Черный юморок: имя, похищенное у тюремщика ада, но тем не менее намек на его натуру или же на то, что он своей натурой считал. Я чувствовал уверенность, что каждый из предметов в том старом шкафу представляет отнятую жизнь, неким образом оплаченный долг. Вспомнился дурной запах над ямой в подвале. Быть может, имело смысл сделать звонок куда следует — но что я мог сказать? Что я чуял кровь, но ее нигде не было видно? Что там в подвале есть шкаф с вещицами, но указаны на них в лучшем случае какое-то имя, какая-то дата, и это единственное, благодаря чему их можно увязать с исконными владельцами?

А что вы делали в том подвале, сэр? Или вам неизвестно, что проникновение в дом, да еще со взломом, уголовно наказуемо?

Поразмыслить следовало и вот над чем. В прошлом мне доводилось встречать типажи не менее опасные, чем Коллектор. Их природа, к объяснению и пониманию которой я хотя бы отчасти приближался, порочна, и они способны на великое зло. Однако Коллектор в их число не входил. Им двигало нечто иное, нежели просто желание причинять боль. Его место находилось как будто вне пределов общепринятой морали; зиждилось на деяниях, для которых рамки правосудия, оправдания или помилования тесны. По его понятиям те, кого он ищет, уже осуждены, а он лишь приводит в исполнение приговор. Он чувствовал себя хирургом, точным движением удаляющим из организма раковую опухоль и бросающим ее в очистительный огонь.

И вот теперь он манипулировал Мерриком, используя его для выявления из тени неизвестных покуда лиц, которые могут таким образом показаться на виду. Сам Фрэнк в доме бывал, хотя бы наездами: смятая пачка и гниющий цыпленок тому подтверждение. Курил и Коллектор, но предпочитал что-нибудь позабористей, чем «Американ спирит». Через Элдрича он снабдил Меррика машиной; возможно, что и деньгами, а также пристанищем — наверняка с запретом посещать в доме определенные запертые места. Впрочем, если б Меррик даже ослушался и пробрался в подвал, те вещицы в шкафу все равно были бы для него пустым звуком. Подумаешь, лежат себе кучкой — непонятно зачем и как собранная чудаковатая коллекция никчемных безделушек в старинном шкафу, что заткнут в углу подвала и вибрирует на ощупь, странно пованивая каким-то гнильем и старьем.

Теперь ясно, что Коллектор ищет кого-то, связанного с Дэниелом Клэем, но не самого Клэя, если верить Элдричу. Ответ мог быть только один: он выискивает тех, кто охотился на пациентов Клэя; людей, которые, если я прав, ответственны за то, что случилось с Люси Меррик. Так что Элдрич был задействован, чтобы Фрэнк Меррик обрел свободу и оказался запущен в нужном направлении. Однако этот человек не из тех, кто стал бы докладывать о каждом своем шаге замшелому крючкотвору в заваленной бумагами конторе. Он жаждал мести, и Коллектор наверняка понимал, что в какой-то момент Меррик полностью выйдет у него из-под контроля. А потому надо, чтобы за ним шли по пятам, висели тенью, вовремя считывали все следы и любой проблеск информации тут же передавали тому, кто освободил этого строптивца для проведения поиска. А когда те искомые люди наконец зашевелятся и себя выдадут, Коллектор будет уже ждать и взыщет с них долг.

Но кто виснет на Меррике тенью? Кто идет по его следу? Ответ опять же напрашивался только один.

Полые Люди.

Энджел как будто шел с моими мыслями рука об руку.

— Мы теперь знаем, где он, — сказал он, — и если он с этим увязан, мы теперь при необходимости можем его застать.

Я покачал головой.

— Это у них перевалка, не более. Меррика сюда, видно, на какое-то время пустили, но до подвала он как пить дать не добрался. Кладу еще десятку сверху: тех, кто имеет отношение к дому, он в глаза не видел, кроме разве что юриста.

— Замок в задней двери совсем новый, — заметил Энджел, — я на нюх определил. Сменили совсем недавно, буквально день-два.

— Видимо, Меррика лишили ключевой привилегии. Хотя, думаю, ему на это наплевать. Он и так-то здесь, судя по всему, нечасто бывает, да к тому же подозрителен. Мне так кажется, он, едва представилась возможность, попросту решил оторваться. Не хотел быть у юриста на привязи, да вот только не знал, кто его поиск спонсирует. А знал бы, так обходил бы этот дом за три мили.

— Но ведь мы все равно на шаг впереди него, разве не так? Место за собой оставили чистым, не наследили. Знаем теперь, что он в деле, а он про это не знает.

— А ты кто такой? — усмехнулся Луис. — Нэнси Дрю, что ли? Детский детектив? Ничего, пускай себя проявит. Он же двинутый, а мало ли мы двинутых повидали. Одним больше, одним меньше: лодку ему не опрокинуть.

— Этот не такой, как все, — заметил я.

— Во как. С чего ты взял?

— Потому что он ни на чьей стороне. Сам по себе, и никто ему не указ и не помеха. Что ему надо, то он и творит.

— А что ему надо?

— Пополнять свою коллекцию.

— И теперь ему понадобился Дэниел Клэй? — спросил у меня Энджел.

— Думаю, он хочет добраться до тех, кто насиловал клэевских пациентов. Во всяком случае, Клэй к ним выводит. И Меррика Коллектор использует, чтобы их выкурить.

Луис пошевелился на сиденье.

— А какие варианты есть по Клэю?

— Такие же, что и по остальным: он или жив, или мертв. Если второе, то либо наложил на себя руки, как подозревает его дочь, — и в таком случае возникает вопрос, зачем он это сделал, — или же кто-то ему в этом помог. Если его убили, то, вероятно, ему, так или иначе, были известны те, кто насиловал детей, и его убили с целью неразглашения. Если же Клэй жив, то спрятался он, надо сказать, хорошо. И в выдержке ему не откажешь: ни разу не вышел на свою дочь. Или так говорит она, и тогда это совсем не одно и то же.

— А ты принимаешь ее слова на веру, — уточнил Луис.

— Ну а почему мне ей не верить? Есть еще история с неким Пулом. Она наняла его разыскать ее отца, а Пул в результате сам сгинул. О’Рурк из портлендской полиции рассказывает, что он был сыщик-любитель и, по всей вероятности, имел сомнительных друзей. С Клэем его исчезновение может и не быть связано — а если да, то тогда он или дошел своими расспросами до тех, кто убил Клэя, и за это поплатился жизнью. Или же он нашел Клэя, и тот его за это прикончил. Так что раскладов, по сути, всего два: Клэй либо умер и никто не желает это повторно обсуждать, либо жив и не желает, чтобы его нашли. Но если ему настолько важно оставаться в укрытии, что он из-за этого готов на убийство, то ради чего он вообще прячется? Что скрывает, чего стережется?

— В итоге мы опять возвращаемся к детям, — подвел черту Луис. — Живой или мертвый, о происходящем с ними он знал больше, чем высказывал вслух.

Мы находились на въезде в Скарборо. Я свернул на него и поехал по Первому шоссе, после чего взял курс на побережье, через залитые лунным светом болота к темному ждущему морю. Я проехал мимо своего дома, вспомнив попутно слова Рейчел. Быть может, она права. Возможно, я сам себя преследую. Мысль эта не особенно утешала, хотя не очень отрадной выглядела и альтернатива — а именно, что, как и в доме Грейди, нечто в моем жилище нашло способ заполнить собой оставшиеся пространства.

Энджел заметил, какого взгляда я удостоил свой дом.

— Хочешь, чтобы мы к тебе зашли на минутку?

— Не надо, тем более что в гостинице вас ждет стильный номер. Наслаждайтесь, пока есть возможность. В Джекмене на стильность рассчитывать не придется.

— Кстати, где он, Джекмен? — поинтересовался Энджел.

— На северо-западе. Следующая остановка — Канада.

— А в самом Джекмене что?

— Вы да я, и нынче и вчера. Джекмен — единственный островок цивилизации вблизи от Галаада, а Галаад или ближайшие его окрестности были тем самым местом, где насиловали Энди Келлога и где нашлась машина Клэя. Келлога тоже насиловали не на улице, то есть у кого-то в том районе была как минимум хибара. Меррик или уже успел там побывать, но ничего не нашел, а потому вынужден был в Портленде трясти Ребекку Клэй, или еще не успел туда наведаться. Если нет, то он скоро туда нагрянет, но у нас пока есть шанс его опередить, хотя бы на шаг.

Впереди, поблескивая огоньками в окнах, проглянул силуэт «Блэк Пойнт инн». Друзья спросили, пойду ли я с ними ужинать, но есть как-то не хотелось. То, что я увидел в подвале, вообще отшибло мне аппетит. Посмотрев вслед, как они поднимаются по ступеням в вестибюль и исчезают в баре, я поехал обратно домой.

В дверях я нашел записку от Боба Джонсона, сообщающую, что Уолтер у них. Ну и ладно, пусть пока побудет там. Обычно они укладывались рано, даром что Шерли, жена Боба, из-за артрита засыпала трудно и ее часто можно видеть у окошка за чтением, с приделанным к книге ночничком, чтобы не будить мужа, или просто наблюдающей, как темнота медленно перерастает в рассвет. В любом случае я не хотел их будить ради сомнительного удовольствия дать зимней ночью своей собаке поощрительную прогулку. А потому я запер двери и тихонько поставил подборку Баха, подаренную Рейчел в попытке расширить мой музыкальный кругозор. Я сварил кофе и сел у окна в гостиной, откуда взгляду открывались лес и водная ширь. Осознавая шевеление каждого дерева, колыхание каждой ветки, подвижное изменение каждой тени, я размышлял при этом о путях ячеистого мира, что вновь сводил мою тропу с тропой Коллектора. Математическая выверенность музыки Баха на удивление контрастировала с нелегким спокойствием моего дома. Сидя в темноте, я ощущал, что Коллектор меня страшит. Я считал его охотником, но в том безоглядном стремлении к немолчному выслеживанию было что-то поистине зверское. Мне он виделся человеком, которого вопросы морали особо не тяготили. Впрочем, не совсем так: правильнее сказать, что им двигала своя странноватая нравственность, но была она опоганена и отталкивала уже видом тех сувениров, что он собрал в своей коллекции. Быть может, ему нравилось притрагиваться к ним в темноте, вспоминать некогда олицетворявшие их жизни, течение которых оказалось прервано. Была в этом для него своего рода лакомая чувственность сродни сексуальной. Деяния, что он вершил, доставляли ему удовольствие, и тем не менее назвать его простым убийцей было бы неправильно. Для этого он чересчур сложен. Все убиенные им люди совершили нечто заставившее его на них ополчиться, восстать. Если те люди подобны были Джону Грейди, то получается, они совершили грех, который нельзя стерпеть, а уж тем более простить.

Но кто именно не мог стерпеть того греха? Сам Коллектор? Разумеется. Но ведь он вроде как считал себя лишь исполнителем чьей-то чужой, вышестоящей воли? В своем убеждении он, может статься, заблуждался, но именно оно давало ему ту властность и силу, вымышленную или какую иную.

Ясно, что ключом здесь является Элдрич: именно он обеспечивал ему объекты недвижимости — базы, с которых ему сподручней вторгаться в мир и вершить дела, для которых он был якобы призван. Дом в Велчвилле был приобретен еще задолго до того, как замаячила перспектива выхода Меррика на свободу. Правда, в предшествующий период Коллектор успел заняться делом Грейди и умыкнул зеркало, что висело теперь в подвальном шкафу, искаженно отражая мир, так или иначе соответствующий видению Коллектора, а также предметы в том обнаруженном кладе, молчаливо свидетельствующие о том, что он приложил к этому миру руку и где-то в других местах. Но ничто не объясняло, отчего Коллектор вызывает у меня такую настороженность или почему при мысли о нем у меня возникает страх за свою безопасность.

В конце концов я встал со стула, перебрался в кровать и лишь в крепчающих объятиях сна понял причину своего страха перед этим человеком. Он всегда выискивал, выщупывал, пребывал в безотлучном поиске. По каким критериям он определял людскую греховность, я не мог взять в толк; страх был в том, что меня он мог осудить по тем же принципам, по каким осуждал остальных. Он мог счесть меня в чем-нибудь повинным и явиться наказующим Бичом Божиим.

Я пробудился. В доме по-прежнему темно и тихо, только тишина эта не пустая, а какая-то гнетущая. Что-то касалось моей правой руки. Я попробовал ею шевельнуть, но запястье почти тут же перемкнуло.

Я открыл глаза. Правая рука прикована наручником к кровати. На стуле с высокой спинкой сбоку от меня сидел Фрэнк Меррик, чуть подавшись вперед и руки в перчатках уместив между коленями. На нем была тесноватая голубая рубашка из полиэстера: пространство между пуговицами слегка вздувалось, как у застежек чересчур туго набитой подушки. В ногах у Меррика лежал расстегнутый кожаный саквояжик. Шторы задернуты не были, и струящийся из окна лунный свет, попадая Меррику в глаза, превращал их в зеркальца, призрачно лучащиеся в сумраке. Я не мешкая поглядел на прикроватную тумбочку, где держу пистолет, но его там не обнаружилось.

— Можешь не искать, — сказал Меррик, — я его прибрал.

Сбоку из-за ремня он достал «Смит-Вессон-10» и взвесил на ладони, поглядывая при этом на меня.

— Солидная пушчонка. С таким настрой может быть только на одно: на убийство. Не для дам, н-да.

Он приспособил ствол в руке и, сжав пальцами рукоятку, поднял, так что дуло сейчас смотрело прямиком на меня.

— Ты ведь и сам убийца, да? Поскольку ты так наверняка считаешь, то у меня для тебя дурные вести. Скоро убивать тебе будет некого и незачем.

Рывком встав, Меррик уткнул ствол мне в лоб. Палец его лег на спусковой крючок. Я инстинктивно закрыл глаза.

— Не делай этого, — произнес я, стараясь, чтобы голос звучал ровно; во всяком случае не так, будто я молю о пощаде. Среди собратьев Меррика по ремеслу встречаются такие, что живут именно ради подобного момента: уловить в голосе жертвы это; смиренность с тем, что смерть — уже не абстрактный концепт откуда-то из будущего, ей уже приданы конкретная форма и цель. В это мгновение давление пальца на крючок нарастает и стукает боек, лезвие ножа производит проникающее движение, удавка стягивается на шее и все сущее перестает быть. Поэтому свой страх я старался держать на привязи, даром что слова шуршали в горле наждаком, а язык боталом утыкался в зубы. Некая моя часть панически пыталась найти хоть какой-то выход из безнадежной ситуации, а другая фокусировалась лишь на давлении в лобную кость, гибельно предчувствуя: сейчас последует куда более сильное давление пули, пронзающей кожу, кость и серое вещество, вслед за чем всякую боль мгновенно снимет и я преображусь.

Давление исчезло: Меррик отвел ствол от моего лба. Когда я вновь открыл глаза, в них жгучей струйкой затек пот. Каким-то образом мне удалось скопить во рту достаточно влаги, чтобы заговорить.

— Как ты сюда забрался? — выдавил я.

— Через дверь, как все нормальные люди.

— Но дом на сигнализации.

— Да ты что? — переспросил он удивленно. — Тебе бы не мешало ее проверить.

Левую руку Фрэнк сунул в саквояж и, вынув еще одни наручники, бросил их на кровать; они упали мне на грудь.

— Накинь-ка один браслетик себе на левую руку, а затем подними ее к столбику кровати, который подальше. И чтобы медленно, шепотом. У меня еще не было времени испробовать на твоей пушчонке жесткость курка — кто ж знал, что ты так быстро проснешься, — поэтому чуть что, могу малость и не рассчитать. Из такой штуковины пуля реально понаделает делов, даже если я буду целиться наверняка, чтоб тебя сразу хлопнуло. Ну а если ты решишь проверить мою реакцию, то не знаю, чем все и кончится. Я как-то видел одного, кому пулька угодила в самый котелок, вот сюда. — Меррик постучал пальцем себе по лбу, над правым глазом. — Что именно ему там встряхнуло, сказать не берусь, но встряска определенно была: от этих пчелок всего можно ожидать. Хотя насмерть его не убило. Парализовало, лишило дара речи, но убить нет. Черт возьми, он даже моргать не мог. Пришлось им нанимать кого-то специальные капли закапывать ему в глаза, чтоб не пересохли. — Секунду-другую Меррик смотрел на меня, как будто я уже успел уподобиться тому бедняге. — Ну так вот, — продолжил он. — В итоге мне пришлось вернуться и закончить работу. Сжалился я над ним: негоже человека в таком виде оставлять. И вот я взглянул в его немигающие глаза и, честное слово, увидел там то, что оставалось от него живого. Оно оказалось как бы схвачено тем, во что я его превратил, и я это оставшееся освободил. Выпустил на волю. Можно сказать, вроде как милосердие проявил. А вот тебе обещать этого не могу: не уверен, что получится во второй раз. Так что браслеты нацепляй с большой осторожностью.

Я подчинился, неловко перегнувшись через кровать так, чтобы прихваченной правой рукой замкнуть наручник на левом запястье. Затем я поместил левую руку на отстоящий кроватный столбик. Меррик обошел кровать, не спуская с меня пистолета, а палец все время держа на курке. Простыня под спиной основательно взмокла. Тщательно, одной левой Фрэнк застегнул наручник, зафиксировав меня, таким образом, в позе распятого.

— Никак дрейфишь, уважаемый? — прошептал он мне на ухо, придвинувшись ближе и пригладив мне волоски на бровях. — Ишь вон распарился, как бифштекс на гриле.

Я отдернул голову. Со стволом или без, я просто не хотел, чтобы он так ко мне прикасался. Меррик улыбнулся, после чего отодвинулся на пару шагов.

— Можешь чуток отдышаться пока. Будешь отвечать как надо — может, еще и встретишь рассвет. Я без нужды ничего не порчу — ни человека, ни зверя, — если только они меня не вынуждают.

— Не верю.

Он слегка напрягся, будто его за нитки дернул незримый кукловод. Затем Меррик стянул с меня простыни, и я предстал перед ним в чем мать родила.

— Советую говорить с толком, — сказал он. — Не очень уместно для человека с висячим хером лить словесный понос на того, кто может невзначай по нему пнуть.

Покажется вздором, но без тонюсенького прикрытия из хлопка я ощущал себя несказанно более уязвимым. Уязвимым и униженным.

— Чего ты хочешь?

— Поговорить.

— Мог бы это сделать при свете дня. И необязательно вламываться за этим ко мне в дом.

— Ишь, какой ты нервный. Вот это меня и беспокоило: что реакция у тебя будет чересчур бурной. К тому же не забывай: ты, помнится, сам назначал недавно встречу — якобы для разговора, а на самом деле развел меня, как последнего лоха, и коповское колено приперло мне спину. Так что не мешает с тобой за это поквитаться.

Фрэнк перекинул пистолет в левую руку, притиснул коленями мои ноги и жестко ударил по почке. Смягчить боль не представлялось возможным; она волной прокатилась по распяленному телу, вытеснив изо рта пузыри тошноты.

На ноги больше не давило. С тумбочки Меррик взял стакан воды, попил, а остатки плеснул мне в лицо.

— Не хотелось тебя поучать, да вот приходится, чтоб ты не зарывался. Переходишь дорогу человеку — жди, что и он сделает тебе то же самое. Да-да, тем же и воздастся.

Визитер возвратился на стул, сел. Затем деликатно, с какой-то задумчивой нежностью прикрыл меня простынкой.

— Я единственно хотел устроить разговор с той женщиной, — сказал он. — А она взяла и позвала тебя, и ты начал вмешиваться в дела, к которым отношения не имеешь.

Наконец я обрел голос; слова выходили из меня медленно, как появляется из своей норы пугливое животное, чутко вынюхивая опасность:

— Она была напугана. И похоже, у нее на это веские причины.

— Я женщин не трогаю. И уже тебе об этом говорил.

Я промолчал, не рискуя выводить его из себя.

— Она не понимала, что ты имеешь в виду. Она считает, что отца ее нет в живых.

— Хм. Это она так говорит.

— Ты думаешь, она лжет?

— Она знает больше, чем говорит вслух, вот что я думаю. А у меня с мистером Дэниелом Клэем, гм, незавершенные дела. Да, сэр. И я не могу оставить этот вопрос лежать-пылиться, пока не увижу, гм, мистера Клэя перед собой живым или мертвым. Никак нет, сэр. Я вправе на это рассчитывать. Так точно, сэр.

Меррик сделал степенный кивок, словно сообщил мне сейчас нечто беспрецедентно глубокое, важное. Уже то, как он все это произносил — все эти участившиеся «гм» и «сэр», — указывали, что Фрэнк все более уходит из-под контроля не только Элдрича и Коллектора, но и себя самого.

— Тебя используют, — сказал я. — Твое горе и гнев пользуют другие.

— Кто меня только не использовал. Главное это понимать и взимать соответствующую плату.

— В чем она, твоя уплата? В деньгах?

— В информации.

Ствол пистолета все больше опускался, пока не стал глядеть в пол. На Меррика нахлынула усталость, отчего лицо его осунулось, а память и мысли, судя по мимике, утратили четкость. Оттянув пальцами уголки глаз, Фрэнк со вздохом провел руками по лицу. Секунду-другую он выглядел постаревшим, недужным.

— Информация насчет твоей дочери? — спросил я. — Ну и что тебе тот юрист дал? Имена?

— Может, и имена. Больше помощи мне все равно никто не предложил. Всем на нее было наплевать. Никто не спросил, каково мне оно, волком выть в тюряге, когда с моей девочкой что-то случилось, а я сижу и ничего не могу поделать, чтобы ее найти, помочь. Знаешь, каково оно? Потом социальный работник приехал в тюрьму, сказал, что девочка моя пропала. Мне и так-то хреново было, а уж когда я вычислил, что с ней могли учинить, то мне еще гаже стало. Ее нет, а я знаю, что с ней стряслась беда, и мучаюсь, места себе не нахожу. Ты вообще представляешь, как такое человеку можно перенести? Я тогда чуть не сломался, но допустить этого никак не мог. Такой я был бы ей не в помощь, никак нет, сэр, а потому мотал как мог свой срок и выжидал любую возможность. Для нее одной старался и через это выдюжил.

Тем не менее Фрэнк был сломлен. Излом произошел где-то внутри и теперь разрастался, грозя заполонить все. Меррик уже не был прежним, и, как сказала Эйми Прайс, нет никакой возможности уяснить, сделался ли он в результате более опасным, смертоносным. Впрочем, две вещи в нем заметны невооруженным глазом — именно сейчас, когда я беспомощно лежу под дулом собственного пистолета. Мне показалось, что Меррик теперь более опасен, но уже не так смертоносен. Из него ушла некая резкость, но то, что пришло ей на смену, сделало его непредсказуемым. Он стал теперь невольником собственных гнева и тоски, а это делало его уязвимым в контексте, которого он в себе и не подозревал.

— Моя девочка, она же не просто в воду канула, — сказал Фрэнк. — Ее у меня отняли, и я найду, всяко найду того, кто в этом повинен. Может, дочурка моя до сих пор где-то там бродит, ждет, чтобы я забрал ее и отвел домой.

— Ты знаешь, что это не так. Она пропала.

— А ну заткни пасть! Ты этого знать не можешь.

Мне уже не было до этого дела. Меррик меня попросту достал, как и вся та братия.

— Она была просто девочкой, подросточком, — сказал я, — и ее забрали. Что-то пошло не так. Она мертва, Фрэнк. Я уверен в этом. Она мертва, как и Дэниел Клэй.

Ты этого не знаешь. Откуда ты знаешь про мою девочку?

— Потому что они прекратили, — ответил я. — После этого они перестали. Испугались.

Меррик с усилием покачал головой.

— Нет, я этому не поверю, пока не увижу ее. Пока мне не покажут ее тело, она для меня жива. А скажешь что-нибудь против, пристрелю тебя на месте — клянусь, помяни мое слово. Так точно, сэр, именно так я и поступлю.

Он стоял сейчас надо мной, взведя готовый выстрелить ствол. Оружие чуть подрагивало в такт ярости, передающейся от сердца в руку.

— Я видел Энди Келлога, — сказал я.

Пистолет перестал колыхаться, хотя был по-прежнему уставлен в меня.

— Видел Энди? — переспросил Меррик. — Ты небось хотел вызнать, где я, так или иначе, могу скрываться. Ну и как он?

— Не очень хорошо.

— Ему там вообще не место. Те изверги что-то в нем нарушили, когда надругались. Они разрушили ему сердце. И то, что он вытворяет, на самом деле не его вина.

Фрэнк снова мутно посмотрел в пол: видимо, память дала очередную трещину.

Твоя дочь рисовала примерно такие же картинки, что и Энди, да? — спросил я. — Людей с птичьими головами?

Меррик кивнул:

— Да, как Энди. И это после того, как она начала показываться Клэю. Картинки Люси присылала ко мне в тюрьму. Пыталась что-то сообщить о том, что с ней происходит, да я не понимал, пока не повстречался с Энди. Те птицеголовые были одни и те же. А потому дело не только в моей девочке. Паренек этот, Энди, был мне как сын. И за него они тоже ответят. Юрист Элдрич, он это понимал, что одним лишь ребенком их дела не исчерпываются. Он хороший человек, тоже хочет, чтобы тех мерзавцев нашли. Как и я.

Со стороны я расслышал, как кто-то рассмеялся: оказывается, я.

— Ты думаешь, он это делает по доброте душевной? А ты не задумывался, кто Элдричу платит? Кто нанял его, чтобы устроить тебе выход на свободу, подкормить информацией? Тебе не приходило в голову повнимательней осмотреть тот дом в Велчвилле? Ты в подвал там не пробовал заглянуть?

Рот у Меррика чуть приоткрылся, в глазах мелькнуло что-то похожее на сомнение. Очевидно, раньше он не задумывался, что за Элдричем во всем этом может скрываться кто-то еще.

— Ты на что намекаешь?

— Что за юристом стоит клиент. И через Элдрича он тобой манипулирует. Именно он хозяин дома, где ты приткнулся. Он идет за тобой тенью, выжидает, кто откликнется на твои действия. И когда эти люди проявятся, на них напустится он, а не ты. И его не волнует, удастся тебе отыскать дочь или нет. Все, что он хочет, это…

Я сделал паузу: говорить, чего он хочет, бессмысленно. Пополнить свою коллекцию? Навлечь на этих людей кару в силу того, что закон перед ними бессилен? Все это слагаемые его желания, но для объяснения его существования их недостаточно.

— Даже если он на самом деле есть, — сказал Меррик, — ты не знаешь, чего он хочет. И вообще не в этом дело. Когда наступит час, никто не вырвет их жребий из моих рук. Расплата будет за мной, это я тебе говорю. Мне надо, чтобы они поплатились за содеянное с моей девочкой, за то, что они ее забрали. И рассчитаюсь я с ними вот этими руками.

— Рассчитаешься? — Попытка скрыть в голосе отвращение мне не удалась. — Ты хоть понимаешь, что говоришь о своей дочери, а не про… не про какую-нибудь развалюху-машину, что подвела тебя за милю до стоянки? Дело-то как раз не в девочке, а в тебе. Ты просто хочешь на ком-нибудь оттянуться, выместить злобу. А она для тебя так, повод.

Гнев полыхнул снова. Мне вновь вспомнилось о сходстве между Фрэнком Мерриком и Энди Келлогом, о ярости, извечно бушующей под их личинами. Меррик прав: они с Келлогом и впрямь как отец с сыном — даже непонятно, откуда это странное родство.

— А ну заткнись к е…ням! — рявкнул Меррик. — Ты об этом даже заикаться не смеешь!

Вновь дрогнул в левой руке пистолет, а правый кулак взметнулся, готовый обрушиться на меня. И тут Фрэнк, что-то почувствовав, настороженно оглянулся через плечо, в это мгновение что-то ощутил и я.

В комнате сделалось заметно холодней, а из прихожей у двери донесся какой-то невнятный шум, что-то вроде шлепанья детских ног.

— Ты здесь один? — спросил Меррик.

— Да, — ответил я, не понимая толком, лгу я или нет.

Он развернулся и тронулся к открытой двери, вслед за чем быстро шагнул в прихожую, пистолет прижимая к себе на случай, если кто-нибудь попытается выбить его у него из рук. Какое-то время Меррика не было видно; слышалось лишь, как открываются двери, торопливо обыскиваются шкафы. Вот в коридоре снова мелькнул его силуэт. Фрэнк спустился вниз, проверяя, нет ли посторонних в комнатах, все ли там тихо. Вид у него по возвращении был встревоженный; в комнате меж тем сделалось еще холодней.

— Что за чертовщина здесь творится? — зябко передернув плечами, спросил он.

Но я его уже не слушал, потому что теперь я чувствовал ее запах — кровь и духи. Она была где-то здесь, близко. Похоже, ее запах учуял и Меррик, подозрительно поведя носом. Он заговорил, но голос его звучал, как за ширмой, отдаленно и несколько отвлеченно. В голосе чувствовался призвук безумия, и мне показалось, что теперь Меррик меня точно убьет. Губы шевельнулись в молитве, но слов я не помнил, а потому ее не прозвучало.

— Я больше не потерплю, чтобы ты совался в мои дела, понял? — говорил он, а на лицо мне крапинками брызгала его слюна. — Я думал, ты человек, с которым можно договориться, но я ошибался. Ты мне уже понаделал столько пакостей, что теперь придется подстраховаться, чтоб ты больше меня не беспокоил.

Фрэнк полез в саквояж на полу и достал оттуда моток скотча. Отложив пистолет, он замотал мне клейкой лентой рот, а затем крепко стянул над лодыжками ноги. На голову мне натянул дерюжный мешок, заделав его на шее опять же скотчем. В мешковине Меррик ножом проделал дыру — под ноздрями, чтобы легче было дышать.

— Ну вот, а теперь слушай, — сказал он. — Пришлось, как видишь, доставить тебе некоторое неудобство, чтоб тебе было чем занять свое время вместо забот обо мне. Как справишься, занимайся лучше своими делами, а уж о справедливости я как-нибудь позабочусь сам.

И он удалился, а с его уходом из комнаты частично убыла и прохлада, как будто что-то проследовало за ним через дом, подгоняя следом, чтобы он скорее ушел. А второе присутствие осталось — помельче и не такое сердитое, как первое, а также более робкое.

Закрыв глаза, я ощутил, как оно сверху мимолетно коснулось мешковины.

«Папа».

— Уходи.

«Папа, я здесь».

Через секунду-другую к нему присоединилось то, второе. Я чувствовал его приближение, и от этого мне становилось трудно дышать. Пот заливал глаза, но я никак не мог его сморгнуть. В слепом страхе я задыхался и одновременно почти различал сквозь прорезь в мешке сгусток мрака на темном фоне, а по мере его приближения чувствовал тот запах.

«Папа, все хорошо, я здесь».

Но хорошо мне не было: ко мне приближалась та — иная, первая жена, или что-то вроде нее.

«Тихо».

— Нет. Уйди от меня. Прошу, пожалуйста, оставь меня в покое.

«Тихо».

— Нет.

Тут моя дочь утихла, а заговорил второй голос:

«Тихо: мы здесь…»

По всем внешним признакам Рики Демаркьяна следовало считать лузером. Жил он в трейлере на две каморки, который все первые годы съема исправно подмораживал его зимой и поджаривал на медленном огне летом, заставляя томиться в собственном соку под благоухание залежавшихся пищевых отходов, немытого тела и нестиранного белья. Трейлер был когда-то зеленым, но неумелые потуги горе-маляра его раскрасить привели к тому, что стенки со временем отыгрались на Рики, выцветя до синюшной серости, как у какого-нибудь издыхающего моллюска на дне загрязненного водоема.

Трейлер стоял на северной границе парка с приветливым названием «Сосновая благодать» — насквозь фальшивым, поскольку сосен здесь не было в помине (и это в краю лесов, коими славится штат Мэн), а благодати наблюдалось не больше, чем в политом кофеином муравейнике. Парк лежал в низине, окруженной тесными холмами в колючей поросли, а сама низина словно вдавливалась под тяжестью разочарованности, глухого отчаяния и зависти — бремени, нагнетаемом ее жителями.

«Сосновая благодать» изобиловала зловредами всех мастей. Что любопытно, изрядную часть этого контингента составляли женщины: сварливые, острые на язык и падкие до едкого словца оторвы-ведьмачки, до сих пор, как в восьмидесятые, в своих «варенках» и «химках» рыщущие по барам южного Портленда, Олд-Орчарда и Скарборо, — одновременно и ловчихи, и улов для гнусноватых типов, готовых раскошелиться на кутеж, или туповатых битюгов, у которых на спинище написано, что они не прочь поразминать о бабенок кулаки, а своих жен презирают настолько, что поразвлечься с чужими для них своего рода отдых от унылой неприязни к себе. У некоторых из них имелись дети — если мальчуганы, то неизбежно с перспективой уподобиться мужикам, ныряющим в постель к их мамашам; тем самым прохвостам, которых они презирают, не понимая, что рано или поздно станут в точности как они. Девочки, в свою очередь, стремились ускользнуть из опостылевшего домашнего круга через создание собственной семьи, обрекая себя на уподобление женщинам, походить на которых им хотелось бы менее всего.

Обитали в «Соснах» и мужчины, преимущественно такие, каким был когда-то сам Рики: потерянные люди, нудно клянущие свою пустую судьбину, — одни на пособии, другие вроде как при деле, но дело это сплошь крутилось вокруг кромсания и потрошения, а потому запах рыбной и куриной тухлятины стал для жителей парка своего рода кастовым клеймом.

Примерно такая работа была в свое время и у Рики. Дело в том, что левая рука у него, усохлая и бесполезная, шевелилась кое-как (результат какой-то неполадки в утробе), но Рики научился с этим изъяном справляться — в основном за счет того, что свою ущербную длань он прятал и временно о ней забывал до того момента, как жизнь кидала ему ежедневную крученую подачу в напоминание, насколько проще было бы ухватывать ее при наличии двух исправных рук. Не способствовало это и продвижению Демаркьяна по служебной лестнице, поскольку даже при наличии двух исправных рук он не мог похвастаться достаточными (перечисляем вразброс) образованием, амбициями, напористостью, смекалкой, коммуникабельностью, честностью, надежностью и некоторой гуманностью, которые позволили бы ему заниматься чем-то, помимо того же кромсания и потрошения. А потому Рики стартовал из самых низов на местной птицефабрике, где под немолчный гром взбалмошного кудахтанья сбивал с полов шланговой струей кровь, перья и курью пачкотню. Курятина шла в фастфуды, предварительно пройдя через будничный садизм конвейерщиков, которые забавлялись тем, что истязали птиц, уснащая их кончину дополнительной мукой: ломкой ног и крыльев; шипучей электрической рябью, когда свисающие вниз головой с конвейера цыпушки окунаются в воду под током, чего бывает достаточно для оглушения, но при должной сноровке их можно выдернуть чуть раньше, и тогда они, квохча и извиваясь, эту стадию минуют и находятся еще в сознании, когда многолопастные гильотины секут им шеи и куриные тела беспомощно трепыхаются в раскаленном пару обдирочных машин, выпадая из которых, исходящие влажным жаром голые тушки становятся наконец готовы к разделке на кусочки размером с жевок, которые в приготовленном виде будут иметь вкус, близкий к никакому.

Покажется забавным, но курятина у Рики почему-то не вызывала отвращения, и он как ни в чем не бывало лопал цыплят, в том числе и с той птицефабрики, на которой некогда работал. А и в самом деле, чего разыгрывать из себя принцессу на горошине: ну подумаешь, чудят над курями, поплевывают на технику безопасности, а запах не мускат (приз за личную гигиену Демаркьяну, честно сказать, все равно не светил) — надо было всего лишь приноровиться к тамошнему «амбре». Тем не менее постепенно Рики стал задумываться, что подтирать за курами — воплощение все же не самого успешного и достойного образа жизни, и он приступил к изысканию для себя более приглядного источника дохода. Его он обнаружил в компьютерах. Оказывается, в технике голова у Рики естественным образом варила — талант, который давно бы сделал его преуспевающим человеком, открой он в себе эти способности в более раннем возрасте (по крайней мере так он любил себе повторять) и дай им развитие вопреки тем многим промахам, что привели его к нынешнему скромному житью в трейлере, среди неблагодатного парка без сосен. Началось все с приобретения старенького «Макинтоша», а затем через вечерние курсы и умыкнутые в компьютерных магазинах книжки дело дошло до скачивания технических руководств с поглощением оных в один присест. Окружающий по жизни бардак смотрелся вопиющим контрастом по отношению к чистоте и упорядоченности линий и схем, что обретали очертания у Рики в голове.

Большинство соседей несказанно удивились бы, узнав, что Рики Демаркьян едва ли не самый зажиточный житель во всем парке — настолько, что мог бы легко позволить себе жилье поприличней. Своим относительным богатством Рики был в немалой степени обязан предоставлению услуг, на которые, собственно, и рассчитан Интернет: а именно — обмену в Сети. Если еще конкретнее, то оказанию различных услуг сексуального характера. А то, что Рики не переехал, так это в нем взыграла нежная привязанность к «Сосновой благодати», давшей по нечаянности начало его бизнесу.

Была здесь одна женщина, Лила Мэй, которая за деньги ублажала у себя в трейлере мужчин. В одной из местных макулатурных газетенок она размещала свою рекламу, но, несмотря на лисьи уловки по запутыванию полиции нравов (указывать не свое имя, место встречи называть лишь приблизительно), Лила регулярно попадалась и штрафовалась. В конце концов ее имя угодило в газеты, повергнув Лилу в неловкость (обитателям дыр вроде «Сосновой благодати» куда сильнее, чем в местах с более тонкой этикой, требуется кто-то, на кого можно смотреть свысока, так что «шлюха в трейлере» отвечала чаяниям соседей на злорадство просто идеально).

Женщина она была вполне ничего, во всяком случае по меркам парка, и не желала расставаться со своей сравнительно прибыльной профессией ради того, чтобы, подобно Рики Демаркьяну, взяться за шланг в куриной птицебойне. Поэтому Рики, который был знаком с ситуацией Лилы Мэй, да к тому же успел поднатореть в интернет-серфинге по всевозможным порносайтам, да еще и всем на зависть ведал тайной создания интернет-страниц, как-то вечером за пивом предложил Лиле оценить для интереса альтернативные способы рекламы ее услуг. Вместе они отправились к нему в трейлер, где Рики — едва только Лила пооткрывала все окошки и деликатно поднесла к носу смоченный духами платочек, — продемонстрировал именно то, о чем она мечтала. Увиденное так ее впечатлило, что она тут же согласилась, чтобы Демаркьян соорудил нечто подобное и ей, а в виде аванса намекнула, что если он когда-нибудь все же решит помыться под душем, то она, может, даже обслужит его со скидкой — скажем, на его следующий день рождения.

Так Лила Мэй стала дебютом Рики, а вскоре через нее на него буквально посыпались другие женщины, которых он стал скопом помещать на едином вебсайте с указанием перечня услуг, расценок и даже с портфолио тех, кто на это соглашался, а еще важнее, выглядел настолько, чтобы не отпугивать клиентуру своими неприкрытыми формами. К сожалению, Рики настолько в этом преуспел, что вскоре привлек к себе внимание ряда крайне расстроенных мужчин, обнаруживших, что в результате его действий подтачивается их статус мелких сутенеров, поскольку женщины, раньше вынужденные прибегать к их протекции, теперь оперируют на рынке в качестве свободных агентов.

Какое-то время все шло к тому, что Демаркьян мог поочередно лишиться всех остальных своих конечностей, но тут на него вышли некие джентльмены восточноевропейского происхождения со связями в Бостоне и предложили компромисс. Тех джентльменов ненавязчиво интересовала предпринимательская жилка Рики, а также женщины, работу которым он обеспечивал. В Мэн наведались двое представителей джентльменов и организовали с Рики короткий разговор, по итогам коего было достигнуто соглашение: Демаркьян несколько корректирует и фильтрует свой бизнес в обмен на беспрепятственное пользование своей единственной неусохшей рукой и гарантированную защиту от тех, кто в противном случае готов не на шутку разобраться с ним физически. Через какое-то время джентльмены наведались к нему вновь, на этот раз с просьбой, чтобы Рики разработал аналогичный сайт и для их подопечных, заодно упомянув и некоторые, гм, «специфичные варианты», которые у них была возможность предложить. Неожиданно для себя Рики в одночасье оказался занят по самое «не могу», да еще и с материалом, на который правоохранительные структуры наверняка взглянули бы косо, поскольку в нем откровенно фигурировали дети. В контактной цепочке Рики являлся лишь первым звеном; как там обстояло дальше, не его дело. Человек масштабом поменьше, вероятно, пришел бы в беспокойство и даже испытал какие-то угрызения совести; Рики же достаточно было вспомнить умирающих цыплят, и всякие шевеления чувств в нем мгновенно унимались.

Так что Демаркьян хотя и казался лузером из трейлерного парка с фальшивым названием, обитатели которого подчас бывали на «ты» с нищетой, на самом деле в своем убогом окружении чувствовал себя вполне комфортно. Деньги он тратил на постоянный апгрейд «железа» и «мозгов», DVD и компьютерные игры, научную фантастику и комиксы, а иной раз и на какую-нибудь залетную путану, зацепившую его своими данными. Трейлер, чтобы не привлекать лишнего внимания владельцев парка, налоговиков или законников, содержался все в таком же бардаке. Единственное — Рики стал чаще принимать душ: один из бостонских джентльменов посетовал, что новый костюм у него после очередного визита в «эту клоаку» вонял всю обратную дорогу по Девяносто пятой, и если такое повторится, то Демаркьяну, «дятлу яйцеголовому», придется научиться долбить клавиатуру клювом или приделанной ко лбу вилочкой, поскольку джентльмену придется сдержать свою первичную угрозу обломать Рики обе ветки и засунуть их в задницу.

И вот не такой уж и лузер Рики Демаркьян сидел как-то ночью у себя в трейлере и поколачивал правой клешней по клавиатуре, вбивая информацию, которая через правильный пароль и верную комбинацию «кликов» должна была вывести пользователя прямиком на самый отборный материал. Система запрашивала определенные слова запуска, знакомые тем, чьи вкусы распространяются на детей (самое обычное из них «Lolly», которое большинство педофилов распознают как намек на то, что их здесь ждут зажигательные, распаляющие моменты). Имя «Лолли» Рики обычно присваивал заурядным виртуальным проституткам, которых в реальности не существовало, а детали их и даже внешность группировались из историй и тел других женщин. Как только потенциальный заказчик изъявлял интерес к «Лолли», перед ним на экране разворачивалась анкета, спрашивающая насчет «предпочтительных возрастов» с опциями от «шестидесяти плюс» до «едва законных». Если указывалось второе, то заказчику высылался внешне вполне безобидный имейл, на этот раз уже с другим словом запуска (на этой стадии у Рики в фаворе был «Hobby», еще один знакомый педофилам термин) и так далее, пока в конце концов не запрашивались данные кредитки заказчика, и тогда обмен образами и информацией начинался всерьез.

Демаркьян любил работать именно по ночам. В это время «Сосновая благодать» становилась, можно сказать, благодатной в буквальном смысле слова: даже самые сварливые пары и шумные пьяницы часам к трем обычно угомонялись. Сидя в сумраке своего жилища, освещенного лишь компьютерным экраном и млеющими в темной вышине звездами, различимыми порой сквозь потолочный люк, он ощущал себя почти дрейфующим в пространстве (это было у Рики заветной мечтой: воспарить и плыть по небу в громадном корабле, невесомо и свободно, сквозь красоту и полное безмолвие).

Возраст ребятишек на экране Рики толком не различал — то ли двенадцать им, то ли тринадцать; он всегда насчет этого путался, за исключением разве что совсем уж маленьких, на снимки которых даже ему смотреть подолгу было не по себе: что ни говори, а есть вещи, вдумываться в которые невыносимо (хотя кто он такой, чтобы судить, а тем более изобличать вкусы других). Тук-тук-тук, и образ за образом находят предписанные им места в безразмерном каталоге Рики, занимая ячейки в создаваемой им виртуальной вселенной секса и похоти. Рики так погрузился в ритм своего постукивания, что не сразу различил стук в дверь, затерявшийся в общей какофонии; он расслышал его лишь спустя какое-то время, когда неведомый гость стал стучаться чуть громче.

— Кто там? — окликнул Демаркьян, приостанавливая свое занятие.

Ответа не последовало.

Рики придвинулся к окошку и сместил занавески в сторону. Шел бисерный дождь, оставляя на стекле извилистые дорожки; у двери в трейлер почему-то никого не было заметно.

Пистолета у Демаркьяна не имелось. Он их несколько недолюбливал и человеком был не буйным. К оружию как таковому вообще следует относиться с повышенной осторожностью. По мнению Рики, многим людям следует запретить носить с собой не то что заряженное ружье, а даже наточенный карандаш. Посредством несколько ущербной логики Рики вывел уравнение, согласно которому число единиц оружия соответствовало числу преступников, а число преступников — оружию. Самого себя Рики в качестве преступника не рассматривал, а потому ствол у себя не держал. Или как вариант: не держал ствол, а следовательно, не считался преступником.

Демаркьян отступил от окна и поглядел на запертую дверь. По идее, можно и открыть, хотя если вдуматься, то лучше не надо. Кто бы у двери ни был, его там уже нет; ушел. Задумчиво пожевав губу, Рики возвратился к компьютеру. Но едва он взялся за обновление одного из кодов, как стук возобновился, на этот раз в окно, от которого Рики недавно отошел. Ругнувшись, он опять выглянул в ночь. На этот раз у двери маячил силуэт приземистого, крепкого сложения мужчины с сально поблескивающим коком темных волос.

— Чего надо? — подал голос Рики.

Мужчина кивком указал на дверь — дескать, подойди.

— Ч-черт, — вырвалось у Демаркьяна.

На копа этот человек явно не походил; скорее уж на одного из бостонских джентльменов, имеющих привычку являться как снег на голову в какое попало время. Впрочем, осторожность в любом случае не помешает. Рики вернулся к компьютеру и ввел серию команд. В ту же секунду воздвиглись сетевые заслоны, окна начали закрываться, образы кодироваться, и возникло сбивающее со следа число ложных ссылок и ответвлений, так что любой желающий подступиться к материалу на компьютере достаточно быстро увяз бы в лабиринте бессмысленных шифров и буферных файлов, а упорство поиска лишь увенчалось бы виртуальным расплавлением. Осведомленность Рики в компьютерах не позволяла надеяться, что докопаться до содержимого машины не удастся никогда, однако потребуются многомесячные усилия целой команды экспертов, прежде чем у них забрезжит хоть какой-то намек на результат.

Демаркьян отошел от стола и приблизился к двери. Бояться он не боялся: его опекал Бостон. Молва об этом разошлась достаточно давно, так что опасаться нечего.

Незваный гость был одет в темно-синие джинсы; из-под черной поношенной кожанки проглядывала тесная голубая рубаха из полиэстера. Голова для его комплекции казалась несколько великоватой; создавалось нелепое впечатление, будто с одного конца она несколько приплюснута, словно ее как следует подержали в тисках. Вообще этот человек походил на бандита, что, как ни странно, Рики даже несколько успокаивало. Головорезы, с которыми ему доводилось иметь дело, были все как один из Бостона. Если этот человек на пороге в самом деле бандит, значит, и он оттуда же.

— Милое у тебя местечко, — заметил мужчина с порога.

— Шутить изволишь, — сказал Рики, растерянно озираясь.

Гость направил на него большущий пистолет, держа его руками в перчатках. Рики не знал, но него смотрел «Смит-Вессон-10», разработанный для ФБР, а никак не для частных лиц. В то время как Рики был не в курсе, человек с пистолетом это, наоборот, знал, оттого, наверное, и решил нынче ночью им разжиться.

— Кто ты? — подал голос Демаркьян.

— Палец на весах, — ответил незнакомец. — Отойди-ка к стене.

Рики безропотно подчинился.

— Не делай того, о чем тебе придется пожалеть, — предостерег Рики, когда незнакомец зашел в трейлер и закрыл за собой дверь. — В Бостоне есть люди, которым это не понравится.

— Аж в Бостоне? — переспросил посетитель с мрачной издевкой.

— Да.

— Думаешь, эти из Бостона доберутся до тебя быстрее, чем пуля?

— Наверное, нет, — подумав, ответил Демаркьян.

— Что ж, — сказал человек, — тогда они тебе сейчас без толку. — Он обвел взглядом компьютер и навороты техники вокруг него. — Впечатляет, — кивнул он.

— Ты разбираешься в компьютерах? — спросил Рики.

— Да не так чтобы, — ответил гость. — Эта тема как-то прошла мимо меня, да, сэр. У тебя на нем, пожалуй, и картинки есть?

Рики сглотнул:

— Не понимаю, о чем ты.

— Да что ты. А я думаю, все ты понимаешь. Ты же не захочешь мне сейчас врать. А если будешь темнить, то я и рассердиться могу. Да, сэр, а в отличие от тебя я с пистолетом, так что это не совсем в твоих интересах. Поэтому спрашиваю еще раз: есть здесь у тебя картинки?

Демаркьян, понимая, что задающий подобные вопросы уже знает на них ответ, решил быть откровенным:

— Ну есть. Смотря что за картинки тебя интересуют.

— Да ты знаешь. С голышками картинки, как в журналах.

Рики издал деланый вздох облегчения, которое на деле едва ли испытывал.

— А, вон ты о чем. Конечно, есть голышки. Посмотреть хочешь?

Человек кивнул, и Демаркьян, чуть успокоившись, приметил, что пистолет он затыкает за пояс. Рики сел за клавиатуру и вернул оборудование к жизни. Как раз перед тем как ожил экран, он заметил, как незнакомец подходит сзади, отражаясь в темной поверхности. Вот стали появляться изображения: женщины на различных стадиях раздевания, во всевозможных позах, совершающие разнообразные акты.

— У меня тут всякие есть, — сказал Рики, констатируя очевидное.

— А ребятишки здесь есть? — задал вопрос гость.

— Нет, — соврал Демаркьян, — ребятишек нету.

Человек теплым выдохом выдал свое разочарование.

От него пахнуло коричной жвачкой и еще какими-то примесями: дешевым одеколоном и какой-то странной гнилью, неуютно напоминающей отдельные уголки птицефабрики.

— Что у тебя с рукой? — поинтересовался незнакомец.

— Из мамаши моей так вылез. Во, видишь, не действует.

— Вообще, что ли, ничего ей не чувствуешь?

— Да нет, чувствую, просто работать…

Фразу Рики не закончил. Предплечье ему раскаленным прутом прожгла боль. В вопле он открыл рот, но лицо ему правой рукой крепко зажал незнакомец, приглушив звук, в то время как левая его рука, вращая, вонзала Рики в плоть длинное тонкое лезвие. Демаркьян запрокинулся на стуле; вопли раскатывались у него в голове, в то время как наружу в ночной эфир выбивались лишь тихие жалобные стенания.

— Не держи меня за лоха, — остерег мужчина. — Я тебя раз предупреждал. Второй раз не буду.

Лезвие вышло у Рики из руки, чужая пятерня оставила в покое лицо. Рики изогнулся на стуле, правой рукой инстинктивно потянувшись к ране, но тут же руку отдернул, так как боль от прикосновения лишь усиливалась. Демаркьян бурно зарыдал, стыдясь при этом своих слез.

— Я еще раз спрашиваю: у тебя здесь есть фотографии с детьми?

— Есть, — промямлил Рики сквозь судорожные всхлипывания. — Есть. Все тебе покажу. Скажи только, чего хочешь: мальчиков, девочек, помладше, постарше. Все покажу, только, пожалуйста, не трогай меня больше.

Из черного кожаного портмоне человек извлек фотографию.

— Ты узнаешь ее?

На снимке улыбалась хорошенькая девочка-брюнетка, в розовом платьице и бантом в тон. Сверху в улыбке недоставало одного зуба.

— Нет, — поглядев, ответил Демаркьян, — не узнаю.

Лезвие тотчас начало приближаться к раненой руке, и Рики буквально провопил:

— Нет! Говорю же: не знаю! Нет ее здесь нигде! Я бы вспомнил! Богом клянусь, вспомнил бы! У меня на эти вещи хорошая память.

— Где ты берешь эти снимки?

— В основном из Бостона присылают. Иногда приходится сканировать самому, закачивать, но обычно они уже готовые приходят, на диске. Есть еще фильмы, поступают на жестких носителях или на дивиди. А я их просто размещаю на сайтах. Сам я ребенка в жизни пальцем не тронул. Мне эта хрень даже противна. Просто мне что говорят, то я и делаю.

— Ты сказал «в основном».

— А?

— Ты сказал, это у тебя в основном из Бостона. А откуда еще?

Демаркьян мучительно прикидывал, как бы поглаже соврать, да ум, вот беда, толком не повиновался. Боль в руке слегка притуплялась, но вместе с ней притуплялся и рассудок. Сознание тошнотно мутилось, так и до обморока недалеко.

— Да так, люди иногда приходили, подкидывали, — сказал Рики. — А теперь уже как-то не особо.

— Кто именно?

— Ну как «кто». Люди. То есть человек. Был один парень, приносил мне материал. Видео, то, сё. Но это уже давно было. Годы прошли.

Рики врал, опуская нужные моменты. Боль в руке, как ни странно, помогала соображать: если играть неубедительно, может снова нагрянуть боль. Ему и вправду человек приносил материал, снятый явно в домашних условиях, но необычайно высокого качества, и пускай камера была несколько статична, работать с таким материалом одно удовольствие. Тот человек стал одним из первых, кто через общего знакомого в этой части штата попытался выйти к Рики напрямую, рассчитывая снять на несколько часов ребятенка; человек, хорошо известный людям с подобными наклонностями. Джентльмены в Бостоне предупреждали, что такое может произойти, и оказались правы.

— Как его звали?

— Имени он никогда не называл, а я не спрашивал. Просто платил. Фильмы были классные.

Еще немного полуправды, немного вранья — в своих способностях Демаркьян был уверен. Тупым он ни в коем случае не являлся и прекрасно это знал.

— А ты не боялся, вдруг он коп?

— Да ну, коном он никак не был. Один раз на физиономию ему поглядеть, и сразу становится ясно.

Из носа у Рики текло; сопли мешались со слезами.

— Откуда он был?

— Не знаю. Откуда-то с севера, наверное.

Человек мягко разглядывал Рики, улавливая, как у того при каждой сказанной лжи ерзают глаза. «Гадатель» Дэйв Гловски мог бы им в данный момент почти гордиться.

— Ты слыхал разговоры о месте под названием Галаад?

Вот опять тело выдало затруднение ума в утайке правды.

— Нет, не слыхал, кроме как в воскресной школе, когда был еще пацаном.

Человек какое-то время молчал; неизвестно, принял ли он это на веру.

— У тебя есть список людей, которые за все это платят?

Рики покачал головой:

— Платежи сразу на кредитку поступают. За этим следят люди из Бостона. Есть только электронные адреса.

— И что это за люди там в Бостоне?

— Восточноевропейцы. Русские. Я их знаю только по именам. Есть еще номера, по которым звонить, если чего стрясется.

Рики мысленно ругнулся. Зря он лишний раз напомнил своему мучителю, что за наезд ему аукнется и кто-то непременно позаботится, чтобы это не сошло ему с рук. Не хватало еще, чтобы человек решил, что лучше не оставлять Демаркьяна в живых. Незваный гость, казалось, понял опасения Рики.

— Не волнуйся, — сказал он. — Я знаю, что тебе полагается им обо всем отзвониться. Так ли иначе, они об этом, видимо, прознают. Н-да. Но меня это, честно сказать, не колышет. Пусть приходят. Ладно, можешь свои картинки с экрана убирать.

Говоря это, он поднял подушку.

Демаркьян сглотнул; на секунду глаза его благодарственно прикрылись. Повернувшись к компьютеру, он начал удалять с экрана образы. Губы Рики подрагивая приоткрылись.

— Спасиб…

Пуля проделала ему в затылке крупную дыру; еще более солидной получилась на лице выходная пробоина. Выстрелом продырявило еще и экран, отчего монитор с глухим хлопком лопнул, выпустив едкий дымок. В открывшихся прободениях пузыристо шипела кровь. Гильза, вылетев из патронника, отрикошетила от шкафчика с дисками и упала рядом со стулом Рики. Упала она в удобной близости от ноги, и Меррик не преминул «щечкой» поддеть ее в сторону мусорной корзины. Линолеум был испещрен следами подошв, а потому Меррик, порывшись в шкафу, нашел тряпку и, кинув ее на пол, правой ногой удалил следы вторжения. Добившись сравнительной чистоты, он открыл дверь трейлера и вслушался. Несмотря на подушку, выстрел жахнул достаточно громко, однако соседние трейлеры сонно молчали, а кое-где в окнах благодатно светились окна телевизоров; слышно было даже, что именно там показывают. Прикрыв за собой дверь, Меррик вышел из трейлера и исчез в ночи, лишь ненадолго тормознув на бензоколонке сообщить, что где-то в «Сосновой благодати» слышен был выстрел, после чего оттуда спешно отъехала машина — кажется, «Мустанг» старой модели.

Фрэнк Меррик не любил, когда люди вставали у него на пути, но к частному детективу испытывал что-то вроде уважения. К тому же убить его значило не только не решить проблему, но еще и наплодить иных, а вот грохнуть кого-то из его оружия значило всего лишь создать детективу достаточно проблем для плотной загрузки, а себя, наоборот, от них разгрузить.

Начать с того, что Меррик теперь досконально знал: он остался совсем один. Ну и ладно. Он уже и так подустал от этого хрыча-юриста и его дотошных выспрашиваний, что да как; к тому же Элдрич, когда приехал в Портленд вызволять Фрэнка, недвусмысленно дал понять, что их профессиональная связь на исходе. Слова детектива о сути телодвижений Элдрича — а если конкретнее, то типа, который дал наставления юристу насчет опеки его, Меррика, — сомнения только усугубляли. Пора со всем этим заканчивать. Надо еще кое с чем здесь разобраться и двигать дальше, на северо-восток. Вообще давно пора было это сделать, да он все надеялся выискать в этом прибрежном городишке кое-какие ключи к разгадке. Теперь же уверенность Меррика оказалась несколько подточена, и манил к себе Галаад.

Меррик вынул скотч и прилепил пистолет детектива снизу к водительскому сиденью. Ощущать в руках оружие было сплошным блаженством. Давненько он не стрелял, а уж по злобé тем более. Вспомнилось отрадное, совсем свежее послевкусие. Оружия Меррик не носил с собой из осторожности: а вдруг нагрянут копы. Что ни говори, а снова за решетку не хотелось. Но пришла пора действовать, и пистолет детектива годился для этого как нельзя лучше.

— Все в порядке, солнышко, — прошептал Меррик, глядя, как в зеркальце истаивает скудный свет бензоколонки. Машина снова ехала на восток. — Теперь уже недолго. Папуля на подходе.

Счет времени я утратил. Часы слились в минуты, минуты растянулись в часы. От соприкосновения с мешковиной немилосердно чесалась кожа и преследовало ощущение, что еще немного, и я неминуемо задохнусь. Откуда-то из клейкого сумрака доносилось разрозненное перешептывание — то ближе, то вдруг дальше. Раз или два я погружался в смутную дремоту, но скотч на рту мешал дышать. Едва задремав, я вновь очухивался, всхрапывая носом, как благородный скакун от долгой скачки, а сердце лупило в ребра, когда я напрягался в попытке оторвать голову от подушки, чтобы втянуть побольше воздуха. Дважды мне мерещилось, будто что-то перед пробуждением касалось шеи — прикосновением столь жгуче холодным, что кожа горела. В эти моменты я мучительно пытался сорвать с себя мешковину, но Меррик закрепил ее на совесть. К тому времени как передняя дверь хлопнула, а вверх по лестнице нарочито тяжело затопали ноги, я был уже совершенно дезориентирован, но даже в этой сумятице ощутил, как сторонние присутствия с приходом незнакомца истаивают и изникают, хотя и не окончательно.

Кто-то вошел в спальню: жар тела и запах Меррика я учуял одновременно. Железные пальцы занялись скотчем у меня на шее, вслед за чем мешок слез, и я наконец обрел способность видеть. На периферии зрения вспыхнули белые солнышки, так что секунду-другую очертаний посетителя было не различить — не лицо, а белесое пятно, на котором можно малевать любого демона на свой вкус и выбор; любого хищного призрака, вызывающего у меня страх. Но вот белесая рябь пошла на убыль, и Фрэнк проступил более-менее четко. Вид у него был тревожно-озабоченный; не было уже той уверенности, в какой я его застал у своей постели, когда проснулся; взгляд блуждал по наиболее затененным углам комнаты. И к двери он стоял уже не спиной, а держа ее в поле зрения, словно опасаясь, как бы кто-нибудь невзначай не приблизился сзади.

Меррик немигающими глазами молча смотрел на меня сверху. При этом левой рукой он в задумчивости теребил нижнюю губу. Моего пистолета не наблюдалось. Наконец Фрэнк сказал:

— Я тут кое-что натворил, чего, возможно, делать было не надо. Ну да что сделано, то сделано, уж к добру оно или к худу. Меня притомило ждать. Пришло время действовать, выявлять их наружу. Тебе это, имей в виду, обернется не совсем приятными хлопотами, но ты выпутаешься. Скажешь о том, что здесь произошло, и они тебе в конечном счете поверят. А пока в ближайшее время пойдет слух, и они к тебе заявятся.

Тут Меррик сделал нечто странное. Он крадучись подобрался к одному из стенных шкафов (теперь я различал, что мой пистолет у него за поясом) и, опершись левой рукой о ребристую дверцу, правой вытянул из-за ремня «Смит-Вессон-10». Пронзительно вперившись, он словно пытался углядеть что-то сквозь планки дверных створок, словно в недрах шкафа кто-то прятался. Наконец, осторожно открыв шкаф, он стволом пистолета обследовал зазоры между висящими там пиджаками, брюками и рубашками.

— Ты точно один здесь живешь? — осведомился он.

Я кивнул.

— А вот мне кажется, ты здесь не один, — сказал он. В его голосе не было ни намека на угрозу, ни недоверия, лишь крепнущая тревога по поводу чего-то такого, что он не понимает. Бесшумно закрыв дверцу шкафа, Фрэнк возвратился к постели.

— Против тебя лично я ничего не держу, — сказал он. — С тобой мы теперь в расчете. Ты, видимо, делаешь то, что считаешь правильным, но ты встал у меня на пути, а с этим я смириться не мог. Хуже того: ты, похоже, человек, позволяющий себя донимать совести, и она у тебя, как назойливая муха, жужжит в голове. Учти, она лишь досадная помеха, оплошность. У меня на нее нет времени. И не было никогда.

Он медленно поднял пистолет. Дуло уставилось в меня немигающим зраком, черным и пустым.

— Я мог бы тебя сейчас убить, ты это знаешь. Всего делов: нажать на курок, а затем чуток взгрустнуть. Но я не буду отнимать твою жизнь.

Я резко выдохнул, не в силах сдержать прилива невольной благодарности. Я не умру — во всяком случае, не от рук этого человека, не сегодня. Меррик знал, что это за выдох.

— Да, ты останешься в живых, но запомни все это и не вздумай забыть. Ты был у меня в смертельной хватке, но я тебя выпустил. Я знаю таких, как ты, неважно, с совестью или без. Ты, понятно, распалишься, что я вот так влез к тебе в дом, истязал тебя, унижал в твоей собственной постели; захочешь нанести ответный удар. Но предупреждаю: в следующий раз, если ты окажешься у меня под пистолетом, я нажму курок, не моргнув глазом. Все скоро кончится. Вот видишь, я уже ухожу — а тебя оставляю как следует над всем поразмыслить. Гнев свой можешь приберечь: поводов для него у тебя будет предостаточно.

Он убрал пистолет и снова полез к себе в саквояжик. Оттуда достал какую-то склянку и желтую тряпицу, которую смочил содержимым склянки, скрутив с нее плотно пригнанную крышку. Запах был мне знаком — не отталкивающий, чуть приторный. Я затряс головой, расширив глаза под неумолимой рукой нависшего надо мной Меррика; к моему лицу он собирался притиснуть воняющую хлороформом тряпицу. В голове уже плыло. Я пытался взбрыкнуть, лягнуть его ногами — бесполезно. Он схватил меня за волосы и, удерживая голову, притиснул к носу желтую ткань.

— Считайте, что легко отделались, мистер Паркер, — услышал я напоследок.

В ожидании, пока прибудет Эйми Прайс, меня держали в допросной полицейского управления Скарборо (таким образом, я снова шел по пятам за Мерриком). Хансен хотел отвезти меня в Грэй, но в отделение, узнав о том, что я вляпался, примчался Уоллас Макартур и взялся меня отстаивать. Я слышал через дверь, как он за меня ручается и упрашивает Хансена проявить терпение и не спускать на меня сразу всех собак. Я был Макартуру невыразимо благодарен — не столько за то, что он уберег меня от неприятной поездки с Хансеном в Грэй, сколько за решимость вступиться, даром что у него могли быть на этот счет свои сомнения.

С той поры как в допросной сидел Меррик, здесь ничего не изменилось — каракули на доске, и те остались прежние. Наручников на мне не было, а Конлоу еще и поднес кофе с видавшим виды рогаликом. Голову по-прежнему ломило, но я уже более-менее соображал, что дома, вероятно, сболтнул лишнее. Я все еще не знал, что именно вытворил Меррик; а впрочем, ясно и так: кто-то перестал из-за этого дышать. Вместе с тем я к месту согласился, что мой пистолет использовался для совершения преступления. Если Хансен решит действовать жестко и выдвинет в мой адрес обвинения, я могу оказаться за решеткой с довольно хлипкой надеждой выйти под залог. Как минимум он может продержать меня несколько дней, за которые Меррик успеет наворочать моим «смит-вессоном» таких дел, что черт ногу сломит.

Примерно через час моих одиноких размышлений дверь в допросную открылась: вошла Эйми Прайс в черном костюме и белой блузке, с элитного вида кожаным кейсом. Вид у нее был отменно деловой. Я в противоположность Эйми выглядел ужасно, и она мне об этом сказала.

— Вы не знаете, что все-таки стряслось? — спросил я.

— Знаю одно: расследуется убийство из огнестрельного оружия. Погиб мужчина. Разумеется, полиция рассчитывает, что вы сумеете помочь с некоторыми деталями.

— Например, что застрелил его я?

— А вы уж небось рады, что сохранили мою визитку, — сказала она.

— Думаю, она принесла мне неудачу.

— Не расскажете, в чем именно?

Я подробно изложил все, от появления Меррика до того, как меня усадил в полицейскую машину Ронсон. Не упустил ничего, кроме разве что голосов, за которые Эйми меня бы высмеяла.

— Нет, это ж надо быть таким недотепой! — возмущалась она. — Дети, и те знают, что с копами разговаривать можно только в присутствии адвоката.

— Да вот, устал. И голову саднило, — сказал я, морщась от собственной мизантропии.

— Дубина. Больше чтобы ни слова — только по моему кивку.

Адвокат отошла к двери и постучала, вызывая на разговор копов. Вошел Конлоу, за ним Хансен. Они разместились напротив нас. Оставалось лишь гадать, сколько народу кучковалось сейчас у экрана через стенку, слушая вопросы с ответами и следя за пикировкой неподвижных фигур.

Первой, подняв руку, подала голос Прайс:

— Хотелось бы знать, в чем вообще суть происшествия.

Конлоу поглядел на Хансена.

— Минувшей ночью был убит некто Рики Демаркьян. Его нашли застреленным в голову в трейлере, в парке «Сосновая благодать». Есть свидетель, утверждающий, что с места происшествия скрылся «Форд Мустанг», по описанию схожий с машиной вашего клиента. Он назвал даже номер.

Можно было вообразить, что сейчас творится в той самой «Сосновой благодати». Там, должно быть, и выездная бригада криминальной полиции, и белый грузовик скарборского эксперта с увеличенными отпечатками пальцев на задних дверцах (он, кстати, считается одним из лучших криминалистов по штату — на редкость дотошный субъект, который может счесть для себя зазорным трудиться бок о бок со своими коллегами из полиции штата). Наверняка там сейчас и красно-белый фургон передвижного центра управления, действующий в связке с пожарными. Само собой, нет отбоя и от разномастных зевак, праздношатающихся, а также свидетелей, которых спешно опрашивают. Теснятся там, скорее всего, и грузовики всевозможных местных служб — словом, целое столпотворение, и все вокруг какого-то там злосчастного трейлера среди табора других таких же рыдванов. Спецы вовсю усердствуют, делают слепки шин в надежде сличить их с моим «Мустангом». Ничего они, конечно, не найдут, но это и неважно — можно будет поспорить, что машина, видимо, была припаркована на дороге, в стороне от грунтовки. Кстати, отсутствие улик насчет машины еще не доказывает мою невиновность. Тем временем Хансен, не исключено, запустит процедуру получения ордера на обыск моего дома и гаража, если он уже этого не сделал. Ему нужны мои автомобиль и пистолет. В отсутствие последнего его устроила бы и пачка патронов «Кор-Бон».

— Свидетель? — спросила меж тем Эйми. — Неужели?

Своим словам она придала оттенок легкой ядовитости, словно считая правдивость коповских сведений столь же сомнительной, как слух о поимке Золушки при попытке украсть хрустальный башмачок.

— И кто же он, тот свидетель?

Хансен не шевельнулся, но Конлоу у себя на стуле чуть заметно ерзнул. Свидетеля, оказывается, как такового нет. Информация поступила анонимно (то есть, считай, от Меррика). Впрочем, меня это все равно не выручало. Из расспросов про патроны я понял, что Демаркьяна Меррик застрелил из моего пистолета и, вероятно, оставил на месте преступления улики. Интересно, какие: пулю, гильзу, сам пистолет? Если последнее, то на нем сплошь не его, а как раз мои отпечатки.

«Пришлось, как видишь, доставить тебе некоторое неудобство, чтоб тебе было чем занять свое время вместо забот обо мне».

— Прямо сию минуту мы этого сказать не можем, — отреагировал Хансен. — Это ж не кино дурного пошиба. А вопросы мы задавать обязаны.

— Задавайте, — язвительно позволила Эйми. — Только сначала позовите врача. Пусть он зафиксирует на боку у моего клиента кровоподтеки и пусть их сфотографируют. И тогда вы увидите, что они явно напоминают удары кулаком. А врач сможет установить, как недавно они были нанесены. Плюс к этому у моего клиента частично отсутствует на губах кожа в тех местах, где с нее срывали клейкую ленту. Это тоже надо сфотографировать. Надо также взять образцы крови и мочи, чтобы подтвердить повышенное содержание в организме моего клиента трихлорметана.

Требования вылетали, как пули, которые, казалось, на всем лету гвоздят Конлоу.

— Трихло… что? — переспросил он, оборачиваясь к Хансену за поддержкой.

— Хлороформ, — пояснил Хансен без видимого урона от натиска. — Могли бы так и сказать: хлороформ, — упрекнул он Эйми.

— Могла бы, но вас этим, я вижу, не расшевелить. Сейчас ждем доктора, и лишь затем вы будете задавать свои вопросы.

Оба детектива, не говоря ни слова, удалились. Прошло около часа (мы с Эйми провели его в молчании), и из медицинского центра штата в Скарборо приехал доктор. Проводил меня в мужской туалет, где я предоставил образец мочи, вслед за чем доктор взял у меня еще и кровь из вены. Управившись с этим, осмотрел кровоподтек на боку. Прайс цифровой камерой сделала снимок синяка и губных порезов. После этого нас проводили обратно в допросную, где уже дожидались Конлоу с Хансеном.

Последовал примерно тот же набор вопросов, что и раньше. Прежде чем раскрыть рот, я всякий раз дожидался молчаливого указания Эйми, что можно без опаски говорить. Когда опять дошло до патронов, она приподняла ручку.

— Мой клиент уже сообщил вам, что мистер Меррик оружие у него похитил.

— Нам нужно убедиться, что патроны совпадают, — сказал Хансен.

— Вот как? — с прежней своей язвительностью, подобной припудренному лимону, спросила Эйми. — А зачем?

Хансен не ответил. Смолчал и Конлоу.

— Насколько мне известно, детективы, пистолета у вас нет, — продолжала напирать Эйми. — Нет у вас и свидетеля. Все, чем вы располагаете, это, насколько я понимаю, стреляная гильза и, возможно, сама пуля. Это так?

Хансен попытался испепелить ее взглядом, но в итоге спекся. Конлоу разглядывал у себя ногти.

— Это так? — повторила вопрос Эйми.

Хансен, кивнув, потупился, как провинившийся школьник.

Как я и предугадывал, это был хороший ход. Аналогичной улики с места преступления оказалось в свое время достаточным, чтобы Меррика чуть не упекли обратно за решетку. Нынче на одном этом основании никакой суд не приговаривал, хотя у Меррика все равно получилось намутить воду.

— Мы можем выправить ордер, — буркнул Хансен.

— Выправляйте, — усмехнулась Эйми.

— Постойте.

Прайс полоснула меня взглядом. Хансен с Конлоу одновременно подняли головы.

— Ордер вам не понадобится.

— Ну что вы… — возмутилась было Эйми, но я упреждающе положил ей на руку свою ладонь.

— Я дам вам те патроны. Хоть засравнивайтесь. Меррик взял у меня пистолет и грохнул из него Демаркьяна, затем оставил на видном месте гильзу и позвонил вам, чтобы вы нейтрализовали меня. Это у него такая шутка. В свое время ему грозил суд по делу об убийстве в Вирджинии на основании лишь сходства пули, но дело рассыпалось, когда ФБР запаниковало насчет надежности тестов. Хотя дело и без того было шаткое. А нынче Меррик устроил все сугубо для того, чтобы досадить мне.

— Но зачем ему это? — недоуменно спросил Конлоу.

— Ответ вам известен, вы же сами его допрашивали в этой комнате. Пока он сидел в тюрьме, у него исчезла дочь. Он хочет выяснить, что с ней случилось. У него было ощущение, что я ему мешаю, стою на пути.

— Так почему он вас просто не убил? — спросил Хансен. Судя по тону, этот поступок он бы Фрэнку простил.

— По его разумению, это было бы неправильно. У него, если хотите, свой кодекс чести.

— Хорош кодекс, — усмехнулся Хансен. — Который, впрочем, не помешал ему влепить пулю в голову Рики Демаркьяну, если брать на веру ваши слова.

— Ну а с чего было убивать Демаркьяна мне? — спросил я. — Я и слышать о нем не слышал вплоть до этого утра.

Конлоу с Хансеном вновь переглянулись. Через несколько секунд Хансен с досадливым вздохом махнул рукой — дескать, да ну вас всех. Уверенности в нем изрядно поубавилось. Кровоподтек, тесты на следы хлороформа — все это выбило из-под него опору. Он и сам в душе наверняка догадывался, что я говорю правду, да просто не хотел ей верить: уж так ему не терпелось меня засадить. Я нарушал его ощущение порядка. Тем не менее при всей своей неприязни ко мне копом он был вполне вменяемым и не хотел высасывать улики из пальца лишь для того, чтобы дело в итоге на первом же слушании лопнуло ему прямо в физиономию.

— Трейлер Демаркьяна оказался под завязку забит компьютерным оборудованием, — раскрыл Конлоу. — Похоже, у него были связи с организованной преступностью в Бостоне. Он вроде как курировал вебсайты пикантных знакомств.

— Для итальянской мафии?

— Нет, — Конлоу покачал головой, — для русской.

— Скверные ребята.

— Да уж. Мы слышали, знакомства те были как бы не вполне и взрослые.

— Детишки?

Конлоу в очередной раз поглядел на Хансена, который погрузился в нарочитое молчание.

— Как я уже сказал, это были всего лишь разговоры, без конкретики. А без свидетельств с ордером не сунешься. Мы над этим работали, пытались нащупать к Демаркьяну ниточку, но выходило все как-то медленно.

— Зато теперь проблема для вас решена, — рассудил я.

— А вы уверены, что ничего не слышали о Демаркьяне? — снова подал голос Хансен. — Ведь он как-никак парень, которому вы вполне могли выстрелить в голову.

— Что вы имеете в виду? — спросил я.

— Ну, вы ведь уже не раз проделывали тем вашим пистолетом дырки в людях. Может, вы чувствовали, что и Демаркьян заслуживает пули.

Рука Эйми коснулась под столом моей ноги: дескать, не поддаваться на провокацию.

— Если вы хотите в чем-то меня обвинить, то валяйте, — сказал я. — А иначе вы почем зря сотрясаете эфир. — Я опять повернулся к Конлоу: — А тот выстрел был у Демаркьяна единственным повреждением?

Конлоу не ответил — видимо, просто не мог, не выдав при этом хоть какую-то мизерную улику против меня, что все еще имелась у них в наличии. Я продолжил:

— Если Меррик, прежде чем убить, его пытал, то может статься, Демаркьян перед смертью выдал ему что-то, чем он мог воспользоваться.

— А что вообще Демаркьян мог знать? — живо спросил Конлоу.

Тон допроса, надо сказать, изменился. Конлоу и так-то, судя по всему, не очень был уверен в моей причастности к преступлению, а теперь допрос и вовсе перешел в рабочий обмен мнениями. К сожалению, Хансен к новому направлению разговора интереса не проявил, ограничившись фразой вроде «ерунда это все». И хотя он был здесь вроде как за старшего, Конлоу строптиво на него покосился. Вместе с тем боевой пыл в его коллеге все еще не угас и не собирался затухать, если только обстоятельства не задуют его окончательно. А потому Хансен пошел в последнюю контратаку.

— Ерунда это все, — повторил он. — Пистолет-то все равно ваш. И машина, по словам свидетеля, с места отъехала тоже ваша. Ваши паль…

— А ну! — прервал его Конлоу и, рывком встав, пошел к двери, по дороге кивнув Хансену следовать за ним.

Хансен отпихнул из-под себя стул и тоже вышел. Дверь за ними закрылась.

— Что, не ваш поклонник? — понимающе спросила Эйми.

— Я его лишь сегодня в первый раз толком и увидел. Полицейским штата я иногда бываю поперек души, но у этого ко мне просто какая-то остервенелость.

— Н-да, придется мне, наверное, поднять ставку. А то я гляжу, никто вас тут не любит.

— Издержки профессии. Как у нас, кстати, все складывается?

— Да вроде ничего, если не считать вашу неспособность держать язык за зубами. Предположим, что для убийства Демаркьяна Меррик использовал ваш пистолет. Предположим и то, что это он позвонил насчет вашей машины. У них есть свидетельство выстрела, но при этом никакой привязки к вам, помимо пачки патронов. Для того чтобы выдвинуть против вас хоть какие-то обвинения, этого явно недостаточно, по крайней мере до окончания баллистической экспертизы или сличения слепков шин. Но и тогда окружная прокуратура вряд ли даст делу ход, если только копы не предъявят вам более веских улик. Проблем с ордером на обыск ради той пачки у них нет, так что вы, возможно, правильно сказали, что готовы ее им передать. Даже при невыигрышном раскладе это вам зачтется как изначальное сотрудничество со следствием. Но вот если у них в распоряжении пистолет, то проблемы у нас могут возникнуть действительно нешуточные.

— А зачем мне, если рассудить, оставлять на месте преступления оружие?

Вы знаете, что они рассудят иначе. Если этого достаточно, чтобы вас задержать, они пустят данный аргумент в ход. Ладно, вначале дождемся. Если пистолет действительно у них, они этот козырь выложат достаточно скоро. Только, судя по этой вашей спайке с Конлоу за столом, пистолет все же ушел с Мерриком. — Эйми задумчиво постучала по столу ручкой. — Кстати, мне показалось, что Конлоу от Хансена тоже не в восторге.

— Конлоу вполне адекватен, только и он, честно говоря, не сбрасывает со счетов, что на такого, как Демаркьян, я мог поднять руку. Правда, он бы при этом надеялся, что у меня хватит профессионализма скрыть следы убийства понадежней.

— А вы б дожидались, пока он сам не вынет пистолет, — усмехнулась Эйми. — Боже ты мой, ну прямо Дикий Запад.

Тикали минуты — пятнадцать, двадцать. Тридцать.

Адвокат посмотрела на часы:

— Чем они там, черт возьми, занимаются?

Она уже собиралась пойти разобраться, что происходит, когда я вдруг расслышал довольно специфический и вместе с тем знакомый звук: где-то гавкнула собака, причем ни дать ни взять Уолтер.

— Кажется, это моя собака, — сказал я.

— Они что, привезли вашу собаку? В качестве свидетеля, что ли?

В дверях допросной показался Конлоу.

— Опять вы сорвались с крючка, — едва ли не облегченно произнес он. — Сейчас только подпишем протокол с показаниями, и можете быть свободны.

Эйми попыталась скрыть удивление (получилось не очень). Вслед за Конлоу мы вышли в вестибюль. В уголке там сидели Джонсоны, Боб и Шерли. Боб держал на коротком поводке Уолтера, а Шерли неловко держалась на жестком пластиковом стуле, рядом со своими ходунками на колесиках.

— У пожилой леди, судя по всему, не очень хороший сон, — рассказал мне Конлоу, — и когда ее беспокоят суставы, она обычно сидит у окна. Так что она видела, как тот молодчик выходил от вас часа в три ночи, а возвратился к пяти. Она письменно подтвердила, что ваша машина из гаража не выезжала вообще, а вы не покидали дом. Окно от трех до пяти — тот самый промежуток, когда был убит Демаркьян. Так что Хансен теперь как обмоченный. — Конлоу мрачновато усмехнулся. — Ему так хотелось, чтобы стреляли именно вы.

Тут улыбка у него потускнела.

— Напоминать вам и не надо, но я это сделаю. У Меррика ваш пистолет. Он убил из него Демаркьяна. На вашем месте я бы озаботился возвращением оружия, пока он опять не пустил его в ход. А вам это урок, чтобы о сохранности своих вещей заботиться тщательней.

Он повернулся на каблуках. Я подошел поблагодарить Джонсонов. Уолтер, как и следовало ожидать, положительно сошел с ума. Еще через час после подписания протокола и меня отпустили. Домой меня повезла Эйми Прайс: Джонсоны уехали раньше, прихватив с собой пса — в основном потому, что Эйми отказалась брать его к себе в машину.

— Слышно ли что-нибудь про перевод Энди Келлога? — поинтересовался я.

— Через день-два рассчитываю организовать слушание.

— Про татуировку не спрашивали?

— Спрашивала. Он говорит, ни дат, ни цифр. Только орлиная голова.

Я тихонько ругнулся. Получается, знакомый Рона Стрейдира сгодиться ничем не может. Еще одна ниточка в никуда.

— А как сам Энди?

— Да ничего, идет на поправку. Правда, нос пока ни к черту.

— А в плане психики?

— Говорит о вас с Мерриком.

— Что-то интересное?

— Он считает, Меррик решит вас убить.

— Что ж, малый не столь уж далек от истины. У Меррика и вправду был такой шанс. Он им не воспользовался.

— Это не означает, что попытку он не попробует повторить. Хотя все не возьму в толк, отчего ему так неймется убрать вас с дороги.

— Он мститель. И категорически против того, чтобы кто-то лишал его шанса расквитаться сполна.

— Он сам думает, что его дочь мертва?

— Да. Признавать этого он не желает, но знает, что это так.

— А вы как считаете?

— Про дочь? Думаю, что да.

— И что вы теперь намерены делать?

— Посетить еще одного юриста, а затем отправиться в Джекмен.

— Два юриста в один день — не многовато? У вас же мозги расплавятся.

— Ничего, мне вкололи средство. Как-нибудь сдюжу.

Прайс фыркнула, но ничего не сказала.

— Спасибо, что выручили, — поблагодарил я. — В самом деле, от души.

— Я ж это не только для души, но и счет вам выставлю.

Мы подъехали к дому. Выйдя из машины, я еще раз поблагодарил Эйми.

— Вы только помните, — сказала она, — что я адвокат, а не доктор. Спутаетесь с Мерриком еще раз, и проку от моих услуг вам может оказаться уже негусто.

— Спутаюсь с Мерриком еще раз, и одному из нас может не пригодиться уже ни доктор, ни адвокат. Помощь будет разве что свыше.

Эйми покачала головой:

— Опять у вас эти замашки Дикого Запада. Берегите себя. Чьей-либо другой об этом заботы я не вижу.

Она уехала. Я отправился к Джонсонам и посидел у них за кружкой кофе. Они не возражали, чтобы Уолтер побыл у них еще несколько дней. Думаю, и пес был не против. Кормили они его лучше, чем я. У них он питался, пожалуй, исправнее, чем я у себя дома. Затем я возвратился домой и встал под душ, чтобы смыть запах и сам дух допросной. Взбодрившись под струями, облачился в свежую одежду. Конлоу прав: надо разыскать Меррика прежде, чем он снова пустит в ход мой «смит-вессон». С чего начинать, я тоже знал. Некоторые ответы на вопросы держал юрист с интересами в целом ряде штатов. До этого я как-то избегал сталкиваться с ним напрямую, но теперь иного выбора не оставалось. Одеваясь, я размышлял, почему повторная встреча с Элдричем у меня до сих пор откладывалась. Отчасти потому, что до поры я не усматривал в нем особой пригодности, но с убийством Демаркьяна Мерриком ставки в игре определенно возросли. Впрочем, была для этой неохоты еще одна, едва ли не более веская, причина: его клиент. Вопреки рассудку — да что там, даже самым непреложным инстинктам, — я безотзывно, неуклонно втягивался в мир Коллектора.

Сотовый номер я набрал, опуская в карман куртки снаряжатель для патронов. Луис ответил со второго гудка. К дому-хранилищу Коллектора они выехали в пределах часа после звонка Боба Джонсона в гостиницу, скинув мне СМС со словами, видимо, Энджела: «Едем на село».

— Ну что, сделал-таки ноги с нар? — вместо приветствия спросил Луис.

— Так точно. Зрелище было живописное: взрывы, пожары, сирены. Тебя б туда.

— Все лучше, чем здесь.

Голос у него был сумрачный — верный признак того, что он уже долгое время находится со своим партнером в замкнутом пространстве. Что же в таком случае происходит у них дома? Любопытно было бы взглянуть.

— Это ты сейчас так говоришь. Вот заварится каша, и свою отсидку в машине будешь вспоминать, как манну небесную. Нашли что-нибудь?

— Не нарыли ничего, так как рыть тут нечего. Дом пустой. Проверили, еще пока задницы дышали, а теперь они вконец заиндевели. Ничего с той поры не произошло, а задницы морозим по-прежнему. Место такое же, как было, за одним небольшим исключением: шкаф в подвале пустой, Похоже, этот чудик свою коллекцию перепрятал.

Стало быть, Коллектор понял, что в доме кто-то побывал: унюхал своим безошибочным чутьем.

— Уходите, — сказал я. — Если Меррик до сих пор не вернулся, значит, уже не собирается.

Затея уже изначально выглядела сомнительной. Фрэнк знал: искать его мы начнем прежде всего в доме, а потому взял и ушел в подполье. Я сказал Луису, чтобы Энджел сбросил его в Огасте, а он арендовал там автомобиль и вернулся обратно в Скарборо. А Энджел тем временем пусть проедет на север в Джекмен и разведает что может, высматривая попутно Меррика, который непременно должен будет там объявиться и в конечном итоге направиться в Галаад.

— То есть как это: ему в Джекмен, а мне к тебе? — выразил недовольство Луис.

— Знаешь, как смотрится кусок угля на снегу? — вопросом на вопрос ответил я.

— Ну.

— Ну вот потому ты в Джекмен и не едешь.

— Расист ползучий.

— Вообще-то иногда я почти забываю, что ты темнокожий.

— Да? А я вот сроду не забывал, что ты белый. Стоило лишь взглянуть, какой из тебя танцор.

На этом Луис ушел со связи.

После секундной паузы я тронулся следом.

Интерьер бара смотрелся во многом не так, как мог бы подумать, скользнув взглядом по фасаду, бездельный прохожий. Фасад, можно сказать, наводил на мысль, что внутри здесь киснет одна непросыхающая молодь да проводят время угрюмо-разгульные поджигатели, так что картина, по идее, не должна была столь уж разительно превосходить ожидаемое. Сумрак разбавлялся лишь помаргивающими на стенах фонарями, а выходящие наружу окна были наглухо завешены муаровыми портьерами. Справа за длинной стойкой прохаживался бармен в ослепительно белой сорочке, а спереди на кожаных стульчиках сиротливо ютилось трое или четверо обычных дневных завсегдатаев-алкашей, возмущенно мигая всякий раз, когда в приоткрывшуюся дверь пролегал пыльный сноп нежеланного солнца. При этом бар был до странности прихотливо обставлен, а за стойкой, отражая ряды бутылок, тускло поблескивали зеркала с ярлыками реликтовых сортов пива и виски, что давно уже исчезли с лица земли. Выщербленный десятилетиями беспрестанного шарканья дощатый пол тут и там изъязвляли черные следы окурков, брошенных канувшими в небытие курильщиками, однако был он при этом чист и даже, похоже, недавно залакирован. Ножки табуретов, вешалки и ножные опоры стойки горели медью, а столики со свежими подставками под стаканы были безупречно протерты. Внешняя угрюмость бара как будто специально отпугивала случайный люд, сохраняя при этом внутреннюю утонченность, свидетельство о некогда благородном прошлом.

Слева вдоль стены тянулись загородки, а между ними и стойкой вразброс стояли круглые столики со старомодными стульями. В трех загородках сидел офисный люд, занятый поглощением пристойного вида салатов и клубных сэндвичей. Между персоналом и посетителями бара пролегало что-то вроде незримой границы, где зона столиков составляла подобие нейтральной полосы; с таким же успехом здесь могли тянуться проволочные заграждения и надолбы с минными полями.

К закутку позади бара мелкой походкой пробирался Коллектор. Из находящейся там кухни показалась груженная здоровенным подносом официантка. На Коллектора она не взглянула, но загодя взяла курс налево и уплыла в направлении стойки, а затем по траверсу — к ближнему от входа закутку. Передвижений Коллектора никто будто и не замечал, хотя он открыто прошел по всей длине бара. Между прочим, если б меня спросили, я бы ответил, что решение людей игнорировать его не было сознательным. Какой-то своей частью присутствие Коллектора в помещении они все-таки осознавали, ведь он, коли на то пошло, заказал себе в закуток коктейль, и кто-то его туда поднес. А при подсчете выручки обнаружится, что и оплата от него должным образом поступила. После ухода Коллектора в закутке будет какое-то время висеть табачная вонь. У меня напрашивалось подозрение, что, если через минуту после его ухода спросить, а был ли Коллектор здесь вообще, никто в баре не сможет его толком припомнить. Часть мозга людей, реагирующая на его присутствие, любую память о нем будет воспринимать как какую-то смутную угрозу — точнее, не угрозу, а некое загрязнение души, — и постарается как можно быстрее и надежнее изжить любые его крупицы.

Он сидел в загородке, выжидая, когда я подойду ближе, и я не сразу переборол в себе безотчетный позыв отпрянуть, отвернуться, отступить от него в потоки солнца. Нечистый. Это слово мутно поднималось во мне, как желчь. Нечисть.

А когда я поравнялся с загородкой, Коллектор это слово повторил.

— Нечистый, — произнес он.

Он словно пробовал слово на вкус, как пробуют незнакомую пищу, в легкой неуверенности, придется она им по вкусу или нет. В конце концов желтушными пальцами он снял со своего рябого языка табачинку, как будто придавая таким образом слову форму. Форму он отверг. Позади Коллектора находилось зеркало, в котором различалась проплешина у него на затылке — приплюснутая; судя по всему, когда-то в далеком прошлом он получил по этому месту удар, под которым кости черепа если не сломались, то во всяком случае сплющились. Интересно, когда такое могло произойти: быть может, в детстве, когда череп был еще сравнительно мягок? Я попробовал представить себе это исчадие в образе ребенка, но у меня не получилось.

Коллектор жестом указал мне сесть напротив, после чего поднял левую руку и вкрадчиво пощупал воздух на манер рыбака, пробующего на леске наживку. На это клюнула официантка, медленно и неохотно, словно против воли приблизившись к загородке. Лицом она пыталась изобразить улыбку, но мимические мышцы ей не повиновались. На Коллектора она не глядела и в попытке смотреть только на меня даже повернулась к нему вполоборота, лишь бы не видеть его, даже боковым зрением.

— Что вам? — выдавила она. Ноздри у нее трепетали, а ручку она сжимала так, что побелели кончики пальцев. В ожидании ответа женщина неловко косила вправо и глазами, и даже головой. Улыбка, и без того едва живая, окончательно ушла в предсмертные судороги. Коллектор, склабясь, неотрывно смотрел ей в затылок. В попытке не хмурить брови официантка рассеянным движением запустила руку себе в волосы. У Коллектора приоткрылся рот, беззвучно артикулируя слово. Я прочел его у него, по губам: «Шлю-ха».

Губы зашевелились и у официантки, послушно вторя немой диктовке: «Шлюха». Тут она встряхнулась, отмахиваясь от оскорбления, как от лезущего в ухо насекомого.

— Нет, — произнесла она, — это же…

— Кофе, — сказал я громче обычного. — Один кофе, больше ничего.

Это привело ее в чувство. Судя по всему, женщина собиралась что-то ответить, опротестовать услышанное или то, что ей послышалось. Однако слова она сглотнула с усилием, от которого у нее заслезились глаза.

— Кофе, — вслед за мной повторила бедняжка буквально сквозь слезы, торопливо черкая в блокнотике дрожащей рукой. — Да-да, сейчас принесу. Сейчас.

Я знал, что обратно она не придет. Видно было, как у стойки официантка пошепталась о чем-то с барменом и на пути к кухне стала развязывать передник. Где-то там, наверное, находится туалет для персонала, где она и укроется, чтобы проплакаться и прийти в себя, а выйти тогда, когда уже все уляжется. Возможно, она нервно прикурит, но запах табака напомнит ей о мерзостном типе в загородке, который и там, и как бы разом не там, присутствует и отсутствует — погань, что пытается держаться как можно неприметней.

Уже на подходе к кухонной двери женщина, прежде чем скрыться из виду, нашла в себе силы обернуться и неприкрыто посмотреть на человека в загородке. Глаза ее были яркими от страха, гнева и стыда.

— Что ты с ней сделал? — спросил я.

— Я? Сделал? — В голосе Коллектора сквозило неподдельное удивление. Голос у него звучал необычайно мягко. — Ничего я не сделал. Она то, чем она является. Нравственность у нее достойна порицания. Я ей просто об этом напомнил.

— А как ты это определил?

— Пути и способы.

— Она тебе ничего не сделала.

Коллектор чопорно поджал губы:

— Ты меня удручаешь. Возможно, и у тебя нравственность такая же предосудительная, как у нее. Сделала она мне что-то или нет, не имеет значения. Факт лишь в том, что она шлюха, и будет за это судима.

— Уж не тобой ли? Лично я не считаю тебя за судью.

— А я и не делаю вид, что таковым являюсь. В отличие от тебя, — подчеркнул он с легкой зловещестью. — Я не судия, но лишь карающая десница. Вердикт выношу не я, я лишь привожу его в исполнение.

— И собираешь со своих жертв сувениры.

Коллектор развел передо мной руки:

— Жертвы? Какие жертвы? Покажи мне их. Яви мне кости.

Бывало, мы с ним общались и раньше, но лишь сейчас я обратил внимание на его вычурные, слегка архаичные обороты речи. «Яви мне кости». Было в этом что-то не сказать чтобы иностранное, но все равно какое-то нездешнее. Невесть откуда, как и он сам.

Руки у него сомкнулись в кулаки. Торчал лишь правый указательный палец.

— Но ты… Я обонял тебя у себя в доме. Пометил места, где ты задерживался, — ты и те, кто был с тобой.

— Мы искали Меррика, — сказал я так, будто оправдывал этим свое вторжение. А может, и в самом деле.

— Но ты его не нашел. Насколько мне ведомо, это он нашел тебя. Тебе повезло остаться в живых после встречи с таким человеком.

— Это ты его на меня напустил, так же как на Дэниела Клэя с дочерью? Так же как на Рики Демаркьяна?

— Я? На Дэниела Клэя? — Коллектор приткнул палец к нижней губе, изображая задумчивость. Губы у него разомкнулись, и стали видны кривые, с чернинкой у корней зубы. — Ни Дэниел Клэй, ни его дочь меня, скорей всего, не интересуют. А насчет Демаркьяна… Что ж, утрата жизни-всегда прискорбна, но в некоторых случаях не столь горестна, как в остальных. Думаю, убытие его из этого мира оплакивать будут немногие. На его место хозяева подыщут двух новых, и скоро извращенцев там будет вновь как гнуса на болоте. Впрочем, мы говорили о твоем вторжении в мои пределы. Поначалу, признаться, я был несказанно огорчен. Ты вынудил меня убрать часть моей коллекции. Однако по зрелом размышлении я оказался даже благодарен. Я понял, что нам суждено встретиться вновь. Мы, можно сказать, вращаемся в одних и тех же кругах.

— Тебе с меня причитается еще с прошлой нашей встречи в одном из тех кругов.

— Ты не дал мне того, чего я хотел… нет, того, в чем нуждался. Ты не оставил мне выбора. Тем не менее я извиняюсь, если причинил какую-то боль. Я вижу, долгих следов на тебе она не оставила.

Странно. Я должен был немедленно с ним поквитаться. Должен был явить ему в граде ударов всю силу моего возмездия. Мне мучительно захотелось сокрушить ему нос и все зубы; грохнуть его об пол и каблуком размозжить череп. Хотелось упиться сценой его сожжения, и чтобы прах его был непременно развеян по ветру, на все четыре стороны. Чтобы кровь его была на мне повсюду — на руках, на лице. Хотелось упоительно слизывать ее с губ кончиком языка. Хотелось…

Я внутренне замер. Голос в голове был моим, но ему словно эхом вторил какой-то суфлер. Кто-то нашептывал мне — шелково, вкрадчиво.

— Ну, видишь? — спросил Коллектор, даром что губы его были сжаты. — Видишь, как легко это осуществимо? Неужто не хочешь попробовать? Наказать, покарать меня? Так сделай же это. Вот он я, совсем один.

Но это была ложь. Посетители бара в данную минуту сторонились присутствия не только Коллектора, но и тех, кого они, возможно, едва ли и чувствовали. В сумерках бара, самых затененных его уголках, мутилось движение. На самой грани восприятия пузырились и лопались лица; чужие немигающие глаза — призрачные, пронзительные; криво разинутые черные рты; дряблые, опадающие формы, выдающие полую сущность. В зеркало было видно, как кто-то из жующих бизнесменов, вскинув глаза, брезгливо отпихнул тарелку. Один из дневных пьяниц у стойки отмахивался, словно от мухи, от навязчивого присутствия, талдыча что-то, слышное лишь ему одному. Тряской рукой он потянулся к стоящей перед ним стопке, но не сумел ее ухватить, и она опрокинулась, расплескав свое янтарное содержимое по дереву.

Они были здесь. Полые Люди.

И будь даже Коллектор один (что, разумеется, не так), без характерного ощущения тянущихся за ним полузримых фигур, напоминающих фрагменты его самого, то и тогда вступить с ним в схватку решился бы разве что конченый сумасшедший. Коллектор источал глухую темную угрозу. Он был убийцей, стопроцентно. Киллером, подобным Меррику, — с той разницей, что Меррик приканчивал за деньги, а теперь из мести, никогда не строя иллюзий насчет праведности или оправданности своих деяний, в то время как Коллектор лишал людей жизни из убеждения, что ему дано на это высшее соизволение. Общей у этих двоих была святая уверенность в ошибочности земного существования тех, кого они решили отправить на тот свет.

Я сделал глубокий вдох, чуть подавшись при этом вперед. Затем откинулся на спинку, и раскрепощенность позы несколько сняла напряжение в плечах и руках. Коллектор, судя по всему, был слегка разочарован.

— Думаешь, ты хороший человек? — спросил он. — Как можно отличить добро от зла, если методы у них, по сути, одни и те же?

— Чего ты хочешь? — спросил я вместо ответа.

— Я хочу того же, что и ты: разыскать насильников Эндрю Келлога и иже с ними.

— Они убили Люси Меррик?

— Да.

— Ты знаешь это наверняка?

— Да.

— Откуда?

— Живые помечают этот мир на свой лад, мертвые на свой. Надо просто уметь считывать знаки вроде… — Коллектор поискал сравнение поудачней и, найдя, щелкнул пальцами, — вроде письмен на стекле или отпечатков на пыли.

Он подождал моей реакции и, не дождавшись, несколько огорчился.

А вокруг нас двигались, колыхались тени.

— И ты решил использовать Меррика, чтобы он высветил для тебя тех людей? — спросил я так, как будто не он навеял мне эту мысль и не он знал того, что, вероятнее всего, чувствовал.

— Я думал, это может оказаться полезным. Нет нужды говорить, что мистер Элдрич на этот счет не разделял моего оптимизма, но, как всякий добрый поверенный, он делает то, что желает его клиент.

— Похоже, Элдрич оказался прав. Меррик отбился от рук окончательно.

Коллектор в невеселом признании цокнул языком:

— Казалось бы, так. Но может обернуться, что как раз он меня на них и выведет. Впрочем, в настоящее время мы уже не оказываем ему содействия в поисках. Мистеру Элдричу стали с каких-то пор поступать достаточно щекотливые вопросы от полиции. Это его беспокоит. Он был вынужден открыть новое досье, а у него, несмотря на любовь к бумаге, папок и без того многовато. Любит он эдак… по старинке.

Коллектор, смакуя, раскатывал слова по языку и гортани.

— А Дэниела Клэя ты ищешь?

Собеседник лукаво улыбнулся.

— А зачем мне, спрашивается, искать Дэниела Клэя? — с жеманной игривостью тона спросил он.

— Потому что насилие претерпевали вверенные ему дети. Потому что информация, приведшая к тому насилию, вероятно, исходила от него.

— Так ты полагаешь, что если его ищу я, то он должен быть однозначно виновен? А? Несмотря на твою ко мне неприязнь, ты все-таки, похоже, доверяешь моему суждению?

Он прав. Осознание этого меня коробило, но правдивость слов Коллектора невозможно отрицать. Почему-то я считал, что если Клэй и впрямь виновен, то Коллектор как раз по этой причине пустится на его розыски.

— Вопрос тот же: ты его ищешь?

— Нет, — ответил Коллектор. — Не ищу.

— Из-за того, что он не был причастен, или из-за того, что тебе уже известно, где он?

— Какой ты! Это означало бы все раскрыть. Зачем мне проделывать за тебя всю твою работу?

— Так что теперь?

— Я хочу, чтобы ты оставил Элдрича в покое. Он не знает ничего, что составляло бы для тебя пользу, и не может ничего сказать даже при желании. Я хотел выразить сожаление по поводу того, что произошло между тобой и Мерриком. Добавлю лишь, что я здесь ни при чем. Наконец, я хотел тебе сказать, что в данном конкретном случае мы с тобой идем попутным курсом. Я желаю выявить этих людей. Узнать, кто они.

— Зачем?

— Чтобы иметь с ними дело.

— Делами занимается суд.

— Перед высшим судом отвечаю я.

— Я не хочу препоручать их тебе.

Собеседник пожал плечами:

— Я терпелив. И умею ждать. Их души, так или иначе, обречены. Все остальное неважно, а важно единственно это.

— Как ты сказал?

Коллектор чертил на столешнице узоры, похожие на буквы некоего непостижимого алфавита.

— Бывают грехи столь тяжкие и ужасные, что прощения совершившему их нет. Душа его утрачивается. Она возвращается к Тому, кто ее создал, чтобы Он распорядился ею по своему усмотрению. Остается лишь пустая оболочка, неприкаянное сознание без благодати и снисхождения.

— Полая, — вырвалось у меня, и что-то в сумеречной мути будто откликнулось на произнесенное мной слово, как бывает собака откликается на кличку, брошенную незнакомцем.

— Да, — кивнул Коллектор. — Слово как нельзя более уместное.

Он огляделся, словно бы вбирая в себя бар и его сиюминутных обитателей, но на самом-то деле фокусируясь не на людях и предметах, а на пространствах меж ними, улавливая движение там, где должна быть лишь ровная тишина; на очертаниях без подлинной формы. Когда он заговорил снова, голос его был проникнут задумчивой грустинкой.

— А даже и существуй эти вещи, кто бы их заметил? — спросил он. — Разве что брошенные отцами восприимчивые дети, в неизбывном страхе за своих матерей. Святые простаки да провидцы-юродивые, что чуют подобные вещи нутром. Но ты не из тех и не из других. — Глаза Коллектора лукаво мелькнули в мою сторону. — Как же ты видишь то, чего не видят другие? Будь я на твоем месте, меня бы эти вещи не на шутку тревожили.

Он облизнул губы, но язык был сух и не дал им влаги. Местами они были в глубоких трещинах; поджившие рубцы смотрелись темнее свежих.

— Полые, — повторил он, растягивая слово по слогам. — А вот ты полый человек, мистер Паркер? Ведь коли на то пошло, нищета с маетой ходят под руку четой. Для достойного кандидата в рядах всегда отыщется местечко. — Коллектор улыбнулся, при этом одна из трещин на нижней губе разошлась, и в рот ему, округлившись, скатилась рубиновая капелька. — А впрочем, нет, тебе недостает… духа, так что на эту роль больше сгодятся другие. Да узнаются они по плодам их.

Он поднялся уходить, положив на стол двадцатку за коктейль (основной ингредиент, судя по запаху, бурбон «Джим Бим»), к которому за разговором и не притронулся.

— Дадим-ка на лапку нашей прислужнице, — усмехнулся он. — В конце концов ты ведь чувствуешь, что она этого достойна.

— А эти люди единственные, кого ты разыскиваешь? — внезапно спросил я. Хотелось знать, есть ли среди них и другие — может, и я в их числе.

Коллектор бочком накренил голову — ну прямо сорока-воровка, углядевшая блеснувший на солнце предмет.

— Я всегда в поиске, — сказал собеседник на это. — Сколько их еще ждут своей участи, и никого нельзя обойти вниманием. Ох, сколько их! — Он уже плавно отчаливал. — Может, свидимся снова, к добру или к худу. А сейчас мне пора, и мысль, что ты можешь невзначай цапнуть меня за пятку, вселяет легкое беспокойство. А вообще было бы лучше, если б мы изыскали какой-то способ ужиться в этом мире. Я уверен, что можно достичь какого-то компромисса. Заключить сделку.

Он тронулся к двери, а за ним по стенам шлейфом повлеклись тени. Я различал их в зеркале белесыми мазками на черном, как видел когда-то лицо Джона Грейди — тоже в зеркале, — волком воющего над своим проклятием. Лишь когда дверь открылась и в нее на секунду протянулся желтый клин света, я заметил на противоположной лавке оставленный Коллектором конверт. Я его взял. Конверт был тонкий, незапечатанный. Открыв его, заглянул внутрь. Там лежала черно-белая фотография, которую я вынул и положил на стол в тот момент, когда дверь у меня за спиной закрылась, так что теперь лишь мигающие отсветы фонаря освещали фото моего дома, густеющие сверху облака и машину у дорожки, возле которой стояли двое: высокий и мощный, сурового вида темнокожий, а рядом улыбчивый растрепа пониже ростом.

Фотографию я какое-то время пристально разглядывал, после чего упрятал обратно в конверт и сунул в карман куртки. Из дверей кухни появилась официантка, не замедлившая полоснуть меня заплаканными глазами. Бар я покинул, а заодно и Элдрича с его секретаршей и курганами старых бумаг, написанных на имя мертвых. Оставил их всех и больше не возвратился.

Я как раз ехал на север по Девяносто пятой, когда зазвучал мобильник. Звонил Луис. По возвращении в Скарборо он застал на дорожке к моему дому незнакомый автомобиль. Спустя пару звонков незнакомым он уже не был.

— У тебя тут компания, — сообщил он.

— Мы их знаем?

— Нет. Если только ты не планировал напасть на Россию.

— Сколько их?

— Двое.

— Где?

— Прямо у двора расселись, внаглую. Слушай, а как будет по-русски «обходительность»?

— Приглядывай за ними. Я отзвонюсь, как буду съезжать с Первой магистрали.

Да, действительно, без вопросов эти люди отстать не могли. Не могли же они вот так запросто поступиться смертью Демаркьяна, ни о чем даже не расспросив. Надежда была лишь на то, что к моему приезду они уже уйдут.

О русских, кроме как из газет и рассказанного когда-то Луисом, я знал немного. Был немного в курсе, что их позиции сильны в Калифорнии и Нью-Йорке и что каждая из этих группировок поддерживает связь со своими подельниками в Массачусетсе, Чикаго, Майами, Нью-Джерси и дюжине других штатов, а также со своими собратьями в России, — все это в рамках, по сути, гигантского преступного синдиката. Как и всякие разрозненные орды, структурированы они довольно хаотично, с рыхлой организацией — хотя, по общему мнению, это не более чем уловка, призванная сбивать с толку следствие в попытке проникнуть в структуру синдиката. Рядовые бандиты отмежевывались от боссов целым рядом буферов, так что те, кто заведовал наркотиками и проституцией на уровне улицы, знать не знал, куда в конечном итоге устремляется совокупный денежный поток. Демаркьян даже при желании вряд ли мог выложить Меррику что-либо, помимо бесфамильных имен, да и то по большей части вымышленных.

На пальму первенства в наркодилерстве русские, похоже, не посягали, оставляя ее другим, хотя ходила информация, что у них наработаны связи с колумбийскими наркобаронами. В основном они специализировались на махинациях со страховками, краже личной информации, отмывании денег и налоговом мошенничестве — достаточно сложные криминальные схемы, которые нелегко отследить, а тем более пресечь властям. Остается лишь гадать, какое число пользователей демаркьяновских порносайтов осознавало, кому они вверяют подробности своих кредитных карт.

Наверное, они все-таки приехали просто задать вопросы. Если бы речь шла о чем-то более серьезном, вряд ли у них хватило бы глупости оставить на виду машину и в открытую дожидаться меня. Иное дело, если им в принципе наплевать, видит ли кто их машину и есть ли вокруг потенциальные свидетели. Вообще русские — новость достаточно дурная. Говорят, с распадом Советского Союза в Москву как-то наведались эмиссары итальянской мафии, оценить для себя потенциал нарождающегося рынка. Повидав, что происходит там на улицах, они просто по-тихому слиняли. К сожалению, русские отправились по их следам, по пути сомкнувшись с одесской мафией, работающей на Брайтон-Бич еще с середины семидесятых, так что итальянцы в сравнении с прибывшими смотрелись подчас эдакими безвинными ягнятами. На мой взгляд, ирония состоит в том, что в конечном итоге русских к нашим воротам вывел не коммунизм, а капитализм. Сенатор Маккарти, по идее, должен перевернуться в гробу.

Через сорок минут я подъехал к Скарборо и Луису позвонил, когда поравнялся с Оук-Хилл. Луис попросил себе запас пять минут, а затем я должен подъезжать стабильно на пятидесяти. Машину я увидел, как только свернул за поворот: большой полноприводный «Шевроле» черного цвета — авто из породы, водители которых бросаются в крик, едва заметив на своих красавицах случайную грязь. Словно в подтверждение этого стереотипа, «шеви» был скрупулезно чист. Едва промахнув свой дом, я сделал резкий разворот и встал за машиной чуть ли не впритык, так что она оказалась приперта моей пассажирской дверцей без всякой возможности выехать. Вообще-то «шеви» погабаритнее «Мустанга» и в принципе на заднем ходу вполне способен моего скакуна потеснить, но при этом он неминуемо снес бы себе зад; впрочем, поставить на корму своего полноприводника решетку из труб эти молодцы не додумались, хотя впредь за этим дело не станет. У машины дружно открылись передние дверцы, и наружу показались двое, одетые по всем канонам киношного гангстеризма: черные кожаны, черные джинсы, черные свитера. Один из молодцов, бритоголовый с тяжеловесностью Восточного блока, полез в куртак за пистолетом, но тут сзади его окликнули единственным окриком: «Stoi!»

Рука верзилы замерла. В затенении у моего дома находился Луис, держа рукой в перчатке «глок». Русские оказались утиснуты между нами: я уже стоял с наведенным «тридцать восьмым».

— Вынь-ка руку из кармана, — сказал я бритоголовому, — не спеша. Когда вынешь, лучше, если у тебя на пальчиках будут ноготки и ничего более.

Бритоголовый повиновался. Его напарник уже стоял с поднятыми руками. Я вышел из-за машины и тронулся к ним.

— Наземь, — кивнул от дома Луис.

Молодцы безропотно легли. Луис обходительно их ощупал, в то время как я стоял поблизости с наведенным стволом. При обоих оказались полуавтоматические «кольты», девятимиллиметровые (ну прямо как похожие игрушки у близнецов). Луис вынул из пистолетов обоймы; проверил, нет ли патронов в стволах. Убедившись, что патронники пусты, обоймы он побросал в дальние кусты и отступил от лежащих на пару шагов.

— На колени, — скомандовал я. — Руки за голову.

Русские завозились, принимая стойку; при этом оба исподлобья косились на меня, особенно тот битюг.

— Ты кто? — спросил я.

Ответа не последовало.

— Shestyorka, — выговорил Луис. — Бегунок на посылках, что ли?

— Niet, — угрюмо отозвался бритый. — Bratok.

— Какой, в жопу, bratok, — сымитировал его тон Луис. — Он говорит, они рядовые бандиты. Н-да, вот жизнь пошла: этот, наверное, и по-английски-то ни бе ни ме. Вы что, с лодки повыпали или вас сюда волной закинуло?

— Я по инглиш говори, — подал голос русский. — Хорошо говори.

— Да ты чё? — притворно удивился Луис. — И что тебе за это, пятерку в дневник? Или звезду героя?

— Что вам здесь надо? — спросил я, хотя ответ уже знал.

— Как его, — завозился с ответом бритый, — ну это… Razborka. Мы хотим, э-э… — он опять замешкался со словами, — пояснение.

— Что ж, дам я тебе пояснение, — сказал я с хорошей дикцией. — Слушай и вникай. Мне не нравятся на моей земле вооруженные люди. Если я тебя сейчас пристрелю, этого пояснения твоим боссам будет достаточно?

На товарища покосился второй bratok, рыжий, и тоже заговорил:

— Если вы нас убьете, будет только хуже. Мы хотим поговорить про Демаркьяна.

С английским у рыжего было определенно лучше, чем у его напарника, почти без акцента. Стало ясно, что из этих двоих старший именно он, хотя пока его дружок не запорол переговоры, скрывать это было для него предпочтительней.

— Я о нем ничего не знаю, кроме того, что он убит.

— Тебя допрашивала полиция. И говорят, что его уделали из твоего пистолета.

— Пистолет у меня умыкнули, — сказал я. — Я сам толком не знаю, из него или нет застрелен Демаркьян. Может, и из него, хотя оружие киллерам я вообще-то не раздаю. Тому, кто его прихватил, он, видно, очень уж понадобился.

— Неосмотрительно было с вашей стороны утерять пистолет, — заметил рыжий.

— Ты же видишь, у меня есть другой. Потеряю его — всегда смогу одолжиться еще одним у моего друга, что у тебя за спиной. У него их тьма. Тем не менее к смерти Демаркьяна я никаким боком, со стволом или без.

— Это ты так говоришь, — пробросил он.

— Ну да. Только мы вот при пистолетах, а вы нет, так что наше слово решающее.

Русский пожал плечами, словно это его не особо и занимало.

— Как скажешь. Поверю на слово. Только все равно хотелось бы знать про того, кто шмальнул Демаркьяна. Про этого Меррика. Расскажи-ка нам про него.

— Ишь какой. Делайте-ка свою домашку самостоятельно. Он вам нужен, вы его и ищите.

— Хм. А мы вот думаем, ты его тоже ищешь. И хочешь забрать обратно свою пушку. Быть может, мы, когда его найдем, тебе ее передадим.

Бритый его дружок гаденько хихикнул и что-то бормотнул; я уловил какое-то «frayera». Луис в ответ угостил его по затылку рукояткой «глока» — не с целью вырубить, а чтоб припечатался физиономией. Из ссадины засочилась струйка крови.

— Он козлами нас обозвал, — пояснил Луис. — Какая бестактность.

Рыжий не шевельнулся, а лишь качнул головой, видимо, коря своего напарника за глупость.

— Я вижу, друг у тебя не очень-то расположен к русским, — заметил он.

Отрицать этого я не стал.

— Да он вообще ни к чему не расположен, а уж к вам двоим тем более.

— Он, наверное, расист. Ты тоже?

Рыжий слегка повернул голову, пытаясь углядеть Луиса (парень, надо отдать должное, не робкого десятка).

— Какой же я расист, — удивился Луис. — Я ж черный.

Прозвучало как-то неубедительно, но русский услышанным, похоже, удовлетворился.

— Нам нужен Фрэнк Меррик, — продолжил он. — Хочешь, мы тебя подмажем, чтоб ты нам о нем рассказал?

— Деньгами?

— Само собой, а чем же еще, — заулыбался он. Разговор становился ему определенно по нраву.

— Да не надо мне денег, — сказал я. — У меня и так хватает. Единственное, чего хотелось бы, это чтоб вы со своим дружком убрались отсюда поскорее. Видишь, он мне прямо на проезд капает.

Русский поглядел с неподдельным огорчением.

— Вот беда-то.

— Ничего, отмою.

— Да я насчет денег.

— Я понимаю. Вставай.

Он встал. Луис сзади проверял «шеви» на содержимое. Среди всего прочего там оказались классический «хеклеркох» в «бардачке» и «Бенелли М1» — ломовой дробовик с пистолетной ручкой, к которому прищелкивается еще и боевой прицел (он нашелся за откидным клапаном, что под задним сиденьем). Из обеих пушек Луис повынимал патроны, после чего, открыв у «шеви» задник, стер отовсюду свои отпечатки и упрятал оружие под серую обивку в багажнике.

— Дуйте обратно в Бостон, — подвел я итог. — Больше нам разговаривать не о чем.

— А что мне боссам сообщить? — растерялся русский. — Кто-то ж должен ответить за то, что случилось с Демаркьяном. Знаешь у нас сколько из-за этого проблем.

— Ничего, по дороге что-нибудь придумаешь.

Рыжий протяжно вздохнул.

— Руки-то хоть можно опустить?

— Только медленно, — предостерег я.

Тот опустил их на манер осторожно садящейся птицы и нагнулся, помогая товарищу встать на ноги. Затылок у бритоголового был весь в крови. Рыжий смог наконец разглядеть Луиса. Оба кивнули друг дружке в знак профессионального респекта. Луис вынул из нагрудного кармана белоснежный носовой платок и протянул русскому.

— Для головы твоего друга, — сопроводил он подношение.

— Благодарю.

— Знаешь, что такое zatochka? — спросил Луис.

— Ну знаю, — буркнул русский.

— Так вот у моего друга здесь везде все заточено, по полной программе. Так своим боссам и передай, не забудь.

Рыжий еще раз кивнул. Бритый кое-как, вперевалку, забрался в «шеви» и блаженно припал щекой к прохладной коже салона, прикрыв глаза. Его коллега обернулся ко мне:

— Ну бывай, volchara. Может, свидимся когда.

Он уселся за руль и начал задом сдавать машину по подъездной аллее; Луис все это время ступал рядом, неизменно держа его на мушке. Я подошел к своему «Мустангу» и отогнал его в сторонку, а затем какое-то время смотрел, как авто удаляется в сторону Первой магистрали.

— Наверно, украинцы, — прикинул стоящий рядом Луис. — Может, грузины. Но не чечены.

— Это хорошо или плохо?

Луис в ответ неприязненно пожал плечами.

— Все они из одного гадючника, — сказал он. — Но чечены особо ядовитые.

— Рыжий, по-моему, не сказать чтобы совсем уж пехота.

— Да, уже один из замов. То есть Демаркьян у них действительно был в цене.

— Было б из-за чего шебутиться.

— Так они ж бизнес теряют. Сейчас на их клиентов напустятся копы, станут выспрашивать, что там за картинки с детьми. Нельзя это пускать на самотек.

Луис, казалось, что-то недоговаривает.

— Что теперь?

— Пока не знаю. Надо повысматривать, повыслушивать.

— Думаешь, они вернутся?

— Как сказать. Возможно, если б мы первыми нашли Меррика, это прибавило бы нам очков.

— Меррика я им не дам.

— Другого варианта может и не оказаться.

Луис пошел обратно к дому.

— Слушай, а что такое blat? — спросил я вслед.

— Связи, — ответил Луис. — Полузаконного характера.

— А volchara?

— Это такой сленг, означает копа или дознавателя, но при этом бойцового. Вроде комплимента. — Он сунул пистолет в кобуру под мышкой. — Буквально означает «волк».

На север, где расположен Джекмен, мы выехали во второй половине дня — через Шомут, Хинкли и Скоухеган, Солон и Бингем, Москоу и Каратунк; мимо мест без имени и названий без места, вдоль капризных нетель и кривых реки Кеннебек, отороченной частоколом из голых деревьев, палая листва которых устилала скованную морозом землю сиятельным ковром. Облик леса постепенно менялся по мере того, как на смену лиственным пошли взрастать хвойные деревья, темные на фоне плавно вечереющего неба, устами зимнего ветра вещающего о грядущих снегах. А когда чистые, пронзительно-ветреные дни сменялись стойким щиплющим морозцем, леса дремотно затихали, давая поглубже, на всю зиму заснуть зверью в чащобах; комьями сидели на ветвях осоловелые от мороза птицы, сберегая в себе утлое тепло жизни.

Мы двигались по маршруту, проложенному некогда военной экспедицией Арнольда вверх по реке Кеннебек в Квебек. Его армия численностью тысячу двести человек прошла маршем от Кембриджа до Ньюберипорта, откуда на повозках вдоль прихотливой излучины Кеннебека добралась до самого Гардинерстауна. Там люди пересели на легкие плоскодонки общим числом более двухсот, каждая из которых вмещала по шесть-семь человек с боезапасом, провиантом и поклажей (всего до четырехсот фунтов весу). Лодки наспех строились в Гардинерстауне Рубеном Колберном — из свежей, еще непросохшей древесины, из-за чего они быстро давали течь и разваливались, уходя на дно вместе с драгоценными запасами пороха, хлеба и муки. Впереди под предводительством Дэниела Моргана шли три передовых отряда, держа путь на Большой Волок между Кеннебеком и Мертвой рекой; сзади медленно продвигались остальные, на реквизированных у поселенцев бычачьих упряжках переправляя свои плоскодонки через непреодолимые водопады под Форт-Вестерном. Лодки затем взволакивались по крутым обледенелым берегам Скоухеган-Фоллз, в то время как большинство гребцов вынужденно спешивались, чтобы уменьшить их вес; так и шли, пока впереди наконец не проглянули двенадцать миль зыбкой болотистой низменности Большого Волока. Солдаты бросались и тут же тонули в глубоком зеленом мху, с расстояния — твердом, но под ногами — бездонно-коварном: что-то вроде морской лихорадки на суше, когда обезумевшим от нескончаемого моря матросам начинает в бреду видеться суша, которой на самом деле нет и в помине, но они кидаются с борта и тонут в волнах. Так вот теперь примерно то же самое нашло отражение на земле, которая с виду была прочной, а на деле оказывалась мягка и податлива, как хлябь. Люди спотыкались о коряги, срывались и падали в речки и ручьи; лишь со временем была проложена проезжая дорога, а та первоначальная тропа еще долгие годы различалась цветом набросанной по бокам листвы.

Пронзительно волнующее чувство овладевало мной при виде пейзажей, находящих один на другой, от чередующихся наслоений прошлого и настоящего. Эти леса и реки неотделимы от своей истории; размывалась зыбкая грань между нынешним и минувшим. Это места, где призраки мертвых солдат до сих пор блуждали по лесам и по водам, ничуть не изменившимся с той приснопамятной поры; места, где поныне неизменным оставалось звучание фамилий; где люди по-прежнему владели землей, купленной их прапрадедами за унцию золота или пригоршню серебряных монет; места, с которыми не спешили расставаться старые грехи, ибо великие перемены обошли их стороной, не смыли о них память.

Подумать только, эти самые земли пересекали когда-то солдаты Арнольда, вооруженные ружьями, топорами да тесаками. А нынче уже другие отряды и отрядики вовсю штурмовали здешние просторы, наводняя стеклянную тишину зимы буханьем винтовок, вспарывая ее ревом грузовиков и вездеходов. Бойко сновали по лесам желто-оранжевые дурни-бизнесмены из Нью-Йорка и Массачусетса, нашедшие здесь отдохновение от поднадоевших площадок для гольфа, с тем чтобы лишний раз пальнуть в лося, медведя или самца оленя, — все это в сопровождении местных, благодарных за деньги, которые щедро отстегивали им биржевые игроки, и в то же время возмущенных, сколько же зверья эти приезжие балбесы так бездумно и бессмысленно бьют и калечат.

За весь путь мы сделали всего одну остановку — у дома, напоминающего скорее сторожку: три или четыре комнатенки, замызганные окна и интерьер с дешевыми ситцевыми занавесками. Двор весь как есть зарос мощными дудками сорняков. Зевом зияла гаражная дверь, обнажая скопище ржавых железяк и неровную поленницу. Машины здесь не было: по условиям досрочного освобождения садиться за руль Мейсону Дубусу не разрешалось.

Луис остался ждать снаружи — вероятно, из-за того, что находиться в обществе Дубуса считал для себя непереносимым, поскольку этот субъект был сродни тем, что в свое время измывались над Энджелом (иногда Луис от души сокрушался, что нет у него возможности разделаться со всеми, кто оставил раны на душе его нежно любимого друга). Так что Луис остался стоять, опершись на машину. В молчании он нехорошо поглядывал на приоткрывшуюся дверь, где поверх цепочки проглянуло желтоватое лицо старика со слезящимися глазами. Единственно различимая рука его безудержно тряслась.

— Слушаю, — сказал он на удивление твердым, густым голосом.

— Мистер Дубус, я Чарли Паркер. Вам, полагаю, звонили и сообщили, что я могу подъехать для разговора.

— Может, и звонили, — сузил он глаза. — А это, как ее, документ какой-нибудь у вас есть? Ну там права, еще что-нибудь?

Я предъявил удостоверение частного детектива, которое он взял и долго разглядывал вблизи, скрупулезно изучив каждую буковку, прежде чем вернуть. Затем мне через плечо он посмотрел туда, где стоял Луис.

— А это там кто?

— Так, друг.

— Простудится он у вас там. Пусть зайдет, если хочет.

— Да нет, он лучше там подождет.

— Ну дело ваше. Не говорите потом, что я не приглашал.

Дверь на секунду закрылась — хозяин возился с цепочкой, — а когда открылась полностью, я смог впервые толком разглядеть Дубуса. Он был сгорблен возрастом, недугами и годами тюрьмы, но тем не менее в нем по-прежнему угадывался тот рослый, сильный мужчина, каким он когда-то являлся. Одежда на нем чистая, выглаженная: темные брюки, рубашка в синюю полоску и даже розовый, умело завязанный галстук. Пахло от Мейсона старомодным одеколоном с оттенком сандала и ладана. Интерьер дома полностью опровергал неказистый образ убогой лачуги. Половицы здесь мягко сияли, пахло полиролью и освежителем. В прихожей на полочке стояли книги в мягких обложках, а рядом с ними — дисковый телефон чуть ли не послевоенных времен. Над полкой к стене пришпилена «Диссерата» — что-то вроде пошагового пособия для тех, кто вынужден превозмогать трудности современной жизни. Остальные стены украшали репродукции картин в дешевеньких рамках — одни современные, другие под классику (мне в основном незнакомые), — все подобраны с несомненным вкусом.

Вслед за Дубусом я прошел в гостиную. Здесь тоже царили чистота и опрятность, хотя пошарпанная, в царапинах мебель была явно из комиссионки. По маленькому телевизору на полированном столике шло комедийное шоу. На стенках здесь тоже висели репродукции, но имелась и пара оригиналов, пейзажи. Один из них показался мне знакомым. Я подошел взглянуть. На нем сплошь тянулся лес — зеленая лента деревьев на фоне огненного заката, — но одно из деревьев было заметно выше остальных, а на его верхушке проглядывал крест. Справа внизу стояла подпись Дэниела Клэя. Галаад.

— Это он мне подарил, — пояснил Мейсон.

Он держался от меня через комнату — видимо, застарелая тюремная привычка, когда каждый из сокамерников отводит другому пусть и мелкую, но территорию, вторгаться в которую без спроса нельзя, иначе может случиться всякое.

— Интересно, за что?

— За мой с ним разговор о Галааде. Может, присядем? А то уставать я стал. Без лекарств вот не могу. — Он указал на флакончики с таблетками, стоящие на полке камина, в котором среди снопиков искр потрескивали три больших полена. — А меня от них в сон клонит.

Я сел напротив него на диванчик.

— Если хотите кофе, я сделаю, — сказал он.

— Да нет, спасибо.

— Ну ладно. — Постукивая пальцами по подлокотнику кресла, Дубус украдкой поглядывал на телевизор: видимо, я отвлекал его от вечернего просмотра. Наконец смирившись с тем, что в покое его не оставят, он нажал на пульте кнопку, и экран погас.

— Так что именно вы хотели бы узнать? — спросил он. — А то ко мне сюда, знаете, наезжают то студенты, то доктора. Так что спросить меня о том, на что я не отвечал уже сотни раз, у вас вряд ли получится.

— Мне бы хотелось знать, о чем вы беседовали с Дэниелом Клэем.

— О Галааде беседовали, — ответил Дубус. — Только про него я и говорю. В свое время провели со мной уйму тестов, показывали всякие там картинки, но теперь донимать вроде как перестали. Решили, наверное, что выведали обо мне все полезное.

— Вы считаете, в самом деле?

У Мейсона со звучным бульканьем дернулся кадык. Какое-то время старик на меня смотрел, после чего, очевидно, пришел к решению.

— Я бы так не сказал, — ответил он. — Они спрашивали, я отвечал, от сих до сих, не больше. Не думайте, что вам удастся выспросить что-то такое, чего не удалось им.

— А в чем был у Клэя интерес к Галааду? — спросил я, памятуя о том, что необходимо удерживать внимание Дубуса. Он хоть и сонный и таблеток наглотался, но все же еще начеку.

— Он хотел знать, как там все обстояло. Я рассказал ему, ничего не скрыл. Мне и утаивать нечего. И за наши общие деяния мне не стыдно. Это все было, — он скорчил неприязненную мину, — превратно понято, неверно истолковано. Выставлено инакой стороной, совсем не той, какой надо.

«Наших общих деяний». Неплохо сказано. Как будто речь шла о чем-то обоюдном, с взаимного согласия детей и взрослых, и таком же естественном, как рыбалка или сбор грибов с ягодами.

— Так ведь дети гибли, мистер Дубус.

Он кивнул:

— Это да, это точно. Худо. Такого не должно было произойти. Хотя речь шла лишь о младенцах, а времена у нас тогда были тяжелые. Можно сказать, легко отошли, блаженненькие.

— Один из тех младенцев, как я понимаю, был заколот вязальной спицей. Как-то не очень вяжется с понятием блаженства, вам не кажется?

— Вы меня судите, сэр?

Он злобно на меня покосился, дрожью рук выдавая растущий гнев, который безуспешно пытался унять.

— Да кто я такой, чтобы судить.

— Вот это верно. Потому мы с доктором Клэем и поладили: он меня не судил.

Дэниел Клэй когда-нибудь заговаривал с вами о своих подопечных детях?

— Нет. — В чертах старика шелохнулось что-то неприятное. — Хотя я пробовал. Но он не повелся. — Мейсон хихикнул.

— Сколько раз он сюда приезжал?

— Два или три, насколько мне помнится. И в тюрьму ко мне тоже приезжал, но только разок.

— У вас все было сугубо по-деловому? В смысле, вопрос-ответ, не более?

— Точно так.

— И все же он подарил вам одну из своих картин. А я слышал, он на этот счет был очень разборчив: кому дарить, а кому нет.

Дубус заерзал в своем кресле. Опять дернулся поплавком кадык, а мне невольно вспомнилось, как всасывал воздух в зубное дупло Энди Келлог. И то, и другое в равной степени указывало на стресс.

— Значит, так я ему приглянулся. А еще он, пожалуй, не рассматривал меня как эдакое чудовище. В отличие от вашего друга или даже вас самих, когда я только открыл дверь. Свое отношение вы пытались скрыть за вежливостью и хорошими манерами, но я-то знал, о чем вы думаете. И вот вы вошли и видите: на стенах у меня картины, все чисто, опрятно. И я не барахтаюсь в собственном помете, не воняю помойкой и не одет в грязную рванину. Думаете, я б не хотел изменить внешний облик своего жилища, кое-что подкрасить, залатать, починить? Очень хотел бы. Но не могу. Влачусь здесь как умею, но никто не поможет такому, как я, содержать дом в исправном состоянии. За то, в чем меня обвинили, я заплатил сполна, заплатил годами своей жизни, а они хотят, чтобы я делал это до конца своих дней. Но я не доставлю им удовольствия видеть меня втоптанным в грязь. Если вам нужны чудовища, ищите их где-нибудь в другом месте.

— А вот Дэниел Клэй, по-вашему, был чудовищем?

Вопрос поверг Мейсона в некую потрясенную тишину, после чего я вторично заметил, как за обветшавшим фасадом гадким пауком в тенетах захлопотал пакостный извращенный разум — тот, что позволял Дубусу проделывать то, что он проделывал, да еще и изыскивать себе в этом оправдание. Быть может, именно это видели дети Галаада, когда он пауком набрасывался на них из тенет, зажимая им рты, чтобы заглушить крики.

— Вы его подозреваете, как и все остальные, — определил Мейсон. — Хотите, чтобы я рассказал, правдивы ли эти подозрения, потому что если б у нас с ним была какая-то общая тайна, схожесть вкусов, то, может, я бы каким-то образом о том прознал или же он сам мне что-нибудь открыл. Что ж, если вы так думаете, мистер Паркер, то вы глупец, глупец непроходимый, и когда-нибудь через эту свою непроходимую глупость умрете. На разговоры с глупыми людьми у меня нет времени. Почему бы вам сию же минуту не убраться отсюда восвояси? Дорога вон она, и я даже знаю, куда вы по ней отправитесь. Может, в Галааде вы сыщете ответ. Как раз там ответы на свои вопросы нашел Дэниел Клэй. Да, разумеется, там он нашел, что искал, только оттуда уже не воротился. Так что хорошенько смотрите под ноги, а то, не ровен час, и вы обратно не вернетесь. Он входит в душу, заповедный Галаад.

Дубус, этот хранитель правды о Галааде, теперь неприкрыто улыбался.

— Мистер Дубус, вы никогда не встречались с неким Джимом Пулом?

Мейсон изобразил углубленную задумчивость.

— Знаете, похоже, да. Такой же был глупец, как вы.

— Он исчез.

— Затерялся. Галаад поглотил его.

— Вы так думаете?

— Я это знаю. Неважно, где он находится, живой он или мертвый, он узник Галаада. Стоит в него ступить, и все, ты потерян. — Взгляд старика ушел куда-то вглубь, глаза округлились и перестали моргать. — Говорят, что мы привнесли в то место зло, но оно там уже было, — сказал он даже с некоторым удивлением. — Я почувствовал это, едва ступив туда ногой. Старик Ламли выбрал для города-обители скверное место. Земля там была отравлена, и мы вместе с ней. Когда мы оттуда ушли, лес или что-то под ним прибрало его обратно к себе. — Он издал нездоровый смешок. — Слишком много времени в уединении. Слишком много приходится размышлять.

— Что такое Проект, мистер Дубус?

Смех затих.

— Проект. Хобби. Игра. Все это означает одно и то же.

— Глумление над детьми?

Дубус покачал головой:

— Можете называть это так, но это от вашего непонимания. Оно красиво. Вот что я пытаюсь втолковать тем, кто сюда приходит, но они не слушают. Не хотят знать.

— А Дэниел Клэй слушал?

— Он был иным. Он понимал.

— Понимал как?

Мейсон не ответил.

— Вы знаете, где находится Дэниел Клэй? — спросил я.

— Кто знает, куда уходят мертвецы? — задал вопрос Дубус, подавшись в кресле. — Поезжайте на север, может, выясните. А мне пора, я ток-шоу не хочу пропустить.

Он снова нажал кнопку пульта, сразу добавив громкости, и телевизор оловянно заквохтал. На меня Дубус больше не смотрел. Я вышел из его лачуги.

Когда мы отъезжали, я увидел, как занавески на окне у Дубуса зашевелились. Он поднял на прощание руку, а мне стало ясно, что в своем чистом, опрятном жилище он сейчас надо мной смеется.

Часто можно слышать, что существуют два Мэна. Один — это Мэн летнего туризма, Мэн сэндвичей с лобстером и мороженого, ресторанов и яхт-клубов; ухоженный Мэн, что аккуратной полосой тянется вдоль побережья на север вплоть до Бар-Харбора, кичась высоко поставленной планкой надежд и соответствующих им цен на недвижимость — но все это за вычетом городков, которые оказались не столь симпатичны или везучи для привлечения туристических долларов. Это если не говорить об их еще менее удачливых собратьях, где традиционные промыслы уже пережили свой закат и угасание, сделав эти городки изгоями на бушующем вокруг празднике жизни. Их обитателей остальной Мэн саркастично именует не иначе как «захолустниками», а в более скудные дни так и вовсе открещивается от них, как от жителей «северного Массачусетса».

Но есть и еще один Мэн, совершенно не похожий на вышеупомянутые. Это Мэн не океана, но преимущественно лесных массивов, над которыми главенствует «Округ», или Арустук, испокон считающийся обособленной территорией если не в силу каких-то иных причин, то уже из-за своих размеров. Удаленный от моря северный край, сельский и консервативный по укладу, и сердце его составляют Великие Северные леса.

Хотя и они с каких-то пор начали меняться. Крупные компании-производители бумаги, некогда хребет местной индустрии, постепенно ослабили хозяйскую хватку, сделав вывод, что выгоднее делать бизнес на своем праве собственности на землю, чем на выращивании и вырубке деревьев. «Плам Крик», крупнейшая бумагоделательная компания в стране, хозяйка около ста тридцати тысяч гектаров вокруг озера Мусхед, отдала тысячи этих самых гектаров под коммерческую застройку: дома, кемпинги, трейлерные городки, а также технопарк. Юг Мэна поглядывал на это косо: еще бы, коверкалось самое крупное зеркало природной красоты штата; для выходцев же из «другого» Мэна это прежде всего означало новые рабочие места, деньги и приток живительных соков в финансово чахнущие районы.

Реальность состояла в том, что лесные кроны скрывали собой самый быстрорастущий уровень бедности по всей стране. Здесь увядали небольшие городки, закрывались школы, а самая талантливая, перспективная молодежь снималась с мест и перебиралась в Провиденс и Камберленд, Бостон и Нью-Йорк. С закрытием лесопереработки высокооплачиваемые профессии сменились какими-то грошовыми приработками. Падали налоговые поступления, росли преступность, домашнее насилие, пьянство и наркомания. Лонг-Понд, некогда населенный пункт крупнее Джекмена, с закрытием своей лесопильни теперь едва дышал. В округе Вашингтон, фактически на виду у курортников Бар-Харбора, каждый пятый человек прозябал в унизительной бедности.

В округе Сомерсет, где располагался Джекмен, бедным считался каждый шестой, и неиссякаемый людской поток тек в молодежные и семейные центры Скоухегана, рассчитывая получить там бесплатные еду и одежду. В некоторых районах очередь на получение социального жилья для малоимущих растянулась на годы, в то время как уровень субсидирования социальных программ, особенно в сельской местности, год от года снижался.

И тем не менее с некоторых пор Джекмен странным образом обрел второе дыхание, отчасти из-за событий одиннадцатого сентября. В девяностые население городка неуклонно сокращалось, настолько, что здесь пустовала добрая половина всего жилого фонда. Городская лесопильня по-прежнему работала, а вот структура туризма изменилась: гости с юга наезжали теперь в трейлерах или снимали домики в автономных кемпингах, где сами готовили себе еду, так что приток денег в город стал незначителен. Но вот под самолетами пали башни-близнецы, и Джекмен неожиданно для себя оказался на переднем крае борьбы за охрану национальных границ. Таможня и погранслужба Соединенных Штатов удвоили свои ряды, резко пошли в рост цены на жилье, и Джекмен наряду со всем прочим вдруг оказался в положении куда более выигрышном, чем когда-либо прежде. Надо сказать, что даже по меркам Мэна этот городок находился несколько на отшибе. Ближайшее здание суда располагалось сотней километров южнее, в Скоухегане, а копы приезжали в Джекмен из Бингема, покрывая расстояние в шестьдесят с лишним километров. Так что место это было в каком-то смысле беззаконное.

Впереди на выезде из Солона открывался вид на реку Кеннебек. У дороги стоял большой рекламный щит с надписью: «Добро пожаловать в долину Мусривер. Если вы не останавливаетесь, то улыбнитесь, проезжая».

— Не вижу улыбки, — заметил я, поглядев на Луиса.

— Это потому что мы ее не проезжаем, к чертовой матери, а останавливаемся.

Звучало как минимум двояко.

Утром мы выехали на север, в Джекмен. Перед джекменской факторией нам пришлось постоять в ожидании, пока от нее сдаст задом фура. Даже в ноябре возле фактории, словно белье на ветру, колыхался ассортимент маек. В стороне возле дороги стоял черно-белый муляж машины с манекеном на водительском сиденье, выдающим себя за полицейского — пожалуй, самого северного в этих широтах. И крайне редкого.

— А у них вообще здесь копы бывают? — поинтересовался Луис.

— Кажется, был один полицейский не то в шестидесятые, не то в семидесятые.

— А что с ним сталось? Зачах от скуки?

— Теперь здесь дежурит констебль, насколько мне известно.

— Наверное, долгие зимние ночи мимо него так и свищут.

— Не только. Было здесь как-то и одно убийство.

— Одно? — переспросил Луис, явно не впечатленный.

— В свое время эта история наделала шуму. Был такой Нельсон Бартли, ему принадлежал отель «Мус риверхаус». И вот этого парня застрелили в голову. Тело нашли запихнутым под выкорчеванное дерево.

— Да? И когда это было?

— В девятнадцатом году. Кажется, в какой-то связи с сухим законом.

— Ты хочешь сказать, с той поры здесь больше вообще ничего не происходило?

— Большинство людей в здешних местах на тот свет перебираться по возможности не спешат, — сказал я. — Как бы дико это для тебя ни звучало.

— Видимо, я просто вращаюсь в других сферах.

— Видимо, да. Тебе, я вижу, сельский уклад не очень по нутру?

— Мне его хватило по гроб жизни, когда я был ребенком. С той поры я по нему не ностальгирую. И за истекшие годы в эту сторону вряд ли что сдвинулось.

Еще возле фактории стоял дощатый двухэтажный сортир. На двери верхней будки было написано «Консерваторы», на нижней — «Либералы».

— О, — указал я Луису. — Твой народ.

— Ошибаешься, не мой. Я либеральный республиканец.

— Так до сих нор и не возьму в толк, что это означает.

— А то, что, по моим убеждениям, люди могут творить все, что им заблагорассудится, лишь бы от меня подальше.

Я-то думал, сюда вкладываются смыслы посложней.

— Нет, это все. А ты думал, я могу выйти и сказать им запросто, что я гей?

— На твоем месте я бы не решился даже сказать им, что ты черный, — вставил с заднего сиденья Энджел.

— Не судите об этом месте по тому вон сортиру, — сказал я. — Это просто аттракцион, повеселить туристов. Такой мелкий городок не то что не преуспел, а и не выжил бы, будь здешний народ сплошь мракобесами или идиотами. Не спешите делать о них такие выводы.

Невероятно, но это их обоих утихомирило.

За факторией налево величаво возносила свои шпили церковь Святого Антония. Построенная в тридцатые из местного гранита, ее громада высилась на фоне бледного чистого неба. Ей было бы самое место где-нибудь в большом городе, в городке же на тысячу душ она смотрелась попросту неуместно. Тем не менее именно от нее Беннет Ламли замахнулся на создание Галаада, рассчитывая, что сиятельный шпиль его храма со временем взметнется еще выше церкви Святого Антония.

Джекмен (или Холден, как его называли изначально) был основан англичанами и ирландцами, а позднее к ним примкнули французы. Место, где сейчас находилась фактория, в прежние времена относилось к району, именуемому Малой Канадой, и оттуда до моста город считался католическим, потому-то Святой Антоний и находился на восточном берегу реки. Стоило путнику пересечь мост, и он оказывался на протестантской территории. Были здесь приходская и епископальная церкви, куда без вражды между собой хаживали и протестанты, и те же католики, по крайней мере так рассказывал мне дед. Не знаю, насколько изменились с тех пор эти места, но мне кажется, старое деление здесь так и осталось, не считая одного-двух домов в ту или иную сторону.

У прорезающей Джекмен железной дороги стояло красное здание вокзала, теперь уже частного. Главный мост города находился в ремонте, и потому объездной путь по временной конструкции вывел нас в местечко Мус-ривер. Справа здесь умещалась скромная приходская церковка, которой до Святого Антония было как команде местной детворы до бостонских «Красных носков».

В конце концов мы выбрались к указателю Холденского кладбища, что на той стороне от рекреационного центра «Уиндфолл» с сонной вереницей пустующих в данный момент синих школьных автобусов. К кладбищу вела посыпанная щебнем грунтовка, такая уступистая и обледенелая, что мы оставили машину возле поворота с шоссе и дальше отправились пешком. Дорога шла мимо замерзшего пруда по одну сторону и болота с бобриными хатками — по другую. Вот на холме слева показались надгробия. Окруженный проволочной изгородью погост был небольшим; через приоткрытую дверцу можно пройти лишь поодиночке. Надгробия здесь датировались аж девятнадцатым веком, когда Джекмен, вероятно, считался всего лишь поселком.

Я оглядел пять ближайших от ворот могильных камней — три больших, два маленьких. На первом значилось: «Гетти Е., жена Джона Ф. Чайлдса» и приводились даты рождения и кончины: «11 апреля 1865 — 26 ноября 1891». Рядом два камня поменьше, «Клара М.» и «Вайнал Ф.». Судя по надписи на камне, Клара М. появилась на свет 16 августа 1895 г. и пробыла на этом свете всего месяц с небольшим, до 30 сентября 1895 г. Земной срок Вайнала Ф. оказался и того короче, от рождения 5 сентября 1903 г. до смерти 28 сентября того же года. Четвертый камень обозначал могилу Лиллиан Л., второй жены Джона и, предположительно, матери Клары и Вайнала. Она родилась 11 июля 1873 г. и умерла меньше чем через год после своего сына, 16 мая 1904 г. Последним шло надгробие самого Джона Ф. Чайлдса, родившегося 8 сентября 1860 г. и пережившего двух своих жен и двух детей: из жизни он ушел 18 марта 1935 года. Иных камней поблизости не было; быть может, Джон Ф. стал в своей родовой линии замыкающим. Здесь, на этом крохотном погосте, история его жизни представала во всей своей лаконичности, умещаясь в пяти шероховатых могильных валунах.

Однако плита, которую искали мы, находилась в самом дальнем южном углу кладбища. Имен на ней не было, не было и дат рождения/смерти. Указывалось лишь то, что это «дети Галаада», и трижды была выбита одна и та же надпись:

«Младенец»

«Младенец»

«Младенец» —

и слова упования на милость Господню к их душам. Как некрещеные, младенцы первоначально нашли приют за кладбищенской оградой, но было заметно, что в какой-то момент прошлого забор погоста в этом месте оказался неброско отодвинут, и дети Галаадовы теперь лежали в пределах кладбища. Это многое говорило о людях этого городка, которые тихо, без суеты приняли потерянных младенцев и позволили им упокоиться в кладбищенских пределах.

— А что стало с мужчинами, которые это учинили? — задал вопрос Энджел. В глазах у него стояло неподдельное горе.

— С мужчинами и женщинами, — поправил я. — Женщины, судя по всему, обо всем были в курсе и зачем-то напрямую в этом участвовали. Причина смерти двоих детей неясна, третий же был заколот вязальной спицей. Представляешь, вот так взять и заколоть спицей новорожденного? Так вот, женщины все это скрыли — из страха ли, из стыда или отчего-то еще. Я не думаю, что Дубус особо насчет этого привирал. Никого так и не обвинили. Власти осмотрели трех девочек и подтвердили, что они не так давно рожали, однако увязать те рождения с найденными трупиками детей не удалось. Общине на сходе сказали, что дети отданы в частные руки на попечение. Никаких учетных записей рождения не велось, что уже само по себе было преступление, но такое, которое расследовать никто не изъявил желания. Следователям Дубус сказал, что детишек отослали куда-то в Юту. Дескать, подъехала машина, всех их собрала и скрылась в ночи. На том и остановились, и лишь годы спустя он отказался от своих прежних показаний и заявил, что тех младенцев убили матери родивших девочек. Впрочем, примерно через неделю после обнаружения тел община распалась и члены ее разбрелись бог знает куда.

— Чтобы свободно творить все это где-нибудь в другом месте, — вставил Энджел.

Я не ответил. Да и что тут сказать, особенно насчет Энджела, который сам в свое время был жертвой такого же насилия: родной отец сдавал его на потребу гадам, получающим удовольствие от ребячьего тела. Потому Энджел теперь здесь, на этом холодном погосте удаленного северного городка. Потому они здесь оба, эти охотники на охотников. Для них это уже не вопрос денег или даже собственных убеждений. Когда-то они этим, может, и руководствовались, но лишь до поры. И сейчас они находились здесь по той же причине, что и я. Потому что игнорировать то, что происходит и происходило с детьми в недавнем и отдаленном прошлом, отворачиваться и смотреть в другую сторону из-за того, что так проще, значило быть соучастником совершаемых преступлений. Отказываться копать вглубь значило быть в сговоре с насильниками.

— Могила какая ухоженная, — заметил Энджел.

И вправду. Бурьян здесь повыдерган, а трава подстрижена так, чтобы не загораживать мемориальную надпись. Слова на камне, и те для четкости выделены краской.

— Кому вообще есть дело до могилы полувековой давности? — спросил Энджел.

— Может, тому, кто теперь владеет Галаадом, — предположил я. — Надо его расспросить.

Мы с Энджелом притихли в доме, стараясь не двигаться. Луис застыл в дверном проеме, растопырив руки, чтобы тот, снаружи, видел, что в них ничего нет.

— А теперь медленно, — вещал голос, — и наружу. Руки за голову можешь положить. То же самое и ребят в доме касается. Меня-то вы не видите, а я вас вижу хорошо. Говорю сразу: кто-нибудь из вас шевельнется, и эта вот красотулька вмиг проделает дыру в том месте, где секунду назад было лицо. Вы проникли в частные владения. При вас, скорей всего, тоже оружие. Так что ни один судья штата меня не осудит, если я буду вынужден вас убить ввиду угрозы вооруженного нападения.

Луис медленно вышел из проема и остановился с заведенными за голову руками, глядя при этом на лес. Нам с Энджелом не оставалось ничего иного, кроме как последовать его примеру. Я попробовал уяснить источник голоса, но в момент выхода из дома нас сопровождало молчание. И вот из зарослей лионии и вязовника показался человек в зеленом камуфляже — лет за пятьдесят, рослый, но не мускулистый, — вооруженный «браунингом» двенадцатого калибра. Бросались в глаза бледность лица и растрепанные, грязным мочалом, патлы. Похоже, с каких-то пор он страдал острой нехваткой сна: глаза от внутричерепного давления пучились буркалами, а глазницы набрякли и покраснели так, что на них шелушилась кожа. Щеки, подбородок и шея были усеяны язвочками и рубчиками, свежими в тех местах, где при попытке побриться возникли порезы.

— Вы кто? — задал он вопрос.

Винтовку он держал твердо, но голос подрагивал, как будто уверенность ему удавалось проецировать либо физически, либо вокально, но не то и другое сразу.

— Охотники, — ответил я.

— Ух ты, — усмехнулся он едко. — А на что это вы охотитесь, без ружей?

— На людей, — коротко сказал Луис.

Фанера дала очередную трещину; мне представилось, как кожа под одеждой того человека покрывается сетью трещинок, как у фарфоровой куклы, готовой рассыпаться на мелкие обломки.

— Вы Казвелл? — спросил я.

— А кто это спрашивает?

— Меня звать Чарли Паркер. Я частный детектив. А это мои коллеги.

— Ну я Казвелл, да. А это моя земля. И вам здесь делать нечего.

— В каком-то смысле наше дело связано именно с пребыванием здесь.

— Дела у бизнесменов. А бизнесмены в конторах.

— Мы хотели задать вам кое-какие вопросы.

Казвелл приподнял ствол винтовки и пальнул. Пуля пронеслась у нас над головами, тем не менее я втянул голову в плечи. Казвелл вогнал в ствол свежий патрон, и дуло винтовки вновь чутко уставилось на нас немигающим глазом.

— Мне кажется, вы меня не расслышали. Вы не в том положении, чтоб задавать здесь вопросы.

— Не будете говорить с нами — будете разговаривать с полицией. Выбор за вами.

Руки Казвелла судорожно сжимали цевье и приклад.

— Вы, черт возьми, вообще о чем? У меня с полицией проблем нет.

— Это вы подремонтировали постройку? — указал я на стоящий позади нас дом.

— Ну а если и так? Земля-то моя.

Любопытно. Вот так взять и отстроить заново хибару в брошенном поселке.

— Против этого закон не писан.

— Верно, не писан. А вот против того, что здесь творилось, наверняка да.

Говоря это, я рисковал. Казвелл мог поддаться на провокацию и выстрелить — хотя вряд ли; судя по виду, он не из тех. Несмотря на дробовик и камуфляж, была в нем некая мягкотелость, как в каком-нибудь пекаренке Пиллсбери, у которого вместо теселки в руках «браунинг».

— Не возьму в толк, о чем вы, — пробурчал он, но при том отступил на пару шагов.

— О чем? О том, что творилось здесь, в Галааде, — слукавил я. — И о детях, которых здесь убивали.

По лицу Казвелла прошла пантомимная череда эмоций: вначале шок, затем страх и, наконец, медленное осознание того, что я имею в виду отдаленное, а не недавнее прошлое. Ишь какое облегчение на него нашло, чуть ли не слезка навернулась. Но от меня-то не скроешь. Он знает. Знает, что случилось с Люси Меррик.

— Ну да, — не стал спорить Каззвел, — всякое бывало. Вот я и оберегаю это место от всяких там. Мало ли какой народ может сюда забрести.

— А что, — спросил я, — что за народ сюда может забрести?

С ответом Казвелл слегка замешкался. Своей фразой он загнал себя в угол и теперь пробовал из него выбраться.

— Да мало ли какой, — нашелся он.

— Мистер Казвелл, а зачем вы вообще купили эту землю? Странно как-то, с учетом всего того, что здесь имело место.

— А где такой закон, чтоб человеку не покупать собственность? Я всю свою жизнь в этих местах прожил. Участок стоил дешево, как раз из-за своей истории.

— А вас как-то беспокоит его история?

— Ни на дух. Так что…

Я не дал ему закончить:

— Я потому спрашиваю, что вид у вас уж больно какой-то обеспокоенный. Неважный, прямо сказать. Как будто вас что-то гложет или преследует. Я б даже сказал, вы сейчас прямо-таки напуганы.

Попал в яблочко. Правда моих слов читалась уже в реакции Казвелла. Трещины в нем делались все шире, вон уж и винтовка чуть поникла к земле. Я ощущал, как Луис рядом готовится к прыжку.

— Не надо, — шепнул я, на что он машинально расслабился.

Казвелл, сообразив, какое впечатление на нас производит, подобрался, вскинул оружие к плечу и прицелился; рифленая риска прицела на «браунинге» напоминала вздыбленную спину какого-нибудь животного. Луис рядом досадливо цыкнул. Меня, впрочем, Казвелл уже не страшил: я понял, что все это голимое позерство.

— Я вас не боюсь, — сказал я. — Смотрите, не сделайте промах.

— А кого ж вы тогда боитесь? — Казвелл дернул головой, стряхивая с волос капельки влаги. — Давайте-ка идите обратно к машине, и вы, и эти ваши коллеги. И руки из-за головы не убирайте, и чтоб духу вашего больше тут не было. Первый и последний раз предупреждаю.

Он дождался, когда мы тронемся, и начал пятиться обратно в заросли.

— Мистер Казвелл, — окликнул я, приостановившись и обернувшись через плечо, — а вы никогда не слышали о такой Люси Меррик?

Рук из-за головы я при этом не убирал.

— Нет, — отозвался он не сразу, а после некоторой паузы, словно пытался себе внушить: имя это ему действительно неизвестно. — Впервые о такой слышу.

— А о Дэниеле Клэе?

— Давайте-давайте, топайте, — вместо ответа прикрикнул он. — А то я с вами тут заболтался.

— Мы вернемся, мистер Казвелл. Вы же знаете.

Казвелл не ответил. Он продолжал пятиться все глубже и глубже в лес, толком уже и не глядя, уходим мы или нет; по всей видимости, его заботило лишь то, чтобы нас разделяло как можно большее расстояние. Интересно, кому он позвонит из тиши и безопасности своего дома. Хотя какая теперь разница. Мы близки, а Казвелл по какой-то причине разваливается на части. Что может быть желаннее, чем ускорить этот процесс.

В то время как Фрэнк умирал с именем своей дочери на устах, мы с Энджелом и Луисом решали, как быть с Казвеллом, каким путем пойти. Мы сидели в баре за остатками ужина, пить не пили.

Солидарность у нас была в том, что Казвелл, похоже, находится на грани какого-то нервного срыва, хотя непонятно, от нарождающейся вины или от чего-то еще. Как часто бывает, лучше всего эту мысль озвучил Энджел:

— Если его так одолевает вина, то из-за чего? Люси Меррик вот уж сколько лет как нет. Если только ее там все это время не держали — согласитесь, маловероятно, — то почему совесть начинает грызть его именно сейчас, вот так ни с того ни с сего?

— Может, это не совесть его донимает, а Меррик, — предположил я.

— Тогда, значит, кто-то предупредил его, что Меррик может накинуться с расспросами.

— Не обязательно. Кстати, Меррик особо и не скрывался. О нем известно копам, а теперь, благодаря убийству Демаркьяна, еще и русским. Демаркьян тоже каким-то боком ко всему этому был причастен. Меррик ведь не с бухты-барахты его зацепил.

— Ты думаешь, те орлы как-то делились меж собой картинками со сценами насилия и через это были связаны с Демаркьяном? — спросил Энджел.

Я подумал.

— Вообще-то доктор Кристиан сказал, что не слышал о том, чтобы на снимках или на порно-видео фигурировали люди в птичьих масках. Хотя это не означает, что таких материалов не существует в природе.

— Неизвестно, стали бы они рисковать, выставляя свои картинки на продажу, — рассудил Энджел. — Это же риск. Можно привлечь к себе внимание.

— А если у них в деньгах была нехватка? — предположил Луис.

— В деньгах? — усомнился я. — Да у одного Казвелла монет оказалось достаточно, чтобы выкупить весь Галаад заодно с окрестностями. Так что деньги здесь, по всей видимости, роли не играли.

— Но откуда брались те башли? — допытывался Энджел. — Они ж должны были откуда-то поступать. И могло это быть как раз за счет продаж тех веселых картинок.

— И на что, по-твоему, те деньги направлялись? — спросил я. — На одну лишь покупку клочка бросовой земли в чащобе? Бармен рассказывал, что та земля продавалась хоть и не задаром, но не за бог весть какие деньги. Глядишь, Казвелл за горстку монет ее и отхватил.

— Смотря чем они торговали, — пожал плечами Энджел. — И насколько пагубно это сказывалось. Я имею в виду на детях.

Все втроем мы какое-то время молчали. Я пытался сконструировать в уме какие-нибудь схемы, сложить осмысленную последовательность событий, но постоянно упирался в нестыковки и недомолвки. Чем дальше, тем больше я убеждался, что ко всему происходившему имел отношение Клэй. Но как в таком случае это могло соотноситься с мнением Кристиана, коллеги Клэя, о нем как о человеке, можно сказать, одержимом изысканием следов насилия, иногда даже в ущерб собственной карьере, или с воспоминаниями о нем Ребекки как о любящем отце, ревностно опекающем вверенных ему чад? Или, скажем, те русские. Луис навел справки и выяснил кое-что о том рыжем, что наведывался ко мне в дом. Фамилия его была Утаров, один из бандитских «авторитетов» Новой Англии. По словам Луиса, в отношении Меррика у них был вынесен, хотя все еще не приведен в исполнение, некий мафиозный вердикт за то, что он когда-то в прошлом переступил им дорогу. Одновременно с этим в мафиозных кругах Новой Англии кружили смутные слухи. Из Массачусетса и Провиденса спешно переправлялись проститутки, в основном азиатского, африканского и восточноевропейского происхождения, с приказом залечь на дно — таким жестким, что сутенеры иной раз добивались его выполнения кулаками. Сокращался и перечень наиболее пикантных услуг, особенно относящихся к детской порнографии и детской проституции.

— Торговля запрещенным товаром, — высказал мнение Луис. — Потому они и убрали с улиц азиаток и прочих, а на их место выставили наших дорогих соотечественниц. Этих ребят что-то тревожит, и это как-то связано с Демаркьяном.

Аппетиты тех людей неутолимы — так, кажется, говорил доктор Кристиан. А потому остановиться в насилии они не могли, но могли отыскать какой-нибудь иной, альтернативный выход своей ненасытной тяге: скажем, мальчиков и девочек им поставляли за деньги через Бостон; быть может, к этому наряду с прочими был причастен Демаркьян. Что тогда? Могло быть так, что они снимали изнасилования на видео для дальнейшей продажи Демаркьяну и иже с ним — эдакое взаимное фондирование, симбиоз? Не было ли это сущностью их пресловутого «Проекта»?

К этому имел отношение и Казвелл, но он слаб и уязвим. Сразу после стычки с нами он наверняка связался с кем надо, на предмет помощи за былые услуги. Давление на них с каждым часом росло, вынуждая на встречные действия. Оставалось лишь ждать, когда они объявятся.

Энджел с Луисом сели в машину и отправились к жилищу Казвелла, чтобы, встав в стороне от дороги и от его дома, занять наблюдательную позицию. Так сказать, первая вахта. Уходя к себе в номер вздремнуть перед дежурством, я их наглядно себе представлял. Вот их машина, темная и притихшая; может быть, тихонько играет музыка по радио. Энджел подремывает, а Луис сидит тихо и чутко, приглядывая за дорогой, а некая сокровенная часть его блуждает по неведомым внутренним мирам.

Рэймон Лэнг жил между Батом и Брансуиком, на клочке земли сбоку от Первой магистрали, возле северного берега реки Нью-Медоуз. Подъехав около девяти утра, я бегло оглядел жилище Лэнга. Своим участком он особо не занимался, ограничившись тем, что воткнул там бежевый трейлер, на вид такой надежный, что казалось, чихни как следует, и его снесет. Сидел трейлер высоко. В неловкой попытке угодить эстетике, между трейлером и землей Лэнг установил подобие штакетника, чтобы прикрыть грязь и кишки выползающих снизу труб.

Спал я в эту ночь часа четыре, не больше, но опустошенным бессонницей себя не чувствовал. Чем больше я размышлял о том, что рассказал мне перед смертью Казвелл, тем больше я проникался уверенностью, что в похищении Люси Меррик был задействован Рэймонд Лэнг. Казвелл сказал, что видел Люси ничком на полу, умирающую или уже мертвую. Вопрос: как он это узнал? Как мог ее видеть, пробудившись? Ведь если бы он находился с ней в домике, он бы и сам угорел. Значит, там он не спал, а спал у себя, так что мог каким-то образом подслеживать за домиком у себя из хибары. А значит, была камера. Настенная отметина в углу домика как раз и свидетельствовала о том, что там была установлена камера наблюдения. А кто у нас устанавливает по домам камерки? Рэймон Лэнг, с помощью своего старого — ныне, увы, уже покойного — приятеля Джерри Леджера. «А-Секьюр», фирма, в которой работал Лэнг, в свое время устанавливала систему защиты и в доме Дэниела Клэя — факт, все меньше кажущийся совпадением. Интересно, как бы Ребекка Клэй встретила весть о кончине своего бывшего супруга. Сомнительно, что горестными возгласами, хотя кто знает. Я сам повидал, жен, заходящихся в рыданиях над смертным одром своих мужей-насильников, и детей, устраивающих истерики на похоронах истязателей-отцов, которые при жизни пороли своих чад так, что от задницы клочья летели. Иной раз впору диву даться, откуда такие стенания, хотя если вдуматься, то причина, в сущности, одна: горе.

Вероятно, Лэнг являлся тем вторым, кто был задействован в убийстве Фрэнка Меррика. По показаниям очевидцев, от места происшествия отъехало серебристое или белое авто — а я с того места, откуда сидел, различал сквозь деревья серебристое поблескивание «Сьерры» Лэнга. Копы, когда выдвигались на север к гостинице «Олд Мус», не сумели его перехватить, что, впрочем, ни о чем не говорит. В сумятице после той стрельбы они были заняты свидетелями и их показаниями: Лэнг же к той поре мог уже доехать до самой автострады. Даже если кто-нибудь первым же звонком на «девять-один-один» сообщил об увиденном автомобиле, у Лэнга вполне было время добраться как минимум до Бингема, а там уже перед ним на выбор разворачивались три маршрута: Шестнадцатый северный, Шестнадцатый южный или дальше по Двести первой. Возможно, он продолжил рулить на юг — но вокруг Бингема полно объездных дорог, по которым при везении и трезвом расчете можно объехать дюжины полицейских патрулей.

Я приткнулся сбоку от бензоколонки, метрах в двадцати западнее въезда к Лэнгу, и за кофе почитывал «Пресс геральд». При заправке находился «Данкин донатс» буквально на несколько посетителей, а потому люди, занятые перекусом в машине, удивления здесь не вызывали. Так что наблюдать отсюда за жилищем Лэнга я мог вполне неброско, заподлицо с ландшафтом. Через часок из своего трейлера показался Лэнг, и кусочек живого серебра с его участка съехал на магистраль и направился в сторону Бата. Меньше чем через минуту за ним в «Лексусе» проследовали Луис с Энджелом. Сотовый находился у меня под рукой на случай, если поездка Лэнга окажется непродолжительной, хотя к машине он подходил, держа ящик с инструментами. Тем не менее я дал ему полчаса на случай, если он по какой-то причине решит вернуться, после чего вылез из машины и сквозь лесополосу приблизился к трейлеру.

Собаку Лэнг, судя по всему, не держал, что и хорошо. А то как заниматься мелким взломом с проникновением, когда глотку тебе норовит порвать какой-нибудь волкодав? Дверь у трейлера была отнюдь не сейфовой, но тонких навыков Энджела мне не хватало даже на нее. На самом деле взлом не такая уж простая штука — особенно для тех, кто избалован сторонним наблюдением, как это искусно проделывают другие. Но сидеть полчаса враскоряку перед дверью Лэнга тоже не годилось. Кайлом ее брать, что ли? Когда-то я держал у себя грабли-электрошокер, которые вполне годились для такой работы, но грабли те несколько лет как потерялись, когда мой «Мустанг» попал в переделку, а найти им с той поры замену я не удосужился. Понятно, что единственное, для чего частный детектив может держать у себя в машине грабли, — это незаконный взлом жилищ, так что, если б мой «Мустанг» вдруг по какой-то причине обыскали копы, дело грозило бы лишением лицензии. Привлекать к взлому Энджела я не хотел, потому что не планировал оставлять у Лэнга каких-либо сомнений, что его трейлер обыскивали. Во всяком случае, это его всполошит, а он мне таким и нужен, всполошенным. В отличие от Казвелла, Лэнг при скверном для себя обороте в петлю не полезет. Наоборот, судя по тому, как все сложилось с Мерриком, он набросится первым. Мысль о том, что Лэнг ни в чем не замешан, меня как-то даже не посещала.

На случай дверного взлома я под полой держал гвоздодер. Вклинив его меж дверью и косяком, тугими рывками я вскоре сорвал замок. Прежде всего в обиталище Лэнга меня удивила духота, а с ней, как ни странно, опрятность, неожиданная для одинокого холостяка. Слева находился кухонный отсек, к которому снаружи примыкал стол, окруженный с трех сторон разборным диваном — зона, занимающая примерно четверть площади трейлера. Справа, возле спальной секции, вальяжно стояло откидное кресло перед дорогим «Сони» с широким плоским экраном, под которым гарнитуром смотрелись пишущий DVD-плеер и двухкассетная дека. Рядом на полке стояли видеокассеты и DVD: боевики, несколько комедий и даже парочка классики, Богарт и Кегни. Под ними, само собой, подборка порно на кассетах и DVD. Я пригляделся к названиям: порнуха как порнуха, обычный джентльменский набор. С детьми ничего не связано, хотя, вероятно, педофильная «клубничка» просто расфасована в обычные упаковки, отбивая таким образом подозрения; или это, или она упрятана непосредственно на кассетах и дисках, чтобы нельзя было обнаружить при рутинном обыске. Я включил телевизор и выбрал наугад одну «книжку», пролистывая порнушку по главам, нет ли чего. Нет, все как на обложке. Можно хоть целый день так колупаться в поисках, пока не выгонят, только что толку. Унылое, надо сказать, занятие.

По соседству с телевизором стоял компьютерный столик из «Икеи», а на нем новенький стационарный компьютер. Доступ в него был заблокирован паролем; пришлось выключить. Я прошелся по книжкам на полках, переворошил стопу журналов под угловым столиком. Опять ничего. Хоть бы что-нибудь эротичное! Возможно, Лэнг припрятал материал где-нибудь в другом месте. Я обыскал весь трейлер — ничего, хоть убей. Оставалась разве что бельевая корзина в безупречном санузле, полная грязных лэнговских маек, трусов и носков. На всякий случай я вытряхнул на пол и ее, но оказался лишь в сиротливом окружении провонявшего потом мятого тряпья в пятнах.

Даже в грязном белье Лэнг умудрился оказаться чистым. Сплошное разочарование. Впервые стало закрадываться сомнение в правильности моих действий относительно Лэнга. Может, надо было лучше позвать сюда конов — выяснить, есть ли в компьютере порочащий его материал: а вдруг найдут. К тому же в трейлере я порядком наследил, а потому, даже если отыщется улика, указывающая на то, что Лэнг причастен к гибели Меррика, — скажем, окровавленная бейсбольная бита или заляпанный ломик, — то не надо быть докой в юриспруденции, чтобы заявить: орудия убийства сюда подкинул я, и это от меня копам надо добиваться признательных показаний. Секунду мне казалось, что с Лэнгом я зашел в тупик. Оставалось лишь ждать, как он отреагирует на взлом.

Я посмотрел в окно убедиться, что никто не приближается по участку, после чего открыл дверь и изготовился возвращаться в машину. Лишь в этот момент, коснувшись ногой гравия и глянув на заборчик, я сообразил, что в трейлере-то я пошерудил, а вот под трейлером нет. Я обошел трейлер с тыла, чтобы не было видно с дороги, опустился на колени и заглянул через штакетины.

Там внизу находился объемистый металлический контейнер, около трех метров в длину и под два в высоту, прихваченный, по всей видимости, к трейлеру болтами. Я прошелся по всей его протяженности фонариком — на дверцу или лючок нет ни намека; выходит, попасть в него можно только через сам трейлер. Я вернулся внутрь и еще раз, теперь уже пристальней, оглядел пол. От стены к стене его устилало толстое бурое покрытие, текстурой напоминающее лоснистую собачью шерсть. Я бдительно промял его пальцами и так нащупал кое-где выемки и проймы. В одну из них я утопил пальцы и потянул. С сухим треском «липучки» ковровое покрытие отошло. Глазам открылся квадратный люк, примерно ноль-семь на ноль-семь, с замками по бокам. Пришлось, скинув пальто, вновь прибегнуть к гвоздодеру, но на этот раз дело обстояло не так успешно, как с дверью. Пусть говорят, что против лома нет приема, но это была сталь, куда гвоздодер так просто не всунешь, как ни пыхти. Я сел и призадумался, как быть. Можно все оставить как есть, уложить ковролин на место и нагрянуть как-нибудь в другой раз, что конечно же даст Лэнгу удобную возможность убрать любой компромат — ведь он сразу смекнет, что к нему сюда вламывались. Можно вызвать копов, что потребует от меня объяснения, с какой это стати я вообще вломился в чужое жилье. Но если б даже они сами горели желанием поглядеть, что у Лэнга лежит в контейнере, то там запросто мог оказаться, скажем, гениальный манускрипт, труд всей жизни Лэнга, или же подвенечное платье его покойной мамы, вместе с фатой и колечком. А мне, извините, за это срок.

Я позвонил Энджелу.

— Где он сейчас?

— Бат, завод металлоизделий, — отрапортовал он. — Мы его отсюда видим. Там, кажется, какая-то проблема с мониторами системы управления. Вон он, возится с проводами, всякой там хренью. Работы еще непочатый край.

— Выведите-ка ему из строя машину, — сказал я. — Две шины, больше не надо. И давайте ко мне.

Спустя полчаса они ко мне уже подъехали. Я показал Энджелу дверцу в полу, и он взялся за работу. При этом он не произнес ни слова — даже когда минут через пять справился с первым замком, а следом со вторым. Не говорил он и тогда, когда взгляду открылась металлическая полка с немаркированными видеокассетами, DVD, съемными компьютерными дисками и пластиковыми фотоальбомами, на прозрачных страницах которых представали обнаженные дети — поодиночке, а иногда в парах со взрослыми или с другими детьми. Он ничего не говорил, когда с помощью боковых застежек извлек эту полку и внизу открылось подобие глухого карцера, где в коконе из одеял, мигая от солнца, горбилась маленькая девочка, а вокруг нее валялись какие-то потрепанные куклы вперемешку с фантиками, шоколадками и пачкой хлопьев. Он молчал, когда взгляд его упал на ведерко, отведенное ребенку под туалет, и на круглую зарешеченную отдушину в стене, откуда в тесное узилище поступал воздух.

Заговорил Энджел лишь тогда, когда нагнулся и протянул перепуганной девочке руку.

— Все теперь хорошо, — сказал он. — Никто тебя в обиду не даст.

Лишь тогда ребенок открыл рот и завыл.

С воды Бат смотрится не очень красиво, но опять же, назовите мне места, которые, являясь средоточием лишь одной формы тяжелой промышленности, смотрелись бы фотогенично. И было ли вообще такое, чтобы кто-то проектировал верфи, беря в расчет эстетику? Вместе с тем есть что-то несказанно величавое в кряжистой массивности его кранов, а со стапелей здесь все еще временами сходили громады кораблей, в пику городам-соперникам, кораблестроение в которых либо заглохло окончательно, либо осталось не более чем воспоминанием об их былом величии. И пусть верфи со стороны смотрелись неказисто, но неказистость эта была не от умирания, а от роста, а за спиной у Бата растянулись четыреста лет истории; четыре громовых века пара и искр, где дерево сменялось сталью, а сыновья сменяли отцов своим опытом, что передавался из поколения в поколение. Судьба Бата и судьба верфей неразрывно сплетались воедино.

Как во всяком городе, где работа сосредоточена преимущественно на одном предприятии, парковка здесь являлась насущной проблемой, и громадная автостоянка на Кинг-стрит, прямо на пересечении с Коммерческой и ближайшая к главным северным воротам верфи, была забита машинами. Близилась к концу первая смена, и на остановках уже выстроились в ленивый хвост автобусы в ожидании тех, кто живет в пригородах и с суетой парковки предпочитает не связываться, либо тех, кто вообще отказывается иметь автомобиль или оставляет его в пригороде. Транспарант извещал, что Батский завод металлоизделий — режимный объект, и всякая фотосъемка здесь запрещена. Над заводской проходной красовался еще один лозунг: «Через эти ворота проходят лучшие кораблестроители в мире».

Копы собрались в спортивном клубе «Риверсайд». Всего их было с дюжину: батские полицейские, полиция штата; все в штатском. Вдобавок неподалеку наготове барражировали две патрульные машины. Службе безопасности верфи дали сигнал, что арест должен произойти безотлагательно, и там сообщили, что Рэймона Лэнга лучше всего взять, когда он появится на парковке. За ним установили негласное наблюдение, а начальник охраны верфи поддерживал прямой контакт с Джилл Керриер — той самой женщиной-детективом из полиции штата, что взяла на руки Аню, а теперь отвечала за задержание Лэнга. Я сидел на автостоянке в машине, откуда проходная была как на ладони. Торчать здесь мне разрешили с условием, что я буду держаться вне поля зрения и не стану принимать участия в происходящем. Копов я ошарашил своим рассказом о том, как вообще мне удалось отыскать в лэнговском трейлере живого ребенка. В конце я вынужденно признался, что слукавил, будто тело Лежера вижу впервые. Этим я нажил себе проблем, но Керриер любезно разрешила мне присутствовать при взятии Лэнга от начала до конца, хотя и с оговоркой: при мне должен безотлучно находиться детектив в штатском. Фамилия детектива была Вайнтруп, и молчал он доподлинно как труп, что меня вполне устраивало.

В половине четвертого ворота проходной с шумом открылись, и наружу хлынул людской поток. Рабочие — все как один в джинсах и бейсболках, с проглядывающими из-под простецких рубах разномастными майками, — дружной толпой высыпали со своими термосами и коробками для завтраков. Я видел, как Джилл Керриер нервно разговаривает по мобильному, как следом за ней от основной группы отделяются с полдюжины копов и начинают просачиваться сквозь прущую навстречу толпу. Вон справа через турникет прошел Рэймон Лэнг со своим металлическим инструментальным ящиком. По одежде он не отличался от остальных работяг, шел себе и докуривал сигарету.

Сделав на ходу последнюю затяжку, он приостановился, собираясь бросить окурок себе под ноги, и в этот момент увидел, как на него энергично надвигается Керриер со стаей помощников. Он мгновенно понял, кто они и за кем пришли; понял чутьем хищника, почуявшего приближение хищников более сильных. Бросив ящик, он припустил от своих преследователей направо, но тут выезд со стоянки неожиданно заблокировал патрульный автомобиль. Лэнг изменил направление, лавируя между машинами, даже когда подоспел второй «Крузер» и к Лэнгу устремились люди в форме. Джилл, более гибкая и проворная, чем ее подчиненные, неуклонно его настигала. В руках у нее был пистолет. Лэнгу она на бегу скомандовала лечь. Вместо этого он обернулся и потянулся к себе за спину, нашаривая что-то под рубашкой. Грянуло последнее предупреждение Керриер, чтобы он поднял руки, но он этого не сделал. Пистолет в руке Джилл Керриер дернулся от выстрела, а Лэнг по инерции покатился наземь и замер ничком.

Он умер по дороге в больницу — бессловесно, среди суеты парамедиков, пытающихся вернуть его к жизни. Ничего он так и не сказал, никого не выдал. Перед погрузкой на каталку рубаху с Лэнга содрали; никаких татуировок на руках у него не оказалось.

Был он безоружен — зачем, казалось бы, что-то там нашаривать, вызывать огонь на себя? Видимо, этот человек просто решил, что в тюрьму он не пойдет — может, из трусости; а может, не вынес мысли, что его теперь до конца жизни отлучат от детей.

Я звонил в дверь Ребекки Клэй. Слышно было, как в темноте крушатся о берег волны. Джеки Гарнер, а с ним и братья Фульчи давно снялись с якоря: Меррик-то умер. Я ей заранее позвонил и известил обо всем, что произошло. Ребекка мне сказала, что с ней связывалась полиция — после того, как я признался в лукавстве насчет Джерри Леджера, — и она тогда же приняла участие в формальной идентификации его тела. Ребекке задали вопросы о смерти бывшего супруга, хотя добавить что-либо к информации, которой они уже располагали, ей было особо нечего. С Лежером они давно уже порвали, жили порознь, и вплоть до того как я занялся дознанием, она его не видела и не слышала. Правда, за пару дней до смерти он ей позвонил — ночью, пьяный, — и затребовал ответа, как это она, дескать, посмела насылать на него фискала. Ребекка повесила трубку, и больше он уже не перезванивал.

Дверь она открыла босиком, в старом свитере и свободных джинсах. В гостиной квохтал телевизор; через открытую дверь было видно, как Дженна, сидя на полу, смотрит мультик. Она обернулась посмотреть, кто вошел, не впечатлилась и возвратилась к просмотру.

Вслед за Ребеккой я прошел на кухню. Она предложила на выбор кофе или чего-нибудь покрепче, но я отказался и от того, и от другого. Она сказала, что тело Лежера завтра забирают для похорон. У него в Северной Каролине какой-то там сводный брат, вот он и прилетит всем распорядиться. Сама Ребекка только ради того брата на похороны и идет, но дочку с собой брать не станет.

— Ей на такие вещи смотреть не следует, — сказала она, рассеянно вертя на кухонном столе пустую чашку. — Ну вот, собственно, все и закончилось.

— В некотором роде. Фрэнк Меррик мертв. Нет в живых вашего бывшего мужа. Убиты Рики Демаркьян с Рэймоном Лэнгом. Свел счеты с жизнью Отис Казвелл. Застрелен Мейсон Дубус. Окружной шериф Сомерсета в компании с медэкспертами выкапывают в Галааде останки Люси Меррик и Джима Пула. Количество мертвецов впечатляет, но в целом вы правы: для них все уже закончилось.

— Я чувствую, вам от всего этого тошно.

Чувство ее не обманывало. Мне нужны были ответы; нужна была правда о том, как все сложилось с Люси Меррик, Энди Келлогом и другими детьми, которых истязали те люди в масках птиц. Между тем складывалось впечатление, что, если не считать той девчушки Ани и того пусть частичного, пусть поверхностного, но все же очищения мира от скверны, вперед я так и не продвинулся. Ответов по-прежнему было раз-два и обчелся, к тому же был жив еще как минимум один из числа насильников: человек с орлиной татуировкой. Знал я и то, что мне всю дорогу лгали; в особенности вот эта женщина, сидящая сейчас передо мной. И вместе с тем в душе я ни в чем не мог ее обвинить.

Я полез в карман и достал фотографию, вынутую из альбома Рэймона Лэнга. Лицо девочки на снимке было почти скрыто туловищем согнувшегося над ней на коленях мужчины, а сам он на кровати был виден лишь книзу от шеи: тело до нелепости тощее, сквозь кожу рук и ног проглядывают кости с сухими веревками мышц и сухожилий. Судя по возрасту девочки, снимок был сделан четверть с лишним века назад. Ей здесь было от силы лет шесть или семь. Рядом с ней, утиснутая между подушками, виднелась кукла в синем передничке, с длинными рыжими волосами — та самая, которую теперь облюбовала себе дочь Ребекки Клэй. Кукла, доставшаяся ей от матери; игрушка, что давала Ребекке утешение на протяжении долгих лет насилия.

Женщина смотрела на фотографию, не притрагиваясь. Остекленевшие на минуту глаза увлажнились слезами; она взирала на маленькую девочку, какой когда-то была.

— Откуда это у вас? — вытеснила она.

— Нашлась в трейлере у Рэймона Лэнга.

— А другие какие-нибудь там были?

— Были, но только не такие. Это единственная, где видно ту куклу.

Она прижала к карточке ладонь, отсекая от себя, совсем еще ребенка, похотливо нависающий силуэт голого мужчины. Дэниела Клэя.

— Ребекка, — произнес я тихо, — где ваш отец?

Она без слов встала и подошла к двери, что за кухонным столом. Открыла ее, щелкнула выключателем. Свет выхватил деревянную лестницу в подвал. Ребекка не оглядываясь пошла вниз по ступеням, я за ней.

Это было что-то вроде кладовой. В углу стоял велосипедик, теперь уже маленький даже для ее дочери. У стен громоздились всевозможные ящики и коробки; все это явно стояло без движения и ревизии долгие годы. Пахло пылью, а цементный пол местами успел потрескаться; от центра венами ветвились извилистые темные трещины.

— Он вон там, — указала Ребекка Клэй напедикюренной ступней. — Туда я его положила.

Была, впрочем, еще одна зацепка; еще одно звено в цепочке, которое оставалось прозвонить. После Галаада я уже знал, что связывало Лежера с Лэнгом, а Лэнга, в свою очередь, приобщало к Галааду и Дэниелу Клэю. Связь, кстати, была не только персональная, но еще и профессиональная: фирма по сигнализации, «А-Секьюр».

Джоэл Хармон, когда я прибыл, находился у себя в саду, так что дверь на звонок открыл Тодд и повел меня к нему через дом.

— Вид у тебя, Тодд, ну прямо как у спецназовца, — заметил я, шагая рядом.

— Глянь-ка ты, глаз алмаз, хоть сейчас выбивай, — благодушно рыкнул он. — Пять лет как-никак десантуре отдал. Сигнальщиком был. Классным, кстати сказать.

— Это у вас там все в партаках ходят?

— Тоже в точку, — одобрил он, на минуту демонстративно закатав рукав, из-под которого вынырнули фольклорные персонажи морпеховского бытия, якоря вперемешку с русалками. — Я плоть от их плоти. А чё?

— Да так просто. Вспомнил тут, как ты лихо с пистолетом обращался, тогда, на вечеринке. Как будто только тем всю жизнь и занимался.

— Ну да. Мистер Хармон человек состоятельный, знает, кого в телохранители себе брать.

— А приходилось когда-нибудь вот так, реально, за него вступаться? — полюбопытствовал я.

Мы были на подходе к саду. Шофер, остановившись, цепко на меня посмотрел.

— Нет пока. Во всяком случае, в подобных обстоятельствах.

В этот день дома у Хармона были также сын с дочерью, которым он на лужайке что-то оживленно показывал и объяснял — но всей видимости, планировку намеченной, на весну разбивки клумб и подстрижки кустов.

— Сад он любит, — сказал Тодд, отследив направление моего взгляда, а заодно, похоже, стремясь перевести беседу со своего пистолета и служебных обязанностей, нынешних или потенциальных, на Хармона. — Все тут сам высадил или помогал, где руками, где советом. Ребята тоже руку приложили. Сад-то не только его, но и их.

Впрочем, сейчас я смотрел не на Джоэла и не на его детей, и даже не на сад. А смотрел я на камеры наблюдения, недреманным оком стерегущие газон и подходы к дому.

— Система, наверно, дорогущая, — высказал я предположение.

— А то. Камеры сами переключаются с цвета на монохром, когда освещение падает. Все в них есть — фокусировка, зум, панорамный скан, удар-крен, да еще и переключатели: можно картинки по отдельности смотреть, можно все сразу. Есть мониторы и на кухне, и у мистера Хармона в кабинете, потом еще в спальне, ну и, понятно, у меня. Осторожность, знаешь, не помеха.

— Да уж конечно. А кто их устанавливал, не в курсе?

— Как не в курсе. Есть такая фирма, «А-Секьюр», из южного Портленда.

— А-а. Это та самая, где работал Рэймон Лэнг, что ли?

Тодда чуть тряхнуло, как от легкого электрического заряда.

— Н-ну да, наверное.

Стрельба с Лэнгом и обнаружение под трейлером ребенка значились, разумеется, в новостях крупным планом. Мимо Тодда это пройти явно не могло.

— А он сам сюда никогда не наезжал? Может, что-нибудь в системе проверить. Дважды в год ведь обязательно профилактика нужна.

— Да бог его знает, — уклонился шофер от ответа. Он несколько поугрюмел, мысленно просчитывая, не сболтнул ли чего лишнего. — Фирма то и дело кого-нибудь отряжает, это часть контракта. Необязательно одних и тех же.

— Понятное дело. Может, Джерри Лежер вместо него заезжал. Фирме же надо кого-то подсылать на профилактику, за отсутствием этих двоих, которых теперь грохнули.

Тодд не отреагировал. Судя по всему, он хотел сопроводить меня к Хармону, но я сказал, что нет необходимости. Шофер открыл было рот, но я приподнял руку, и он снова его закрыл. Ему хватило сметки сообразить: происходит что-то вне его разумения, и лучше всего сейчас побольше смотреть и слушать, а вмешиваться только уж при крайней необходимости. Потому он остался на крыльце, а я пошел по траве, по дороге миновав идущих навстречу детей Хармона. Поравнявшись, они с любопытством на меня покосились; сын Хармона собирался что-то сказать, а когда я им дружелюбно подмигнул, оба разулыбались в ответ. Симпатичные ребята: рослые, само здоровье, одеты модно, но неброско, в различные тона «Аберкомби и Фитч».

Как я приближаюсь, Хармон не слышал. Он стоял на коленях перед клумбой с горными цветами, в крапинах обветренного известняка: посередине врыт валун, а почва вокруг пересыпана камешками помельче. В прогалинах между камнями проглядывали невысокие растения с пурпурной и зеленой, серебристой и бронзовой листвой.

Джоэл поднял голову лишь тогда, когда на него пала моя тень.

— Мистер Паркер? — удивился он. — Не ожидал себе компании, да и подкрались вы не с той стороны. Ну да ладно, раз уж вы здесь, это дает мне возможность извиниться за то, что я вам наговорил в прошлый раз по телефону.

Он попытался встать. Я не преминул протянуть ему правую руку, и он ее взял. Помогая, я неловко ухватил Хармона за запястье, отчего рубашка и свитер у него на руке задрались, секундно обнажив на предплечье часть когтистой татуировки птицы.

— Благодарю, — сказал он выпрямившись. Увидев направление моего взгляда, он не спеша привел в порядок рукав.

— Я даже и не знал, что у вас поврежден слух, — признался я.

— Да вот, судьба злодейка, — усмехнулся Хармон. — Левое ухо у меня всегда слышало чуть слабее правого, самую малость. Ничего серьезного, по жизни это мне никак не мешало. Рвался даже служить во Вьетнам, в обход призыва. Двадцать лет, кровь горела. Поступил в учебку, в Форт-Кэмпбелл. Мечтал попасть в сто семьдесят третью воздушно-десантную дивизию. Вы же, наверное, слышали, что сто семьдесят третья была единственной, что участвовала в высадке на позиции ветконговцев? Операция «Джанкшен-Сити», шестьдесят седьмой год. И я бы тоже мог туда попасть, да вот во время стрельб снаряд разорвался прямо возле моей головы. Барабанную перепонку к чертям собачьим. Оглох на одно ухо, нарушилась и координация. Комиссовали, можно сказать, в двух шагах от передовой. А ведь всего неделя оставалась до окончания учебки.

— Это у вас оттуда татуировка?

Хармон потер на руке место, где была наколка, хотя обнажать ее не стал.

— Да, раскатал, как говорится, губу. Поставил телегу впереди лошади. Так и остался орлик мой без указания срока службы. Теперь даже неловко, предпочитаю попусту не светить. — Он посмотрел на меня подвижными глазами. — Я гляжу, вы явились сюда с целым ворохом вопросов.

— Не сказать, чтобы с ворохом, но кое-что есть. Скажите, мистер Хармон, вы не знали такого Рэймона Лэнга?

— Рэймона Лэнга? — Секунду-другую Джоэл молчал. — Уж не того ли парня, которого застрелили в Бате и который под трейлер себе упихал ребенка? А с чего б мне его знать?

— Он работал в «А-Секьюр», фирме, устанавливавшей вам систему сигнализации. Следил за исправностью камер и мониторов. Может, вы его в процессе работы когда-нибудь встречали?

— Может, и встречал, — Хармон пожал плечами. — А что?

Я обернулся и посмотрел на дом. Тодд у дверей разговаривал с детьми Хармона. Все трое смотрели на меня. Мне вспомнились слова Кристиана о том, что педофил, охотясь на чужих детей, может при этом совершенно не посягать на собственных чад, а семья может вообще не догадываться о его развратных позывах, что позволяет педофилу сохранять имидж любящего отца и мужа — образ в некотором смысле и подлинный, и фальшивый. В разговоре с Кристианом у меня перед глазами стоял Дэниел Клэй, но я, как видно, заблуждался. О склонностях своего отца Ребекка Клэй знала досконально, но есть, оказывается, дети, которые о своих отцах не знают. Возможно, есть и другие люди, и даже не они одни, у которых на левом предплечье выколоты орлы и которые вовсю насилуют детей, однако связи между Лэнгом, Хармоном и Клэем, какой бы она ни была призрачной, это не отменяло. Вопрос в том, как эта связь возникла, сложилась, окрепла? Как Лэнг и Хармон уяснили друг в друге нечто — общую слабость, немеркнущий голод, сосущий их обоих? В какой момент они решили подступиться к Клэю, используя этот доступ для выявления тех, кто особо уязвим, или тех, чьим заявлениям об изнасиловании вряд ли поверят? Использовал ли Хармон события той пьяной ночи, когда Клэй позволил ему изнасиловать Ребекку, в качестве рычага для давления на дылду-психиатра — ведь это Хармон был тем вторым в доме той ночью, когда Дэниел Клэй, в первый и последний раз, разделил свою дочь с другим, по пьяному делу позволив сделать фотоснимки происходящего. При использовании с умом Хармон мог этими снимками Клэя уничтожить, а сам остаться незапятнанным. Даже анонимного письма копам или в Бюро лицензий было бы для этого достаточно.

Или же Клэя шантажировать и не приходилось? Может, они сами взахлеб делились с ним свидетельствами тех изнасилований? Может, так Клэй утолял свой голод с той поры, как перестал истязать собственную дочь, которая выросла, до появления прежних позывов, которые Ребекка заметила у него на лице, когда он алчно приглядывался к ее собственному ребенку, обретшему в его глазах вожделенную спелость?

Я повернулся обратно к Хармону. Выражение его лица сменилось. Теперь это был человек, прикидывающий расклад: где риск, есть ли засветка?

— Мистер Паркер, — сказал он, — я задал вам вопрос.

Тот вопрос я проигнорировал.

— Как у вас это все, интересно, обстояло? — продолжал я. — Что свело вас вместе — вас с Лэнгом, Казвелла, Лежера? Роковое стечение? Восхищенность друг другом? Что это было? А когда Клэй исчез, ваш канал снабжения, видимо, оскудел, да? Пришлось искать в другом месте, и это вывело вас на Демаркьяна и его бостонских друзей, а может, и на Мейсона Дубуса — или же нанесли ему визит много раньше, вместе с Клэем? Кланялись ли вы ему в ноги? Посвятили ли его в свой Проект: систематическое изнасилование наиболее уязвимых детей — трудных или тех, чьим рассказам вряд ли поверят, — словом, выверенных за счет инсайдерской информации Клэя?

— Осторожней на поворотах, — напрягся Джоэл. — Ох осторожней.

— Я тут видел одну фотографию, — сказал я, — у Лэнга в трейлере. Фото мужчины, насилующего маленькую девочку. Я знаю, кто была та девочка. Само фото — не бог весть какая улика, но от него можно отталкиваться. И думаю, у копов есть множество способов сличить фотографию татуировки с ее фактическим изображением на коже.

Хармон улыбнулся — гнусно, зловеще; не улыбка, а вскрывшийся гнойник.

— Я вижу, вы докопались до того, что случилось с Дэниелом Клэем? — спросил он. — Да, мистер Паркер? У меня всегда имелись на этот счет подозрения, только я их никогда не высказывал из уважения к его дочери. Кто знает, какие были бы последствия, реши я пошариться по чужим углам. Я бы, может, тоже отыскал кое-какие фотографии, и даже, как вы, узнал на них ту маленькую девочку. А если присмотреться, то, глядишь, опознал бы одного из ее насильников. Отец ее был человек внешне весьма одиозный, каланча на костях. Ну опознал бы, и что? Подавать этот компромат в соответствующие инстанции? А девочка-то, между прочим, уже выросла в женщину, у которой своих забот и своих мучений хоть отбавляй. Ей, может, помощь или дружеское наставление нужно. Всяко может, знаете, обернуться, всяко. Такого можно накопать, мистер Паркер, таких скелетов в таких подвалах, что мало не покажется.

Сзади послышались шаги, и молодой человек спросил:

— Пап, как тут у вас, все в порядке?

— Да все в порядке, сына, — отозвался Джоэл. — Мистер Паркер вот нас покидает. Я просил было остаться с нами отобедать, да у него, я знаю, хлопот полон рот. Человек он занятой, ему еще о многом поразмыслить надо.

Я ничего больше не сказал и пошел восвояси, оставив за спиной Хармона с сыном. Дочери видно не было, зато в одном из верхних окон виднелась фигура, неотрывно наблюдающая за нами сверху. Это была миссис Хармон, в зеленом платье; рубином отливали ногти, отводящие от оконного стекла белый тюль штор. Тодд провел меня через дом, чтобы выпроводить уже наверняка. Я подходил к входным дверям, когда миссис Хармон выплыла сверху на лестничную балюстраду. Она улыбнулась мне пустой анальгетической улыбкой, не пошедшей дальше губ. Ох, сколь многое крылось в глубине этих глаз!

Первые несколько дней ничего особенного не происходило. Жизнь в целом вроде как вернулась в свое обычное русло. Энджел с Луисом возвратились в Нью-Йорк. Я выгуливал Уолтера и получал звонки от людей, желавших наняться ко мне в работодатели. Предложения я отклонял, чувствуя в себе усталость, а еще нехороший привкус во рту, от которого почему-то никак не мог избавиться. Дом, и тот как-то притих и присмирел, хотя задумчиво-наблюдательные присутствия в нем словно выжидали, что же дальше проявится.