Петр Константинович Лещенко… Один из самых известных русских певцов первой половины ХХ века. Неординарный человек с неординарной, трагической судьбой.

Федор Шаляпин называл Петра Лещенко «патефонным певцом», прозрачно намекая на то, что каждый патефон играет его песни. Не то в шутку называл, не то из зависти к популярности Лещенко, которая превосходила (да — превосходила!) популярность Шаляпина. Шаляпинских патефонных пластинок выпущено гораздо меньше, чем пластинок Лещенко.

Большую часть своей жизни Лещенко был на виду. О нем писали газеты, о нем ходило множество самых разнообразных слухов, его имя упоминали в мемуарах, вторая жена певца на закате своей жизни успела написать книгу о нем… Но все то были взгляды со стороны, различавшиеся лишь степенью близости рассказчика к великому артисту. Сейчас же у нас есть возможность ознакомиться с воспоминаниями самого Петра Лещенко, написанными им в 1950–1951 годах. Певец сильно переживал из-за того, что его считали белоэмигрантом или даже — фашистским пособником. Официально обвинение в каком-либо пособничестве фашистам против Лещенко не выдвигалось, но в быту — в разговорах со знакомыми или во время концертов советские граждане часто спрашивали его о том, почему он эмигрировал в 1918 году, почему не возвращается на родину, как мог он петь «для фашистов» и т. п. На самом же деле Лещенко никуда не эмигрировал. После тяжелой контузии, полученной на фронте в августе 1917 года, прапорщик Лещенко лежал в госпитале в Кишиневе, где он жил с матерью и отчимом до того, как записался вольноопределяющимся в действующую армию. В январе 1918 года Бессарабия была оккупирована румынской армией, а затем присоединена к Румынии. Так Лещенко, вместе со всеми остальными кишиневцами, стал румынским гражданином. После войны он не раз обращался в инстанции с просьбой о предоставлении ему советского гражданства, но эта просьба так и не была удовлетворена. Супругам не разрешали выехать в Советский Союз вместе. Лещенко, как иностранному гражданину, предлагали ходатайствовать о возвращении перед Министерством иностранных дел СССР, а его жене, как советской гражданке, оказавшейся за границей в ходе войны, следовало обращаться в Управление по делам репатриации. Различные сроки рассмотрения дел в разных инстанциях грозили любящим супругам долгой разлукой. Кроме того, высока была вероятность того, что Петру Лещенко могут отказать, а его жену отправят в Советский Союз. Супруги же непременно хотели ехать на родину вместе.

Что же касается «пения для фашистов», то лучше пускай об этом расскажет сам Лещенко.

Воспоминания Лещенко — это пронзительный рассказ о жизни мальчика из бедной семьи, который благодаря своему таланту и упорству поднялся к вершинам славы, стал богатым, но вот счастливым при всем том себя не ощущал никогда. Затаенная боль проскальзывает между строк даже в те моменты, когда Лещенко рассказывает о каком-то счастливом событии из своей жизни. Относительно (не полностью, а всего лишь относительно) счастливым певца можно назвать лишь в последние годы жизни, когда рядом с ним была очаровательная, любящая и преданная Вера Белоусова. Глубину связывавшего их чувства нетрудно представить не столько по тому, что Лещенко пишет о ней, сколько по тому, какие слова и выражения он при этом использует.

Они могли бы жить счастливо долгие годы, вырастить детей, нянчить внуков, но счастье оборвалось 26 марта 1951 года, когда Петр Лещенко в антракте между первым и вторым отделениями концерта в городе Орашул-Сталин (ныне — Брашов) был арестован сотрудниками Департамента государственной безопасности при Министерстве внутренних дел Социалистической Республики Румыния (МВД СРР). Все документы Лещенко, в том числе и неоконченная рукопись его воспоминаний, были изъяты. В июле 1952-го уже советскими органами госбезопасности по обвинению в измене Родине была арестована жена певца Вера Лещенко (в девичестве Белоусова). Вся вина Веры состояла в том, что она вышла замуж за подданного капиталистического государства, что квалифицировалось как измена Родине (ст. 58–1 «А» УК РСФСР). В августе 1952 года Вера Белоусова-Лещенко была приговорена к смертной казни, которую заменили 25 годами лишения свободы. В 1954 году она была освобождена со снятием судимости. Вера мечтала встретиться с мужем, но этой мечте не суждено было сбыться. Петр Константинович Лещенко умер в тюремной больнице румынского города Тыргу-Окна 16 июля 1954 года. Место его захоронения неизвестно.

Дело Петра Лещенко со всеми изъятыми у певца материалами хранилось в архиве МВД Румынии до 1989 года. В ходе Румынской революции 1989 года и неразберихи, вызванной сменой власти в стране, архив МВД СРР был частично разграблен. Среди исчезнувших дел оказалось и дело Лещенко. Тот факт, что до сих пор, несмотря на неоднократные просьбы поклонников Петра Лещенко и его жены, дело великого певца так и не стало достоянием общественности, объясняется отсутствием дела в архиве, а не какими-то иными причинами. До сих пор остается неизвестным, какие обвинения были предъявлены Петру Лещенко и состоялся ли суд над ним.

С 1963 года в румынских школах изучение русского языка из обязательного стало факультативным, но тем не менее в 1989 году многие румыны довольно свободно говорили и читали по-русски. Имя Лещенко привлекло внимание, поскольку старшее поколение румын помнило певца. Благодаря этому обстоятельству рукопись Лещенко сохранилась до наших дней. Каким-то образом (скорее всего, была куплена у тех, кто рылся в архивах) она попала в руки горячего поклонника творчества Петра Лещенко бухарестского искусствоведа Михая Попеску и стала частью его коллекции, посвященной знаменитому певцу. По неизвестным причинам Попеску не предпринимал никаких шагов для публикации воспоминаний Петра Лещенко. Видимо, для него, как и для многих других коллекционеров, важнее всего было владеть рукописью, а не делать ее достоянием общественности.

К счастью, племянник Попеску, унаследовавший коллекцию после смерти своего дяди, придерживается иных взглядов. «Нельзя скрывать такие документы от общества, — убежден он. — Тем более что сам Лещенко писал воспоминания не для себя, а для людей, стремился рассказать им правду о себе».

Наша редакция выражает признательность господину Теодору Мазилеску за предоставленную для публикации рукопись воспоминаний Петра Константиновича Лещенко. В будущем году исполняется сто двадцать лет со дня рождения великого певца. Вообще-то подарки принято дарить именинникам, но в этом случае сам именинник руками Теодора Мазилеску подарил своим поклонникам бесценный подарок — исповедь от первого лица.

Петр Лещенко пел:

Пусть жизнь прошла, зато осталась песня.

Позавчера мне исполнилось пятьдесят два года. Празднуя свое пятидесятилетие, я почувствовал, что перешагнул через порог, за которым старость. Хожу и напеваю:

Бо́льшая часть жизни прожита. Что ждет меня впереди? Тяжело у меня на душе. Мучает неопределенность моего положения. Нашего положения. Что с нами будет? Гляжу на Верочку[2], и сердце сжимается от боли. Думаю, угораздило же тебя связаться со мной. И сразу ужасаюсь таким мыслям. Что бы я без нее делал? Не могу представить свою жизнь без нее. Она — единственная моя отрада. Награда, которую даровал мне Бог. Пишу эти строки тайком от нее. Дам прочесть, когда закончу, пока пишу, никто, кроме меня, читать написанного не должен. Верочка станет первой читательницей моих воспоминаний. Впрочем, она и так знает всю мою жизнь. Я рассказал ей все о себе досконально в самом начале нашего знакомства. Не хотел, чтобы она видела во мне «того самого Лещенко». Хотел, чтобы она узнала и полюбила меня настоящего.

Теперь же я хочу, чтобы меня настоящего узнали все. Не хочу оставаться в памяти людской лицом с афиши. Не хочу, чтобы на моей родине считали меня тем, кем я на самом деле не являюсь. От советских граждан я не раз слышал в свой адрес «белоэмигрант». Были слова и похуже. «Вы пели для фашистов!» — бросил мне в лицо генерал Водопьянов[3]. Не сказал, а бросил, словно перчатку. Я ответил, что пел для русских. Фашисты на мои концерты не ходили. И фашистских песен я никогда не пел. Многие певцы, желая показать свою лояльность, начинали концерты какой-то фашистской песней. Многие, но не Петр Лещенко. Больно ранит меня и вопрос о том, почему я не хочу вернуться на Родину. Его мне задают всякий раз, когда я выступаю перед советскими солдатами. Не хочу… Да я бы птицей полетел, если бы мне разрешили! Я прошу, прошу, прошу, но разрешения все нет и нет. Во время концертов я не могу рассказывать, что и как. А написать об этом можно и должно, чтобы положить конец слухам и домыслам.

Будущее мое туманно. Всякое может случиться. Пока у меня есть возможность, я должен успеть рассказать правду о себе, начиная с того, как я стал «белоэмигрантом», и заканчивая нынешним днем. Если нам улыбнется счастье, то последняя строка будет написана уже не в Бухаресте, а где-нибудь в Советском Союзе. Очень на это надеюсь.

Шаляпин однажды сказал мне, что, несмотря ни на что, мечтает умереть на родине. У меня та же самая мечта. Но до этого я еще надеюсь пожить на родине и мечтаю объехать с гастролями весь Советский Союз. Всюду хочется побывать. Мечтаю, чтобы у нас с Верой были дети. Но мои мечты пока еще остаются мечтами. В моем положении о детях и думать нечего. А между тем мне уже пошел пятьдесят третий год.

Рассказ о себе я начну с августа 1917 года. Тогда в моей жизни произошло неприятное событие, случайным образом определившее ее дальнейший ход.

В августе 1917 года меня контузило взрывом снаряда. Проклятый снаряд угодил прямо в наш окоп. Мне повезло, я относительно легко отделался. Семеро солдат моего взвода были убиты осколками, а меня задел только один. Задел, слегка оцарапал руку. Пустячное ранение, которое и ранением назвать язык не поворачивался. Взрывом меня подбросило кверху. Падая, я об что-то ударился головой, скорее всего — о ящик с патронами. Шишка была огромной, в полголовы.

«Повезло вам, прапорщик, — сказал мне врач в полевом госпитале. — Пару недель полежите, а затем вернетесь в полк». Я тоже думал, что мне повезло. А вот солдатиков моих было жалко. Привык я к ним за те четыре месяца, пока командовал взводом. Фронт быстро сближает людей.

Я считал дни, торопился вернуться в полк. Тогда армия раскололась надвое. Одни не желали воевать дальше, другие стояли на том, что воевать надо до победного конца. Я относился ко вторым. Молод был, глуп, ничего не понимал в жизни. Но, как и положено юнцу, считал себя взрослым и мудрым. Как же! Мне уже девятнадцать лет и прапорщик! Я на хорошем счету у начальства! За четыре месяца службы в 55-м пехотном Подольском полку я дважды удостаивался похвалы его командира, полковника Цепушелова. Это обстоятельство позволяло мне питать надежды на внеочередное производство в следующий чин. Меня заметили, как представится случай отличиться, я стану подпоручиком. Так я думал.

Тогда я считал, что связал свою жизнь с армией навсегда. Записываясь в вольноопределяющиеся, я составил план своего карьерного роста. Согласно этому мальчишескому плану, к окончанию войны я должен был дослужиться до капитана, а то и выше. Во время войны карьера офицера летит на крыльях, если, конечно, он храбр. А в мирное время карьера ползет ползком. Пока идет война, надо пользоваться случаем. Воевать было очень страшно, но я старался перебарывать страх и считался в полку храбрецом и отчаянной головой. То, что я хорошо ладил с солдатами, давало мне возможность не опасаться выстрелов в спину. В 1917 году такое случалось сплошь и рядом. Офицеры, не пользовавшиеся любовью у солдат, опасались их больше, нежели противника.

О певческой карьере я в то время не думал. В 1915 году у меня начал ломаться голос и мне сказали: «Петь пока нельзя, а что будет после — поглядим. Далеко не из каждого способного мальчика вырастает хороший певец». Прежде чем думать о пении, следовало дождаться, пока установится голос. А чем заниматься в это время? На что жить? Ремесла я никакого не имел, учиться мне было не на что. Война же подводила к мысли о военной карьере. Да и какой юноша хоть ненадолго не мечтал стать офицером? Так, тебе девятнадцать или двадцать лет, и ты никто. Ничего еще не сделал, ничего еще не добился. А офицер уже фигура уважаемая! Подобные мысли и привели меня в вольноопределяющиеся. Патриотические соображения тоже имели место. Я даже по глупости своей тогдашней радовался тому, что идет война и у меня есть возможность проявить себя.

Вышло все по пословице «бодливой корове бог рог не дает». Контузия погубила мою военную карьеру, а возможно, и уберегла меня от смерти на поле боя. Выше прапорщика мне так и не удалось подняться. После контузии с головой моей происходили ужасные вещи. Она начинала кружиться, стоило мне только встать на ноги. А виски днем и ночью будто сжимали щипцами. Я терпел, надеясь, что вот-вот это закончится. Прошло две недели, три, месяц… Из полевого госпиталя меня перевели в Кишинев. Врачи давали мне пить какие-то порошки, но больше надеялись не на них, а на время. «Время лечит, надо подождать», — то и дело слышал я. Состояние мое улучшалось, но происходило это очень медленно. Только к Рождеству я смог выходить на прогулки один, без сопровождающего. Радости моей не было предела, но тут на меня свалилась новая напасть. Я заболел дизентерией. В то время от этой болезни часто умирали. Все силы выходили из человека с кровавым поносом. Я тоже был на грани смерти. Но все же сумел выкарабкаться из могилы, в которой уже стоял обеими ногами. Произошло это благодаря ангелу, которого послал мне Бог в образе сестрички Катюши Соленковой. Она заботилась обо мне так, будто я был ее родным братом или мужем. При такой болезни, как дизентерия, очень многое зависит от ухода. Катюша меня выходила. Я влюбился в нее. В такого ангела невозможно было не влюбиться. Как только немного оклемался, сделал ей предложение. Сейчас смешно вспоминать об этом. Лежит на койке обтянутый кожей скелет и делает предложение. По-хорошему следовало бы дождаться выздоровления, но мне было невтерпеж. Оказалось, что у Катюши уже есть жених, который служит на флоте. Не знаю, был ли он на самом деле или же она придумала его, чтобы подсластить мне горькую пилюлю. После прихода румын госпиталь был закрыт. Катюша куда-то исчезла, и я ее с тех пор не видел. Но очень надеюсь когда-нибудь встретить ее. Всякий раз вспоминаю Катюшу, когда пою «Голубые глаза». Глаза у нее были цвета чистого неба.

Контузия загнала меня в госпиталь, а дизентерия удержала там до прихода румынской армии в Кишинев[4]. Вот так я стал «белоэмигрантом». На самом деле я никуда не эмигрировал, а оставался на одном и том же месте, в Кишиневе, в госпитале. Но Кишинев вдруг и совершенно для меня неожиданно стал Румынией, а я стал румынским подданным.

Кишинев, в который меня привезли в младенческом возрасте, я считал своей родиной. Здесь жила моя семья — мать, отчим и недавно родившаяся сестренка Валя. Уехать из Кишинева куда-то, бросив их, я не мог. Уезжать — так всем вместе. А куда уезжать? Кругом творилось черт знает что и никто из нас (меня, матери и отчима) не понимал, что происходит. Вдобавок у матери на руках была Валя. Куда поедешь в столь смутное время с ребенком на руках? И на какие средства куда-то ехать? Я не пытаюсь оправдаться. Я просто хочу объяснить, что в 1918 году наша семья не имела возможности уехать из Кишинева куда бы то ни было. Не и-ме-ла!

Никуда мы на самом деле не эмигрировали. Все решилось за нас и без нашего участия. Нашего мнения никто не спрашивал. Жили мы в России, но вдруг оказались в Румынии. Вот и вся наша «эмиграция».

Мои тогдашние политические взгляды походили на окрошку. Всего понемножку и хорошо перемешано. Монархистом я никогда не был, даже в то время, когда на троне сидел Николай Второй. Мне всегда казалась глупостью передача власти по праву рождения. Так можно передавать имущество, но не власть. А вдруг дурак в царской семье родится — что тогда? Он все равно станет царем? В божественную природу царской власти я никогда не верил. Мое убеждение таково — правителя должен выбирать народ. Февральскую революцию я встретил с большим воодушевлением. Нам, учащимся школы прапорщиков, не дозволялось участвовать в митингах, но мы все равно ходили на них с красными бантами на шинелях. Радовались тому, что царь отрекся и теперь все равны. О том, какая из политических партий права, а какая — нет, я тогда не задумывался. Знал только лишь то, что категорически не приемлю монархистов и анархистов. Анархистов я не понимал. Мне казалось (и сейчас кажется), что они сами не понимали, чего они хотят. Всем анархистам, которых я знал, хотелось только одного — пограбить вволю. Это мне не нравилось. Признаюсь честно, что глубоко в политику я не вникал. Голова шла кругом. Вдобавок я убежден, что каждый должен заниматься своим делом. Как хорошо сказал Крылов: «Беда, коль пироги начнет печи сапожник, а сапоги тачать пирожник, их дело не пойдет на лад»[5]. Я пою, поскольку умею петь, но вряд ли я смог бы выступать на митингах или заседать в парламенте. Пусть это делают другие, у которых хорошо получается.

Я не вникал в тонкости политики, а просто верил, как верили многие в то время, что после Февральской революции жизнь изменится в лучшую сторону. Октябрьская революция произошла, когда я валялся в госпитале. Сведений о ней до нас поначалу доходило мало, и были эти сведения отрывочными, искаженными. Снова что-то произошло в Петербурге, а что именно — непонятно. Лишь много позже я разобрался, что к чему. Но к тому времени из Румынии в Советский Союз уже нельзя было переехать только лишь по одному своему желанию. Впервые желание жить в Советском Союзе посетило меня в 20-е годы. Я понимаю, что неисполненное желание ничего не стоит. Но если желание было, то о нем следует написать. Такая огромная страна, как Советский Союз, — это же мечта для любого артиста. Можно ездить с гастролями по ней бесконечно. Какие просторы! Сколько зрителей! В отличие от Шаляпина, которого слушают даже те, кто русского языка не знает, мне нужна русская публика. Я хорошо себя чувствую только среди русских. Я так и пишу в каждом своем заявлении, передаваемом в советское посольство: «Хочу жить и петь на родине». Между словами «жить» и «петь» можно смело ставить знак равенства. Песня для меня все равно что жизнь. Я не представляю себе жизни без песни. Не знаю, что буду делать, если вдруг перестану петь. Наверное, сразу же умру от тоски. Сейчас даже смешно вспоминать о том, что когда-то я хотел быть военным.

Те годы были трудным, тяжелым временем. Никто в Кишиневе не ожидал от румынской армии ничего хорошего. Но в действительности все оказалось хуже ожидаемого. Как только румыны заняли Кишинев, генерал Броштяну объявил в городе осадное положение и наделил армию с жандармерией неограниченными полномочиями. Моя бедная мама ужасно волновалась за нас с отчимом, несмотря на то что ей нельзя было волноваться. Она кормила Валю, а от волнения пропадает молоко. За меня мама волновалась потому, что я был прапорщиком русской армии, врага армии румынской. Вспомнит какой-нибудь офицер или солдат о том, как его ранило на фронте, или брата своего убитого вспомнит и застрелит меня со злости. Отчим вынуждал ее волноваться тем, что был зубным техником. В глазах общества зубные техники выглядели обеспеченными людьми, у которых непременно припрятано золотишко. Вдруг кто-то позарится, начнет искать повод для того, чтобы придраться и устроить обыск. Нашего соседа, тихого старичка-ювелира, арестовали якобы за «агитацию», а на самом деле для того, чтобы иметь возможность его ограбить. Отношения между румынской армией и жителями Кишинева были крайне неприязненными. На фоне этой неприязни смешно звучали разглагольствования политиков и генералов о «сердечной братской любви» и прочих теплых чувствах между румынами и бессарабцами.

Дела отчима, и без того не очень хорошие, из-за всех происходивших событий пришли в упадок. Он зарабатывал какие-то гроши, которых едва хватало на пропитание и самые насущные нужды. Доходы падали, а цены все росли и росли. Выйдя из госпиталя, я сразу же принялся за поиски работы. Голос у меня к тому времени уже установился и окреп, но одного умения петь было мало. Для того чтобы найти место, певцу нужны кое-какие связи и репутация. У меня же ни того, ни другого не имелось. Кем я был тогда? Меня спрашивали: «Где вы пели?» Я отвечал: «В архиерейском хоре, давно, еще до войны». — «Что вы делали после?» — «После я был на фронте, а затем лежал в госпитале». Люди морщились и не всегда снисходили до того, чтобы послушать мое пение. А если и снисходили, то говорили: «Допустим, голос у вас есть, но кроме голоса нужно же еще и вид иметь». Для того чтобы выступать в приличных местах, нужно было иметь соответствующую экипировку, а у меня из всей одежды были только поношенный костюм и такое же поношенное пальто. Одежду мне на последние деньги купила мама, когда я вернулся домой из госпиталя. Ей не хотелось, чтобы я ходил по городу в русской военной форме, пускай и без погон. Мама продала старьевщику мою военную форму, которая за время, проведенное в госпиталях, сильно истрепалась, добавила то, что было отложено на черный день, и одела меня. Отчим был сильно этим недоволен. Между нами никогда не было особой приязни. Поначалу я его сторонился, а он старался меня не замечать. Я не мог забыть, как когда-то, еще до войны, он выгонял меня из дому. Мать мою эта неприязнь между мною и отчимом сильно огорчала. Ради мамы я пошел на уступки. Я видел, как она радуется тому, что у нее теперь есть муж, и не хотел разбивать ее счастье. Долгожданное, выстраданное счастье. Вряд ли стоит объяснять, как в обществе смотрят на одинокую женщину, имеющую ребенка неизвестно от кого. Особенно в таком полном предрассудков и чванства обществе, как в дореволюционном Кишиневе. У отчима, видимо, имелись схожие побуждения — ладить со мной ради спокойствия в доме. Так между нами установился тот худой мир, который, как известно, лучше доброй ссоры. Но я всегда знал, что ни на какую поддержку или помощь с его стороны мне надеяться не стоит. Он чужой мне человек. Мы друг другу чужие. До прошлого года я старался не афишировать это обстоятельство, но теперь уже не считаю нужным скрывать. Все могу простить людям, но только не подлость. Раскаявшегося вора или даже убийцу можно простить, но подлеца — никогда. В свой черед я расскажу о подлом поступке моего отчима, который имел место в годовщину маминой смерти. Сейчас же скажу, что до тех пор, пока ко мне не пришли слава и деньги, отчим меня терпел, мирился с моим существованием. «Что поделать, если уж угораздило жениться на бабе с ребенком», это его собственные слова, которые я хорошо помню, поскольку они повторялись не раз и не два. Он же сейчас утверждает, будто никогда ничего подобного не говорил. Когда же нелюбимый и кое-как терпимый пасынок вдруг стал знаменит, отношение изменилось. Отчим начал мною гордиться. Мне это казалось странным, поскольку, на мой взгляд, гордиться можно только тем, к чему ты причастен. Как можно гордиться тем, ради чего ты и палец о палец не ударил? Но я не возражал. Напротив, я радовался тому, что наши отношения потеплели, и видел, как радуется этому мама. Отчим охотно давал интервью журналистам, тем более что ему за это хорошо платили. Очень скоро в этих интервью слово «отчим» заменилось на слово «отец». Признаться, я был крайне удивлен, когда прочел в газете, что мой отец учил меня музыке и пению, купил мне гитару и всячески пестовал мой талант. Я спросил у отчима, он ли рассказал эту чушь или ее выдумали журналисты. Он со смехом ответил, что журналист так просил рассказать что-то «умилительное», так умолял, что мой «добрый» отчим пошел ему навстречу и рассказал то, чего на самом деле не было. Я не стал опровергать его рассказ. У меня и мысли такой не было. Выступить с опровержением означало трясти на людях грязным бельем, что совершенно не в моих привычках. Да и выглядело бы это не лучшим образом. В глазах общества я выглядел бы неблагодарным человеком. Верят в подобных случаях чаще отцам, нежели детям. Но всякий раз, когда при мне поминают «гитару, купленную отцом» или что-то подобное, я испытываю неприятное чувство. Ложь вообще действует на меня не только психически, но и физически. Сталкиваясь с ложью, я испытываю гадливость, как будто наступил в грязное.

Формально мой отчим был прав. Взрослый двадцатилетний парень должен обеспечивать себя самостоятельно. Не в оправдание себе, а всего лишь правды ради напомню, что в тот момент я только что вышел из госпиталя, где провел полгода. У меня были особые обстоятельства. Из первых же своих заработков я покрыл матери то, что она истратила на меня.

Обежав несколько раз весь Кишинев, я нашел кое-кого из знакомых довоенной поры. Сережа Кочергин, с которым мы вместе пели в хоре, пристроил меня петь в только что открывшееся кабаре «Черная роза» и одолжил мне по старой дружбе немного денег для того, чтобы я смог одеться для сцены. Условия в «Розе» были кабальными, много хуже, чем в других местах. Владелец, некто Павловский, выкрест из Бердичева, объяснял плохие условия тем, что сильно издержался, открывая дело, и теперь вынужден экономить на всем, в том числе и на плате актерам. «Павловский — плут, каких мало, — сказал мне Сережа. — Но он ставит дело на широкую ногу и умеет завлечь публику. Это хороший шанс для тебя». Я был согласен. Надо же где-то начать, чтобы заявить о себе, показать себя публике. Я понимал, что начинающему артисту, человеку без имени, нечего рассчитывать на хорошие условия. Что заплатят, то и хорошо, лишь бы только иметь регулярный заработок.

Сережа не ошибся. Павловский начал хорошо. Несмотря на то что подобных кабаре в Кишиневе в то время было предостаточно, публика к нему ходила. В первую очередь из-за того, что Павловский понимал, зачем люди ходят в кабаре, и предоставлял публике все виды развлечений, начиная с девушек и заканчивая кокаином. Он вообще был и плут, и хват, и черту брат. Не упускал никакой возможности заработать. Из-за этой своей неразборчивости Павловский и пострадал. Мало ему было кабаре, так он ввязался в какую-то авантюру с поддельными бразильскими бриллиантами, из-за чего был вынужден спешно бежать из Кишинева. «Роза» закрылась, не просуществовав и двух месяцев. Артисты и служащие остались на бобах. Павловский никому не заплатил полностью за первый месяц. Отнекивался, придумывал отговорки, давал какую-то мелочь, чтобы отделаться. Можно считать, что я прослужил у него два месяца даром. Даже зарекомендовать себя как певца и танцора не успел.

Отчаяние мое было велико. Известности в «Розе» я приобрести не сумел и ничего там не заработал. А ведь на мне висело уже два долга, а не один. Я был должен матери и доброму Сереже. Чертов Павловский! Я так мечтал однажды встретить его и хорошенько проучить по-цыгански. Цыгане таких мошенников учат кнутом и правильно делают. Пощечина для бессовестного человека что комариный укус, а вот кнут — это хорошая наука. Но не встретил я его и уже, наверное, не встречу никогда.

Отчим смотрел на меня волком, мама днем вздыхала, а по ночам плакала, а сам я был согласен на любую работу. Да — на любую, хоть грузчиком, правда, грузчик из меня получился бы никудышный, поскольку статью я не вышел. Ловкости у меня всегда было больше, чем силы. В мальчишеские годы я любил подраться и часто выходил победителем, но побеждал за счет ловкости.

Состояние мое в то время было ужасным. Годом раньше я был русским офицером, командовал взводом, чувствовал себя если не важной птицей, но хотя бы, значимым человеком. А теперь я никто. Жалкий, несуразный, неприкаянный, никому не нужный. Жалеть себя — недостойное и невыгодное занятие, но в то время я предавался ему очень часто. Было такое впечатление, будто мир рушится. Я совершенно пал духом, считал себя неудачником. На фронте вместо чинов и наград «выслужил» контузию. В Кишиневе творится черт знает что. Работы нет. Отчим постоянно попрекает. Мать жалко.

По соседству с нашим домом находилась столярная мастерская Остапа Дроботенко. У меня и в мыслях не было искать там работы, потому что столярного ремесла я не знал совершенно. Но однажды Остап сказал моей матери: «Сынок ваш без дела слоняется, а мне помощник нужен». Так я стал столярничать. Освоился быстро и даже полюбил это занятие за приятный запах дерева, которым была пропитана мастерская. В отличие от Павловского, Остап платил честно и своевременно. В придачу к жалованью я получал чаевые, когда выполнял работу у кого-то на дому. Помню, как однажды в Константинополе я поразил гостиничную прислугу тем, что собственноручно починил подломившуюся ножку кресла. Столяр-турок, придя в мой номер, разложил на полу свой инструмент и ушел. Я удивился, но портье объяснил мне, что наступило время молитвы. Наступило так наступило. Со скуки я взял в руки молоток и сам не заметил, как все починил. Много лет прошло после работы у Остапа, но мои руки не забыли ремесла. Вернувшийся с молитвы столяр уважительно покачал головой, глядя на мою работу, а затем озабоченно спросил, заплачу ли я ему за труды. Платить, по существу, было не за что, ведь он только инструмент успел разложить, но я заплатил не только что было положено, но и добавил сверх того. Вспомнил, как мне тоже, бывало, за какой-нибудь пустяк, который и работой назвать было нельзя, давали щедрые чаевые. Остап на это говорил: «Лучше сделать на копейку и получить рубль, чем сделать на рубль и ничего не получить».

От хождения по домам с тяжелым ящиком мне вышла нежданная польза. Во время работы я имел привычку тихонечко что-нибудь напевать. Один из клиентов, у которого я чинил обеденный стол, заинтересовался моим пением. Мы разговорились. Клиент, которого звали Иваном Антоновичем, оказался регентом из храма вмч[6]. Феодора Тирона, который по фамилии семьи ктиторов[7] Чуфля в народе звали Чуфлинским[8]. В храме этом мне бывать приходилось, но с Иваном Антоновичем я раньше знаком не был.

После того как стол был починен, Иван Антонович усадил меня за него пить чай и начал расспрашивать. Проговорили мы долго, благо других дел в тот день у меня уже не было. Уселся за стол я столяром, а встал из-за него подрегентом[9]. Мне подобная метаморфоза очень понравилась. Я тепло распрощался с Остапом, о котором до сих пор вспоминаю с глубочайшей признательностью. Вместо меня этот добрый человек мог бы нанять умелого, опытного работника. В умельцах тогда недостатка не было. Только свистни, и сразу дюжина голодных умельцев прибежит. В 1918 году в Кишиневе очень трудно было найти работу. Но Остап взял именно меня, неумеху, желая по-соседски мне помочь.

Я не могу назвать себя щедрым или благодетельным, но я никогда не прохожу мимо человека, находящегося в стесненном положении. Если имею возможность, то помогаю. В память об Остапе, Иване Антоновиче и многих других людях, которые помогали мне. Непременно постараюсь упомянуть в своих воспоминаниях о каждом из них.

В ноябре 1918 года Бессарабия окончательно стала одной из румынских провинций. Простые люди к тому времени устали от болтовни политиков и постоянных митингов, которые устраивали то сторонники автономии, то ее противники. Военно-полицейская вольница закончилась, снова начали действовать законы и вообще к весне 1919 года у всех нас появилось такое ощущение, будто жизнь налаживается.

Меня тяготило чувство оторванности от России. Я чувствовал себя отрезанным ломтем, несмотря на то что жил в моем родном Кишиневе. Я всегда был и, несмотря на мое румынское подданство, остаюсь русским человеком, русским патриотом. Допускаю, что у кого-то из читателей это мое утверждение может вызвать недоверчивую усмешку, но это так. При желании я мог бы без труда сразу же по окончании войны перебраться в американскую зону[10] с Верочкой и затем уехать в Америку. В Европе Америка считалась сказочной страной, в которой исполняются все желания, даже самые несбыточные. Америка была страной, которую не тронула война. Но я никогда не думал о том, чтобы стать американцем. Меня приглашали переехать в Париж, но я не поехал. У меня одно желание, я хочу вернуться в Россию, в Советский Союз. Хочу и очень надеюсь на то, что мое желание наконец-то исполнится.

В 1918 году доходившие до нас слухи о том, что происходит в России, были страшными, мрачными. Каких только ужасов не рассказывали! Румынские власти намеренно этому потворствовали, писали в газетах невесть что, поскольку в январе того года молдавские власти позволили румынам оккупировать свою только что провозглашенную республику в страхе перед Красной армией. «Лучше румыны, чем коммунисты», считали в Сфатуле. Далеко не все в Кишиневе были рады такому повороту дел, поэтому румынская пропаганда раздувала и преувеличивала все плохое, что говорилось о Советской республике. Превзойти их во лжи удалось только Геббельсу, но Геббельс вообще не думал о том, чтобы сказанное им походило на правду. Он считал, что любая многократно повторенная ложь может казаться правдой. Румыны врали сдержаннее. Молочных рек с кисельными берегами не обещали, но обещали обеспечить всех бессарабцев работой и еще обещали низкие цены. Цены в то время росли как на дрожжах.

Что я стану делать дальше, я в то время не понимал. Планов у меня не было, каких-либо перспектив тоже. Я помогал Ивану Антоновичу, а также был регентом хора в Ольгинском приюте[11], куда меня устроил мой благодетель. Должен признаться, что регент из меня был никудышный. Это занятие мне не подходило, ведь регенту положено быть строгим. Вот даже добрейший мой Иван Антонович дома был мягок и уступчив, а как встанет перед хором, да как посмотрит из-под нахмуренных бровей, так оторопь берет! Всем сразу становится ясно, что вольностей и шалостей он не дозволит. А у меня дети делали что им вздумается, разве что только на головах не ходили. Не я из них веревки вил, как положено регенту, а они из меня. Мне было их жаль, несчастных сироток. Я сам безотцовщина, считай, что наполовину сирота. Хлебнул горя досыта, большой ложкой. Но у меня была любящая мать, а у приютских никого не было. В Ольгинский приют обычно брали тех, у кого не только отца и матери, но теток с бабками тоже не было. Обычно наши спевки заканчивались тем, что я начинал тихонечко петь что-то веселое, чтобы повеселить моих сироток. Хоть и тихонечко я пел, а церковный староста Пршеменский все слышал. Вредный был старик Пршеменский. Мне сделает выговор при детях, а затем Ивану Антоновичу нажалуется на меня, дескать, никакого благолепия от такого регента и толку тоже никакого. Иван Антонович только головой качал и говорил: «Эх, Петруша, легкий ты человек». «Легкий» у него означало легкомысленный. Я не спорил, знал за собой такой грех. Я до сих пор «легкий», мне так приятнее.

С Пршеменским мне удалось поладить по совету тамошнего диакона Лукьяна. «Староста, я погляжу, к вам постоянно придирается, — сказал Лукьян. — А вы ему поднесите чарочку, уважьте человека. Уважение любой твари приятно, да и от чарочки староста наш никогда не откажется». Я так и сделал. Угостил Пршеменского раз-другой, и стали мы с ним если не друзья, то приятели, а на приятеля как можно жаловаться? Нельзя. «Не жалуются на тебя больше, Петруша! — радовался Иван Антонович. — Остепенился ты, в ум вошел. Это хорошо». На самом же деле я вел себя так же, как и раньше, по-иному я себя с детьми вести не мог.

Спустя много лет, после одного моего концерта в Черновцах, ко мне подошел хорошо одетый мужчина и сказал: «Петр Константинович, я вас сразу узнал, вы у нас в приюте регентом были». Мне было приятно — надо же, вспомнил!

В начале весны 1919 года моя артистическая карьера неожиданно пошла в гору. Поспособствовал этому протоиерей Федор Воловей, весьма уважаемая в Кишиневе личность, епархиальный миссионер. Подозреваю, что участие в моей судьбе он принял по просьбе добрейшего Ивана Антоновича. По его (Воловея) протекции я получил место в известном квартете Долинского. Петь у Долинского считалось делом солидным, и деньги он платил хорошие. Выступали мы много. Именно у Долинского я почувствовал себя настоящим артистом. До этого все было как-то несерьезно, а теперь я выступал не в каком-то кабаре, смахивающем на притон, а в Пушкинской![12] В самой Пушкинской! Никогда не забуду, как радовалась мама, когда я пригласил их с отчимом на наше выступление. Она сидела в первом ряду и плакала от счастья, а после сказала мне: «Сыночек, я горжусь тобой!» Не было и не будет в моей жизни более высокой, более дорогой похвалы, чем эти слова. Отчим тоже сказал мне что-то похожее на похвалу, но сказал не от души, а сквозь зубы.

Я часто размышляю о том, как причудливы повороты человеческой судьбы. Взять хотя бы мою жизнь. За каких-то три года, с 1917 по 1919-й, я был прапорщиком, певцом, столяром, регентом и снова певцом… Вдруг превратился в «румына», то есть — в румынского подданного… Чудно все это! Воистину никому не дано знать о том, что ждет его завтра. Поэтому я избегаю строить планы на будущее. Человек предполагает, а бог располагает. В моей жизни все происходило неожиданно. Вдруг в Париже встретил мою первую жену Зиночку. Так же неожиданно получил приглашение выступать в Риге в кафе «А.Т.». Неожиданно записал первые пластинки. Неожиданно встретил Верочку. Я могу думать об одном, строить далеко идущие планы, но неожиданности разбивают эти планы в пух и прах.

В апреле 1919 года я влюбился так сильно, как никогда раньше не влюблялся. Это было не просто любовное чувство, а какой-то пожар в душе. Я умирал, если за день хотя бы раз не видел мою любимую и не перебрасывался с ней хотя бы парой слов. Познакомились мы случайно, так, как описывают в романах. Столкнулись на захолустной Харлампиевской улице, посмотрели друг на друга и оба поняли, что влюбились.

Любимую мою звали Сашенькой. Имя Александра мне не нравилось. Тяжелое оно и царапает слух. Сашенька — совсем другое дело. Это имя хочется петь. Я ходил по Кишиневу и пел: «Са-шень-ка, Са-шень-ка, Са-шень-ка мо-я!» Сашенька была дочерью владельца антикварного магазина. В гимназическую пору она мечтала стать актрисой. Собиралась ехать в Москву к Станиславскому, чтобы учиться у него, но революция и последующие события помешали исполнению этого намерения. «Ах, как жаль! — сокрушалась Сашенька. — Если бы ты знал, чего мне стоило уговорить папашу! Он долго упрямился, но наконец согласился и даже пообещал мне небольшое содержание на время учебы. И вдруг — сначала одна революция, затем другая… Крах всех надежд!»

Я утешал ее и говорил, что самое главное — это стойкость в намерениях. Рано или поздно все сбудется. «Где сбудется?! — волновалась Сашенька. — В Бухаресте? Так я совершенно не знаю румынского! Могу играть только на русском или французском. Но в Париже, говорят, сейчас очень много русских актрис. Да и не отпустит меня папаша в Париж в такое время». «Одну, может, и не отпустит, а со мной, то есть — с мужем, отпустит», — думал я, рисуя в воображении какие-то невероятные картины нашего счастья. Мы поженимся, уедем в Париж или хотя бы в Бухарест, я стану петь, а Сашенька — играть. Мы прославимся, станем богатыми и знаменитыми, у нас будет много детей и первой родится девочка, как две капли воды похожая на Сашеньку…»

Мечты мои так и остались мечтами. Сашенькины родители были против того, чтобы их единственная и обожаемая дочь выходила замуж за «какого-то босяка». Так называл меня ее отец. В молодости я был наивным и верил в то, что любого человека можно переубедить при помощи разумных доводов. Набравшись храбрости, я явился в магазин Сашенькиного отца, где можно было поговорить с ним без помех, и изложил ему все свои доводы, казавшиеся мне весьма разумными и убедительными. Доводы эти были таковы. Первое — мы с Сашенькой любим друг друга, а любовь есть не что иное, как дар Божий и высшее человеческое счастье. Второе — будучи артистической натурой, я хорошо понимаю Сашеньку и приложу все усилия для того, чтобы она достигла желаемого, стала знаменитой, признанной актрисой. В то время актерство далеко не у всех считалось почетной профессией. Старые предрассудки еще были живучи, и на артисток многие смотрели примерно так же, как и на проституток. Другой муж мог воспротивиться Сашенькиному желанию, я же его понимал и разделял. Мы даже строили сообща весьма смелые планы, которые заканчивались то Парижем, а то и Нью-Йорком. (О планах наших я Сашенькиному отцу рассказывать не стал.) Третьим, и самым важным, в моем представлении доводом было то, что Сашенька меня любит так же сильно, как люблю ее я, а это означает, что вместе мы будем счастливы. Какой же отец не желает счастья своей дочери? Да, все родители желают счастья своим детям, только вот, что такое счастье, каждый понимает по-своему.

К огромному моему сожалению, все мои «убедительные» доводы разбились о фразу, сказанную Сашенькиным отцом с нескрываемым презрением: «Моя дочь за босяка замуж не выйдет!» Так морские волны разбиваются о скалу, оставляя после себя одни лишь брызги. Когда же я попытался настаивать, мне попросту указали на дверь. Это было очень унизительно, меня так и подмывало сказать в ответ что-то резкое, но я стерпел, ушел молча. Я и не то мог вытерпеть ради моей любимой Сашеньки. Спустя неделю я предпринял вторую попытку поговорить с упрямцем, но он меня даже слушать не стал. Сказал только: «Разговаривать нам с вами, сударь, не о чем и попрошу мне более не докучать».

Чтобы положить конец «глупостям», так Сашенькины родители называли нашу любовь, Сашеньку отправили в Ревель[13] к тетке, сестре отца. Я предлагал ей бежать со мной в Бухарест или в Париж. Я был готов сломя голову бежать куда угодно, хоть к черту на рога, лишь бы бежать вместе с моей любимой. Но Сашенька со слезами на своих прекрасных глазах отказалась бежать со мной. У ее матери было больное сердце, и такой поступок дочери мог бы ее убить. То была чистая правда, бедная женщина шагу не могла ступить без одышки. Разрываясь между любовью и дочерним долгом, Сашенька невероятно страдала. Наши последние встречи до ее отъезда в Ревель были для нас обоих сплошной чудовищной мукой. Мы ничего не говорили друг другу, только рыдали, обнявшись. Когда ж Сашенька уехала, Кишинев вдруг стал мне неприятен. Невыносимо тяжко было ходить одному по улицам, где мы ходили вместе с любимой, а в особенности проходить мимо Сашенькиного дома или же мимо магазина ее отца. Но какое-то болезненное желание побуждало меня проходить там чуть ли не ежедневно. Проходить, смотреть и вспоминать. В то время я питался не хлебом, а воспоминаниями о недолгом моем счастье. Я потерял сон, аппетит и само желание жить. Исхудал так, что на меня было страшно смотреть. Мама перепугалась, уж не чахотка ли у меня (тогда многие болели чахоткой), и силком, за руку, отвела меня к доктору Гринфельду, хорошо знавшему нашу семью. Гринфельд осмотрел меня и поставил диагноз: «Меланхолия». Мама немного успокоилась, потому что считала, что от меланхолии не умирают. А я ведь был в таком состоянии, что начал подумывать — уж не застрелиться ли мне? Настолько была не мила мне жизнь. Слава богу, стреляться не стал, передумал, да и не из чего мне было стреляться.

Мне захотелось уехать из Кишинева, где все, казалось, напоминало мне о моем недолгом счастье. Дома мое решение было принято без возражений. Мама надеялась, что смена обстановки пойдет мне на пользу и отвлечет от горьких дум. Отчим был рад от меня избавиться, он рад был сплавить меня куда-нибудь подальше. С глаз долой — из сердца вон. Впрочем, в его сердце для меня никогда не было места. Могу предположить, что там ни для кого, кроме него самого, нет места. Такой уж это человек, прирожденный эгоист.

«На ловца и зверь бежит» — гласит народная мудрость. Моим «зверем» оказался одессит Данила Зельцер, импресарио. В Кишиневе Зельцера преследовала одна неудача за другой. Отчаявшись делать дела в Кишиневе, он собрался ехать за счастьем в Бухарест. Сколотил танцевальную группу и пригласил в нее меня. Я с радостью принял приглашение. В молодости танцевал я гораздо лучше, чем пел, и был очень выносливым, мог танцевать хоть целый вечер напролет. Впрочем, у Зельцера все были такие, как я — молодые, энергичные, жадные до денег и до славы.

В жизни каждого артиста непременно должен присутствовать человек, который выведет его на большую дорогу. Таким человеком для меня стал Зельцер. Он привез меня из Кишинева в Бухарест, положил начало моей известности и помог завести много полезных знакомств. Разумеется, он всегда помнил и о своей выгоде, о ней он помнил в первую очередь. Зельцер относился к тем людям, которые не упустят своего ни при каких обстоятельствах. Но тем не менее он сделал для меня очень много, и я за это ему безмерно признателен. К огромному моему сожалению, Зельцеру не удалось спастись во время войны, как и многим его соотечественникам. Меня, как человека, имевшего в друзьях и евреев, и цыган, всегда ужасала фашистская расовая политика. Уничтожение врага можно объяснить многими причинами. Но как можно уничтожать мирных граждан, которые, кроме кухонного ножа, другого оружия сроду в руки не брали, за то, что они принадлежат к другой нации? Я не был пока еще в Советском Союзе, но мне очень многое нравится там заочно, и в первую очередь — советский интернационализм.

В силу своего возраста я не помню погрома 1903 года[14], но ужасных рассказов об этом трагическом событии я наслушался предостаточно. Могу только посочувствовать людям, пережившим этот ужас. В годы войны я всячески старался помогать евреям спастись — прятал их, помогал получать документы с русскими или румынскими фамилиями. Я рассказываю об этом без какой-либо рисовки и не считаю, будто сделал нечто героическое. Я просто делал то, что считал нужным. А как же иначе? Если ко мне приходит человек, которого я знал со времен молодости, и умоляет помочь ему и его семье спастись от гибели, то как же можно ему отказать? Я не мог. Понимал, что рискую, сильно рискую, но не мог отказать. Помогал. Этому способствовали моя популярность и то, что румыны в еврейском вопросе не были такими жестокими, как немцы. Многие чины румынской администрации, к которым я обращался с просьбами, прекрасно понимали, о чем идет речь. Но притворялись, будто не понимают, закрывали глаза и выдавали евреям и цыганам новые «чистые» документы.

Что же касается моих личных отношений с двумя этими нациями, то в четырнадцатилетнем возрасте я был безумно влюблен в цыганку Раду. Так влюбился, что хотел в табор к ней уйти, но меня не взяли. Сказали, что раз я не цыган, то нечего мне делать в таборе. И ее не отпустили, цыганские законы строгие. А когда мне было двадцать семь лет, я чуть было не женился на еврейке Тове Кангизер. Ревность помешала. Това была красавица и кокетка. Вокруг нее всегда вилось множество поклонников. А я хотел быть единственным. Придет время, напишу об этом подробнее.

В Бухарест мы уехали вчетвером — я, Зельцер, Рива Товбик и Давид Кангушнер. Зельцер был не только импресарио, но и артист, пел и танцевал вместе с нами. Баритон у него был красивый, бархатный. У Зельцера я взял первые уроки режиссерского дела.

Бухарест произвел на меня невероятное впечатление. Кишинев — что в Российской империи, что в Румынском королевстве — был городом провинциальным, а тут я попал в столицу! Очутившись впервые на Каля Викторией[15], я был поражен не столько ее размерами, сколько ее респектабельностью. Даже сейчас, по прошествии стольких лет, нет-нет да оживет в душе то первое впечатление. Признаюсь честно, что в свое время Париж не произвел на меня такого сильного впечатления, как Бухарест. Видимо, причина в том, что в Париж я приехал уже из Бухареста, а не из Кишинева и сравнивал два Парижа — большой и маленький[16].

Наша группа звалась «Танцевальной группой Елизарова», поскольку таков был сценический псевдоним Зельцера. Елизаром звали его деда, а русская фамилия была данью тогдашней моды на все русское. Зельцер был очень суеверным человеком. Над ним подсмеивались даже в актерской среде, где у каждого имеется целый воз суеверий. К примеру, я непременно должен выйти на сцену с правой ноги, иначе что-то да случится, какая-нибудь мелкая, но досадная неприятность. Зельцер рассказывал всем, что Елизаров — «удачный» псевдоним, то есть такой, который привлекает удачу. Потому что Елизар переводится как «Бог помог». Планы у Зельцера были грандиозными. Бухарест, Вена, Париж, Нью-Йорк… В Кишиневе раньше про таких говорили: «Собралась баба в Петербург, да от ворот вернулась». Но как импресарио Зельцер поступал правильно. Артистов надо манить грандиозными перспективами, чтобы они пребывали в восторженном состоянии. Восторг — это кураж, а без куража хорошего выступления не выйдет. Многие для куража пьют, но это плохое дело. Пьяный на сцене выглядит глупо, и публика, глядя на такого ухаря, чувствует себя обманутой. Гораздо лучше, чтобы голову кружили мечты. Вот Зельцер и морочил нам голову Парижем да Америкой, в глубине души сознавая, что дальше Вены мы в самом лучшем случае не уедем. В Вену тогда многие артисты выезжали на гастроли из Бухареста, но для Вены требовались какая-то известность и шик, то есть высокое мастерство вкупе с дорогими костюмами.

Около четырех месяцев мы выступали в театре «Альгамбра». Театр этот в то время пользовался большой популярностью у публики, и мы были бы счастливы «блистать» на его сцене год, а то и два, но у Зельцера вышла ссора с директором театра. Ужасная ссора, скандал на людях с криками и оскорблениями. Едва до рукоприкладства не дошло. Ссора была громкой, а причина, вызвавшая ее, малозначительной, если не сказать — пустяковой. Было оговорено, кому в какую очередь положено выступать. Эти договоренности обычно свято соблюдаются артистами. Дело не только во времени выступления, но и в своеобразной артистической иерархии. Худшие выступают раньше, а лучшие позднее. Публика нуждается в так называемом «разогреве». Чем сильнее она «разогрета», чем сильнее проникнута атмосферой концерта, праздника, тем лучше, теплее она встречает артистов. Первые два-три номера всегда воспринимаются вяло, без особенного энтузиазма. Чем дальше, тем энтузиазма больше. Нас же по директорскому распоряжению вдруг переставили из середины программы в самое начало без каких-либо объяснений. Выходите, как вам сказано, или убирайтесь вон! Возмутившись, Зельцер отправился к директору и наговорил тому с три короба грубостей. Директор в долгу не остался. Возмущение Зельцера можно было понять, но и директора тоже можно было понять. Какой-то кишиневский «выскочка», которому положено по гроб жизни быть благодарным за то, что ему предоставили возможность выступать на столичной сцене, имеет наглость возмущаться и ставить условия! Гнать его в шею!

Контракт с «Альгамброй» был составлен так, что вся свобода действий оставалась за дирекцией театра. Когда я удивился тому, что хитроумный Зельцер мог подписать подобный документ, Зельцер развел руками и ответил: «Другого контракта они со мной подписывать не стали бы». Нас вышвырнули из «Альгамбры» с дружелюбным напутствием: «Убирайтесь обратно в свой Кишинев, проклятые молдаване!» Но мы остались в Бухаресте. Зельцер знал здесь всех, и все знали его, так что работа нашлась скоро. Мы стали выступать в кинотеатрах перед сеансами. Престижность подобных выступлений была невелика, но доход они приносили хороший. Если подумать и правильно составить график, то за вечер можно было выступить в трех-четырех кинотеатрах. А по воскресеньям мы давали не менее семи выступлений. Наша группа много где выступала, и часто. Не прошло и двух месяцев, как мы прославились на весь Бухарест. В «Альгамбре» мы выступали в числе прочих артистов и на нас не очень-то обращали внимание. В кинотеатрах же мы были единственной группой. Выступать в кинотеатрах с отдельными танцевальными номерами не имело смысла. Мы бы тогда ничего бы не заработали. Беготни вышло бы много, а денег — мало. Публике мы нравились, нас часто просили выступать на бис. Тогда из-за наших выступлений на десять — пятнадцать минут откладывалось начало киносеанса.

Я увлекся работой, и моя сердечная рана начала понемногу заживать. Нет лучшего лекарства от сердечных ран, чем работа. Когда человек занят делом, все остальное отступает в сторону. Время тоже сделало свое дело, время хорошо лечит душевные раны. Я чувствовал себя почти счастливым. Я говорю «почти», потому что полностью счастливым может быть только тот, кто любит и любим взаимно. Любви в ту пору в моей жизни не было. Несколько раз я писал Сашеньке в Ревель, но ответа не получал. Не знаю, доходили ли до нее вообще мои письма. Несколько раз меня посещала мысль о том, чтобы поехать в Ревель, но я отгонял ее. Я знал, что там услышу. То же самое, что и в Кишиневе: «Я не могу, это убьет маму». Где грань между дочерним долгом и любовью? И разве вправе я требовать от Сашеньки подобной жертвы? А что, если ее мать и впрямь умрет, не вынеся такого удара? Как мы тогда будем жить? Ведь ее тень навечно останется между нами. Нет, если уж не сложилось, то не сложилось. На все воля божья. Так я утешал себя.

Танцовщица из нашей группы Рива Товбик, бывшая любовницей Зельцера, оказывала мне определенные знаки внимания. Это была милая, очаровательная и донельзя легкомысленная девушка, весь смысл жизни которой сводился к тому, чтобы вызывать восхищение у мужчин. Ее нельзя было назвать кокеткой в полном смысле этого слова, потому что кокетки кокетничают с определенной целью, преследуя какие-то выгоды. Рива же кокетничала по велению сердца, кокетничала потому, что не могла вести себя иначе. Среди актрис мне нередко попадались такие особы, весь смысл жизни которых состоял в том, чтобы нравиться мужчинам, нравиться публике. И Това Кангизер, о которой я уже упоминал и еще расскажу, была именно такой. Она хотела только одного — нравиться, быть любимой, вожделенной, быть объектом поклонения. Это не тщеславие и не гордыня. Это какая-то особая, сугубо актерская черта характера, которой не лишен и я. Если человек не стремится понравиться окружающим, произвести на них впечатление, удивить их, то артиста из него не получится. Какими талантами он бы ни обладал, он должен хотеть нравиться.

Из-за Ривы у меня вышла ссора с Зельцером. Он приревновал Риву ко мне и потребовал, чтобы я ушел из группы. Я попытался объяснить Зельцеру, что не питаю к Риве никаких чувств, кроме дружеских, и что весь наш роман существует только в его воображении, но потерпел неудачу. Будучи ослепленным ревностью, Зельцер совершенно утратил способность думать. На все мои объяснения он отвечал только одно: «Врешь, подлец!» Поняв, что оправдаться мне не удастся, я был вынужден уйти от Зельцера. Вернее, это он меня выгнал. Ревность — ужасное чувство, которое толкает человека на самые безумные поступки. Зельцер выгнал меня, не имея на тот момент замены. От этого пострадало дело, но ему было на это наплевать. Разум затмила ревность. Беспричинная глупая ревность.

К тому времени я уже хорошо освоился в Бухаресте, завел много знакомых и потому надолго без работы не остался. Уже через три дня выступал в варьете «Фемина» в составе дуэта «Гербер и Гербер». На самом деле Герберов звали Наум Идельсон и Яков Сорока. Наум был из Таганрога, а Яков — из Могилева. С моим приходом дуэт не превратился в трио, а так и остался дуэтом, потому что я заменил часто болевшего Якова. Болезнь у него была обычная артистическая — пьянство. Я стал танцевать, а Яков, когда был в силах, выступал с фокусами, он умел и это. Фокусы в «Фемине» можно было показывать от случая к случаю, а вот танцевальные номера должны были идти каждый день. Странно, но у крепко пьющего Якова руки совершенно не тряслись и фокусы он показывал бесподобно.

В то время я уже начал задумываться о собственной карьере. Прошло то время, когда я выступал только лишь ради того, чтобы хоть что-то заработать. Мне захотелось славы. Захотелось быть на афишах не «Елизаровым» и не «Гербером», а Петром Лещенко. Бог наградил меня звучной, хорошо запоминающейся фамилией. С такой фамилией никакой псевдоним не нужен. Впрочем, было время, когда моя фамилия казалась мне простоватой и я заменил ее псевдонимом «Мартыно́вич». Но это скоро прошло.

Вспомнил к месту одну историю. В дореволюционном Кишиневе был чтец-декламатор Владимир Иванов. Он читал хорошо, выразительно, причем мог читать кого угодно, от классиков до декадентов, а это не всем чтецам дано. Настоящая же его фамилия была Наливайко. Все удивлялись, что он выбрал себе такой «тусклый» псевдоним. Мог бы назваться звучно, Аристарховым или, хотя бы, Иванцовым. Загадка.

Мне снились афиши с моей фамилией. Поет Петр Лещенко… Уже в то время я определился и решил, что пение для меня важнее танцев, несмотря на то что танцевал я прилично. Довольны были не только зрители, но и дирекция. Владелец «Фемины» даже предлагал мне сольный ангажемент при условии, что я обновлю программу. Наум с Яковом выступали с одним и тем же набором танцевальных номеров, а публика всегда хочет нового. Я вынужден был отказаться, поскольку не хотел ссориться с моими товарищами. Если бы я принял предложение, то это выглядело бы так, будто я выживаю их из «Фемины». Надо было помалкивать о предложении, тем более что я его не принял, но я по простоте душевной рассказал о нем Науму. После этого наши отношения испортились. Наум начал придираться ко мне по любому поводу и распускать за моей спиной гадкие слухи обо мне. Я понял, что он преследует две цели — хочет избавиться от меня и заодно, на всякий случай, испортить мою репутацию. Согласно нашему контракту, тот, кто разрывал его, должен был выплатить неустойку. Неустойку мне платить не хотелось. К счастью, удалось договориться, что обойдемся без неустойки.

К тому времени я уже успел помириться с Зельцером. Одумавшись, он пришел ко мне, попросил прощения и начал звать обратно. Я зла на него не держал, поскольку понимал, что в момент нашей ссоры он был ослеплен ревностью. Кто на самом деле был виноват, так это Рива. Не следовало ей дразнить своего «гуся». Но тем не менее возвращаться я отказался. Душа не лежала возвращаться туда, откуда был изгнан после скандала. К тому же Рива, вне всяких сомнений, снова бы начала строить мне глазки, что рано или поздно привело бы к новой ссоре с Зельцером. Я сказал Зельцеру, что глубоко признателен ему за все, что он для меня сделал: привез меня в Бухарест, познакомил с нужными людьми и вообще до нашей размолвки был ко мне добр. Но возвращаться не хочу, ибо в одну и ту же воду нельзя ступить дважды. Зельцер меня понял, и на том мы расстались. По-дружески расстались. Имели впоследствии кое-какие общие дела, и никогда больше между нами не пробегала кошка. Рива же вскоре после нашего примирения бросила Зельцера. Какой-то берлинский импресарио пригласил ее в Берлин.

Уйдя от Наума с Яковом, а заодно и из «Фемины», я поступил в труппу Жоржа Бернара. За пределами сцены Жоржа звали Корнелий Присак. Родом он был из Кишинева и взял меня к себе как земляка. Бессарабцы, а в особенности кишиневцы, старались помогать друг другу в Бухаресте. Местные же относились к нам свысока, а то и с презрением, как к убогим темным провинциалам. И всех нас без разбору, будь то молдаванин, грек, русский, еврей или цыган, называли «молдаванами», вкладывая в это слово оскорбительный смысл. Если уж зашла речь о румынском национализме, то скажу, что в Бухаресте он всегда был заметнее, чем в других местах. Любой бухарестский румын с удовольствием расскажет нерумыну о том, что румыны — потомки древних римлян, хранители великой древней культуры и вообще самый лучший народ на свете. Сколько лет я здесь живу, столько лет это и слышу. Отвечаю одно и то же: «Все мы от Адама и Евы произошли, от одного корня». А что еще можно сказать?

Кроме Корнелия, который пел и вел выступления, и меня — танцора и певца — в труппу входили «цыганка» Това Кангизер и комик-куплетист Лева Брик. Красавица Това не только пела цыганские романсы, но могла сплясать что угодно, от «Барыни» до канкана, могла жонглировать и вообще была мастерицей на все руки. Лева же служил прекрасным примером того, что недостатки можно обратить в достоинства, было бы желание. Внешность у него была такая, про которую говорят: «Не отец с матерью породили, а черт из горшка вытряхнул». Лева был тощим, низкорослым, кривобоким, плешивым и косым. Довершал впечатление огромный нос, который рос не от переносицы, как у большинства людей, а от середины лба. Добавьте к этому скрипучий голос, и вы получите полное впечатление о Леве. Другой человек, имея такие данные, и близко бы к сцене не подошел. Другой, но не Лева. Тот с детства мечтал быть артистом и стал им. Трезво оценив свою внешность, Лева принял единственно верное в его положении решение — стать комиком. Стоило ему появиться на сцене, как в зале сразу же раздавались смешки. А когда Лева начинал петь куплеты, большей частью — непристойные, зрители падали на пол от смеха. Неприличные слова Лева пропускал, но всякий раз в этом месте корчил уморительные гримасы. Одни и те же шутки быстро приедаются, но за два года, проведенных в труппе, я не смог привыкнуть к Левиным номерам. Знаю наперед, что он сейчас скажет или какую гримасу скорчит, а все равно смеюсь, потому что не могу не смеяться. Коронным Левиным номером, исполняемым в паре с Товой, была сцена признания в любви испанского гранда. Стоя на коленях перед Товой, Лева молил ее о взаимности, а когда она говорила: «Нет! Никогда этому не бывать!», потешно закалывался длинной-предлинной шпагой, которая была длиннее его самого. Эта сцена неизменно исполнялась на бис.

С труппой Жоржа Бернара я объехал всю Румынию. Побывал и в Кишиневе, где произвел огромное впечатление на всех, кто меня знал. Повидался с родными, увидел сестру Катеньку, которая родилась после моего отъезда в Бухарест. Было много радости и много слез. Мама говорила, что мечтает о том, чтобы я вернулся в Кишинев, потому что сильно по мне скучает. Я на это отвечал, что лучше будет им переехать в Бухарест. Возвращаться из столичного Бухареста в тихий скучный Кишинев мне не хотелось. Да и жизнь в Бухаресте была во всех смыслах лучше. Меня неожиданно поддержал отчим, мечтавший о столичных заработках. Я-то думал, что он будет против, но ошибся. Мы договорились, что они переедут в Бухарест позже, через год-полтора, когда Катенька немного подрастет. Она была болезненная девочка, а мама почему-то считала, что в Бухаресте плохой климат. Я объяснял ей, что она ошибается, показывал на карте, что Бухарест находится южнее Кишинева, но переубедить так и не смог. Переезд в Бухарест состоялся не через полтора года, а много позже.

Осенью 1922 года наша маленькая труппа распалась. Тову и Леву сманил к себе бухарестский импресарио Горобец, который сколачивал большую труппу для выступлений в Вене. Будучи не в силах пережить «предательства» Товы и Левы, Корнелий запил. Так я, совершенно неожиданно для себя, остался и без дела, и без товарищей. Попробовал было начать карьеру певца, договорился с одним импресарио, стал подбирать репертуар, но из этой затеи ничего не вышло. Русских певцов в Бухаресте в то время было столько, что хоть с кашей их ешь. Много артистов эмигрировало из России. А куда податься артисту на чужбине? Только в певцы или в танцоры. Пьес на русском языке в Бухаресте или Париже никто смотреть бы не стал, а вот русские песни слушали с удовольствием. И даже подпевали: «ой мороз-мороз». В Бухаресте одно время было русское кафе, которое называлось «Мороз-мороз», а не просто «Мороз». Часто перед каждой песней конферансье рассказывал, о чем сейчас будут петь, чтобы зрителям был понятен смысл.

Я был расстроен, потому что петь мне хотелось все сильнее и сильнее. Я чувствовал, что пение — это мое призвание. Отзывы о своем пении мне приходилось слышать самые разные, начиная с «очень хорошо» и заканчивая «это никуда не годится». Сам же я не мнил себя лучшим певцом Бухареста, но считал, что пою неплохо. Чтобы разобраться, пришлось обратиться в Королевскую оперу[17]. С моей стороны это была большая наглость. Какой-то провинциальный артист является в оперу и просит тамошних корифеев устроить ему нечто вроде экзамена. Но меня приняли хорошо, видимо, уже успели привыкнуть к подобным просьбам, выслушали и вынесли вердикт: голос слабоват, но для салонного пения годится. Я оценил деликатность. Вместо слова «ресторанное» было сказано «салонное». Впрочем, мне никогда не казалось зазорным выступать в ресторанах. Важно ли, где петь? Нет, важно, как петь! Лучше хорошо петь в ресторане, чем плохо на оперной сцене. К тому же в ресторанном пении есть своя прелесть. Я всегда старался петь так, чтобы люди отложили приборы, перестали разговаривать и слушали мое пение. Петь в ресторане — это хорошее испытание, проверка мастерства. Если тебя слушают, значит, ты чего-то стоишь. Если продолжают есть и беседовать, значит, тебе лучше попробовать себя на ином поприще.

Так и не начав певческую карьеру, я вернулся к прежнему занятию — танцам. Петь мне тоже случалось, но не так уж и много. Это было совсем не то, чего мне хотелось. Так прошло еще два года. Я сменил две труппы и все чаще начал подумывать о Париже. Париж в Бухаресте считался сказочным местом, где меж кисельных берегов текут молочные реки. С восхищением и завистью артисты рассказывали друг другу о невероятно высоких парижских гонорарах, о том, что в Париже каждому артисту найдется дело, а также о том, как кого-то в Париже заметили и сделали ему или ей какое-то невероятно выгодное предложение. Париж в то время считался столицей мира, и все прочие города блекли перед ним. Сказка! Настоящая сказка! Мне очень хотелось в сказку, но отправляться туда в одиночку я не решался. Начал искать компаньонов. Поиски вышли долгими, но наконец-то я договорился с моим земляком Николаем Трифанидисом, которого в Бухаресте знали как Николая Грека. Николай в то время только-только оправился от сильных переживаний. Его бросила любимая женщина, вместе с которой он выступал. Ничто не предвещало беды, и вдруг она ушла к другому. Николай лишился и любви, и работы. Ему уже доводилось бывать в Париже, он имел там знакомства. Ехать с таким компаньоном мне было спокойно. Я предложил Николаю составить дуэт «Братья Трифаниди». Все греческое в то время в Париже было в моде. Последнюю букву фамилии Николая я отбросил для звучности. Николай согласился.

Так осенью 1925 года я попал в Париж, в город моей мечты, в мою вожделенную сказку.

Мечты так и остались мечтами, а надежды — надеждами. Но кое в чем поездка в Париж оказалась для меня очень важной.

В Париже и впрямь несложно было найти работу, особенно тем, кто не отличался чрезмерной разборчивостью. На нечто большее, нежели выступление в ресторанах низшего разряда или в кинотеатрах перед сеансом, никому не известным артистам из Бухареста рассчитывать не приходилось. Мы с Николаем стали танцевать в кинотеатре «Цезарь». Заработки были выше, чем в Бухаресте, но и парижская жизнь была много дороже, так что, по сути дела, с финансовой стороны мы почти ничего не выиграли от переезда в Париж. Но зато я увидел Париж, который потряс меня своей красотой, и еще я встретил там Тову Кангизер. Това с матерью и младшим братом так же, как и мы, приехала в Париж в поисках счастья. Она рассчитывала на то, что здесь, в самом сердце русской эмиграции, ее, как исполнительницу романсов, примут с распростертыми объятиями. К сожалению, ее надежды не сбылись. Това пела в ресторане на рю де Риволи, куда мы с Николаем зашли как-то вечером после того, как отработали нашу программу в кинотеатре. Я глазам своим не поверил. Това! Вот так встреча! В огромном Париже случайно встретить землячку! Увидев меня, Това просияла и с большим чувством исполнила романс «Побудь со мной!»[18]. Я понял, что пела она этот романс для меня, и, пока она пела, я успел в нее влюбиться. Признаться честно, Това и раньше мне нравилась, но то была не любовь, а скорее приязнь и любование. Я любовался ею так, как любуются картиной или скульптурой. Любовался без какой-либо мысли о том, что можно взять ее за руку, обнять, поцеловать. А тут вдруг сердце мое пронзила стрела Купидона. Непонятно почему. Видимо, сказалась радость от неожиданной встречи, да и сама Това подлила масла в пожар, вспыхнувший в моем сердце, своим страстным пением. Она выступала под псевдонимом Антонина Белецкая. Мать Товы, Фира Янкелевна, аккомпанировала ей. Десятилетний брат Илья тоже работал, в пантомиме. Это был очень талантливый мальчик. Я в шутку называл его «гуттаперчевым». Он мог изгибаться так, словно у него не было костей.

Между мной и Товой вспыхнул страстный роман. Я был уже не мальчик, мне стукнуло двадцать семь, но я совершенно потерял голову от любви. Только удивлялся тому, что раньше, когда мы служили в труппе у Корнелия, я был настолько слеп, что не разглядел в Тове женщину, предназначенную мне судьбой. Мне свойственна определенная восторженность в любви. Стоит влюбиться, как смотрю на женщину совершенно другими глазами. То, чего раньше не замечал, начинает меня восхищать, то, что раньше не особенно и нравилось, начинаю считать достоинством. Надо, конечно же, понимать разницу между влюбленностью и любовью, глубоким настоящим чувством, которое не просто побуждает смотреть на женщину другими глазами, а озаряет жизнь другим светом. Но настоящая любовь бывает только раз в жизни, если вообще бывает, если судьбе будет угодно свести вместе двух людей, предназначенных друг другу свыше. Я счастлив от того, что в моей жизни есть настоящая любовь, любовь к моей Верочке. Но пришла ко мне настоящая любовь довольно поздно, в возрасте сорока четырех лет. Об этом напишу в свой черед.

Я был влюблен в Тову без памяти, а она не столько любила меня, сколько позволяла мне любить себя. В Париж Това, как и все, приехала переполненная надеждами, но здешняя жизнь быстро эти надежды развеяла. Воображаемые толпы поклонников превратились в немногочисленных завсегдатаев заведения, время от времени делавших Тове не очень-то приличные намеки. Известность ее ограничивалась рестораном, в котором она пела. Перспектив никаких не было. И тут появился я…

Тове не нравилось петь в ресторане. Платили ей плохо. Владелец ресторана, эмигрант по фамилии Гукасов, намекал на то, что плата может быть поднята, если Това будет поуступчивее, а Това не собиралась ему уступать. Она оставила ресторан. Мы создали новую труппу из пятерых человек — меня, Товы, с ее матерью и ее братом, и Николая. «Братья Трифаниди» стали «Труппой Трифаниди». Впятером мы могли делать хорошую, как выражался Николай, «богатую» программу. С такой программой можно было выступать не только в кинотеатрах, но и в варьете. Заработки в варьете были выше, и сам факт выступлений в варьете поднимал наш престиж.

Роман с Товой угас так же быстро, как и вспыхнул. Мы были слишком разными людьми и по-разному смотрели на жизнь. Шансов на то, что мы сможем прожить вместе долгие годы, не было совершенно. Я сильно ревновал Тову, которая, считаясь моей невестой, благосклонно принимала знаки внимания от других мужчин. Я совсем забыл, как недавно осуждал ревнивца Зельцера. Заметив, что я ее ревную, Това не изменила своего поведения. Ей нравилось дразнить меня. «Такой бриллиант, как я, нельзя носить в кармане», — говорила Това в ответ на мои просьбы и упреки. Ей почему-то казалось, что я должен радоваться тому успеху, который она имела у других мужчин. Я же считал, что можно радоваться, когда другие мужчины провожают твою невесту восхищенными взглядами. Но если она позволяет себе принимать приглашения на прогулку или в ресторан от других мужчин, то это уже чересчур. Это неприлично, даже в том случае, если дальше прогулки или совместного обеда дело не заходит. Но у Товы дело заходило очень далеко. Ей по нескольку раз в день передавали записки, которых я, разумеется, не читал, но о содержании их мог догадываться. Время от времени у нее появлялись подарки — серьги, брошь или еще что-то из драгоценностей. На мои слова о том, что ей просто неприлично принимать от посторонних мужчин столь дорогие подарки, Това смеялась и отвечала: «Ах, Пьер, какой же ты странный…» Я же считал себя не странным, а обманутым. Разговаривать всерьез с Товой было невозможно, она умела любой серьезный разговор свести к шутке. Самой любимой ее фразой была вот эта: «не сердись, на меня нельзя сердиться, ведь я хорошая». Она намекала на то, что имя Това в переводе с еврейского означает «хорошая». Хорошая, не спорю, Това была красивой, умной, талантливой, но ее поведение напрочь перечеркивало все ее достоинства. В моих глазах.

Я нисколько не осуждаю Тову. У нее был такой вот легкий характер и легкие взгляды на жизнь, которые совершенно не совпадали с моими взглядами. Я хотел быть единственным мужчиной в ее жизни и считал, что на правах жениха имею основания требовать этого. Това же считала, что я тираню ее, ограничиваю ее свободу. Когда я полностью осознал, что рядом с Товой и после нашей женитьбы будут роем виться поклонники, я сказал, что нам следует расстаться. После драматической сцены, устроенной Товой, мы расстались. Это произошло за неделю до Рождества. Мне было жаль. Я понимал, что ничего путного из нашего романа все равно не вышло бы, но пребывал в печали.

Под впечатлением от разрыва с Товой я сочинил свою первую песню «Не уходи». Исполнять ее я начал много позже, но сочинил в декабре 1925 года. Вспомнил, как в день нашей встречи Това пела мне «Побудь со мной!», и в голове сами собой начали складываться слова:

Дальше я просил: «Не уходи, побудь со мной еще минутку…», но это уже были сантименты, положенные для подобной песни. На самом деле я не собирался второй раз наступать на те же грабли. Решение мое было обдуманным и окончательным. Я жалел о нашем разрыве, мне недоставало Товы, но возвращаться к ней я не собирался. Я понимал, что ничего хорошего из этого не выйдет. Любовь к Тове была как болезнь. Мне нужно было переболеть этой любовью.

Наша труппа распалась. Вернее, это я один оказался не у дел. Николай неожиданно назвал меня «ревнивым дураком» и остался с Товой и ее родными. Было понятно, что Това и его пленила своими чарами. «Трифаниди» стали выступать без меня. Я же махнул рукой на все утраченные надежды и начал искать себе новое место. Причем искал не в труппе, а в качестве артиста-одиночки. Без ложного хвастовства скажу, что в «Труппе Трифаниди» я «тянул» добрую половину всей программы. Опыт у меня был хороший, талант тоже имелся, энергии было не занимать. Ладно, думаю, не пропаду. Меня окрыляло то, что по приезде в Париж мы с Николаем нашли работу в считаные дни. Я надеялся, что и сейчас будет так же, но мои надежды оказались напрасными. Когда я ехал в Париж, то сильно волновался — скоро ли найдется работа? И работа быстро нам подвернулась. Когда же покинул «Труппу Трифаниди», то совершенно не волновался. И напрасно. Я был наказан за свою самонадеянность. Думаешь, что скоро найдешь работу? А вот тебе кукиш! Накося выкуси-ка!

Почти два месяца мыкался я без работы. Истратил до последнего сантима все, что было отложено на черный день. Понемногу потратил и те деньги, которые предназначались на обратную дорогу. Какой-то злой рок преследовал меня. Не найти совершенно никакой работы в Париже! Я был согласен на все, на любые условия, но и «любых условий» не было. Не было ничего. Когда мы расставались с Товой, ее мать в сердцах сказала мне что-то сердитое по-еврейски. Тогда я не придал этому значения, а после начал подозревать, что она меня прокляла.

Париж, которым я совсем недавно так восхищался, опротивел мне совершенно. Легко восхищаться Парижем, когда живешь в приличной гостинице, ешь досыта и со вкусом и не считаешь каждый грош. Хорошая жизнь располагает к восхищению городом. Когда же приходится жить в убогой чердачной каморке, завтракать булкой с чаем, ужинать точно так же, а обед из экономии пропускать, ничем уже восхищаться не хочется. Париж стал казаться мне некрасивым, чужим, едва ли не враждебным, настолько я озлобился. Я тогда был зол на весь мир. Злился на тех, кто не хотел заключать со мной контракта. Злился на вероломную Тову, на ее ведьму-мать, на Николая, которого тогда считал предателем. Даже на свою квартирную хозяйку злился за то, что, видя мое бедственное положение, она тем не менее каждую субботу требовала плату и ни разу не дала хотя бы дня отсрочки. А на себя я был зол больше всех. Думал: ну что мне не сиделось в Бухаресте, где я знал всех и меня тоже все знали? Зачем я приехал в Париж? Кому я тут нужен? По нескольку раз в день вспоминал я любимое мамино присловье: «ближняя соломка лучше дальнего сенца». Одно дело — сидеть без работы в Бухаресте или Кишиневе, где много знакомых, где есть у кого занять денег и есть у кого попросить помощи, и совершенно другое дело — сидеть без работы в чужом незнакомом Париже, где никто не мог протянуть мне руку помощи.

На праздник Сретения я был в храме и горячо молил Бога о том, чтобы Он оказал мне милость и помог выбраться из тяжелого положения, в которое я попал, что уж греха таить, по своей глупости. В Париже мне было уже невозможно оставаться. Заканчивались деньги, отложенные на дорогу домой. Я мог послать телеграмму маме с просьбой выслать мне денег на билет до Бухареста, и она бы мне их выслала сразу же, но возвращаться в Бухарест несолоно хлебавши мне тоже не хотелось. Вдобавок близился Великий пост, «отпускное время» для артистов. В Румынии не было запрета на развлечения во время поста, как это было в Российской империи, но все равно веселая жизнь на это время стихала. Я-то надеялся, что к посту успею хорошо заработать в Париже, и собирался в это время погостить у родных в Кишиневе, но мои надежды не сбылись.

«Господи! — молил я. — Будь милостив, пошли мне хоть какую-то работенку. Чтобы я мог хотя бы дух перевести…»

Вышел я из храма, пошел куда глаза глядят, думая свои горькие думы, и вдруг столкнулся с одним моим бухарестским знакомым, танцором Яшей Шапиро, который выступал под фамилией Вороновский. Мы оба обрадовались встрече. Яша начал расспрашивать меня о делах. Яша был хорошо одет, и вообще по виду его чувствовалось, что он не бедствует, поэтому я попросил дать мне взаймы денег на возвращение в Бухарест. У меня была репутация человека, который исправно возвращает долги, поэтому я не думал, что Яша может мне отказать. Так и вышло. Яша уже было достал бумажник, но вдруг спросил, почему я собрался возвращаться в Бухарест, когда все едут из Бухареста в Париж. Я ответил, что Париж меня не принял, что мне здесь нет дела, что я уже почти два месяца мыкаюсь без работы. Слово за слово, я рассказал Яше про все мои парижские злоключения. «Я знаю, что тебе нужно! — сказал Яша, убирая бумажник в карман. — Пошли, тут недалеко!» Он привел меня в ресторан. Я, грешным делом, подумал, что Яша передумал давать мне деньги, но для того, чтобы подсластить отказ, решил накормить меня обедом. Сознавать это было очень унизительно. Но оказалось, что я ошибся. Яша повел меня не в зал, а в кабинет к владельцу, старику-французу, и сказал ему: «Вот вам, месье Добер, человек на мое место. Это Пьер, лучший танцор Бухареста. А как он поет! Поет он просто замечательно!» Признаться, я от подобной рекомендации опешил. Ресторан на вид французский, владелец — француз, а я в то время объяснялся на французском с акцентом. Позже я избавился от него. Как я могу здесь петь? Но оказалось, что у месье Добера собирается богатая эмигрантская публика, из тех, кто с младых ногтей привык к французской кухне и никакой другой знать не желает. А вот песни эта публика желает слушать русские. А еще оказалось, что Яша проработал у месье Добера больше года, а на днях взял расчет, потому что старинный приятель пригласил его в Амстердам. Яшиной рекомендации оказалось достаточно для того, чтобы месье Добер сразу же подписал со мной контракт, да вдобавок на таких условиях, о которых я и мечтать не мог. И даже аванс выдал, что было просто неслыханно. Тем, с кем только что познакомились, авансов обычно не выдают. «Золотой старик! — украдкой шепнул мне на ухо Яша. — Держись за него, не пропадешь». Мне месье Добер тоже понравился, хорошего человека видно сразу. Ему очень шла его фамилия. Добер — добрый.

Перемену в моей судьбе мы отметили тут же, в ресторане. Я порывался угостить Яшу, но Яша сказал, что аванс мне пригодится для других целей, и заплатил по счету сам. За обедом он дал мне много полезных советов, касающихся работы в ресторане месье Добера. У меня не было сомнений в том, что Яшу мне послал Бог.

Простившись с Яшей, я снова отправился в храм и долго благодарил Бога за все, что он для меня сделал. Затем я пришел домой и с огромным удовольствием объявил старой карге, у которой снимал комнату, что в субботу я от нее съезжаю. В ту ночь я не мог заснуть от счастья. Лежал и думал о том, как стану петь в ресторане месье Добера, как скоплю денег, как стану известным в Париже… О чем думает человек, которому после долгих мытарств вдруг повезло? Только об одном — чтобы ему повезло еще больше. Хочется же взять реванш за все былые невзгоды. У меня было такое ощущение, будто на этом Божьи милости не закончатся. Я не ошибся и в то же время ошибся. Милости оказались совсем не такими, как думалось мне.

Нет, то была не милость, а дар! Мой Божий дар (так мне тогда казалось) звали Зиночкой Закитт. Она была латышкой, актрисой и приехала в Париж из Риги. Латышскую фамилию Закис Зиночка переделала на французский манер, а свое имя — в Женни. «Jenny Zakitt» смотрелось на афишах весьма эффектно.

Знакомство с Зиночкой придало смысл всем моим парижским мытарствам. Ведь если бы не в Париже, то где бы еще мы с ней могли встретиться? Я никогда не думал о том, чтобы отправиться выступать в Ригу, а Зиночка, как и большинство рижских артистов, выезжала на гастроли в Германию и Австрию и никогда не помышляла о Бухаресте.

Зиночка была прямой противоположностью Тове и вообще не походила на всех женщин, которые встречались мне раньше. Сейчас я пишу о той очаровательной девушке, которую встретил четверть века назад и с которой прожил шестнадцать лет, а не о совершенно чужой мне, враждебно ко мне настроенной женщине, которая в ненастный осенний день швыряла в меня всем, что попадалось под руку, кричала «Будь ты проклят! Ненавижу тебя!» и плевала мне в лицо в прямом смысле слова. А позже она приложила много усилий для того, чтобы восстановить против меня нашего сына, и добилась своего.

Бог ей судья. О плохом напишу после. Сначала — о хорошем, ведь сначала было хорошее. Только хорошее и много хорошего.

В Зиночке сочетались красота, ум, талант, деловая сметка и доброта. Этот набор достоинств весьма редко встречается в одном человеке. Обычно чего-то да не хватает. Она, подобно мне, была мастерицей на все руки. Пела, танцевала, играла на разных инструментах, могла выступать как в драматическом, так и в комическом амплуа. У нас, эстрадных артистов, тоже есть амплуа, как и в театре. Одному лучше удается рассмешить публику, другому — растрогать ее. Старые артисты говорили: «выжать слезу». Но главным достоинством Зиночки в моих глазах был ее искренний интерес ко мне, к моей работе, к моим мечтам. С Товой все было иначе. Това интересовалась только собой и никем больше. Меня, признаюсь честно, это сильно уязвляло. Пока я был влюблен в Тову, то пытался каким-то образом оправдать ее поведение в собственных глазах. Внушал себе, что она — женщина, а женщины привыкли к тому, чтобы все интересовались ими, сами же делают вид, что никем не интересуются, и пр. Но тем не менее я чувствовал себя уязвленным. Пренебрежение и невнимание всегда ранят, и ранят пребольно.

С Зиночкой мне было на удивление легко. Словами всего не выразить, да и не умею я выражаться прозой. Лучше — песней. Песня «Вернулась снова ты» посвящена Зиночке. В песне все не совсем так, как в жизни. В песне я пою о женщине, которая вернулась ко мне. Но на самом деле это песня не о вернувшейся женщине, а о вернувшейся ко мне любви.

Я в самом деле «забыл мир» с Зиночкой. Я был сам не свой от счастья. Бог послал мне не только любимую женщину, но и друга, понимающего верного друга, родственную душу. «Мы знакомы меньше месяца, а у меня такое чувство, будто я знаю тебя всю свою жизнь», — говорил я. «И у меня такое же», — отвечала мне Зиночка. Тогда мы были счастливы и верили, что так будет всегда. Когда все только начинается, всегда кажется, что это настоящее и это на всю жизнь. Но на самом деле судить о том, настоящее чувство пришло к тебе или нет, можно только по прошествии нескольких лет. Если чувства не угасают, а, напротив, крепнут, усиливаются, как это случилось у нас с Верочкой, то любовь настоящая. С Зиночкой же все было иначе. К сожалению. Со временем чувства не просто угасли, но у нее превратились в полную противоположность — любовь в ненависть. Она дважды, с разрывом в несколько лет, сказала, что ненавидит меня. Но то было позже.

В Париже Зиночка выступала в «Буль бланш». Это заведение пользовалось успехом у публики, но успех не отражался на заработках артистов, которым платили очень мало. Владелец «Буль бланш» считал, что артисты должны почитать за счастье выступать в его замечательном заведении. Счастье счастьем, а заработок заработком. Я переговорил с месье Добером, заручился его согласием и предложил Зиночке выступать вместе со мной в ресторане. Она с радостью приняла мое предложение. Так родился наш дуэт «Пьер и Женни». После второго выступления я сделал Зиночке предложение (настолько я был тогда влюблен в нее), но она его не приняла. Зиночка сказала, что мы недостаточно хорошо знаем друг друга и попросила дать ей отсрочку, три месяца для размышления и проверки своих чувств ко мне. Я удивился. Зачем ждать? Чего ждать? Зачем проверять чувства? Мы же любим друг друга и оба понимаем, что нам хорошо вместе. Но настаивать я не стал, потому что три месяца — небольшой срок. Спросил только, могу ли я считать ее своей невестой. Зиночка рассмеялась и ответила, что могу.

Разумеется, я вольно или невольно сравнивал Зиночку с Товой, хотя ей самой ничего об этом не говорил. В сравнении с Товой Зиночка выигрывала по всем статьям. Я думал так: «Бог сперва дал мне вкусить горького, чтобы я лучше чувствовал вкус сладкого».

В апреле 1926 года произошло ужасное событие. Средь бела дня у себя в кабинете умер от апоплексического удара месье Добер. Метрдотель зашел к нему за распоряжениями и увидел, что он навалился грудью на стол и уже не дышит. Мнения работников ресторана разделились. Одни говорили: «какая ужасная смерть», а другие: «какая легкая смерть». Сентиментальность французов порой принимает весьма причудливые, если не сказать — шокирующие формы. Вместо того чтобы печалиться об умершем, они со вкусом обсуждают обстоятельства его смерти, состояние дел, возможных наследников и прочие детали, не имеющие отношения к личности умершего. Что же касается нас с Зиночкой, то мы плакали и вспоминали все хорошее, что сделал для нас месье Добер. Его смерть была для нас большим ударом. Хороших людей не так уж и много, и потеря каждого хорошего человека — большое горе.

После смерти месье Добера выяснилось, что его ресторан, который всем нам казался процветающим, на самом деле таковым не был. Расходы существенно превышали доходы (как это обычно бывает у добрых людей), и на бедном владельце ресторана висело множество долгов. По этой причине ресторан закрылся, и все имущество было описано. Я никогда не понимал подобного поведения. По мне так кредиторам выгоднее было бы назначить управляющего, чтобы ресторан продолжал работать дальше, и получить свои деньги полностью за счет прибылей, чем продавать с молотка имущество и получать по пять сантимов на франк. Ведь ресторан месье Добера пользовался успехом у публики и при рачительном ведении дел мог приносить хорошую прибыль. Но было сделано так, как хотели кредиторы. После продажи имущества в помещении, которое занимал ресторан, открылся большой меховой магазин.

«Париж не любит меня, — сказал я Зиночке после смерти месье Добера. — Теперь я окончательно в этом убедился. Давай уедем отсюда. Мне не хочется больше здесь оставаться». Зиночка согласилась со мной. Ей тоже не особенно понравился Париж. Осталось только решить, куда нам ехать. Зиночке не хотелось возвращаться в Ригу, а мне — в Бухарест. Я мечтал вернуться из Парижа в Бухарест знаменитым, разбогатевшим… Нет, я готов был ехать куда угодно, хоть к черту на кулички, но только не в Бухарест!

Через кишиневских знакомых я получил приглашение для меня и Зиночки выступать в варьете в Будапеште. Мы решили ехать. Будапешт так Будапешт. Мы уже готовились к отъезду, когда я случайно встретил в кафе братьев Левандовских, Яна и Юзефа, с которыми познакомился тремя годами раньше в Черновцах[19]. Левандовские были музыкантами, Ян играл на скрипке, а Юзеф на гитаре. В Черновцах вместе с ними выступала певица-цыганка Патрина, одна из самых красивых женщин, которых мне доводилось встречать. Левандовские и сами были больше похожи на цыган, нежели на поляков, — курчавые брюнеты с карими глазами и «горбатыми» носами. Наше знакомство в Черновцах было шапочным, но на чужбине, в Париже, мы обрадовались нашей встрече так, будто встретились лучшие друзья. Левандовские рассказали мне, что на днях заключили выгодный контракт с театром в турецком городе Адане. Туркам захотелось иметь у себя «настоящее парижское варьете». Парижский импресарио по фамилии Мандель взялся исполнить это желание и собрал большую труппу, в которой недоставало, как выражались братья, «русского колорита». В то время Париж считался столицей русской эмиграции и без «русских» номеров невозможно было представить программу парижского варьете. Левандовские свели меня с Манделем. Тот предложил нам с Зиночкой годовой контракт на хороших условиях. «Адана — золотое дно! — убеждал меня Мандель. — он, может и проигрывает в сравнении с Парижем, как город, но как место для работы труппы выигрывает по всем статьям. В Париже развлечения на каждом шагу, заведения не знают, как им заманить к себе публику, а в Адане мы будем единственным варьете во всей провинции. Во всей провинции, вы только представьте себе это! Мы озолотимся за этот год! Вы еще уезжать оттуда через год не захотите, помяните мое слово!»

В Бухаресте ко всей Турции, за исключением Константинополя, относились как к глухой провинции, в которой совершенно нечего делать. У меня никогда не возникало мысли о том, чтобы отправиться на гастроли в Турцию. Но Мандель производил впечатление умного человека, который должен понимать, что он делает. И репутация у него была хорошая. Говорили, что Мандель своего не упустит, что у него есть хватка и нюх. Величина труппы, а также то, что в нее входили опытные артисты, также свидетельствовало о том, что дело стоящее. Мы с радостью подписали контракт.

Время, оставшееся до отъезда (почти месяц), мы с Зиночкой провели с пользой. Брали уроки танца у самой Веры Трефиловой[20], чтобы отшлифовать свою технику. Оба мы были самоучками, которые, как было принято выражаться, «учились вприглядку», то есть смотрели, что делают другие, и повторяли за ними. Поучиться танцу у хорошего педагога мне давно хотелось, да все время что-то мешало. То некогда было, то нечем было платить за обучение. А тут сложилось так, что у нас было и время, и деньги. От Манделя мы получили крупный аванс и радовались этому, словно дети. Если бы знали, что больше от него никогда ничего не получим, то, конечно же, не радовались бы.

Накануне отплытия парохода, который должен был доставить нас в Константинополь, Зиночка увидела плохой сон. Будто бы мы с ней, оборванные и грязные, стоим на улице в каком-то незнакомом городе и со слезами на глазах просим подаяния.

«Чепуха! — бодро сказал я, когда Зиночка рассказала мне свой сон. — Мало ли что может присниться! Не снам надо верить, а в свою счастливую звезду. В нашу звезду!»

Мы тогда еще не были женаты, но у нас уже все было общим, нашим. В том числе и счастливая звезда. Одна на двоих. Мы были полны надежд. Мы были молоды. Мы были счастливы и смотрели на жизнь через розовые очки. Предложи нам кто отправиться в Австралию, так мы бы без особых раздумий отправились бы и туда. Многое из того, что у меня есть сейчас, я отдал бы за то, чтобы снова, хотя бы ненадолго, ощутить то умопомрачительное впечатление легкости бытия, которое свойственно молодости. Увы, того, что ушло, уже не вернуть. Можно только вспоминать о прошедшем, но пережить его заново нельзя.

Французы говорят: «Si jeunesse savait, si vieillesse pouvait»[21].

Если бы мы знали, чем закончится наш «выгодный контракт», то уехали бы в Будапешт или куда-то еще, но только не в Турцию.

Радостные и счастливые сошли мы с парохода и целый день удивлялись тому, что в Константинополе все не так, как в Европе. Восток! Восторг! Мы жадно впитывали новые впечатления. От их обилия кружилась голова.

На следующий день от наших восторгов не осталось и следа. Мандель получил телеграмму из Аданы, в которой говорилось, что театр, в котором мы должны были выступать, сгорел. Немного позже нам стали известны подробности. Оказалось, что приезд парижского варьете вызвал негодование у части местного населения, для которого слова «варьете» и «разврат» были синонимами. Разъяренная толпа противников нашего приезда устроила беспорядки, в ходе которых театр был сожжен. Мы радовались, что нас в тот момент не было в Адане, иначе бы нас могли сжечь вместе с театром или забросать камнями. Мандель рвал на себе волосы. За один день он постарел на десять лет.

Положение наше было сложным. Деньги на обратную дорогу имелись не у всех. Да и куда ехать? Нас же, кроме проклятой Аданы, нигде не ждали. Хуже всего приходилось Манделю, который выплатил нам аванс, купил билеты до Константинополя и понес еще кое-какие расходы. Пока мы предавались унынию в незнакомом городе, который пугал нас после того, что произошло в Адане, Мандель подтвердил свою репутацию хваткого импресарио. Каким-то чудом, иначе и сказать нельзя, он за считаные дни нашел нам контракт в Смирне[22]. Пускай не годовой, а полугодовой и не на тех условиях, что были в Адане, но все же нам не пришлось возвращаться в Европу несолоно хлебавши.

После того что случилось в Адане, мы немного опасались ехать в Смирну, но приехавший за нами в Константинополь владелец варьете заверил нас, что в Смирне нам ничего не грозит. Варьете существует не первый год, и единственная уступка местным нравам заключается в том, что называется оно скромно — «рестораном».

Прежде чем перейти к рассказу о Смирне, в которой мы с Зиночкой наконец-то поженились, хочу сказать несколько слов о русских эмигрантах в Константинополе.

Эмигранты в то время были повсюду, от Парижа до Смирны, но константинопольские эмигранты сильно меня удивили своим бедственным положением. Если в Бухаресте или Париже большинство эмигрантов было хоть как-то устроено, то в Константинополе добрая половина нищих просила подаяния на русском языке. Некоторые, услышав русскую речь, подходили к нам не за подаянием, а за новостями. Вопросы у всех были одни и те же: «Откуда вы? Что слышно из России? Не думаете ли вернуться?» Мы с Зиночкой тогда не думали о возможности жизни в Советском Союзе, поскольку ее родная Рига и мой родной Кишинев находились за его пределами.

Тягостное впечатление производили константинопольские эмигранты. Мы сами тогда жили бедно, порой и впроголодь, но, глядя на них, чувствовали себя богачами.

После большого и шумного Константинополя Смирна показалась нам деревней. Некогда цветущая Смирна к 1926 году превратилась в захолустный город. Турки выжили оттуда греков, которых в Смирне всегда было много, они составляли здесь большинство населения. Вместе с греками город утратил свой европейский лоск. Шепотом нам рассказывали, что многих греков не изгнали из Смирны, а вырезали. Глядя на мирных улыбчивых турок невозможно было представить, что они способны на такие зверства. Впрочем, глядя на культурных немцев, тоже невозможно было представить, что настанет день — и эти люди превратятся в зверей. Мой кишиневский благодетель Иван Антонович говорил: «Во многих душах добро, что лед на реке, тонким слоем сверху лежит. А под ним — омут зла». Так оно и есть. Сколько живу, постоянно убеждаюсь в этом.

Владелец ресторана в Смирне Ахмед-ага тоже был греком, который ради того, чтобы сохранить свое имущество (а возможно, и жизнь), перешел в магометанскую веру. Переход этот был притворным, по существу сугубо деловым. Магометанские обычаи Ахмед-ага соблюдал только на людях. В нашем кругу он преспокойно пил вино, которое для магометан было запретным. Многие греки так поступали, меняли веру ради того, чтобы не лишаться всего, что у них было, самой жизни. На самом деле Ахмеда-агу звали Атанасом. Это был большой, веселый, добродушный человек. Но за его добродушием крылась восточная хитрость — хоть на грош, да надуть ближнего своего. Надуть не так, как надувают в Европе, а на восточный манер, с улыбкой, комплиментами, дружеским похлопыванием по плечу. Опыт общения с Ахмедом-агой сильно пригодился мне, когда мы покинули труппу и я стал заключать контракты самостоятельно.

Жизнь в Смирне была скучной, но зато очень дешевой. Невероятно дешевой. В сравнении с Парижем еда и жилье стоили здесь гроши. На те деньги, которые в Париже оставишь за завтрак в кафе, в Смирне можно было обедать неделю. Большая, хорошо обставленная комната обходилась нам с Зиночкой втрое дешевле, чем убогая парижская комнатка на чердаке.

Смирна дорога мне тем, что там произошло одно из самых радостных событий в моей жизни. Даже сейчас, после всего того, что было между мной и Зиночкой, я с удовольствием вспоминаю тот июльский день 1926 года, когда мы стали мужем и женой. После нашего бракосочетания у меня словно камень с души свалился. Я все время боялся, что Зиночка передумает. Недоумевал — ну что же она так тянет? Разве она не видит, как сильно я ее люблю? Или сама она только делает вид, что любит? Если я спрашивал о причине трехмесячной проволочки, Зиночка отвечала одно и то же: «Я хочу лучше тебя узнать».

Венчаться мы не стали, отложили на потом, да так и не обвенчались. В Смирне не было православного храма. Зиночка собиралась было перейти из лютеранства в православие для того, чтобы обвенчаться со мной, но так и не перешла. (Венчался я с Верочкой в 1945 году.)

Свадьбу мы с Зиночкой праздновали в ресторане Ахмеда-аги, который уверял, что по дружбе сделал нам большую, прямо-таки огромную скидку. Впоследствии я узнал, что в другом ресторане свадьба обошлась бы мне гораздо дешевле без каких-либо скидок, а с ними — так и вдвое. Сам виноват. Нигде, особенно на Востоке, нельзя бить по рукам, не зная точно, что почем.

В Смирне мне часто приходили на ум грустные мысли. Приходили, несмотря на то что в целом я в то время чувствовал себя счастливым. Рядом со мной была Зиночка, которая только что стала моей женой. Мы мечтали о ребенке и уже договорились о том, что мальчика мы назовем Игорем, а девочку — Ольгой. Грусть моя была вызвана тем, что, дожив до двадцати восьми лет, я продолжал оставаться никому не известным артистом, артистом без имени. А мне хотелось, чтобы мое имя гремело на весь мир. Хотелось быть знаменитым, богатым. Хотелось иметь возможность дать Зиночке все, что она пожелает, чтобы ей не приходилось каждый день по нескольку раз выходить на сцену. Я с детства знал, что у меня есть талант. Мне говорили об этом в разное время совершенно разные люди. Но какой прок мне от таланта, если он никак не помогает мне выделиться из толпы? В чем дело? Что я делаю не так? Я же стараюсь, причем изо всех сил… Снова начали посещать меня мысли о моей невезучести.

Теперь, пройдя большой жизненный и творческий путь, я понимаю, что одного таланта для карьеры мало. Нужен еще и опыт, как артистический, так и общий, жизненный. Именно опыт подсказывает таланту, какие песни следует отбирать в свой репертуар и как их петь. Мало иметь голос, надобно еще и душу в песню вложить, чтобы она брала за душу, будоражила сокровенное. А что такое «вложить душу»? Это означает пропустить песню через себя, через свой личный жизненный опыт. Хорошо поет тот, кто поет о своем, о том, что он пережил. Иначе получится фальшиво. Не в смысле пения, а в смысле чувств. Мне приходилось встречаться с известными певцами, которые не имели хорошего голоса. Но они пели с душой и без слез на глазах слушать их было невозможно.

В Смирне мы проработали до ноября 1926 года. Оставаться там дольше было невозможно, поскольку за полгода мы успели порядком наскучить публике. В ресторан Ахмеда-аги ходили одни и те же люди, и, как мы ни меняли репертуар, более полугода продержаться в Смирне не могли.

Мандель регулярно выезжал из Смирны в Константинополь на актерскую биржу в поисках очередного контракта для нашей труппы. Однажды он вернулся радостный и объявил: «В декабре мы едем в Париж!» Мы подумали, что речь идет о настоящем Париже, и удивились, но оказалось, что Мандель имел в виду Париж Востока — город Бейрут. Мы уже были наслышаны об этом городе, который называли то «Парижем Востока», то «Жемчужиной Востока», и все сходились во мнении, что если какому-то городу Бейрут и уступает, то только Парижу. Разумеется, всем нам захотелось побывать и поработать в Бейруте. Мы без сожаления простились со Смирной и отправились в Бейрут, где нам предстояло провести восемь месяцев, выступая поочередно в трех ресторанах. В Бейруте ценились «настоящие парижские артисты», и Мандель этим воспользовался, чтобы снять как можно больше пенок. Мы сильно уставали, но и зарабатывали тоже хорошо. Что мне больше всего нравилось в Манделе, так это то, что он предоставлял артистам полную свободу действий и не вмешивался в то, какие именно номера мы показываем. Главное, чтобы публика была довольна. Если публика довольна, то и импресарио счастлив. В Бейруте мы с Зиночкой начали певческую карьеру как дуэт «Закитт». Звучная Зиночкина фамилия прекрасно смотрелась на афишах. Правда, публика произносила ее как «Заки», на французский лад, но Зиночка не обижалась. Пьер и Жени Заки понемногу приобретали известность. Мы пели на русском, на французском и даже на арабском, что вызывало у публики неизменный восторг. Арабские песни были очень простыми. Они состояли из трех-четырех бесконечно повторяющихся фраз. Выучить их, не зная арабского, было несложно. Зиночка аккомпанировала на бубне, а я на арабской тарбуке[23]. Получалось очень мило. Публика была в восторге.

К нам начали поступать предложения от разных людей. Мы всем отвечали одно и то же: «У нас контракт, пока он не закончился, разговаривать не о чем». Мы честно соблюдали уговор, но эти предложения раздражали Манделя. Ему доносили обо всех, кто к нам приходил. Я несколько раз говорил ему, что не собираемся нарушать контракт, но чем дальше, тем с большим подозрением относился он к нам. К окончанию срока контракта отношения между нами совершенно испортились. Я не люблю портить отношения с людьми, особенно на пустом месте, без причины. Улучив подходящий момент, я попытался объяснить Манделю, что у него сложилось неверное, предвзятое мнение о нас с Зиночкой, но Мандель не стал меня слушать. Обругал меня и сказал, что, как только наш контракт закончится, можно будет считать, что мы незнакомы. Я понял, что переубедить его мне не удастся. Когда наш контракт закончился, мы уехали из Бейрута в Дамаск, где нам предложили очень хорошие условия. Они были много лучше бейрутских, и, кроме того, я договорился с владельцем ресторана напрямую, без посредников, и получал всю плату целиком. Мандель клал в свой карман 30 % нашего заработка. Были и такие импресарио, которые забирали половину.

В Дамаске мы с Зиночкой работали в кабаре «Опера Аббас». То было лучшее заведение в городе, куда ходили только богачи. Обычным людям тамошние цены были не по карману. Глядя на всю эту роскошь, Зиночка мечтала о том, что когда-нибудь у нас тоже будет свой ресторан, кабаре или что-то еще. Ей очень хотелось быть владелицей собственного дела, чтобы ни от кого не зависеть. Ради Зиночки я в 1933 году открыл в Бухаресте кафе «Касуца ностря»[24], а в 1935-м — ресторан «Лещенко» на Каля Викиторией. Сам бы я не решился связывать себя по рукам и ногам такой обузой. Меня ресторан тяготил. Мне скучно было постоянно обсуждать дела с моими компаньонами, проверять бухгалтерию и заниматься прочими делами совладельца. Я артист не только по профессии, но и по призванию. Любая другая работа мне не по душе. К тому же у меня были весьма неприятные компаньоны. Главный компаньон, Марик Кавура, был человеком с темным прошлым и уголовными замашками. Откровенно говоря, я его побаивался, поскольку по его тяжелому взгляду чувствовалось, что ему человека убить все равно что бублик съесть и чаем запить. Другой компаньон, Станислав Геруцкий, был невероятно мнительным и придирчивым человеком. Ему повсюду мерещился обман. Он изводил придирками всех, начиная с Кавуры и заканчивая официантами. Очень было тяжело иметь с ним дело. Компаньоны вложили в ресторан деньги, а я только свое имя, поэтому львиную долю доходов они забирали себе. Я получал от ресторана примерно то же самое, что получил бы по контракту за ангажемент. А так выходило, что пел я бесплатно, но зато получал долю от прибыли и огромную головную боль в придачу. Зачем мне это было нужно? Затем, что Зиночке хотелось, чтобы у нас было собственное дело. Желая сделать ей приятное, я ввязался в эту затею с рестораном. Все говорили: «Вот ресторан Петра Лещенко», поскольку ресторан назывался моим именем, но никто не знал, что я владел всего лишь одной седьмой частью «моего» ресторана. Мое имя использовалось для привлечения публики. Когда в 1942 году ресторан закрылся, я испытал не сожаление, а облегчение. Те, кто называет меня «буржуем», сильно грешат против истины. Я не буржуй, я артист.

В Дамаске я начал петь песни собственного сочинения. Там жило несколько богатых русских эмигрантов, в основном — из одесских евреев. Они полюбили наше пение и часто приглашали нас с Зиночкой выступать на различных торжествах. Очень нравились им частушки «Тринце-бринце». Но, слушая их, они не смеялись, а плакали. В Дамаске я выступал как Пьер Заки.

Владельцы «Опера Аббас» предложили нам продлить полугодовой контракт еще на полгода, но мы отказались, поскольку опасались наскучить публике. Только в таких больших городах, как Париж или Вена, можно работать годами напролет. Один завсегдатай кабаре, коммерсант-маронит[25], посоветовал нам ехать в Алеппо и дал письмо к своему деловому партнеру, который в придачу к торговле имел там большой ресторан. Кроме этого, я получил от знакомых артистов несколько адресов в Алеппо, по которым, как меня все заверяли, без труда можно было найти работу. Также я попросил владельцев «Опера Аббас» написать нам рекомендацию. Они с удовольствием выполнили эту просьбу. По восточному обыкновению, рекомендация содержала столько похвал, что казалась не хвалебной, а иронической. Но меня заверили, что здесь так положено. Если просто написать «пользовались успехом у публики», то это будет выглядеть неубедительно. Настоящий успех на Востоке может быть только «бесподобным», «ошеломляющим» или каким-то еще в том же духе. Нигде в Европе, даже на пике славы, мне не приходилось слышать в свой адрес столько похвал, сколько было в том рекомендательном письме.

По незнанию местных обычаев я совершил большую ошибку, отправившись в Алеппо без твердых гарантий нашего устройства. Мне казалось, что если серьезный человек дает мне письмо к своему приятелю и говорит, что тот будет счастлив дать нам ангажемент, то это уже гарантия. Или если свой брат-артист говорит: «Иди по такому-то адресу, спроси такого-то, передай поклон от меня, и он устроит все в наилучшем виде», то это тоже своего рода гарантия. У меня было одно письмо и четыре или пять «верных» адресов. «Уж что-то одно непременно выгорит», решил я, а моя серьезная Зиночка ничего на это не возразила. Приехав же в Алеппо, мы были сильно разочарованы. Прежде всего тем, что сразу же по приезде у меня на улице вытащили бумажник, в котором было много денег. Дальше неприятности посыпались одна за другой. Партнер маронита встретил нас очень любезно. Угостил кофе и сладостями, прочел письмо прямо при нас и сказал, что счастлив с нами познакомиться. Мы с Зиночкой радостно переглянулись, думая, что сейчас подпишем контракт, но контракта он нам не предложил. Перед тем как уйти, я спросил, можем ли мы на что-то рассчитывать, и услышал в ответ уклончивое: «Возможно». Примерно то же самое ожидало нас и в других местах. «Ах, вы от такого-то? Как хорошо! Давайте пить кофе… Нет, сейчас ничего определенного сказать не могу». Мы не понимали, что происходит, пока нам не объяснил портье-француз. «Привыкайте, это Восток, — сказал он. — Здесь пишут письма и отправляют к знакомым из вежливости, просто чтобы сделать человеку приятное. Такие здесь традиции. Все оказывают друг другу любезности, которые на самом деле ничего не значат и ничего не стоят. Если вы спрашиваете: «А к кому я могу обратиться за помощью в Алеппо?», то вашему собеседнику непременно нужно назвать вам чье-то имя. Ответ: «не знаю» прозвучит не просто невежливо, а грубо. Он означает, что вы и ваши проблемы совершенно неинтересны вашему собеседнику. Это все равно что сказать: «Убирайтесь к чертям!» Даже на улице, когда незнакомец спрашивает дорогу, нельзя так отвечать. Надо показать какое-нибудь направление, пусть и неверное».

Проклиная подобную «вежливость», мы уехали из негостеприимного Алеппо в хорошо знакомый нам Бейрут. Я ужасно стыдился своей оплошности. Зиночка меня утешала, говоря, что такое с каждым может случиться. Откуда мне, европейцу, было знать про восточные причуды. Но я все корил и корил себя. Преподанный урок я усвоил на всю жизнь. С тех пор я не строю никаких планов, пока у меня на руках нет подписанного контракта. Кто обжегся на молоке, тот дует и на воду.

В Бейруте дуэт Пьера и Жени Заки приказал долго жить. Вместо него родился дуэт Петра и Зинаиды Лещенко. Впервые в жизни я видел свою фамилию, напечатанную на афишах крупными буквами. Эта перемена произошла благодаря нашему устройству в русский ресторан «Медведь», владельцем которого был известный николаевский ресторатор Бойко. В русском ресторане Пьер Заки смотрелся бы неуместно. Это в Российской империи была мода на французское, затронувшая даже патриархальных цыган. У эмигрантов в почете было только русское, и их можно понять.

Слово «эмигрант» часто служит синонимом слова «антисоветчик», но я, как человек, проведший большую часть жизни в эмиграции, могу сказать, что это не так. Разные причины вынуждали людей покидать родину. Антисоветчиков, то есть людей, истово ненавидящих советский строй, среди эмигрантов не так уж и много. Большинство — это люди, оставшиеся без родины и безумно по ней тоскующие. За год работы в «Медведе» я не сталкивался ни с чем антисоветским. Только с тоской по России и жгучим интересом ко всему, что в ней происходит.

Однажды во время моего выступления произошел трагический случай. Я пел «Прощание с табором». Когда я допел до слов: «Что в новой жизни ждет меня — не знаю, о старой не хочу тужить…», из-за стола, опрокинув его, рывком поднялся мужчина лет пятидесяти. «Не могу так жить больше!» — с надрывом воскликнул он и быстро вышел из зала. Спустя секунду раздался выстрел. Он застрелился на глазах у гардеробщика и швейцара. После я узнал, что то был богатый бейрутский антиквар П., человек, которому, по мнению окружающих, нельзя было жаловаться на жизнь. Но тоска по России перевесила все остальное.

В «Медведе» мы чувствовали себя словно не в Бейруте, а где-нибудь в Одессе. Здесь все было русским, за исключением ковров, развешанных по стенам. Но «Медведь» претендовал на звание шикарного ресторана, а на Востоке без изобилия ковров шика быть не может.

Помимо пения в нашей программе были танцы и комические номера. Наибольшим успехом из них пользовалась сценка «Цыган с медведем», наш комплимент ресторану «Медведь». Цыгана изображала Зиночка, а я был упрямым медведем, который не желал танцевать, но умильно выпрашивал у цыгана сахар. Заканчивался номер вальсом, который исполняли медведь с цыганом. В этом вальсе и крылась вся соль. Зрители ожидали «Барыню» или «Калинку», а вальс вызывал громоподобный смех.

К концу 1927 года мы поняли, что нам надоел Восток, и после окончания контракта уехали из Бейрута в Афины, несмотря на то что Бойко предлагал нам остаться у него еще на год. Мы сменили русский ресторан в Бейруте на русский ресторан в Афинах. Назывался он «Московит». Владелец «Московита» Пантелеймон Адамиди случайно увидел наше выступление в «Медведе», познакомился с нами и пригласил к себе в Афины. Пантелеймон был мариупольским греком, эмигрировавшим в ноябре 1920 года. Он подписал контракт с нами в Бейруте, поэтому в Афины мы ехали с легким сердцем.

Если бы мы знали, что нас ждет в Афинах, то остались бы в Бейруте. До сих пор мысленно проклинаю тот день, когда мы познакомились с Адамиди и он пригласил нас к себе.

Жизнь артиста тяжела. Лишь непосвященные могут считать ее вечным праздником. Они видят только лицевую часть кафтана — славу, аплодисменты, толпы поклонников, веселье, цветы… Изнанку видим только мы. Тяжелый труд, постоянные переезды с места на место, вечная неуверенность в завтрашнем дне. Вдруг после ангины пропадет голос или же начнут болеть суставы. Что тогда?

Я никогда не забывал о завтрашнем дне, особенно после того, как женился. Когда же Зиночка сказала мне, что она беременна (это произошло в Афинах), я стал работать как одержимый, чтобы отложить как можно больше денег. Зиночке я предложил не работать совсем, но она отказалась. Сказала, что, сидя дома, умрет со скуки. Беременность она переносила хорошо и, пока со стороны ничего не было заметно, могла работать. Я следил за тем, чтобы она не переутомлялась, и настоял на том, чтобы исключить из нашей программы наиболее энергичные номера.

Помимо «Московита» я выступал в кабаре «Этуаль». В «Московите» мои выступления заканчивались около полуночи, а в «Этуали» я выступал до утра. Приду домой и падаю словно мертвый. Спал до обеда, затем репетировал или разучивал что-то новое и спешил в «Московит». В обоих местах меня ценили за то, что я каждую неделю показывал что-то новенькое. Были и другие заработки. Адамиди приглашал меня петь в клубе «Херсонес», где собирались русские греки. Особенно они любили «Стаканчики граненые» и, как ни удивительно, казачью песню «Отцовский дом пропьем гуртом». Слушали и рыдали в голос. У греков не принято скрывать свои чувства.

Все было хорошо. Мы решили, что отработаем полгода в Афинах, а затем поедем в Ригу. Зиночка хотела рожать в Риге. Я сомневался относительно того, пойдет ли новорожденному малютке на пользу холодный рижский климат, но Зиночка стояла на том, что дома и стены помогают, и я с ней согласился. Наш ребенок должен был появиться на свет в ноябре.

В начале мая 1928 года ко мне после выступления в «Московите» подошел высокий блондин лет сорока пяти. Внешность у него была русская, по выправке в нем угадывался офицер, а по властному тону — полковник или генерал. Мне он представился как Павел Антонович и сказал, что представляет организацию истинных патриотов России. Я сразу же понял, о каких именно «патриотах» идет речь. Павел Антонович показал мне фотографическую карточку какого-то мужчины и спросил, как часто этот человек бывает в «Московите» и с кем он сидит за одним столиком. Я узнал мужчину, потому что зрительная память у меня хорошая, а у него вдобавок была бросающаяся в глаза примета — большая родинка на левом крыле носа. Но Павлу Антоновичу ответил, что никогда этого человека не видел и вообще не обращаю внимания на лица тех, кто бывает в «Московите», помню только знакомых. Говорил я холодно, сухо, давая понять, что недоволен.

«Теперь придется запомнить, — нисколько не смутившись, ответил Павел Антонович, буквально силком всовывая карточку мне в руки. — Меня интересует все, что вы можете о нем сообщить». Я ответил, что не собираюсь заниматься подобными делами, и посоветовал найти другого соглядатая. Карточку тем же манером вернул и повернулся, чтобы уйти, но Павел Антонович схватил меня за руку. «Разве вы не патриот своего Отечества? — нахмурившись, спросил он. — Как вы смеете отказываться и давать мне советы? Ваш долг — помогать нам. Нам нужны именно вы, поскольку официанты или метрдотель не могут садиться за стол к посетителям и заводить знакомство с ними».

Некоторые посетители приглашают артистов за свой стол и угощают шампанским или чем-то еще. Нас с Зиночкой тоже приглашали, чаще Зиночку, чем меня. Кому не захочется приударить за красивой женщиной в легкой обстановке ресторанного веселья? Да еще когда вино вскружило голову? К чести Зиночки должен отметить, что она неизменно пресекала все попытки ухаживаний, вежливо, но твердо отвечая: «Простите, сударь, но я замужем». За все время жизни с ней она ни разу не дала мне повода заподозрить ее в неверности. В отличие от меня. Я далеко не всегда был образцовым супругом. Когда в наших отношениях с Зиночкой потянуло холодом, я начал искать утешения на стороне, было такое.

«Я не собираюсь помогать вам, милостивый государь! — ответил я. — Оставьте меня в покое!» Я попытался вырвать свою руку, но не смог. У Павла Антоновича была железная хватка. «Если хотите жить спокойно, то делайте то, что вам говорят! — прошипел он мне в лицо. — Иначе вам и вашей супруге придется плохо. Мы не из тех, кто прощает неподчинения! Тех, кто изменяет присяге и долгу, мы сурово караем».

Я понял, что легко от него отделаться не удастся. Собрав все силы, я все же вырвал руку и сказал: «Вы заблуждаетесь, я вам не присягал!» «Вы присягали государю императору! — рявкнул Павел Антонович. — Ведь вы же офицер! Не отпирайтесь, я вижу!» Вид у него при этом стал таким, что я испугался, что он меня сейчас застрелит или задушит. Разговаривали мы в пустом коридоре, который вел из ресторанного зала в хозяйственные помещения, и на помощь мне никто прийти не мог. Звать на помощь было бесполезно, поскольку за шумом в зале меня никто не услышал бы.

Я подумал о том — знает ли Павел Антонович о том, что я был прапорщиком, или говорит наугад? Никто в Афинах, кроме Зиночки, не знал подробностей моей биографии. Ни что я родом из Кишинева, ни что долгое время жил в Бухаресте. Разве что о своей жизни в Париже я говорил Адамиди. Я не люблю рассказывать о себе малознакомым людям. Поразмыслив, я решил, что Павел Антонович говорит наугад. Иначе бы он назвал мой чин и еще какие-нибудь подробности.

Я все же нашел в себе силы говорить и держаться спокойно, не показывая своего страха. Напомнил Павлу Антоновичу, что Николай Второй отрекся от престола и что никакого государя императора в России сейчас нет. «Есть! — возразил Павел Антонович. — Волею обстоятельств государь император Кирилл Первый[26] находится сейчас не в России, но это не означает, что у России нет царя!»

«Я отказываюсь иметь с вами дело!» — твердо ответил я и ушел в каморку, которая служила нам с Зиночкой гардеробной и местом для отдыха. «Даю вам сутки на размышление!» — бросил мне вслед Павел Антонович.

Зиночке я ничего рассказывать не стал, но на следующий день рассказал о разговоре с Павлом Антоновичем Адамиди. Тот выкатил глаза, замахал руками и принялся объяснять мне, что я совершил огромную ошибку. «С вами говорил один из руководителей местного отделения Союза![27] Это страшные люди! Фанатики! Они не знают жалости! В прошлом году они убили адвоката (фамилию, которую он назвал, я забыл) только за то, что он отказался защищать одного из них в суде. Полиция боится с ними связываться, и они творят все, что им угодно. Одумайтесь и сделайте то, о чем они вас просят, иначе вам несдобровать!»

Пантелеймон Адамиди не был трусом. Однажды, на моих глазах, он самолично обезоружил одного субъекта, который спьяну устроил в зале стрельбу. После первого выстрела все, кто был в зале, попрятались под столы или еще куда, а Адамиди, выбежавший на шум из своего кабинета, взревел страшным голосом: «Ах ты, негодяй!», подбежал к стрелявшему, левой рукой вырвал револьвер, а правой дал ему в зубы так, что тот свалился на пол. И вот этот человек советовал мне одуматься. Я понял, что оказался в крайне затруднительном положении.

Я еще в 1918 году взял за правило держаться как можно дальше от всех подобных «патриотов» и твердо следовал этому. Разумеется, не могло быть и речи о том, что я стану следить за кем-то по поручению господ из Союза или делать для них еще что-нибудь. Выход был один — срочно уезжать из Афин. Бежать! Я переживал не столько за себя, сколько за Зиночку. Мысль о том, что кто-то может причинить ей вред, была невыносимой.

Я сказал Адамиди, что хочу безотлагательно уехать, и спросил, не может ли он порекомендовать меня кому-нибудь в каком-то другом городе. Внезапный разрыв контракта грозил мне большой неустойкой, но я был готов ее выплатить. К чести Адамиди должен упомянуть о том, что он согласился взять с меня только половину оговоренной в контракте суммы. «Раз уж такое дело, то не стану выкручивать вам руки, — сказал он. — Порекомендовать же вас могу моему доброму другу и земляку, который владеет рестораном в Салониках. Если он сам не наймет вас, то отправит к кому-то еще. Я попрошу, чтобы он непременно пристроил вас к делу».

Стараясь подбирать самые мягкие выражения, я рассказал о случившемся Зиночке. Сказал, что эти люди могут настроить против нас русскую публику, которая бывает в «Медведе», а это скажется на нашем заработке, и пр. Но она все равно сильно испугалась, поскольку хорошо знала меня и понимала, что только весьма серьезные причины могли толкнуть меня на бегство.

Отъезд наш был обставлен со всеми предосторожностями. Отработав последний вечер (это было в день разговора с Адамиди), мы, ни с кем не прощаясь, отправились в гостиницу. Я нес чемодан с нашими костюмами и прочими вещами, которые хранились в ресторане. Это не могло вызвать подозрений, поскольку с чемоданом я ходил довольно часто. Носил в нем одежду, которую надо было отдать в стирку.

Стоило нам отойти немного от ресторана, как следом за нами, буквально в трех шагах, пошли двое высоких плечистых мужчин. Я обернулся раз, другой. Встречаясь со мной взглядами, мужчины холодно улыбались. Зиночка начала нервничать. Я остановился и по-русски спросил у наших преследователей, что им нужно.

«Вы должны дать ответ, — сказал тот, что был постарше. — Вам дали сутки на размышление. — Срок истек».

Я решил потянуть время, поскольку завтра с утра мы собирались уезжать в Салоники. «Давайте отложим этот разговор, — сказал я. — Вы же видите, господа, что я не один». «Мы не слепые! — грубо ответил другой преследователь. — Тем лучше! Ваша жена имеет право знать, чем для нее может обернуться ваша несговорчивость! Мало ли что может случиться с женщиной в таком городе, как Афины. Она может стать жертвой уличного грабителя, который убивает всех, кого ограбил, не желая оставлять свидетелей. Или же может попасть под автомобиль…» «Прекратите немедленно! — потребовал я, чувствуя, как дрожит Зиночкина рука, лежавшая на моей левой руке. — Сейчас не время и не место для подобных разговоров! Давайте поговорим завтра вечером». «Дайте ответ!» — повелительным тоном потребовал старший. «Срок истек», — напомнил младший.

Много лет прошло, а я в мельчайших чертах помню их лица и то ощущение угрозы, которое от них исходило. Пожалуй, они были пострашнее Павла Антоновича. Тот разговаривал со мной в одиночку и не на темной ночной улице, а в ресторане, пускай и без свидетелей. Я интуитивно почувствовал, что если я сейчас отвечу отказом, то они убьют нас прямо здесь, не сходя с места. «Да! — ответил я. — Да! Черт бы вас побрал! Я согласен!»

Старший молча шагнул вперед и сунул руку во внутренний карман своего пиджака. Я инстинктивно заслонил собой Зиночку, но он достал не револьвер, а ту самую карточку, которую я так и не взял от Павла Антоновича. «Наблюдайте за этим человеком, — сказал он, передавая мне карточку. — Его фамилия Елиферов. Если представится случай, завяжите с ним знакомство. Он любит хорошее пение. Пока это все». «И будьте благоразумны, — добавил младший, гадко усмехнувшись. — Не вынуждайте нас идти на крайние меры». При этом он так сверкнул глазами, что у меня по спине пробежали мурашки. Чувствовалось, что этот человек — хладнокровный убийца из числа тех, кому доставляет удовольствие убивать. Когда я служил вольноопределяющимся в 7-м Донском казачьем полку, там был приказный[28] Канаев, рослый бравый детина с заросшими рыжей шерстью руками. Канаев был первый разведчик в полку. Он вызывался участвовать во всех рискованных вылазках и по возвращении с огромным удовольствием рассказывал, сколько врагов и каким именно способом он убил в этот раз. Казаки ценят лихость, но Канаева в полку сторонились и за глаза звали «анчуткиным[29] семенем». Вот тот, что помладше, произвел на меня точь-в-точь такое же впечатление, что и Канаев.

Нас оставили одних. Пока мы шли, Зиночка дрожала и то и дело оглядывалась, словно боялась, что наши преследователи вернутся. Мне тоже было не по себе. Я нарочито бодрым голосом говорил о каких-то пустяках, желая отвлечь Зиночку от грустных мыслей. Возле гостиницы я шепнул ей: «Завтра мы будем далеко отсюда». Но мои старания оказались напрасными. В номере у Зиночки случилась ужасная истерика, закончившаяся выкидышем. Это ужасное происшествие стало первой трещиной в нашем счастье. Я не мог простить себе того, что случилось, и Зиночка тоже не могла, хоть и говорила не раз, что моей вины в этом нет.

Только что мы были счастливыми супругами, которые ждали своего первенца, и вот мы несчастны и разбиты горем. Врач порекомендовал Зиночке провести в постели не менее трех дней, но уже на следующий день она сказала, что не может больше оставаться в Афинах, потому что страх преследует ее.

Мы переехали в Салоники. Я, насколько это было возможно, постарался сделать переезд как можно более удобным для Зиночки. Но разве мог я хоть чем-то облегчить ее душевные муки? За сутки Зиночка постарела на десять лет. Глаза ее запали, в волосах появилась седина, мало, но появилась. Сердце мое разрывалось от жалости к жене и нашему неродившемуся ребенку. Мне почему-то кажется, что это должна была быть дочка, Оленька. По дороге в Салоники мы почти не разговаривали друг с другом, хотя прежде болтали бы без умолку, обсуждая дорожные впечатления и то, что нас ждет на новом месте.

Панайотис Христопулос, салоникийский приятель Пантелеймона Адамиди, прочитав переданное мною письмо, сказал, что может взять нас в свой ресторан. Условия, предложенные им, были гораздо хуже, чем в Афинах, но выбирать нам не приходилось. Мы решили согласиться, а там видно будет. По моему настоянию неустойку в контракт вписали сугубо номинальную — 50 драхм. Христопулос согласился, поскольку неустойка была обоюдной. Он нас совсем не знал, и ему была на руку возможность разорвать контракт в любой момент с выплатой нам грошовой неустойки.

Ресторан у Христопулоса был «французским», поэтому я там не пел, а только танцевал. Зиночка же пела так называемые «куплеты с Монмартра», веселые и в меру фривольные. Улыбалась она тогда только во время выступлений. Все остальное время ходила с мрачным выражением лица. Я всячески пытался ее развлечь, но мне этого не удавалось. Много позже Зиночка упрекнула меня в черствости и бессердечии. «Я страдала, а ты был весел», — сказала она. «Знала бы ты, что творилось у меня на душе, — ответил на это я. — Я тоже страдал, но притворялся веселым, чтобы приободрить тебя, отвлечь от мрачных мыслей». Врач, который наблюдал Зиночку в Афинах, порекомендовал мне именно такую линию поведения, и сам я считал так же. Но оказалось, что Зиночке было бы лучше, если бы я вместо того, чтобы отвлечь ее, плакал бы вместе с ней. Ладно, что было, то прошло, жизнь вспять не повернуть.

Проклятые «патриоты» нашли нас и в Салониках. Всего каких-то десять дней прожили мы спокойно, если, конечно, ту жизнь можно назвать «спокойной». Но, во всяком случае, нас никто не тревожил. На одиннадцатый день во время выступления я увидел в зале Молодого, то есть того из двух наших преследователей, что был помоложе. Он сидел за столиком в компании какой-то девицы, внешний вид которой не оставлял сомнений в ее профессии. Судя по лицу, девица была не то гречанкой, не то цыганкой. Встретившись со мной взглядом, Молодой подмигнул мне словно лучшему другу. Я не помнил, как закончил выступать в тот вечер. В голове вертелась только одна мысль: «Как они нас нашли?» Ответ был простым — нас выдал Адамиди, ведь, кроме него, никто не знал, куда мы едем. Что в ресторане, что в гостинице мы говорили о предстоящем отъезде шепотом, чтобы нас не подслушали. Ответ был простым и напрашивался сам собой, но я не мог поверить в то, что Адамиди, по доброй воле решивший нам помочь, нас выдал. Впрочем, я не знаю, при каких обстоятельствах это произошло. Возможно, эти негодяи пригрозили, что убьют Адамиди или сожгут его ресторан.

Зиночка Молодого не узнала. Она в тот вечер была настолько испугана, что не запомнила лиц наших преследователей. Когда этот негодяй после нашего выступления явился к нам в гардеробную, Зиночка узнала его только по голосу.

«Разве вас не предупреждали, что не следует совершать опрометчивых поступков? — с прежней своей усмешкой спросил Молодой. — И разве вам не объяснили в детстве, что, давши слово, нужно его держать? Неужели вы думали, что сможете от нас ускользнуть?» «Оставьте нас в покое! — взмолился я, глядя в его холодные безжалостные глаза. — По вашей милости мы потеряли ребенка! Жена моя разбита этим горем. Сам я тоже не могу думать ни о чем, кроме этого. Зачем вы нас преследуете?» «Затем, что мы никому не позволяем обманывать нас, — ответил он. — Но так уж и быть. Из сострадания к вашему горю мы простим вас на первый раз и не станем наказывать. Но впредь на наше снисхождение не рассчитывайте». «Чего вы от нас хотите?» — спросил я. «Пока — ничего. Но скоро найдется дело. Вы пригодитесь нам и в Салониках. Артисты — весьма ценные помощники в нашем деле. К вам придет человек, который передаст поклон от Павла Антоновича. Подчиняйтесь ему во всем. И помните, что любая оплошность, не говоря уже о неповиновении, обернется для вас плохо. Совсем плохо».

Сказав это, негодяй издевательски поклонился нам и ушел. Мы с Зиночкой посмотрели друг на друга и без слов поняли, что нам нужно делать. Из ресторана в гостиницу мы шли налегке, чтобы не вызывать подозрений у тех, кто мог за нами следить. Наши костюмы и одна из моих гитар остались Христопулосу в счет неустойки. Хорошо еще, что накануне мы получили плату за первые выступления. Разумеется, мы никого не предупреждали о том, что уезжаем. Представляю, как на следующий день ругал нас Христопулос, когда обнаружилось, что мы не пришли выступать. Но у нас не было другого выхода. Имея дело с такими преследователями, мы не могли позволить себе никакой огласки.

Мы бежали наугад, куда глаза глядят. Нами владела только одна мысль: «Прочь! Прочь! Как можно скорее!» Самый ближайший пароход шел в Смирну. Мы поплыли на нем. Когда пароход вышел из порта, я облазил его сверху донизу в поисках тех, кто мог бы нас преследовать, но не обнаружил на нем ни одного русского. Смирна подходила нам тем, что там почти не было русских эмигрантов. Нескольких известных нам человек можно было не считать. Ни один из них не мог быть членом Союза.

В Смирне мы первым делом явились к Ахмеду-аге и наврали ему с три короба, объясняя свой приезд в город. Ахмед-ага встретил нас радушно, но работать у него не предложил. Мы обошли несколько мест, работы не нашли и спустя два дня уехали в Константинополь. Решили, что если и там ничего для нас не найдется, то поедем в Ригу к родителям Зиночки.

Случившееся долго держало нас в напряжении. Идя по Константинополю, мы часто оглядывались — уж не преследует ли нас кто? Бедняжка Зиночка вздрагивала от каждого громкого звука. До этого мы были общительными, а теперь начали сторониться людей.

В Константинополе нам посчастливилось уже на следующий день после приезда устроиться в ресторан «Пти шале». Взяли нас только до августа, но мы и сами не собирались надолго здесь задерживаться. Нам нужно было укрыться на время. Мы надеялись, что нас не станут долго искать. У членов Союза должны были быть дела поважнее. Из предосторожности мы выступали в «Пти шале» под псевдонимом «Жан и Жанна Дюран».

К счастью, больше нас никто не беспокоил. К концу лета Зиночка оправилась от горя, стала похожа на себя прежнюю. Но горе занозой засело в наших душах и время от времени больно кололо.

К концу нашего пребывания в Константинополе мы решили, что поедем не в Ригу, а в Бухарест. Зиночка никогда не была в Бухаресте, только слушала мои рассказы о нем. Мне очень хотелось, чтобы ей понравилось в Бухаресте. Так и случилось. Она восхищалась: «Какой красивый город!» Я был счастлив. Мне казалось, что все вернулось на круги своя, что наши отношения снова стали такими же светлыми, что и раньше.

Многие супруги-артисты выступают вместе. Это не столько традиция, сколько уступка обстоятельствам. Актерская жизнь связана с постоянными разъездами. Что за семейная жизнь получится, если супруги будут в разных труппах? Они же тогда станут встречаться раз-другой в году, по случаю. Хочешь не хочешь, а надо держаться друг друга, то есть работать вместе. В этом кроется огромная опасность для любви. На первый взгляд все обстоит замечательно, поскольку два любящих сердца постоянно находятся рядом. Любовь не терпит разлук, даже небольших. Но эта вечная близость, когда и дома, и на работе супруги вместе, когда они говорят и думают об одном и том же, может и убить любовь. Я сравниваю это с действием кислоты на металлы. Обычные металлы кислота разъедает, а благородные — золото и серебро, — ей не по зубам. Так же и с любовью. Я понял это, когда женился на Верочке. Скоро будет десять лет, как мы вместе, за все это время мы если и разлучались, то на день-другой, и сегодня, когда я пишу эти строки, наши чувства так же сильны и так же свежи, как и в 1942 году. Потому что нас связывает настоящая любовь, то самое чувство, которое есть «веселье жизни хладной», а не «мучение сердец»[30]. И мы знаем, что наши чувства всегда будут оставаться такими. С Зиночкой же все было иначе. Мы любили друг друга, но наша любовь оказалась не настолько крепка, чтобы выдержать потрясения и испытание постоянной близости друг с другом, «варки в одном и том же котле», как выражался импресарио Дуганов. Уже в 1928 году мы с Зиночкой начали «приедаться» друг другу. Зиночка никогда не говорила об этом. Не говорила до тех пор, когда все уже стало ясным и без слов. Я же объяснял холодок в отношениях то трагедией, случившейся в Афинах, то тяготами актерской жизни, то рождением нашего сына Игоря… Возможно, если бы я не был таким глупым, а Зиночка такой скрытной, мы могли бы все исправить и до сих пор были бы вместе. Не правы те (в том числе и Зиночка), которые объясняют мой развод с ней появлением Верочки. Семя любви должно упасть на подготовленную почву. Если сердце полно любовью, то другой любви там нет места. Если же в сердце пустота, то семя любви может там прорасти. Верочка не разлучила меня с Зиночкой. Она заполнила пустоту, давным-давно образовавшуюся в моем сердце. «Заполнить пустоту» и «разлучить» — это разные понятия. Абсолютно разные!

В моих бумагах лежит конверт с письмом моему сыну Игорю. Никто не знает своего конца. Может случиться так, что я не доживу до его совершеннолетия. Тогда он прочтет то, что я хочу ему сказать, в письме. К сожалению, я лишен возможности общаться с ним. Но я не хочу, чтобы он жил с неверным представлением о том, что произошло между его родителями.

Но вернемся в Бухарест. Мы приехали и сразу же устроились в «Театрул ностру». Не в тот, что был во время войны, а в другой. «Театрул ностру» в переводе с румынского означает «Наш театр». Это очень популярное название. Стоит только закрыться одному «Театрулу ностру», как тотчас же открывается другой под таким названием.

Мне было очень приятно вернуться в Бухарест после столь долгого отсутствия. Именно тогда я ощутил внутреннюю связь с этим городом. Кишинев был и остается для меня родным, городом, в котором прошло мое детство, но и Бухарест тоже стал родным, уж очень многое в моей жизни с ним связано. Здесь я был своим, здесь мне было хорошо. Я уже забыл о мотивах, побудивших меня когда-то уехать в Париж, и искренне удивлялся, зачем мне это было нужно? Должен признать, что я сильно проиграл, отсутствуя в Бухаресте с 1925 по 1928 год. На эти годы пришелся своеобразный румынский Ренессанс, сопровождавшийся расцветом всех искусств. То и дело появлялись и становились известными новые имена, открывались новые заведения. Люди, окончательно забывшие про ужасы мировой войны, хотели веселиться и развлекаться. «Задним умом всяк крепок, — думал я. — Но ведь в 1925-м ничто не предвещало расцвета…» Скорее всего, предвещало, были какие-то признаки, но я, увлеченный мечтами о Париже, их не замечал. А то мог бы прославиться лет на семь раньше.

Делами в «Театрул ностру» заправлял некто Брашовяну, человек хитрый и подлый. Все, кто платит, норовит заплатить поменьше, а все, кто получает, хотят получить побольше — это закон. Существует множество уловок для того, чтобы обвести артистов вокруг пальца, вынудить их согласиться на плохие условия. Брашовяну использовал наиболее подлый способ. Условия в контракте прописывались привлекательные, но штрафы тоже были высокими. Я, будучи человеком ответственным и не подверженным пьянству, до поступления в «Театрул ностру» не обращал большого внимания на штрафы. Меня они не касались. Я не из тех, кого штрафуют. Единственный раз в жизни я сорвал выступление. Это было в Салониках. Формально я был виноват, но на самом деле меня вынудили так поступить.

Подписывая контракт с Брашовяну, мы не понимали, что кладем головы в пасть тигру. При мельчайшей возможности Брашовяну выставлял штраф. Если попытаться возмутиться или объяснять ему, что он поступает неправильно, тут же следовал еще один штраф, за пререкания с дирекцией и невыполнение ее требований. Следом за Брашовяну ходил его ассистент, плюгавый человечек по фамилии Пыслару. Он держал в руках тетрадь, в которую записывал штрафы. Приведу два примера того, как были оштрафованы я и Зиночка, чтобы дать представление о штрафах в «Театрул ностру».

Однажды во время моего выступления на гитаре лопнула струна. Знать, когда лопнет струна, это все равно что знать, когда умрет человек. Я настраивал гитару перед каждым выступлением и, конечно же, пробовал на прочность каждую из струн. Резко и сильно ударял по ним несколько раз. Но тем не менее иногда струны лопались во время выступлений. Публика этого не замечала, поскольку, будучи опытным гитаристом, я без особых проблем завершал свое выступление. Допою песню без одной струны и беру запасную гитару, которая всегда была наготове. Никто никогда не заикался о штрафе по этому поводу. А вот Брашовяну оштрафовал меня за небрежность и еще за то, что я принялся с ним спорить. Разозлил он меня так, что мне хотелось разбить гитару о его лысую голову, похожую на бильярдный шар.

Зиночку в первый раз он оштрафовал за то, что она явилась в театр за двадцать минут до выступления. Согласно правилам, артисты должны были являться за полчаса. Правило это, как и большинство правил Брашовяну, было дурацким. Умный человек прописал бы, что артист должен быть полностью готов к выступлению за пять минут до его начала. Это было бы правильно. Но зачем приходить за полчаса? У каждого свои привычки. Быстрая Зиночка переодевалась и гримировалась в пять минут. Зачем ей являться за полчаса и слоняться без дела? Она не опоздала на выступление и не могла на него опоздать. Но подлый Брашовяну выставил ей два штрафа — за нарушение правил и за спор с ним. И таких вот штрафов было много. Раз в неделю, а то и два, нас штрафовали.

Получив плату за первый месяц, мы с Зиночкой увидели, что благодаря штрафам она сократилась ровно наполовину. Конечно же, мы были недовольны и начали подыскивать себе другое место. Но тут на нас обрушились одно за другим два несчастья.

Сначала, в декабре 1928 года, пришла телеграмма от отчима, в которой говорилось о тяжелой болезни мамы. Я помчался в Кишинев. Зиночка поехала со мной, поскольку не хотела оставлять меня в такой час. Брашовяну нехотя отпустил нас. В Кишиневе мы пробыли неделю. Мама скоро пошла на поправку. У нее случился сердечный приступ, но, на счастье, не очень серьезный. Зиночка познакомилась с моими родными. Все, кроме отчима, произвели на нее хорошее впечатление. С отчимом же она держалась немного натянуто, потому что он сразу же взял в общении с ней неверный тон. Начал разговаривать свысока, на правах старшего родственника, а такое мало кому нравится.

Дела у отчима шли плохо. Его заработок едва позволял сводить концы с концами семье из четырех человек (в 1917 году родилась моя сестра Валя, а в 1920-м — Катя). Я оставил маме некоторую сумму денег, пожурил ее за то, что в письмах она не была откровенна со мной, и пообещал ежемесячно высылать сколько смогу.

Я радовался тому, что Зиночка сразу же подружилась с моими сестрами. Она держалась с ними запросто, словно подруга. Много рассказывала им о наших выступлениях. У сестер от восторга горели глазенки. Я уже тогда понял, что они станут актрисами, и не ошибся. Так оно и вышло, причем обучала их актерскому мастерству Зиночка, имевшая педагогические способности. У меня же таких способностей нет. Я с детства хорошо умею играть на гитаре, но обучать кого-то этому делу не могу, не хватает терпения. Пробовал несколько раз, на фронте и в госпитале. Люди просили: «Научи!», я учил, но очень скоро выходил из себя, сердясь на моих учеников, которые не могли с одной-двух попыток сыграть так, как я показывал. А Зиночка может уделить несколько дней отработке одного-единственного движения, но зато оно будет усвоено так, что и во сне станцуешь правильно.

Я снова заговорил о переезде моих родных в Бухарест. Я готов был устроить этот переезд безотлагательно, но отчим сказал, что ему нужно время на то, чтобы закончить дела в Кишиневе и договориться о работе в Бухаресте. Переезд был отложен.

Вернувшись в Бухарест, я узнал, что за время нашего отсутствия Брашовяну перекроил театральную программу самым невыгодным для нас образом. Он уменьшил количество наших выступлений, а оставшиеся расставил очень неудобно. На мой вопрос он ответил: «А чего, собственно, вы ожидали? Вас не было неделю, и мне пришлось затыкать «дыры» в программе!» Дело было не в том, что ему пришлось затыкать «дыры». В жизни случается всякое. Порой актеры вынужденно пропускают выступления по болезни или иной уважительной причине. На это время их замещают другие, но, когда актер возвращается к работе, восстанавливается статус-кво. Мы же по возвращении были поставлены в худшие условия. Поскольку впереди было Рождество, когда поиски работы невозможны, я решил смолчать, и мы продолжили выступать в «Театрул ностру». Лучше хоть какая-то работа, чем никакой. Но в январе мы собирались уйти от Брашовяну. Непременно. Мы могли сделать это без выплаты неустойки, поскольку Брашовяну по своей воле ухудшил наши условия. По сути, это означало прекращение действия нашего контракта.

Работать в «Театрул ностру» было сложно не только из-за Брашовяну, но и из-за царившей там атмосферы бесконечных склок между артистами. Какой-то мудрец очень верно подметил, что рыба начинает портиться с головы. Если труппой руководит подлец, то добросердечия в ней не будет. Артисты опускались до того, что подсыпали друг дружке перец в румяна! Я впервые в жизни столкнулся с таким буйством самых низменных страстей. Актеры — люди, и ничто человеческое им не чуждо. Можно завидовать, можно испытывать неприязнь, но всегда же следует помнить о приличиях. Я очень люблю свою работу и выступаю с огромным удовольствием. Зиночка тоже такая. Но в «Театрул ностру» мы с ней шли словно на каторгу и выступали там без огонька.

В начале января 1929 года в Риге скончался Зиночкин отец. Я объявил Брашовяну о нашем уходе, и мы уехали в Ригу. Зиночка была убита горем, поэтому мы задержались в Риге на две недели после похорон, чтобы дать ей возможность прийти в себя. К моему огромному сожалению, с Зиночкиными родственниками мне поладить не удалось. Они смотрели на меня неприязненно, слова цедили сквозь зубы. Было понятно, что они считают меня не парой Зиночке. Что поделать? Мне приходилось с этим мириться, поскольку я знал, как сильно Зиночка привязана к своей родне и, в особенности, к матери. Ценой огромных усилий, иначе говоря — множества комплиментов и похвал, мне удалось немного смягчить сердце Зиночкиной матери. Я хвалил все, начиная от ее ужасно невкусной стряпни и заканчивая Ригой, которая, надо сказать, мне понравилась. Добился того, что она хотя бы перестала брезгливо морщиться, когда разговаривала со мной. Впоследствии наши отношения еще немного улучшились. Этому поспособствовало рождение нашего с Зиночкой сына. Дети могут как сближать людей, так и отдалять их друг от друга.

В Риге я встретил знакомого мне по Кишиневу иллюзиониста Шейнфельда. Он рассказал, что в Черновцах есть работа для нас с Зиночкой в недавно открывшемся кабаре «Ольга-бар», владельцем которого был его двоюродный брат. Мы решили поехать в Черновцы и поработать там до лета, а летом уехать в Кишинев или в Бухарест, в зависимости от того, где найдем работу. Летом в Черновцах делать было нечего, жизнь там замирала. Была у нас мысль и о том, чтобы осесть на время в Риге (Зиночка хотела бы и насовсем), но на тот момент не было ясно, чем мы можем там заняться. За время пребывания в Риге я успел познакомиться не только с городом, но и, при помощи Зиночки, завести кое-какие знакомства в тамошней артистической среде. В частности, познакомился с композитором Оскаром Строком[31] и известным рижским отоларингологом Соломиром. Услугами Соломира пользовались Шаляпин и Собинов. О нем говорили, что он способен вернуть пропавший голос, несмотря ни на что. Слава богу, мне никогда не пришлось становиться его пациентом, мы только дружили.

Рига мне понравилась, но не особо понравился здешний холодный климат. Летом и в начале осени Рига производит хорошее впечатление, а вот зимой здесь сыро, холодно, уныло. «Это с непривычки, — убеждала меня Зиночка. — Если поживешь немного, так и уезжать не захочешь».

В начале 20-х годов все в Европе были уверены, что большевики долго не продержатся. Вот-вот произойдет что-то, что положит конец их власти. Сам я никогда не занимался политическими прогнозами, но с огромным интересом следил за тем, что происходило в Советском Союзе. Вернее, пытался следить, поскольку в европейских газетах все происходящее там рисовалось только в черных тонах. Я, конечно же, этому не верил, поскольку хорошо понимал, что в жизни всегда плохое соседствует с хорошим и что страна, в которой все плохо, существовать не может. Получать сведения из первых рук я не имел возможности, поскольку никто из моих знакомых не бывал в Советском Союзе. Но в Черновцах у меня неожиданно и случайно появилась такая возможность.

В «Ольге» было заведено так, что афиши расклейщикам выдавал гардеробщик. Однажды, когда я снимал пальто, явился один из расклейщиков. Когда гардеробщик передавал ему перевязанную бечевкой пачку афиш, бечевка вдруг разорвалась, и афиши рассыпались на полу. Среди них я заметил такого же размера листовки с заголовком «Обращение к трудящимся Буковины», написанным на украинском языке. Я сделал вид, что ничего не видел. Отдал гардеробщику пальто и ушел. Когда под утро, уже после закрытия кабаре, я пришел в гардероб за пальто, то гардеробщик смотрел на меня очень настороженно. «Я ничего такого не видел, пан Стефан, — сказал ему я. — Подумаешь, рассыпались афиши. Какой пустяк!» Гардеробщик ничего не ответил. Несколько дней он продолжал смотреть на меня настороженно, но когда убедился, что от меня ему не стоит ждать неприятностей, расположился ко мне и мы начали не просто перебрасываться обычными фразами о погоде и здоровье, но и вести более пространные разговоры. Я не знаю, был ли пан Стефан коммунистом или просто сочувствующим. Об этом я не спрашивал. Мы просто разговаривали на разные житейские темы. Однажды разговор коснулся города Винницы, где у пана Стефана жили родственники. У меня же в Виннице до революции жила тетка Аглая Никаноровна, двоюродная сестра моей матери. Сведений о ней мы не имели. Уже после войны, в 1947 году, мне удалось узнать о тетке. Оказалось, что она умерла еще в 1926 году. Но тогда я этого не знал. Поговорив о родственниках, я сказал пану Стефану, что интересно было бы хотя бы одним глазком взглянуть на то, что происходит в Советском Союзе. Он мне ответил, что взглянуть трудно, а вот прочесть об этом можно. На следующий день он принес мне газету «Радянська Украйна»[32]. Газета была относительно свежей, всего лишь недельной давности. Я не очень хорошо знаю украинский язык, но для чтения моих знаний хватало. Пока мы были в Черновцах, я каждую неделю получал от пана Стефана что-то для чтения. Все это мы с Зиночкой читали тайком и могли обсудить только друг с другом и ни с кем больше. То, о чем писали советские газеты, казалось нам сказочным, невероятным. Очень многое было непонятным. Мы старались восполнить непонятное при помощи догадок. С тех пор у меня возникло стойкое желание непременно побывать в Советском Союзе. Вот уже более двадцати лет я живу с ним. Казалось бы, сейчас дорога в Советский Союза открыта, можно уехать сразу… Открыта, но не для всех. Нам с Верочкой мешает уехать разница в наших статусах. Я, как иностранный (румынский) подданный, должен обращаться за разрешением в Министерство иностранных дел СССР. Верочка, как перемещенное лицо[33], должна обращаться в комиссию по репатриации[34]. В разных инстанциях дела рассматриваются по-разному. И сроки повсюду свои, и решение может быть принято любое. Что будет, если Верочке разрешат ехать завтра (ее дело решится быстро), а мне только через год или через два? Мы же оба сойдем с ума от столь долгой разлуки. А что, если мне вообще не дадут советского гражданства? Это означает разлуку навсегда. Я исписал целую кипу бумаги, объясняя разным начальникам особенности нашего положения. Кому только не писал! Отовсюду приходят одинаковые ответы, смысл которых сводится к тому, что существует установленный порядок и никто ради нас не собирается его нарушать. Мне почему-то казалось, что в государстве рабочих и крестьян не может быть бюрократии, но я ошибался. Бюрократия есть и бороться с бюрократами все равно что биться головой о стену. Мне советуют оформить Верочке румынское гражданство и выезжать вдвоем через Министерство иностранных дел. Совет на самом деле не умный, а глупый. Для получения румынского гражданства Верочке придется сначала отказаться от советского. Кто же ей даст его снова через несколько месяцев? Воистину, прежде чем советовать, надо дать себе труд подумать.

Один из советских генералов, фамилию которого я называть не стану, посоветовал мне написать Сталину. Но мне неловко из-за такого пустяка, как разрешение на въезд, беспокоить столь занятого человека, руководителя огромного государства. Я уповаю на то, что рано или поздно у кого-то из бюрократов голос разума возобладает над инструкциями и правилами. Я всего-то и прошу, чтобы в министерстве вместе с моим ходатайством иностранца в порядке исключения рассмотрели бы и ходатайство моей жены, перемещенного лица. Считаю, что наш брак дает мне право просить об этом. Ведь мы с Верочкой семья, единое целое. Я даже словами не могу выразить, насколько мы едины.

Если не считать знакомства с паном Стефаном и чтения советских газет, то больше ничего интересного в Черновцах не произошло. «Ольга» большой популярностью у горожан не пользовалась, зал вечно был полупустым, и владелец постоянно задерживал плату. Но, в конце концов, заплатил все, что был должен. Уезжали мы с Зиночкой из Черновцов с таким чувством, что больше сюда никогда не приедем, нечего здесь делать. Правда, весной 1932 года мы все же приехали в Черновцы на два месяца, но тогда уже выступал я один с песнями, и не в «Ольге», а в кабаре «Бельвью».

Ехать решили в Кишинев. Предварительно я побывал там один, без Зиночки, навестил родных и договорился о работе сразу в двух хороших местах, в ресторанах при гостиницах «Лондон» и «Швейцария», лучших в городе. Гостиничные рестораны хороши тем, что большая часть публики в них постоянно меняется. Одни уезжают, приезжают другие. Поэтому там можно рассчитывать на длительный контракт без опасения надоесть публике. В обоих ресторанах мы заключили контракты на год, а в свободное время выступали еще где придется, большей частью — в кинотеатрах. Мне надо было помогать родным, и Зиночкина мать после смерти мужа перешла на ее попечение. Кроме того, мы начали копить деньги на дом. Пора уже было вить где-нибудь семейное гнездо. После трагедии, которая произошла в Афинах, Зиночка очень долго, почти полтора года, не хотела даже слышать о детях. Но еще в Черновцах вдруг сказала мне, что неприятие это было вызвано боязнью повторения чего-то подобного и что теперь она успокоилась и мысли о детях ее радуют. Мы мечтали о собственном доме, в котором непременно будет небольшой концертный зал, где мы сможем репетировать, учить наших детей и выступать перед гостями. Забегая вперед, скажу, что подобным домом мы так и не обзавелись.

В «Лондоне» и «Швейцарии» мы только танцевали. Пели в обоих ресторанах исключительно французские певицы. Говоря «французские», я подразумеваю не национальность (француженок среди них, кажется, вообще не было), а репертуар — французские романсы, исполняемые las femmes fatales[35]. В кинотеатрах время от времени удавалось спеть песню-другую, и это было для меня праздником. Танцевать к тому времени я разлюбил окончательно. Признаюсь честно, что танцором я был посредственным, не хуже, но и не лучше многих. Пел я гораздо лучше. Вдобавок в песне легче можно излить душу, нежели в танце, а для меня очень важно выразить свое настроение. Я же не просто выступаю для увеселения публики. Я выхожу к людям и разговариваю с ними языком песни. Мой репертуар зависит от настроения. Иногда в нем преобладают веселые песни, иногда — грустные. И если я чувствую, что слушатели поняли мое настроение, то считаю, что выступление удалось. Меня не раз спрашивали в лоб: «Скажите, как вам удалось добиться такой известности?» С вежливого языка обычный этот вопрос можно перевести так: «У вас, Петр Константинович, нет шаляпинского голоса, но люди вас почему-то любят». Так вот, любят меня за то, что я в песню душу вкладываю. Пою не абы чего, а о своем пою, о том, что пережил, что на душе лежит. Если кому-то мои слова покажутся выспренними, то знайте, что я говорю правду.

Чем дальше, тем сильнее тянуло меня петь, и я с тоской вспоминал мои былые выступления с гитарой. А иной раз — и с балалайкой. В Константинополе публика очень любила скабрезные частушки, от которых даже кирпичи краснели. Приходилось петь, хотя сам я скабрезности этой не люблю. И тут вдруг я получаю телеграмму из Риги от Оскара Строка: «Есть возможность выступать с песнями в одном кафе. Дело стоящее. Приезжайте, если согласны». Строк слышал, как я пою, я пел ему и еще нескольким знакомым, когда был в Риге. Без какой-либо задней мысли пел, просто захотелось сделать приятное приятным мне людям. А они, оказывается, оценили и запомнили.

Телеграмма — это еще не контракт. При всем моем уважении к Оскару Строку одной фразы «Дело стоящее» было мало для того, чтобы срываться с места и лишаться двух контрактов, которые нас с Зиночкой неплохо кормили. Но и упустить такого шанса я не мог. Дал телеграмму в Ригу, сообщил, что выезжаю, и объяснил в «Лондоне» и «Швейцарии» все, как было. Так, мол, и так, мечтаю петь, получил приглашение из Риги, но что из этого выйдет, еще вилами на воде писано. Отпустите, а если вдруг не выгорит, то вернусь к вам. В обоих ресторанах мне пошли навстречу. Позволили досрочно разорвать контракт без выплаты неустойки и заверили, что «в случае чего» примут меня обратно с распростертыми объятиями. Кишинев — милый патриархальный город, там все дела решаются по-свойски и люди охотно идут друг другу навстречу, памятуя о том, что сегодня ты поможешь ближнему, а завтра он поможет тебе.

Возвращаться не пришлось. После пробного выступления владелец кафе «А.Т.» подписал со мной контракт. С танцами отныне было покончено, танцевальных контрактов я больше не заключал. В декабре 1929 года началась моя большая певческая карьера. Это произошло благодаря Оскару Строку и Герберту Шмидту, который руководил оркестром в «А.Т.» и сам играл в нем на скрипке. Без этих двух людей не было бы певца Петра Лещенко. В Риге было много хороших людей, которые помогали мне бескорыстно. Видели, как я хочу петь, и помогали. Доктор Соломир ссудил меня деньгами для поездки в Берлин, где мои песни были впервые записаны на пластинки. Импресарио Исаак Тейтельбаум был устроителем моих первых гастрольных турне в качестве певца. Иной раз на вопрос о том, где я родился, я отвечаю журналистам так: «Вообще-то родился я в Херсонской губернии, но как певец родился в Риге».

Зиночка немного расстроилась из-за того, что наш дуэт распался, но я сказал ей, что это к лучшему, что теперь она может отдохнуть, поскольку в «А.Т.» мне платили столько, сколько мы танцами вдвоем не зарабатывали. В актерской иерархии я поднялся сразу на несколько ступенек выше.

Я был счастлив. Когда же Зиночка сказала мне, что она снова ждет ребенка, счастье мое утроилось. Я сдувал с нее пылинки, оберегал от всех забот, старался сделать все для того, чтобы она была всем довольна. Мать ее, видя, как я забочусь о Зиночке, начала относиться ко мне лучше, чем прежде. До сердечных отношений между нами так и не дошло, но я был рад любой малости, любому изменению в лучшую сторону. Худой мир всегда лучше доброй ссоры.

В Риге я чувствовал себя птенцом, который долго ходил по земле и наконец-то расправил крылья и взлетел. Должно быть, птицы испытывают от полета такое же счастье, какое испытывал я от выступлений в кафе «А.Т.». Я чувствовал себя настоящим артистом. Не то чтобы я раньше был артистом липовым, просто до «настоящего» мне кое-чего недоставало. В моих собственных глазах.

В Риге у меня быстро появились поклонники. Рижане говорили: «Пойдем в «А.Т.» слушать Лещенко». Иногда, пускай и нечасто, меня узнавали на улице. Рижане — люди сдержанные. В Кишиневе можно преспокойно завязать разговор с незнакомцем, а в Риге такое не принято. То, что меня узнали, я понимал по взглядам, которые задерживались на мне немного дольше обычного. Только раз одна восторженная дама наговорила мне комплиментов, от которых я не знал, куда деваться. Я не любитель пышных, цветистых славословий и вообще не слишком-то склонен доверять словам. Гораздо больше могут сказать глаза во время выступления. Когда я вижу, как глаза сияют, или же вижу на них слезы, то понимаю, что мое пение оценено по достоинству. Все рецензии, все похвалы и славословия ничто перед теми живыми откликами слушателей, которые я вижу во время выступлений. Давно решил, что как только перестану видеть эти отклики, то прекращу петь. Кому нужно пение, которое не затрагивает сокровенных душевных струн? Никому такое пение не нужно.

За год работы в кафе «А.Т.» я как артист вырос на голову. Я — самоучка, до всего, что знаю и умею, доходил сам с помощью добрых людей. Поднимался по ступенькам все выше и выше, совершенствуя свое актерское мастерство. Но в какой-то момент (это произошло в Черновцах) я понял, что давно уже не поднимаюсь, а топчусь на месте. Для дальнейшего развития мне нужен был толчок, какой-то мощный стимул, и таким стимулом стало знакомство с Оскаром Строком.

Оскар — талантливый композитор и замечательный человек. У него есть редкий дар чувствовать музыку. Не слышать, а именно чувствовать. Тот, кто чувствует музыку, поймет, что я имею в виду. Словами этого не объяснить. Огромное счастье для певца или музыканта иметь своего композитора. Композитора, который хорошо тебя знает, понимает твои возможности, пишет музыку персонально для тебя и дает хорошие советы. Оскар Строк может заменить собой целую консерваторию, настолько широки его познания. Композиторы бывают разные. Есть такие, кто не видит дальше своего носа, а есть такие, как Оскар. Сколько хорошего ни напиши об этом человеке, все будет мало. Во время войны мы потеряли друг друга из виду. Я с тревогой думал — как дела у Оскара? Успел ли он эвакуироваться или же попал к немцам, что означало для него верную гибель. Не могу описать, с какой радостью узнал я после войны о том, что Оскар жив-здоров и по-прежнему живет в Риге. Надеюсь, что в недалеком будущем смогу его обнять. С великим нетерпением жду нашей встречи.

Любой эстрадный певец в начале своей певческой карьеры невольно пытается подражать оперным певцам. Я не исключение. Кумирами моей юности были Шаляпин, Собинов, Севастьянов, Смирнов… Стараясь подражать им, я утрачивал индивидуальность и вообще пел хуже, чем мог петь. Оскар посоветовал мне: «Не надрывайся, помни что ты не в опере, а в кафе. Надо мягче, нежнее…» Если бы записать все советы, которые дал мне Оскар, то из них можно бы было составить книгу. Но я их не записывал, а запоминал, на то, что касается работы, память у меня хорошая.

Другим моим учителем стал Герберт Шмидт. Мои выступления проходили на его глазах, и стоило мне сделать что-то не так, как Герберт указывал мне на это и объяснял, как надо делать. Должен признаться, что далеко не всегда я выслушивал замечания Герберта с благодарностью. Иной раз мне казалось, что он придирается ко мне. Тем паче, что в отличие от мягкого и бесконечно терпеливого Строка Герберт мог делать замечания в резкой форме. Например, мог сказать: «Ты поешь так, будто подаяния просишь» или «Это никуда не годится! Люди слушают только тех, кто поет лучше их, а не хуже». Я начинал спорить, но спорить с Гербертом было невозможно. Стоит, качает своей умной головой и повторяет одно и то же: «Петр, ты ошибаешься!» В жизни Герберт был невероятно спокойным человеком. Преображался он, лишь когда брал в руки скрипку. Играл зажигательно, мощно. Я слушал и думал о том, что так же, наверное, играл великий Паганини. Тогда я временами обижался на Герберта, но сейчас вспоминаю его советы с огромной благодарностью. Артист, который совершенствует свое мастерство для того, чтобы стать настоящим артистом, нуждается в строгом советчике, который замечает все огрехи и вовремя на них указывает. И советчику этому положено быть придирчивым, то есть замечать и то, чего не заметила публика.

В декабре 1930 года я выехал на месячные гастроли в Белград. Это были уже совсем не те гастроли, как прежде. Прежде мне приходилось самому искать, с кем бы заключить контракт, чтобы обеспечить себя работой на несколько месяцев. Сейчас же я получил приглашение. «Вас рекомендовали наши общие знакомые… Не пожелали бы вы выступать у нас на таких-то условиях?..» Совершенно иной тон. Я колебался — ехать или нет? В кафе меня отпускали на месяц, но Зиночка была на восьмом месяце, и я не хотел оставлять ее в такой момент. На протяжении всего срока ее беременности я сильно переживал. Временами мое волнение было таким, что я просто места себе не находил. Это случалось, когда Зиночка жаловалась на недомогание или когда ее что-то огорчало. Я боялся повторения трагедии. Но все, начиная со Строка и заканчивая Зиночкой, в один голос сказали, что я должен ехать. Первое серьезное приглашение, нельзя им пренебрегать. Тем более что Белград был самым русским городом Европы и гастроли в Белграде были для русского певца своеобразным знаком отличия. Окончательно мои сомнения развеяла моя теща. «Вы скоро станете отцом, и вам не стоит пренебрегать хорошими заработками, — сказала мне она. — Поезжайте с легким сердцем, ведь вы оставляете Зину не одну, а на моем попечении».

Я поехал. Встретили меня очень тепло, несмотря на то что тогда я был никому не известным в Белграде артистом из Риги. А белградская публика была весьма избалованной. Меня уговаривали остаться еще на месяц, но я отказался, потому что Зиночка вот-вот должна была родить, а я хотел в этот знаменательный момент быть рядом с ней. Я успел вернуться в Ригу до того, как родился наш сын Игорь. Роды прошли благополучно, ребенок родился здоровым, у меня будто камень с души упал. Роды начались вскоре после того, как я ушел в кафе выступать. Незадолго до конца выступления в кафе появилась наша соседка Ева. Встала в дверях, встретилась со мной взглядом и дважды кивнула, давая понять, что ребенок родился. Я взглядом спросил: «Кто?» Ева нарисовала в воздухе пальцем букву «D», потому что «сын» по-латышски будет «делс». А я понял — дочь. Прибегаю домой и кричу: «Покажите мне Оленьку!» А теща глаза на меня вытаращила и спрашивает: «Какая Оленька? Зина мальчика родила!» Крошечному человечку взрослое имя Игорь подходило мало, поэтому мы переделали его в Икки.

Новости в Риге распространяются мгновенно, и совершенно незнакомые люди в кафе поздравляли меня с рождением сына. Счастью моему не было предела. Мальчик родился здоровым, все хорошо, теперь только жить да радоваться. Жить и работать. В «А.Т.» я зарабатывал так, что и на жизнь хватало, и была возможность кое-что откладывать на черный день. Но я старался заработать как можно больше, чтобы моя семья ни в чем не нуждалась. Я всегда помнил о том, что актерская слава переменчива и непостоянна. Кто знает, что ждет меня впереди? Пока есть возможность, следует работать как можно больше.

Летом мы уехали из Риги в Либаву[36], моду отдыхать в которой завел еще Александр Третий. Там я пел в ресторане «Юрмала» и в двух кинотеатрах. Владельцу ресторана (забыл его имя) сильно не нравилось то, что я выступаю на стороне. Он хотел, чтобы я пел только у него. Однако в нашем контракте такого пункта не было. Я предложил ему единственно верный выход из создавшегося положения. Пускай он доплачивает мне то, что я получаю в ресторанах, и тогда я стану петь только у него. Оскар, узнав об этом, рассмеялся и сказал, что я продешевил, поскольку эксклюзивный контракт подразумевает двойную, а то и тройную плату. Я этого не знал, поскольку со мной никто прежде таких контрактов заключать не пытался.

Выступления в Либаве сильно поспособствовали росту моей известности. В Либаву съезжалась публика отовсюду. Много было из Ревеля, приезжали из Кенигсберга[37] и даже из Варшавы. Русская речь слышалась повсюду. В Либаве я познакомился с Казимиром Юношей, рижским поляком, владельцем нотного магазина. Юноша в прошлом был импресарио и сохранил полезные связи по всей Европе. В сентябре, уже по возвращении в Ригу, он предложил мне записать в Берлине несколько пластинок с моими песнями. Речь шла о знаменитой фирме «Парлофон». Юноша заверил меня, что мои пластинки будут хорошо раскупаться. Я же колебался, поскольку ехать в Берлин и жить там мне предстояло за собственный счет. Около двух недель без работы, расходы, а будет ли от пластинок толк, неизвестно. В моем представлении свои песни на пластинки записывали только признанные знаменитости, к примеру, такие как Шаляпин. Кто купит пластинку Петра Лещенко? Но Юноше все же удалось уговорить меня. Решающим доводом стало то, что он собирался выписать в свой магазин крупную партию моих пластинок. «Ну раз уж такой опытный торговец музыкальным товаром хочет торговать моими пластинками, то дело стоящее», — подумал я и поехал в Берлин.

Юноша договаривался относительно меня с самим Карлом Линдстремом, владельцем «Парлофона». Линдстрем сильно меня удивил, когда сказал, что сам в музыке ничего не смыслит, но доверяет знатокам. Я думал, что Линдстрем шутит, но позже мне объяснили, что он на самом деле совершенно не разбирается в музыке, но зато у него есть коммерческая хватка и инженерный ум. Контракт, который я подписал с Линдстремом, предполагал выплату процента от продаж пластинок. В случае неуспеха я не получал ничего. Это было справедливо, ведь то была моя первая запись.

При записи пластинок возникло неожиданное препятствие, которое едва не погубило всю затею. Выяснилось, что у меня не получается петь хорошо в незнакомой, немного нервировавшей меня обстановке и вдобавок — в отсутствие зрителей. Для того чтобы песня ожила, нужны зрители, а в студии я чувствовал себя так, словно меня засунули внутрь патефона. Два дня ушли на то, чтобы освоиться. Я закрывал глаза, представлял, будто нахожусь в «А.Т.», и пел. Пришлось изрядно помучиться, но в итоге я записал все десять песен, которые отобрал для пластинок Юноша, и уехал в Ригу довольный. В том, что мои пластинки будут иметь успех, я уже не сомневался. Раз уж сам Линдстрем доверяет мнению Юноши, то конфуза выйти не должно. Вспоминаю добрым словом Отто Добрина, оркестр которого аккомпанировал мне во время записи. Отто понимал, что я новичок в этом деле, что я сильно волнуюсь, и всячески старался меня приободрить.

Я вообще по натуре человек мнительный. Не люблю загадывать: семь раз отмерю, прежде чем отрезать. А если когда-то и поспешу, понадеюсь на «авось», то сразу же получаю от жизни хорошую плюху.

Пластинки мои имели успех и принесли мне неплохой доход. Зиночка радовалась успеху больше моего. Часто рассказывала мне: «Вот сегодня я шла по такой-то улице и услышала из раскрытого окна твое пение». Патефон с живым голосом не сравнить, но мне нравилось, как звучали мои песни с пластинок. Я опасался, что получится хуже. В жизни моей стало одним удовольствием больше. Теперь я мог дарить людям мои пластинки. Это оказалось невероятно приятным занятием. Первую пластинку я подарил Оскару, написав на конверте: «С благодарностью за все». После, при каждом случае, дарил ему новую. Оскар шутил, что он по примеру Христиана Барона[38] собирается сделать особый шкаф для моих пластинок.

Настал день, когда я почувствовал, что в Риге мне не хватает простора. Я долго не говорил этого Зиночке, поскольку боялся, что она не захочет покидать Ригу, но все же решился и сказал, что подумываю о переезде в Бухарест, а также о том, чтобы наконец-то перевезти туда моих родственников. Зиночкиной матери я тоже предложил ехать с нами. К моему огромному удивлению, уговаривать мне никого не пришлось. Зиночка с матерью сразу же согласились на переезд. «Я понимаю, что Бухарест может дать артистам гораздо больше, чем Рига, — сказала моя теща. — Не можешь же ты всю жизнь петь в кафе».

За время моей работы в «А.Т.» кафе перешло из одних рук в другие. Новый владелец не спешил заключать со мной новый контракт на осень 1932-го — весну 1933 года. Обычно с теми, кто уже работает, контракты заключаются загодя, но подошел март, а о контракте не было сказано ни слова. Я расценил это как намек на то, что кафе во мне больше не нуждается, и в душе порадовался тому, как точно мои намерения совпали с житейскими обстоятельствами.

Зиночка сказала мне, что засиделась дома и ждет не дождется, когда сможет вернуться к работе. Оказалось, что, пока я отсутствовал дома, она втайне от меня танцевала и делала гимнастику, чтобы восстановить форму после родов. «Зачем надо было скрываться от меня?» — спросил ее я. Зиночка ответила: «Я боялась, что ты станешь надо мною смеяться». Зиночкина мать охотно нянчила внука и вела все хозяйство. Зиночка могла располагать собой как ей заблагорассудится.

Мы решили, что снова станем танцевать вместе, а кроме того, я буду петь. Большинство танцев предполагало наличие партнера, а брать на эту роль постороннего человека не хотелось ни мне, ни ей. Я также предложил Зиночке петь дуэтом и даже подобрал для этого репертуар, но она наотрез отказалась. Сказала: «Из этой затеи ничего путного не выйдет. Когда мы в прошлом иногда пели дуэтом, ты не был Петром Лещенко».

В мае 1932 года мы с Зиночкой, Икки и тещей уехали в Черновцы и три месяца проработали в «Ольге», чтобы Зиночка смогла бы окончательно обрести форму после столь долгого перерыва в работе. Пана Стефана, гардеробщика, я в «Ольге» уже не застал. Мне сказали, что полгода назад он уехал к родне куда-то под Сучаву[39]. Из Черновцов мы ненадолго заехали в Кишинев, чтобы проведать моих родных, а затем приехали в Бухарест.

Я снял квартиру на улице Смардан и сразу же начал подыскивать подходящее жилье для моих родных. Они наконец-то решились на переезд. Главным образом из-за сестер. Верочке было двенадцать лет, а Катеньке — пятнадцать. Пора было задуматься об их будущем. Обе хотели стать артистками. Мама была согласна, она считала, что каждый человек должен сам выбирать свое поприще, без какого-либо принуждения, иначе счастья не видать. Отчим когда-то произносил слова «артист» и «артистка» кривя губы, но с тех пор, как я начал регулярно помогать им деньгами, его отношение к артистам изменилось в лучшую сторону. Когда же я привез в Кишинев свои пластинки, отчим ставил патефон на подоконник, крутил пластинки при раскрытом окне и рассказывал всей улице, каким знаменитым певцом я стал. Я тогда еще не стал таким, но отчиму неведомо чувство меры. Раньше я выглядел в его рассказах бродягой и шалопаем, хотя никогда таковым не был, а сейчас стал «первым певцом в Европе». Меня эта перемена сильно забавляла. Мама же, принимавшая все за чистую монету, радовалась и говорила мне: «Я всегда знала, что рано или поздно Алексей тебя полюбит». У меня вертелась на языке колкость, которую я постоянно проглатывал, чтобы не расстраивать ее. Хотелось сказать: «Не меня он любит, мама, а мои деньги». Про меня говорили, что я скуп. Зарабатываю, дескать, много, а трачу мало и вообще знаю цену деньгам. Но молва сильно преувеличивала мои заработки, и никто не брал в расчет, что на моем содержании находились не только моя семья, но и мать, сестры и отчим. В Бухаресте у отчима дела пошли не лучшим образом, поскольку свое дело он знал плохо. То, что годилось для провинциального Кишинева, не годилось для столицы, где работали такие корифеи, как Луческу, Хейфиц или Блувштейн. Работать с отчимом постоянно не захотел ни один из зубных врачей, и ему пришлось перебиваться случайными заказами, а это дело ненадежное. Сразу же начались разговоры о том, что переезд в Бухарест был ошибкой, и я был вынужден значительно увеличить размеры своей помощи ради спокойствия матери и сестер. Иначе бы отчим отравил им жизнь своими попреками. Маму корил бы за то, что она согласилась на переезд, а сестер за то, что из-за них он вынужден страдать — ведь переехали ради их будущего.

Впрочем, осенью 1932 года я чувствовал себя настоящим богачом. У меня имелись кое-какие сбережения. От Линдстрема я получал деньги за каждую новую партию пластинок, а выпускались они постоянно. Венский филиал фирмы «Колумбия»[40] предложил мне контракт и выплатил солидный аванс. С бухарестским кабаре «Павильон Рус» я заключил контракт на хороших условиях. До Ротшильда мне было далеко, но лишняя копейка в кармане водилась. Бес меня попутал, мне захотелось увеличить свои капиталы вдвое или даже втрое. Я начал подыскивать выгодное дело, в которое можно было бы вложиться с большой выгодой. Цыгане говорят: «Если дурак ищет тумаков, он их обязательно найдет». «Выгодное» дело сосватал мне известный в то время маклер Адам Бершидский. Он познакомил меня с немцем Теодором Мейером, который заключил с примарией[41] Бухареста крупный контракт на строительство жилых домов. Строительство стоит больших денег, и Мейер нуждался в заемных средствах. Мне показали контракт и карту Бухареста, на которой были обозначены места строительства домов. Я навел справки через знакомого чиновника примарии и узнал, что контракт с Мейером действительно заключен. На вопрос о том, почему Мейер не хочет взять кредит в банке, мне рассказали сказочку о происках неких могущественных конкурентов, имевших влияние на крупные бухарестские банки. Мол, они сами мечтали заключить такой контракт, а когда контракт достался Мейеру, сумели настроить против него всех местных финансистов. И теперь нет другого выхода, кроме продажи акций. Я, на свою беду, поверил в эту сказочку. Мейер держался солидно (я тогда не знал, что все аферисты такого масштаба держатся солидно), а Бершидский талдычил: «Верное дело! Ах, какое дело! Через год будете иметь триста процентов!» Через год я имел на руках пачку ничего не стоящих бумаг. До лета 1933 года Мейер собирал средства, а затем исчез. Контракт с примарией он заключил на самом деле, только вот строить ничего не собирался. Ловкач Бершидский, которого подозревали в соучастии, от обвинений отговаривался тем, что он и сам был обманут. Тоже поверил Мейеру и вложил в его аферу «целое состояние». Видимо, кого-то эти отговорки не убедили, потому что спустя два месяца после бегства Мейера Бершидский был застрелен у себя дома. Насколько мне известно, убийц так и не нашли.

Это несчастье сильно испортило отношения между мной и Зиночкой. Я глубоко переживал случившееся, ругал себя за глупость, был готов от злости на себя головой об стену биться. Зиночка же, вместо того чтобы утешить меня, подливала масла в огонь, осыпая меня упреками. Мать ее поступала так же. Упреки длились долго, да и после время от времени они вспоминали о «сгоревших капиталах». Однажды я не выдержал и устроил скандал. Причина была вот какая. Зиночкина мать усадила Икки к себе на колени, начала гладить его по голове и приговаривать: «Эх, внучек, если бы твой папаша не пустил по ветру наши капиталы, то мы бы сейчас жили иначе». Эти слова предназначались не четырехлетнему ребенку, который не понимал, о чем идет речь, а мне, поскольку дело происходило на моих глазах. Я возмутился и попросил прекратить подобные разговоры раз и навсегда. В ответ услышал, что я, будучи виновным, не имею права возмущаться. Я отправил Икки в его комнату и впервые в жизни накричал на мою бывшую тещу. Я не любитель повышать голос, особенно в разговоре с теми, кто старше меня. Но в тот момент меня прорвало, словно какая-то плотина внутри сломалась. Невозможно же бесконечно сносить попреки. Особенно с учетом того, что я приложил все усилия для того, чтобы исправить свою ошибку. Работал как каторжник, и семья моя ни в чем не знала нужды. Я напомнил об этом своей бывшей теще и подчеркнул, что то были мои деньги, которые заработал я, и я вправе был решать, как ими следует распорядиться. Скандал подействовал, упреки прекратились, но теща нажаловалась Зиночке и отношения между нами охладели еще больше.

Наши с Зиночкой отношения можно сравнить с куском материи, которую тянут за оба конца. Материя натягивается все больше и больше, но до поры до времени не рвется. Но уж когда начинает рваться, то очень скоро из одного куска получается два. Нельзя доводить до разрыва, надо опомниться и перестать тянуть за концы. Однажды я написал песню «Платочек» о платочке-любви, которую неосторожно разорвали. Когда же попробовал ее спеть, то разрыдался и понял, что исполнять ее не могу. Листок с «неприкаянной» песней лежит где-то в моих бумагах. Разрыв между нами произошел летом 1936 года в Риге, когда мы оба поняли, что стали чужими друг другу. После этого семьи уже не было, было два человека, имевших общего ребенка и живших под одной крышей. Сам я рос без отца, я вообще не знаю, кто был мой отец. Мать о нем никогда не рассказывала, а на мои вопросы отвечала: «Не стоит он того, чтобы о нем вспоминать». Мне очень хотелось, чтобы у моего сына были и мать, и отец. Ради Игоря я долго закрывал глаза на то, что происходило дома. Ради Игоря я пытался заново полюбить Зиночку. Пламя былой любви иногда удается разжечь, но лишь в том случае, когда этого хотят оба. Если хочет один, то ничего не выйдет. Все мои попытки наталкивались на ледяное безразличие Зиночки. Всякий раз она давала мне понять, что виновен в случившемся лишь я один, что она обижена на меня и прощать не собирается. В вину мне ставилось все — от совершенно несвойственного мне эгоизма до интрижек. Чем же были вызваны мои романы на стороне, которые Зиночка презрительно называла «интрижками»? Тем, что на стороне я находил то, чего мне недоставало дома, — внимание, симпатию, тепло. На стороне я чувствовал, что кому-то могу быть нужным я сам, а не мои деньги. Романы мои были недолгими, поскольку всякий раз я страдал от того, что изменяю жене, женщине, уже ставшей мне чужой, но все же продолжавшей оставаться моей женой. Страдания приводили к скорому разрыву. Я обещал себе, что изменил Зиночке в последний раз, но наступал день — и начинался новый роман. Только с Верочкой вышло иначе. Встретив ее, я сразу понял, что встретил настоящую любовь, ту единственную любовь, которая останется со мной до последнего вздоха. Невозможно было даже подумать о расставании с Верочкой. Сердце холодеет от таких мыслей. Но с Верочкой мы встретились только в 1942 году.

Я знаю, что виноват перед Зиночкой и сыном, но жизнь сложилась так, как она сложилась, и ничего уже исправить нельзя. Мне хочется только одного — восстановить отношения с ними. Будь Зиночка другой, мы могли бы остаться друзьями, несмотря ни на что, и у Игоря был бы отец. Я пишу эти строки и надеюсь на то, что рано или поздно мы помиримся. Очень надеюсь.

В 1933 году один мой знакомый, Станислав Геруцкий, предложил мне открыть кафе на паях с ним и его приятелем Мариком Кавурой. Они вкладывали большую часть денег, необходимых для открытия заведения (по 40 % каждый), а я добавлял 20 % и обеспечивал кафе клиентуру своими выступлениями. В то время в Бухаресте было столько кафе и ресторанов, что без хорошей приманки для публики нечего было думать о том, чтобы начать дело. Я уже писал о том, что связался с Геруцким и Кавурой и вообще с ресторанным делом только ради Зиночки. Я хотел компенсировать то, что потерял на афере Мейера. Кафе, которое называлось «Касуца ностря», в переводе с румынского «Наш домик», прибыли не приносило. Я задумал его (задумки все были моими) как уютное заведение, которое может стать вторым домом для моих поклонников. Ставка была сделана не на шик с блеском, а на уют и покой. Оказалось, что публике нужно другое. Весной 1935 года мы с компаньонами решили закрыть кафе, а в ноябре того же года открыли на Каля Викиторией ресторан «Лещенко»[42], в котором было много блеска. На втором этаже, над рестораном, находилось несколько квартир. В самую большую переехали мы с Зиночкой и Икки, одну поменьше предоставили Зиночкиной матери, а оставшиеся две, тоже небольшие, я оставил для друзей. Получилось у меня при ресторане что-то вроде гостиницы. Я предлагал матери с отчимом объединить эти две квартиры в одну, чтобы они с сестрами там поселились, но отчим наотрез отказался. «Что мы — цыгане, чтобы всем табором вместе жить?» — глупо пошутил он. Отчим любил проехаться по адресу цыган, хоть и знал о том, как хорошо я к ним отношусь. В детстве и юности у меня было много друзей среди цыган, и я о них вспоминаю с теплотой. Хорошие были люди. Если ты цыгану друг, цыган с тобой последним поделится.

Ресторан оказался более удачной затеей, нежели кафе. Прибыль он начал приносить вскоре после открытия, но, как я уже писал, мне от той прибыли доставалось мало. Если бы я в то время, будучи на пике своей известности, заключил бы с Кавурой и Геруцким эксклюзивный контракт, то получил бы то же, что выплачивалось мне в виде прибыли, и бесплатную квартиру в придачу. То, что я жил над рестораном, тоже привлекало в него публику. Постоят на улице, поглазеют на наши окна, да зайдут в ресторан. Признаюсь честно, что я никогда не понимал подобного интереса. Одно дело — слушать мое пение и другое — стоять под окнами, ожидая увидеть меня в домашнем халате. Некоторые «поклонники» доходили до того, что рассматривали наши окна в бинокли из дома, расположенного напротив. Зиночку это возмущало, а меня скорее забавляло. Правда, из-за таких вот наблюдателей нашей частной жизни нам иногда приходилось днем задергивать шторы и сидеть при свете.

Охлаждение наших с Зиночкой отношений, к огромной моей радости, не отразилось на отношениях ее с моей матерью и моими сестрами. Она с удовольствием и очень добросовестно занималась с Валечкой и Катюшей. Научила их танцевать так же хорошо, как танцевала сама. И петь тоже научила, но пение моих сестер не шло дальше куплетов. Я надеялся, что сестры будут петь так же хорошо, как и мама, а то и лучше нее. Мама пела замечательно, голос у нее был сильным и приятным (низкое контральто). Если бы она стала артисткой, то непременно прославилась бы.

«Трио Лещенко» (Зиночка, Валечка и Катюша) сопровождало меня на гастролях. Трио танцовщиц выгодно выделялось на фоне дуэтов и больших ансамблей своей оригинальностью. Валечка очень скоро превзошла Зиночку, а стеснительная Катюша поначалу немного отставала от них, но годам к 17 начала танцевать не хуже Зиночки. В танце Катюша отставала от сестры, но зато у нее открылся другой дар. Она придумывала новые номера с такой легкостью, будто всю жизнь только этим и занималась. Очень важно не просто исполнить танец, а вложить в исполнение какую-то изюминку, чтобы отличиться от прочих танцоров. Публика не любит однообразия. Тот, кто просто танцует, не будет пользоваться ее любовью, как бы хорошо он ни танцевал. Каждый номер должен быть представлением, сценой из спектакля, иначе публике будет скучно. В хорошенькой головке Катюши было столько «изюминок», что все мы просто диву давались — в кого она уродилась такой выдумщицей? Доход от выступлений делили на троих поровну, хотя по обычаю Зиночке, как наставнице, полагалось получать вдвое больше. Но она сама настояла на том, чтобы дележ проходил не как принято, а по-родственному. После нашего расставания, оборвав все отношения со мной, Зиночка не стала делать того же с моими сестрами. Они продолжают общаться, но с одним условием, которое поставила Зиночка — ни слова обо мне. После развода она вычеркнула меня из своей жизни, и я бы мог принять это ее решение, если бы у нас не было сына. А так получилось, что она приняла решение за одиннадцатилетнего Игоря, оторвала его от меня, внушив, что я плохой, хотя на самом деле суть заключалась не в моих качествах, а в том, что мы стали чужими друг другу.

Тема моих отношений с сыном настолько болезненна для меня, что, начав рассказывать о чем-то другом, я то и дело на нее сбиваюсь. Постараюсь впредь этого не делать, ибо все, что мог написать по этому поводу, уже написал.

Выступать вместе с «Трио Лещенко» мне очень нравилось. Танцевальные номера приятно разнообразили пение и давали мне возможность немного передохнуть. Те, кто думает, что пение — легкий труд, могут попытаться спеть подряд, громко и внятно, несколько песен. Хотя бы шесть-семь. А я, бывало, пел и по тридцать — сорок.

Особенный успех у зрителей имели шуточные кавказские куплеты про Карапета, сопровождаемые танцевальной пантомимой трио. По предложению Катюши, во время исполнения припева: «Карапет мой бедный, отчего ты бледный? Оттого я бледный, потому что бедный!» — я клал гитару на колени нижней декой вверх и отбивал на ней ритм руками, словно на барабане. Для этого номера пришлось завести особую гитару, поскольку я не мог позволить себе столь варварского обращения с дорогими инструментами, на которых обычно играю. Многие удивлялись и удивляются тому, как придирчиво я выбираю гитары, но моя придирчивость обоснованна. Аккомпанируя себе на плохом инструменте, хорошо не споешь. Однажды в Бельцах[43] у меня украли из гостиничного номера две гитары и еще кое-что из вещей, и мне пришлось играть на срочно купленном инструменте, никудышном. Ох, что это была за мука, я и передать не могу. Лучше бы я отменил выступление.

Иногда я, желая тряхнуть стариной, выступал в «Трио Лещенко» вместе с сестрами, а Зиночка тогда исполняла сольные номера. Мы были одной актерской семьей.

Записи моих песен на пластинки во второй половине тридцатых годов становились все чаще. Я записывался в Бухаресте, Вене, Лондоне, Риге. Практически весь мой репертуар того времени был записан. Меня это очень радовало. Не только как свидетельство моей известности. Меня также радовало, что мои песни будут жить и после моей смерти. Для артиста, как и для любой творческой личности, это обстоятельство имеет весьма важное значение. Шаляпин однажды признался мне, что записывает пластинки только ради того, чтобы его голос могли услышать грядущие поколения. Он сильно завидовал мне из-за того, что мой голос при записи почти не менялся. А вот его могучий бас с пластинки звучал совсем не так, как в жизни. Федор Иванович был большой весельчак и шутник. Помню, как однажды, по приезде в Бухарест, он остановился у меня на Каля Викиторией. Проснулся утром, распахнул окно и как запел на всю улицу: «Вдоль по Питерской…» Замерли не только пешеходы, но и коляски с автомобилями остановились и слушали волшебное пение. «Надо же, румыны, а понимают русскую душу», как ребенок радовался Федор Иванович. Однако больше концертов из окна не устраивал. Мне очень не хватает Шаляпина. Мы не были большими друзьями, с ним вообще невозможно было дружить, настолько он был поглощен собой, но при всем том общение с ним было весьма приятным и полезным. Певцу эстрадному полезно выслушать критические замечания оперного певца. Высказав мне нечто нелицеприятное относительно моего пения, Федор Иванович, как ребенок, заглядывал мне в глаза и спрашивал: «Петенька, друг мой, надеюсь, что я вас ничем не обидел?» Шаляпин был большим во всех смыслах — талантливый гигант с широкою душой.

Ресторан «Лещенко» вызывал большую зависть у конкурентов. Я постоянно опасался какой-нибудь пакости с их стороны. Я знал, на что могут пойти конкуренты. Имел несчастье узнать. В кафе «А.Т.» вскоре после рождения Игоря, то есть в январе 1931 года, внезапно скончались два посетителя. Один вдруг, выпив кофе, упал со стула на пол и умер, а спустя несколько минут то же самое произошло с другим. Яд в кофе подсыпал официант, подкупленный конкурентами. Поражаюсь дьявольскому хладнокровию организаторов и исполнителя этого преступления. Убить без всякой причины двух почтенных отцов семейств! Только ради того, чтобы сделать неприятное конкуренту! Уму непостижимо! Какая мерзость! Один из погибших был владельцем нескольких доходных домов, а другой — владельцем и директором кинотеатра. У обоих были семьи, дети. Владельцу «А.Т.» пришлось истратить много денег на взятки для того, чтобы обе смерти были официально объявлены следствием сердечных приступов. Не очень-то и помогло. Вся Рига удивлялась такому совпадению. Двое приятелей приходят в кафе, чтобы выпить кофе с булочками, и умирают с промежутком в несколько минут от сердечных приступов! Официант, который обслуживал умерших посетителей, сбежал в тот же день. Кажется, его так и не нашли. Этот случай нанес ощутимый урон «А.Т.». Примерно до апреля посетителей было вдвое меньше, чем обычно. Слава богу, что в моем ресторане ничего подобного не было. Мои конкуренты ограничивались тем, что распускали обо мне гадкие слухи. Слухи касались не только ресторана, но и всего остального. Когда я купил загородный дом в Кармен Сильва[44], сразу же пошли слухи о каких-то немыслимых оргиях, которые я якобы там устраивал. На самом же деле ничего подобного не было. В доме большей частью жили Зиночкина мама с Игорем. Я приезжал туда в редкие свободные дни. Но слухи об оргиях были настолько распространенными, что даже просочились в газеты. Любимый прием репортеров — это разместить какую-нибудь скандальную пакость под броским заголовком на первой странице, а спустя неделю дать на последней странице самым мелким шрифтом опровержение, которого никто читать не будет. Поначалу я сильно нервничал, но потом стал брать пример с Шаляпина, который говорил: «Пускай пишут, что хотят, главное, чтобы не забывали».

Был однажды такой случай. Журналист Бэлэшою, румын, совершенно не знакомый с русскими именами-отчествами, опубликовал интервью, взятое у моего несуществующего родного брата Петра Мартыновича Лещенко. Как у Петра Константиновича может быть родной брат Петр Мартынович? Ладно, пускай отцы у них разные, но какая мать назовет двоих сыновей одним и тем же именем? Петр Мартынович рассказал о Петре Константиновиче много сенсационного, то есть скандального. Рокамболь[45] в сравнении со мной выглядел ангелочком. Я пришел в редакцию газеты и потребовал опровержения. Редактор начал спорить со мной, говоря, что он доверяет своим сотрудникам и уверен, что все, написанное Бэлэшою, — чистая правда. Тогда я попросил познакомить меня с моим родным братом. Вместо брата мне предъявили старую афишу, на которой стояло имя «Петр Мартынович». То была моя собственная афиша. Когда-то я выступал и под таким псевдонимом, преимущественно в Кишиневе. Я ответил, что афиша не доказательство, и продолжил требовать встречи с братом. Редактор сдался и напечатал вот такое опровержение: «Редакция приносит свои извинения Петру Лещенко и доводит до сведения читателей, что человек, выдававший себя за его родного брата, оказался самозваным аферистом». Все-таки редактор сумел обелить Бэлэшою, переложив вину на несуществующего афериста.

Весной 1935 года меня пригласили в Лондон для записи песен в «Колумбии». Также было запланировано несколько выступлений по радио. Эти выступления являлись рекламой моих концертов, которые должны были состояться осенью того же года. Организацией моих лондонских гастролей занимался импресарио Генрих Гольд. Он сам нашел меня и предложил свои услуги. Гольд производил очень хорошее впечатление. Он хорошо знал свое дело, был пунктуальным и аккуратным, ни о чем не забывал, ничего не упускал из виду. К тому времени у меня выработалась привычка иметь дело только со знакомыми агентами или же с теми, кого рекомендовали мои знакомые. Теперь я мог позволить себе такую «роскошь», поскольку был известным артистом. Но для Гольда я сделал исключение, настолько он меня очаровал. Казалось, что он умел читать мысли и видеть будущее. О чем его ни спроси, все он уже предусмотрел, обо всем договорился. Не импресарио, а мечта.

В Бухаресте Гольда никто не знал, но это не вызывало удивления, ведь Гольд преимущественно работал в Лондоне. «В Лондоне столько работы, что на три жизни хватит», — с важностью говорил он. Во время первой встречи с Гольдом я высказал сомнение относительно успеха моих гастролей в Лондоне, но Гольд объяснил, что там пошла мода на все русское и важно успеть первым, чтобы, как он выразился, «снять все пенки». Гольд был одесским евреем, уехавшим в Англию еще до революции. По его словам, в Лондоне он считался «главным специалистом по русской сцене» (это его слова).

Я обрадовался предложению Гольда. Приятно было осознавать, что моя слава докатилась и туда. В первую поездку, на запись и выступления по радио, со мной поехала Зиночка, которой очень хотелось увидеть Лондон. В ту поездку между нами возникла иллюзия прежних отношений, того времени, когда мы были молоды и влюблены. Мы гуляли по Лондону, восхищались этим прекрасным городом, радовались жизни и чувствовали себя почти счастливыми. Почти… Гольд разместил нас в шикарной гостинице и окружил самой предупредительной заботой. Мы чувствовали себя словно в раю. То была волшебная неделя.

В следующий раз я уже поехал в Лондон один. Мне предстояло провести здесь месяц, выступая в разных местах. Аккомпанировали мне лондонские музыканты, четыре польских еврея. Главным у них был Леон Эйберман. Гольд рекомендовал их как лучших музыкантов в Лондоне. Не знаю, как насчет «лучших», но играли они хорошо. Я волновался — сможем ли мы быстро сыграться? Гольд заверил меня, что все будет в порядке, и действительно нам для этого хватило одной часовой репетиции.

Первые мои концерты должны были состояться в лондонском кабаре «Бэк Гарден». График был очень насыщенным, почти ни одного свободного дня, а в некоторые дни было запланировано и по два выступления. Гольд говорил, что мои песни, прозвучавшие по радио, произвели «настоящий фурор». Я подозревал, что в отношении «фурора» он немного преувеличивает, но первым своим выступлением в «Бэк Гарден» остался доволен. Зал был полон, причем я сразу понял, что публика пришла не просто поразвлечься, а пришла ради меня. Было много русских. Многие песни пришлось исполнять на бис. Я был рад без памяти. Не ожидал такого теплого приема.

Второй концерт прошел так же хорошо. Успех окрылил меня. Любой артист, впервые выступающий в незнакомом городе, волнуется — как его примет публика? Если принимают хорошо, это придает сил и куража.

Я готовился к третьему выступлению, но до него дело так и не дошло. Гольд сообщил мне новость, которая подействовала на меня словно ведро холодной воды. По каким-то причинам, которые он излагал очень запутанно, мои выступления отменялись. Я был ошеломлен. Попытался добиться от Гольда определенного ответа, но так и не смог. «Обстоятельства сложились таким образом… — мямлил он. — Произошла досадная ошибка… Поправить ничего невозможно… Я очень сожалею…» В этот момент Гольд был совершенно не похож на себя прежнего — деловитого, уверенного, четко излагавшего свои соображения. «Да объясните же мне наконец, что именно помешало моим выступлениям! — выйдя из себя, вскричал я. — Публика принимает меня хорошо. Ничего предосудительного я не сделал. В то, что вы могли ошибиться так, чтобы были сорваны гастроли, я не верю, потому что успел хорошо вас узнать! В чем дело?!» «Дело в том, что вы не можете больше выступать в Лондоне», — ответил Гольд. Большего я от него добиться не смог. Положенную по контракту неустойку он выплатил мне беспрекословно.

Возвращаясь в Бухарест, я ломал голову и так, и эдак, пытаясь понять, почему сорвались мои гастроли. В чем я провинился? Что я сделал? Так и не смог понять. И никто из знакомых в Бухаресте не мог мне помочь. Гольда они не знали, могли только строить догадки. Наиболее правдивой показалась мне догадка Зиночки: «Он, должно быть, морфинист, — сказала она. — Вспомни П. (она назвала фамилию одного нашего рижского знакомого). Периоды активности чередуются у него с периодами упадка, когда он ни на что не способен, только ходить к берегу и смотреть на море. Это все от морфия. Видимо, у Гольда и наступил такой период». За неимением других версий я принял Зиночкину как единственно возможное объяснение случившегося и поклялся больше никогда, ни при каких обстоятельствах, ни на каких условиях не иметь дела с незнакомыми людьми. Нужен был мне этот Гольд! Лучше бы я съездил в Белград или еще куда! Меня приглашали в Белград, но пришлось отказаться, поскольку предстояло выступать в Лондоне.

От Гольда не было ни слуху, ни духу. Я же лелеял надежду на то, что рано или поздно получу от него письмо с внятным объяснением причины. Но причину мне объяснил совсем другой человек, театральный агент Шейнбаум, регулярно бывавший по делам в Лондоне. Оказалось, что одновременно со мною в Лондоне должна была выступать известная русская певица Н. Я не называю ее имени, поскольку не имею привычки сводить счеты с покойниками. Бог ей судья. Тем паче что перед смертью ей довелось много страдать. Узнав о том, что меня тепло приняли в «Бэк Гарден», Н. испугалась того, что мой успех может затмить ее гастроли. Она была честолюбивой и привыкла считать себя лучшей из лучших. А тут вдруг откуда ни возьмись вылезает какой-то Лещенко и норовит составить ей конкуренцию. Н. подкупила Гольда, чтобы тот отменил мои выступления. Она заплатила ему то, что он ожидал получить по нашему контракту, и еще щедро добавила «за беспокойство». Будучи богатой, Н. могла позволить себе такие траты тщеславия ради.

Однажды, будучи изрядно навеселе, Гольд в дружеском кругу entre nous[46] рассказал о том, как Н.[47] вынудила его сорвать мои гастроли. Разумеется, столь пикантный слух быстро разнесся по Лондону. Я написал Гольду письмо, в котором, не стесняясь в выражениях, высказал все, что о нем думал. Ответа, разумеется, не получил. Впрочем, на ответ я и не рассчитывал.

Летом 1936 года я выступал на Рижском взморье[48]. У нас было принято каждое лето выезжать в Ригу для работы и встреч с друзьями. Я так привык к Риге, что она стала для меня третьим домом наряду с Кишиневом и Бухарестом.

Наиболее ценными для меня были встречи с Оскаром Строком, который был мне не только другом, но и мудрым советчиком. Также Оскар продолжал писать для меня песни. Всякий раз я возвращался из Риги с новыми песнями. Я был счастлив от того, что для меня пишет такой композитор, как Оскар, а Оскару нравилось, что мои песни звучат повсюду, с каждого патефона. В какой-то момент так и стало. К кому в гости ни придешь, у всех есть мои пластинки. Но я никогда не почивал на лаврах своей известности. Работал как одержимый. У артиста есть только один способ оставаться на высоте. Надо стараться лезть все выше и выше, петь все лучше и лучше, делать свой репертуар все интереснее и интереснее. Стоит только остановиться, как сразу же покатишься вниз. Примером может служить Юрий Морфесси[49]. Как только он решил, что внимание публики обеспечено ему пожизненно, его слава сразу же пошла на спад. И даже Сокольский[50] ничем не смог ему помочь. Морфесси закончил плохо не только как певец, но и как человек, он добровольно пошел на службу к фашистам[51]. Я был знаком с Морфесси. Он родился в Греции, но с пятилетнего возраста жил в Одессе и считал себя русским, а не греком. Греческими у него были только фамилия и внешность. Он со слезами на глазах вспоминал Одессу и Петербург, говорил о том, как тоскует по России, как хочет там побывать. А затем вступил в Русский корпус, где под командованием гитлеровских генералов[52] собрались оголтелые враги России.

Мне в годы войны пришлось надеть румынскую форму, но я очень долго сопротивлялся этому, шел на различные уловки, а когда меня все же отправили на фронт, дал взятку для того, чтобы меня назначили заведовать офицерской столовой. В свой черед я расскажу обо все этом подробно. Сейчас же я хочу подчеркнуть лишь то, что форму мне пришлось надеть по принуждению, а Морфесси сделал это по доброй воле. Во время войны он выступал в Берлине и кичился своим знакомством с самим Герингом. Я не понимаю, как можно считаться русским патриотом и одновременно служить фашистам. В годы войны мне приходилось слышать от многих эмигрантов, что Гитлер является спасителем России, ее избавителем от большевиков. Я поражался человеческой глупости. Хорош спаситель, который считает русских «неполноценной» расой и хочет превратить их в рабов! Впрочем, скорее то была не глупость, а злоба, навсегда засевшая в душах некоторых эмигрантов. Старые обиды превратились в ненависть к России. Ненависть эта до поры до времени скрывалась под маской патриотизма, но когда пришло время делать выбор, все маски разом слетели.

Я еще напишу о том, что происходило в годы войны, а пока хочу рассказать о том, как меня пытались завербовать немцы в Риге. Это было в 1936 году. До начала войны оставалось три года, но тень ее уже витала в воздухе. Тем, кто мог думать и делать выводы, было ясно, что Германия рано или поздно развяжет войну. В марте Германия грубо попрала Версальский договор[53], введя войска в Рейнскую область[54]. Газеты писали об этом по-разному. Одни осуждали, а другие объясняли, что Гитлер не мог поступить иначе. Для умных людей это стало подтверждением агрессивных планов Гитлера. Какими бы доводами ни пытались оправдать свой поступок фашисты, было ясно, что они готовятся к войне.

Рига всегда была не столько латышским, сколько немецким городом. Еще при царе здесь всем заправляли немцы, и такое же положение сохранилось и после развала империи. Президент Улманис[55] был горячим сторонником Муссолини, а следовательно, и Гитлера. Немцы чувствовали себя в Риге как дома. В кинотеатрах демонстрировались фильмы на немецком языке, в театрах шли немецкие пьесы, во многих ресторанах пели немецкие песни. Многие из чиновников тоже были немцами.

В Министерстве внутренних дел Латвии работал Карл Шнайдер. Я познакомился с ним, когда впервые подавал прошение для получения разрешения на выступление в Риге. По каким-то неведомым мне причинам выступать в Риге можно было только с разрешения министерства, причем всякий раз по приезде нужно было брать новое разрешение. Это была пустая формальность, но тем не менее ее следовало соблюдать. За все годы моих выступлений в Риге у меня никто ни разу не спросил этого разрешения. Карл оказывал мне услугу, ускоряя рассмотрение моего прошения. Будучи чистокровным немцем, он любил цыганские песни и частенько бывал в «А.Т.», когда я там выступал. Слушал мое пение и в других местах. А еще Карл обожал сливовую цуйку[56]. Обычно я привозил ему из Бухареста одну-две бутылки. Особой дружбы между нами никогда не было.

В июне 1936 года Карл неожиданно пригласил меня поужинать вместе. Я удивился, поскольку раньше между нами такого принято не было, но отнес это приглашение за счет моей возросшей известности. Решил, что Карлу лестно показаться на людях в моем обществе. Мне очень нравился летний ресторан в Малом Верманском парке, и я предложил Карлу поужинать там. Карл согласился. В назначенный час он появился в ресторане не один, а с мужчиной средних лет, которого представил как своего приятеля Отто Леманна, коммерсанта. Отто оказался веселым и общительным человеком. Начал с того, что отвесил мне парочку комплиментов, затем рассказал смешной анекдот, после анекдота начал пересказывать последние рижские сплетни… Я тоже что-то рассказал, и так, в оживленной беседе, мы провели время до десерта. Карл в нашей беседе участия почти не принимал, только поддакивал изредка. Когда подали кофе, Карл вдруг вспомнил о каком-то срочном деле (уверен, что то был предлог) и ушел. Мы с Отто к тому времени так сблизились, что прекрасно выпили кофе без Карла. Чувствовали мы себя не как только что познакомившиеся люди, а как давнишние приятели. Отто умел расположить к себе. После ужина он предложил мне прогуляться по парку. Я согласился.

По выходе из ресторана Отто сменил веселое выражение лица на серьезное и сказал, что у него есть ко мне деловое предложение. Я не удивился, потому что деловые предложения мне делали часто. Большей частью они касались открытия на паях какого-нибудь заведения — кафе или кабаре. Я такие предложения неизменно отклонял, поскольку мне хватало забот от одного-единственного ресторана. Некоторые предложения касались «выгодных» вложений в коммерческие операции. Их я тоже отклонял, всякий раз вспоминая строительную аферу Теодора Мейера. Но оказалось, что предложение Отто носит совершенно иной характер. «Вы — известный артист, — сказал он. — Вас все знают, вы много где бываете, встречаетесь с разными людьми. Вы общительны, и вам нетрудно будет собирать информацию, за которую вам хорошо бы платили». Я сначала подумал, что речь идет о коммерческой информации, ведь Карл представил мне Отто в качестве коммерсанта. Но оказалось, что речь идет о другой информации. «Коммерческая информация нас тоже интересует, — сказал Отто, — но не в первую очередь». Я попросил его разъяснить мне суть дела. Отто кивнул — да, лучше сразу все разъяснить — и сказал, что представляет в Риге службу информации при германском Генштабе. Сейчас уже я понимаю, что речь шла об абвере, гитлеровской военной разведке. Тогда же я такого слова не знал.

Я задумался, прикидывая, в какую форму мне следует облечь свой отказ. Разумеется, я не собирался становиться шпионом, тем более — гитлеровским. Но после того, как проведешь с человеком два часа в непринужденной дружеской беседе, трудно сказать ему сухое: «нет», развернуться и уйти. Во всяком случае, для меня трудно.

«Вы получите не только деньги, но и нечто гораздо большее, — сказал Отто, явно истолковав мое молчание как колебание. — Вы устроите свое будущее самым наилучшим образом. Мы не забываем наших друзей». Тогда я не придал значения этим словам и вспомнил их только после начала войны, когда румынские газеты начали взахлеб писать о том, что гитлеровский Neuordnung[57] будет распространен на весь мир. Отто предлагал мне теплое местечко в мире, который будет жить по фашистским порядкам.

— Отто, вы напрасно потратили на меня столько времени, поскольку я совершенно не гожусь для подобной работы, — сказал я. — Не гожусь и не испытываю к ней никакой склонности. Давайте будем считать, что вы мне ничего не предлагали.

— Это ваше окончательное решение? — спросил Отто.

— Да, окончательное, — ответил я.

— В таком случае я действительно ничего вам не предлагал, — сказал Отто.

Через несколько минут мы распрощались, и я больше никогда его не видел. Карл Шнайдер в 1937 году уехал в Германию. До этого мы виделись с ним несколько раз, случайно или по делу. Про Отто Леманна ни он, ни я не вспоминали.

После того как немцы заняли Судеты[58], стало ясно, что скоро будет война. Все понимали, что Судеты — это всего лишь первый шаг Гитлера. Война неминуема. Гадать было можно лишь о том, куда Гитлер нанесет первый удар — на Запад или на Восток.

В Румынии в это время Антонеску[59] с сообщниками готовил переворот, пользуясь отсутствием короля Кароля Второго, которому в столь напряженный момент вздумалось уехать за границу. Переворот не удался, Антонеску лишился министерской должности, но популярность его от этого не пострадала, а, напротив, возросла. Румыны ругали короля и говорили про Антонеску: «Вот это настоящий вождь!» В том, куда Румыния придет с таким вождем, сомнений не было — конечно же, в объятия Гитлера. Антонеску был румынской копией Гитлера, разве что гитлеровских усиков у него не было. Кароль Второй был англоманом, но мне кажется, что в то время он был единственным румыном, которому нравились англичане. Всем остальным немцы были ближе.

Тревожное было время. Умные люди понимали, к чему идет дело, и надеялись только на чудо. На то, что с Гитлером что-то случится, или на то, что немцы опомнятся и заменят своего бешеного фюрера другим человеком, рассудительным и миролюбивым. Но, к сожалению, чуда не произошло.

При получении румынского паспорта в 1918 году я заполнил анкету, в которой помимо прочих сведений указал и то, что служил в русской армии и имею чин прапорщика. В подтверждение показал свидетельство об окончании киевской школы прапорщиков. Меня записали младшим лейтенантом, по-румынски — sublocotenent. Более двадцати лет мне никто не напоминал о военной службе и моем офицерском чине. Но в октябре 1939 года я получил извещение о моей приписке к одному из пехотных полков. Я не придал этому никакого значения, решил, что это какая-то ошибка. Какой из меня офицер после двадцатилетнего перерыва? Я уже забыл, как пулемет заряжают и как из него стреляют, не говоря уже о чем-то большем. Я никогда не служил в румынской армии, не знал ее правил и принятых в ней команд. Я был сугубо штатским человеком, которого в юности угораздило недолго повоевать. Кроме того, вследствие контузии я стал негодным к военной службе. У меня с тех пор от усталости или же от сильного голода начинала кружиться голова. Врачи в госпитале хотели освободить меня от службы, да не успели этого сделать. В Кишинев пришли румыны, госпиталь закрыли и всех больных, которые могли ходить, отправили по домам. Так я и не получил медицинского заключения о своей негодности к строевой службе. Дело можно было бы исправить после получения извещения. Если бы я тогда обратился к врачам с просьбой дать мне такое заключение, то без труда его получил бы. Тогда, в мирное время, это было проще. Но после того как Румыния вместе с Германией напали на Советский Союз, румынская армия настолько стала нуждаться в солдатах и офицерах, что освобождение от службы могли получить только безногие, безрукие и слепые. Я упустил благоприятный момент. Но тогда, в 1939-м, я и подумать не мог о том, что когда-нибудь меня захотят призвать на военную службу.

В конце июня 1940 года прогремел гром среди ясного неба! В Бессарабию вошла Красная армия! Я тогда находился в Бухаресте. Я был рад восстановлению исторической справедливости. Румыны же негодовали, забыв о том, как Бессарабия стала румынской. Все кричали, что Сталин покусился на исконно румынские земли. Смешно! Достаточно было взять карту 1913 года издания и посмотреть, чьей тогда была Бессарабия.

Согласившись на передачу Бессарабии, Кароль Второй подписал себе приговор. В политическом смысле. Если до тех пор он был непопулярным, то теперь его попросту возненавидели. После того как к Венгрии отошла Трансильвания[60], начались беспорядки[61]. Кароль Второй был вынужден передать власть Антонеску. Тот сразу же заговорил о «священной войне» за национальное воссоединение. О Трансильвании, отданной венграм по приказу Гитлера, Антонеску не упоминал. Он говорил только о Бессарабии.

Жить в Румынии русским вдруг стало сложно. Ненависть к Советскому Союзу вызвала если не ненависть, то, во всяком случае, выраженную неприязнь ко всему русскому. В моем ресторане по ночам дважды разбивали витрины. Я никогда не видел, чтобы на добропорядочной Каля Викиторией били бы витрины, а тут вдруг мне их разбили дважды с промежутком в четыре дня. Хорошо еще, что злоумышленники не бросили внутрь горящего факела, ограничились только битьем стекол. Публики в ресторан стало ходить втрое меньше. Концерты в Тимишоаре, запланированные на сентябрь 1940 года, были отменены. Да и много чего еще было плохого.

Я жалел о том, что в конце июня меня не было в Кишиневе. Вот бы было хорошо вернуться в Россию вместе со всей Бессарабией, точно так же, как я когда-то ее покинул. К тому времени я уже был свободен и несчастен. Брак с Зиночкой еще не был расторгнут, но мы уже жили порознь. Я жил в нашей старой квартире при ресторане, а для Зиночки, Игоря и Зиночкиной матери снял квартиру в Бухаресте и отдал в их распоряжение дом в Кармен Сильва. Зиночка быстро успела настроить против меня Игоря, быстро внушила ему, что я плохой отец. Мои встречи с сыном проходили в ее присутствии (иначе я не мог увидеть Игоря) и выглядели так: мы здоровались, я пытался начать разговор, но Игорь отмалчивался и прятался за Зиночку. Она говорила с нескрываемым злорадством: «Икки не хочет видеть своего плохого папочку». На этом встреча заканчивалась. Я пытался объяснить Зиночке, что она поступает неправильно, что нельзя делать ребенка заложником наших отношений, что я люблю Игоря не меньше, чем она, что она делает меня и Игоря несчастными, но все мои объяснения были ей что об стенку горох. Она настолько озлобилась, что не внимала голосу разума. Я просил Валю помочь мне. Она несколько раз пыталась вразумить Зиночку, но не смогла. Попытка подействовать на Зиночку через ее мать тоже провалилась. Та сказала мне со злостью: «Вы имеете то, что посеяли». Мне было очень плохо. Хуже всего было сознавать то, что Зиночка калечит душу нашего сына. Что может вырасти хорошего из озлобленного ребенка? Поняв, что плетью обуха мне не перешибить, то есть — не переубедить Зиночку, я с зимы 1939 года перестал встречаться с ней и Игорем. Деньги им отправлял с посыльным или передавал через Валю.

У матери с отчимом тоже произошла неприятность. Сестра Катюша, спокойная послушная девушка, вдруг выкинула фортель — уехала в Америку со своим приятелем Виктором Мажаровым. Мажаров, сын русских эмигрантов, вывезенный из России в трехлетнем возрасте, приехал в Бухарест из Загреба. Он говорил всем, что учится на режиссера, но на самом деле нигде не учился и не работал. На что он жил, я не знаю. Возможно, ему присылали деньги родители, возможно, он спекулировал на бирже или занимался мошенничеством. От такого прохиндея всего можно было ожидать. Катюша познакомилась с ним в театре, во время антракта. Случайно разговорились, и пошло-поехало. Мажаров внушил Катюше, что в ней пропала великая драматическая актриса, и уговорил ехать с ним в Голливуд. Мажаров был уверен в том, что его и Катюшины таланты будут оценены там по достоинству. О режиссерских талантах Мажарова я судить не могу, так как не видел ни одной его постановки, но сестру свою знаю хорошо. Она прекрасная танцовщица и неплохая эстрадная певица. Голос у нее не сильный, но приятный. Задатков драматической актрисы в ней нет ни на грош. Я ей так и сказал тет-а-тет, когда пытался отговорить от опрометчивого шага. Она обиделась и порвала отношения со всеми нами. Виновным я себя не считаю. Должен же кто-то сказать правду человеку, витающему в облаках. Если не родной брат, то кто еще скажет? Катюша уехала, и с тех пор от нее не было никаких вестей. Уже более десяти лет нет ничего. Хочется думать, что у нее все хорошо, да как-то в это не верится. Я же знаю Катюшу, то есть знал ее такой, какой она была. Она была вспыльчивой, но отходчивой. Трудно представить, что она может таить злобу годами. Да и за что на меня злиться, ведь я хотел ей помочь. Тяжело вспоминать о Катюше. Сразу же приходят на ум более глубокие мысли о том, насколько хрупко человеческое счастье. Казалось, совсем недавно все у нас было хорошо. Мы с Зиночкой любили друг друга, у нас рос сын, сестры мои готовились стать артистками, мечтали о славе и всем прочем. А что осталось в 1940 году? Мы расстались с Зиночкой, сына я, можно сказать, потерял, Катюша уехала… После отъезда Катюши мать с отчимом испугались, что и Валя может сделать что-то в том же духе, и поспешили выдать ее замуж за Петра Попеску, тромбониста оркестра филармонии. Петр покорил моих родителей своей рассудительностью. Он и в самом деле весьма здравомыслящий человек, кроме того, он бережлив и, в отличие от большинства музыкантов, не прикладывается к бутылке. Но у любой медали есть обратная сторона. Петр ужасно скучный тип. По характеру он совершенно не подходит веселой и бойкой Вале. Она несчастлива в браке, но предпочитает не говорить об этом никому. Несет свой крест молча. Сейчас из моих кровных родственников осталась только она одна. Мама умерла, Катюша исчезла, а Игорь меня знать не хочет.

В октябре 1940 года я задумался о возвращении в Кишинев. В советский Кишинев. Это решение начало зреть в моей душе сразу же после того, как Кишинев стал советским, и за четыре месяца созрело окончательно. Я пришел в советское посольство в Бухаресте и сказал, что хотел бы вернуться в родной Кишинев. Сотрудник, который со мной беседовал и принял мое заявление, сказал, что к ним уже поступило несколько тысяч заявлений от бессарабцев и что перед принятием решения прошлое каждого заявителя внимательнейшим образом изучается. «Враги Советской власти нам не нужны!» — сказал он, испытующе глядя мне в глаза. Я объяснил, что я не враг, что я никогда не служил у белых и вообще не сделал за всю свою жизнь ничего антисоветского. Сотрудник посольства предупредил меня, что раньше марта 1941 года ответа ждать не стоит. Заявлений много, а проверка — дело долгое. В феврале другой сотрудник сказал мне, что решение по моему вопросу пока еще не принято, и предложил навести справки в мае… Я так и не получил ответа до начала войны. Понимаю, что в то время дипломаты были заняты более важными делами. Отношения между Румынией и Советским Союзом ухудшались с каждым днем. Гитлер ввел в Румынию войска, готовясь к нападению на Советский Союз. Война была на пороге.

О своих визитах в советское посольство я не рассказывал никому, даже матери. Она бы непременно рассказала отчиму (у нее не было тайн от него), а он мог случайно или даже намеренно проболтаться кому-то еще. А это грозило бы мне крупными неприятностями. Румынские власти считали всех, кто хотел выехать в Советский Союз, предателями. Многим людям подобное решение стоило жизни. В Галаце[62]солдаты стреляли в толпу бессарабцев, ожидавших поезда, который должен был отвезти их на родину. То были мирные безоружные люди, среди которых было много женщин, стариков и детей. Погибло около пятисот человек, а раненых было гораздо больше. И другие похожие случаи были. В газетах о них, конечно же, не писали, но слухи о зверствах солдат и жандармов по отношению к желающим уехать в Советский Союз быстро распространялись и без газет. В Бухаресте массовых убийств не было, все же столица, все на виду, но были отдельные убийства. Так, например, были убиты знакомые мне адвокат Либерман и его жена. Напуганные постоянными выпадами Антонеску в адрес евреев, они подали заявление на выезд в Советский Союз и имели неосторожность рассказать об этом кому-то из знакомых. Немцы верно говорят: «Was wissen zwei, wisst Schwein»[63]. Слух об этом дошел до «румынских патриотов», которые ворвались ночью к двум беззащитным пожилым людям, застрелили их и оставили записку: «Так будет с каждым, кто захочет предать Румынию». Конечно же, убийц не нашли. Уверен, что их и не искали.

К весне 1941 года «патриотизм» в Румынии достиг небывалых высот. Я пишу это слово в кавычках, поскольку с настоящей любовью к своему отечеству и своему народу тот «патриотизм» не имел ничего общего. Нельзя любить свой народ, унижая, презирая и оскорбляя при этом все прочие народы. Я люблю Россию и считаю себя русским патриотом. Но я не могу сказать, что русские лучше французов или румын. Нельзя хаять или хвалить всю нацию огульно. В каждой нации есть и плохие, и хорошие люди. На примере немцев весь мир убедился, до чего доводят попытки вознести свою нацию над всеми остальными.

Один мой приятель, румын, посоветовал мне изменить мою фамилию так, чтобы она звучала на румынский лад — Лещенку. Я отказался. Хорош, думаю, будет русский певец Лещенку. Это так же нелепо, как подкованная свинья. Я продолжал петь в ресторане «Лещенко» и выступать под своей неизмененной фамилией. Перед войной концертов у меня было мало, но зато каждый концерт был праздником, отрадой для души. Собирались русские люди и слушали русские песни. Я очень боялся, что какой-нибудь из моих концертов может быть сорван «патриотами Румынии», но, к счастью, этого не произошло. Бог хранил нас.

Несмотря на то что все ждали войну, ее начало стало неожиданностью. Я имею в виду нападение Германии на Советский Союз. До тех пор война шла где-то далеко. Гитлеровцы постепенно прибирали к рукам Европу, топили английские корабли, бомбили Англию. Румынии эти дела впрямую не касались. Когда же гитлеровцы напали на Советский Союз, стало ясно, что началась большая война, мировая.

Румыны в те дни раскололись на два лагеря. Одни (таких было большинство) громко радовались «возвращению» Бессарабии, «возрождению Великой Румынии» и прочим «благам», которые, по их мнению, могла принести Румынии война с Советским Союзом. Находились такие, кто сравнивал Антонеску со Стефаном Великим[64] или же Гитлера с Александром Кузой[65], собирателем земли румынской. Чем кончил Куза, они предпочитали не вспоминать. Здравомыслящее меньшинство шепотом говорило, что на Востоке сумасшедший фюрер свернет себе шею, и жалели о том, что Румынию втянули в заведомо проигрышную войну. В те дни, когда газеты и радио трубили о том, что гитлеровские дивизии все ближе и ближе подходят к Москве, метрдотель моего ресторана Георгий сказал мне: «Наполеон занял Москву, а после не знал, как унести ноги из России».

Я верил в то, что Гитлеру не удастся победить, но сердце мое тревожно сжималось, когда я слушал по радио ежедневные сводки ОКВ[66]. Даже если делить немецкое хвастовство надвое, картина все равно получалась неутешительной. «Когда? Когда их остановят и погонят назад?» — думал я.

Бессарабию заняли в июле 1941 года. Гитлер сделал Румынии «подарок» — Транснистрию[67]. Легко дарить то, что тебе не принадлежит. По сути дела, никакого подарка не было. Это все равно что переложить монету из одного кармана в другой, потому что самостоятельной, независимой Румынии в то время не существовало. Всем заправляли немцы. Антонеску не предпринимал ничего, пока не получал приказ из Берлина. В Бухаресте и по всей Румынии немцы вели себя как хозяева. Например, если немецкий офицер устраивал дебош в моем ресторане, то румынская жандармерия предпочитала не вмешиваться. «Вы сами виноваты, что вызвали недовольство господина майора (или капитана, или лейтенанта)», — говорили жандармы. В моем ресторане часто случались дебоши. Он был русским рестораном, и немцы приходили сюда для того, чтобы напиться и кричать о том, что скоро они завоюют Россию и превратят ее в одну из германских провинций. Сидя за столом в ресторане, легко рассуждать о воображаемых победах. Ресторан — не окоп. Я видел этих «победителей» в 1944 году. Никакого сравнения с теми бравыми вояками, что были в 1941 году. В 1944-м на Запад отступали не люди, а их тени — изможденные, оборванные, шатающиеся от усталости. Я никогда не радовался чужой беде, но, глядя на отступавших гитлеровцев, даже не радовался, а ликовал. Покорили Россию? То-то же! Будет вам урок! Но то было в 1944 году, а в 1941-м приходилось терпеть выходки немецких офицеров. Мне советовали переименовать ресторан и петь в нем немецкие или румынские песни, но я отказывался. Как был русский ресторан, так пускай и будет! «Не пой хотя бы цыганские песни!» — советовали мне знакомые. Цыган гитлеровцы преследовали наравне с евреями. Но я продолжал петь цыганские песни. Раз нет прямого запрета на их исполнение, то почему бы не петь их? Немцев принято считать образцом всяческого порядка, но на самом деле это не так. Весь их хваленый порядок зиждется на бездумном исполнении приказов. А порядка как такового нет, есть (то есть была) чудовищная бюрократическая машина, постоянно совершавшая ошибки. Вот пример. За исполнение еврейских песен грозили крупные неприятности, а цыганские можно было исполнять. У меня лишь однажды проверили документы, видимо, заподозрили во мне цыгана. Но узнав, что я русский, оставили меня в покое.

А вот от русских эмигрантов, создававших различные комитеты и союзы, покою мне не было. С началом войны откуда ни возьмись повылезала всякая нечисть, которая многие годы пряталась по углам. То ко мне приходили с предложением вступить в «Комитет по спасению России», то в «Союз русских патриотов», то еще куда. И всякий раз требовали сделать взнос или пожертвование. Я отправлял всех приходящих к моему компаньону Марику Кавуре, который в то время был основным владельцем ресторана (в 1940-м Кавура выкупил у другого компаньона — Станислава Геруцкого его долю). Кавура умел отказывать таким решительным образом, что просители сразу же уходили и больше никогда не приходили. Забегая немного вперед, скажу, что ресторан «Лещенко» просуществовал до ноября 1942 года и был закрыт по требованию префекта жандармерии Бухареста. Кавура попытался спасти ресторан и дал крупную взятку кому-то из высоких чинов префектуры, но это не помогло. Высокий чин деньги взял, а дела не сделал. Когда же Кавура явился к нему и выразил недовольство, то был арестован и провел в тюрьме около трех месяцев. Выйдя на свободу, он не вспоминал о пропавших деньгах, радовался тому, что его выпустили.

Тяжелым и непонятным было для меня то время. Казалось, что все перевернулось с ног на голову. Тяжелым не в бытовом смысле, а в психологическом. В 1941 году в Румынии цены росли не сильно, и всего пока было достаточно.

В начале октября 1941 года я получил извещение из 16-го пехотного полка с требованием явиться в город Фалтичени[68] для получения назначения на службу. Полк этот, к которому был приписан, считался в румынской армии «привилегированным», поскольку находился не на фронте, а в тылу и занимался в основном охраной лагерей военнопленных. Кадровых офицеров в нем было мало, большинство составляли такие, как я. Многие давали взятку для того, чтобы попасть на службу в 16-й полк. Охрана военнопленных была более спокойным и безопасным делом, нежели война на передовой. Конечно же, я не собирался охранять своих соотечественников, попавших в руки к румынам, или же заниматься конвоированием несчастных евреев. 16-й полк выполнял и такую задачу. В то время евреев со всей Буковины отправляли на работы в Бессарабию. Мало кому удалось вернуться живым с этих работ.

Я порвал извещение и никуда не поехал. Понадеялся, что обо мне забудут. Но мои надежды были напрасными. В начале декабря пришло повторное извещение. Извещения приходили по почте, а не вручались под расписку, поэтому я порвал и второе. Но третье извещение, в самом конце декабря, мне вручил нарочный под расписку. В этом извещении было сказано, что в случае неявки я буду предан военному суду как дезертир. Пришлось мне ехать в Фалтичени. Для того чтобы избежать службы, я купил медицинское заключение о том, будто страдаю язвой желудка и с сентября по декабрь лечился по поводу очередного обострения. Обошлось мне это в немыслимые деньги. С началом войны бухарестские врачи озолотились, потому что от желающих избежать призыва не было отбоя, и цены на услуги подобного рода все росли и росли. Характерная деталь — те из моих знакомых, которые громче других кричали о своем патриотизме и о «Великой Румынии», первыми приобрели медицинские справки, освобождавшие их от воинской службы.

В штабе полка я узнал, что меня как уклоняющегося от службы будет судить офицерский суд чести. Я обрадовался — хорошо, что не военно-полевой. Суд выразил мне порицание. После суда его председатель, бывший также начальником штаба полка, сказал мне, что не верит моему медицинскому заключению. «У меня нет возможности выводить на чистую воду каждого симулянта, — сказал он, — но не думайте, что вам удалось меня обмануть. Когда-нибудь я вам это припомню».

Служить меня не заставили, отправили домой «долечиваться» и обязали явиться в марте 1942 года. Но я не явился, отправил почтой новое медицинское заключение, в котором говорилось, что моя язва трудно поддается лечению и пока еще я не могу приступить к службе. Следующая моя встреча с начальником штаба состоялась только в мае 1943 года. Он кричал на меня, топал ногами, обещал устроить мне «райскую жизнь» и отправил меня в другой полк, который находился в Крыму. Крым считался в румынской армии гиблым местом, потому что там вовсю орудовали партизаны. Полковник явно надеялся на то, что меня в Крыму быстро убьют. Но я выжил. В свой черед я расскажу об этом подробнее.

В декабре 1941 года произошло событие, которое коренным образом изменило мою дальнейшую жизнь. Но тогда я еще не знал об этом. Я получил приглашение от директора Одесского оперного театра Виктора Селявина[69]. Хочу сказать о нем несколько слов. Селявин не имел такой славы, как Шаляпин или Собинов, но в дореволюционное время он был известным певцом, тенором. Он не эмигрировал, остался в Одессе и работал там. Когда Одессу заняли немцы и румыны, артистам оперного театра, как и всем остальным горожанам, пришлось как-то устраиваться, чтобы не быть отправленными на принудительные работы. Туда отправляли всех, кто не имел справки о трудоустройстве. Артисты решили возобновить работу театра и на собрании выбрали своим директором Селявина. На этой должности нужен был такой человек, который устраивал бы всех — и артистов, и новую власть. Селявин подходил на должность директора идеально. Он имел огромный опыт и в то же время был добрым, незаносчивым человеком, всегда готовым прийти на помощь своему брату-актеру. Румын он также устраивал, поскольку не был коммунистом и имел дореволюционное прошлое, то есть был известным актером в Российской империи. Сам Алексяну[70], любивший играть роль ценителя и покровителя искусств, часто приглашал Селявина на различные торжества. Покровительство губернатора делало Селявина почти неуязвимым, и он пользовался этим для того, чтобы помогать людям. Десяткам евреев он помог получить нееврейские документы. Селявин сам был женат на еврейке, которая все время оккупации с успехом выдавала себя за русскую. С его негласного одобрения в театре прятались те, кого искали жандармерия и гестапо. Нуждающимся он помогал деньгами. Но самой главной его заслугой было то, что в оккупированной врагом Одессе он сохранил русский театр и ставил в нем русские оперы и балеты: «Бориса Годунова», «Евгения Онегина», «Спящую красавицу», «Лебединое озеро». Алексяну, одержимый идеей румынизации Одессы, требовал ставить произведения румынских композиторов. Не выполнить это требование было невозможно, но Селявин нашел способ. Такие постановки, как «Свадьба в Карпатах»[71] или «Сон в зимнюю ночь»[72], ставились в театре небрежно, как шутили артисты: «с полутора репетиций». Артисты играли спустя рукава, не вызывая восторга у публики. Спустя некоторое время неприбыльные постановки снимались с репертуара. Формально придраться было не к чему. Требование губернатора исполнено, поставлен румынский балет, а уж почему публике он не понравился, мы знать не можем. Точно так же, как не можем играть при пустом зале. По сути дела, то был саботаж, но саботаж такого рода, за который невозможно привлечь к ответственности. Немецкие произведения также было нужно ставить. Фашисты очень любили Вагнера, но Селявин ставил «Фауста». Это был очень хороший человек, настоящий русский патриот. К огромному моему сожалению, он умер в 1945 году[73].

Поблагодарив Селявина за приглашение, я ответил, что в данный момент не могу приехать в Одессу. Для поездки в Транснистрию и уж тем более для того, чтобы выступать там, нужно было получить разрешение, а я в то время не мог за ним обращаться. В случае обращения сразу же мог возникнуть вопрос: почему я, военнообязанный младший лейтенант, вместо того, чтобы быть на военной службе, собрался ехать в Транснистрию? Письмо от Селявина пришло между вторым и третьим извещениями из полка.

Но провидение упорно влекло меня в Одессу, где должна была состояться моя судьбоносная встреча с Верочкой. В январе 1942 года, вскоре после возвращения из Фалтичени, я получил второе письмо от Селявина. Он писал мне, что меня ждут в Одессе, что все билеты на мои концерты проданы, осталось только определиться с датами. Я понял, что он не получил моего письма и истолковал мое молчание как согласие. Я написал Селявину еще одно письмо и для надежности также отправил телеграмму. Письма могли пропасть, а телеграммы доходили по назначению всегда. Селявин прислал мне ответную телеграмму, в которой обещал все устроить.

В начале апреля ко мне приехал из Одессы главный администратор театра Михаил Друзюк. Мы сразу же почувствовали взаимное расположение, которое очень скоро переросло в дружбу. На все время моего пребывания в Одессе Михаил стал моим ангелом-хранителем. Он знал всю Одессу, а вся Одесса знала его. Я даже давал домашние концерты в его квартире на Елизаветинской улице. У Михаила благодаря стараниям его самого и его очаровательной жены Евгении я чувствовал себя как дома. Для человека, оказавшегося в незнакомом городе, очень важно иметь таких друзей.

Михаил привез мне разрешение на приезд в Одессу и выступления в ней, подписанное директором городских зрелищных предприятий Руссу, и сказал, что хотел бы заранее согласовать не только даты моих концертов, но и репертуар. В Бухаресте я пел все, что мне хотелось петь, а в Одессе по требованию Алексяну в моем репертуаре непременно должны были быть песни на румынском языке. Хотя бы десятая часть. Разумеется, не могло быть и речи о том, чтобы я пел что-то «патриотическое». Я выбрал несколько лирических песенок, таких как «Мне снилось, что я с тобой», «Твои глаза меня околдовали», «Сердце бродяги», «Ее взгляд свел меня с ума». По названиям этих песенок можно судить об их содержании.

Михаил пообещал устроить мне справку о моей мобилизации на месте, которая избавила бы меня от военной службы. «Я знаком с генеральным прокурором военно-полевого суда полковником Кириллом Солтаном, — сказал он. — Через него можно сделать любой документ, надо только позолотить ему руку». Я удивился тому, что такой высокий армейский чин раздает за взятки фальшивые справки. Он же генеральный прокурор, надзирающий за исполнением законов. Михаил рассмеялся и сказал: «Не знаю, как у вас в Бухаресте, а у нас в Одессе взятки берут все. Разница только в размерах. Даже Алексяну не гнушается принимать «подарки». Деньги его не интересуют, он коллекционирует старинные драгоценности».

Я должен был выступать в ресторане до 17 мая, когда заканчивался зимний сезон. Мы договорились с Михаилом, что я приеду в Бухарест 20 или 21-го числа и сразу же начну репетировать с театральным оркестром. Первое мое выступление мы решили назначить на 5 июня. Я поосторожничал. Михаил уверял меня в том, что оркестр у них замечательный, но я на всякий случай решил порепетировать подольше. Мало ли что.

Михаил не обманул меня. Оркестр оперного театра оказался выше всяких похвал. Двух репетиций хватило для того, чтобы успокоить меня. Но мне не пришлось скучать до начала выступлений.

Моя песня «Капризная, упрямая…» посвящена Верочке:

Остаться после концертов в Одессе я решил по трем причинам. Первой и главной причиной была Верочка. Она родилась и выросла в Одессе, любила этот город и не хотела уезжать отсюда в Бухарест. Мать ее тоже не хотела уезжать. Второй причиной было ощущение того, что я дома, которое появилось у меня в Одессе. Я не был одесситом, Одесса была оккупирована румынами, но все равно было ощущение того, что я нахожусь дома, в России. Как румыны ни старались «орумынить» Одессу, город продолжал оставаться русским. Русским по духу. Мне было приятно гулять по одесским улицам, слышать родную речь, смотреть на моих соотечественников. Третьей причиной была неприязнь ко всему русскому, которая все возрастала и возрастала в Бухаресте. Я понимал, что мой ресторан со дня на день закроют и спокойно выступать мне не дадут. А если и дадут, то мало кто будет меня слушать. Очень много русских из Бухареста переехало в Траснистрию. Работать в Одессе для меня было гораздо предпочтительнее, нежели в Бухаресте.

Михаил познакомил меня с владельцами ресторана «Норд». Фамилии их были Литвак и Бойко. «Они не самые приятные люди в Одессе, — сказал Михаил, — но ресторан у них неплохой и платить такой знаменитости, как ты, они будут хорошо. Поработай пока у них, а вскоре я надеюсь предложить тебе нечто лучшее». «Нечто лучшее» — это Музыкальный театр, который мечтал открыть Михаил. Глядя на него, я поражался его буйной энергии и тому, как хорошо он разбирался в артистических делах. Невозможно было поверить в то, что до войны Михаил был далек от театра. До революции он окончил Одесское техническое училище и всю жизнь работал техником в разных местах, а также занимался снабжением. Его знали в Одессе как толкового снабженца и хорошего организатора. Поэтому, став директором театра, Селявин пригласил Михаила в главные администраторы. Михаил очень быстро освоился на новом месте и показал, на что он способен. Попутно он открыл небольшую кондитерскую на Дерибасовской, которой занималась его жена Елена. Открытие кондитерской совпало с первым месяцем моего пребывания в Одессе. «Приходи ко мне, бери чего хочешь даром, только приходи почаще, — просил меня Миша. — Ты не знаешь одесситов. Это такой народ, которого хлебом не корми, дай только посмотреть на знаменитостей. Если разнесется слух, что ты часто у меня бываешь, вся Одесса станет ко мне ходить». Я не мог отказать моему доброму другу в такой малости. Бывал в кондитерской едва ли не каждый день, но даром ничего не брал, расплачивался, как положено. Если Елена делала вид, что не замечает протянутых ей денег, я клал их на прилавок. Кондитерская у Михаила была хорошей. Все недорого, но вкусно. Она просуществовала до ухода румын и давала верный кусок хлеба. «Лучше я буду кормить людей, чем пойду мыть полы в префектуре», — говорила мне Елена. А вот с Музыкальным театром (официально он назывался Театром музыкальной комедии и драмы, но это длинное название одесситы сократили) Михаилу не повезло. Он открыл его в июне 1943 года, а в начале 1944-го был вынужден закрыть, поскольку театр приносил большие убытки. Виноват в этом был не Михаил, а его партнер, режиссер Евгений Онипко. Онипко мнил себя гением, хотя на самом деле таковым не был. В театр к гениальному режиссеру публика валом валит, а к Онипко не ходили, потому что там было скучно. Все делалось кое-как. Я немного смыслю в режиссуре, самому когда-то приходилось понемногу этим заниматься. Я видел, что Онипко портит дело, и говорил об этом Михаилу. Но тот отговаривался: «как бы ни было, а Евгений разбирается в этом лучше меня». Жаль было хорошей задумки, которая закончилась провалом. Михаил потерял на этом деле весь свой свободный капитал и больше уже ничего не предпринимал.

В «Норде» меня встретили с распростертыми объятиями. Предложили самому назвать условия, лишь бы я не пел где-то еще на стороне. Я был согласен не выступать в других ресторанах, но отказываться от концертов не собирался. Литвак, с которым я разговаривал, против концертов не возражал. Я начал выступать в «Норде», и Михаил сразу же устроил мне как имеющему постоянную работу справку о мобилизации для работы на месте. Такие справки примария Одессы выдавала тем, кто был занят на важных для фронта работах — в порту, на судоремонтных заводах, на железной дороге. Ресторанным певцам таких справок не полагалось, но Михаил сумел получить ее с помощью полковника Солтана. «Важно, чтобы у тебя была справка, — сказал мне Михаил. — Где ты работаешь, не важно». Справка мне сильно пригодилась, поскольку в Одессе меня вдруг захотели призвать в армию в качестве переводчика при штабе 13-й румынской дивизии. Я этого не хотел.

Немного поработав в «Норде», который одесситы переименовали в «Северный», и присмотревшись к тамошней публике, а также к владельцам ресторана, я решил, что это место больше подходит Верочке, нежели ресторан «Одесса», в котором она продолжала выступать. Если сравнивать, то «Норд» отличался от «Одессы» так, как Бухарест отличается от Солки[78]. Верочка, с ее данными, подходила для выступления в таком месте, как «Норд», нужно было только немного с ней позаниматься, чуточку отшлифовать ее талант. Я сделал это и, когда счел, что она готова, предложил Литваку послушать ее. Он был очарован Верочкиным пением. «Где вы пели раньше?! В «Одессе»?! Зачем?! Почему сразу не пришли ко мне?!» Мы начали выступать вместе, пели порознь и дуэтом. «Гвоздем» нашего репертуара была песня Оскара Строка «Скажите почему».

Начинал петь я в одиночку. Смотрел на Верочку, стоявшую в дальнем углу сцены, и пел:

До Керчи я в тот раз так и не доехал. Разговорился в поезде с одним попутчиком, интендантом в чине капитана, и пожаловался ему на мои злоключения. Мол, я артист, ничего больше не умею, в армии служил страшно вспомнить когда, а меня призвали и отправляют служить в Крым. Вроде бы пока при штабе, а там кто знает, как повернется дело. Попутчик мой был умным человеком и без труда понял то, о чем я недоговаривал. «Русскому трудно в такой ситуации, — сказал он. — Как бы то ни было, а воевать против своих тяжело. Но если вы артист, то почему бы вам не устроиться в военную артистическую группу?»

Я и не знал, что существуют такие группы. Во всем, что касалось армейской службы в Румынии, я был полным профаном. Знал только то, чему меня научили в русской армии в годы Первой мировой войны. Но там никаких артистических групп не было. Капитан объяснил мне, что артистические группы существуют при каждой дивизии и что мне стоит добиваться зачисления в военную артистическую группу 6-й румынской пехотной дивизии, находившейся в Одессе, для того чтобы избежать службы в полку, где мне, возможно, придется взять в руки оружие и воевать против моих соотечественников. Произнося слово «добиваться», он так многозначительно посмотрел на меня, что я сразу понял — без взятки я ничего не добьюсь. Талант не в счет, значение имеют только деньги.

Я приехал в Одессу, довольно сильно при этом рискуя. Самовольное изменение маршрута при следовании к месту службы могло быть расценено как дезертирство. Верочка, увидев меня на пороге, так и решила. Они с матерью засуетились, решая, как лучше меня спрятать, но я объяснил им, в чем дело, и утром следующего дня отправился в комендатуру. Разыскал одного знакомого офицера, тот отправил меня к другому, другой — к третьему… Я был настойчивым, поскольку выбора у меня не было, и к обеду мое дело решилось за 1500 немецких марок, весьма солидную по тем временам сумму. Но денег мне было не жаль. Черт с ними, с деньгами! Главное, что мне не нужно ехать в полк, не нужно разлучаться с Верочкой. Разлуку с ней я переживал очень тяжело. О чем бы я ни думал, мысли мои переходили на Верочку. Как она там? Что сейчас делает? Тоже ведь скучает. Военным артистам разрешалось возить с собой семьи при условии, что оплачивать все расходы они будут за свой счет. Взятка за устройство в артистическую бригаду съела почти все мои скромные сбережения, и Верочке того ради, чтобы сопровождать меня в выступлениях, пришлось пойти на жертву. Она продала все свои драгоценности — и те, которые дарил ей я, и те, что получила в наследство от бабки. Когда же я выразил по этому поводу свое огорчение, моя любимая женушка удивилась: «Разве могла я поступить иначе? Ведь жена должна следовать за своим мужем как нитка за иголкой». Мне было очень приятно видеть подобную самоотверженность. Если бы я не любил бы Верочку так сильно, что сильнее уж некуда, то за эту самоотверженность полюбил бы ее еще больше. Она ездила за мной как нитка за иголкой, терпела все лишения, поскольку условия далеко не везде были соответствующими, утешала меня, согревала мою душу, была для меня звездочкой, сиявшей посреди темного неба.

Небо мое и впрямь было темным. Служба в армейской концертной бригаде не имела ничего общего с обычными, «штатскими» выступлениями. Утешаться было можно лишь тем, что на фронте гораздо хуже.

Меня раздражало абсолютно все. Я выходил на сцену в военной форме и пел лирические песни о любви, такие, например, как «Голубые глаза» или «Мне снилось, что я с тобой». Разумеется, я пел на румынском. Несоответствие между репертуаром и военной формой убивало напрочь все удовольствие от выступлений, а я привык выступать с удовольствием. В военной форме хорошо исполнять какие-нибудь бравые марши, но не песни о любви.

Любой офицер, начиная с лейтенанта и выше, мог отчитать меня за расстегнутую пуговицу, за то, что я не отдал ему честь, или же еще за что-нибудь. Мне было очень тяжело привыкать к армейским порядкам.

В концертной бригаде я был единственным русским, и потому меня откровенно третировали. Новости с фронта приходили плохие, все боялись, что за малейшую провинность их отправят на передовую, и вымещали свою злобу и свои страхи на мне. Говорили в моем присутствии гадости о русских, рассуждали о том, насколько румынская нация выше любой славянской, и прочее. Мне приходилось терпеть все эти выходки. А что я мог поделать?

Условия, в которых приходилось жить нам с Верочкой, были далеки от тех, к которым мы привыкли. Нам приходилось выступать в воинских частях, и размещали нас, где придется. Хорошо, если часть стояла в городе, в котором можно было снять комнату у обывателей. Но бывало и так, что рядом находилась только деревня, в которой никто не имел жилья для сдачи. Тогда мы устраивались в казарме. Случалось и так, что нам приходилось делить комнату с кем-то еще. Тогда я брал из реквизита ширму и отгораживал ею наш угол, создавая хоть какую-то иллюзию отдельного помещения. Верочка с поражавшей меня стойкостью переносила все эти лишения и, кроме того, утешала меня, говоря: «Самое главное, что мы вместе. Все остальное пустяки». Верочка милая, добрая, мягкая, но внутри у нее стальной стержень. Когда того требуют обстоятельства, она может быть стойкой, может вынести все что угодно. Я думал, что мне придется утешать ее, уговаривать потерпеть, смириться с лишениями, а вышло так, что утешала меня она. Ради того, чтобы сопровождать меня в моих поездках, Верочка пожертвовала занятиями в консерватории, которые были ей очень нужны. В консерваторию она поступила еще до войны, с началом войны оставила учебу, а возобновила по моему настоянию, уже не в качестве пианистки, а как певица. Помня о том, сколько лиха хлебнул я сам, пока не научился всему, что было мне нужно, я хотел, чтобы Верочка получила настоящее серьезное образование.

Что греха таить — к 1942 году я уже привык к своей известности и забыл, как жил без нее. Нет, конечно же, помнил, как выступал под разными псевдонимами, как почитал за счастье заключить любой контракт, лишь бы иметь работу, но ощущение известности сопровождало меня постоянно. Я привык к тому, что меня узнают, что совершенно незнакомые люди улыбаются мне, что метрдотели встречают меня так, словно я губернатор, и пр. В Одессе моя известность достигла небывалой высоты, в Бухаресте было совсем не так. Тоже узнавали, но меньше. В Одессе же я был знаменитостью, человеком, которого знали все. В гордыню я не впадал, не такой у меня характер, но это мне было приятно, скрывать не стану. И вдруг меня словно холодной водой из ведра окатили. Я стал выступать перед военными, большинство которых и слыхом обо мне не слыхивали. Я был известен у русских, а также у интеллигенции в столице и других крупных городах. Начав петь, я много ездил по Бессарабии, где любили русскую песню, а во всей остальной Румынии пел только в Бухаресте, в Яссах да в Констанце. Привыкший к аплодисментам и восхищению, я выходил на сцену, где меня ждал равнодушный прием. Совершенно неуместная и нежеланная военная форма довершала впечатление. В концертной бригаде со мной случилось то, чего никогда не было ни раньше, ни потом. Я старался как можно скорее отработать свое выступление, не думая о том, как я пою, и о том, какое впечатление произвело мое пение на зрителей. Я выступал равнодушно. Мне было все равно. Мне было скучно. Скука — ужасное состояние для артиста. Смертельное состояние. Где начинается скука, там гибнет артист.

Только раз, в Каушанах[84], мое выступление вызвало ажиотаж, который мог иметь очень плохие последствия. Дело было в июне 1943 года, вскоре после моего зачисления в бригаду. Я пел «Голубые глаза», песню, написанную для меня Оскаром Строком, одну из любимых моих песен. Я сам перевел ее на румынский язык. Получилось хорошо. Я умею чувствовать рифму. Петь эту песню на румынском было для меня непривычно. В голове вертелись русские слова. Незаметно для себя я перешел с румынского на русский и спел по-русски:

Я вернулся в Одессу в тот самый момент, когда моя ненаглядная Верочка и ее семья нуждались в помощи. Верочка не писала мне о тех невзгодах, которые обрушились на них весной 1944 года. Все письма прочитывались. Написать лишнего означало навлечь на себя неприятности. А Верочке и без того хватало неприятностей, дополнительные были ей ни к чему. Лишь по приезде она смогла рассказать мне обо всем. Я слушал и радовался тому, как вовремя я приехал. Бог вернул меня в Одессу для того, чтобы я спас Верочку и ее семью, которую с осени 1943 года считал своей семьей.

Верочкин отец, как я уже писал, был офицером Красной армии. Во время оккупации это старались скрывать. Верочкина мать говорила, что муж оставил ее незадолго до войны и она не знает, что с ним. Что с ним на самом деле, никто тогда и впрямь не знал. До поры до времени Верочкина семья жила спокойно, но с началом 1944 года румыны словно с цепи сорвались. Предчувствие грядущего поражения озлобило их. Увеличились придирки к населению Одессы и всей Бессарабии. Людям и раньше жилось несладко, оккупация есть оккупация и никуда от этого не деться. Но после первых месяцев люди как-то приспособились, притерлись к новой власти и старались жить так, чтобы не умереть с голоду и не иметь неприятностей. Полностью от неприятностей никто не был застрахован. Несмотря на то что оккупационные власти любили рассуждать о законности, любого человека могли схватить на улице как заложника и казнить без какой-либо вины. Гитлер и Антонеску видели в этом следование традициям Древнего Рима[86], нормальные люди считали это зверством. Весной 1944-го прежняя жизнь казалась одесситам райской, спокойной. Верочкину семью из-за ее отца, служившего в Красной армии, власти собрались отправить на работы в Германию. Это означало разлуку, каторжный труд, вероятную гибель. Повестка из комендатуры была вручена накануне моего приезда.

Придя в ужас, я спросил совета у Михаила. Я надеялся, что дело можно решить при помощи взятки, как это обычно делалось в Одессе. «Уезжайте немедленно! — посоветовал мне Михаил. — Куда угодно, только с глаз долой. Искать вас никто не станет. Не до того им теперь». Я послушался совета. В ночь на 22 марта мы впятером покинули Одессу на поезде. Взяли с собой только самое необходимое, что можно было увезти. Поезд шел в Германию через Тимишоару, минуя Бухарест. Мы вышли на станции Либлинг. Я устроил Верочку и ее родных на постой у пожилой немецкой четы, а сам уехал в Бухарест. Верочке и ее родным нужно было разрешение на проживание в Бухаресте, поэтому я не мог забрать их с собой. В Транснистрии они могли жить без какого-либо разрешения, поскольку были одесситами. Но по бюрократическим правилам в Бухаресте им без разрешения жить было нельзя, несмотря на то что и Транснистрия, и Бухарест были одной и той же страной — Румынией.

Приехав в Бухарест, я не узнал города. Бухарест всегда был красивым, ярким, веселым городом, где жизнь кипела ключом. Теперь же я попал в унылый серый город. В атмосфере витал страх — ой, что же с нами будет? Слухи ходили самые разные, но все они были мрачными.

Мама встретила меня с огромной радостью. Я писал ей из Крыма, старался как мог успокоить, объяснял, что сижу в штабе, далеко от передовой, но она все равно волновалась. А накануне моего приезда увидела меня во сне, и то был вещий сон. Чувствовала она себя сносно. Болезнь ее была такого рода, что временами обострялась, а временами утихала, и всякий раз, как она утихала, мы надеялись, что мама выздоровела, что впредь все будет хорошо. Но наставал день — и все начиналось заново… Но тогда, весной 1944 года, у мамы все было хорошо.

Я рассказал о том, что Верочка с семьей остались в Либлинге в ожидании разрешения на проживание в Бухаресте. Просто так получить разрешение было невозможно. Но я собирался закончить развод с Зиночкой, уладить все формальности, затем привезти Верочку в Бухарест, сразу же зарегистрировать наш брак и на этом основании получить разрешение для нее и всех ее родственников. Зиночка, на мое счастье, оказалась в Бухаресте. Она по-прежнему держалась со мной холодно и не позволила увидеться с Игорем. Развод мы оформили. «Что будет дальше?» — спросил я ее, когда мы вышли из канцелярии. Я имел в виду — как мы станем вести себя в будущем? Когда она разрешит мне увидеть сына? Сколько она рассчитывает получать от меня в месяц? Много было вопросов. Мне хотелось сразу же обо всем договориться, чтобы впоследствии избежать лишних хлопот. Но Зиночка окинула меня презрительным взглядом и сказала: «Дальше ничего не будет. У нас уже ничего не будет. Мы — чужие друг другу люди. Я и Икки вычеркнули тебя из нашей жизни. Прощай навсегда». «Ты уверена, что вправе решать за Игоря? — спросил я. — Ведь ему уже 12». «Я ничего не решала, — ответила Зиночка. — Это ты решил за всех!» В ее ответе не было логики, одни только чувства. Поняв, что сейчас в ней говорят только обида и злоба, я поспешил уйти. На следующий день я уехал в Либлинг за Верочкой. Привез ее в Бухарест, и мы тотчас же зарегистрировали наш брак, но разрешения для ее матери и братьев мне получить не удалось. Я пытался получить его и через примарию, и через военных, но всюду слышал одно и то же: «Ваша жена может оставаться с вами, а ее родственники пускай живут там, где жили». Дело не удалось решить и при помощи взятки. Мне объяснили, что Бухарест наводнен беженцами с Востока (Красная армия уже заняла Северную Бессарабию и Западную Молдавию)[87] и выдача разрешений строго контролируется. Жене можно жить с мужем, а ее матери и братьям — нет, и с этим ничего поделать невозможно. Видя мое смятение, мой отчим попытался помочь мне через знакомого чиновника в примарии, но и у него ничего не вышло.

Обстановка в Бухаресте в то время была очень напряженной. Без документов шагу нельзя было ступить. Город был наводнен жандармами и солдатами. Нечего было и думать о том, чтобы привезти Верочкиных родных в Бухарест без разрешения, их бы арестовали прямо на вокзале. Я чувствовал себя очень неловко. Почему-то я был уверен в том, что после регистрации брака с Верочкой разрешение для ее родных я получу без труда. Это же логично. Жена при муже, ее мать и младшие братья при ней. И вот теперь получалось так, что мать с братьями застряли в Либлинге, где они, по сути дела, тоже не имели права находиться. В любой момент их могли отправить дальше на запад. На восток уже некуда было отправлять, поскольку Одесса уже была занята советскими войсками[88]. Говорили, что немцы сгоняют гражданских лиц на строительство оборонительных сооружений и что несчастным людям приходится работать в ужасных условиях.

В Либлинге в основном проживали немцы, и Верочкины родные снимали комнату у немецкой четы, сын которой пропал без вести на Восточном фронте в 1942 году. Это обстоятельство сильно беспокоило нас с Верочкой. Мы боялись, что хозяева могут из ненависти ко всем русским причинить какое-нибудь зло своим квартирантам. Переехать в другое место не было возможности, поскольку Либлинг наводнили беженцы и свободного жилья там не было. То, что мы смогли найти пристанище сразу же по приезде в Либлинг, иначе как чудом и не назвать.

Я поехал в Либлинг. Объяснил положение Верочкиной матери, которая уже официально стала моей тещей, оставил ей денег, заплатил за жилье вперед, переговорил с хозяевами. К счастью, у квартирантов с хозяевами установились хорошие отношения. Верочкина мать покорила хозяйку тем, что сшила ей платье и не взяла денег за работу, а старший брат Верочки Георгий помогал по хозяйству — колол дрова и делал другую тяжелую работу. Хозяева заверили меня, что оставят квартирантов у себя столько, сколько будет нужно. Облав в Либлинге не проводили, только на вокзале проверяли у всех документы. Если не выходить из дому, то можно было не опасаться неприятностей. Пообещав приехать за ними при первой же возможности, я вернулся в Бухарест. «Берегите Верочку, она же совсем еще дитя», — сказала мне на прощание теща.

К огромному моему сожалению, между моей мамой и Верочкой не установилось таких сердечных отношений, как между мной и Верочкиной матерью. Мама считала, что Верочка меня не любит, а вышла за меня замуж только по расчету. Я пытался переубедить ее, но не сумел. Если старый человек что-то себе внушит, так внушит крепко-накрепко. Я надеялся, что, познакомившись с Верочкой, мама изменит свое предвзятое отношение к ней, но и этого не произошло. Мама, сносно чувствовавшая себя в то время (я уже писал об этом), встретила Верочку, лежа в постели. Она жаловалась на то, что ей вдруг стало плохо. Я догадался, что болезнь всего лишь предлог для того, чтобы поменьше встречаться с Верочкой. Это меня сильно расстроило. Я ожидал другого. У меня в тот момент не было денег на съем жилья, поэтому нам приходилось жить всем вместе. Я бесконечно благодарен моей сестре Валечке за то, что она окружила Верочку заботой и всячески старалась сделать так, чтобы Верочка чувствовала себя как у мамы дома. У Валечки был постоянно болевший маленький сын Павлик, она беспокоилась о муже, который служил в армии (слава богу, что в тылу), но при всем этом Валечка всегда улыбалась, была веселой и Верочке было с ней легко. Жаль только, что Валечка жила отдельно и бывала у нас не каждый день. Отчим мой тоже отнесся к Верочке хорошо. У него такой характер, что к молодым красивым женщинам он плохо относиться неспособен. Я даже услышал однажды, как он выговаривает маме: «Маша, зачем ты так себя ведешь? Только всех расстраиваешь, а в особенности Петьку. Приятно ли ему видеть, как ты относишься к его жене? Опомнись!» Что отвечала мама, я не расслышал, но, по-видимому, возражала, поскольку следующими словами отчима было: «Ну, как знаешь!» Я и сам несколько раз пытался поговорить с мамой о Верочке, но она отвечала мне одно и то же: «Со стороны, сынок, виднее». Свою болезнь мама превратила в орудие шантажа. Если я говорил то, чего ей не хотелось слышать, она сразу же ссылалась на плохое самочувствие. Из-за маминого поведения дома была тяжелая атмосфера, которую ни я, ни Валечка, ни отчим не могли рассеять. Верочка держалась молодцом, но однажды во время прогулки вдруг разрыдалась — ну почему же твоя мама меня не любит, ведь я так стараюсь ей понравиться? Что я мог на это ответить? Только одно — ничего, придет время — и полюбит. Но мама до самой смерти так и не полюбила Верочку. И Верочке, и мне пришлось смириться с этим. Когда мы стали жить отдельно, все упростилось. Отношения между мамой и Верочкой свелись к редким встречам, во время которых обе стороны делали политес[89]. Я надеялся, что появление внуков смягчит мамино сердце (Игоря она очень любила), но, к сожалению, внуков мама так и не увидела. Обстоятельства, в которых оказались мы с Верочкой, препятствовали и до сих пор продолжают препятствовать появлению у нас детей. Для того чтобы обзаводиться потомством, нужна определенность, которой у нас пока еще нет. Но я верю, что скоро все устроится.

Опасаясь обвинения в дезертирстве, поскольку мой кратковременный отпуск закончился, я раздобыл у знакомого врача заключение об обострившейся язве желудка и явился с ним в комендатуру, чтобы продлить отпуск по болезни. Я ожидал придирок и даже обследования у военных врачей, но рассчитывал на то, что, пока дело будет тянуться, Красная армия уже займет Бухарест. Однако ко мне никто не подумал придраться. Какой-то подполковник продлил мне отпуск, сказав, что мне повезло. Мне и впрямь повезло. В середине мая Крым был занят Красной армией. От 17-й армии не осталось ничего. Погибло больше половины личного состава, а те, кто уцелел, попали в плен. В Бухаресте говорили, что немцы намеренно не стали эвакуировать войска по морю, чтобы отвлечь часть советских сил и облегчить свое положение на других фронтах. Также уже почти в открытую говорили о том, что румынам с немцами не по пути, что союз с Гитлером был ошибкой, и прочее в том же духе. Антонеску иначе как «негодяем» не называли.

В конце мая мы с Верочкой обвенчались в храме Святого Георгия. Выбрали именно этот храм, потому что Верочка — Георгиевна. Мы все не праздновали нашу свадьбу, откладывали до тех пор, пока не приедет из Либлинга Верочкина родня. Но по случаю венчания устроили небольшой праздник в семейном кругу — я, Верочка, мама, отчим и Валечка. Не знаю уж, как сестре удалось повлиять на маму, но мама в тот вечер была ласкова с Верочкой и даже назвала ее «доченькой». Я обрадовался, решил было, что мама смягчилась и теперь они с Верочкой поладят, но ошибся. На следующий день все стало как прежде и оставалось так до последних маминых дней.

Накануне прихода Красной армии настроения в Бухаресте были тревожными. Что день грядущий нам готовит? Многие верили небылицам о «жестокостях», якобы творимых солдатами Красной армии. Фашисты любили приписывать свои жестокости противнику. По радио нам рассказывали, что население Бессарабии десятками тысяч отправляют в Сибирь, и прочие сказки. Когда на душе тревожно, некоторые люди стремятся прогнать тревогу весельем. К моему удивлению, в Бухаресте вовсю работали увеселительные заведения. Я обошел несколько ресторанов и без особого труда нашел работу для себя. Для Верочки ничего найти не удалось, о чем я жалел. Мне хотелось занять ее делом, чтобы она не так сильно скучала по своим и поскорее освоилась бы в Бухаресте. Но Верочка тогда могла петь лишь по-русски, а русские певицы не требовались. Вакансия была только в ресторане «Самовар», гнусном месте, где собирались не эмигранты, а отбросы эмиграции. Даже если бы мы умирали с голоду, я и тогда не пустил бы Верочку петь в «Самоваре». Я же выступал в румынских ресторанах и пел по-румынски. Выступал с тяжелым сердцем. Я привык к атмосфере веселья и радости, а в те дни веселье было истерическим, нерадостным, мрачным. Тот, кто видел мрачное веселье, когда веселятся обреченные люди, тот меня поймет. Но как бы то ни было, пение давало мне стабильный заработок. Отчим с сестрой занимались торговлей продуктами, поскольку больше им в то время заняться было нечем. Ездили в близлежащие села, покупали, что удавалось купить, привозили и сбывали рыночным торговцам. Доход эта коммерция приносила мизерный, поскольку крестьяне предпочитали сами возить продукты, но в то время люди были рады любому заработку. Валечка после родов располнела, и у нее начало побаливать сердце. Ни петь, ни танцевать она уже не могла, дыхания не хватало. Моя бедная сестричка до сих пор переживает по этому поводу, ведь ей так нравилось выступать, она так хотела стать известной. Валечка думала, что «Трио Лещенко» станет началом ее артистической карьеры, а вышло так, что начало оказалось концом. Слезы текут из глаз, когда я рассматриваю старые афиши «Трио Лещенко», которые хранила мама. После маминой кончины я забрал весь ее скромный архив себе.

За годы войны отчиму удалось скопить немного денег. После того как из Бухареста выгнали всех евреев, у него появилось много работы. Большинство зубных техников и дантистов Бухареста были евреями. Когда их не стало, даже такие посредственные специалисты, как мой отчим, стали получать много заказов. В 1944-м сбережения отчима сильно выручили всю семью. Всегда, при любых обстоятельствах, надо что-то откладывать на черный день. У мамы моей на кухне всегда были особые мешочки, в которые она откладывала сэкономленную крупу или муку. Насыплет в чашку сколько ей нужно для приготовления обеда и отложит от насыпанного горсточку в мешок. Что немного убыло — незаметно, а в мешке мало-помалу прибавляется. Меня сначала, по молодости, смешила такая экономия, но после я понял, что сбережения придают человеку уверенности в себе. Я же вырос в капиталистическом мире, где приходилось надеяться только на себя.

В свободное время я занимался с Верочкой. Недолгое обучение в одесской консерватории пошло ей на пользу. Румынский она осваивала очень быстрыми темпами. Понимать румынскую речь она научилась еще в Одессе, а теперь училась грамотно говорить и писать. Румыны оценивают человека в первую очередь не по одежке, а по тому, насколько грамотно говорит он по-румынски. То же самое касается пения. Певица, поющая на румынском с акцентом, успеха у румын никогда иметь не будет. Кроме того, в Бухаресте ценилась несколько иная манера исполнения, более сдержанная, нежели в Одессе, более аристократическая. Этому тоже надо было учиться. Репетировать дома нам было невозможно, поскольку музыка и пение беспокоили маму. Приходилось репетировать дома у Валечки. Она с удовольствием разрешила нам это и дала Верочке много полезных советов. В июне Верочка уже была готова к выступлениям. Я спросил ее, как она хочет петь — одна или со мной и какой псевдоним хочет выбрать. Вопрос был не пустым. Да, в Одессе мы с Верочкой выступали вместе, но я не собирался навязывать ей то же самое в Бухаресте. Я допускал, что в глубине души она могла желать самостоятельной карьеры, но стеснялась сказать мне об этом. Поэтому счел своим долгом спросить. «Только с тобой и только под фамилией Лещенко!» — не раздумывая ни секунды, ответила Верочка. Я был рад, что она так ответила, но переспросил: «Ты на самом деле этого хочешь?» Верочка рассмеялась и обняла меня. Так мы и продолжили выступать вместе в Бухаресте. Так и выступаем до сих пор.

Мы выступали вместе с Верочкой с конца июня до начала августа 1944 года, а затем нам пришлось сделать перерыв. Уже в конце июля началось повальное бегство из Бухареста. Бежали те, кто имел основания опасаться прихода Красной армии, а таких в Бухаресте было предостаточно. До поры до времени они тешили себя надеждой на чудо. Одни надеялись на Гитлера, который грозился по радио пустить в ход какое-то сокрушительное оружие. Другие говорили, что англичане с американцами не пустят Сталина в Европу. Были и другие предположения. Но дело закончилось Августовским восстанием[90]. В Бухаресте несколько дней было очень неспокойно. Мы с Верочкой в те дни радовались тому, что ее мать и братья находятся в Либлинге, далеко от Бухареста. Мы сидели дома всей семьей. Валечка с сыном на это время тоже перешла к нам, потому что вместе нам было спокойнее. Были опасения, что гитлеровцы, в ответ на заявление короля Михая о переходе Румынии на сторону коалиции[91], попытаются оккупировать Румынию. Это означало, что в Бухаресте могут разгореться ожесточенные бои. На наше счастье, у Гитлера уже не было сил для оккупации Румынии. Его фронты трещали по швам. Мы ожидали, что венгры тоже последуют румынскому примеру, но венгры до конца войны оставались на стороне Гитлера.

Сторонники Антонеску немного постреляли в Бухаресте, но слава богу, этими несколькими перестрелками все и обошлось. 31 августа в Бухарест вошла Красная армия. Нашей радости не было предела. Многие радовались. Чуть ли не полгорода вышло на улицы встречать советских солдат. Мы с Верочкой и Валечкой тоже были среди встречающих.

Началась новая жизнь. Тогда, правда, еще не было понятно, что будет дальше. Но одно мы знали наверняка — фашистов прогнали, они больше не вернутся, скоро они будут уничтожены окончательно.

При первой же возможности к нам в Бухарест приехали Верочкины родственники. На первых порах они поселились дома у Валечки, поскольку в то время снять жилье в Бухаресте было невозможно. Никто не сдавал жилья, никто не хотел пускать постояльцев. Валечка не возражала, напротив — радовалась тому, что может сделать что-то доброе для родственников Верочки, которую она полюбила словно родную сестру. Даже сказала мне как-то раз: «Ах, как же Вера похожа на Катю». Большого внешнего сходства между ними не было, просто Валечке хотелось так думать.

У Верочкиного брата Георгия, которого дома звали Жориком, еще в Одессе обнаружился артистический талант. Он хорошо, с чувством пел, хорошо танцевал и собирался стать артистом. В Бухаресте я занялся его образованием. Научил его самому основному, тому, с чего начинает любой артист, подарил одну из своих гитар и подобрал кое-какой репертуар. Жорик очень хотел выступать, прямо-таки рвался, но мы с Верочкой тактично, чтобы не обидеть, объяснили ему, что до выступлений нужно очень многому научиться. К сожалению, артистом Жорик так и не стал. Вернувшись в Советский Союз, он стал работать шахтером и учиться на инженера.

Советские солдаты остались в Бухаресте ненадолго. Они ушли добивать врага. Румыны теперь стали союзниками Советского Союза и тоже воевали с гитлеровцами. Многие из знакомых офицеров, которых я встречал в Бухаресте, были растеряны. Вчера одни были врагами, а другие союзниками, сегодня же все наоборот и те же самые командиры посылают солдат сражаться с бывшими союзниками. Рассуждали все по-разному, но сходились в одном — надо сделать все возможное для того, чтобы война закончилась как можно скорее. Люди устали от войны.

С приходом советских войск в Бухаресте возродилась мода на все русское. Владельцы ресторанов, в которых я выступал, в одночасье изменили программу и теперь хотели только русских песен. Наш дуэт с Верочкой начал пользоваться огромной популярностью. Мы были чуть ли не единственными русскими певцами в Бухаресте. Все сразу вспомнили о моей былой славе, угасшей за то время, пока я был в Одессе и в армии. Нас переманивали, соблазняли выгодными контрактами. Но не это было главным. Главным было то, что мы перестали бояться. Жизнь была нелегкой, но на сердце было легко. Мы с Верочкой уже решили после окончания войны переехать в Советский Союз. Война изменила мое отношение к румынам. Среди румын, как и среди любого народа, есть и хорошие, и плохие люди. Я понимал это, но очень многого не мог забыть. Я не мог забыть того, что творилось в Бухаресте летом 1941 года, когда Гитлер напал на Советский Союз. Я не мог забыть того, что видел в Одессе — виселицы и как хватали людей на улице без какой-либо причины. Я не мог забыть своей службы в румынской армии. Много было такого, что не вызывало у меня желания оставаться в Румынии. Мы с Верочкой не определились только в том, где мы станем жить в Советском Союзе. Верочке хотелось вернуться в Одессу, а меня ностальгически влекло в Кишинев, где прошло мое детство. Но я тоже склонялся к Одессе, поскольку для артиста жить там было предпочтительнее.

Все беженцы, которые были советскими гражданами, с сентября 1944 года начали возвращаться в Советский Союз. Верочкина мать с сыновьями считались советскими гражданами, попавшими в оккупацию. Они без труда получили разрешение вернуться домой в Одессу. У меня и Верочки были румынские паспорта. Верочка получила свой после того, как был зарегистрирован наш брак. Поэтому мы не смогли поехать в Советский Союз вместе с Верочкиными родственниками.

Тогда нам казалось, что дело удастся решить скоро. Ни я, ни Верочка даже представить не могли, что пройдет семь лет, а мы все будем жить в Румынии и ждать, чтобы нам разрешили вернуться в Советский Союз. Когда я обсуждал наше возвращение с военным комендантом Бухареста генералом Бурениным, то услышал: «Подожди, вот закончится война, тогда и вернетесь». Верочка очень сильно переживала разлуку с матерью, но согласилась — да, надо подождать до конца войны. Поговаривали, что Румыния вместе с Молдавией станет одной из советских республик, и тогда наш вопрос должен был решиться сам собой. И вообще мы верили, что с окончанием войны все будет хорошо. Главное, чтобы война поскорее закончилась.

С приходом Красной армии нас с Верочкой стали приглашать выступать в разных воинских частях. Я невольно сравнивал наши выступления с выступлениями румынской дивизионной концертной бригады. Это было как небо и земля. Советские солдаты встречали нас с огромной радостью. Было такое впечатление, будто бы мы выступаем перед нашими давними друзьями. Небывалое воодушевление владело нами. Мы, русские, пели для русских. То было необыкновенное счастье — петь для своих. Кажется, не было в Румынии советского полка, в котором мы ни выступили бы. Началось все с того, что я явился к советскому военному коменданту и сказал, что мы с женой русские и хотим выступать перед нашими соотечественниками. Несколько раз мы выступили в Бухаресте и его пригородах, а затем нам начали организовывать гастроли по всей Румынии. Гастроли эти были не такими, к которым я привык. Контрактов мы не подписывали и оплату с нами не оговаривали. Просто звонили: «Петр Константинович, вас ждут там-то и там-то. Есть возможность?»

Возможность у меня была всегда. В конце концов, ради выступления перед нашими освободителями можно было пожертвовать ресторанными выступлениями. За нами присылали машину, мы приезжали, выступали, в нашу честь непременно давался обед в штабе, затем нас привозили обратно. Возвращались мы не с пустыми руками — привозили с собой продукты и подарки. Если свести все к денежной выгоде, то выступать перед советскими солдатами было много выгоднее, нежели петь в ресторане. Но финансовая сторона дела не имела для нас с Верочкой значения. Если бы нам пришлось выступать без какого-либо вознаграждения, то мы все равно выступали бы. В этом мы видели наш патриотический долг.

Невозможно словами описать удовольствие, которое мы испытывали на этих концертах. Для любого артиста, если, конечно, он — настоящий артист, очень важна реакция зрителей на его выступление. Количество зрителей тоже имеет большое значение. Я привык выступать в ресторанах и небольших театральных залах. Вообразите себе мою радость от выступления перед двумя-тремя тысячами зрителей! Никакими деньгами, никакими наградами невозможно измерить эту радость. Помню свое удивление от первого выступления перед советскими солдатами. Румынские концертные бригады в основном выступали для офицеров и унтер-офицеров. Лишь в госпиталях, и то не всегда, на концерты могли попасть солдаты. В Красной армии не было разницы между солдатами и офицерами. Мы выступали перед всеми. Во время первого своего выступления я был поражен, когда увидел, сколько человек собралось в зале. Люди стояли в проходах, сидели на ступеньках и на полу, их было столько, что у меня зарябило в глазах. «Ты только посмотри на это! — сказал я Верочке. — Шаляпин не собирал столько публики!» Имя Шаляпина было у меня нарицательным. Все лучшее, что могло случиться в жизни артиста, я называл этим именем. Верочка жадно слушала мои рассказы о Шаляпине. Для нее он был кумиром, исторической личностью. Она все не переставала удивляться: «Неужели ты разговаривал с ним, как со мной?» Это живое, почти детское любопытство, временами больно кололо меня, я ощущал, насколько я старше моей любимой женушки. На целых 25 лет! Четверть века! То, что для меня было жизнью, для Верочки было историей. Я всегда помнил и помню о нашей разнице в возрасте, а если и захочу забыть, то мне не дадут этого сделать «друзья». Среди наших знакомых есть люди, которых хлебом не корми, только дай сказать ближнему что-либо неприятное. Эти люди спокойно заснуть ночью не могут, если днем не сказали кому-нибудь гадость. Верочка смеется: «Глупые люди! Ну что они могут понимать в любви?» А меня нет-нет да заденет. После того как мне исполнилось 45 лет, я поневоле начал задумываться о своем возрасте. Мне — 45, моей жене — 20 (Верочку на тот момент я уже считал своей женой). Есть о чем задуматься, есть. Прошу у бога лишь одного — здоровья и сил. Столько всего еще впереди, начиная с переезда в Советский Союз и заканчивая воспитанием наших с Верочкой детей. Мне хочется стать для этих не рожденных еще детей настоящим отцом, хочется избежать тех ошибок, которые я совершил по отношению к Игорю. Теперь я понимаю, что многое делал неправильно. Считал, что нужно работать как можно больше, чтобы обеспечить свою семью, и из-за этого уделял мало внимания Игорю. Если бы я вел себя иначе, Зиночке не удалось бы оторвать от меня нашего сына. Чем старше становлюсь, тем чаще вспоминаю французское выражение: «Si jeunesse savait, si vieillesse pouvait»[92]. Сколь многое становится понятным тогда, когда уже ничего невозможно изменить. На протяжении многих лет я делал попытки поладить с моим сыном, пытался объяснить ему, как я к нему отношусь, и многое другое. Но не смог, потому что он не желает общаться со мной. Эта боль постоянно терзает мое сердце. Но, к сожалению, уже невозможно ничего изменить. Остается надеяться на то, что бог еще наградит меня детьми и с ними у меня все сложится иначе. Верочка мечтает о детях. Она давно уже созрела для материнства. Еще в 1944-м я видел, какими глазами смотрела она на маленького Павлушу, сына Валечки, с какой охотой нянчила его и играла с ним. Павлуша даже начал звать ее «мама Вера», что сильно не понравилось моей матери. Она говорила внуку: «Милый мой, мама бывает только одна». Валечку же это совершенно не смущало. Напротив, она радовалась тому, что Верочка с Павлушей полюбили друг друга.

Нам с Верочкой очень хотелось поехать на гастроли в Советский Союз. Если уж нельзя пока что вернуться насовсем, так хотя бы побывать, посмотреть на теперешнюю советскую жизнь. Нас обоих очень тянуло в Москву, пусть не выступать, а хотя бы посмотреть на столицу Советского Союза. Но на вопрос о возможности таких гастролей я получил ответ: «Не сейчас. Потом. После войны».

Верочкина мама писала нам, что жизнь в Одессе налаживается с каждым днем. Она передавала приветы от общих знакомых и в каждом письме писала, что сильно скучает по своей ненаглядной доченьке. Верочка тоже скучала и все говорила мне: «Ну когда же мы поедем в Одессу?» Я был готов ехать хоть сразу. Обсудил это с матерью, отчимом и сестрой. Все они в один голос сказали, что не хотят уезжать из Бухареста. Сестра замужем за румыном, который родился и вырос в Бухаресте. Он отсюда никуда не уедет, стало быть, и она тоже. Мама могла, но не хотела никуда уезжать. Говорила, что возраст не располагает к переменам, да и здоровье не позволяет. На самом же деле она поддерживала отчима, который сразу же заявил мне, что ни о каком возвращении в Кишинев не может быть и речи. «Мы уже однажды поддались на твои уговоры и переехали из Кишинева в Бухарест, — сказал мне он. — Довольно! Слишком дорого нам дался тот переезд, чтобы сейчас думать о другом!» Что означало «слишком дорого», я так и не понял. Но не стал придавать большого значения этим словам. Я понял главное, что ни мама, ни отчим никуда ехать не хотят. Что ж, это их дело, их выбор. С ними остается Валечка, она будет присматривать за ними, а случись что, и я могу приехать. Не в Америку же мы уедем, за тридевять земель, а в Кишинев или в Одессу, совсем рядом.

В то время (в конце 1944 года) я многого не понимал. Я и сейчас многого не понимаю. Я плохо разбираюсь в политике. Мне неведомы правила, по которым действуют бюрократы. Я хочу одного — быть вместе с моим народом. У русского артиста не может быть другой мечты, кроме как жить среди русских и петь для русских. Мой возраст уже перевалил за цифру 50. Большую часть жизни я прожил за границей. Россия всегда манила меня, как может манить родина. Где бы я ни был, я ни на секунду не забывал, что я русский. Я долго думал о том, каким словом можно обозначить мою жизнь в отрыве от родины. Более всего для этого подходит слово «неуютная». Уют — не самое важное в жизни, но без него жизнь не радует. Тяжко жить на чужбине постоянно, каждую минуту ощущая, что ты здесь чужой. Тебе могут улыбаться, говорить комплименты, но ты все равно чужой. Особенно остро я почувствовал это в годы войны, в то время когда Румыния воевала с Советским Союзом. Я был румынским гражданином, но русским по крови, и мне то и дело напоминали о том, что я русский.

После одного нашего выступления в январе 1945 года один из офицеров штаба дивизии, в которой мы выступали, пригласил меня в свой кабинет и дал мне прочесть вырезку из «Правды» от декабря 1941 года[93]. Я читал и глазам своим не верил. Даже ущипнул себя, чтобы убедиться, что все происходящее не сон. В статье не было ни слова правды обо мне, только ложь и клевета, причем самая черная клевета, которую мог выдумать только больной разум. Белогвардеец унтер Лещенко оказался в Праге, где открыл ресторан, в котором был одновременно и официантом, и швейцаром. Как автор статьи представляет такой ресторан? Чушь! И унтером я никогда не был, из вольноопределяющихся был произведен в прапорщики после учебы. И в Белой гвардии я никогда не служил. Служил только в русской армии в Первую мировую войну, защищал Отечество. Власть может быть какой угодно, а Отечество — одно. И самое гнусное: меня обвиняли в том, что я делал антисоветские выступления на гитлеровском радио! Призывал советских солдат сдаваться врагу, хвалил фашистов! Я запомнил имя автора статьи — Овадий Савич. Я знаю, что он живет в Москве. Когда перееду в Советский Союз, потребую от него опубликовать опровержение. Пускай прошло много лет, черное от этого белым не стало.

К слову хочу сказать вот о чем. Во время моих выступлений меня не раз просили спеть «Боже, царя храни», «О, Боже Правый…»[94], «Марш корниловцев» или какую-то еще подобную песню. Я всякий раз отвечал одно и то же: «Прошу прощения, но есть песни, которые я пою, и есть песни, которых я не пою». Иногда кто-то из публики выкрикивал что-то обидное в мой адрес. Случалось, что кто-то демонстративно уходил. Пускай, это их дело. Мои принципы не позволяли мне петь ничего белогвардейского или монархического. Не правы те, кто ставит знак равенства между белогвардейской и эмигрантской песней. Между «Пусть вокруг одно глумленье, клевета и гнет…»[95] и «Я иду не по нашей земле, просыпается серое утро…»[96] — огромная пропасть.

Когда меня спрашивают, кому я симпатизирую, то я искренне отвечаю, что как русский человек симпатизирую коммунистам, поскольку нынешняя Россия — коммунистическая страна. Нельзя любить какую-то абстрактную, воображаемую Россию. Нужно любить ту, какая есть. А если любишь Россию, то не станешь мечтать о том, чтобы принести на ее священную землю новые страдания. Многие эмигранты любят порассуждать о том, как, дескать, славно жил простой народ при царе-батюшке. Рассуждают обычно те, кто и близко не нюхал простой жизни — дворяне, профессора, чиновники. А я вышел из самых низов и нанюхался простой жизни со всеми ее тяготами досыта. Таких вот «рассуждающих» я обычно спрашиваю: «Если все было так хорошо, как вы говорите, то что же заставило миллионы людей встать под красные знамена?» Надо крепко допечь мужика, чтобы он бросил плуг, взял в руки винтовку и пошел воевать.

Теперь скажу о радио. Мои песни передавали разные радиостанции, очень часто — без моего ведома. Гитлеровцы, те вообще ничьего разрешения не спрашивали, даже формально. Они считали себя хозяевами мира и делали что хотели. В том, что какие-то фашистские радиостанции передавали мои песни, моей вины нет и быть не может. А вот то, будто я выступал с какими-то призывами, — гнусная черная клевета. Доказательством этого служит то, что меня не расстреляли в 1944-м с приходом советских войск в Бухарест. Всех предателей расстреливали или вешали, а меня вдруг пощадили? Чего ради? По какой причине? По той причине, что никогда я на фашистском радио не выступал. Также я никогда не сотрудничал с фашистскими газетами и журналами и не выступал перед гитлеровцами[97]. Есть принципы, через которые невозможно переступить. Пришлось мне выступать перед румынскими военными в тот период, когда Румыния была союзником гитлеровской Германии, но я уже писал, почему мне пришлось на это пойти.

«Что вы на это скажете?» — спросил меня офицер, имя и звание которого я называть не хочу. «Все это ложь от начала и до конца, — ответил я. — Не могу понять, как такая статья могла появиться в советской газете». «Видимо, на то были причины, — сказал мне офицер. — Кому-то хотелось опорочить вас». «Кому? — удивился я. — За что меня оклеветали? У меня никогда не было врагов в Советском Союзе, да еще таких, которые могли бы организовать публикацию статьи в центральной газете». «Не было бы недоброжелателей, — сказал офицер, сделав ударение на слове «недоброжелатели», — не было бы и статьи. Вам следует быть осторожным. Особенно с учетом вашей службы в румынской армии». «Я могу рассказать, как я оказался в румынской армии и что я там делал!» Еще осенью 1944 года мы с Верочкой заполнили анкеты в советской военной комендатуре и приложили к ним подробные автобиографии. Генерал Буренин посоветовал нам описать все как можно подробнее. «Чем больше фактов, тем убедительней выглядит документ», — сказал он. Все то, что я писал в комендатуре, я рассказал тому офицеру, а затем спросил, с какой целью он показал мне вырезку из газеты и завел такой разговор. «Не беспокойтесь, это не провокация и не проверка, — ответил он. — Просто я хотел вас предупредить. Тот, кто предупрежден, тот вооружен. Вы мне нравитесь, и я не хотел бы, чтобы у вас были неприятности». «Что же я должен теперь сделать?» — спросил я. «Ничего, живите, как жили, только помните, что ваше поведение должно быть образцовым, чтобы вас ни в чем нельзя было упрекнуть. Случись что, вам припомнят все старые грехи, как существующие, так и несуществующие». Я окончательно растерялся. По глазам моего собеседника и по тому, как он держался, было видно, что это не провокация. Человек на самом деле хотел предупредить меня. Но почему же тогда он советует мне не предпринимать ничего для своего оправдания? Разве это правильно? Мне казалось, что я должен оправдываться, написать в какую-то инстанцию, требовать опровержения. За что меня оклеветали? За что?

Офицер объяснил мне, что требовать опровержения сейчас не стоит. «Вы сделаете только хуже, — сказал он. — Вы привлечете внимание к этой статье. Знаете поговорку: «Дыма без огня не бывает?» Вот также станут думать и о вас. Вам следует вести себя иначе. Вы должны каждый день, каждым своим поступком доказывать вашу лояльность. О человеке судят по его делам. Помните, что за вами наблюдают и каждый ваш поступок скрупулезно оценивается. Имеет значение абсолютно все: с кем вы встречаетесь, что вы говорите, где вы бываете и, в особенности, какие песни вы исполняете. Возьмем, к примеру, ваше сегодняшнее выступление. Любовь, разлука, верность — это хорошо. Но для выступления перед советскими гражданами этого недостаточно. В вашем репертуаре непременно должны быть идейные песни. Хотя бы три или четыре. С этих песен надо начинать выступление и ими же заканчивать».

Я попросил объяснить мне, какие песни считаются идейными, и напомнил, что мой репертуар одобрила комиссия при комендатуре. В сентябре 1944 года я представил на рассмотрение тексты всех моих песен. Только одну песню исключили из репертуара — «Чубчик», все остальные разрешили исполнять. Тогда я недоумевал, не мог понять, чем не понравился комиссии «Чубчик»[98], но после прочтения клеветнической статьи обо мне понял, что совершенно аполитичной песне кто-то решил придать политическое значение. Но так ведь можно и «Стаканчики» счесть антисоветской песней, было бы желание.

«Вам не обязательно петь «Интернационал» или «Вставай, страна огромная», — объяснил мой собеседник. — Эти песни не очень-то соответствуют вашему репертуару. Но вы можете спеть «Катюшу», «Двадцать второго июня, ровно в четыре часа», «Темную ночь». В репертуаре певца, который выступает перед советскими людьми, непременно должны быть советские песни!» Офицер был прав. Я как-то не подумал об этом, выступал со своим прежним репертуаром, и никто мне не подсказал до тех пор, что репертуар следует изменить. В комиссию, которая рассматривала мой репертуар, входило несколько человек, четверо или пятеро, уже не вспомню точно. Они беседовали со мной, но не сказали, что мне нужно добавить в репертуар советские песни.

Я чувствовал, что мой собеседник искренне расположен ко мне, и потому рискнул задать ему крайне важный для меня вопрос. «Я хочу получить советское гражданство, — сказал я. — Хочу жить в Советском Союзе. Не помешает ли эта статья получению гражданства? И не осложнит ли она чем-нибудь мою жизнь в Советском Союзе? Не хочется, чтобы в Советском Союзе на меня косо смотрели. Мне хватило этих косых взглядов в Румынии, я сыт ими по горло». Ответ был такой: «Я бы на вашем месте не торопился бы с возвращением». Больше ничего мой собеседник добавить не захотел. Но он и без того сделал для меня очень много, и я был благодарен ему за это. Никто из знакомых мне советских офицеров не разъяснил мне того, что разъяснил этот человек. В знак благодарности я подарил ему несколько своих пластинок.

В тот же день я обсудил все, что услышал, с Верочкой. «Почему ты не рассказала мне, что меня оклеветали в советских газетах?» — спросил ее я. «Я ничего подобного не читала, — ответила Верочка. — Одессу оккупировали в октябре 1941 года, а статья была напечатана в декабре». Верочка сильно переживала по поводу этой гадкой статьи. Я даже пожалел, что рассказал о ней. Незачем было расстраивать моего ангела. Относительно возвращения Верочка сказала: «Давай дождемся конца войны, а там видно будет».

Ночью я не спал. Перебирал в уме свою жизнь и думал о том, что могло вызвать предвзятое отношение ко мне в Советском Союзе. Ведь я за всю свою жизнь не сделал ничего антисоветского. Мне можно было поставить в вину только то, что я жил за границей. Но ведь я же не эмигрировал, а оказался за границей волею судьбы. Шаляпин эмигрировал, причем не самым лучшим образом[99], издал за границей свои мемуары, в которых содержались выпады в адрес большевиков[100], но тем не менее незадолго до его кончины с ним вели переговоры относительно возвращения в Советский Союз. Об этом мне рассказывал сам Шаляпин. «Требуют, чтобы я публично покаялся, — говорил он. — За это вернут все. Гражданство, звание, квартиру… Даже дачу мою во Владимирской губернии обещают вернуть, только без земли»[101]. Мне же никогда не предлагали переехать на жительство в Советский Союз. Я вообще не имел дела с советскими организациями. Позицию мою можно было охарактеризовать только одним словом — нейтральная. Я не был ни «советчиком», ни «антисоветчиком». И вдруг меня так сильно «высекли» в газете.

Мой добрый советчик не советовал мне привлекать внимания к этой подлой статье. Я послушался совета и решил отложить это дело до прибытия в Советский Союз. Но несколько раз все же порывался написать Калинину[102]. Начинал писать, потом рвал. Одно письмо дописал до конца, но так и не отправил.

В 1946 году я беседовал по этому поводу с одним маршалом[103]. Он посоветовал мне то же самое: «Не стоит будить лихо, пока оно тихо». Я не бужу, а рана в душе не заживает, будто кто-то солью ее посыпал.

Репертуар после того разговора я изменил. Хочу к месту упомянуть о Георгии Храпаке, человеке, который подарил мне одну из самых замечательных, самых любимых моих песен. Георгий — необычайно талантливый человек. Он замечательно рисует и пишет замечательные стихи. Познакомились мы с ним в конце 1944 года после одного из наших концертов. Ко мне после выступлений часто подходили люди. Кто с вопросом, кто просто выразить восхищение. Георгий же начал с того, что спел мне куплет из незнакомой песни:

Окончание войны стало праздником для всех. Люди, вне зависимости от их политических взглядов, радовались тому, что закончился этот кошмар. Бухарест во время войны пострадал не так сильно, как Будапешт (я был там и видел руины), но все же пострадал, его много раз бомбили. Гораздо сильнее бомбили Констанцу[105], через которую шло много военных грузов. Также там в порту было большое нефтехранилище. Не только порт бомбили, но и все вокруг. Однажды бомба попала в мой дом, который я отдал Зиночке. К счастью, в тот момент дом был пуст. Зиночка с Игорем уехали в Бухарест накануне бомбежки, чтобы показать Игоря врачам. У него болело горло, и Зиночка испугалась — уж не дифтерия ли это? У Зиночки от дифтерии в трехлетнем возрасте умер младший брат, и поэтому она очень боится дифтерии. Оказалось, что у Игоря обычная ангина. Благодаря этой ангине Зиночка с Игорем остались живы. Если бы они не уехали, то, вне всяких сомнений, погибли бы, поскольку бомбили ночью, когда они находились дома. Когда я встретился с Зиночкой весной 1944 года для того, чтобы завершить оформление развода, она только сказала мне, что дома больше нет. Подробности я узнал от сестры Вали. Благословляю эту ангину (бывает же и от болезней польза!) и думаю о том летчике, который бомбил Кармен Сильву. От этого места до порта — добрых двадцать километров. У берега нет ни доков, ни кораблей. То, что дело было ночью, не может служить оправданием. Ночью порт заметен еще лучше, чем днем. При любой маскировке света там гораздо больше, чем в мирно спящем городке. Спутать невозможно. Зачем летчик сбросил бомбы на обывательские дома? Зачем хотел убить мирных граждан? Однажды, после выступления у летчиков, я спросил об этом у одного подполковника. Тот объяснил, что если летчик по каким-то причинам не может выйти на цель, то он сбрасывает бомбы где придется, чтобы налегке вернуться домой. Меня подобное объяснение не удовлетворило. Наш дом стоял у моря. Что мешало летчику сбросить бомбы в море? Мне приходилось летать ночью над морем, и я знаю, что воду от суши можно отличить даже в полной темноте. Мне не жаль дома, черт с ним, с этим домом! У меня холодеет внутри при мысли о том, что мой сын и моя бывшая жена могли бы погибнуть по странной прихоти судьбы, по воле какого-то неизвестного мне летчика. Такие бессмысленные смерти и есть самое страшное в войне. Гибель солдат на поле боя еще как-то можно объяснить, но как можно объяснить гибель спящего ребенка? Или гибель женщины, которая возвращалась домой к своим детям с рынка, а ее схватили на улице во время облавы и расстреляли как заложницу? Один румынский капитан, воевавший с лета 1941 года, сказал мне весной 1944-го: «Того идиота, который придумал казнить заложников, надо было утопить в бочке с дерьмом, потому что другой смерти он не заслуживает. Убивают троих наших солдат. Мы расстреливаем за них три сотни обывателей, и что в результате? Нас начинают не бояться, нет. Нас начинают ненавидеть, нам мстят при любой возможности. В Овидиополе моих солдат женщина угостила отравленным молоком. Из тех, кто пил его, не выжил никто. Оказалось, что ее мужа расстреляли как заложника. И таких случаев я знаю много».

Гнусное дело — война. Я на своем веку повидал две войны и молю бога, чтобы на этом закончилось.

Сразу же после объявления о капитуляции Германии мы с Верочкой поехали в большое турне по Румынии, которое организовал нам Жорж Ипсиланти (я уже упоминал о нем). В военной комендатуре Бухареста я получил письмо, в котором командиров частей просили оказывать нам содействие в организации концертов. Приезжая в какой-нибудь город, мы сначала выступали для публики, а затем объезжали расположенные поблизости воинские части. От усталости мы в прямом смысле слова валились с ног, но что была усталость перед тем, что закончилась война? Проснусь, бывало, утром с мыслью о том, что надо включить радио, чтобы послушать сводку, но тут вспоминаю, что война закончилась и сводок больше не передают! Шесть лет прошло, а я до сих пор радуюсь, когда вспоминаю те первые послевоенные недели. Счастье в то время казалось безграничным и бесконечным.

Из Питешти[106] нам пришлось срочно вернуться в Бухарест. Пришла телеграмма от отчима, в которой говорилось о том, что маму положили в больницу и состояние ее тяжелое. В Бухаресте мы узнали нерадостные подробности. У мамы вдруг открылось кровотечение, и ей сделали операцию. Врачи беспокоились за ее жизнь, но мама выжила. Мне невозможно было представить, что я могу ее потерять. Я никогда не знал своего отца, мама была для меня всем — и матерью, и отцом. Несмотря на то что в последние годы маминой жизни отношения между нами были не самыми лучшими, я все равно любил ее и продолжаю любить. Мама умерла в 1948 году, и я до сих пор не могу с этим свыкнуться. После войны в Бухаресте осталось мало хороших врачей, вообще мало врачей осталось. Через знакомых офицеров мне удалось уложить маму для обследования в один из советских военных госпиталей. Советские врачи сказали мне то же самое, что и румынские: «Сделать ничего нельзя, тем более в таком возрасте. Болезнь будет прогрессировать. Готовьтесь к худшему». Ужасно, когда слышишь это «готовьтесь к худшему» по отношению к близкому человеку. На сердце у меня лежал тяжелый груз, но при маме я изо всех сил пытался выглядеть беспечным и веселым, чтобы она ни о чем не догадалась. Притворство мое (наше) было напрасным, поскольку мама обо всем догадывалась и, в свою очередь, притворялась перед нами. Лишь перед смертью сказала Вале: «Я давно все знаю, доченька, давно готовлюсь к смерти. Наконец-то она пришла за мной».

В 1945 году появилось одно обстоятельство, которое до сих пор осложняет нам с Верочкой жизнь. Мы, супруги, вдруг стали гражданами разных стран. Румынский паспорт Верочки, полученный ею в мае 1944 года, аннулировали и вместо него выдали ей удостоверение иностранки, в котором было указано, что она является гражданкой Советского Союза. Сделали это румынские власти, ссылаясь на то, что таково требование Москвы. Я попросил выдать и мне такое же удостоверение, сославшись на то, что родился в Херсонской губернии, ныне относящейся к Советскому Союзу. Несмотря ни на что, я сохранил намерение переехать в Советский Союз, только в то время не предпринимал никаких действий по этому поводу. Если бы румыны признали меня советским гражданином, то получить советский паспорт мне не составило бы труда. Но мне отказали на том основании, что я являлся гражданином Румынии до войны, а речь сейчас идет только о тех, кто получил румынское гражданство с 1941 по 1945 год. Нет так нет. В то время мы с Верочкой и представить не могли, какими трудностями обернется для нас разница в наших статусах. Мы продолжали жить как жили, однако первая неприятность возникла уже в 1945 году.

Фирма «Колумбия», с которой я сотрудничал с 1933 года, предложила мне записать очередные пластинки в их стамбульском филиале. В письме, полученном из Лондона от директора «Колумбии», шла речь только обо мне, но мне удалось договориться о том, что мы будем записываться вместе с Верочкой. Пошли мне навстречу не сразу, а лишь после того, как я поставил ультиматум: или записываются Петр и Вера Лещенко, или же не записывается никто! Я уже заказал билеты на стамбульский поезд, как вдруг выяснилось, что Верочка не может ехать со мной, потому что ей нужно разрешение от советских инстанций, а это разрешение можно получить только в Советском Союзе. Ей нужно было выехать в Одессу, где жили ее мать и младший брат Анатолий (старший брат Георгий в то время жил в Макеевке, работал там на шахте), и уже там просить разрешения на поездку в Стамбул. Скорее всего, такого разрешения ей бы не дали, но дело было не в этом, а в том, что все это выглядело, мягко говоря, странно. Я обратился в военную комендатуру, потому что других советских инстанций в Бухаресте не знал. Оттуда нас отправили в комиссию по репатриации. В комиссии сказали, что ведают только отправкой советских граждан домой, а никаких разрешений на выезд давать не уполномочены. Сотрудник комиссии по фамилии Кузнецов разговаривал с нами грубо и пугал Верочку ответственностью за невозвращение в Советский Союз. Я, как мог, пытался объяснить ему наше положение и то, что вопрос о нашем выезде в Стамбул должен быть решен в срочном порядке, поскольку нам уже выделили время для записи и я заказал билеты. Но Кузнецов не хотел ничего слушать. Мы ушли от него расстроенные. Я сообщил в Лондон и Стамбул, что мы не сможем приехать. О том, чтобы поехать в Стамбул одному, у меня и мысли не было. По отношению к донельзя расстроенной Верочке такой поступок выглядел бы предательством, да и в «Колумбии» меня бы не поняли. Что за дела? Сначала Лещенко настаивает на том, чтобы приехать на запись пластинок с женой, а затем приезжает без нее? Пришлось нам записываться в Бухаресте на «Электрокорде». Тамошняя студия была плохонькой, но зато мы с Верочкой записывали наши песни вместе, а это самое важное.

До апреля 1948 года я оказался привязанным к Бухаресту из-за мамы. Я мог думать об отъезде раньше, но когда она слегла окончательно и врачи сказали, что надежды на выздоровление нет, уехать я уже не мог. Раньше я мог рассуждать так: ничего, я уезжаю недалеко, если что, то приеду, а присматривать за мамой будет Валечка. Но как можно оставить мать, если врачи советуют готовиться к худшему и смерть может наступить в любую минуту? Когда мама слегла, пришлось нанять двух сиделок, потому что Валечка не могла находиться при ней безотлучно, а от отчима не было толку. Он разве что мог дать ей напиться. Пока мама не слегла окончательно, отчим вел себя по отношению к ней так, как полагается вести себя мужу, родственнику. Но затем начал давать всем понять (и маме в том числе), что происходящее сильно тяготит его. Бедной маме приходилось это терпеть. Думаю, что под конец жизни она пожалела о том, что в свое время вышла замуж за такого эгоиста.

Лекарства в послевоенном Бухаресте были на вес золота. Все мало-мальски значимое приходилось покупать с рук, за бешеные деньги, но далеко не все из того, что врачи назначали маме, можно было купить. Достать нужные лекарства мне помогали знакомые в военных госпиталях. Если бы меня не было бы в Бухаресте, то мама осталась бы без лекарств, поскольку ни купить их, ни достать через знакомых ни Валечка, ни отчим не могли бы. У бедной сестры моей хватало и других забот. Ее муж Петр, мой тезка, вернулся домой больным. Врачи подозревали у него туберкулез, а при этой болезни первостепенное значение имеет хорошее питание. Работать же Петр не мог. С больными легкими несподручно играть на тромбоне. Немного денег ему удавалось заработать дома, он делал фанерные чемоданы, на которые тогда был большой спрос. Но все эти деньги уходили на продукты для него же самого. Валечка же, чтобы иметь много свободного времени, нужного ей для присмотра за мамой, устроилась на работу почтальоном. Эта работа отнимала три-четыре утренних часа, но и платили почтальонам мало. Я помогал и маме, и сестре. Нечего было и думать тогда об отъезде.

Мама умерла в апреле 1948 года. Врачи диву давались — какой крепкий организм! Они в течение трех лет говорили: «ну, еще месяц, может быть, два, от силы — три», а мама жила и до последних дней своих находилась в здравом уме. Лишь за сутки до смерти она впала в забытье, и тогда всем нам стало ясно, что это конец. Пока мама болела, мы с Валей много раз мысленно прощались с ней. Нам казалось, что мы успели свыкнуться с мыслью о том, что нашей милой мамы больше не будет с нами. Но после того как она умерла, оказалось, что свыкнуться с этой мыслью до конца невозможно. В свое последнее Рождество мама подарила Верочке свои любимые серьги, с которыми не расставалась всю жизнь. «Возьми, доченька, — сказала она. — Мне они больше не пригодятся». Я так и не понял, на самом ли деле мама признала Верочку своей или же просто перед уходом решила сделать такой жест, но в любом случае мне было приятно это видеть. Верочка тоже обрадовалась, но тут же смутилась. Ей показалось, что у Валечки больше прав на любимые мамины серьги. Сестре пришлось приложить много усилий для того, чтобы убедить Верочку оставить серьги у себя.

Мама сильно скучала по сестре Кате и переживала по поводу того, что уйдет, не увидев ее. «Попытайся найти ее, — просила меня мама, — забудь то, что было, и попытайся…» Мне нечего было забывать, ведь это Катя обиделась на меня, а не я на нее. Но как искать человека, уехавшего невесть куда много лет назад? Я не был уверен в том, что Катя уехала в Америку. С одинаковой вероятностью моя бедовая сестра могла оказаться и в Париже, и в Аргентине. Если она не оставила надежды стать драматической актрисой, то вряд ли бы после разрыва с семьей выступала бы под фамилиями Лещенко или Алфимова[107]. Возможно, она выступает (если вообще выступает) под фамилией Мажарова или же взяла себе псевдоним. Найти иголку в стоге сена было бы легче, чем искать Катю. Что я мог сделать? Только спрашивать о ней у всех, кто бывал за границей, показывать ее фотографию. Фотографию Кати до сих пор я ношу в бумажнике. Не теряю надежды, что смогу что-то узнать о ней, а то и увидеться. Незадолго до маминой кончины Валечка по ее просьбе ходила к известной бухарестской гадалке мадам Роне. Все бухарестские гадалки — цыганки, но на французский манер зовутся «мадам», а не «доамна»[108]. Мадам Рона сказала, что Катя жива, что она находится за океаном и что она несчастна и стыдится дать о себе знать. Я гадалкам не верю, навидался их еще в молодости. Каждая говорит то, что ей заблагорассудится. Если Валя сказала, что сестра много лет назад уехала вроде бы в Америку, то Катя, конечно же, окажется «за океаном». Гадалка никогда не скажет, что пропавший человек умер, потому что тогда к ней уже больше не придут узнавать о его судьбе, но и не скажет, что у него или у нее все хорошо. Непременно скажет что-то плохое — несчастье, тоска и пр., чтобы беспокоящиеся родственники приходили к ней гадать почаще. Я сопровождал Валечку во время визита к мадам Роне и присутствовал при гадании. Видимо, гадалка уловила иронию в моем взгляде (гадалки вообще очень наблюдательны), потому что, закончив раскладывать карты на Катю, захотела вдруг разложить их на меня. Я попытался было отказаться, но Вале захотелось узнать мое будущее, и она уговорила меня согласиться. Напрасно я поддался на уговоры. Вредная баба, в отместку за мое ироничное отношение к ее ремеслу, наговорила мне гадостей. Сказала, что я умру в тюрьме, не дожив до шестидесяти лет, а моя молодая жена выйдет замуж за другого. На Валю это глупое «гадание» произвело огромное впечатление. «Откуда она могла знать, что у тебя молодая жена?» — повторяла моя доверчивая сестра, желая доказать мне, что мадам Рона и впрямь ясновидящая. Велика заслуга! С учетом того, как много мы с Верочкой выступали в то время, не нужно было обладать даром ясновидения для того, чтобы знать об этом. Маму пришлось «обмануть». Мы сказали ей, что Катя жива и что все у нее хорошо. «Ну почему же она тогда не напишет нам? — сокрушалась мама. — Почему? Неужели она не скучает по нам?» Катя так и не дала о себе знать до сих пор. Хорошо зная ее характер, я понимаю, что она не могла хранить обиду многие годы. А даже если и хранила, то только на меня. Мать с отцом ей ни одного слова поперек не сказали. Отчим так вообще превозносил таланты своих дочерей до небес, желая тем самым подпустить шпильку мне. Валечка тоже ничем не обидела Катю. Ладно, пускай не мне, а уж ей-то или маме Катя должна была бы написать. Я продолжаю надеяться на то, что когда-нибудь смогу увидеть сестру, но разум подсказывает мне, что бедной Кати давно нет в живых. Очень больно вспоминать о ней.

Пока мама болела, Верочку несколько раз вызвали в комиссию по репатриации по поводу ее отъезда в Советский Союз и пугали различными карами за «отказ вернуться на Родину». Всякий раз ей приходилось иметь дело с новым человеком и выслушивать угрозы заново. Всякий раз приходилось объяснять, что она замужем, что собирается уезжать вместе с мужем, который пока что не может оставить Бухарест из-за болезни его матери. Словам не верили, я всякий раз брал у врачей заключение о мамином состоянии. Невероятно, насколько могут отравить людям жизнь бюрократы. До тех пор мне не приходилось в такой степени сталкиваться с бюрократией. Очень хорошо, что советские люди соблюдают инструкции и что в советских учреждениях царит порядок, но при этом не следует забывать о том, что не все может укладываться в рамки этих самых инструкций. Когда Румыния из монархии превратилась в республику[109], мы с Верочкой облегченно вздохнули. Нам казалось, что теперь, когда мы живем в социалистической стране, Верочку оставят в покое. Но не тут-то было.

В сентябре 1948 года мы решили, что нам пора уезжать. Мамы уже не было в живых. Валечкин муж выздоровел, вернулся в оркестр и стал неплохо зарабатывать. Ничто уже не держало меня в Бухаресте. В советских газетах не писали больше ничего плохого обо мне, вообще ничего не писали. Советские офицеры, вплоть до маршалов, общались со мной по-дружески. Это меня ободряло. Вряд ли бы они позволили себе быть на дружеской ноге с тем, кого считали предателем.

Мы с Верочкой пришли в советское посольство. Нас принял сам посол, Сергей Иванович Кавтарадзе[110]. Сергей Иванович пользуется в Бухаресте и во всей Румынии огромным уважением. Все знают, что в молодости он вел революционную борьбу вместе со Сталиным и что его авторитет в Москве велик. Сергей Иванович был на одном из моих выступлений, тогда мы с ним и познакомились. Он очень тепло принял нас, поздравил с тем, что мы собрались ехать в Советский Союз, и долго рассказывал о нынешней советской жизни. Мы оставили ему свои заявления и ушли радостные. Шли домой пешком и думали о том, как мы станем праздновать Рождество в Советском Союзе. «Новый год! — смеясь, поправляла меня Верочка. — В Советском Союзе празднуют Новый год, а не Рождество! Ах, какой ты иногда бываешь старомодный!» Ей нравится в шутку упрекать меня в старомодности. «Пускай Новый год, — соглашался я. — Главное, чтобы была елка с подарками».

Спустя неделю нам позвонили из посольства и пригласили зайти к секретарю. Мы не верили своему счастью — неужели разрешение получено так скоро? Но, к огромному нашему сожалению, оказалось, что разрешения нет из-за того, что нам следует обращаться в разные инстанции. Я, как иностранец, должен обратиться в советское Министерство иностранных дел, что можно было сделать через посольство, а Верочке следовало возвращаться в Советский Союз через комиссию по репатриации, в которой она состояла на учете. «Хорошо, пускай будет так! — с досадой сказал я секретарю. — Сейчас я напишу вам новое заявление, а затем мы пойдем в комиссию по репатриации!» «Вы не представляете, что будет, — сказал мне секретарь. — Вашу жену отправят в Советский Союз сразу же после обращения. Уже через неделю она будет в Одессе. А вот рассмотрение вашего дела может растянуться надолго. Решение принимается только после тщательной проверки». Об этом я уже слышал и был готов к тому, что все те сведения, которые я указал в заявлении и прилагаемой к нему анкете, будут проверять и что проверка дело долгое. «Тогда мы сделаем так, — сказал я. — Жена получит разрешение и будет ждать, пока его не получу я, чтобы мы уехали вместе». «Так не получится, — снова возразил секретарь. — После получения разрешения (кажется, он называл его «предписанием») ваша жена не имеет права задерживаться в Бухаресте. В противном случае она будет считаться уклоняющейся от возвращения домой, а это приравнивается к измене Родине и карается по всей строгости советского закона. Вам придется на время расстаться». «На сколько?» — хором спросили мы с Верочкой. «Никто не сможет ответить на этот вопрос точно, — вздохнул секретарь. — Несколько месяцев, возможно — год или даже больше».

Я растерялся и не понимал, как нам следует поступить. Верочка тоже растерялась. «Вы человек знающий и, наверное, можете подсказать нам выход из сложившегося положения, — сказал я. — Что мы должны сделать для того, чтобы уехать вместе? Ведь должен же быть какой-то выход. Не одни же мы такие на всем белом свете». «Если вы хотите непременно уехать вместе, то вашей жене не следует обращаться за разрешением на выезд до тех пор, пока такого разрешения не получите вы. Имейте в виду, что вам могут и отказать, хотя навряд ли. То, что вы женаты на советской гражданке, непременно будет учтено. Но решение дела, как я уже сказал, может растянуться надолго. Вами будет заниматься несколько ведомств, а не только Министерство иностранных дел. Наберитесь терпения и ждите. Больше ничего посоветовать вам не могу».

Терпения нам было не занимать. Мы согласились ждать, но вся беда в том, что нам не давали ждать спокойно. Верочку продолжали вызывать в комиссию по репатриации и требовать, чтобы она немедленно ехала в Советский Союз. Дошло до стука кулаком по столу и нехороших слов в Верочкин адрес. Я ходил туда вместе с ней, объяснял наше положение, но меня никто не хотел слушать. У бедной Верочки при слове «репатриация» начиналась истерика. Масла в огонь подливала и ее мать, которая тоже не хотела входить в тонкости нашего положения. Она писала Верочке гневные письма, упрекала в том, что Верочка, дескать, ее бросила, оставила одну ухаживать за больным мужем. Верочкин отец Георгий Иванович вернулся с войны больным от ран. Умер он в 1948 году, следом за моей мамой. Верочка не смогла поехать на похороны, поскольку боялась, что обратно ко мне ее уже не выпустят. Старший брат Верочки Георгий жил далеко от Одессы, в Макеевке, а младший брат Анатолий отбился от рук и не уделял матери должного внимания. Виновата же во всем была Верочка. Наши объяснения ее мать принимала за отговорки. «Приезжай скорее! Не могу больше ждать!» — этими словами заканчивалось каждое письмо. Я понимаю состояние Верочкиной матери. Из Одессы все виделось иначе, не так, как в Бухаресте. Для нее, без каких-либо помех вернувшейся на родину, казалось странным, что у нас могут быть трудности с этим делом. Однажды я написал ей письмо тайком от Верочки (вот только сейчас признаюсь в этом). «Милая Анастасия Пантелеймоновна, — написал я, — обращаюсь к вам по имени-отчеству, поскольку не уверен, что вы позволите мне сейчас, как в былые времена, называть вас по-свойски «Натой». Я очень прошу вас войти в наше положение. Не может быть и речи о том, что мы вас позабыли или же не собираемся приезжать в Советский Союз. Мы с нетерпением ждем, когда нам представится такая возможность. Вся загвоздка в том, что мы хотим вернуться вместе. Вы же знаете, как сильно мы любим друг друга, и можете понять, что означает для нас разлука. Мы понимаем, как вам сейчас нелегко, но и вы нас поймите. Рады бы поскорее приехать к вам, да не можем. Все ждем у моря погоды, ждем попутного ветра, как говорят в Одессе, а его все нет да нет. Верочка страдает, места себе не находит, очень скучает по вам. Ей сейчас нужна поддержка, а не обвинения». После этого упреков в письмах из Одессы стало меньше.

Решение моего дела все затягивалось и затягивалось. До сих пор нет ответа. Скоро уж исполнится три года с того дня, как я написал первое заявление в Министерство иностранных дел. За это время я написал еще три заявления. Одно с изложением причин, по которым я прошу рассмотреть вместе с моим ходатайством также ходатайство моей жены, другое — с просьбой ускорить рассмотрение дела и третье тоже с просьбой ускорить рассмотрение, а до того разрешить нам выезд в Советский Союз на гастроли. Единственным ответом, который я получил, был отказ в выезде на гастроли. К счастью, мне хотя бы удалось избавить Верочку от мучительных вызовов в комиссию по репатриации. Ох, каких же трудов мне это стоило. Вначале я обратился к руководителю комиссии, но тот ответил мне, что его задача состоит в том, чтобы как можно скорее вернуть всех советских граждан домой. В советском посольстве никто из знакомых помочь мне не мог, а к самому послу я с такой просьбой не обращался. После той единственной нашей встречи в посольстве Сергей Иванович более не приглашал меня к себе и не интересовался моими делами. Мне было ясно, что докучать ему не следует. Помог мне один знакомый румын, Василий Одобеску, который служил в канцелярии премьер-министра Петру Грозы[111]. Одобеску через одного из помощников Грозы сумел повлиять на руководство комиссии по репатриации и добиться того, чтобы Верочку оставили в покое. Ее перестали вызывать и трепать ей нервы. Мы с Верочкой питаем большие надежды на то, что в ближайшем будущем мы вернемся домой вместе. Я давно уже думаю о Советском Союзе как о своем доме. А как же иначе? Ведь там Кишинев, в котором я вырос.

Мы терпеливо ждем и надеемся на то, что впереди у нас осталось меньше месяцев ожидания, чем лежит позади. Все мои мысли устремлены в Советский Союз. На сегодняшний день Верочка осталась единственно близким мне человеком, ближе, дороже и любимее ее у меня никого нет. Зиночка с Игорем знать меня не хотят, а отношения между мной и сестрой Валей оставляют желать лучшего с апреля 1949 года, после того как я поссорился с отчимом.

Дело было так. В годовщину смерти матери мы собрались, чтобы помянуть ее. Кроме меня, Верочки, отчима, Вали и ее мужа Петра, было еще несколько человек — две мамины подруги, кое-кто из соседей и отец Николай, священник, знавший маму на всем протяжении ее жизни в Бухаресте. Первым взял слово отчим. Он начал с похвал в мамин адрес, а потом вдруг начал порицать меня за то, что я всю жизнь был «божьим наказанием». С малых лет уходил из дома, что было причиной маминых переживаний, после многие годы не появлялся дома, переложив всю заботу о маме на отчима и сестер, и даже во время войны, когда мама болела, был «черт знает где» (его слова), но только не в Бухаресте. Говоря все это, он не сводил с меня глаз и с каждой фразой набирал все больше куража. Под конец его обличающий голос звучал громче иерихонских труб. Все, присутствовавшие за столом, опешили от такой неожиданности. Я сидел красный как рак, и хотел только одного — провалиться прямо сейчас сквозь землю, лишь бы перестать быть участником этой позорной сцены. Я мог бы возразить на каждое из брошенных мне обвинений, но это означало бы превращение поминок в скандал. Дождавшись, когда отчим закончит, я сказал, что каждому из близких есть, в чем себя упрекнуть, и что я, конечно же, был не таким хорошим сыном, которого заслуживала иметь моя бедная мама. Я не смог воздать ей в полной мере за то, что она сделала для меня, я жалею об этом и всегда буду жалеть. После того как все посторонние разошлись, я в присутствии Верочки, Валечки и Петра, то есть — в семейном кругу, напомнил отчиму все, что считал нужным напомнить. Начал с того, что уходил я в юности из дому потому, что он выгонял меня, кричал мне: «Убирайся, чтобы духу твоего здесь не было!», а закончил тем, что было в годы войны. В Одессу я поехал за куском хлеба, находясь там, я постоянно писал маме, а затем меня забрали служить, и уж с этим я ничего поделать не мог. «Я мог бы унизить вас на людях, так же, как унизили меня вы, но не захотел этого делать, — сказал я отчиму. — Все мы собрались сегодня для того, чтобы отдать дань уважения маминой памяти, а не сводить счеты друг с другом. Ради моей мамы, ради ее святого спокойствия я всю жизнь терпел ваши выходки, но больше терпеть не собираюсь. Я требую извинений, сейчас, здесь! И будьте признательны хотя бы за то, что я требую их в семейном кругу, а не при всех свидетелях вашего подлого поступка!» Отчим отказался извиниться и назвал меня «неблагодарной скотиной». Тут моему спокойствию пришел конец. Я вспылил и сказал, что титул «скотина» больше подходит ему, нежели мне, а что касаемо благодарности, то надо еще посмотреть, кто кому должен быть благодарен. «Давайте вспомним, какое участие вы принимали в моей судьбе и видел ли от вас я хоть что-то хорошее! — сказал я. — Только давайте вспоминать то, что было на самом деле. Здесь некому слушать ваши сказки о том, как вы учили меня петь и играть на гитаре. Что я видел хорошего от вас?! Ничего! А вы от меня много чего видели! Вспоминали обо мне всякий раз, когда была нужда в деньгах! Обращались с просьбами к моим знакомым, которые они выполняли не ради вас, а ради меня! Получали деньги от репортеров за сказочки обо мне!..» Войдя в раж, я уже не в силах был остановиться. Высказал ему все, что тяжелым камнем лежало у меня на душе. Извинений я так и не дождался. Напротив, этот бессовестный человек посчитал себя оскорбленным и сказал Вале, что просить прощения должен я. На том наши отношения закончились. Валя очень переживала по этому поводу и умоляла меня уступить, попросить прощения у отчима за то, что я его «обидел». Уступить из уважения к возрасту отчима и памяти мамы. Я наотрез отказался и объяснил, что ради мамы научился закрывать глаза на многое, что мне не нравилось. Что же касается возраста, то и я давно не мальчишка, мне уже минуло 50, и отчиму следовало подумать об этом, прежде чем позорить меня на людях, да еще и в годовщину маминой смерти. «Ради меня! — сказала Валя. — Помирись с ним ради меня!» Я ответил, что не стану этого делать, поскольку не чувствую за собой никакой вины. Не я начал эту ссору. Если отчим попросит прощения и пообещает впредь так не поступать, я готов сделать вид, будто ничего не было. Но первый шаг к примирению должен сделать он, иначе о примирении не может быть и речи. Рано или поздно любому терпению приходит конец. Валя обиделась на меня. Хоть она и не высказывает мне своей обиды, но я это чувствую. Слава богу, что не дошло до прямой ссоры. С отчимом же я больше никаких отношений не поддерживаю. Знаю от общих знакомых, что он рассказывает налево и направо небылицы о моей «черной неблагодарности» и моем «гнусном характере», но это меня не беспокоит. У русских есть поговорка: «Собака лает, ветер носит», а румыны говорят лучше: «от сплетен еще никто не захворал». Пусть отчим говорит обо мне все, что ему хочется. Моей репутации от этого никакого ущерба быть не может, поскольку все прекрасно знают, что за человек мой отчим.

Я много раз упоминал о Верочке, но сейчас хочу написать о ней особо. Все не было случая подробно рассказать о моей любимой, и я боюсь, что случая так и не представится, то одно событие помешает, то другое. Поэтому я решил посвятить Верочке отдельную главу моих воспоминаний, прежде чем перейду к рассказу о 1950 годе, который стал очень важным для нас обоих. Верочка, вне всякого сомнения, заслуживает подобного внимания. Если бы я был писателем, то написал бы о ней целую книгу!

Мой рассказ о Верочке развенчает множество слухов, касающихся ее персоны. Верочке от сплетников достается больше, чем мне. Это закономерно, ведь она молода и красива, а молодые красавицы привлекают к себе всеобщее внимание. Мужчины восхищаются ими, а женщины им завидуют. Я не собираюсь пересказывать всю ту чепуху, которую говорят о Верочке. Приведу только один случай, наиболее анекдотичный. В 1946 году после концерта к нам подошел молодой человек, представившийся корреспондентом французской газеты «Фигаро». Он сказал, что хочет взять у нас интервью. Мы согласились. Первый же его вопрос вызвал у нас такой смех, что интервью было сорвано. Корреспондент спросил у Верочки: «Правда ли, что вы происходите из княжеского рода Белосельских?» Закончив смеяться, мы объяснили корреспонденту, что Верочкина девичья фамилия Белоусова и что к князьям Белосельским она не имеет никакого отношения. Корреспондент смутился и распрощался с нами. Допускаю, что причиной срыва интервью было не столько смущение, сколько простонародное происхождение Верочки. Должно быть, молодому человеку виделись броские заголовки вроде: «Русская княгиня поет для красноармейцев». А мы его так разочаровали.

Верочка происходит не из князей и даже не из дворян, а из крестьян[112]. Она такая же «черная кость», как и я. Покойный отец ее, Георгий Иванович, был инженером-механиком, затем служил в пограничной страже. Мать, Анастасия Пантелеймоновна, дочь сельского дьячка. Она в младенческом возрасте осталась без матери и воспитывалась в приюте, где обучилась шитью. Самая обычная семья. И вот в этой самой обычной семье родилась талантливая девочка, которая с детства любила петь и танцевать. Я унаследовал любовь к пению от мамы. Верочка же пошла в деда по матери. Анастасия Пантелеймоновна рассказывала, что ее отец очень любил петь. Он пел в церкви и дома. Талант не появляется невесть откуда, он всегда наследуется от кого-то из предков.

Желая развить талант Верочки, родители отдали ее в музыкальную школу, в которой Верочка на протяжении всей учебы была первой ученицей. Выступать перед публикой она начала лет с десяти. В музыкальной школе регулярно устраивались концерты, кроме того, учеников приглашали выступать на различных торжествах.

Слушая рассказы Верочки о ее детстве, я не переставал удивляться тому, как относятся к талантам в Советском Союзе. Есть у тебя способности? Учись бесплатно! Выступай! Совершенствуй свое дарование! Да еще где? У самого Столярского[113], в его школе для одаренных музыкантов! Бесплатно! Если нужно, то и в консерватории можешь учиться бесплатно. Я завидовал Верочке, думал о том, как бы могла сложиться моя судьба, если бы в свое время я получил бы хорошее образование. Помню, с какой горечью говорил мне Шаляпин: «Эх, Петя, если бы мне смолоду посчастливилось попасть к хорошим учителям…» Что тогда было бы, он недоговаривал, только вздыхал. Но я хорошо понимал его. Образование — великое дело, когда учишься не от случая к случаю, с помощью добрых людей, а по системе. Среди артистов много самоучек, и оттого бытует мнение, что образование не так уж и важно, главное — иметь талант, но я скажу так: талант, вне всякого сомнения, должен наличествовать, без таланта нет артиста, но образование шлифует этот талант, превращая природный дар в сверкающий бриллиант.

Верочка — уникальная, невероятно одаренная актриса. Говорю так не потому, что люблю ее, а потому, что так оно и есть. В отношении оценки таланта я всегда сохраняю объективность и беспристрастность. Все что угодно могу похвалить из деликатности, из желания сделать человеку приятное, но только не талант. Сложись жизнь иначе, Верочка могла бы блистать в опере, голос позволил бы ей это. Ей было пятнадцать лет (всего пятнадцать!), когда ее взял петь в свой джазовый оркестр известный музыкант Марк Житницкий. Отец был недоволен тем, что его обожаемая дочь поет в кинотеатрах, вместо того чтобы заниматься «настоящим делом». Бедный Георгий Иванович! В июне 1941 года он ушел на фронт, провоевал до победы и так и не узнал, какой замечательной актрисой стала его дочь! Злые языки утверждают, что знаменитой Верочку сделал я. Что я могу сказать на это? Только одно: послушайте, как она поет, и вам все станет ясно, если вы, как говорили в Кишиневе в годы моей юности, умеете отличить гусиное гоготание от пения соловья. Сам Столярский, имя которого в Одессе произносят с огромным почтением, говорил, что у Верочки «есть дар».

Редко кто из певиц аккомпанирует себе на аккордеоне. Чаще — на гитаре, а гораздо чаще певицы предпочитают выступать под сторонний аккомпанемент, считая, что игра на инструменте отвлекает от пения и пение не выходит глубоким, берущим за душу. Верочка же превосходно поет под свой собственный аккомпанемент, при том что аккомпанирует она на аккордеоне, сложном инструменте, требующем слаженной работы обеих рук. Играть на гитаре гораздо проще, нежели на аккордеоне. Когда я спросил у Верочки, что побудило ее освоить аккордеон, она ответила: «Всегда хотелось петь те песни, которые нравились мне самой, а не руководителю оркестра, вот и пришлось научиться». Я прекрасно ее понимаю, поскольку сам такой же, не люблю петь по чужой указке. Когда мы начали выступать вместе, я предоставил Верочке полную свободу — выбирай что хочешь, пой что хочешь. Никогда не позволял я себе диктовать ей свою волю, потому что не только люблю ее как женщину, но и уважаю как талантливую актрису. А талант может проявить себя только на свободе. Знаю это по себе.

Я часто думаю о том, что бы было со мной, не повстречай я Верочку… Мне трудно представить мою жизнь без нее, моего ангела. Знаю только одно, что без нее бы я был одинок и несчастен. В моей жизни было время, когда я сполна, большой ложкой, вкусил одиночества. Тягостное это чувство, лютому врагу не пожелаю его испытать. Теперь понимаю, что бог дал мне вкусить его для того, чтобы я по достоинству оценил Его дар, который уже был приготовлен для меня. Недаром же говорится, что, не отведав горького, не познаешь и сладкого. Будь моя жизнь ровной, гладкой, я бы, наверное, не сумел бы оценить в полной мере того счастья, которое принесла в нее Верочка.

Те, кто бывал на моих концертах до войны, кто мог сравнить послевоенные выступления с довоенными, в один голос говорили, что я сильно вырос как артист. Но дело не столько во мне, сколько в Верочке. Когда на сцене рядом с тобой любимая женщина, поешь на пределе своих возможностей, так, что сердце готово выпрыгнуть из груди. Но Верочка не только окрыляет, вдохновляет меня своим присутствием. Она еще и мой главный критик. Всегда заметит, если что-то не так. Мне пошел шестой десяток, я выступаю много-много лет, но это не означает, что у меня не может быть промахов. Бывают. Иной раз захочется мне включить в репертуар какую-то новую песню, загорюсь, начинаю петь ее по-разному, чтобы найти верный тон, а Верочка скажет: «Милый, это не твоя песня». Она никогда не говорит мне «пой» или «не пой», «делай» или «не делай», только может сказать «твоя» или «не твоя». Не твоя, значит, петь эту песню не надо. Я в этом убедился. Однажды не послушал Верочку, включил песню в репертуар, спел ее пару раз и понял, что сделал неправильно. Если публика во время пения начинает перешептываться, то это означает провал. Или певца надо выбросить на помойку, или репертуар. Знаю за собой такой грех — я человек увлекающийся. Если песня мне нравится, то непременно хочется ее спеть. Но не все, что мне нравится, хорошо поется. Полностью полагаюсь на Верочку, она мне всегда подскажет…

На этом воспоминания Петра Константиновича Лещенко обрываются. Арест помешал их закончить.

Отрывок из песни Петра Лещенко «Эх, друг гитара!» (слова В. Тимофеева).

Вера Георгиевна Лещенко (девичья фамилия Белоусова; 1923–2009) — вторая жена Петра Лещенко, эстрадная певица. (Здесь и далее примечания редактора.)

Михаил Васильевич Водопьянов (1899–1980) — известный советский летчик, генерал-майор авиации, Герой Советского Союза (1934). Участвовал в спасении экипажа парохода «Челюскин» и ряде арктических экспедиций.

Кишинев был занят румынскими войсками 13 января 1918 года. Почти за месяц до этого, 15 декабря 1917 года, была провозглашена Молдавская Демократическая Республика. 27 марта 1918 года молдавский парламент Сфатул Цэрий проголосовал за объединение Молдавской Республики с Румынией на правах автономии. Под давлением румынских властей на заседании 25–26 ноября 1918 года Сфатул Цэрий принял решение о присоединении Бессарабии к Румынии без какой-либо автономии.

Лещенко исказил цитату из басни Ивана Андреевича Крылова «Щука и кот». На самом деле там сказано не «их дело не пойдет на лад», а «и дело не пойдет на лад».

Великомученика.

Ктитор (устар. — «здатель») — лицо, выделившее средства на строительство или ремонт православного храма (монастыря) или на его украшение иконами, фресками и т. п.

Чуфлинская церковь, официально именуемая соборным храмом Феодора Тирона, построенная на средства купцов Анастасия и Феодора Чуфля в 1858 году, сохранилась до наших дней. В 2002 году при храме Феодора Тирона был учрежден женский монастырь.

Подрегент — помощник регента.

Имеется в виду так называемая «американская зона оккупации Германии» — территория фашистской Германии, находившаяся по окончании Второй мировой войны под управлением американской военной администрации. Существовала с 1945 по 1947 год.

Для детей-сирот, существовавшие в Российской империи с 1895 по 1917 год и названные в честь святой Ольги. Первый из них был учрежден в 1895 году императором Николаем Вторым в ознаменование рождения дочери, великой княжны Ольги Николаевны. В 1910-м в Российской империи существовало 36 Ольгинских приютов (6 — в Санкт-Петербурге, 8 — в губернских городах, 22 — в уездных городах). В Советской России были ликвидированы в 1918–1919 годах.

Пушкинской аудиторией назывался кишиневский театр, построенный в 1900 году по проекту архитектора Михаила Чекеруль-Куша на Пушкинской улице. Это было огромное для того времени здание, в котором помимо вместительного театрального зала имелось множество других помещений, используемых в культурных целях. В середине 20-х годов прошлого века здание Пушкинской аудитории сильно пострадало в результате пожара. После реконструкции в 1939 году в здании разместилась радиостанция «Радио Бессарабии». Во время Второй мировой войны здание было уничтожено. В настоящее время на этом месте находится один из учебных корпусов Молдавского государственного университета.

Прежнее название столицы Эстонии города Таллина.

Имеется в виду Кишиневский погром, произошедший в апреле 1903 года и ставший одним из самых крупных еврейских погромов в Российской империи. В ходе погрома около 50 человек было убито, более 600 ранено. Поводом к погрому послужило произошедшее двумя месяцами ранее в городе Дубоссары близ Кишинева убийство четырнадцатилетнего подростка Михаила Рыбаченко. Впоследствии выяснилось, что убийцей мальчика был его родной дядя, брат отца, а поводом к убийству послужил спор при дележе наследства. Но сразу же после убийства пошли слухи о том, что его в ритуальных целях совершили евреи. Эти слухи всячески раздувала ежедневная кишиневская газета «Бессарабец», возглавляемая известным антисемитом и активным черносотенцем Павлом Крушеваном. Погром состоялся при попустительстве (бездействии) кишиневского губернатора Рудольфа фон Раабена и прочих должностных лиц.

Каля Викторией («Calea Victoriei» в переводе с румынского означает: «Проспект Победы») — центральная улица Бухареста.

Бухарест называли «маленьким Парижем», поскольку после сильнейшего пожара в середине XIX века, который уничтожил треть города, Бухарест начал застраиваться в парижском стиле боз-ар (от французского «beaux-arts» — «изящные искусства»).

Театр «Румынская королевская опера».

Одно из названий известного романса Николая Зубова «Не уходи, побудь со мною».

В 1918–1940 годах город Черновцы, как и вся Буковина, входил в состав Румынии.

Вера Александровна Трефилова (1875–1943) — знаменитая русская балерина и балетный педагог, артистка Мариинского театра в 1894–1910 годах.

«Если бы молодость знала, если бы старость могла» (франц.).

Ныне — город Измир.

Тарбука (дарбука) — небольшой барабан в форме кубка, изготовленный из глины и козлиной кожи.

Наш домик (рум.).

Марониты — приверженцы маронитской католической церкви, одной из древних христианских церквей.

Кирилл Первый (великий князь Кирилл Владимирович Романов; 1876–1938) — двоюродный брат Николая Второго, второй сын великого князя Владимира Александровича, третьего сына императора Александра Второго и великой княгини Марии Павловны. Самопровозглашенный император Всероссийский в 1924–1938 годах.

Имеется в виду не Советский Союз, а Русский Обще-Воинский Союз (РОВС) — русская воинская организация, созданная в 1924 году в эмиграции генерал-лейтенантом бароном Петром Врангелем. Союз объединял военные организации русских эмигрантов в разных странах. В «Положении о Русском Обще-Воинском Союзе» говорилось: «Основным принципом Русского Обще-Воинского Союза является беззаветное служение Родине, непримиримая борьба против коммунизма и всех тех, кто работает на расчленение России. Русский Обще-Воинский Союз стремится к сохранению основ и лучших традиций и заветов Русской императорской армии и армий белых фронтов Гражданской войны в России».

Приказный — звание младшего начальствующего состава в казачьих войсках Русской императорской армии, соответствовавшее званию пехотного ефрейтора.

Анчутка — название черта, широко распространенное среди казаков.

Аллюзия на стихотворение А. С. Пушкина, «Любовь одна — веселье жизни хладной…»:

«любовь одна — веселье жизни хладной,

любовь одна — мучение сердец:

она дарит один лишь миг отрадный,

а горестям не виден и конец…»

Оскар Давидович Строк (1893–1975) — латвийский и впоследствии советский композитор, прозванный «королем танго». Многие песни Строка исполнял Петр Лещенко.

Советская Украина (укр.).

Перемещенными лицами назывались советские граждане, оказавшиеся вследствие Великой Отечественной войны за пределами Советского Союза.

Правильное название — Управление по делам репатриации (Управление уполномоченного Совета министров СССР по делам репатриации).

Роковые женщины (франц.).

Ныне — город Лиепая.

Ныне — город Калининград.

Христиан Барон, правильно — Кришьянис Баронс (1835–1923) — латышский писатель, фольклорист и общественный деятель, собиратель латышских народных песен — дайн, для хранения которых собственноручно сделал шкаф с 70 ящиками и 20 отделениями в каждом ящике.

Сучава — город в Румынии.

Речь идет об американской компании Columbia Records, пионере звукозаписывающей индустрии.

Мэрией.

Дом по адресу: Бухарест, улица Каля Викиторией (Calea Victoriei), 2, в котором находился ресторан «Лещенко», сохранился до наших дней.

Бельцы — город в Бессарабии (ныне в Республике Молдова), второй по величине после Кишинева.

Ныне — курорт Эфорие Суд, расположенный в 18 км к югу от города Констанца.

Рокамболь — главный персонаж цикла авантюрно-уголовных романов французского писателя Понсона дю Террайля (1829–1871), имя которого стало нарицательным для обозначения авантюриста.

«Между нами», т. е. по секрету (франц.).

Можно предположить, что речь идет о Надежде Васильевне Плевицкой (урожденной Винниковой; 1879–1940) — известнейшей исполнительнице русских народных песен и романсов. После Октябрьской революции эмигрировала, жила в Париже, много выступала и пользовалась огромным успехом. Третий муж Плевицкой генерал-майор Николай Скоблин входил в руководство Российского Обще-Воинского Союза (РОВС). В сентябре 1937 года Скоблин неожиданно исчез вместе с генерал-лейтенантом Евгением Миллером, возглавлявшим РОВС. Впоследствии выяснилось, что Скоблин работал на советскую разведку, организовавшую похищение Миллера. Надежда Плевицкая была арестована и осуждена на 20 лет каторжных работ как соучастница в похищении генерала Миллера. 5 октября 1940 года она умерла в центральной тюрьме французского города Ренна.

Рижским взморьем (по-латышски «Rīgas Jūrmala») назывался в то время город, известный сейчас как Юрмала.

Юрий Спиридонович Морфесси (1882–1949) — русский эстрадный и оперный певец. С 1920 года жил в эмиграции в Париже, Белграде и Загребе.

Константин Сокольский (настоящее имя Константин Тарасович Кудрявцев; 1904–1991) — латвийский и советский певец, педагог. Был первым исполнителем большинства произведений композитора Оскара Строка. В 1937 году в Белграде Сокольский познакомился с Юрием Морфесси, и они начали выступать вместе.

В годы Второй мировой войны Юрий Морфесси вступил в артистическую бригаду Русского охранного корпуса, сформированного нацистами из русских эмигрантов и граждан Советского Союза.

Формально командирами Русского охранного корпуса были белогвардейские генералы М. Ф. Скородумов, Б. А. Штейфон, А. И. Рогожин и В. И. Морозов.

Версальский мирный договор, официально завершивший Первую мировую войну 1914–1918 годов, был подписан 28 июня 1919 года в Версальском дворце во Франции.

Рейнская демилитаризованная зона (область) — территория Германии на левом берегу Рейна, а также пятидесятикилометровая полоса на его правом берегу, установленная Версальским мирным договором с целью затруднить нападение Германии на Францию. В демилитаризованной зоне Германии запрещалось размещать войска, возводить военные укрепления, проводить маневры и вообще проявлять какую-либо военную активность.

Карлис Аугустс Вилхелмс Улманис (1877–1942) — латвийский политический и государственный деятель. Самопровозглашенный президент (фактически — авторитарный правитель) Латвии в 1934–1940 годах.

Румынская водка.

Новый порядок (нем.) — концепция полного переустройства германской общественной жизни в соответствии с нацистским мировоззрением, выдвинутая Адольфом Гитлером в июне 1933 года.

Аннексия Судетской области, принадлежавшей Чехословакии, была осуществлена нацистской Германией в октябре 1938 года с согласия Великобритании, Франции и Италии в соответствии с Мюнхенским соглашением 1938 года. Предлогом для аннексии послужила необходимость защиты прав проживавших в Судетской области немцев (2,8 миллиона человек).

Йон Виктор Антонеску (1882–1946) — румынский государственный и военный деятель. Маршал, премьер-министр и кондукэтор (аналог фюрера) Румынии в 1940–1944 годах. Был сторонником Гитлера, поддерживал антисемитские и ультранационалистические настроения. 23 ноября 1940-го Антонеску подписал протокол о присоединении Румынии к Тройственному пакту (альянсу Германии, Италии и Японии). В ноябре 1938-го румынский король Кароль Второй предпринял поездку во Францию, Великобританию и Германию. Во время отсутствия короля в Бухаресте шла подготовка к вооруженному восстанию, которой руководил Антонеску. Возвратившись в Румынию, король сместил Антонеску с занимаемой им должности министра обороны Румынии. 5 сентября 1940-го под давлением финансово-промышленной элиты Кароль Второй был вынужден назначить Антонеску главой румынского правительства. На следующий день Антонеску потребовал от короля отречься от престола в пользу его сына Михая Первого. Требование было выполнено.

В результате так называемого Второго Венского арбитража, произведенного 30 августа 1940 года министрами иностранных дел нацистской Германии и фашистской Италии, Венгрия получила от Румынии Северную Трансильванию, которую была вынуждена уступить после Первой мировой войны.

Речь идет о демонстрациях протеста, имевших место в Румынии с 30 августа по 4 сентября 1940 года.

Галац — город и порт на востоке Румынии, в устье Дуная.

Что знают двое, знает и свинья (нем.).

Стефан Великий (Стефан Третий Великий; 1429–1504) — один из самых известных и почитаемых правителей (господарей) Молдавского княжества. Находясь у власти в течение 47 лет, Стефан Великий отстаивал независимость Молдавского княжества в противостоянии с более сильными соперниками, такими как Османская империя, Венгрия, Польша, и пресекал внутренние раздоры в стране, подавляя боярскую оппозицию. Благодаря усилиям Стефана Великого Молдавское княжество сохранило в XV веке независимость и играло значительную политическую роль в Восточной Европе.

Александру Ион Куза (Александр Иоанн Первый; 1820–1873) — господарь Соединенных княжеств Молдавии и Валахии, первый правитель объединенной Румынии в 1859–1866 годах. В 1866 году был свергнут с престола в результате военного заговора.

ОКВ (от немецкого Oberkommando der Wehrmacht, сокращенно OKW) — Верховное главнокомандование вермахта, руководившее вооруженными силами Германии в 1938–1945 годах.

Губернаторство Транснистрия (Заднестровье; Нистру — румынское (молдавское) название реки Днестр) — административно-территориальная единица, образованная румынскими оккупационными властями во время Второй мировой войны на территории части оккупированных Винницкой, Одесской, Николаевской областей Украинской ССР и левобережной части Молдавской ССР. Столицей Транснистрии был город Одесса.

Фалтичени (Фэлтичени) — город на северо-востоке Румынии.

Виктор Алексеевич Селявин (1875–1945) — оперный певец (лирико-драматический тенор), педагог. Профессор Одесской консерватории. Заслуженный артист Украинской ССР.

Георге Алексяну (1897–1946) — губернатор провинции Транснистрия в 1941–1944 годах. Казнен по решению военного трибунала после свержения режима Антонеску.

Балет румынского композитора Пауля Константинеску.

Музыкальная комедия румынского драматурга Тудора Мушатеску.

После освобождения Одессы советскими войсками Виктор Селявин был арестован по обвинению в сотрудничестве с оккупантами, но после разбора дела обвинение было снято и Селявина освободили.

Популярная в конце 30-х и 40-х годов прошлого века песня «Мама» (музыка Модеста Табачникова, слова Григория Гридова).

Отрывок из стихотворения Николая Нигматулина (псевдоним Нигмата Ибрагимова) «Русская песня» (1815).

Мэр, городской голова.

В 1917–1918 годах Герман Пынтя (1894–1968) был членом Сфатул Цэрий (парламента Молдавии) и военным министром Молдавской демократической республики.

Солка — один из самых маленьких городов Румынии, имя которого стало нарицательным для обозначения захолустья.

Разница в возрасте между Петром Лещенко и Верой Белоусовой составляла 25 лет.

Сигуранца (в переводе с румынского — «безопасность») — тайная полиция, существовавшая в королевстве Румыния с 1921 по 1944 год.

Камень претыкания — устаревшее название камня преткновения. Из Послания к Римлянам апостола Павла: «Якоже есть писано: се полагаю в Сионе камень претыкания и камень соблазна: и веруяй в Онь не постыдится».

Отдел примарии, занимавшийся воинским учетом.

Точнее — Дробета-Турну-Северин, город на юго-западе Румынии.

Город на территории современной Республики Молдова.

Унтер-офицерское звание в румынской армии.

Лещенко имеет в виду так называемую «децимацию» — казнь каждого десятого воина по жребию, применявшуюся римской армией в качестве наказания.

Западная Молдавия (она же — Румынская Молдавия) — историческая область на северо-востоке Румынии, ограниченная на западе Восточными Карпатами, а на востоке рекой Прут.

Одесса была освобождена 10 апреля 1944 года.

То есть соблюдали вежливость, вели себя в рамках приличий.

Августовское восстание (августовский переворот 1944 года) — государственный переворот в Румынии 23 августа 1944 года, организованный и проведенный королем страны Михаем Первым и оппозиционными партиями. Переворот был направлен против кондцукэтора Иона Антонеску и его сторонников в высших эшелонах власти. В ходе переворота Ион Антонеску и его высокопоставленные сторонники лишились своих должностей и были арестованы, а Румыния перешла на сторону стран антигитлеровской коалиции. После ареста Антонеску был выдан советскому командованию и переправлен в Советский Союз. После войны он был передан румынскому коммунистическому правительству. 17 мая 1946 года Ион Антонеску и тринадцать его соратников из числа бывших руководителей государства (в том числе и губернатор Транснистрии Георге Алексяну) были приговорены народным трибуналом в Бухаресте к смертной казни.

То есть — антигитлеровской коалиции.

«Если бы молодость знала, если бы старость могла» (франц.).

Из статьи О. Савича «Чубчик у немецкого микрофона», опубликованной в газете «Комсомольская правда» (Лещенко ошибочно пишет, что статья о нем была опубликована в «Правде») 5 декабря 1941 года: «…Когда оборванный белогвардеец — бывший унтер Лещенко добрался до Праги, за душой у него не было ни гроша. Позади осталась томная и пьяная жизнь. Он разыскал друзей, они нашли ему занятие: Лещенко открыл скверный ресторан. Хозяин был одновременно и официантом, и швейцаром… Кому-то из друзей пришла в голову блестящая идея: ресторатор, официант, швейцар и унтер должен стать певцом… Лещенко взял гитару и начал петь романсы. И тут случилось чудо: песенки возымели успех. Сочетание разухабистой цыганщины с фальшивыми, якобы народными мотивами и гнусавым тенорком показалось пражским мещанам истинно русской музыкой… Белогвардейцы подняли его, что называется, на щит… Пришла война… Захватив наши города, фашисты организовали в них радиопередачи. Несется из эфира на немецком языке: «Говорит Минск, говорит Киев». А затем раздается дребезжание гитары и гнусавый тенор развлекает слушателей: «Эх, чубчик, чубчик…». Унтер нашел свое место — у немецкого микрофона… В промежутке между двумя вариантами «Чубчика» — залихватским и жалостным — хриплый, пропитый голос, подозрительно похожий на голос самого Лещенко, обращается к русскому населению в прозе и без музыкального сопровождения. «Москва окружена, — вопит и рявкает унтер, — Ленинград взят, большевистские армии убежали за Урал»… наконец, в полном подпитии, бия себя кулаками в грудь для убедительности, Лещенко восклицает: «Братцы красноармейцы! На какого хрена вам эта война? Ей-богу, Гитлер любит русский народ! Честное слово русского человека! Идите к нам в плен! Мы вас приголубим, мы вас приласкаем, обоймем и поцелуем»… Надо ровно ничего не понимать в психологии русского народа, чтобы надеяться, что икота кабацкого хама может соблазнить советских людей…»

«О, Боже Правый, изнывает под гнетом Русь — спаси её!..» (Песня Дроздовского полка.)

Начало «Марша корниловцев».

Начало песни Георгия Храпака «Тоска по родине». По существу, песня не является эмигрантской, поскольку ее написал советский офицер, дошедший с войсками до Бухареста и познакомившийся там с Петром Лещенко. Но она оказалась близкой эмигрантам и исполнялась не только Лещенко, но и другими зарубежными русскими певцами.

Из протокола допроса Петра Лещенко в качестве свидетеля по делу об обвинении Веры Белоусовой-Лещенко в измене Родине:

«Вопрос: Будучи в Одессе с Белоусовой, для кого вы давали концерты?

Ответ: Концерты мы давали для городской публики, посещавшей ресторан «Норд».

Один концерт вместе с Белоусовой по своей инициативе мы дали осенью 1942 года в театре «Обозрение». Другой раз мы выступали на вечере джаза у румына Петруца весной 1943 года. Билеты на этот вечер продавались всей желающей публике.

Вопрос: С каким репертуаром вы выступали?

Ответ: Я исполнял танцевальные танго и фокстроты, русские народные, лирические и цыганские песни. Как она, так и я пели на русском языке.

Вопрос: Какие песни антисоветского содержания вы исполняли с Белоусовой?

Ответ: Песен антисоветского содержания мы никогда не исполняли!

Вопрос: Вы принимали участие в выпускавшихся оккупантами газетах и журналах?

Ответ: Никаких моих корреспонденций, так же и Белоусовой, в газетах не помещалось.

Вопрос: Кто писал в газетах в отношении вас?

Ответ: В газетах иногда помещались отзывы о наших выступлениях на концертах, но кто их писал, мне неизвестно. Правда, в одной из газет, название которой не помню, по моей просьбе было помещено объявление о том, что такого-то числа в театре «Обозрение» состоится мой концерт с Белоусовой Верой. Никаких других корреспонденций я в редакции не посылал…» По этому делу Вера Белоусова-Лещенко 5 августа 1952 года была приговорена к смертной казни, которую заменили 25 годами лишения свободы. В 1953 году она была освобождена за отсутствием состава преступления.

Недоумение Лещенко можно понять, поскольку песня «Чубчик» не содержит ничего антисоветского. Вот ее текст:

«Чубчик, чубчик, чубчик кучерявый,

Развевайся, чубчик, по ветру.

Раньше, чубчик, я тебя любила,

А теперь забыть я не могу.

Бывало, шапку наденешь на затылок

Пойдешь гулять ты днем аль вечерком.

Из-под шапки чубчик так и вьется,

Эх, так и вьется, вьется по ветру.

Пройдет весна, настанет лето,

В саду деревья пышно расцветут,

А мне бедно-бедному мальчонке

Цепями ручки-ножки закуют.

Но я Сибири, Сибири не страшуся,

Сибирь ведь тоже русская земля.

Эх, вейся, вейся, чубчик кучерявый,

Развевайся, чубчик, по ветру».

В июле 1922 года Федор Шаляпин выехал из Советского Союза за границу на гастроли вместе со своей второй женой Марией и обратно уже не вернулся. В 1927 году сборы от одного из своих концертов Шаляпин пожертвовал детям эмигрантов, что было расценено в Советском Союзе как поддержка белогвардейцев. В августе 1927 года Постановлением Совета Народных Комиссаров РСФСР Федор Шаляпин был лишен звания народного артиста республики, полученного им в 1918 году, а также советского гражданства (права возвращения в Советский Союз).

Ф. И. Шаляпин, «Маска и душа: мои сорок лет на театрах». Мемуары были впервые опубликованы в парижском издательстве «Современные записки» в 1932 году.

До Октябрьской революции Федор Шаляпин приобрел во Владимирской губернии дачу с земельным участком в 300 казенных десятин (327 га).

Михаил Иванович Калинин в 1938–1946 годах был председателем Президиума Верховного Совета СССР.

Вероятнее всего, речь идет о маршале Советского Союза Иване Степановиче Коневе (1897–1973), который был знаком с Петром Лещенко.

Запись песни «Тоска по Родине» под аккомпанемент аккордеона и гитары (оркестр Анатолия Альбина) была осуществлена в 1948 году на бухарестской студии компании «Электрокорд», но впоследствии, после ареста Петра Лещенко, запись и нераспроданный тираж пластинки были уничтожены.

Порт Констанца, расположенный на юго-востоке одноименного города, является одним из крупнейших черноморских портов (находится на втором месте после Новороссийска).

Город в Румынии.

Фамилия отчима Петра Лещенко и его сестер.

Госпожа (рум.).

В декабре 1947 года румынский король Михай Первый отрекся от престола, после чего была провозглашена Румынская Народная Республика.

Сергей Иванович Кавтарадзе (1885–1971) — грузинский революционер, большевик, советский государственный деятель. Был послом СССР в Румынии с 1945 по 1952 год.

Петру Гроза (1884–1958) — румынский политик, активист антифашистского движения, премьер-министр первого демократического румынского правительства, образованного после Второй мировой войны.

Сама Вера Георгиевна в своих воспоминаниях писала о том, что ее дед, по отцу носивший фамилию Билоус, происходил из дворян и владел имением в селе Дальник, которое ныне относится к Овидиопольскому району Одесской области Украины. Можно предположить, что Лещенко сознательно написал в своих воспоминаниях неправду, не желая афишировать дворянское происхождение своей жены.

Петр Соломонович Столярский (1871–1944) — знаменитый советский скрипач-педагог, народный артист Украинской ССР (1939). Основатель первой в СССР специализированной музыкальной школы для одаренных детей в Одессе, носящей его имя.