Летом 1903 г. по дорогам бескрайней России шел странник. Высокий, жилистый, в простой крестьянской одежде, с посохом и котомкой. Шагал привычно, неутомимо, верста за верстой отмеряя родную землю натруженными босыми ногами. И так же привычно, размеренно повторял Иисусову молитву, чтобы легче шагалось. Иногда мимо него прокатывались брички, крестьянские телеги. Вдоль дороги открывались деревни, или она вливалась в улицы городов. Но люди не обращали на странника особого внимания. Мало ли их ходило по Руси? Батраки, ищущие заработков, нищие, паломники. Вот и этот топает куда-то по своим делам…

Встречные не знали, что странник, шагающий, казалось бы, легко и упруго, несет на себе под одеждой тяжелые вериги. Не знали и о том, что за плечами у него уже много дорог. И таких же, русских — через пыльные степи, светлые березовые рощи, болотную таежную глухомань. И чужих, незнакомых, заморских. Он успел побывать и в монастырях древнего Киева, и на Афоне, и на Святой земле Иерусалима. В детстве он перенес сильное потрясение и потянулся к духовной жизни. Искал встреч с известными уже подвижниками, общался с ними, набирая собственный опыт.

Силу его веры увидел старец Макарий Актайский, живший отшельником в сибирском скиту. Оставил у себя, стал его духовным наставником, вел с ним долгие беседы. А однажды старец сказал, что ему было видение св. Симеона Верхотурского и он должен дать своему ученику совершенно исключительное послушание. Идти в Санкт-Петербург, к царю. Открыл, что над Россией собирается страшная буря. «Утешай Царственных Самодержцев, чадо, подавай им силу во имя Господа нашего, Вседержителя… Напоминай, что Бог всегда близ тех, кто страдает. И готовься сам страдать ради Них, с Ними, за Них…» Предупредил, что и на него ополчатся враги, «дабы покрыть тебя позором и низостью, чтобы даже твое имя стало ненавистно всем» [83].

Старец Макарий дал своему ученику свободный выбор — вернуться домой, в родное село Покровское, остаться с ним в скиту или принять столь тяжелый Крест. Тот выбрал: «Хочу идти, куда Бог укажет…» И зашагал странник. Босиком, в веригах, через всю Россию. Хотя никакой бури как будто не предвиделось. Наша страна процветала и благоденствовала. Она выглядела настолько могучей, что ни один неприятель не осмелился бы напасть на нее. В городах и селах вдоль дорог люди были заняты своими повседневными заботами: возделывали поля и огороды, собирали урожаи, торговали, женились, ссорились, мирились, весело справляли праздники, на зов колокольного звона тянулись к ближайшим храмам.

Почему же старец Макарий предвидел беду? Какая опасность могла грозить российскому самодержцу Николаю Александровичу, ведь его глубоко почитали в народе, с его авторитетом вынуждены были считаться правительства всех иностранных государств: а как же иначе, если он возглавлял одну из ведущих мировых держав? В чем мог помочь самому императору простой сибирский мужик? Он и сам этого еще не знал. Верил: все, что нужно, Господь откроет в свое время. Шагал и шагал под Иисусову молитву, готовя себя встать за царя против неведомых врагов. Странника звали Григорий Ефимович Распутин.

Если бы кто-нибудь в 1903 г. вздумал сказать, что Российской империи осталось жить меньше полутора десятилетий, такого человека признали бы душевнобольным. Она казалась незыблемой. Даже «крестовый поход» целой коалиции сильнейших мировых держав в 1853–1855 гг. разбился безрезультатно, захлебнулся кровью на бастионах Севастополя. Куда более эффективной оказалась либеральная пропаганда. Когда Александра II его советники подтолкнули к демократическим реформам, в губерниях было учреждено выборное земское самоуправление, появились суды присяжных, была отменена цензура, упразднено Третье отделение императорской канцелярии, занимавшееся вопросами политического сыска и контрразведки. Но в страну хлынули разрушительные зарубежные идеи. Ими заражались дворянство, интеллигенция, молодежь.

Резко всплеснуло революционное движение. Возникла террористическая организация «Народная воля». Загремели выстрелы, взрывы, погибали министры, губернаторы, случайные люди — и выяснилось, что значительная доля общественности сочувствует политическим преступникам. Было пять покушений на жизнь самого царя. Шестое, 1 марта 1881 г., увенчалось успехом… Сын убитого государя, Александр III, резко выправил курс накренившегося корабля Российского государства. Усилил Департамент полиции, расширив ее права. «Народную волю» разгромили. Уцелевшие революционеры побежали за границу. Александр III кардинально пересмотрел и политику отца. Реформы свернул. Восстановил цензуру. Были учреждены городские суды с назначаемыми судьями. Усиливался контроль за органами самоуправления и общественными организациями. Терроризм сошел на нет, за 13 лет правления Александра III было всего два теракта.

Как ни парадоксально, твердое наведение порядка в стране благотворно сказалось и в хозяйственной области. Казалось бы, освобождение крестьян, либерализация экономики, широкое привлечение общественности должны были дать мощный толчок к развитию промышленности, торговли. Но в действительности, наоборот, в экономике наблюдался серьезный кризис. Крупные предприятия приходилось поддерживать казенными дотациями. Теперь усиление контроля во всех сферах пресекало махинации и злоупотребления. Повышение таможенных тарифов ограничило поток западных товаров на отечественные рынки. Облегчалось налоговое бремя на простонародье, перераспределялось на состоятельные слои населения.

Это сопровождалось бурным развитием и промышленности, и сельского хозяйства. Производство чугуна, стали, нефти, угля в правление Александра III подскочило рекордными темпами за всю дореволюционную историю России. Такие успехи сказывались в других отраслях промышленности — текстильной, пищевой, в расширении и модернизации сети транспорта. Армия получала новейшее в то время вооружение. Строился могучий флот — по количеству боевых кораблей он вышел на третье место в мире после Англии и Франции. Россия стала гарантом европейского мира и стабильности. Заключив оборонительный союз с Францией, сдерживала агрессивные порывы Германии.

А в 1891 г. началось грандиозное строительство главной железнодорожной магистрали России — Транссибирской. Она должна была протянуться на 7 тыс. верст, от Урала до Тихого океана. Открывались пути к заселению бескрайних пространств Сибири, освоению ее природных богатств, возведению городов и заводов, к незамерзающим тихоокеанским портам. Председателем комитета по строительству железной дороги стал наследник престола Николай Александрович.

Унаследовав трон, он продолжил политику отца. На Дальнем Востоке заявила о себе еще одна энергичная держава — Япония. Разгромила Китай, захватив значительные области в Маньчжурии. Но за китайцев вступились Россия и Франция, их поддержали Англия и США. Токио пришлось отказаться от плодов победы, вывести из Маньчжурии войска. А русским за оказанную помощь Китай разрешил проложить через свою территорию экстерриториальную Китайско-восточную железную дорогу (КВЖД), значительно сокращавшую расстояние между Забайкальем и Приморьем. Передал в долгосрочную аренду Ляодунский полуостров, там началось строительство военно-морской базы — Порт-Артура.

Николай II первым за всю историю человечества предложил провести всемирную конференцию по сокращению вооружений, по выработке механизмов мирного урегулирования конфликтов. Хотя тогдашние «цивилизованные» державы были чрезвычайно удивлены такой инициативой, сочли ее полным абсурдом. Николая II даже высмеивали. Впрочем, правительства вынуждены были согласиться, ведь на словах все было за мир. Конференция была созвана в 1899 г. в Гааге. Но реальное отношение к ней стало пренебрежительным и циничным. Германский кайзер Вильгельм II говорил своим министрам: «Я согласен с этой тупой идеей, только чтобы царь не выглядел дураком перед Европой. Но на практике в будущем я буду полагаться только на Бога и на свой острый меч! И чихал я на все постановления!» Британское военное министерство выражало те же мысли более деликатно: «Нежелательно соглашаться на какие-либо ограничения по дальнейшему развитию сил разрушения… Нежелательно соглашаться на изменения международного свода законов и обычаев войны». Конференция завершилась почти безрезультатно [23].

Но усиление нашей страны крайне тревожило Британскую империю — а она была величайшей мировой державой, гораздо больше России. Ведь ей принадлежали изрядная часть Африки, Австралия, Индия, Бирма, Канада. Англия господствовала на морях. Сырье и прибыли, выкачиваемые из колоний, позволили ей создать лучшую в мире промышленность, держать первое место в производстве товаров и торговле. Россия теперь выступала главной ее соперницей — и в борьбе за геополитические сферы влияния, и в экономике, и на международном рынке.

Озаботилась и Америка. До сих пор эта страна придерживалась политики изоляционизма, доктрины Монро: Соединенные Штаты не вмешиваются в европейские дела, но и Европа не должна вмешиваться в дела Американского континента. Но к началу XX в. Америка бурно развивалась, горизонты стали слишком тесными для ее дельцов и политиков. А Россия и для нее становилась конкурентом. Соперницей в Тихоокеанском регионе, в Китае. Именно там, куда нацеливались американские устремления.

Но и внутри России далеко не все было благополучно. Когда Александр III прижал вольнодумство, оппозиция просто затаилась. Однако лелеяла надежды на грядущие перемены. Сохраняла убеждения, что царский режим «отсталый», «реакционный» — и только сама либеральная интеллигенция, «европейски» мыслящая, может вывести страну на правильный путь. Готовыми структурами скрытой оппозиции были выборные земские органы. К ней примыкали университетские профессора, нахватавшиеся за границей «передовых» теорий. Но примыкали и банкиры, промышленники, крупные купцы. Набрав вес под защитой самодержавия, теперь они сами рвались к власти. Западная парламентская система, где олигархи контролировали правительства и регулировали политику в собственных интересах, оказывалась для них гораздо предпочтительнее.

Были в России и радикальные революционеры — марксистские, народнические кружки. Хотя они оставались малочисленными и слабенькими. Полиция легко отслеживала их, внедряла провокаторов. Но и наказания были мягкими, обычно — ссылка на несколько лет в Сибирь. Преступники спокойно жили там на казенном содержании, после чего возобновляли работу. Некоторые предпочитали уехать за границу. Традиционным местом эмиграции была Швейцария, легко дававшая вид на жительство. Плеханов создал там марксистский центр — группу «Освобождение труда».

Многие оседали в Англии. Эта страна еще с XVIII в. освоила очень выгодный бизнес — экспорт революций. Помогала их организовать во Франции, Италии, Испании, Латинской Америке, получая весьма ощутимые политические и экономические выгоды. В Лондоне находили убежище политические преступники со всего света. Под руководством террориста Степняка-Кравчинского и беглого ссыльного Волховского здесь было создано «Общество друзей русской свободы». Американский журналист Джордж Кеннан, автор клеветнического бестселлера о России «Сибирь и ссылка», помог создать филиал этого общества и в США, хотя он быстро захирел.

Но в начале XX в. западные державы, обеспокоенные ростом могущества России, взялись готовить против нее удар. Нет, сами предпочитали не рисковать. Подстрекали Японию, лишенную завоеваний в Маньчжурии и затаившую обиду. Осаживали ее аппетиты вроде бы вместе: русские, французы, англичане, американцы. Но западная дипломатия постаралась перенацелить Токио на одну лишь Россию. Англия теперь изображала из себя лучшего друга Японии, предлагала помощь против русских. Да и США не остались в стороне. В 1901–1902 гг. Япония начала переговоры с Рокфеллерами, Дж. Морганом и Дж. Стиллменом о размещении в США своих правительственных облигаций на 25 млн долларов [70]. А в 1902 г. Англия заключила официальный военный союз с Японией.

Можно ли считать случайностью, что в это же время активизировались все силы российской оппозиции? Мало того, их деятельность резко перескочила на качественно иной уровень. В Лондон, на «дружественную территорию», сразу перебралась из Германии ленинская редакция газеты «Искра». А газета была непростая, на ее базе предполагалось создание новой партии.

Земские либералы собрали в своей среде деньги, и Петр Струве в Штутгарте взялся выпускать журнал «Освобождение». Программную статью для него написал популярный историк, профессор Павел Милюков — изложил требования ввести в России конституцию, свободу слова, печати, собраний, политических партий и т. д. Отметим, что у Струве при издании «Освобождения» нашелся деятельный помощник — английский филолог Гарольд Вильямс. Впоследствии руководитель миссии «Интеллидженс Сервис» в России Сэмюэль Хор писал, что «доктор Гарольд Вильямс оказал неоценимые услуги британской разведке и министерству иностранных дел».

Кстати, и при организации «Искры» нашлись какие-то неведомые помощники. Пересылка почты и конспирация была налажена образцово. Для этого задействовали десятки «почтовых ящиков» в Германии, Австро-Венгрии, Италии, Англии. Например, корреспонденция приходит на имя немецкого врача, он пересылает ее владельцу чешской пивной, тот отправляет дальше. Из-за этого у русских революционеров, совершенно неопытных в подобных вопросах, возникала путаница. Шляпников, Бабушкин, Крупская, ехали искать редакцию по адресам переписки, но заезжали не в те города, не в те страны [39]. Такую систему революционеры создать самостоятельно не могли. Поработали какие-то профессионалы.

В этот же период была создана централизованная система по обеспечению нелегалов документами. Доставали их не сами революционеры, а земские врачи. Выписывая свидетельства о смерти, похищали паспорта покойников. Подлинные, со всеми штампами — а фотографий в паспортах не было, оставалось найти человека, подходящего по возрасту и приметам. Возникла и система побегов из ссылок. Ссыльному было достаточно получить документы, деньги, побыстрее доехать до станции, сесть в поезд и знать явки, где его встретят. Пока полиция в местах поселения хватится его отсутствия, он был очень далеко. Но опять обратим внимание: сами революционеры организовать такую систему, как и четкое снабжение документами, не могли. Ведь они оставались разобщенными на множество мелких группировок. Значит, кто-то постарался для них. Постарался грамотно — и снова профессионально.

Взялись вдруг организовываться не только социал-демократы. В Швейцарии издавалась газетенка «Революционная Россия» и базировался «Аграрно-социалистический союз». В 1902 г. вокруг них объединились несколько народнических кружков и образовалась партия социалистов-революционеров (эсеров). Ее лидерами стали Виктор Чернов, Николай Чайковский. Под руководством бывшего народовольца Михаила Гоца при партии была создана боевая организация для проведения терактов. Причем эсеры сразу сомкнулись с английским «Обществом друзей русской свободы». А оно давным-давно контролировалось британскими спецслужбами [98].

Тогда же возникла партия польских социалистов. Финский сепаратист Конни Циллиакус начал издавать в Стокгольме газету «Свободное слово», пересылая ее в Финляндию. Рождались и структуры вообще внепартийные. Так, в Петербурге, в Публичной библиотеке, служил надворный советник Александр Исаевич Браудо. Высокого положения он не занимал, среди общественных деятелей нигде не мелькал, но был видным масоном. По пятницам Браудо устраивал журфиксы для молодой столичной интеллигенции, ставшие очень популярными, создал еврейский студенческий кружок взаимопомощи. Используя свои широкие связи, Браудо принялся собирать информацию негативного характера, пересылая ее за границу. Снабжал ею и «Освобождение», и иностранные газеты. Такими способами стала раскручиваться информационная война.

Разнородные силы, нацеленные против России, активизировались одновременно. В ходе этой деятельности стала выдвигаться целая плеяда новых активистов. Для издания «Искры» из Сибири организовали побег талантливому журналисту Льву Бронштейну — Троцкому. Переправку газеты в Россию стал курировать Максим Литвинов (Валлах). Британское «Общество друзей русской свободы», потеснив прежних руководителей, фактически возглавил эсер Давид Соскис. Среди польских социалистов на роль одного из лидеров вышел Юзеф Пилсудский. В международной социал-демократии заняли видное положение Парвус (Гельфанд) и его подручные — Юлиан Мархлевский, Роза Люксембург.

В социал-демократической организации в Баку ярко проявил себя инженер Леонид Красин, в Нижнем Новгороде — трое юных братьев Свердловых. Заметное место среди революционеров заняла и целая плеяда братьев Познеров. Соломон Познер стал помощником Браудо, переправляя за рубеж его информацию. Банкир Матвей Познер женился на сестре идеолога эсеровских боевиков Михаила Гоца и помогал создавать его организацию, как и Абрам Познер. Семен Познер стал одним из руководителей военной организации польской социалистической партии, к ней примкнул и Александр Познер (дед телеведущего Владимира Познера) [57].

К оппозиционной деятельности привлекались лучшие культурные силы, прославленные писатели Короленко, Толстой, Чехов. И в это же время в России и за рубежом началась активная популяризация Алексея Максимовича Пешкова — Максима Горького. В детстве он был «трудным ребенком», рос без отца, бросившего семью. Учился урывками, среднего образования не получил. При попытке поступить в университет ему без аттестата отказали.

Он обозлился на существующую систему, был неуравновешенным. Потеряв деда и бабушку, содержавших его, пытался покончить жизнь самоубийством. Отказался каяться в грехе и был отлучен от причастия на четыре года. Но оскорбился и вообще порвал с церковью. Бродяжничал, перебивался случайными заработками. По советам сочувствующих интеллигентов начал описывать свои впечатления из жизни «дна». Первые опыты были неудачными, и писал он безграмотно. Но тематика оказалась востребованной. Стиль и ошибки выправляли сотрудники редакций, его произведения появились в газетах.

В ряду современных ему авторов он еще ничем не выделялся, кроме репутации вчерашнего «босяка» и самоучки. Но им заинтересовались общественные деятели, и началось его «раскручивание». Его начали переводить на иностранные языки. Парвус взялся продвигать его произведения в Европе. О нем заговорила мировая пресса. Одна лишь газета «Нью-Йорк Таймс» в 1900–1905 гг. опубликовала более 200 заметок о Горьком [54]. Американские корреспонденты навестили его самого, предложив сотрудничество, и он начал пересылать материалы в издания «газетного короля» Херста. А писатель в полной мере оправдывал создававшийся вокруг него имидж. В 1901 г. он бросил в народ «Песню о буревестнике» — очень похожую на откровенный призыв. Или на черное магическое заклинание. «То кричит пророк победы: — Пусть сильнее грянет буря!»

Весной 1903 г. — как раз тогда, когда старец Макарий Актайский узнал о бурях, надвигающихся на Россию, — был дан старт атакам на нее. На Пасху в Кишиневе ничто не предвещало беды. Правда, здесь существовала давняя рознь между молдаванами и евреями, но не этническая или религиозная, а социальная. Евреи составляли половину населения города, им принадлежала почти вся торговля, предприятия, трактиры. Молдаване оказывались ущемленными, иногда случались столкновения. На Пасху, 6 апреля, были праздничные гуляния. На Чуфлинской площади развернулись балаганы, карусели. На улицах было много пьяных.

Хозяин карусели, еврей, грубо толкнул какую-то женщину с грудным ребенком, она упала, выронив младенца. Толпа возмутилась. Стала крушить те же карусели. Разбуянившись, двинулась по главной улице, била стекла, витрины. Без разбора — и в губернаторском доме, в военном присутствии, в редакции газеты «Бессарабец», считавшейся антисемитской. Сбежалась полиция. Призывов успокоиться основная масса слушалась, 60–70 самых буйных арестовали. Ситуация нормализовалась.

Но 7 апреля выступили уже евреи! Свыше 100 человек, вооруженных кольями, ружьями, револьверами, на Новом базаре напали на христиан. У некоторых евреев были бутылки серной кислоты, взятые в аптеках. Ее плескали в оказавшихся на базаре людей. Началась драка, кто-то из иудеев стал стрелять. По городу покатились слухи — православных бьют! Передавались в искаженном виде, что евреи разорили собор, убили священника. Поднялся народ. Начал громить дома и лавки евреев. Оружия у погромщиков не было, а хозяева отстреливались. Когда пуля сразила русского мальчика Останова, толпа разъярилась. Вот тут начали убивать и евреев [36, 38].

Губернатор фон Раабен и полиция растерялись. Лишь к вечеру губернатор передал власть начальнику гарнизона с правом применять оружие. Тот ввел войска, 816 смутьянов арестовали и погром утихомирили. Погибло 42 человека (из них 38 евреев), было ранено 456 (394 еврея). При усмирении пострадали 7 солдат и 68 полицейских. Фон Раабен и еще ряд чиновников за нераспорядительность были сразу же сняты со своих постов. Царское правительство и Православная Церковь выступили с гневным осуждением погрома.

Но последствия далеко превзошли по масштабам саму трагедию. Из Петербурга примчался в Молдавию адвокат Зарудный, быстро провел собственное «расследование» и объявил, что организатором погрома был начальник Кишиневского Охранного отделения фон Левендаль. Эти обвинения были абсолютно голословными. Следствие, прокуратура, да и общественность ни малейших доказательств найти не смогли. Но их и не требовалось. Заработало теневое информационное бюро Браудо, разбрасывая клевету по западным газетам. Иностранные корреспонденты в России тоже оказались наготове, подхватывая ее.

Вся мировая пресса и отечественные либеральные газеты захлебнулись возмущенными публикациями. Число жертв многократно преувеличивалось. Живописались зверства и истязания, которые ни в одном документе не зафиксированы. Мало того, утверждалось, что погром «организован властью», полиция и солдаты «всеми способами помогали убийцам и грабителям». Массовые митинги, осуждающие царское правительство, прошли в Париже, Берлине, Лондоне, Нью-Йорке. В лондонских синагогах провозглашали: «Пусть Бог Справедливости придёт в этот мир и разделается с Россией, как он разделался с Содомом и Гоморрой… и сметёт этот рассадник чумы с лица земли».

Через полтора месяца «общественному мнению» подбросили новую бомбу. Английскому корреспонденту в Петербурге Брэму неизвестное лицо якобы передало текст «совершенно секретного письма» министра внутренних дел Плеве губернатору фон Раабену, датированного за 10 дней до печальных событий. Министр советует: если произойдут беспорядки против евреев, не подавлять их оружием, а действовать мягко. Письмо было фальшивкой (после Февральской революции его усиленно искала в архивах специальная комиссия и ничего подобного не нашла). Но Брэм опубликовал его в лондонской «Таймс». Российское правительство выступило с опровержением. Однако никто на него не обратил внимания. Публикация вызвала вторую волну скандала [36, 38].

Стоит отметить, что даже в России следствие и прокуратура подошли к делу предвзято. Вопрос о том, почему евреи оказались вооруженными, обошли молчанием. За то, что именно они 7 апреля совершили нападение на христиан, ни один из них не был привлечен к ответственности. В донесениях Раабена и полиции упоминается, что толпы погромщиков направляли какие-то лица из интеллигенции. Но и это было оставлено без внимания. Подстрекателей не нашли.

А иностранные газеты стали пропагандировать создание в России «еврейской самообороны». На митингах собирались деньги не только на помощь пострадавшим, но и на закупки оружия. Впрочем, скандальная кампания стала лишь предлогом. Оружие в еврейские общины завозилось заранее! В Кишиневе, как мы видели, оно уже имелось. А всего через несколько месяцев, в августе 1903 г., произошла вторая провокация, в Гомеле. Ее описывает М. Мандельштам. Завязалась драка между евреями с одной стороны, белорусами и русскими с другой. Очевидно, первых было больше, и на подмогу их противникам высыпали рабочие железнодорожных мастерских. «На место действия прибежала еврейская самооборона. Ее выстрелами толпа погромщиков была рассеяна». То есть появился вооруженный отряд и расстрелял безоружных рабочих. Тем не менее по миру разнеслось известие об очередном «погроме».

В США на волне пропагандистской бури возродилось «Американское общество друзей русской свободы». В руководстве собрались все тот же Джордж Кеннан, ряд журналистов и издателей, привлекли знаменитого писателя Марка Твена. И если раньше «Американское общество друзей русской свободы» было лишь филиалом британского, то сейчас оно стало весьма солидной величиной. В национальный комитет «Общества» вошли второй по рангу банкир США Якоб Шифф, его друг Зальцбергер, сенатор Лаволетт, раввин Вайс, сионист Розенвальд и др.

А на фоне нагнетания антироссийских страстей в Европе продолжалась работа по консолидации сил, враждебных царскому правительству. Социал-демократы провели в Лондоне II съезд РСДРП, призванный сплотить разрозненные кружки в единую партию. (Хотя она тут же перессорилась, разделившись на большевиков и меньшевиков.) Объединяться в 1903 г. решили и оппозиционные либералы. Земские деятели, группировавшиеся вокруг журнала «Освобождение», под видом горного отдыха съехались в Швейцарии. Провозгласили создание собственной нелегальной организации, «Союза освобождения». А партия эсеров уже действовала. По российским городам начались теракты.

Но и в верхушке российской власти далеко не все было ладно. Умер премьер-министр Иван Николаевич Дурново, и его место занял Сергей Юльевич Витте, бывший министр финансов. Он приходился двоюродным братом основательнице теософии Елены Блаватской, а выдвинулся на железнодорожных концессиях под покровительством киевского банкира Блиоха. На прежней службе в правительстве Витте проявил себя очень хорошо, способствовал экономическому росту страны. Но при этом открыл широкую дорогу в Россию для иностранных предпринимателей и являлся одним из главных поборников либеральных преобразований.

В кабинете министров пошли склоки: Витте враждовал с Плеве, не стеснялся сочинять о нем клеветнические байки, организовывать заговоры среди его подчиненных. Но наблюдались и другие непонятные явления. Кредиты армии и флоту хронически урезались за недостатком средств. А в это же время Витте выделял крупные займы Китаю, чтобы он мог уплатить контрибуцию, наложенную на него после поражения от японцев. Эти деньги уходили в Токио — и на них Япония вооружала армию, строила флот, готовясь к схватке с Россией. По той же причине, из-за нехватки средств, укрепления Порт-Артура возводились медленно. Зато по соседству по указаниям Витте строился ускоренными темпами торговый порт Дальний — прекрасно оборудованный, но совершенно неукрепленный… Которым вскоре воспользовались японцы.

Тучи над Россией казались малозаметными, но они быстро сгущались. Вот в такой обстановке в Петербург вошел одинокий странник. Впрочем, он не ощущал себя одиноким. Ведь он непрестанно читал молитву. А значит, был с Богом… Григорий Распутин явился к ректору духовной академии, епископу Сергию (Страгородскому) — будущему патриарху. Тот заинтересовался странником, прошагавшим в веригах через всю Россию. Ему понравились речи и рассуждения Григория. Странника взял под опеку инспектор академии архимандрит Феофан (Быстров), свел его с епископом Саратовским и Царицынским Гермогеном (Долгановым), известным своей ортодоксальной верой и воинствующим патриотизмом. Среди их окружения, паствы, пошла молва о Божьем человеке…

Неспокойно было не только в России. В 1903 г. вспыхнуло восстание против турецкого владычества в Македонии. И тут проявилась еще одна фигура, во многом необычная. Александр Иванович Гучков. Он происходил из очень богатой старообрядческой купеческой семьи, окончил Московский университет, пополнял образование историка и филолога в Венском, Берлинском, Гейдельбергском университетах. На общественном поприще он выдвинулся в 1891 г., когда в России случился неурожай и голод. Активно работал в комиссии по помощи пострадавшим, удостоился ордена, получил высокую должность в московской земской управе. Состоял в правлении ряда банков, торговых предприятий, возглавлял крупнейшее в России страховое общество «Россия».

Но в его поведении стала проявляться непонятная черта. Он буквально не пропускал ни одной «горячей точки»! В 1895 г. взял вдруг в московской управе отпуск и уехал на два месяца в Турецкую Армению, где произошло восстание против турок. Потом неожиданно забросил все дела и отправился на Дальний Восток, поступил служить в казачью сотню, охранявшую КВЖД. Поссорившись с местным начальником, уволился. На обратной дороге вместе с братом совершил путешествие — на лошадях преодолели 12 тыс. верст через Монголию, Тибет, Китай, Среднюю Азию.

В 1899 г. Гучков с братом Федором отправился на англо-бурскую войну, участвовал в боях на стороне буров. Александр Иванович был ранен, попал в плен к англичанам. Другой брат, Николай, выкупил его. Но Гучков тут же очутился в Китае, где разгорелось восстание ихэтуаней. А в 1903 г. у него уже была назначена свадьба. Но заполыхало в Македонии, и он вдруг объявил, что должен срочно ехать туда. Отправился почему-то через Турцию, проводил какие-то встречи, а потом прибыл в Болгарию. Его биограф В. И. Козодой в оправдание таких странностей выдвигал версию, не работал ли Гучков на русскую военную разведку? [98] Но в документах разведки нет ни малейших следов, что Гучков сотрудничал с ней. Зато есть другие сведения — по данным Н. Н. Берберовой, Гучков был масоном [9].

И представляется любопытным, что одновременно с ним восстанием в Македонии заинтересовалось другое неординарное лицо — Чарльз Ричард Крейн. Это был крупнейший промышленник из Чикаго, банкир и медиамагнат, один из основателей суперэлитного клуба «Джекил-Айленд», в котором состояли Морганы, Рокфеллеры, Вандербильты. В отличие от Шиффа, Крейн давно уже представлял себя другом России. Близко сошелся с приезжавшими в США статским советником Ростовцевым — будущим секретарем императрицы Александры Федоровны, министром связи Хилковым. (Кстати, по сведениям американского историка Р. Спенса, Ростовцев и Хилков тоже были масонами. Как и Крейн [98].)

С такими связями он организовал сверхвыгодное предприятие, стал хозяином российского филиала компании «Вестингауз», получил монополию на поставку воздушных тормозов для русских поездов, построил в нашей стране свои заводы. Но интересы Крейна к России не ограничивались бизнесом. Он являлся главным спонсором и покровителем Чикагского университета. По его настоянию сын президента этого учреждения, Сэмюэл Харпер, основал в университете центр по изучению России. По оценкам специалистов, это была первая в Америке неофициальная разведывательная организация, тесно связанная с госдепартаментом США.

Среди российских ученых и общественных деятелей выискивались перспективные фигуры. Одной из них стал видный социолог Максим Ковалевский — «отец» российского политического масонства, основатель лож Великого Востока в нашей стране. Его приглашали читать лекции в Чикагском университете. Еще одной сотрудницей Крейна стала признанная специалистка по Индии и Ближнему Востоку Зинаида Рагозина. Она стала в России информатором и агентом влияния Крейна. Через Рагозину он познакомился с художником и мистиком Николаем Рерихом.

Внимание американского олигарха привлек и чешский профессор Масарик, проповедовавший отделение Чехии от Австро-Венгрии. Его тоже стали приглашать в Чикаго, Крейн взял его под покровительство. А в 1903 г. мультимиллионер отправился в Европу, и здесь он встретился с русским профессором Милюковым, активистом «Союза освобождения». Крейну этот деятель понравился, они вместе совершили путешествие по разным странам. А потом чикагского мецената потянуло вдруг к восставшим македонцам, он поехал в Болгарию. В Софии встречался с лидерами повстанцев, давал им крупные суммы. Контактировали ли они с Гучковым? Таких фактов не зафиксировано. Но они там находились одновременно. София была еще небольшим, захолустным городом. Два богатых эксцентричных иностранца никак не могли не заметить друг друга…

Но вскоре ситуацию на Балканах заслонили другие события. В ночь на 9 февраля 1904 г. японцы без объявления войны нанесли удар по русскому флоту. План войны в Токио продумали очень грамотно. Силы России значительно превосходили Японию, но на Дальнем Востоке царь держал ограниченные контингенты. Невзирая на растущую напряженность, советники до последнего момента уверяли его, что Япония не осмелится напасть. А Транссибирская магистраль была еще не достроена. Оставался разрыв возле Байкала.

Японцы именно на это и рассчитывали — напасть внезапно, чтобы сразу же максимально ослабить русский флот. Захватить господство на море и быстро перебросить на континент все силы. Используя численное превосходство, разгромить Маньчжурскую армию. А дальше останется перемалывать русские соединения по мере их подхода и ждать, когда царь попросит о мире. Отчасти это удалось. В первых же операциях японцы сумели уничтожить или повредить ряд кораблей. Высадились в Корее и Маньчжурии, отбросили русские части, захватив незащищенный порт Дальний. Он стал прекрасной базой для переброски на континент войск и снабжения. На Маньчжурскую армию Куропаткина навалились две вражеских. Третья японская армия осадила Порт-Артур.

И как только началась война, Россия неожиданно очутилась в международной изоляции! Англия держала сторону Японии. Америка тоже подыгрывала ей. Турция закрыла для русских Босфор и Дарданеллы, не выпустила к театру боевых действий Черноморский флот. Франция считалась союзницей России, поощряла ее политику на Дальнем Востоке, давала советы царскому правительству ни в коем случае не идти на уступки японцам. Но, когда начались бои, французы вдруг заключили союз с Англией — «Антант кордиаль» («Сердечное согласие») [23].

Единственным другом как будто выступила Германия. Однако и этот друг оказался отнюдь не искренним. В Берлине и Вене считали выгодным, если русские посильнее увязнут на Востоке и тогда можно будет реализовать собственные замыслы — развязать войну на Западе. В обмен на «дружбу», то есть нейтралитет и согласие снабжать царские эскадры, немцы навязали России кабальный торговый договор на 10 лет. И в это же время германские и австрийские спецслужбы сотрудничали с японцами, передавали им разведывательную информацию [56]. А вся западная пресса дружно принялась издеваться над «позорными» поражениями русских, значительно преувеличивая их масштабы и потери. Это преподносилось как очевидное доказательство отсталости «царского режима», его неспособности эффективно управлять империей.

Хотя на самом-то деле замыслы японского командования оказались сорваны. Порт-Артур героически оборонялся. Армия Куропаткина отходила с тяжелыми боями, но окружить и уничтожить ее противник не смог. На Дальний Восток постепенно подвозились свежие русские части. А Кругобайкальский участок Транссибирской магистрали достраивался ускоренными темпами. Приток подкреплений из Европейской России вот-вот должен был значительно возрасти. Но на затяжную войну Япония не рассчитывала. У нее не хватало ресурсов, вооружения, денег.

Выручил Токио американский банкир Якоб Шифф. Кстати, он, в отличие от русского царя, заранее знал о предстоящем столкновении. Его биографы рассказывают, что за два дня до конфликта он собрал ведущих банкиров Америки, сказав им: «Через 72 часа начнется война с Россией. Ко мне поступило предложение о предоставлении Японии финансовых средств. Что вы думаете на этот счет?» Его инициатива была одобрена. Компания Шиффа «Кун и Лоеб» создала специальный синдикат для размещения облигаций японских займов, задействовала свои обширные связи. Сам Шифф отправился в Англию, добившись реализации этих облигаций через лондонскую биржу. В результате Япония смогла получить 5 займов на общую сумму 535 млн долларов. Биограф Шиффа Присцилла Робертс признает, что эти средства «покрыли более половины японских военных расходов и… стали важным фактором, обеспечившим победу Японии» [70].

Еще одним спасительным средством, за которое ухватились в Токио, стали подрывные операции. Японский военный атташе в Петербурге, полковник Акаси Мотодзиро, с началом войны был переведен в Стокгольм. Стараясь наладить разведку против русских, он познакомился с финским сепаратистом Циллиакусом. Тот знал многих революционеров и предложил поддержать их. Изначально замышлялось вызвать восстание в западных губерниях России, чтобы царь оставил там свои войска, не смог перебросить на восток.

Акаси и Циллиакус побывали в Кракове. Берлине, Вене, Лондоне. Вели переговоры с эсером Чайковским, руководителем британского «Общества друзей русской свободы» Волховским, польским социалистом Пилсудским. В Женеве наводили контакты с Плехановым и Лениным. Первоначальный проект расширился. Вместе с сотрудниками японского посольства в Англии Акаси представил в Токио новый план — объединить политические группировки, враждебные царю, и устроить в России революцию, что обеспечит для Японии победу. План одобрили, выделили деньги.

Первым шагом стала конференция в Париже, куда позвали представителей от разных оппозиционных сил — им сообщалось, что они смогут получить финансирование.

В начале октября 1904 г. в Париж прибыли делегации эсеров (Чернов, Натансон, Азеф), «Союза освобождения» (Милюков, Струве, Долгоруков), от финских, польских, грузинских, латвийских, белорусских националистов. Социал-демократы дали согласие участвовать, но в последний момент отказались. Стало известно, что за конференцией стоят японцы, и Плеханов отписал, что его партия намерена «сохранять полную независимость по отношению к военным противникам царского правительства».

Другие оказались менее брезгливыми. Самого Акаси очень удивили либералы во главе с Милюковым и Струве. Он опасался, что именно они будут мешать единой линии на вооруженную борьбу. Но они были настроены крайне агрессивно и горячо поддержали курс на восстание. Милюков, как позже признался в воспоминаниях, знал о японских источниках финансирования. Тем не менее вообще стал одним из председателей конференции. На ней согласовали усилия, расписали роли. Эсеры и националисты устраивают теракты, провоцируют волнения. А либералы организуют легальное давление на правительство. При этом опираются на тот же террор, те же мятежи как доказательство, что в стране полный развал, или обрушиваются на царскую власть за ее «жестокость».

Причем в Париже появился и чикагский магнат Чарльз Крейн. После визита на Балканы он заехал в Россию, а затем направился во Францию. Милюков после конференции дождался его, и они уже вместе отчалили в США, где русский профессор получил предложение прочитать курс лекций в Чикагском университете. Крейн поселил его в собственном доме, у них установились самые теплые отношения.

Ленин, как и Плеханов, на конференции не появился. Но у него установились опосредованные контакты с Циллиакусом и японцами. Перед этим меньшевики выжили его из редакции «Искры», а теперь он получил деньги на издание собственной газеты «Вперед», доказывая в ней неизбежность поражения России и призывая к восстанию. Хотя революционеров опекали не только японцы. Ведь неслучайно все свои проекты Акаси согласовывал с японским посольством в Лондоне. Англичане действовали и через «Общество друзей русской свободы». Сохранился отчет вербовщика разведывательного бюро британского военного министерства (будущих секций МИ-5 и МИ-6) Уильяма Мелвилла, действовавшего под видом частного детективного агентства. Он писал, что в 1904 г. «было сочтено целесообразным войти в контакт с поляками, нигилистами и прочими оппозиционными русскими элементами». Сам он установил связи с революционером по фамилии Карски. Это был Юлиан Мархлевский, ближайший помощник Парвуса [96, 98]. И именно Парвус в последующих событиях становится вдруг одним из самых осведомленных революционеров, получает огромные суммы из каких-то неведомых источников.

Но спонсоры для подрывной работы находились и в самой России. Многие богатые люди увлекались идеями радикальных преобразований. Одним из них стал крупнейший фабрикант Савва Морозов. Социал-демократ Красин устроился инженером на его предприятия в Орехово-Зуево, подружился с хозяином. Близкой подругой и любовницей Морозова была и артистка МХАТ Мария Андреева — большевичка, партийная кличка «Феномен». Она стала сожительницей Горького, и писатель тоже вошел в окружение фабриканта. Морозов выделял Горькому и Красину деньги, укрывал на своих предприятиях нелегальную литературу, типографское оборудование. А племянник Саввы Тимофеевича, Николай Шмидт, сам стал убежденным революционером, его называли «красным фабрикантом».

Положение России усугубилось и переменами в органах власти. В июле 1904 г. эсеровские боевики под руководством Азефа и Савинкова совершили одно из самых громких своих преступлений — был убит министр внутренних дел Плеве. В правительстве исчез противовес либералу Витте. Мало того, ему удалось провести на место Плеве Святополка-Мирского, ярого либерала. Жесткий контроль за оппозицией, за земскими органами сразу ослабел.

А осенью, как раз после Парижской конференции, «Союз освобождения» развернул «банкетную кампанию». Исполнялось 40 лет со дня земской реформы Александра II, и под этим предлогом земские органы в разных городах взялись устраивать банкеты. Это не митинги, не манифестации, ни в одном законе запрета на товарищеские застолья не предусмотрено. Но для них снимались самые большие залы, и банкеты превращались в политические собрания. Выплескивались обвинения в адрес властей, звучали призывы к конституционным преобразованиям. Приглашали и представителей от социал-демократов, эсеров, они тоже выступали [71].

В завершение этой кампании в ноябре был назначен общероссийский земский съезд. Его полиция не разрешила, но либералы запрет проигнорировали, все равно провели. Конечно, Плеве такого не допустил бы. Но при Святополке-Мирском сошло с рук. Оппозицию это раззадорило, она уверялась в своей силе и безнаказанности. Газеты позволяли себе все более наглые выпады, накаляли атмосферу в стране, облегчая агитацию большевикам, эсерам, меньшевикам, анархистам. Все более частыми становились забастовки.

Заграничные центры революционеров озаботились закупками оружия. В США в октябре 1904 г. отправилась одна из создательниц боевой организации эсеров Екатерина Брешко-Брешковская. Она ехала по приглашению «Американского общества друзей русской свободы». Ей устроили торжественную встречу, турне по городам США с многолюдными митингами, где собирались деньги на революцию.

Другой эсеровский предводитель, Николай Чайковский, связанный с британским «Обществом друзей русской свободы», вместе с англичанами Хобсоном и Грином закупил 6 тыс. револьверов «браунинг». В конце 1904 г. их в сопровождении Хобсона отправили в Санкт-Петербург контрабандой, спрятав в бочках с маслом. Однако вспышки волнений в России оставались разрозненными. Чтобы слить их в единую волну, требовалось событие, которое потрясло бы всю страну. Провокация…

В начале ХХ в. в Петербурге приобрел широкую популярность священник Георгий Гапон. Он был великолепным оратором. Слушать его проповеди специально приезжали столичные дамы. Гапон несколько раз служил вместе со св. Иоанном Кронштадтским, во многом старался подражать ему. Появлялся среди обитателей городского «дна», старался чем-то помочь. Трудился в приютах, благотворительных организациях. Правда, в нем обнаружилась и духовная трещинка. Гапон овдовел, а вдовый священник не может жениться. Но к нему ушла жить воспитанница благотворительного училища. Он уже загордился, сам решал, какие правила ему соблюдать, а в чем сделать для себя исключение.

В 1902 г. начальник Особого отделения Департамента полиции Зубатов, в чьем ведении находились вопросы политического сыска, выступил с инициативой, что репрессивных мер недостаточно. Он предложил создавать под эгидой полиции легальные рабочие организации, через которые можно было бы вести культурную, просветительскую работу, но и отстаивать экономические интересы рабочих перед предпринимателями, сообщать властям о проблемах, нарушениях законодательства. Зубатов предложил сотрудничество и Гапону.

Тот согласился, но указал, что как раз связь с полицией отпугивает рабочих от подобных структур, делает их мишенью агитаторов. Для своей организации потребовал полную самостоятельность. Его доводы признали резонными, выделили финансирование за счет министерства внутренних дел, и возникло «Собрание русских фабрично-заводских рабочих Санкт-Петербурга». Гапон добился больших успехов, его «Собрание» стало массовым. Но в его окружении появились фигуры совершенно иного пошиба. Красин, Горький, инженер Петр (Пинхас) Рутенберг — эсер и активный сионист. Взялись умело обрабатывать священника.

В начале января 1905 г. на Путиловском заводе за прогулы и другие нарушения уволили четверых рабочих — трое из них входили в организацию Гапона. Священник принялся хлопотать, чтобы их восстановили. Директор почему-то уперся намертво, отказал. Тогда Гапон вдруг объявил: он добьется своего во что бы то ни было. Устроит забастовку не только на Путиловском, а на всех столичных заводах. А дальше события приняли совершенно необъяснимый оборот. Общая забастовка действительно началась. Хотя одному священнику это было совершенно не по силам. Ведь бастующим рабочим надо было платить какие-то деньги, чтобы они могли обеспечить собственные потребности, кормить семьи. В целом суммы требовались очень большие, да и организация солидная. Но некие пружины сработали. Весь город забастовал. А 6 (19) января, в праздник Крещения Господня, Гапон бросил призыв — идти всем к царю, подать ему петицию об улучшении положения рабочих. Священник патетически взывал: пусть царь выйдет к народу, восстановит нравственную связь с ним!

Однако загадочные события этим не исчерпывались. В тот же день освящали крещенскую воду. Николай II с семьей, со всем двором, духовенством вышел на Иордань возле Зимнего дворца. Орудия Петропавловской крепости по традиции дали салют холостыми, но одно из них почему-то оказалось заряжено картечью! И было нацелено на царский павильон на Неве. Только по случайности заряд ударил по той части павильона, где никого не было, и по стеклам дворца. Был легко ранен один городовой, и фамилия его оказалась Романов. Чьи проклятия и заклинания сопутствовали выстрелу? Чьи молитвы отвели его?

Дело списали на халатность. Причем царь лично добился, чтобы офицер Карцев, командовавший расчетом злополучной трехдюймовки, не был наказан. Но свою семью после такой встряски Николай II решил увезти в Царское Село. Покинул столицу. А по его дневникам за 6, 7, 8 января видно, что министр внутренних дел скрыл от него нарастающую угрозу, докладывал в сглаженном виде. Там встречается лишь краткое упоминание, что бастуют заводы. Только 8 января появляется запись: «Слышно, что рабочими руководит какой-то священник Гапон». Но опять ни о какой серьезной угрозе речи нет.

А между тем 8 января обстановка накалилась. Руководители движения объезжали город, выступали на митингах, и Гапон откровенно двурушничал. Там, где рабочие были настроены мирно, он успокаивал народ, что никакой опасности нет, царь примет петицию и все будет хорошо. А там, где настроение было революционным, говорил: если Николай II отвергнет требования, «тогда нет у нас царя». Вырабатывались сигналы. Сам Гапон позже писал об этом. Если он после переговоров с государем махнет рабочим белым платком, то требования приняты. Если махнет красным, люди поднимают красные флаги и начинают общий бунт.

Но и сами требования были подменены. Вместо экономических, которые вырабатывались рабочими, Рутенберг, Горький и другие советники Гапона подготовили политический ультиматум. Вечером 8 января священник засел вместе с ними под охраной вооруженных боевиков и редактировал окончательный текст петиции. «Немедленно повели созвать представителей земли русской… Повели, чтобы выборы в Учредительное собрание происходили при условии всеобщей, тайной и равной подачи голосов. Это самая наша главная просьба, в ней и на ней зиждется все, это главный и единственный пластырь для наших ран». Затем было еще тринадцать пунктов — гражданские свободы, равенство без различия вероисповедания и национальности, ответственность министров «перед народом», политическая амнистия, прекращение войны с Японией на любых условиях и даже отмена всех косвенных налогов (которые нацеливались вовсе не на простонародье, а на богатых людей). Кончалась петиция: «Повели и поклянись исполнить их… А не повелишь, не отзовешься на нашу просьбу — мы умрем здесь, на этой площади, перед твоим дворцом».

О том, что творилось, не знал царь, но отлично знали за границей. Еще 7 января в Чикаго в доме Крейна Милюков дал интервью американским журналистам, и газеты в США вышли с сенсационными заголовками: «России предстоит грандиозное кровопролитие. Московский профессор говорит о революции». Милюков уверенно предсказывал: «Через два дня в России будет великое кровопролитие. Если каким-то образом в воскресенье удастся предотвратить огромное скопление масс перед Зимним дворцом, то оно состоится в другой части Санкт-Петербурга». Пояснял, что это будет началом революции, что все классы русского народа настроены свергнуть самодержавие. А корреспондент парижской «Юманите» Авенар 8 января в восторге писал: «Резолюции либеральных банкетов и даже земств бледнеют перед теми, которые депутация рабочих попытается завтра представить Царю».

Правительство тоже узнало, что готовится провокация. Манифестация была запрещена. Для предотвращения шествий вызвали войска. Гапон и другие организаторы были в курсе. Но рабочих они не оповестили. Вместо этого большая делегация общественных деятелей во главе с Горьким поздно вечером отправилась к министру внутренних дел — настаивать, чтобы войсковые кордоны отменили, пропустили рабочих к Дворцовой площади, и доказывать, что все будет благопристойно.

Пропускать шествия было никак нельзя. Это означало бы «мирный» захват всего центра столицы, дворца, правительственных учреждений, первую в истории «бархатную» революцию — полиция доложила и о красных флагах, и об участии вооруженных дружин.

Однако и поведение представителей власти оказалось весьма сомнительным. Святополка-Мирского на месте не оказалось. Делегацию принял его товарищ (заместитель), начальник корпуса жандармов Рыдзевский. Он заявил, в общем-то, правильно — обращаться следует не к правительству, а к организаторам. Если запрещенной манифестации не будет, никакой опасности кровопролития нет. Но такой ответ Горького со товарищи не устраивал. Они отправились к премьер-министру Витте. А тот дал уклончивый ответ. Дескать, он не осведомлен, что предпринимают органы охраны правопорядка, и вообще этот вопрос не в его компетенции. Предложил еще раз обратиться к Святополк-Мирскому, тут же связался с ним по телефону. Однако тот сказал, что ему все известно и во встрече с делегатами нет необходимости.

Но при этом и широкого оповещения рабочих, что шествия будут пресекаться вооруженной силой, налажено не было. Объявлений вывесили мало, о них многие не знали. Когда Гапон в окружении боевиков засел редактировать петицию, противозаконные действия были уже налицо. Полиция предложила арестовать его. Но градоначальник Фуллон, узнав о вооруженной охране священника, пришел в ужас, что произойдет стрельба, кровопролитие, и запретил какие-либо действия.

Утром 9 января с рабочих окраин выступили огромные колонны, общее количество достигало 300 тыс. человек. В два часа они должны были сойтись у Зимнего дворца. Причем шествие сперва выглядело вовсе не верноподданническим. Рядом с Гапоном находился Рутенберг, он был вооружен. Среди эсеров обсуждался вариант: во время встречи с царем стрелять в него. Хотя Гапон был решительно против. Предупреждал: если на царя будут какие-то покушения, он тут же покончит жизнь самоубийством (весьма странные мысли для священника). Но сам он шел в цивильной одежде и тоже имел револьвер (как он писал, на случай самоубийства).

Приехали партийные отряды из других городов, кое-где подняли красные флаги. Но большинство рабочих было настроено совсем не революционно, потребовало убрать их. Организаторы уловили эти настроения. Колонна, которую Гапон и Рутенберг вели от Нарвской заставы, остановилась возле церкви Казанской иконы Божьей Матери. Решили здесь взять хоругви, кресты, иконы. Староста храма отказал, но по указанию предводителей люди силой вломились в церковь и забрали, что им нужно. Это была импровизация, но она оказалась удачной. Шествию придали патриотически-духовный вид. Только здесь Гапон надел облачение священника, очевидно взятое в храме.

Однако на Обводном канале дорогу преградил кордон солдат. От манифестантов потребовали разойтись. Предупредили — иначе будет открыт огонь. Эти предупреждения звучали трижды, но их не слушали. Только подняли плакат: «Солдаты, не стреляйте в народ» (как видим, и его изготовили заранее). А активисты подстрекали: «Нас не пускают к царю!» Призывали прорываться. Оцепление дало залп в воздух. Ряды рабочих дрогнули, остановились. Но предводители с пением двинулись дальше, увлекая толпу за собой. Еще немного — и солдат раздавили бы или растерзали. Тогда винтовки ударили по людям.

Руководители шли в первых рядах, но они, в отличие от рабочих, изучили воинские сигналы. Когда прозвучал рожок — команда открыть огонь, Рутенберг сразу рухнул на землю и повалил Гапона. Вокруг падали убитые, раненые, а священника, переждав залп, подхватили и утащили в подворотню. Здесь его переодели, и Рутенберг быстренько обрезал ему бороду и волосы. То есть и ножницы заранее позаботился взять с собой. Гапон при этом ошалело хрипел: «Нет больше Бога, нет больше царя!»

В других колоннах, двигавшихся к Дворцовой площади, действовал один и тот же сценарий. На Шлиссельбургском тракте, на Васильевском острове, на Выборгской стороне массы людей доходили до кордона войск. На предупреждения не реагировали. При залпах в воздух их, наоборот, подталкивали вперед. Были и другие провокации, камни, летящие в солдат. Дальше следовала стрельба по людям, толпы в панике бежали, давили и калечили друг друга. А революционеры добавляли масла в огонь. Какие-то группы переулками, в обход кордонов просачивались в центр города. По некоторым свидетельствам, с деревьев на Адмиралтейском бульваре стреляли в военных. Разграбили несколько оружейных магазинов, на Васильевском острове начали строить баррикады. Такие группы легко разгонялись полицией или казаками, но главное было уже сделано.

Штаб кровавых событий располагался на квартире Горького. Пролетарский писатель сам описывал, как туда прибежал Гапон, наскоро остриженный, в чужом пальто, требовал: «Меня нужно сейчас же спрятать, куда вы меня спрячете?» Появился и Рутенберг. Сел от лица Гапона писать прокламацию к рабочим: «Братья, спаянные кровью, у нас больше нет царя». Подключился Горький, в выражениях не стеснялись, проклинали государя «со всем его отродьем». Писатель набросал и воззвание к народу, ко всему мировому сообществу. Указывал, что самодержавие себя полностью проявило, расстреляв подданных, а значит, должно быть низвергнуто.

Горький и Рутенберг настояли, что Гапону надо еще выступить. Повезли его в Вольное экономическое общество — клуб, где собиралась оппозиционная интеллигенция. Невзирая на обстановку в городе, эта публика стеклась сюда вечером 9 января. Или была предупреждена — предстоит еще нечто важное. Сообщники показали, что Гапон жив, и бывший священник зачитал составленное для него воззвание. После этого Горький отправил телеграмму в США, в журнал Херста «Нью-Йорк Джорнал»: «Русская революция началась!»

А полиция только после выступления в Вольном экономическом обществе всполошилась, объявила розыск Гапона и Рутенберга. Но они уже исчезли. Расстригу вывезли на дачу Горького в Куоккалу. Сейчас это Репино, Курортный район Санкт-Петербурга в черте города. Но тогда Куоккала была на территории Финляндии. А она в составе Российской империи обладала особым статусом. Еще Александр I даровал ей конституцию, значительную автономию. В Финляндии было свое правительство, свой выборный сейм, она жила по отдельным законам.

До XIX в. это была нищая и забитая окраина Шведского королевства, но под покровительством России Финляндия расцвела, разбогатела. Разрастались финские города, сформировалась прежде не существовавшая финская интеллигенция. Но, невзирая на это, здесь были сильны сепаратистские настроения, нагнеталась русофобия. Местные власти и полиция распоряжений Санкт-Петербурга не выполняли. Политическим противникам сочувствовали, покрывали их. У эсеров и большевиков в Финляндии имелись убежища, связи. Гапона переправили через шведскую границу.

У Горького заранее было подготовлено другое место. Еще осенью 1904 г. его сожительница Мария Андреева уволилась вдруг из МХАТа, перешла в Рижский театр, сняла там квартиру. К ней и прибыл писатель. Причем в Риге готовилась еще одна провокация, как в Петербурге, «кровавая суббота». Но авторство или соавторство Горького в составлении подрывного воззвания удалось установить. В Риге его арестовали, отправили в Петропавловскую крепость. Повторение трагических событий в Риге удалось предотвратить.

А в столице в ходе «Кровавого воскресенья» погибло около 130 человек, получили травмы и ранения 299 — включая солдат и полицейских. Но мировая пресса многократно преувеличила число жертв. Британские, французские, американские газеты выплескивали волну ужасов. Смаковали жестокость царя, якобы расстрелявшего собственных мирных подданных, шедших к нему на поклон, придумывались фантастические подробности. Ту же тему подхватили отечественные либералы, революционные агитаторы.

Судьбой Горького мировая общественность особенно озаботилась. В его защиту поднялась общая волна негодования — во Франции, Англии, Германии, газеты выходили с аршинными заголовками, собирались митинги. В Италии даже депутаты парламента приняли общее требование немедленно освободить писателя. В США петицию о его освобождении подписали видные политические, общественные, культурные деятели. В связи с войной отношения России с западными державами и без того были не блестящими. Власти сочли за лучшее выпустить Горького под залог. Его по просьбе Андреевой внес Морозов, а писатель, обретя свободу, сразу перебрался в Куоккалу, где был в полной безопасности.

Стоит подчеркнуть, что страшная провокация в столице была многоплановой. Она не просто дала толчок к раскручиванию революции. Ее сценарий был великолепно выверен. Народ во главе со священником идет к своему государю — а его расстреливают. У русских людей подрывали святая святых — веру в царя! Один из главных духовных устоев Российской державы. И еще немаловажный аспект — ни одна из революционных партий Кровавое воскресенье не организовывала. Ни у большевиков, ни у эсеров еще не было в Петербурге столь сильных структур, способных осуществить такое грандиозное предприятие. Группы и дружины из этих партий лишь участвовали, подключились на готовое.

Спрашивается — кому это было выгодно? Кто обеспечил мощное финансирование? Япония? Но ее разведка внутри России была достаточно слабой, не располагала подобными возможностями. Другое дело — английская «Интеллидженс Сервис». В то время — самая мощная из мировых спецслужб. Два факта обращают на себя внимание. Как раз в это время Витте вел переговоры о кредитах, и в конце 1904 г. в Россию прибыл глава британского банка «Бэринг» лорд Рэвелсток. Во время трагических событий он находился в Петербурге, наблюдал их. Запомним эту личность, мы еще встретимся с ней.

Второй факт. Осенью 1904 г. Англия направила в Россию нового посла, сэра Хардинжа. По возвращении на родину он был удостоен титула лорда. Сэр Карнок, сменивший его в 1906 г., тоже стал лордом. А из всех британских посланников в России за период с 1830 по 1918 гг. лордами стали лишь трое. Те, кто занимал этот пост в революцию 1905–1907 гг., и сэр Бьюкенен — посол во время следующей революции.

В начале ХХ в. в международной политике стал сказываться новый важный фактор — «финансовый интернационал». Ведь крупные банкиры в разных странах переплетались родственными узами, компаньонством в тех или иных фирмах. В Австро-Венгрии, Франции, Англии делами ворочали различные ветви Ротшильдов. Самый мощный финансист США Дж. Морган был связан с британскими и французскими Ротшильдами. Шифф тоже выдвинулся в качестве представителей Ротшильдов и германских банкиров. Крупнейший из них, Макс Варбург, был ведущим финансистом Германии. Его братья Пол и Феликс Варбурги перебрались в США, путем браков породнились с партнерами «Кун и Лоеб» и вошли в их концерн. Шифф был также связан с Гарриманами, Гульдами, Рокфеллерами, Оппенгеймерами, Гольденбергами, Магнусами [48, 70].

В родстве с Варбургами состояли российские банкиры Гинцбурги, с Ротшильдами — олигархи мощного киевского «куста»: Бродские, Блиохи и др. Но если в России, в условиях самодержавной власти, влияние финансистов на правительство осуществлялось только исподволь, то на Западе оно даже не скрывалось, и сама политика направлялась в зависимости от интересов банков, промышленных корпораций. Через подконтрольную им прессу финансовые столпы направляли общественное мнение. Они были тесно связаны и с Социалистическим интернационалом. Банкиры считали выгодным для себя поддерживать левые партии.

Кроме родственных связей, деловые и политические круги различных государств переплетались масонскими. Это тоже считалось полезным. Обеспечивало поддержку, взаимовыручку. Причем масонские связи, как и родственные, были наднациональными, позволяя взаимодействовать структурам в различных государствах. Так возникло явление, которое великий русский философ А. И. Ильин назвал «мировой закулисой».

Масонство глубоко проникло и в Россию. По закону, оно было запрещено. Каждый государственный служащий давал подписку не состоять в масонских и иных тайных организациях. Но ведь в этих организациях высшими признавались собственные ценности, ложь ради них допускалась. В нашей стране подпольно действовали самые разнообразные ветви масонства — английское и шотландское (классическое), французское (политическое), розенкрейцеры, иллюминаты, орден «Филалет» и пр.

В числе «рыцарей Филалет» оказались даже представители царствующего дома. Общественные деятели предпочитали политическое масонство Великого Востока. Самый радикальный орден, иллюминатов, оказал сильное влияние на социалистов. Праздник ордена, 1 мая (магическая «Вальпургиева ночь»), отнюдь не случайно стал «днем международной солидарности трудящихся». Исследователи уже отметили, что постулаты иллюминатов отчетливо видны в работах Парвуса и его ученика Троцкого [97, 98]. А германские революционеры во главе с Карлом Либкнехтом и Розой Люксембург (помощницей и любовницей Парвуса) неслучайно назвали себя «Союзом Спартака» — псевдоним «Спартак» носил основатель ордена Адам Вейсгаупт.

Но эти же тайные организации позволяли теневым режиссерам так или иначе регулировать их членов. Координировать действия совершенно разнородных сил. В России данные особенности проявились в полной мере. В царствование Александра III, твердой рукой поддерживавшего устои самодержавия и православия, затаившиеся оппозиционеры и масоны возлагали все надежды на перемену власти. Подспудно готовились к этому, продвигали подходящие для себя кандидатуры к верхушке государственного руководства. Но Николай II, взойдя на трон, их надежд не оправдал. Он сразу же объявил, что намерен продолжать курс отца.

Что ж, одни расчеты нарушились — стали строиться другие. Потому что у государя не было наследника. Императрица Александра Федоровна четырежды приносила ему детей — и каждый раз рождались дочери. Тут уже стали закручиваться интриги другого сорта. Ведь со смертью Николая II, естественной или насильственной, его род по мужской линии должен был прерваться. Корона перейдет к кому-то из великих князей. Активизировалась соответствующая тайная работа среди семейства Романовых…

Но царя проблема с наследником подтолкнула еще глубже обратиться к Православию. И Александра Федоровна оказалась достойной своего мужа. Она родилась в Германии, в Гессене, хотя воспитывалась в Англии, при дворе своей бабушки королевы Виктории, и по происхождению считала себя англичанкой, а не немкой. Она до конца жизни разговаривала по-русски с акцентом, но и акцент был английский. Тем не менее она после перехода в Православие стала настоящей русской царицей и веру восприняла столь же глубоко и искренне, как ее супруг.

Они истово молились, ездили в паломничества по святым местам. В 1902–1903 гг. Николай II и государыня лично настояли на канонизации св. преподобного Серафима Саровского, о чем среди церковных иерархов шли уже долгие споры, но вопрос зависал на одном месте. По инициативе Николая Александровича и Александры Федоровны началась подготовка к официальному прославлению еще ряда святых, в том числе благоверного царя Ивана Грозного. И молитвы царственной четы были услышаны. 30 июля (12 августа) 1904 г. у них родился наследниц, царевич Алексей. Стоит ли считать случайным совпадением, что как раз после этого были в полную силу запущены механизмы революции?

Трагедию Кровавого воскресенья царь очень переживал, пытался как-то сгладить последствия. Он поручил собрать делегацию из рабочих разных заводов, 19 января принял ее в Царском Селе. Николай Александрович старался разъяснить им: «Вы дали себя вовлечь в заблуждение и обман изменниками и врагами нашей родины. Стачки и мятежные сборища только возбуждают толпу к таким беспорядкам, которые всегда заставляли и будут заставлять власти прибегать к военной силе, а это неизбежно вызывает и неповинные жертвы. Знаю, что нелегка жизнь рабочего. Многое надо улучшить и упорядочить… Но мятежною толпою заявлять мне о своих нуждах — преступно».

На пособия семьям пострадавших государь выделил 50 тыс. руб. Распорядился создать комиссию под председательством сенатора Шидловского, куда вошли бы выборные представители разных заводов — с одной стороны, вскрыть причины случившегося 9 января. С другой — выявить нужды рабочих, возможности улучшить их положение. Однако успокоения это уже не принесло. Даже лучшие намерения государя выворачивались против него. При выборах в комиссию Шидловского на заводах и фабриках революционеры и либеральная оппозиция протолкнули своих делегатов. Под прикрытием комиссии сформировался легальный орган для раздувания недовольства и организации беспорядков.

Николай II пробовал идти навстречу пожеланиям общественности. Издал указ, что всем подданным и организациям предоставляется право сообщать государю свои предположения о реформах, которых они хотели бы. Обещал создать совещательные органы народного представительства. Он писал: «Я вознамерился привлекать достойнейших, доверием народа облеченных, избранных от населения людей к участию в предварительной разработке и обсуждении законодательных предположений». Но готовность императора к сотрудничеству оппозиция восприняла, как признание поражения. Либеральное «Освобождение» писало: «Белый флаг… символ трусости и слабости… Нужно только навалиться всей силой на колеблющееся самодержавие, и оно рухнет…».

На Пасху 1905 г. государь издал Манифест о веротерпимости. Упразднил доселе существовавшие ограничения для старообрядцев. Но этот Манифест сочли своей победой сектанты. В Америке провозглашалось, что теперь открыты двери для их миссий по «спасению России», обращению заблудших православных в «настоящее» христианство.

А сбежавший Гапон вынырнул в Швейцарии. Его принялись наперебой тащить к себе меньшевики, большевики, эсеры. Ведь у него было громкое имя, масса сторонников в Петербурге. Расстрига общался со всеми, но Плеханов ему не понравился. Встречи с Лениным стали более плодотворными. Большевики показались ему вполне «боевыми», и вчерашний священник хотел присоединиться к ним.

Но следом приехал Рутенберг и перетащил его к эсерам. Они своей «боевитостью» снискали самые горячие симпатии Гапона. Когда в феврале 1905 г. Каляев убил губернатора Москвы, великого князя Сергея Александровича, сияющий расстрига явился к Савинкову, бросился целовать и поздравлять его. Тот удивился — с чем? «С великим князем Сергием!» — расплылся Гапон. Тут даже Савинкову стало не по себе [69]. С помощью новых друзей расстрига публиковал и рассылал прокламации с призывом к восстанию, брошюру о еврейских погромах, «открытое письмо» государю, называя его «душегубцем Романовым», требуя отречься от престола и грозя скорым судом.

Хотя и в партии эсеров ему стало тесно, он откровенно метил на роль самостоятельного «вождя». Тренировался в стрельбе, верховой езде. Его повезли в Лондон. Один из руководителей «Общества друзей русской свободы» Давид Соскис поселил его в собственной квартире, от имени Гапона писал его мемуары. Лондонская «Таймс» платила за них бешеные гонорары. Обостренный интерес к расстриге возник и у японцев. Они все еще побеждали. Овладели Порт-Артуром, в битве под Мукденом армия Куропаткина опять отступила. Но… Куропаткин преднамеренно применял такую тактику, полностью оправдавшую себя. Японцы выдохлись, их потери были вдвое больше русских, наступать они больше не могли.

А наша страна еще осенью 1904 г. завершила строительство Транссибирской дороги. Подкрепления на Дальний Восток шли сплошным потоком. Перед японцами разворачивались уже не одна, а три армии. Неприятельское командование встревожилось, решило усилить финансирование Акаси, чтобы все-таки поднять в России восстание. Для этого и пригодился Гапон. От его имени в Женеве собрали очередную конференцию. Позвали эсеров, большевиков, финских, прибалтийских, кавказских, польских сепаратистов. Правда, объединить их не получилось. Ленин возмутился «засильем эсеров» и покинул заседание. Но если он не желал себя связывать формальным союзом с эсерами, то от денег не отказывался. Связи с Циллиакусом и Гапоном поддерживал член ЦК партии Буренин.

Акаси рассчитывал завезти в Россию две партии оружия — через Финляндию и Грузию. В Париже вел переговоры с грузинскими националистами, сумел наладить хорошие контакты с грузинскими полицейскими чинами. Потом перебрался в Лондон. В операции с оружием участвовали член британского парламента и председатель профсоюза моряков Джон Вильтон, Циллиакус, руководители английского «Общества друзей русской свободы» Соскис, Волховский, эсеры Чайковский, Рутенберг, от большевиков — Литвинов и Буренин.

В Швейцарии закупили 40 тыс. винтовок. Чтобы перевезти их в Голландию, в Роттердам, потребовалось 8 вагонов. Были куплены два парохода — «Джон Графтон» и «Сириус». Первый должен был перевезти в Финляндию 16 тыс. швейцарских винтовок «веттерли», 3 тыс. револьверов, 3 млн патронов, 3 т взрывчатки. Второй направлялся на Черное море, в Батум. Вез 8,5 тыс. австрийских винтовок «манлихер» и 1,2 млн патронов. Гапон, Чайковский и Соскис отплыли раньше на личной яхте Циллиакуса. Организовать прием груза и готовить восстание. Причем Соскис ехал в качестве английского журналиста, корреспондента респектабельной «Трибюн».

А на Дальнем Востоке продолжалась война, и неожиданно прославился Гучков, о котором мы уже упоминали. Он отправился в Маньчжурию, возглавив отряд Красного Креста. В сражении под Мукденом, когда наша армия отступила, один из госпиталей, где находился Гучков, не успели эвакуировать. Он принял решение с частью медперсонала остаться с ранеными, чтобы передать их на попечение японского Красного Креста. Особого риска в данном случае не было. В этом же госпитале находилось на излечении много японских раненых. Работники госпиталя просто выполнили свой долг. Продолжали ухаживать за пациентами, дождались японцев, убедились, что их командование и медики взяли раненых под свой надзор.

А гражданских лиц японцы в этой войне не интернировали и в число пленных не включали. Гучков пробыл у них всего месяц. Но иностранные журналисты, находившиеся в Японии и выплескивавшие о русских только грязь, почему-то воспели подвиг Гучкова, добровольно пошедшего в плен, чтобы уберечь раненых (причем только его, а не врачей и медсестер, которые, собственно, и были нужны пациентам). О нем раструбила и западная, и российская пресса. В Москву он вернулся в ореоле героя.

Городская дума объявила его поступок гражданским подвигом. Заинтересовался и царь, пригласил Гучкова к себе, долго беседовал с ним в присутствии императрицы, и гость ему понравился. А Александр Иванович на волне своей популярности принялся создавать еще одну нелегальную организацию — «Союз земцев-конституционалистов». Впрочем, нелегальность «Союза» была чисто условной. В него вошли крупные промышленники, банкиры, землевладельцы, скрывать свои собрания от кого бы то ни было они не считали нужным.

Но в Японии набралось и изрядное количество настоящих русских пленных. Стоит отметить, что в начале войны имели место случаи японских зверств, добивания раненых — подобные факты протоколировались в присутствии иностранных представителей [25]. Но Японии в схватке с Россией требовалось поддерживать к себе общие симпатии как к культурной и цивилизованной державе. На фронте находилось множество западных журналистов. Поэтому такие явления быстро пресекли.

Пленных содержали в хороших условиях, их показывали международным комиссиям. На работы их не посылали, кормили даже лучше, чем своих солдат (после войны Токио предъявил за это России огромный счет). Общее число русских солдат, матросов, офицеров в японских лагерях достигло около 70 тыс. А из США в Японию приехал вице-президент «Американского общества друзей русской свободы» Джордж Кеннан — один из основоположников информационной войны, автор нашумевшего бестселлера «Сибирь и ссылка». Теперь он прибыл как корреспондент журнала «Аутлук», посетил лагеря пленных, для солидности представлялся там американским консулом. После чего развернул среди русских агитационную работу.

Японское военное министерство одобрило такую деятельность. Кеннан написал в Штутгарт издателю «Освобождения» Струве, просил присылать побольше революционных материалов. А пленные как раз маялись от безделья, жадно набрасывались на печатную продукцию на родном языке. К ним по американским дипломатическим каналам хлынули журнал «Освобождение», газеты, листовки. Операция приобрела такой размах, что понадобилось подкрепление. «Американское Общество друзей русской свободы» прислало на помощь Кеннану Николаса Русселя. Настоящее имя его было Николай Студзиловский, он сбежал за границу от полиции еще при Александре II, осел в США, купил плантацию на Гавайях, даже избирался президентом сената Гавайских островов.

Он начал издавать журнал «Япония и Россия» на русском языке. Многие молодые русские офицеры и сами были заражены либеральными веяниями. Из таких Кеннан и Руссель вербовали помощников — флотского инженера Костенко, капитана Булгакова, Соловьева. Корреспондентом Русселя стал и матрос Новиков — будущий писатель Новиков-Прибой. В журнале «Россия и Япония» появились первые его публикации под псевдонимом «Затертый». Он начал собирать среди пленных материалы для крайне тенденциозной, а местами откровенно клеветнической книги «Цусима». Японское командование негласно помогало этой кампании. Листовки и брошюры подсовывали пленным через сотрудников лагерной администрации, медицинский персонал.

Сам Кеннан значительно позже, в 1917 г., признал, что работа финансировалась Шиффом, благодаря этому было получено полторы тонны пропагандистской литературы. Результаты он оценивал очень высоко: «В конце войны 50 000 российских солдат и офицеров вернулись в свою страну пламенными революционерами». Причем агитацией подрывная работа не ограничивалась. Руссель представил японскому командованию проект создать из пленных «народную армию» для революции в России, доказывая, насколько это будет выгодно для Токио. Наметили высадить первый отряд десантом под Владивостоком. Туда начали тайком переправлять оружие.

Нет, Россия не проиграла войну. К лету 1905 г. не она, а Япония зависла на грани катастрофы. На фронте стояли 38 полнокровных русских дивизий, а против них — 20 японских, потрепанных и повыбитых. Резервов больше не было, пополнения присылали необученные — из «зеленой» молодежи или старших возрастов. Наступление царских войск должно было стать однозначно победным. Но оно так и не началось.

Забастовки закупорили Транссибирскую магистраль, которая питала армию в Маньчжурии. А революционеры готовили общий взрыв, восстания в городах, вооруженных силах. Создавались подпольные ячейки на Черноморском и Балтийском флотах. Хотя прорвалось преждевременно. В июне 1905 г. вышел на учебные стрельбы броненосец «Князь Потемкин Таврический». Находился недалеко от Одессы, когда там начались крупные волнения и стачки. Это повлияло на экипаж корабля. Повод стал случайным. То ли в Одессе при закупке подсунули несвежее мясо, то ли подстрекатели объявили его тухлым. Вспыхнул бунт, матросы перебили многих офицеров. К «Потемкину» присоединились миноносец № 261, броненосец «Георгий Победоносец» и посыльный корабль «Веха».

Стоит отметить, что восстанием сразу же воспользовалась… Англия! По мирному договору, заключенному после русско-турецкой войны 1877–1878 гг., Османская империя не имела права пропускать через проливы Босфор и Дарданеллы военные корабли держав, не имеющих выхода к Черному морю. Теперь англичане потребовали от султана Абдул-Хамида в одностороннем порядке отменить этот пункт, чтобы ввести в Черное море британскую эскадру «для охраны торгового судоходства». Султан был настроен к России враждебно. Но выполнить пожелание англичан он просто не успел.

Остальной флот не поддержал мятежников. Команды трех кораблей, приставших к «Потемкину», вскоре осознали, что вляпались в беду. Ушли от него и сдались. «Потемкин» несколько дней болтался туда-сюда по морю, причалил в румынском порту Констанца, и матросы бросили его. Румынские власти не увидели ничего зазорного в том, чтобы предоставить убежище бунтовщикам и убийцам. Горячее участие в их судьбе приняла местная интеллигенция. С потемкинцами устроили пресс-конференцию, опубликовали в газетах воззвание к армии и флоту, написанное предводителем восстания Афанасием Матюшенко. Для него была организована поездка в Женеву, он встречался с Плехановым, Лениным, Гапоном.

Да, подрывные операции стали решающим фактором в этой войне. В мае 1905 г. царь учредил новый орган — Совет Государственной обороны. Предназначался он отнюдь не для внешней войны. Ведь Япония в это время отнюдь не угрожала России. Основной опасностью становилась революция. Во главе СГО Николай II поставил своего двоюродного дядю, великого князя Николая Николаевича. Профессионального военного, генерала от кавалерии. В данный период он стал главной опорой и советником царя, готовившегося противодействовать революционной буре.

Но бунт на «Потемкине» показал, что в армии и на флоте тоже проявились шаткие настроения, возможны измены. Среди министров и придворных раздались голоса, что продолжать войну в таких условиях нельзя, надо начать переговоры о мире. Царь согласился с ними. Посредником вызвался быть президент США Теодор Рузвельт, и это было вовсе не случайно. Вашингтон вел собственную линию — для него было выгодным ослабление как России, так и Японии. А в выигрыше оказывалась Америка. Еще в ноябре 1904 г. крупнейшие банкиры — Морган, Стиллмен и Вандерлип — организовали встречу с российским послом в Вашингтоне Кассиди, устроили обед в его честь. Представитель министерства финансов России восторженно докладывал: «Из произнесенных на обеде речей нельзя не прийти к заключению, что настроение представителей общественности здесь изменилось, враждебное отношение к России почти совершенно исчезло». Стоит обратить внимание, что российское министерство финансов назначило представлять свои интересы в США Г. А. Виленкина — он был женат на дочери банкира Исаака Зелигмена, а через него приходился родственником и Шиффу [85].

Теперь для США ситуация стала идеальной. Позиции русских в Маньчжурии были подорваны, но и Япония ослаблена, влезла в долги к американцам. Когда зазвучали предложения о мире, в Токио тоже ухватились за них с радостью. Мирная конференция открылась в американском Портсмуте. Россию представлял премьер-министр Витте, Японию — министр иностранных дел Комура. С требованиями Токио наша страна согласилась лишь частично. Уступила арендованный Ляодунский полуостров с Порт-Артуром и Дальним, часть Южно-Маньчжурской железной дороги, а из своих земель — только Южный Сахалин, который японцы подсуетились захватить уже напоследок, перед самым началом переговоров. Комура выставил было претензии и на Северный Сахалин, на 3 млрд рублей контрибуции. Витте склонен был согласиться, но царь это строго запретил.

Однако у Японии имелся еще один козырь. Акаси и японское посольство в Лондоне предупредили главу делегации Комуру, что после 25 августа начнется восстание в Санкт-Петербурге. В Портсмуте он тянул время и ждал этого восстания, чтобы ужесточить условия, потребовать побольше. Как видим, Гапон, эсеры и большевики, отправившие оружие на пароходе «Джон Графтон», мечтали разжечь революцию. Но их спонсоры были грамотными специалистами, понимали, что шансы на успех ничтожны. Они вели другую игру. Сам факт восстания в момент переговоров даст им грандиозный выигрыш! Русские люди будут погибать за химеры мифических идеалов, а на самом-то деле оплачивать своей кровью дополнительные приобретения Японии [98].

Но не получилось. «Джон Графтон» до цели не дошел. Как раз в те дни, о которых сообщили Комуре, 26 августа, он сел на мель в финских шхерах. Его заметили рыбаки, сотрудники таможни. Команда выгрузила некоторую часть оружия, попрятала на ближайших островках. Задерживаться на судне побоялась: вот-вот могли нагрянуть пограничники. Пароход подожгли, и он взорвался. В руки революционеров попала лишь небольшая часть груза, которую удосужились спасти. Комура известий о восстании не дождался, и 5 сентября мирный договор был подписан.

Судьба второго парохода, «Сириус», отчалившего в Черное море, была иной. Российская жандармерия и пограничная стража перехватили его в Батуме, судно и груз были арестованы. Но большую часть, 8400 винтовок, революционеры выкупили за взятки.

Очевидно, Акаси не напрасно поработал с грузинскими полицейскими чинами. Или британский консул в Батуме Патрик Стивенс — известно, что он активно занимался шпионажем. Хотя Японии это уже не касалось. Война завершилась, революция продолжалась без нее — и в схватках с полицией, с воинскими частями заговорили контрабандные винтовки.

Гапон появился в Петербурге в ноябре. Но его роль «вождя» кончилась с японскими деньгами и гибелью «Джона Граффтона». Среди революционеров верховодили совершенно другие люди, соперники им не требовались. Тогда расстрига совершил очередной поворот. Связался с премьер-министром Витте и с министром внутренних дел Дурново. Испрашивал амнистии для себя. Предлагал восстановить свою организацию, а она будет отрывать рабочих от радикальных партий, настраивать на мирные способы решения социальных проблем.

Дурново считал, что доверять Гапону нет никаких оснований. Но Витте был иного мнения, поручил переговоры с бывшим священником своему секретарю Манасевичу-Мануйлову. Он служил в контрразведке, провел ряд удачных операций, но считался скользким типом. По некоторым сведениям, сделал карьеру благодаря гомосексуальным связям. Тем не менее Витте использовал его для деликатных поручений. С Гапоном Манасевич-Мануйлов сумел договориться. Расстриге разрешат реанимировать «Собрание русских фабрично-заводских рабочих», вернут ему помещения, оплатят конфискованное имущество этой организации (в счет компенсации было выделено 30 тыс. руб.), а Гапон будет удерживать людей от вооруженного восстания.

Тот с радостью ухватился за такую возможность. Провел съезд возрожденного «Собрания». Многие рабочие по-прежнему верили ему. Но вскоре после этого с ним пожелал увидеться Рутенберг. Откровенно предупредил, что он должен превратить «Собрание» в площадку для революционной агитации. Если же откажется, то «социалистические партии достаточно сильны и организационно, и идейно, чтобы уничтожить его». Гапон не послушался.

Свое «Собрание» он преобразовал в подобие профсоюза, нацеливая рабочих на сотрудничество с властью, реформаторские методы борьбы. Но против него в газетах развернулась массированная травля. Его обвиняли в провокаторстве, кутежах, разврате. Обыгрывалась история с 30 тысячами от правительства, хотя Гапон не скрывал ее от своей организации. Чтобы спасти репутацию, он опубликовал в прессе открытое письмо, требовал над собой общественного суда. Сумел получить согласие быть судьями у видных общественных деятелей — Милюкова, Прокоповича, Святловского и др. Обещал представить некоторые документы, предрекая: «Когда они будут опубликованы, многим не поздоровится».

За свою жизнь Гапон уже серьезно опасался, ходил с револьвером. А эти самые документы передал адвокату С. П. Марголину, поручив опубликовать их в случае своей смерти. Но до общественного суда он не дожил. Прежний «друг и учитель» Рутенберг обвинил его, что он провокатор. Пригласил под видом переговоров на дачу в Озерки, Гапона удушили и повесили. Адвокат Марголин после этого выехал в Европу для публикации документов, но в дороге почувствовал сильные боли в желудке и скончался. Документы Гапона исчезли.

Окончание войны ни малейшего успокоения в стране не принесло. Наоборот, оппозиция принялась раздувать возмущение «позорным» миром, представляла его как доказательство неспособности «царизма» руководить страной. Николай II не отказывался от своих обещаний опереться на круги общественности. 6 августа он издал Манифест об учреждении Государственной Думы — выборного органа, который будет участвовать в разработке и обсуждении законов. Но такое решение никого не удовлетворило. Земские и политические группировки дружно заявляли о бойкоте законосовещательной Думы.

Раскачка страны усугублялась. В октябре 1905 г. разразилась всеобщая политическая стачка, бастовало свыше 2 млн человек. При этом либеральное крыло при дворе и в правительстве наседало на государя, что нормализовать положение могут только конституционные реформы. Под руководством Витте был составлен проект Манифеста о введении в России гражданских свобод. Николай II взвешивал, что в такой ситуации может быть два выхода — реформы или введение диктатуры. Витте настаивал на первом пути, доказывал: если подавлять беспорядки силой, опять прольется много крови, но через некоторое время повторится то же самое.

Но царь колебался, вызвал в Петербург председателя Совета Государственной обороны, великого князя Николая Николаевича. Начальник Канцелярии министерства императорского двора генерал Мосолов вспоминал: консервативная часть правительства восприняла это как знак, что государь намерен опереться на армию, жесткой рукой восстановить порядок. Но когда Николай Николаевич приехал, то неожиданно выяснилось, что он… сторонник Витте. Мало того, когда министр двора граф В. Б. Фредерикс заговорил с ним о диктатуре, великий князь в страшном возбуждении выхватил револьвер и объявил: если царь не примет программу Витте, то он застрелится прямо на глазах Николая II. Фактически повторил тот же самый жест, который провозглашал Гапон! Прими или мы умрем здесь же, перед тобой!

Под таким давлением с разных сторон государь уступил. 17 октября он подписал Манифест, даровал народу «незыблемые основы гражданской свободы на началах действительной неприкосновенности личности, свободы совести, слова, собраний и союзов». Объявлялась амнистия всем политзаключенным, кроме террористов. А Дума получила законодательные права, вместе с Государственным Советом превращалась в двухпалатный парламент.

Но… при этом государь оказался заложником ситуации, созданной вокруг него! Манифест не принес России замирения. Напротив, он открыл дорогу настоящей революции. Правда, либералы разделились. «Союз земцев-конституционалистов» Гучкова превратился в политическую партию «Союз 17 октября». Выражал удовлетворение реформами, готовность сотрудничать с властью, но именно в плане осуществления и будущего углубления реформ. Но «Союз освобождения» преобразовался в другую партию — конституционных демократов (кадетов) во главе с Милюковым. Они требовали продолжать атаку, окончательно перехватить власть. А революционеры смогли теперь действовать легально! Амнистия выпустила из тюрем их арестованных товарищей. Дарованные свободы позволяли открыто вести агитацию, собирать митинги.

В первые две недели после опубликования Манифеста по разным городам России произошли ожесточенные столкновения, погибло более 1600 человек. Зарубежные историки, да и многие отечественные до сих пор квалифицируют эти беспорядки как «черносотенные еврейские погромы». Хотя В. В. Кожинов, С. Г. Кара-Мурза и другие авторитетные исследователи давно уже показали полную беспочвенность такого определения [36, 38]. «Союз русского народа» образовался позже, в ноябре, и в это время никаких «погромов» уже не было. А октябрьские эксцессы в большинстве случаев происходили по двум сценариям. Патриотические силы после Манифеста организовывали манифестации в поддержку царя, а революционеры пытались помешать им. Или, наоборот, революционеры устраивали манифестации, а патриоты силились их разогнать.

Впрочем, имели место и столкновения с евреями, но существуют доказательства, что они провоцировались преднамеренно. Так, еще 11 мая 1905 г. в Нежине были задержаны Янкель Брук, Израиль Тарнопольский и Пинхус Кругерский, разбрасывавшие листовки на русском языке: «Народ! Спасайте Россию, себя, бейте жидов, а то они сделают вас своими рабами». В это же время в Чернигове сионисты-социалисты распространяли воззвания на еврейском языке, призывавшие «израильтян» вооружаться. А после публикации Манифеста они вышли на демонстрацию с вызывающими транспарантами «Наша взяла!»

В Одессе в патриотическое шествие бросили три бомбы. В Стародубе отряд еврейской «самообороны» из 150 человек, вооруженный револьверами, расстрелял «толпу громил». То есть безоружных горожан и селян. Еще один «погром» в Одессе описал Бабель: «Евреев били на Большой Арнаутской… Тогда наши вынули… пулемет и начали сыпать по слободским громилам». Как видим, началась драка и безоружных противников расстреляли. Причем в 1905 г. пулеметы считались новинкой, даже в армии их были единицы. А в одесской иудейской общине уже имелся пулемет и обученные пулеметчики. Видимо, примерно так же происходил «погром» в Киеве — из 47 жертв евреев насчитали 12.

Но в число этих же эксцессов вошли побоища, спровоцированные между армянами и азербайджанцами в Баку. В Севастополе произошло восстание под руководством капитана II ранга Шмидта. Взбунтовался и Кронштадт, там матросы и солдаты дорвались до винных складов, перепились, грабили жилые дома. Оба эти восстания готовились революционерами заранее, а возбуждение после подписания Манифеста подтолкнуло их, гнойники прорвались раньше намеченного времени. Восстание случилось и во Владивостоке — мы уже упоминали, что там готовился «десант» из пленных и успели забросить оружие.

Однако на Западе все эти разнородные столкновения сваливались в кучу именно под маркой «еврейских погромов». В США опять прошли массовые митинги и собрания, где клеймили «варварство» царя и русских. Был образован фонд помощи пострадавшим. Большие суммы внес Шифф. За две недели удалось собрать 1 млн долларов — колоссальную сумму для того времени. На какие нужды она пошла, история умалчивает. Но в России подготовка восстания шла полным ходом. Пользуясь «свободами», революционеры более чем в 50 городах создали собственные органы власти — Советы.

Деньги на это требовались немалые, и они были уже явно не японскими. Японии было больше незачем оплачивать смуту, да и нечем. Она совершенно издержалась. Обращает на себя внимание, что некоторые руководители революционеров оказались более информированными, оказывались в нужное время в нужном месте. Парвус и Троцкий, в отличие от других эмигрантов, восприняли Кровавое воскресенье как сигнал. Сразу же нелегально перешли границу, и здесь Троцкого взялся опекать Красин, хотя Лев Давидович еще не отметился никакими заслугами, а Красин уже считался видным большевистским лидером, членом ЦК. Он обеспечил начинающему революционеру проезд от Киева до Петербурга, надежное жилье. Когда возникла угроза ареста, переправил в Финляндию.

Подписание Манифеста 17 октября стало неожиданностью для многих российских губернаторов, министров. Но Парвус и Троцкий вернулись в Петербург как раз накануне Манифеста и объявления амнистии, когда стало возможным действовать безопасно. Два эмигранта, которых раньше в столице никто не знал, вошли вдруг в состав Петербургского Совета. Его председателем стал адвокат Хрусталев-Носарь. А его заместителем загадочным образом выдвинулся Троцкий, оттеснив Хрусталева-Носаря на роль своей ширмы. Однако и Троцкий не являлся главной фигурой. За ним стоял Парвус, державшийся в тени. По оценкам профессора Г. Л. Соболева, именно он определял политику Петербургского Совета [75]. В его распоряжении имелись какие-то очень большие средства. Они с Троцким начали массовыми тиражами издавать свои газеты, завалив ими Санкт-Петербург и Москву.

Важный центр революционной работы крутился и вокруг Горького. На его дачу в Куоккалу приезжали Рутенберг, Красин и другие революционеры, проводили совещания по подготовке всеобщей стачки, а потом вооруженного восстания. После объявления амнистии Горький с Красиным и нефтепромышленником Исидором Гуковским начал на деньги Морозова издавать первую легальную социал-демократическую газету «Наша Жизнь». С писателем были связаны и братья Свердловы. Старшего из них, Зиновия, в 1901 г. арестовали вместе с Горьким за размножение на мимеографе революционной литературы. «Буревестник революции» взял его под покровительство, формально окрестил и стал его «крестным» (хотя сам после отлучения от причастия порвал отношения с церковью).

Зиновий считал его приемным отцом, взял его фамилию Пешков. А в 1904 г., как раз перед революцией, он уехал в Нью-Йорк, его принял на хорошую должность миллионер-социалист. Второй брат, Яков Свердлов, в это же время перебрался на Урал и, будучи совсем молодым человеком, возглавил там структуры большевиков. Он тоже оказался почему-то очень информированным, еще в сентябре 1905 г. уверенно предупредил свою будущую жену К. Новгородцеву о скором переходе на легальное положение [71].

А вот Ленину до подобной осведомленности оказалось далеко. Он задержался в Швейцарии. Собрался ехать на родину в октябре, после амнистии. Из России дали знать, что в Стокгольме его будет ждать курьер с документами. Но в Швеции он никакого курьера не нашел, без толку ждал две недели. Прибыл в Петербург только в ноябре, когда все руководящие посты в революционном движении были уже заняты. Он оказался не у дел. Поехал в Москву — но и там не нашел себе достойного применения. Все эти факты приводят к выводу: теневые силы, готовившие первую русскую революцию, сочли лучшей кандидатурой на роль вождя Троцкого. Которого подпирал Парвус. А Ленина придержали, чтобы не мешал им.

Противостояние в России нарастало. В ноябре 1905 г. в Петербурге уже фактически возникло двоевластие. Ходила шутка, что в стране два правительства — графа Витте и Носаря — и неизвестно, кто кого арестует. О таких ли последствиях реформ толковали царю? О таких ли последствиях думал он сам, подписывая Манифест? Очевидно, как раз чего-то подобного государь опасался, когда медлил и колебался с таким шагом. А между тем и сам Николая II думал о реформах, но совсем иного рода и иного уровня.

О реформах шли разговоры и в Православной Церкви. Уже давно обсуждалась возможность восстановить канонические структуры управления, пост патриарха, упраздненный Петром I. В принципе, царь не возражал созвать Поместный Собор и решить этот вопрос. Но общий разброд в России сказался и на церковной верхушке. Одна ее часть оказалась тоже заражена западными веяниями, мечтала о «демократических» преобразованиях наподобие протестантских. Другая стояла за укрепление ортодоксального Православия, его защиту от чуждых влияний. При таком разбросе взглядов найти общие точки зрения было трудно. Любая кандидатура будущего патриарха не устраивала другие группировки, и созыв Собора откладывался в неопределенное будущее.

А в 1905 г. на встрече с высшим духовенством царь поинтересовался: до сих пор не ищете патриарха? Совершенно неожиданно для присутствующих он предложил на этот пост… себя. Да, Николай II готов был принять монашеский постриг и взять на себя руководство церковью. Передать престол младенцу Алексею при регентстве императрицы Александры Федоровны. А страной правили бы вместе, воссоздав «симфонию» светской и духовной власти, единения государства и православного народа, как было в начале династии Романовых, когда на трон был возведен несовершеннолетний Михаил Федорович, которому помогал править его отец — патриарх Филарет. Но митрополиты и епископы были ошеломлены. Предложение царя показалось им абсолютной нелепостью. Они сочли за лучшее промолчать. Что ж, государь правильно расценил это молчание…

Ну а 1 ноября, как раз в тот момент, когда ситуация в России становилась критической, Николай II и его супруга впервые встретились со странником, пришедшим в столицу из Сибири, Григорием Ефимовичем Распутиным. О нем уже шла слава Божьего человека, целителя — по его молитвам происходили выздоровления. Им интересовались дамы высшего света, среди них — дочери черногорского князя Николая Негоша Милица и Анастасия. Первая была замужем за великим князем Петром Николаевичем. Вторая — за герцогом Георгием Лейхтенбергским.

Милица и Анастасия (Стана) очень увлекались мистикой, и «мода» на Распутина коснулась их в полной мере. Сестры принимали старца у себя дома, решили блеснуть и перед царем. Николай II записал в дневнике: «В 4 часа поехали на Сергиевку. Пили чай с Милицей и Станой. Познакомились с человеком Божиим — Григорием из Тобольской губернии». А придворная дама Юлия Ден описывала: «Этот неотесанный крестьянин, появившись в обществе Их Величеств босым, в тяжелых веригах, нисколько не был поражен дворцовой роскошью, с Государем говорил не заискивая. Как и многие другие, Император был поражен простотой и откровенностью Распутина» [61].

Это знакомство было еще эпизодическим, не имело видимых последствий, не привело к установлению прочных отношений между царской семьей и Григорием Ефимовичем. Но оно оставило след в душе государя. И… можно ли считать случайным, что как раз с этой встречи началась борьба за выправление ситуации в стране? Причем развернуло ее не правительство, не военное командование. Нет, начал борьбу сам Николай II. Нашел в себе силы, принял нужные решения. Под влиянием Распутина? Такую версию можно сразу отбросить. Ни малейшего влияния еще быть не могло. В гостях у черногорок были только любопытствующие вопросы, разговор на духовные темы, первые впечатления. Хотя была установлена молитвенная связь — и что-то вдруг стало меняться.

Николай II одобрил создание широкого патриотического движения — Союза Русского Народа. Принял знаки Союза для себя и наследника Алексея. Правительство и администрация уже месяц бездействовали, царили растерянность, неуверенность. Наверное, Витте и в самом деле дождался бы, что Петербургский Совет в один прекрасный день арестует его. Но император вывел органы власти из паралича. Сменил ряд должностных лиц, назначая энергичных и верных губернаторов, градоначальников. В правительстве поддержал решительного министра внутренних дел Дурново. Доводы сторонников осторожности, опасения «как бы хуже не вышло» были отброшены. 26 ноября председатель Совета Хрусталев-Носарь очутился за решеткой.

Правда, он и предназначался для роли «громоотвода». Его место занял Троцкий, и они с Парвусом устроили провокацию, чтобы как раз перед восстанием взбудоражить народ. Опубликовали фальшивку — «финансовый манифест», где утверждалось, что Россия давно находится за чертой банкротства, призывали население изымать вклады из сберкасс, требовать выплату жалованья только золотом и серебром. Это вызвало биржевую панику, обвал российских ценных бумаг. Люди ринулись в банки снимать свои деньги. Но тут уж разгневался даже Витте. В данное время он вел переговоры с Францией о предоставлении больших займов, и диверсия Парвуса стала ударом ниже пояса. 3 декабря почти весь состав Петербургского Совета вместе с Троцким был арестован прямо во время заседания.

И оказалось, что сделали это очень вовремя. До назначенной даты восстания оставались считаные дни. Но теперь революционеры в столице перепугались, бросились прятаться в Финляндию. Структуры в Петербурге оказались обезглавлены. Да и по всей России координация действий нарушилась. Вторым центром восстания должна была стать Москва. Подготовка здесь велась солидная. Были сформированы боевые дружины большевиков, меньшевиков, эсеров, студенческая, железнодорожная, фабричные и заводские отряды. Приехала кавказская дружина, эти боевики ценились как лучшие профессионалы. И снова в эпицентре событий оказался Горький! В конце осени он и Андреева почему-то решили переселиться из столицы в Москву, сняли квартиру. А кавказская дружина базировалась как раз у Горького! Его квартира стала штабом восстания — точно так же, как перед Кровавым воскресеньем в столице. Что и кого охраняли приезжие отборные головорезы с Кавказа? Самого Горького? Или деньги, выделенные на восстание и находившиеся у него?

Гарнизонные войска считались ненадежными, и революционеры были уверены, что они стрелять не будут. Царь назначил в Москву боевого генерал-губернатора, адмирала Дубасова. Но он приехал только 5 декабря, а 7 декабря эсеры открыли военные действия, бросили бомбы в окна Охранного отделения. Восстание быстро охватило весь город. Боевики развернули настоящую охоту на полицейских, убивали и казаков, драгун.

Но в Петербурге сигнал не прозвучал, и мятежа не было. А в Москву не приехал никто из видных лидеров, способных сорганизовать повстанцев. Дружины действовали разрозненно, в пределах «своих» районов, по собственному разумению. Дубасов сумел собрать верные подразделения солдат, казаков, драгун. Умело маневрировал, поочередно сосредотачивая их то в одном, то в другом месте. Мятежников стали теснить, отбирать у них улицу за улицей. А из столицы прислали Лейб-гвардии Семеновский полк, он штурмовал последний оплот мятежников — Пресню. К 21 декабря «зачистку» завершили. В ходе восстания погибло более 1000 человек, из них значительная часть — случайные люди. Было убито 36 полицейских, 28 солдат, 78 получили ранения. Но Горького аресты не коснулись. Его и Андрееву кавказские охранники своевременно эвакуировали из города, он опять очутился в Финляндии.

Подавление московского восстания обычно преподносится как закат всей революции. Но это неверно. Наоборот, активная фаза революции только начиналась, и как раз сейчас за дело взялся Ленин. Он тоже сбежал в Финляндию, поселился на даче «Ваза» в Куоккале. В Москву, под пули, он не поехал. Счел более важным другое дело — на 12 декабря он созвал партийную конференцию в Таммерфорсе (Тампере). Для него это было действительно важно. Троцкий сидел в тюрьме, и требовалось срочно перехватить лидерство в революции. А руководить ею из Финляндии было безопасно и удобно. Здесь же, в Выборге, начали печатать газеты «Пролетарий» и «Вперед», а тиражи через прозрачную финскую границу отвозили в Петербург и дальше по российским городам. Конечно, финские власти об этом знали. Но делали вид, будто не замечают.

Обстановка в России оставалась накаленной. Эсеры, большевики, меньшевики, кадеты, националисты планировали в 1906 г. общий революционный взрыв. И в это же время, с конца 1905, началось возвращение русских пленных из Японии. Тут-то и стало ясно, что иноземные пропагандисты поработали не напрасно. Когда приехала комиссия генерала Данилова для отправки солдат и офицеров на родину, в лагерях поднялась целая серия бунтов [25]. Перед теми, кто оставался верными царю и правительству, выступали свои же распропагандированные офицеры. Провозглашали, что в России уже «свобода».

Новиков-Прибой вспоминал: «Вся Сибирская железная дорога находится в руках революционеров! — смело выкрикивал флотский офицер, окружённый слушателями в две тысячи человек. — Если только они узнают, что вы восстаёте против свободы, то как они отнесутся к вам? Неужели вы думаете, что таких мракобесов, какими вы проявили себя, они повезут в Россию? Вам придётся шагать через всю Сибирь пешком. Скажу больше, что ещё до того, как вы тронетесь из Японии и будете переезжать во Владивосток на пароходах через море, революционные матросы выкинут вас за борт». Усмирять бунты чужой стране было невозможно, просить об этом японцев — позорно. Данилов и его подчиненные старались поскорее погрузить буйные контингенты на пароходы и отправить в Россию. В смуту вливались готовые подкрепления.

Хотя без них было худо. Чтобы нагнетать напряженность и разжечь «классовую борьбу», революционеры взяли курс на террор. Этим занялись и большевики, и меньшевики, и анархисты, и беспартийные банды. По сути, началась гражданская война. В Прибалтике «зеленые братья» убивали помещиков, арендаторов, охотились за русскими патрулями. В. Г. Орлов описывал обстановку в Польше: «Бомбы находили в лукошках с земляникой, в почтовых бандеролях, в карманах пальто, на митингах и даже на церковном алтаре! У террористов всюду были свои тайные мастерские по производству бомб, они все взрывали на своем пути: винные лавки, памятники, церкви, убивали полицейских, всех и вся» [56].

На Урале обширную сеть боевых организаций создал Свердлов. Гремели выстрелы в полицейских, летели бомбы в казаков, в окна квартир «черносотенцев». Начался рэкет богатых людей — от них требовали платить «на нужды революции», угрожая смертью [62]. Были созданы инструкторские школы боевиков в Киеве и Львове, на австрийской территории. В Финляндии центры подготовки действовали легально, под маркой спортивного общества «Союз силы» — там боевиков учили снайперской стрельбе, рукопашному бою.

Гостеприимством Финляндии пользовались не только большевики. Эсеры провели съезд на здешнем курорте Иматра. Отколовшийся от этой партии Союз эсеров-максималистов организовал учредительный съезд в Або. Кадеты провели два съезда в Гельсингфорсе (Хельсинки). А надежды раздуть общий пожар в 1906 г. имели под собой реальные основания. В апреле торжественно открылась Первая Государственная Дума, в стране начинался «парламентаризм». Но сопровождалось это волной забастовок и манифестаций. А в Думе большинство мандатов получили кадеты, эсеры, и первый парламент превратился в легальную трибуну для них.

Правительство пыталось найти с Думой компромиссы, наладить сотрудничество — все усилия оказались тщетными. Депутаты выплескивали нападки на государственные структуры, разогревая смуту, не скрывали, что намерены отобрать власть. Большевики бойкотировали выборы в Первую Думу, клеймили «оппортунизм». Но с запозданием поняли, что сами себя лишили превосходной «крыши» для подрывной работы. Ленин сделал крутой поворот, налаживая отношения с меньшевиками. В апреле 1906 г. был созван IV «объединительный» съезд РСДРП. Его проводили в Стокгольме — сюда было удобно приехать и Ленину с его командой, расположившейся в Финляндии, и деятелям, оставшимся в эмиграции. Главной целью провозглашалось преодолеть раскол, снова выступать единой партией. Это требовалось как раз для легальных методов — через Думу, профсоюзы, для создания общих печатных органов.

Правда, Плеханов и другие лидеры меньшевиков считали теракты недопустимыми, и большевики тоже отреклись от них. Был избран совместный ЦК партии. Но Ленин темнил. Подчиняться общему руководству он не намеревался. Наряду с партийным ЦК был создан отдельный «Центр» во главе с Лениным. Его помощниками стали Богданов, редактор газеты «Вперед», и Красин — он курировал финансы и возглавлял Боевую техническую организацию большевиков. Такое совмещение функций было неслучайно. Отказываться от терроризма Ленин вообще не мог. Теперь главным источником партийных средств стали «экспроприации» — ограбления банков, казначейств.

А Дума продолжала подрывные выходки. В июне эсеры внесли законопроект о национализации земель. Это отозвалось массовыми погромами в деревне. Крестьяне, которым внушили, что закон скоро будет принят, стали грабить помещичьи хозяйства, делить землю. Но царь уже был научен, к чему ведут уступки смутьянам. Он наконец-то отправил Витте в отставку. Министром внутренних дел, а потом и председателем Совета министров был назначен волевой и умный Петр Аркадьевич Столыпин. Дума была распущена.

Но она попыталась вступить в открытую борьбу. 220 депутатов выехали в Финляндию. В Выборге в гостинице «Бельведер» провели заседание и приняли «Выборгское воззвание», составленное Милюковым. Объявляли свою Думу единственной законной властью и призвали народ к гражданскому неповиновению — не платить налоги, уклоняться от военной службы, не выполнять распоряжений правительства. Это вызвало новую волну забастовок и манифестаций. Россия балансировала на грани пропасти.

И уже тогда, в ходе революции, стали всплывать доказательства, что к бедствиям нашей страны крепко приложили руку иностранные правительства и спецслужбы. Раскрылось участие англичан в операции с «Джоном Графтоном», российские дипломаты сделали Великобритании официальное представление. Однако Лондон голословно отрекся. Заявил, что их правительство ни о чем не знало. Подсуетились даже подчистить списки страховой компании Ллойд, поскольку судно там значилось британским. А в 1906 г. последовал новый скандал. Выяснилось, что Савинков и другие эсеровские террористы свободно путешествует по России и ездят в Европу, потому что у них… британские паспорта. При арестах у них изъяли несколько паспортов.

Тут уж доказательства были налицо, началось расследование, и выяснилось, что паспорта передавал видный член британского «Общества друзей русской свободы» Брейсфорд. В Англии он попал под суд. Но вопрос, откуда он доставал паспорта, обошли молчанием. Сам Брейсфорд оправдывался весьма странным образом: будто он брал с эсеров обещание, что документы не будут использованы для терроризма, но его обманули. Приговорили его к штрафу в 100 фунтов стерлингов.

А Америка вовсю вела информационную войну, засылала в нашу страну соответствующих журналистов. Среди них оказались, например, эмигрантки из России сестры Струнские. Вместе со своим шефом Уоллингом они оказались вхожими в самые законспирированные круги революционеров, встречались с Горьким, Лениным. Писали в США о фантастических кошмарах, а Анна Струнская была близкой подругой Джека Лондона. По ее информации он написал роман «Железная пята». Книга знаменитого писателя на «горячую» тему сразу стала мировым бестселлером. Струнских полиция все-таки арестовала, но они были гражданками США, вмешалось посольство, госдепартамент, и ограничились высылкой из страны.

Но главной проблемой революционеров были деньги. Основным их источником стали «эксы». Уральские боевики Свердлова после нескольких ограблений передали в областной комитет партии 40 тыс., а в ЦК — 60 тыс. руб. В Хельсинки под руководством Красина и его помощника Николая Буренина латышские боевики напали на отделение Государственного банка, взяли огромную по тем временам сумму — 170 тыс. руб. Но и расходы были очень большими, революции — дело дорогое. Деньги тоже искали в США.

В 1906 г. там появился собирать средства некий Иван Народный (эстонец Ян Сибул). За ним в Нью-Йорк прибыл видный эсер Чайковский. Он и раньше бывал в Америке, даже вступил там в секту «шейкеров» (трясунов), создавал с ними сельскохозяйственную коммуну. А теперь не скрывал: нужны деньги на закупки оружия. К какой-либо литературе, за исключением революционных статей, Чайковский отношения не имел. Но его визит организовал нью-йоркский Клуб литераторов, устроил для него митинг со сбором средств.

А затем в США отправился Горький. Его путешествие было организовано по поручению Ленина и Красина. Писателя сопровождала его сожительница Андреева, а в качестве секретаря при нем подвизался Буренин — член ЦК и боевик Красина, отметившийся в операциях с «Джоном Графтоном» и нападением на банк в Гельсингфорсе. В США имя Горького было хорошо известно по многочисленным газетным публикациям, по кампании за его освобождение. А к приезду его дополнительно «раскрутили». Уголовное дело по поводу участия Горького в событиях «Кровавого воскресенья» было прекращено по амнистии 17 октября 1905 года. Но в Америке его представляли, будто он до сих пор ждет суда и ему грозит смертный приговор. Он ехал как герой-мученик.

Невзирая на дождь, тысячи американцев пришли в порт, чтобы увидеть «звезду». На причале ждал приемного отца и Зиновий Пешков, служащий американской фирмы. Он при Горьком стал играть роль переводчика. «Буревестника революции» встретила делегация здешних деятелей культуры, он снял роскошные апартаменты в отеле «Бельклэр» на Бродвее. О нем писали все газеты. Сплошной чередой катились торжественные приемы в литературных обществах, в элитном клубе «Альдина» (где состояли банкиры, политики, епископы). Сам писатель откровенно заявлял: «Все, что нам от вас нужно, — это деньги, деньги и деньги». Только слово «оружие» деликатно обходилось, хотя все прекрасно понимали, о чем идет речь. Состоялись митинги и выступления Горького в Нью-Йорке, Бостоне, Филадельфии, на них собрали 10 тыс. долларов.

Однако на пятый день пребывания в США здешние репортеры докопались, что Андреева не жена Горького. Он был женат на Елене Волжиной, бросив ее с тремя детьми, а Андреева была замужем за Андреем Желябужским, бросив его с двумя детьми. Газеты вышли с сенсационными заголовками: «Компаньон писателя — мадам Андреева, российская актриса. Она не мадам Горькая». Но в ту эпоху в США господствовала строгая пуританская мораль! Разразился скандал. Горького с треском выставили вон из отеля «Бельклэр». Американцы отвернулись от него.

Тем не менее покровители его не бросили. Богатые социалисты Джон и Престония Мартин пригласили Горького и его друзей на свою виллу в горах в Адирондаке. Как раз там летом 1906 г. Алексей Максимович написал свой самый знаменитый роман «Мать». Он создавался по контракту с американскими издателями, специально для США, и впервые был опубликован на английском языке в журнале «Appleton’s Magazine».

А вслед за Горьким в Америку ехали другие революционные гости. Из Акатуйской каторжной тюрьмы эсеры устроили побег вождю своих боевиков Гершуни. Через Японию он попал в США, и ему тоже организовали гастроли с массовыми митингами и выступлениями. Убийца и террорист снискал у американских обывателей самые теплые симпатии, и у него-то сборы оказались гораздо выше, чем у Горького, — 180 тыс. долларов.

Прибыл сюда и предводитель восстания на «Потемкине» Матюшенко. Он путешествовал по разным странам, эмигрантским группировкам, искал «настоящего дела». Но не понимал споров между партиями, нигде не прижился. Однако кто-то организовал для него поездку за океан, устроил встречу с Горьким. От него Матюшенко, судя по всему, получил какие-то инструкции и деньги. От Горького он уже знал, куда ехать. В Лондоне ему обеспечили поддельный паспорт, а в Париже он собрал группу анархистов «Буревестник» — само название ассоциируется с писателем. Матюшенко со своими «буревестниками» нелегально вернулся в Россию, но был пойман и повешен.

А надежды радикалов и либералов на углубление революции в 1906 г. не оправдались. На ее пути встал Столыпин. Энергично наводил порядок в структурах полиции, они стали действовать гораздо более эффективно. Была обезглавлена и частично разгромлена сеть боевых организаций Свердлова на Урале. В Севастополе арестовали руководителя эсеровских боевиков Савинкова, готовившего восстание на Черноморском флоте. Ему устроили побег, но мятеж был предотвращен. Обезвреживались и другие подпольные структуры. Вместо общего восстания, запланированного летом, случились лишь отдельные вспышки.

Во второй раз полыхнул мятеж в Кронштадте. Взбунтовалась команда крейсера «Память Азова». Восстали солдаты в крепости Свеаборг, рядом с Хельсинки. Одновременно выступили финские отряды «красной гвардии», насчитывавшие до 25 тыс. человек. Но в Финляндии случилось непредвиденное. Здесь создавали свои вооруженные отряды и националисты из партии активного сопротивления Циллиакуса. Они поддерживали тесные отношения с русскими революционерами, но только для того, чтобы сокрушить Россию и отделиться от нее. Переносить социалистические модели в собственную страну они вовсе не желали. Отряды националистов поднялись против красногвардейцев, на стороне финской полиции. В Выборге и Хельсинки те и другие финские формирования схлестнулись между собой, было много убитых.

А большинство русских солдат и матросов остались верными царю, восстания не поддержали. Мятежи быстро были подавлены. 19 августа 1906 г. в России был принят Закон о военно-полевых судах. В обычных судах рассмотрение дел затягивалось, сами судьи нередко были настроены либерально или боялись мести террористов. А адвокаты изыскивали юридические лазейки, и преступники избегали сурового наказания. По новому закону военно-полевым судам подлежали лица, пойманные на месте преступления с очевидными уликами — с оружием в руках или сразу после совершения теракта. Разбор дела длился не более двух суток, и приговор приводился в исполнение в 24 часа. Военно-полевые суды действовали всего 8 месяцев, к смерти было приговорено 1102 человека, из них казнили 683. Но обнаглевшие бандиты поджали хвосты. Разгул террора резко пошел на убыль.

А Столыпин кроме карательных проводил и конструктивные меры. Воспользовавшись промежутком между роспуском Первой Государственной Думы и созывом Второй, царскими указами он провел ряд законов, начавших аграрную реформу. Она практически сразу выбила козыри у эсеровской пропаганды. Волнения и бунты, охватившие сельскую местность, очень быстро угасли сами собой.

Причиной поражения революции 1905–1907 гг. стали не только решительные меры царя и правительства, но и изменение внешнеполитической ситуации. Ослабление России резко нарушило равновесие в Европе. При этом заявила о себе Германия. Невзирая на оборонительный союз, заключенный Александром III с Францией, отношения нашей страны с Берлином оставались очень хорошими. Царь и кайзер Вильгельм II были родственниками, встречались вполне дружески, переписывались, называя друг друга «кузен Вилли» и «кузен Никки». (Впрочем, такими же их родственниками были английский король, датские монархи).

В 1905 г. Вильгельм пригласил государя встретиться. Свидание состоялось в июле возле острова Бьерк, на яхтах. Кайзер предложил проект союзного договора России и Германии. Предусматривалось помогать друг другу при нападении на одну из сторон какой-либо европейской державы, побудить Францию присоединиться к этому союзу. Такой альянс был направлен против Англии. Соглашению России с французами он формально не противоречил. Да и сама Франция проявляла себя отнюдь не другом нашей страны. Николай II подписал договор.

Но по возвращении государя в столицу против этого шага резко выступили премьер-министр Витте, министр иностранных дел Ламздорф. Доказывали, что такой союз будет нацелен против Франции. А как раз в это время отношения между Берлином и Парижем стали резко обостряться. Французы попытались установить свой протекторат над султанатом Марокко. Но выступил Вильгельм II, предложил султану свою поддержку, потребовал для себя таких же прав в Марокко, как для французов. В ходе переговоров стало ясно, что дело не только в Марокко. Русские армии находились далеко на востоке, хозяйство и транспорт нашей страны были подорваны революцией. Теперь немцам ничто не мешало обрушиться на Францию. Вильгельма все-таки уговорили обсудить ситуацию на международной конференции, ее назначили в испанском городе Альхесирасе. Но германские генштабисты уговаривали кайзера не ждать никаких конференций и их результатов — просто ударить, и все.

В такой обстановке министры и советники стали убеждать Николая II отказаться от Бьеркского договора. Разрывать его царь все-таки не стал. Но в ноябре 1905 г. направил кайзеру письмо с оговоркой: союз вступит в силу лишь после того, как к нему присоединится Франция. А она, конечно же, согласия не дала. У французов царила паника. Поняли, что без русских их раздавят. Но озаботилась и Англия. Разгром Франции выводил Германию на роль лидера в континентальной Европе, что лондонских политиков совершенно не устраивало. Кроме того, гибель двух русских эскадр, в Порт-Артуре и Цусимском сражении, ослабила флот нашей страны. Теперь главными соперниками Англии на морях становились немцы.

Получалось, что валить Россию еще рано. Это стало причиной охлаждения западных правительств и закулисных сил к русским революционерам. Каналы их финансирования пресеклись. Зарубежная печать стала менять тон в отношении нашей страны. Ее начали обхаживать — а при этом стараться оторвать от немцев, повернуть против них. Комбинацию разыграли через Витте. Война и революция нанесли удар по финансовой системе России, она нуждалась в больших займах. Правительство Франции договорилось со своими банкирами и парламентариями выделить кредиты Петербургу. По данному поводу было даже заключено специальное соглашение: «Считать мирное развитие мощи России главным залогом нашей национальной независимости». Франция выделила Витте «великий заем», но за это назначила и цену. На конференции в Альхесирасе поддержать французов [23]. Германия очутилась там в изоляции. Вильгельм II обиделся. В его отношениях с царем появилась трещинка.

Но революционеры пока еще упорно цеплялись за попытки раздуть пожар заново.

В Финляндии закон о военно-полевых судах не действовал. Местное правительство и полиция по-прежнему оказывали покровительство российским экстремистам. В ноябре — декабре 1906 г. в Таммерфорсе (Тампере) прошла вторая конференция РСДРП. Одновременно здесь же была проведена конференция военных и боевых организаций РСДРП. А благожелательность финских властей Ленин закрепил очень простым способом. На этой же конференции он публично дал обещание — когда РСДРП придет власти, Финляндия сразу получит независимость.

Подтверждался курс на вооруженное восстание. В финских типографиях большевики издавали брошюры по обращению с оружием, взрывной технике. В Куоккала возникла школа — лаборатория по обучению изготовлению взрывчатых веществ и обращению с ними. Немалые надежды возлагались и на легальную раскачку России, через Думу. И действительно, Вторая Дума оказалась настолько же враждебной к правительству, как Первая.

Но бесконтрольно сеять смуту она уже не смогла. Полиция собрала данные, что на квартирах депутатов укрываются террористы. Что депутаты участвуют в тайных совещаниях, где обсуждаются планы революции. Столыпин явился на заседание Думы, обвинив 55 депутатов в заговоре с целью свержения царя и правительства. Потребовал лишить их неприкосновенности для предания суду. Дума дружно возмутилась и отказалась. Однако доказательства преступной деятельности были налицо. Царь и Столыпин совершили «третьеиюньский переворот». Дума была распущена, избирательные законы изменены. Введены более строгие цензы, чтобы отсечь самую радикальную часть избирателей и обеспечить умеренный, работоспособный состав парламента.

Революционный накал заметно спадал. В 1907 г. происходили только отдельные вспышки вроде очередного вооруженного восстания во Владивостоке. А «экспроприации» очень испортили репутацию «борцов за свободу» среди иностранцев. Когда террористы убивали российских сановников, полицейских, западная общественность воспринимала это одобрительно, ведь гибли «слуги царского режима». Но ограбления банков и казначейств выглядели для европейцев гангстерской уголовщиной. Социал-демократы переругались и между собой. На очередном съезде РСДРП в Лондоне на большевиков покатились обвинения в терроризме. При этом меньшевики объединились с бундовцами, польскими социалистами, составив подавляющее большинство. Приняли постановления о запрете «экспроприаций», роспуске боевых дружин.

Ленин кое-как оправдывался, что «эксы» уже прекращены. Но буквально сразу же грянул новый скандал. 13 июня 1907 г. в Тифлисе под руководством Тер-Петросяна (Камо) угнали карету Государственного банка, 5 человек было убито, 19 ранено. Похитили 250 тыс. руб. Хотя из них 100 тыс. было в новеньких купюрах по 500 руб. Российское правительство немедленно передало в полицию других государств их номера. При попытках разменять купюры несколько человек были задержаны в Стокгольме, Цюрихе, Женеве, Мюнхене. Все они оказались большевиками! А в Берлине при аресте денежных курьеров попался Камо, у него нашли чемодан с динамитом. Тут уж западные обыватели и газеты взвыли от возмущения. Русские революционеры разъезжали по их городам с чемоданами взрывчатки! Останавливались в их гостиницах и частных домах!

Но без денег «борцы за свободу» никак не могли, и можно обратить внимание, что российские магнаты, спонсировавшие большевиков, плохо кончили. Савва Морозов, щедро выделявший деньги Красину и Горькому, искренне желал улучшения положения рабочих. Кровавое воскресенье и декабрьское побоище в Москве стали для него страшными ударами, у него началась тяжелая депрессия. Добавился конфликт с родственниками, которые отнюдь не одобряли связей Морозова с революционерами. Врачи констатировали у него серьезное нервное расстройство, настояли на поездке за границу на курорт. Он приехал в Канны, но в мае 1906 г. его нашли в номере отеля мертвым, с простреленной грудью. Рядом лежал револьвер и записка «В моей смерти прошу никого не винить». Но в официальную версию самоубийства никто не поверил. Даже община старообрядцев, очень строгих в данном отношении, похоронила его по христианскому обряду.

А накануне гибели Морозова видели с Красиным. Подозрения в убийстве падали в первую очередь на него. Морозов, как и Гапон, слишком много знал о тайной подоплеке Кровавого воскресенья и революции. Но впоследствии стали вскрываться и другие обстоятельства. У сожительницы Горького Марии Андреевой, перед тем как она перешла к писателю, был бурный роман с Морозовым. Она и позже оставалась душевным другом Саввы Тимофеевича, кружила ему голову. Незадолго до смерти через Андрееву Морозову внушили мысль — застраховать свою жизнь на огромную по тем временам сумму, 100 тыс. руб.

Полис он отдал своей бывшей фаворитке, приложив письмо, что в случае кончины поручает деньги ей. Уезжая в США, Андреева передала эти документы под расписку адвокату Павлу Малянтовичу. Он сумел обналичить полис, когда актриса была уже в Америке. Сохранились ее письма из Адирондака к Малянтовичу и своей сестре Екатерине Крит: «У тебя, милуша, должна храниться расписка Малянтовича в том, что я ему передала полис С.Т. [Морозова. — Авт.], и собственноручное его письмо… В нем сказано, что С.Т. (Морозов. — Авт.) поручает деньги мне, так как я одна знаю его желания, и что он никому, кроме меня, даже своим родственникам, довериться не может. Затем, я считаю, что распорядиться деньгами следует так: 1) уплатить расходы Малянтовичу, полагаю, это будет не больше тысячи, 2) отдать Л.Б. (Красину. — Авт.) 60 тысяч целиком, 3) отдать долг К.П. — полагаю, что это будет тысяч 15, 4) все, что остается, — тебе на расходы! Исходя из расчета, что получено будет 89 000, 13 000 — приблизительно — тебе. Надеюсь, что этого тебе на год хватит?»

А племянник Морозова, «красный фабрикант» Николай Шмидт, при подавлении восстания в Москве попал в тюрьму. Большевики установили с ним связи и уговорили написать завещание в пользу РСДРП. Почти сразу после этого жизнь Шмидта оборвалась при загадочных обстоятельствах. Ходили версии, что он был убит уголовниками. Другая — что рабочие хотели освободить его и при этом он погиб. Состояние он оставил немалое — 280 тыс. руб. Родственники опротестовали завещание. Младший брат Шмидта Алексей со своими адвокатами приезжал к Ленину в Финляндию, вел переговоры. Большевики не уступали.

Но в российском суде родственники все-таки выиграли. Тогда большевики пошли на мошенничество. Алексей Шмидт и его сестры, Екатерина и Елизавета, были несовершеннолетними, распоряжаться своими долями наследства не могли. Но революционеры обработали сестер. Екатерина Шмидт вышла замуж за адвоката Андриканиса. А Елизавете вскружил голову и стал ее любовником партийный активист Виктор Таратута (Арон Шмуль Рефулов). Уговорил ее вступить в брак с большевиком Игнатьевым. По закону после замужества проблема несовершеннолетия снималась, и мужья от имени жен могли распоряжаться деньгами.

Не прекращались и попытки наскрести средства за границей. Их собирали под старыми прикрытиями — на помощь «жертвам погромов», «потемкинцам». Но и это становилось все труднее. Потому что Англия вслед за Францией предприняла демонстративные шаги к сближению с Россией. Начались переговоры о разделе сфер влияния в Иране, Афганистане, Тибете. Состоялась встреча английского короля Эдуарда VII с Николаем II. Причем британское общественное мнение было перевозбуждено против русских. Английские газеты называли царя «обыкновенным убийцей», обагренным кровью своих «лучших подданных», а Россию «страной кнута, погромов и казненных революционеров».

Но «кто платит, тот и заказывает музыку». Эту истерию затормозили. Появились вдруг вполне дружественные и благожелательные публикации о России, вспомнили, что царь и британский король — родственники. А министр иностранных дел Грэй убеждал членов кабинета и парламентариев, что «Антанта между Россией, Францией и нами будет абсолютно безопасна. Если же возникнет необходимость осадить Германию, это можно будет сделать» [23].

Однако в США вбросы антироссийской пропаганды еще продолжались, и оппозиционеры всех мастей тянулись за океан. Там появился лидер Крестьянской партии России Аладьин — один из самых радикальных депутатов разогнанной I Думы. Через некоторое время снова приехал и присоединился к нему эсер Чайковский. Оба гостя удостоились чрезвычайного внимания. Под эгидой «Общества друзей русской свободы» им был предоставлен огромный Карнеги-холл (4 тыс. слушателей). Чайковский и Аладьин выступали там несколько раз. Мероприятия освещались ведущими газетами. Публиковались имена тех, кто заказывал ложи — Марк Твен, мультимиллионеры Шифф, Зелигман, епископы, сенаторы.

Чайковского американская пресса окрестила «отцом русской революции», он провозглашал: «Русское самодержавие танцует над кратером вулкана, и уже слишком поздно избежать насилия и кровопролития. В России началось царство террора, и ответственность за все это справедливо возлагается на российское правительство. 84 из 87 губерний России находятся сейчас в военном положении». Аладьин от газетчиков тоже получил звучный титул — «апостол русской свободы». Он вторил Чайковскому: «Приговор царю близится, великая революция надвигается». Разумеется, это сопровождалось сбором средств.

По приглашению Чарльза Крейна в Нью-Йорк прибыл и Милюков. Его встретили вообще по высшему разряду. Для его выступления тоже сняли Карнеги-холл. Потом повезли в Вашингтон, его приняли члены правительства, была организована встреча со ста членами Конгресса США. Но все визитеры, пытавшиеся убедить американцев в скором падении монархии и подогреть их интерес к русской революции, все спонсоры, устраивавшие для них пышные гастроли, откровенно лгали.

«Кратер вулкана», о котором говорилось в речах, явно угасал. Без прямой помощи иностранных держав революционеры оказались совершенно беспомощными! В России Охранное отделение и Департамент полиции работали четко, быстро выслеживали смутьянов. Правда, система побегов из ссылок действовала исправно. Но тем, кто скрылся из Сибири, оставалось только удирать за границу. Или они через короткое время ехали обратно в Сибирь.

Столыпин обратил внимание и на Финляндию. Неоднократно докладывал царю, выступал в Совете Министров и в Думе, указывая на этот гнойник. Он говорил: «Революционеры находили себе в Финляндии, на территории Российской империи, самое надежное убежище, гораздо более надежное, чем в соседних государствах, которые с большой охотой приходят в рамках конвенций и закона на помощь русской полиции». Финские власти занервничали, что попустительство плохо кончится для них. Как бы решительный премьер-министр не добился ограничений их самоуправления! Помогать русским правоохранительным органам и вылавливать революционеров они не стали. Но и их ареста на своей территории не желали.

Когда русские жандармы вышли на след Ленина, финны предупредили, что ему надо бы покинуть страну. В конце 1907 г., минуя таможни и заставы, по льду вывели его на острова и посадили на шведский пароход. Красин задержался и был арестован. Впрочем, финская полиция спасла его от заслуженной петли. Воспользовалась тонкостями своих законов, протянула с отправкой запроса в Петербург. Высланные оттуда обвинительные материалы тоже получили не сразу, они «задержались» где-то при пересылке. А по финским законам арестованного без обвинительных материалов могли держать только месяц. Красина выпустили, и он исчез. Таким образом, большевистский «Центр» в Финляндии наконец-то прекратил существование.

«Апостол русской революции» Аладьин после своих выступлений за границей вообще не рискнул возвращаться на родину. Собранные деньги он тратил отнюдь не на революцию. По свидетельству потемкинцев, «вечно был пьян и гулял с вдовушками». Из Америки он доехал только до Англии, где и остался. Чайковский вернулся в Россию и был арестован, как и любимица американцев Брешко-Брешковская. И те же самые организации, которые устраивали им поездки по США, развернули кампанию о смягчении их участи. Петицию к Столыпину подписали 500 именитых граждан — Марк Твен, епископы Нью-Йорка и Массачусетса, несколько банкиров, ученые, мэры городов, президенты университетов.

Горький тоже предпочел в Россию не возвращаться. Из США он поехал в Италию, обосновался на острове Капри — самом дорогом курорте Европы. Устроился здесь «по-королевски», снял апартаменты в престижном отеле «Куисисиана», потом арендовал богатую виллу «Блезиус», в 1909 г. переехал на другую виллу «Спинола». Писатель не делал особого различия между личными расходами и «партийными». У него было 10 тыс. долларов, собранных в Америке «на революцию», были высокие гонорары за «Мать» и другие произведения. Однако на непомерные траты на Капри даже этих денег никак не хватило бы.

Американский историк, профессор Р. Спенс, показал, что в распоряжении Горького оказались куда большие суммы — в качестве личного секретаря его сопровождал член ЦК большевиков и помощник Красина Буренин, которому были доверены 170 000 руб., захваченные в Государственном банке Хельсинки, и попутно с пропагандистской миссией Горький с Бурениным занимались в США другим делом — «отмывкой» денег. Через американские банки меняли краденые банкноты на «чистые» [98]. Покинув Нью-Йорк, Буренин остался при Горьком, а с такими деньгами можно было пожить очень широко.

К ним на Капри после побега из Финляндии приехал Красин, и у него тоже имелись изрядные суммы — выручка от «эксов», страховка Морозова. Редакция ленинской газеты «Вперед» — Богданов, Базаров, Алексинский, Луначарский — дружно и без раздумий отправилась на Капри, к Горькому и Красину (и к деньгам). Сюда потянулись и другие гости. «Буревестник революции» принимал всех, даже случайных людей. У него каждый день был накрыт шикарный стол. Сюда наведывались погостить американские журналисты и пропагандисты Уоллинг и Струнская — подруга Джека Лондона. Приехал старый приятель Горького (и любовник Андреевой) Рутенберг. Сбежав из России, он очутился на мели и вместе с женой, с детьми целый год жил у писателя, отдыхал, лечился.

Другим революционерам пришлось в данное время гораздо хуже. Правительства и общественность западных стран относились к ним куда более прохладно, чем раньше. Эмигрантов набежало много. Денег в партийных кассах не было. Найти заработки было трудно. И если в России разные политические течения действовали вместе, то за границей они сразу перессорились. Социалисты нападали на либералов. Социал-революционеры грызлись с социал-демократами. Даже внутри партий единства не было. В рядах большевиков и меньшевиков появились ликвидаторы, отзовисты, ультиматисты, примиренцы — и все враждовали друг с другом.

Но зарубежные покровители все же не бросили российских радикалов. Они получали убежище, им удавалось найти работу. Кадры как бы консервировались на будущее. Много политических преступников осело в Америке. В 1908 г. в США был основан Союз русских рабочих, насчитывавший 10 тысяч членов. Он примкнул к американской организации анархо-синдикалистов «Индустриальные рабочие мира». А социал-демократы образовали «Российскую социалистическую федерацию», она вошла на правах национальной группы в Социалистическую партию США.

Мощный центр эмиграции образовался и в Англии. Причем, в отличие от Швейцарии или Франции, здесь представители разных партий прекрасно находили общий язык, их связывало между собой «Общество друзей русской свободы». От большевиков с ним взаимодействовал Литвинов. Сюда переехал и Чичерин, вступил в Британскую социалистическую партию, стал секретарем Комитета помощи русским политкаторжанам. Таким образом, в Лондоне оказался цвет будущей советской дипломатии. К здешней колонии эмигрантов присоединился младший брат предводителя уральских боевиков Якова Свердлова — Вениамин, бежавший за границу из сибирской ссылки.

Одним из активистов здешней революционной организации стал флотский инженер Костенко, завербованный в японском плену. Морское ведомство России включило его в комиссию, контролировавшую строительство на британских верфях крейсера «Рюрик». Получив от Костенко весточку, в Англию отправился и матрос Новиков (Прибой). Революционеры целенаправленно обрабатывали моряков, приходивших в Англию. Как писал Новиков, в порту на видных местах красовались объявления по-русски: «Человек, попавший в беду и нуждающийся в материальной помощи, всегда найдёт поддержку…» — и приводился адрес.

Костенко и Новиков стали работать под началом Савинкова. Для крейсера «Рюрик» из России прибыла команда моряков, из которых создали подпольную эсеровскую организацию. Готовили и теракт. Рассчитали: когда новый крейсер придет в Россию, его наверняка посетит сам Николай II. Двоих матросов, Авдеева и Коптеловича, воодушевили идеей убить государя, дали им револьверы. Савинков впоследствии вспоминал: «В октябре в Кронштадте состоялся высочайший смотр “Рюрику”. И Авдеев, и Коптелович встретились с царем лицом к лицу. Ни один из них не выстрелил» [69]. Все-таки рука русских людей не поднялась на своего государя! Или… чья-то молитва помогла? Незримо затронула душевные струны, надломила жесткую корку агитации на матросских сердцах?..

Когда «Рюрик» ушел в Россию, под руководством Новикова сформировали «летучий отряд», кочевавший по портам Европы и Северной Африки, где причаливали русские суда. Искали встреч с матросами, вели пропаганду. А в Англии среди эмигрантов оказались и латышские боевики. Их предводитель Яков Петерс создал из них гангстерскую группировку «Лесма». Она занялась рэкетом, ограблениями. Несколько раз вступала в жестокие перестрелки с полицией, в одной из них погибли трое сотрудников Скотланд-Ярда. Петерса арестовали, и имелись доказательства, что он стрелял в полисменов. Однако его вдруг не только освободили, но стали принимать в светских салонах. Вскоре он женился на дочери банкира Нэйзи Фримен, стал управляющим отдела импорта крупной торговой компании.

По мнению современных историков, причина столь странной «амнистии» и перемены в судьбе могла быть только одна — вербовка британской разведкой. Тем более что среди знакомых Петерса в Лондоне насчитывают по крайней мере троих агентов британских спецслужб — Людвига Мартенса и братьев Пиленс. А за вербовку российских революционеров в Лондоне по-прежнему отвечал Уильям Мелвилл — тот самый, который ранее работал с Юлианом Мархлевским, он же завязал первые контакты с Соломоном Розенблюмом (Сиднеем Рейли) [78, 98].

Впрочем, прямая связь с иностранными спецслужбами была среди революционеров не столь уж редким явлением. Троцкий, например, стал сотрудничать с политической полицией Австро-Венгрии [79]. За это ему обеспечили проживание в Вене, австрийская разведка отдала ему львовскую газету «Правда», ранее принадлежавшую украинским сепаратистам.

Ленин, выбравшись из Финляндии, тоже хотел поселиться в Австро-Венгрии, поближе к России. Но австрийские власти поняли, что он будет засылать через границу литературу, боевиков, как из Финляндии. В данный момент Вена не желала портить отношения с Санкт-Петербургом, и Ленину отказали. Ему пришлось осесть в Швейцарии. А здесь никакой живой работы не было, эмигранты увязали в собственных склоках. Владимир Ильич взялся издавать газетенку «Пролетарий» тиражом всего 1 тыс. экз., но пересылать ее было некуда. Организации, возрождавшиеся в России, едва успевали сообщить о себе за границу, как приходили известия, что их уже накрыли.

Горький зазывал Ленина к себе, на Капри. Тот съездил, но вернулся крайне встревоженный. У Горького, Красина и Богданова возник второй центр большевиков, издавалась его прежняя газета «Вперед»! Они вовсе не собирались считаться с первенством Ленина, а главное, делиться с ним деньгами! Вместо этого решили самостоятельно развернуть широкую деятельность. Наметили на 1909 г. создать на Капри «высшую партийную школу». Красин по своим связям стал собирать слушателей из разных организаций России. Им оплачивались проезд, проживание. Из авторитетных партийных деятелей набирали преподавателей, назначали им высокие оклады. В их числе пригласили и Ленина.

Но он возмущенно отказался. Объяснил это теоретическими разногласиями с Красиным и Богдановым. Обвинил их в «богоискательстве». Богданов перенял точку зрения, распространенную у западных социалистов, что марксизм не противоречит христианству (протестантскому). Но подобные размолвки служили только предлогом. Когда требовалось, Ленин прекрасно находил общий язык с европейскими социалистами-христианами. На самом деле он увидел угрозу своему лидерству! Заподозрил (и не без оснований) попытку свергнуть его. Школой руководили Горький, Красин и Богданов, они распоряжались деньгами, а Ленина нанимали как исполнителя! Такая школа могла стать зародышем обновленных партийных структур. Штаб на Капри, от него через слушателей нити поведут к местным организациям. Но возглавлял штаб не он!

Однако к концу 1908 г. у Ленина тоже появились большие деньги — как раз завершилась афера с сестрами фабриканта Шмидта и подставными мужьями. На счета Владимира Ильича в банк «Лионский кредит» перевели наследство. Он сразу окрылился. Из переполненной эмигрантами Швейцарии переехал во Францию. И первым делом, обретя финансы, он созвал в Париже партийную конференцию. Пригласил на нее не только большевиков, но и меньшевиков, демонстрируя единство с ними — а нацелился против «раскольников» с Капри. Их разгромили в пух и прах.

Кстати, и сам Ленин, дорвавшись до денег, в расходах не стеснялся. Не до такой степени, как Горький, но зажил на широкую ногу. Снял в Париже шикарную четырехкомнатную квартиру в элитном районе. Вместе с ним и Крупской поселились ее мать, сестра Мария Ульянова, поступившая учиться в Сорбонну. Держали прислугу, Ленин устраивал себе отпуска, ездил с женой в Ниццу [39].

Красин, Богданов и Горький все-таки собрали свою партийную школу. Но слушателей было всего 12 человек. А интриги Ленина принесли свои плоды. Представители нелегальных организаций ехали из России, уже зная, что главный центр партии находится в Париже. Были очень удивлены, не обнаружив в школе Ленина, написали ему. Он выплеснул обвинения в адрес «раскольников» и добился своего — развалил школу. Шестеро слушателей сразу бросили ее, поехали к Владимиру Ильичу. Остальные воспользовались возможностью пожить на прекрасном острове, но по окончании курса тоже прикатили в Париж, и удовлетворенный Ленин дополнял их образование своими лекциями.

Горький бушевал, как ураган. Честил Владимира Ильича во всем богатейшем спектре и литературной, и привычной ему босяцкой лексики. Ведь школа позволяла ему как-то оправдать и «списать» колоссальные личные траты. А сейчас альтернативный центр на Капри распался. Красин уехал в Германию, получив хорошую работу на фирме «Сименс». Попытку обойти себя Ленин вчерашним соратникам так и не простил. Горькому ответственных миссий больше не доверял. Да и Красин отныне оставался в партии на важных, но второстепенных постах.

Но в скором времени и на Ленина насели меньшевики. Обвинили его в том же самом, в чем он обвинял конкурентов с Капри — в «раскольничестве». Ведь и он ни с кем не намеревался делиться деньгами Шмидта, хотя партия сидела без средств. Тратил их, как хотел, сохранял для большевиков отдельный руководящий «Центр», издавал собственную газету «Пролетарий». Меньшевики вспомнили, что Шмидт завещал наследство РСДРП. Стали требовать передать его Центральному Комитету, а ЦК был меньшевистским. Владимир Ильич долго отбивался.

Наконец, ЦК пригрозил разорвать отношения с ленинской группировкой. А единство партии пока еще было важным для выборов в Думу, участия в международных мероприятиях — зарубежные социал-демократы гораздо больше считались с Плехановым, а не с Лениным. Скрепя сердце Владимир Ильич сдался. В 1910 г. состоялся пленум ЦК. Фракционность и терроризм осудили, издание отдельной газеты «Пролетарий» прекращалось. Дольше всего спорили за деньги Шмидта. Уступать их меньшевистскому ЦК Ленин наотрез не желал.

Обратились к «третейскому суду» Германской социал-демократической партии и выработали компромисс. Деньги передавались немецким «держателям» — Каутскому, Кларе Цеткин и Мерингу — с условием, что они будут выделяться только на общепартийные цели с согласия меньшевиков и большевиков. Теперь «держатели» стали платить весьма скромное жалованье членам ЦК, сотрудникам редакции общепартийной газеты «Социал-демократ». Ленину пришлось урезать запросы, переехать из четырехкомнатных апартаментов в двухкомнатную квартирку.

А чтобы вытянуть у «держателей» суммы побольше, требовались общепартийные проекты, с которыми согласился бы меньшевистский ЦК. Вот тут Ленин ухватился за идею Красина и Горького — создать партийную школу для подготовки «рабочих пропагандистов». Она была гораздо беднее, чем на Капри. Из России приехали 15 учеников, сняли несколько домиков в пригороде Парижа, Лонжюмо. Готовили еду артелью, жили по-дачному. Зато преподавателей Ленин набрал чуть ли не больше, чем слушателей. Занятия вели он сам, Зиновьев, Каменев, Семашко, Рязанов, Раппопорт, Стеклов, Арманд, Финн-Енотаевский, Луначарский, Вольский, помогала Крупская.

Практическая ценность такой работы была нулевой. Из 27 учеников двух школ 4 оказались полицейскими провокаторами. А заметный след в революции оставил лишь один — Орджоникидзе. Но Ленин смог под свою школу получить из «общих» денег приличную сумму. Здесь он выступал руководителем, утверждая перед представителями из России свое положение лидера. А вдобавок школа ознаменовалась для него бурным романом с Инессой Арманд.

Кстати, российские правоохранительные органы вскрыли и японские источники финансирования оппозиции во время войны. Их не скрывали, Департамент полиции издал брошюру «Японские деньги в русской революции». Приводились доказательства, документы. Под удар попали не только скрывающиеся нелегалы, но и видные общественники, депутаты Думы — Милюков, Струве, Чернов, Долгоруков, Натансон и др. Но российская общественность брошюру… проигнорировала. Восприняла ее однозначно: «царский режим» опустился до грязной клеветы, силясь дискредитировать своих противников, честных и достойных людей.

Григорий Ефимович Распутин вспоминал о себе: «В 15 лет в моем селе в летнюю пору, когда солнышко тепло грело, а птицы пели райские песни, я ходил по дорожке и не смел идти посредине ее… Я мечтал о Боге… Душа моя рвалась вдаль… Не раз, мечтая так, я плакал, и сам не знал, откуда слезы и зачем они. Постарше с товарищами подолгу беседовал о Боге, о приходе, о птицах… Я верил в хорошее, в доброе… и часто сиживал я со стариками, слушал их рассказы о святых, о великих подвигах, о больших делах, о Царе Грозном и многомилостивом… Так прошла моя юность. В каком-то созерцании, в каком-то сне… И потом, когда жизнь коснулась, дотронулась до меня, я бежал куда-нибудь в угол и тайно молился… Неудовлетворен я был. На многое ответа не находил… И грустно было…»

Он рассказывал о своих ранних паломничествах в сибирские скиты и монастыри. О том, как познакомился в этих походах с такой же богомолкой Прасковьей, женился на ней, родились трое детишек. А потом было главное. Когда он работал в поле, ему явилась Сама Пресвятая Богородица, благословила Григория и исчезла. Старец Макарий Актайский истолковал, что ему предназначена какая-то важная миссия. По его совету Распутин оставил семью, хозяйство, отправился уже в настоящие дальние странствия — на Афон, на Святую Землю…

Царя и Александру Федоровну увидели в нем что-то очень и очень близкое, теплое, чистое. Они сами в паломнических поездках по России ощутили всю силу именно такого, народного, православия — простого и искреннего, без мудрствований, без наносной мишуры. Как прозрачная, невыразимо вкусная родниковая вода, с которой не могут сравниться никакие изысканные напитки. В лице Григория Ефимовича они как раз и нашли такой родник. Документы свидетельствуют, что их встречи начались еще до того, как понадобилась врачебная помощь Распутина, в домике фрейлины императрицы Анны Вырубовой.

В декабре 1906 г. Григорий Ефимович подал прошение на высочайшее имя о прибавлении второй фамилии — Распутин-Новый, ссылаясь на то, что в его краях фамилия Распутин была слишком распространенной. Государь удовлетворил прошение. А 12 марта 1907 г. Николай II записал в дневнике: «Вечером покатались и заехали к Анне В. Видели Григория с Феофаном: так было хорошо!» 6 апреля следующая запись: «Имели радость повидать и поговорить с Григорием. Обедала Анна».

Но в это же время произошло охлаждение государя с великим князем Николаем Николаевичем. До сих пор он считался опорой царя, претендовал на роль главного советника. Хотя он был человеком совсем иного склада — англофилом, вращался в масонских кругах, увлекался спиритизмом, а в армии его прозвали «Лукавый» за чрезмерное честолюбие, жажду власти, интриги и мстительность. Так что душевной близости никак не получалось. Царь доверял ему как родственнику, как военному — и все же чувствовал «чужое». А весной 1907 г. наложились семейные дрязги великих князей.

Сестрам-черногоркам, в свое время познакомившим Николая II с Григорием Ефимовичем, до чистоты православия тоже было далеко — их тянуло ко всему «потустороннему», и мода на Распутина как на «диковинку» отлично уживалась у них с всевозможными оккультными увлечениями. У одной из них, Станы, были отвратительные отношения со своим мужем, герцогом Лейхтенбергским. Но она уже давно сошлась через сестру с братом ее мужа — великим князем Николаем Николаевичем. В конце 1906 г. Стана наконец-то смогла получить от мужа согласие на развод. Они с любовником подали прошение о вступлении в брак.

Николай II скрепя сердце дал согласие, ведь речь шла о законном оформлении уже существующих отношений. Но отнесся крайне отрицательно и к разводу, и к браку. То и другое противоречило православным канонам, Стана фактически выходила замуж за близкого родственника, две родных сестры становились женами родных братьев. Царь на венчании не присутствовал. Конечно же, и Распутин никак не мог одобрить такой брак. Возможно, говорил об этом. А его сближение с царской семьей и собственное отдаление великий князь Николай Николаевич и сестры-черногорки восприняли так, как привыкли понимать они сами — как соперничество за влияние на Николая II.

В сентябре 1907 г. была предпринята первая попытка оклеветать Григория Ефимовича. Исследователи считают, что инициировала ее Милица Черногорская, имевшая связи в Синоде. Был вдруг поднят старый донос 1903 г., что Распутин состоял в секте «хлыстов» и проповедует ересь. Впрочем, более вероятно, что донос состряпали задним числом: он содержит явные анахронизмы, что к нему в Покровское приезжают дамы «из самого Петербурга», хотя в 1903 г. подобных гостей еще не было и быть не могло. Тем не менее Тобольской духовной консисторией было заведено дело, расследование велось очень тщательно, опытными специалистами по сектам, но оно полностью «развалилось», ничего подозрительного выявлено не было. Тобольский епископ Антоний закрыл дело.

Но в это же время стало сбываться предвидение старца Макария Актайского, его наставление Распутину: «Утешай царственных самодержцев». У наследника престола обнаружилась страшная наследственная болезнь — гемофилия. Пониженная свертываемость крови. Любая рана или ссадина могла стать для него смертельной. Любой ушиб вызывал серьезное внутреннее кровоизлияние. От резких движений могли возникнуть кровоизлияния в суставах. Средств исцеления медицина в то время не знала. Причем лечение только ухудшало состояние. Врачи пользовали мальчика новейшим и, как считалось, лучшим лекарством — аспирином. Он действительно уменьшает боль, но… медицинские светила еще не имели представления о том, что сейчас знает любая медсестра. Аспирин дополнительно разжижает кровь.

В конце 1907 г. грянула беда. Кровотечение остановить не удавалось. Мальчик угасал. Врачи исчерпали все средства и уже считали, что надежды нет. Царь и Александра Федоровна были в отчаянии — тут-то и вспомнили о Распутине. О чудесных исцелениях по его молитвам уже было известно. Послали за ним. Очевидцы потом вспоминали: «У Цесаревича Алексея был сильный приступ гемофилии. Обессиленный от потери крови, он лежал на кровати с закрытыми глазами. Рядом с ним стояла Государыня и горько рыдала. Вошел Распутин. Он повелительным тоном потребовал, чтобы все присутствующие опустились на колени и молились. Сам же устремил свой проницательный взгляд на больного ребенка и положил руку ему на голову. Цесаревич слегка вздрогнул и открыл глаза. Он не испугался, увидев около себя чужого бородатого человека, а улыбнулся. Это был знак того, что жизнь стала возвращаться к больному. Кровотечение остановилось, кризис прошел, и Цесаревич стал поправляться». Царская семья обрела в лице старца Григория мощную и надежную защиту в своем горе.

Династия выжила. Но и вся Россия быстро оживала после революционных потрясений. Столыпин навел твердый порядок. Избирательные реформы оказались довольно эффективными. В III Государственной Думе вместо кадетов и эсеров, настроенных крушить и ниспровергать, на ведущую роль вышла умеренная партия октябристов Гучкова. Он стал руководителем самой большой фракции, а потом и председателем Думы, проявлял готовность сотрудничать с правительством, поддержал Столыпина, за что заслужил конфронтацию со стороны «прогрессивной» общественности.

Кризис в экономике сменился новым мощным подъемом. С 1900 по 1914 гг. объем промышленного производства вырос втрое. По темпам роста промышленной продукции и роста производительности труда Россия вышла на первое место в мире, опередив США, которые также переживали период бурного развития. По объему производства наша страна занимала четвертое, а по доходам на душу населения — пятое место в мире. Впрочем, эти цифры определялись зарубежными исследователями и являются весьма некорректными. Потому что в системы экономики западных держав были включены и их колонии (или, у США, сырьевые придатки). За счет этого обрабатывающая промышленность метрополий получала высокие показатели. Но «души населения» колоний и придатков в расчет не принимались. И если бы к жителям Англии добавить население Индии, Бирмы, Египта, Судана и т. д., то реальная цифра «доходов на душу» оказалась бы куда ниже российской. В развитии российской экономики участвовал и иностранный капитал. Но объем зарубежных вложений в отечественную промышленность составлял 9–14 % — примерно столько же, сколько в западных странах. Это было нормальным явлением — привлекать иностранные инвестиции. Внешний долг России к 1914 г. (8 млрд франков — 2,996 млрд руб.) был вдвое меньше, чем внешний долг США.

Средняя заработная плата рабочих в России была самой высокой в Европе, уступала только американцам (но в США была выше интенсивность труда, там рабочих «выжимали» сильнее). В сельском хозяйстве тоже наблюдался значительный подъем.

В исторической литературе можно встретить утверждения, что аграрная реформа Столыпина не удалась, потому что разрушить патриархальную сельскую общину не удалось, из нее выделилось лишь 8 % крестьян. Но эта оценка категорически неверна. Потому что Столыпин вовсе не ставил себе целью разрушение крестьянской общины. Он намечал реформирование сельского хозяйства в целом, и для этого предусматривались несколько путей.

Кто выходил из общины? С одной стороны, зажиточные «кулаки», желавшие выделиться в индивидуальные хозяйства. С другой — бесхозяйственная беднота, пьяницы, гуляки, чтобы получить возможность продать свою землю. Но те и другие мешали общине! Первые подминали ее под себя, вторые были для нее обузой. Освободившись от них, община получала более эффективные возможности развиваться. А реформы Столыпина предлагали ей такие пути, как кооперация, при поддержке правительства создавались агрономические курсы для крестьян, опытные станции сельскохозяйственной техники. Этими возможностями воспользовались более половины крестьян. Значительно повышалась урожайность, росло благосостояние. Для желающих развернулись и переселенческие программы — из перенаселенных центральных губерний можно было переехать и получить вдоволь земли на Алтае, в Сибири, Казахстане, на Дальнем Востоке.

Не мешает вспомнить и о том, что аграрные реформы были лишь частью единого комплекса, задуманного Столыпиным. Их должны были дополнить административные преобразования — законы о сельском, волостном, уездном управлении. Выборному общинному самоуправлению предоставлялись большие права, даже передавалась часть полицейских функций. Таким образом, опорой монархии становились не дворянство и чиновники, уже насквозь зараженные разрушительными западными теориями, а большинство народа! Но эти законы, казалось бы целиком демократичные, Дума, взывающая о «демократии», почему-то так и не приняла.

Да, наряду с успехами можно было отметить и тревожные симптомы. В годы революции в России стали активно плодиться масонские ложи. Манифест от 17 октября о даровании гражданских свобод был воспринят «вольными каменщиками» как снятие запретов на их деятельность. Они даже сделали попытку официально регистрироваться как легальные организации. Правда, этого власти не позволили, но они множились и без регистрации, в 1906 г. только Великий Восток (французское политическое масонство) создал около 50 лож в России.

А вот с Союзом Русского Народа стало неладно. В 1906–1907 гг. он стал самой массовой организацией в стране. Его благословляли и вступили в него св. праведный Иоанн Кронштадтский, будущий патриарх епископ Сергий (Страгородский), будущие священномученики епископ Макарий (Гневушев), выдающийся богослов и проповедник протоиерей Иоанн Восторгов. На собрания Союза стекалось по 20–30 тыс. человек. Проводились Всероссийские съезды русских людей (а национальность определялась в Российской империи не по происхождению, а по вере. К «русским» относились украинцы, белорусы, молдаване и выходцы из любых других народов, принявшие православие). По городам создавались дружины самообороны, иногда вооруженные.

Но начались вдруг интриги внутри Союза. Его основателя и идейного вдохновителя, врача Александра Дубровина, стал теснить в руководстве честолюбивый заместитель, Владимир Путишкевич. После конфликтов он вообще откололся, создал отдельную организацию — Союз Михаила Архангела. Покатились и дальнейшие дрязги. Дубровин был противником парламентаризма, выступал за возврат к неограниченной монархии, а против него выступил Марков, считая Думу положительным явлением. Нашлись и другие деятели, метившие на лидерство. Дубровина вообще попытались отравить. А пока он лечился, его заменили в руководстве графом Коновницыным. От Союза отвернулась и церковная верхушка, запретила священнослужителям участвовать в нем. Перессорившись, Союз Русского Народа распался на несколько обломков. Те из них, которые получили представительство в Думе, стали блокироваться с октябристами Гучкова.

После русско-японской войны было обращено большое внимание на изучение ее опыта, повышение боеспособности войск. Комиссию по реорганизации армии возглавил великий князь Николай Николаевич. Но и в этих вопросах Гучков неожиданно стал играть очень яркую роль. Он предложил создать в Думе комиссию по государственной обороне и сам же возглавил ее. Со стороны царя и военного командования такая инициатива вызвала недоумение и недовольство. Руководство вооруженными силами они считали собственной прерогативой и допускать в военную сферу думских политиков не считали нужным.

Но Гучков повел очень умелую игру. Своими союзниками он сделал молодых генералов и полковников — энергичных, талантливых и при этом недовольных начальством. Считавших, что в высших эшелонах командования засели ретрограды, а их самих затирают, не дают ходу. Из военных друзей Гучков создал подобие неформального клуба. Они встречались дома у Александра Ивановича, обсуждали армейские проблемы. Этот «Домашний генеральный штаб» или «кружок Гучкова» подавал действительно ценные идеи по реорганизации вооруженных сил, Гучков собирал здесь и информацию о недостатках, а потом озвучивал ее с думской трибуны.

Особенно громкой стала история с великими князьями: по давней традиции они возглавляли рода войск, те или иные направления работы в армии. В 1908 г. Гучков произнес речь, где вывалил факты, перечислил имена великих князей и показал, что их руководство является помехой для вооруженных сил. Подхватили газетчики, раздули скандал. Царь был очень возмущен, но не самим вскрытием негатива, а методами Гучкова. Говорил, что председатель Думы вполне мог сделать ему конфиденциальный доклад. А речь с думской трибуны, по сути, подрывала авторитет царствующего дома. В общем-то, многое было правильно, со многим Николай II согласился, и некоторых великих князей вскоре убрали с командных постов. И другие преобразования, которые разрабатывала и предлагала думская комиссия, оказывались нужными и полезными.

Но в случае с великими князьями для Гучкова получился полезным как раз скандал, очень поднял его персональный рейтинг. А в военной верхушке в результате его деятельности образовалась трещина. Среди генералов и старших офицеров, причем лучших и настроенных однозначно патриотически, стала складываться группировка, ориентирующаяся не на царя, а на Думу. Ну а Н. Н. Берберова приводит данные из доклада масона Маргулиеса, сообщавшего о «военной ложе», куда вошли Гучков, генерал Гурко, полковник Половцев и еще ряд лиц «Домашнего генерального штаба».

А укрепление вооруженных сил было действительно насущной задачей. Международная обстановка оставалась нестабильной. В 1908 г. она обострилась очередной революцией — в Турции. Здесь существовала либеральная партия «Иттихад» («Единение и прогресс»), тесно связанная с масонской ложей «Молодая Турция», из-за этого членов партии чаще называют «младотурками». Существовали и армянские партии «Гнчак», «Дашнакцютюн», также переплетенные с масонскими структурами.

Все эти партии в Османской империи были запрещены. «Дашнакцютюн» создавала в армянских селениях отряды самообороны, поскольку султан Абдул-Хамид несколько раз устраивал резню армян. Но она участвовала и в русской революции, примыкая к эсерам. После ее подавления многие боевики «Дашнакцютюн» бежали в Турцию. В Париже младотурки и армянские дашнаки провели совещание и договорились объединить усилия. В это время в Македонии вспыхнуло новое восстание, турецкие войска выступили усмирять его, но среди офицеров многие состояли в заговоре. Момент сочли удачным. «Иттихад» и «Дашнакцутюн» подняли мятеж в Стамбуле. Султан вынужден был согласиться на конституционные реформы, созвать парламент, предоставив ему большие полномочия.

Правда, турецкие консерваторы скрытно подтянули в столицу надежные воинские части, и Абдул-Хамид сделал обратный ход. Отменил все уступки, объявил свою власть неограниченной. Но взбунтовалась армия в Македонии. Двинулась на Стамбул. К ней присоединились и македонские повстанцы, сразу прекратившие войну. Абдул-Хамида заставили отречься от престола. Выслали в Салоники, где он доживал век под домашним арестом. Султаном провозгласили его брата Мехмеда Решада, но он стал только марионеткой, от его лица стал править младотурецкий триумвират: Энвер-паша, Талаат-паша и Джемаль-паша.

Для России последствия оказались сперва очень неопределенными. С одной стороны, Абдул-Хамид был ее убежденным врагом. С другой — и революционеры никак не были друзьями царского правительства. Зато российскую оппозицию роднили с ними политические симпатии, а многих и масонские связи. Делегация кадетской партии решила посетить Турцию, перенять полезный опыт. Позже кадет и масон Маргулиес вспоминал: «В 1908 г… трое русских, я в том числе, решили съездить в Константинополь, чтобы познакомиться с техникой турецкого переворота… Неудача нашей революционной попытки 1904–1905 года, удача турецкой делала поездку поучительной. Каково же было изумление… когда в приемной Ахмет-Риза Бея мы встретили Гучкова». Встревоженные кадеты пытались предостерегать турок, что это сторонник правительства, дружит с «черносотенцами». Но те успокоили, что с Гучковым у них нормальные отношения. «Консультации с турецкими товарищами» стали совместными. А когда Александр Иванович вернулся в Россию, к его партии октябристов тоже пристало прозвище «младотурки».

Событиями в Стамбуле заинтересовались не только кадеты и октябристы. Респектабельная либеральная газета «Киевская мысль», самая читаемая на юге России, решила послать в Турцию своего корреспондента. Хотя по какой-то странной причине выбрала для этого беглого политического преступника, Александра Гельфанда — Парвуса. Появились его статьи, радостно приветствующие свержение «кровавого Абдул-Хамида», и читателям нетрудно было увидеть слегка завуалированные аналогии с Россией.

Впрочем, работа Парвуса не ограничилась журналистикой. «Киевская мысль» принадлежала мультимиллионеру Льву Бродскому. Его называли «королем» Киева. Он был членом правления нескольких банков, контролировал более четверти производства сахара в России, судоходство по Днепру, ему принадлежали крупнейшие мукомольные и другие предприятия, театры и игорные дома Киева, акции железных дорог на Украине [27]. А революция нарушила снабжение в Турции, развалила хозяйство. Парвус наладил поставки продовольствия от хозяев «Киевской мысли» и их компаньонов — муки, зерна, сахара, — чем спас Стамбул от голода.

Но оказалось, что Парвус связан и с Бэзилом Захарофом, директором британских заводов «Виккерс» и крупнейшим мировым продавцом оружия. Столь почтенный предприниматель снабжал оружием и русских, и турецких революционеров, при этом давно и плодотворно сотрудничал с английской разведкой. Сам Парвус, имея такие связи, стал экономическим и финансовым советником турецкого правительства. Через него начали действовать и германские фирмы. Он стал представлять в Стамбуле концерн Круппа и другие немецкие компании.

Повышенное внимание к Турции было, конечно же, неслучайным. Здесь, на Балканах, в Малой Азии, в зоне Черноморских проливов, пересеклись интересы многих великих держав. И революция вскоре спровоцировала кризис, поставивший Европу на грань большой войны. После русской победы над Османской империей в сражениях 1877–1878 гг. был заключен Сан-Стефанский мирный договор, по которому Босния и Герцеговина отходили к Сербии. Но вмешались Англия, Германия, Австро-Венгрия, Италия, Франция. На Берлинском конгрессе условия мира перекроили. В частности, Босния и Герцеговина формально остались в составе Османской империи, но передавались под мандатное управление Австро-Венгрии. Теперь Вена решила воспользоваться смутами в Турции. В 1909 г. она объявила об окончательном присоединении Боснии и Герцеговины. Но и Сербия не забыла о своих претензиях на эти земли, возмутилась, объявила мобилизацию.

Австрийцы стали сосредотачивать войска против нее. Французская дипломатия взялась обхаживать русских, подталкивала поддержать сербов. Но подал голос и германский кайзер. Предъявил вдруг царю ультиматум. Требовал не только выразить согласие на действия Вены, но и надавить на Сербию, чтобы тоже признала аннексию Боснии и Герцеговины. В противном случае угрожал выступить «во всеоружии». Многие члены русского правительства и депутаты Думы даже тон обращения сочли оскорбительным — на Россию цыкнули, как на второсортное княжество.

Однако решительным противником войны выступил Столыпин. Он настоял: требованиям Берлина и Вены надо безоговорочно уступить. Сербию предупредили, и она вынуждена была смириться.

А в 1910 г. в Потсдаме состоялась встреча Николая II с кайзером. Столыпин произвел на Вильгельма II глубочайшее впечатление. Он доказал германскому императору: войны между нашими странами нельзя допускать ни в коем случае. Потому что она закончится падением обеих империй. Удалось сгладить накопившиеся трения, договориться о взаимных уступках. Россия обещала не участвовать в английских интригах против Германии, признавала немецкие интересы в Турции. Взамен просила не поддерживать австрийцев на Балканах и признать Северный Иран сферой влияния русских. Стороны должны были обязаться не участвовать во враждебных друг другу союзах. Кайзеру такие условия понравились. Но встреча завершилась, и его принялось обрабатывать собственное окружение. Когда составлялся письменный текст соглашения, немцы постарались убрать из него все конкретные пункты, в том числе неучастие во враждебных союзах. А поддержку австрийцев не прекратили.

Правительство Столыпина сумело нормализовать и сложную ситуацию на Дальнем Востоке. В одряхлевшей Китайской империи царил полный развал. А Япония после войны завязла в долгах. Воспользоваться этим намеревались американцы. Для них настало время пожинать плоды русско-японской войны, проводить ту самую политику «открытых дверей», которую провозглашал Вашингтон. То есть внедряться самим в экономику здешнего региона. Особенную активность в данном отношении проявлял партнер Шиффа — «железнодорожный король» Гарриман.

Ему принадлежала магистраль, проложенная через США, от Нью-Йорка до Калифорнии, и Гарриман со своими компаньонами с огромным аппетитом косились на Транссибирскую магистраль России. Разрабатывались проекты перекупить ее, продолжить до Голландии и Англии, создав кругосветный железнодорожный концерн под американским контролем. Забрасывались удочки в Петербург о продаже акций магистрали — и непосредственно, и через посреднические фирмы. Но очень быстро стало ясно, что царь не намерен даже вести переговоров по данному поводу. Транссибирская дорога была национальным и государственным достоянием, сам Николай II, будучи наследником, возглавлял комиссию по ее строительству.

Но русско-японская война открыла возможности для других планов, хоть и более медленных. В счет долгов прибрать к рукам Южно-Маньчжурскую железную дорогу, которую Россия по условиям мира уступила Токио. Внедриться таким образом в Маньчжурию. А дальше можно будет расширять свое влияние на Китайско-Восточную железную дорогу. И на Транссибирскую… С предложением о продаже Южно-Маньчжурской магистрали в качестве представителя Гарримана поехал в Японию сам Шифф. А послом США в Китай президент Тафт в 1909 г. назначил Чарльза Крейна, тесно связанного и с российскими железными дорогами через свою компанию «Вестингауз», и с российской оппозицией.

В США считали вопрос уже почти решенным, однако Япония отлично поняла, что будет означать для нее внедрение американцев в Маньчжурию и Китай, и Шифф неожиданно получил отказ. Кроме того, Япония представила госдепартаменту категорические возражения против назначения Крейна послом в Китай. За два дня до его отъезда из США пришлось отменить это решение. Шифф разгневался. Вознамерился показать, как ссориться с американцами. Он отправился в Корею, созвал туда представителей других крупных концернов. Запустили своих агентов в Маньчжурию, Китай, Корею организовывать американские фирмы и напрочь вытеснять японские.

Но руку поддержки Токио протянула… Россия. Возникло предложение разделить сферы влияния. Япония с радостью согласилась. Она высказала свои пожелания аннексировать Корею. Царское правительство заявило, что не будет возражать при условии, что русские возьмут под контроль Монголию. Договорились и о Китае. Южная часть отходит под японское влияние, северная — под русское. В 1910 г. подписали соглашение, вчерашние враги стали друзьями. Японцы не замедлили забрать Корею себе. А американцы остались с носом. Их в Китай не пустили. Шифф написал разъяренное письмо барону Корекойо, с которым вел переговоры о займах — обвинял Японию, что она вошла в альянс с врагами всего человечества и ее теперь ждут крупные неприятности.

Между тем Столыпин пытался сгладить и внутренние напряжения в России. Он прекрасно понял, какую роль в разжигании русофобии играет «еврейский вопрос». Еще в 1907 г. он подготовил закон об отмене «черты оседлости». Уж такой законопроект Дума отвергнуть никак не могла! Его и не отвергали. Но… как будто не замечали. Ни II, ни III, ни IV Государственная Дума просто не стали его рассматривать. Он так и пролежал в Думе до самой революции, хотя в это же время либералы продолжали использовать «еврейский вопрос» для нападок на царское правительство.

Но премьер-министр, отнюдь не будучи антисемитом, увидел и другое. Основной экспорт России — хлеб, сахар и др. — целиком попал в руки Бродских и родственных им магнатов. Столыпин начал проработки, чтобы пресечь их монополию. Хотя сделать этого не успел. Он мешал слишком многим. Террористы вели на него настоящую охоту. Было 11 покушений, пострадали его сын и дочь. Но и в отношения между царем и премьер-министром недоброжелатели каплю за каплей вносили яд, стало намечаться охлаждение.

В марте 1911 г. со Столыпиным внезапно рассорился Гучков, до сих пор выступавший его опорой в Думе. Причина разрыва выглядела довольно странно. Петр Аркадьевич предложил новый закон о земствах в западных губерниях. В существующей системе там были представлены только крупные землевладельцы, в основном поляки. По проекту премьер-министра ценз снижался, и в земствах получали преобладание русские. Закон был вполне демократичным, Дума его приняла. Но отклонила верхняя палата, Госсовет. Тогда Столыпин все-таки «продавил». Настоял, чтобы Николай II на три дня приостановил работу парламента, а в таких случаях закон вводился царским указом. Но Гучков, выступавший сторонником закона, вдруг возмутился и ушел с поста председателя Думы. Заявлял, что закон-то хорош, но подобные методы недопустимы. Исследователи приходят к выводу, что Гучкову в данное время зачем-то понадобилось отмежеваться от Столыпина и ему просто подвернулся подходящий повод.

А в ноябре 1911 г. премьер-министр поехал с государем в Киев и был смертельно ранен. Это преступление до сих пор окутано загадками. Николай II с семьей и сопровождающими лицами должен был посетить городской театр. Билеты на представление получила только местная верхушка, театр охранялся, посторонние не допускались. Но в Охранное отделение обратился провокатор Дмитрий Богров. Доложил, что на Столыпина готовится покушение и он сможет опознать злоумышленников. Заместитель министра внутренних дел Курлов (пост министра занимал сам Столыпин) приказал начальнику киевского Охранного отделения Кулябко выдать Богрову пропуск в театр. Он смог пронести револьвер, в антракте подойти к Петру Аркадьевичу и спустить курок.

Кто стоял за этими выстрелами? Богров не назвал никого, был осужден и казнен. Кулябко позже почему-то изменил показания. Выгородил Курлова. Стал говорить, что пропуск выдал по собственной инициативе. Но и сам легко отделался. Квалифицировали как халатность, уволили со службы. Известно, что у родственников Богрова впоследствии брал интервью Троцкий. А брат террориста Сергей Евсеев был большевиком, близким к Ленину. Кстати, сам театр, где прозвучали выстрелы, принадлежал «королю Киева» и хозяину «Киевской мысли» Бродскому…

В завещании Столыпин написал — похоронить его там, где он погибнет. Поэтому он упокоился в Киево-Печерской лавре, и получилось так, что его могила оказалась по соседству с мощами св. Ильи Муромца. Они лежат рядом. Два защитника России. Один силился спасти ее накануне хаоса междоусобиц и татарского нашествия. Другой — на пороге революционной катастрофы. Но трагическим антрактом в киевском театре завершился и «антракт» в великих трагедиях Российской империи. Из-за кулисы открывали занавес для следующих действий.

В начале ХХ в. финансово-промышленные магнаты США и Англии уже очень хорошо научились делать бизнес на революциях — это приносило не только политические выгоды, но и колоссальные прибыли. Так, в 1903 г. крупнейшая в США финансовая компания Моргана и ряд других концернов организовали революцию в Колумбии. В результате от нее отделилась Панама, и американцы получили «на вечные времена» Панамский перешеек, осуществили сверхвыгодное предприятие, построив Панамский канал.

В это время обострилась и борьба за нефтяные месторождения — началось производство автомобилей, аэропланов, на кораблях появились дизельные турбины. Богатейшие запасы нефти были открыты в Иране, и сразу после этого, в 1905 г., здесь грянула революция. Местные либералы заставили шаха Музефер-эд-Дина согласиться на демократические реформы, ввести конституцию. Но вместо «благ демократии» страна покатилась в полный хаос, и южная часть Ирана с нефтяными промыслами под контроль Англии.

Нефть обнаружили и в Мексике — и случилось в 1910 г. то же самое — революция. Тоже вроде бы за демократию, против диктатора Диаса. Но предводители различных группировок схлестнулись в такой свирепой гражданской войне, что о свергнутой диктатуре оставалось только мечтать. Разных конкурирующих вождей поддерживали правительства и финансовые круги Англии, Германии, США. Выиграли американцы, на Панчо Вилью делали ставки банк Моргана «Гаранти Траст», компания Рокфеллеров «Стандарт Ойл». Кстати, забегая вперед, можно сказать, что и туркам их революция ничего хорошего не принесла. Войны внешние и гражданские, геноцид христианских народов, распад Османской империи. Ее владения — Ирак, Ближний Восток, Аравия — достались англичанам, Сирия — французам.

А Гучков, уйдя с поста председателя Думы, покатил в эпицентр следующей революции, хотя ее вроде еще не было. В Китай. Встречался там с регентом малолетнего императора Пу И, с лидерами оппозиции и в интервью газетам за полгода до революции уверенно предсказывал, что она будет. Стоит отметить, что в Китае, как и в Македонии, косвенно пересеклись пути Гучкова и… Крейна. Потому что здешнюю революцию готовили американцы. Соглашение России и Японии помешало им влезть в эту страну. А правительство Китая не осмеливалось нарушать волю Петербурга и Токио. Значит, надо было свергнуть это правительство. Именно Крейн взялся финансировать Сунь Ятсена и тайное общество «Тонг Мэн Хуэй», которое в 1911 г. подняло восстание. Деньги для революции шли через нью-йоркский синдикат «Хант, Хилл энд Беттс» — партнеров Крейна [70].

Природные богатства России тоже очень интересовали западных бизнесменов. Например, один из магнатов американской горнодобывающей промышленности Герберт Гувер — будущий министр торговли и президент США — успешно поработал в Китае, стал директором китайской фирмы «Чайнз Инженеринг энд Миннинг Компани», партнером английской компании «Бевинг-Моринг». В 1907 г. он отправился в Россию, под видом обычного инженера поступил на уральские предприятия, вел разведку. Через подставных лиц скупал акции, стал совладельцем Кыштымского медеплавильного завода, директором британской Российской Объединенной корпорации. Иностранцев притягивали бакинская и грозненская нефть, месторождения золота, железные дороги.

Конечно, великую Российскую империю трудно было сравнить с Китаем, Мексикой или Ираном. Но как раз в 1911 г. против нее тоже начала готовиться атака.

Шифф неожиданно потребовал от президента Тафта расторгнуть торговый договор с Россией, заключенный еще в 1832 г. Тот не понимал — зачем? Но могущественный банкир раздул бурю в прессе, добился, что и сенаторы присоединились к его требованию. Тафт счел за лучшее подчиниться. Договор был расторгнут. Причем в материальном плане американская сторона проиграла от этого гораздо больше, чем русская. Но для организаторов главное было опять перенастроить общественное мнение против России.

А в 1912 г. в США состоялся международный сионистский съезд. Отнюдь не тайный, прибыли 3 тыс. представителей из разных стран, ход съезда широко освещался прессой. Газета «Нью-Йорк Сан» публиковала речь партнера Шиффа, банкира Лоеба: «Конечно, неплохо отменять договоры, но лучше… освободиться навсегда от имперского деспотизма… Подобно тому как трусливая Россия вынуждена была уступить маленьким японцам, она должна будет уступить богоизбранному народу… Деньги могут это сделать» [48, 70].

И в том же 1912 г. в США состоялись президентские выборы. Демократическая партия выставила кандидатуру Вудро Вильсона. В высших политических эшелонах это был человек совершенно новый, ученый-историк. Он назвал свою программу «Новая свобода» — ратовал за защиту прав «маленького человека» от засилья крупных корпораций. [31]. Конечно, такая агитация имела огромный успех у избирателей. Он стал президентом с рекордным в истории США перевесом голосов. Но стояли за Вильсоном люди далеко не «маленькие». Председателем финансового комитета Демократической партии был Чарльз Крейн. Он сделал большой личный вклад и организовал финансирование предвыборной кампании. А ее режиссерами стали нью-йоркский банкир Бернард Барух и финансист из Техаса Эдвард Мандел Хауз (или «полковник Хауз» — но в армии он не служил, в южных и западных штатах США титул «полковника» передается по наследству).

Вильсона поддержали самые влиятельные банкиры и промышленники: Морган, Шифф, Варбурги, Рокфеллеры и др. Хауз стал ближайшим советником и личным другом президента. Взялся направлять его политику, подмяв под себя госдепартамент и аппарат Белого дома. Еще одной чертой Вильсона, вполне подходящей для покровителей, стала ненависть к монархиям, особенно к русской. Вдобавок он был воинствующим протестантом и соглашался с доводами Хауза, что православие «слишком ортодоксально», слишком нетерпимо к протестантским конфессиям [4]. А значит, русские вообще «не настоящие» христиане.

Главным, на чем сосредоточили усилия новый президент и его администрация, стали отнюдь не нужды «маленьких людей», а финансовые реорганизации. В США из-за нехватки средств для развития национальной промышленности действовал закон, запрещавший вывоз капиталов за рубеж. Вильсон и Хауз добились его отмены. А кроме того, провели закон о создании Федеральной Резервной Системы (ФРС), по функциям соответствующей Центробанку, имеющей право печатать доллары, но она является не государственной структурой, а «кольцом» частных банков и независима в своих решениях от правительства. Отныне в Америке вполне официально возникла вторая, теневая структура власти, финансирующая правительство. Не так уж трудно понять, что подобные шаги предпринимались в ожидании грядущей войны. Олигархи США заранее готовились наживаться на займах и поставках сражающимся сторонам.

Впрочем, предвидеть скорое столкновения было не столь уж трудно. В 1911–1912 гг. в Германии были приняты законы о чрезвычайном военном налоге, увеличении армии, программа модернизации вооружений. Рассчитана она была до 1916 г. Но вскоре постановили, что программа должна быть выполнена раньше — к весне 1914 года. Военные приготовления активизировала союзница немцев, Австро-Венгрия. Они втягивали в альянс Турцию.

Важное внимание уделялось и развертыванию сетей разведки. Одним из руководителей германских спецслужб стал крупнейший из немецких банкиров Макс Варбург. Он курировал деятельность «Комми-ферейна», профессионального объединения немецких приказчиков и коммивояжеров в разных странах. Для них специалистами военного министерства была разработана форма отчетов, которые они обязаны были регулярно посылать в правление союза. Отчеты превратились в полноценные разведдонесения. Циркулярами генштаба № 2348 от 7 апреля 1908 г. и № 2348-бис от 22 июня 1913 г. в представительства разведки были превращены филиалы немецких фирм в России, в число их сотрудников направлялись профессиональные шпионы [56].

Можно ли считать случайным совпадением, что одновременно с этими событиями начался новый подъем у российских революционеров? Им снова стала помогать западная общественность. Если в 1908 г. Австро-Венгрия отказалась принять Ленина, то сейчас она распахнула двери для большевиков. Да и сам Ленин до недавнего времени цеплялся за альянс с меньшевиками. А теперь почувствовал себя достаточно сильным, получил какую-то поддержку.

В январе 1912 г. он смог провести в Праге всероссийскую конференцию — и уже не общую, а чисто большевистскую. В резолюциях провозглашалась «беспощадная война против царской монархии», против «партий помещиков и капиталистов». Был создан свой ЦК, отдельный от меньшевиков. В Австро-Венгрии у Ленина нашелся активный помощник — Якуб Ганецкий. Выходец из семьи богатого торговца и промышленника, по данным Н. Н. Берберовой — родственник Парвуса. Он добился разрешения Владимиру Ильичу поселиться в Кракове, в австро-венгерской части Польши.

До сих пор Ганецкий курировал в партии побеги революционеров из ссылок, обеспечивал каналы перехода границы. Соответственно, был связан с австрийскими спецслужбами. Сейчас он стал опекуном и правой рукой Ленина, и «окна» на границе как раз пригодились. Квартира Владимира Ильича в Кракове и горном местечке Поронине, куда выезжали на лето, стала подобием штаба. Из России сюда и обратно ездили курьеры, переправлялась литература. Не заметить столь бурной деятельности было невозможно, но Крупская вспоминала: «В Кракове полиция не чинила никакой слежки, не просматривала писем» [39]. Значит, получила команду не мешать.

Большевики в союзе с меньшевиками смогли провести избирательную кампанию в IV Думу. Но после этого 6 большевиков, получивших депутатские мандаты, образовали отдельную фракцию. Под ее эгидой в Петербурге началось издание легальной газеты «Правда». Партия эсеров формально в выборах не участвовала. Но кандидаты эсеров прошли в Думу под маркой «народных социалистов», как Чайковский, или «трудовиков», как Керенский.

Была предпринята и попытка объединить перессорившуюся российскую социал-демократию. Самой подходящей фигурой выглядел Троцкий. Он занимал промежуточную позицию между большевиками и меньшевиками. В августе 1912 г. в Вене была организована еще одна партийная конференция. Инициатором выступал Троцкий. Но и у него нашелся умелый помощник, лидер киевских социал-демократов Ларин (Лурье). Впрочем, с объединением ничего не вышло. От большевиков отказались присутствовать «цекисты» (ленинцы), «примиренцы», от меньшевиков — плехановцы. А приехавшие делегаты переругались между собой. В результате возникла лишь небольшая фракция «межрайонцев» во главе с Юреневым — она искала примирения между большевиками и меньшевиками, ориентировалась на Троцкого.

И тогда же, в 1912 г., внутри России был дан старт информационной войны. Хотя на этот раз не было никаких «погромов». Экономическое состояние страны было превосходным. Предлогов для нагнетания напряженности в обществе как будто не наблюдалось. Но такой предлог создали искусственно — им стали нападки на… Распутина. А Григорий Ефимович по-прежнему оберегал наследника Алексея, спасал его во время приступов. Такие случаи многократно фиксировали царские врачи, другие очевидцы. Об этом писала придворная дама Юлия Ден. Правда, ее мышление было слишком рациональным, она объясняла исцеления «совпадениями». Но удивлялась, что «совпадения» происходили постоянно.

Самое поразительное чудо отмечал врач Боткин — приступ у Алексея был особенно тяжелым, а Григорий Ефимович уехал к себе в Покровское. Доктора прилагали все усилия, но мальчику становилось только хуже. Уже заготовили Манифест о смерти наследника… И вдруг пришла телеграмма из Посровского: «Пусть врачи не мучают Маленького, молюсь, он здоров». Пораженный Боткин писал: внутреннее кровотечение действительно остановилось. Мало того, старец Григорий уверенно предсказывал полное исцеление! Говорил, что по достижении 16 лет мальчик станет совершенно здоровым! Медицина не могла этого сделать, а он мог!

Исцелял он не только царевича, а многих других. Та же Ден, не верившая в чудеса, вспоминала, как ее маленький сын заболел дифтерией в тяжелой форме, доктора помочь не могли. Но стоило позвать Григория Ефимовича, он быстро пришел, помолился, и на следующий день ребенок оказался здоровым, к страшному удивлению врачей. Сына великого князя Петра Николаевича Распутин избавил даже от эпилепсии. Продолжались и встречи царя и царицы со своим духовным другом просто для беседы. Они происходили нечасто. Иногда через месяц, иногда через 2–3 месяца. Но Николай II и его супруга очень ценили эти встречи. Простая и искренняя вера Григория Ефимовича оказывалась созвучной их собственным устремлениям. Укрепляла и поддерживала их. Распутина искренне полюбили и царские дети.

О государственных делах, политике, назначениях при этих разговорах даже речи не было. Старец Григорий давал чисто духовные советы (он был малограмотным, но Священное Писание знал наизусть!), рассказывал о жизни русской деревни, о впечатлениях в своих путешествиях, если царь интересовался его мнениями по тому или иному вопросу — отвечал прямо, откровенно, как он делал всегда. Один из самых информированных людей в империи, начальник Охранного отделения генерал Глобачев, свидетельствовал: «Влияние Распутина на императрицу объяснялось исключительно верой ее в Распутина как в молитвенника и охранителя драгоценного здоровья ее сына, наследника престола…».

Но… болезнь наследника считалась государственной тайной. О ней знал очень узкий круг лиц. Николай II и Александра Федоровна как раз по этой причине уединились в Царском Селе, отказались от всех великосветских развлечений. Поэтому и о причине, по которой Распутина периодически вызывали во дворец, хранилось сугубое молчание. А сам факт, что безвестный странник регулярно встречается с самим царем, вызывал зависть, порождал сплетни. Григория Ефимовича обвиняли в шарлатанстве, в том, что он лечит людей, не имея ни квалификации, ни разрешения, хотя он не «лечил». Не пользовался никакими травами, кореньями, знахарскими заговорами, гипнозом (попробуй-ка применить гипноз для царевича за тысячи километров, из Покровского!) Распутин только молился — и его молитвы действовали.

В 1910 г. он перевез в снятую столичную квартирку собственных дочерей, отдал их в гимназию. А вокруг него образовалась общинка из таких людей, как Анна Вырубова, которые тоже тянулись душой к Богу, а от старца жаждали духовных советов, почитали за радость как-то послужить ему и помолиться вместе с ним. Но уж этого «просвещенное» и развращенное столичное общество вообще было не способно понять. Строились грязные догадки, пускались слухи. А любой верующий отлично знает, насколько агрессивными к их вере бывают неверующие.

Журналист Михаил Новоселов опубликовал две едкие статейки в «Московских Новостях», обзывая Распутина «духовным гастролером». Не переводились и доносы. Столыпин озаботился, что все это относится к человеку, близкому к государю. Установил за Григорием Ефимовичем полицейское наблюдение. Но, изучая донесения, очень быстро убедился, что сплетни абсолютно беспочвенны, и наблюдение было снято. Однако те же слухи проникали в церковную среду. А среди высокопоставленных служителей церкви положение Распутина, допущенного ко двору, рождало ядовитые всходы зависти. Ведь они считали себя фигурами куда более весомыми и заслуженными, чем какой-то «мужик».

В начале 1911 г. на заседании Синода был поднят вопрос, что Распутина надо удалить от царя. При встрече с Николаем II об этом высказался митрополит Санкт-Петербургский и Ладожский Антоний. Государь вполне резонно и сдержанно указал, что встречи с Григорием — его личное, семейное дело. А Распутин вообще избегал с кем-либо спорить, ссориться. От начавшихся нападок он решил просто удалиться. Во второй раз отправился в паломничество в Иерусалим. Когда он вернулся, прежние голоса недоброжелателей вроде бы притихли. Но у него обнаружился новый враг. Им неожиданно оказался недавний друг Григория Ефимовича, иеромонах Илиодор (Сергей Труфанов).

В его судьбе можно увидеть кое-что общее с Гапоном. Он тоже пытался брать пример со св. Иоанна Кронштадтского, помогал нищим, ухаживал за больными. Окончив духовную академию, был направлен иеромонахом в Почаевский монастырь на Украину. Приобрел известность в годы революции, вступив в Союз Русского Народа. Илиодор оказался великолепным оратором. Его проповеди собирали множество людей, он призывал к решительной борьбе с революционерами, клеймил евреев, призывая бить их, за что имел неприятности и от духовных, и от светских властей.

Через некоторое время Илиодор решил, что сможет более плодотворно вести служение поближе к родным местам — сам он был с Дона. Тем более что там у него имелся покровитель — Саратовский и Царицынский епископ Гермоген. Он сочувствовал Союзу Русского Народа, был одним из самых ортодоксальных поборников православия, непримиримым противником либеральной и революционной заразы. В его епархии, в Царицыне, Илиодор развернулся со всей кипучей энергией. Устраивал массовые моления и проповеди, начал «отчитывать» одержимых, умел «зажигать» толпу.

С Распутиным он познакомился еще в 1903 г., когда тот только пришел в столицу. А Гермоген выступал покровителем и для Григория Ефимовича, снова свел их вместе. Распутин к погромам не призывал никогда, к евреям относился терпимо и уважительно, не отказывал в помощи — чисто по-христиански и по-человечески. Но в горячем и увлеченном Илиодоре он увидел близкую душу, подружился с ним. Давал советы направить его бурную энергию в полезное русло, наставил основать в Царицыне Свято-Духов монастырь. По просьбе Григория Ефимовича царица выделила иеромонаху 3 тыс. рублей для организации паломничества в Саровскую пустынь, где недавно был канонизирован св. Серафим Саровский.

Распутин ездил в гости к Илиодору в Царицын. Кстати, вот здесь-то сохранился документ о молитвенной силе Григория Ефимовича. Его подписали уполномоченные от народа — Косицын, Попов, Шмелев: «Много тысяч православных царицынских людей через уполномоченных свидетельствуют, что блаженный старец Григорий имеет печать Божественного призвания; дары благодати ему даны такие: безстрастие, чудотворение, прозорливость, благодатный ум, изгнание бесов» (Чернышев А. В. Выбор пути. Религия и церковь в Сибири. Сборник документальных статей и материалов, вып. 11). В свою очередь, Григорий Ефимович приглашал Илиодора в гости к себе в Покровское.

Однако деятельность Илиодора приобретала все более анархический характер. Он позволял себе резкие выпады в адрес губернатора, других должностных лиц, оскорблял полицию, делал громкие политические заявления. А вокруг Свято-Духова монастыря формировалась многочисленная община «илиодоровцев», слушающих только своего наставника и почитающих его чуть ли не в качестве «святого» — фактически секта. Постоянно возникали конфликты, привлекавшие внимание прессы. Причем Илиодор не стеснялся давать скандальные интервью самым махровым либеральным газетам, которые разносили о нем славу вдохновителя «черносотенцев». С 1908 г. его стала регулярно отслеживать британская пресса, показывая на его примере, каковы русские православные и монархисты. Но Илиодора как раз и привлекала слава!

Синод неоднократно рассматривал подобные факты. Сперва запретил Илиодору литературную деятельность. Потом запретил и служение. Он демонстративно не подчинялся. Гермоген кое-как сглаживал ситуацию. Несколько раз выручал Григорий Ефимович, используя свои знакомства. Тем не менее скандалы повторялись даже в массовом паломничестве в Саровскую пустынь: Илиодор по пути устраивал многолюдные митинги, снова откровенничал перед газетчиками. В 1911 г. Синод принял решение о переводе Илиодора в другой монастырь, в Тульскую епархию. Но он открыто бросил вызов церкви, сбежал оттуда и продолжал своевольничать в Царицыне.

Однако как раз в это время в Илиодоре произошла разительная перемена. Он взялся кляузничать на Распутина епископу Гермогену. А тот считал иеромонаха своим учеником, верил ему. В Петербурге епископ вызвал Григория Ефимовича к себе на подворье. Начал гневно обличать его, не слушая оправданий. Гость был совершенно ошеломлен подобным оборотом, а Илиодор не позволил ему опомниться. Увлек за собой присутствовавшего писателя Родионова и набросился избивать старца.

Хотя нападки на Распутина отнюдь не избавили его от церковного наказания. Открытого раскольничества «илиодоровцев» Синод не допустил. В начале 1912 г. прежнее постановление было исполнено силой. Илиодора под конвоем жандармов водворили во Флорищеву пустынь во Владимирской епархии. А епископ Гермоген вскоре смог убедиться, что доверял «ученику» совершенно напрасно.

Илиодор взялся рассылать из пустыни скандальные письма, журналисты ехали к нему брать интервью для «желтых» сенсаций. А когда иеромонах понял, что самостоятельным «духовным вождем» ему стать не позволят, он подал в Синод прошение о снятии с себя священнического сана. Распространил послание, что раскаивается в прежних взглядах, просит прощения у евреев и вообще отрекается от православной церкви. Его еще некоторое время держали в монастыре, пытаясь увещевать, но это оказалось бесполезным. Расстригли и выпустили.

Но выяснилось, что Илиодор уже нашел себе новых покровителей. А может, имел их и раньше, создавая провокационную «черносотенную» общину. Те же самые либералы, еще вчера возмущавшиеся его нападками на евреев, подстрекательством к погромам, теперь сочувствовали Илиодору, представляли его жертвой царя и… Распутина.

Правда, сам Илиодор значил немного, высказывания такой личности недорого стоили. Но подключился уже упоминавшийся журналист Михаил Новоселов, выпустил в «Московских новостях» грязную брошюру «Григорий Распутин и мистическое распутство», газета «Голос Москвы» печатала отрывки из нее. Поскольку в публикациях задевалась царская семья, брошюру запретили, тираж конфисковали, «Голос Москвы» оштрафовали. Но тут уже подняла негодование Дума, подала запрос о незаконности наказания «Московских новостей» и «Голоса Москвы». Опять были запущены слухи, что Распутин состоит в секте «хлыстов». Председатель Думы Родзянко на аудиенции у государя прямо настаивал выгнать его.

Хотя Николай II ответил без гнева, выдержанно и строго в рамках закона. Он повелел обер-прокурору Синода Саблеру повторно провести расследование и представить результаты Родзянко, чтобы каждый смог убедиться в истинном положении дел. Розыски опять велись очень тщательно, в течение 9 месяцев. Заключение, подписанное Тобольским епископом Алексием, гласило, что Григорий Ефимович является «христианином, человеком духовно настроенным и ищущим правды Христовой», для обвинений никакого повода больше не было.

Но парламентарии даже не дожидались результатов расследования. С большой речью о Распутине выступил в Думе Гучков. Причем перед этим он специально проконсультировался с министром внутренних дел Макаровым. Тот ответил, что «это чисто личный вопрос мистики царской семьи», и добавил, что «сам министр вмешательства Распутина в государственную жизнь не ощущает». Однако Гучков «неподходящее» мнение проигнорировал. Выплеснул с трибуны настоящий шквал: «Хочется говорить, кричать, что церковь в опасности и в опасности государство… Вы все знаете, какую тяжелую драму переживает Россия. В центре этой драмы — загадочная трагикомическая фигура, точно выходец с того света или пережиток темноты веков… Какими путями достиг этот человек центральной позиции, захватив такое влияние, перед которым склоняются внешние носители государственной и церковной власти?.. Григорий Распутин не одинок, разве за его спиной не стоит целая банда?»

Если бы выпад прозвучал со стороны революционных партий, он не произвел бы такого впечатления. Но его озвучил Гучков! До сих пор заслуживший репутацию опоры власти! И в это же время по рукам стали ходить несколько писем к Распутину от лица императрицы Александры Федоровны и царских дочерей. Их размножали на гектографе, распространяли в столице и Москве, рассылали знакомым по разным городам. Все факты сходились на том, что автором вброса был Гучков. А письма он якобы получил от Илиодора. Кстати, газеты «Московские новости» и «Голос Москвы», начавшие скандальные публикации, принадлежали брату Гучкова Николаю.

Отметим, что у появившихся писем никаких доказательств подлинности не было и нет. Большинство исследователей сходится на том, что они являются подделкой. Но подделка была очень умелой. В 1912 г. в грубую ложь еще не поверили бы. А письма составили так, что в основном контексте они выглядели вроде бы безобидными. Но они показывали сам факт переписки, и отдельные фразы можно было выдергивать, трактовать в скользком смысле, оскорбительном для государыни. Николай II был возмущен до глубины души. После всего случившегося он даже не счел для себя возможным разговаривать с Гучковым. Военному министру, который должен был встречаться с ним в думской комиссии по обороне, поручил передать Александру Ивановичу, что он подлец.

А вскоре оказалось, что яростная атака на старца Григория носила совсем не случайный характер. Опять обострилась международная обстановка. В это время был заключен союз Сербии, Черногории, Греции и Болгарии — Балканская лига. Замышляли воспользоваться ослаблением Османской империи после ее революции, отобрать у нее оставшиеся европейские владения — Македонию, Албанию, часть Греции. В октябре 1912 г. войска Балканской лиги ринулись в наступление. Уже через месяц турки были разгромлены.

В России эта война подняла волну симпатий к славянским братьям. Им сочувствовали в правительственных кругах, вся общественность дружно радовалась их успехам. Собирались средства, чтобы помочь в их борьбе. Множество добровольцев уезжали сражаться в рядах болгарской и сербской армии. В их рядах сразу же оказался и Гучков, опять устремился туда с отрядом Красного Креста. Пресса соревновалась в излияниях лучших чувств. Но газета «Киевская мысль» почему-то опять весьма странным образом выбрала своего фронтового корреспондента на Балканах. Привлекла на эту роль… Троцкого.

Он начал присылать оттуда корреспонденции, совсем не согласующиеся с общим настроем в России, клеймил «руку царизма», расписывал «зверства славян», явно симпатизируя туркам. Это вызвало у читателей «Киевской мысли» возмущение, нападки других российских газет. Впрочем, позиция Троцкого объяснялась достаточно банально. Жандармский генерал А. И. Спиридович впоследствии писал: «Бронштейн-Троцкий прекратил печатание своей “Правды”. Состоя на службе у австрийской полиции, он занимается другим делом, которое питало его» [79]. А в справке русской контрразведки от 19 октября 1916 г. отмечалось, что Троцкий работал на разведывательный отдел генштаба Австро-Венгрии, где состоял под началом полковника Таковского [17]. Он сохранял связи и с Парвусом, который в это время работал и на турок, и на немцев, и на англичан. Но «Киевскую мысль» по какой-то причине устраивал такой корреспондент.

Активность разведок и обостренное внимание всего мира к событиям на Балканах имели под собой немаловажную подоплеку. Локальная война чуть не переросла в глобальную. Разбитая Турция взывала к великим державам. Австро-Венгрия объявила мобилизацию и двинула войска к сербской границе. Готовность поддержать ее выразили Германия и Италия. А Балканская лига обратилась к России. Франция подталкивала нашу страну вступиться за сербов и их союзников. Но царь повел себя осторожно. По его инициативе в Лондоне была созвана конференция для мирного урегулирования кризиса.

Однако подобное урегулирование оказалось чрезвычайно трудным. Сербия и Черногория захватили часть Албании, рассчитывали приобрести порты на Адриатике. Австро-Венгрия и Италия ультимативно заявили: если они не откажутся от своих претензий — война. Ни на какие компромиссы, предлагавшиеся Россией, венские дипломаты не соглашались. А германский кайзер предупреждал: «Момент крайне серьезен, и мы не можем дальше брать на себя ответственность по удержанию Австрии от нападения».

Французский президент Пуанкаре подстрекал Николая II занять жесткую позицию. Парижская биржа предложила русским огромный заем на случай войны. Многие члены царского правительства и военные считали, что уступать нельзя, отстоять интересы балканских стран мы обязаны. Возбужденная общественность полагала само собой разумеющимся вступиться за братьев-славян. В Петербурге проходили манифестации под лозунгами «Победу славянству!», «Крест на Святую Софию!», «Да здравствует великое содружество славян под крепкой рукой Великой России!» Вот-вот ждали указа о мобилизации.

На царя давили со всех сторон, но его собственное миролюбие подкрепил вдруг Григорий Ефимович. Единственный раз в жизни, как раз в этом случае, он оказал влияние на принятие решения — и оно стало определяющим. По свидетельствам графа Витте и Анны Вырубовой, Распутин на коленях умолял государя не ввязываться в войну. Николай II согласился с ним. Вместо мобилизации российское правительство нажало на сербов, и они согласились на уступки.

На германского кайзера тоже давили его министры и генералы. Доказывали: чем скорее начать войну, тем лучше. Но позиция России подействовала на Вильгельма. Из Берлина направили ноту австрийцам: «Попытка лишения Сербии ее завоеваний означала бы европейскую войну. И потому Австро-Венгрия… не должна играть судьбами Германии». В Вене сразу сбавили тон, согласились мириться [23].

Франция была очень разочарована согласием царя уступить, Пуанкаре искал «тайные причины такой перемены». Председатель кабинета министров Мильеран обратился к русскому атташе в Париже Игнатьеву: «Намерены ли вы и впредь оставаться безучастными зрителями проникновения австро-германцев на Балканы или, точнее говоря, насколько вам дороги интересы Сербского государства?» Игнатьев ответил: «Мы не желаем вызвать пожар европейской войны и принимать меры, могущие произвести европейский пожар» [32].

Война не состоялась. России было подарено еще полтора года мира. Но если сопоставить факты, то невольно напрашивается версия, довольно неожиданная на первый взгляд. Теневые инициаторы клеветнической кампании против Григория Ефимовича, обвинявшие его в шарлатанстве, возмущавшиеся, что рядом с царем очутился «проходимец», сами прекрасно знали, что все это ложь! Боялись они как раз противоположного. Его настоящей духовной силы, способности предвидеть грядущие события. Обеспокоились, что рядом с государем появился человек, который может уберечь его от ошибок. Что и случилось… Хотя Распутин в итоге нажил новых врагов. Одним из них стал председатель Думы Родзянко, развернувший по стране пропаганду «поддержать братьев». Другим — великий князь Николай Николаевич. В случае войны его ждал пост Верховного Главнокомандующего.

Дочь Распутина Матрена рассказывала: «Тогда, в 1912 г., Николай Николаевич ворвался к нам в квартиру. Он кричал на отца: “Ты свинья, Григорий, грязный неблагодарный мужик! Без меня ты был бы ничем, ничем — просто грязным бродягой! Кто привел тебя к царю? Кто? И вот твоя благодарность? Теперь, когда мне выпал такой случай, ты мне мешаешь?!” Отец ответил: “Ты просишь меня пойти против Бога… Война принесет несчастье России. Бог сказал — не убий… и пока я жив…” Тут Николай Николаевич прервал отца… Он сказал: “Вот именно, пока ты жив! Русский Великий князь не позволит грязному мужику так просто оскорбить себя”. Он повернулся на каблуках, вышел из нашего дома, крепко хлопнув дверью, и больше мы его не видели».

А русская общественность, интеллигенция, военные, опьяненные лозунгами панславизма, оказались в настоящем шоке. Братья-славяне, за которых готовы были драться, жертвуя собой, тут же… сцепились друг с другом. Поскольку Сербию, Черногорию и Грецию лишили части приобретений, они потребовали у Болгарии переделить ее завоевания. Та отказалась. Тогда недовольные государства недолго думая заключили союз с Румынией, со вчерашним врагом Турцией и набросились на Болгарию. Растрепали ее, заставили отдать и присоединенные районы, и даже часть своих. А Болгария после этого обиделась на… Россию. За то, что не стала воевать за ее интересы. Принялась наводить мосты с Германией и Австро-Венгрией.

В 1913 г. вся страна пышно праздновала 300-летие династии Романовых. На радостях государю посоветовали объявить амнистию, в том числе для политических преступников. Так на Руси было принято издревле. Цари прощали осужденных, а те отблагодарят, помолятся о своих избавителях. Что ж, многие революционеры воспользовались. Вот только молиться за оказанное милосердие в России давно перестали…

Амнистией воспользовались и эмигранты, получив возможность вернуться на родину. Причем некоторые приезжали уже в новом статусе, представителями крупных зарубежных компаний. Красин работал в Германии на ведущей фирме по производству электрооборудования «Симменс» и был переведен на высокую должность в филиал этой фирмы в России. Большевик Серебровский, бывший депутат Петербургского совета и участник восстания во Владивостоке, был принят в компанию Нобеля и вскоре стал директором его заводов в Санкт-Петербурге. Вернулись и уральские боевики Свердлова, будущие цареубийцы — Сыромолотов, Юровский.

В Россию засобирался и Горький. Деньги, попавшие в его распоряжение, иссякли, блаженствовать на Капри стало не на что. Сперва он остановился в Финляндии. Стал сотрудничать с редакцией «Правды» и другими изданиями большевиков. Но вскоре у него опять нашлись какие-то спонсоры. Он снял в Петербурге огромную, 11-комнатную квартиру. Здесь, как и на Капри, постоянно собирались гости, происходили застолья. Фигура Горького оказывалась удобной тем, что он был известным человеком, оказывался «своим» и для большевиков, и для меньшевиков, и для эсеров, и для либералов, богатых купцов, промышленников, связывая эти силы между собой.

Происходили и некие скрытые процессы в структурах масонов, розенкрейцеров. Например, в 1913 г. в США приехал великий князь Александр Михайлович. Вроде бы просто отдохнуть и поохотиться. Но он гостил в Филадельфии у здешнего олигарха Уорбертона, потом поехал в Ньюпорт, остановился в имении Астора, встречался там с представителями американской финансовой и политической элиты. Исследователи уже обратили внимание, что Уорбертон, Асторы и другие лица, с которыми он общался, принадлежали к тайному ордену иоаннитов, и ряд источников указывает, что в сентябре 1913 г. Александр Михайлович был избран Великим магистром этого ордена.

Вся эта возня велась в преддверии каких-то грядущих перемен. Война нужна была слишком многим. Банкирам, промышленным и торговым корпорациям она сулила сверхприбыли. Для оппозиции она открывала пути к вожделенным успехам, должна была расшатать устои государства. Революционеры по опыту конфликта с Японией уже знали: когда загремят пушки, у них появятся могущественные покровители, источники финансирования. К войне стремились и правительственные, политические круги различных держав.

В Германии всячески подогревались агрессивные настроения. Она претендовала на лидирующую роль в континентальной Европе, передел колониальных владений, превращение в мировую империю, не уступающую Англии. А от России немецкие сторонники войны мечтали отчленить Польшу, Прибалтику, Финляндию, Украину. Еще в 1905 г. германский генштаб разработал план Шлиффена, считавшийся гениальным. Он скрупулезно учитывал разницу сроков мобилизации у русских и немцев, пропускную способность железных дорог, скорость продвижения войск. Предполагалось все силы обрушить на Францию, сокрушив ее стремительным блицкригом, а потом быстро перебросить армии на восток и в союзе с Австро-Венгрией и Турцией навалиться на Россию [23, 88].

Собственные планы вынашивала Австро-Венгрия: распространить влияние на Балканы, разыграть «украинскую карту» — в Вене и Лемберге (Львове) давно уже вскармливали украинских сепаратистов. А Турция по своим аппетитам могла дать фору любой державе. Правящая партия «Иттихад» строила грандиозные проекты «Великого Турана», куда вошли бы российское Закавказье, Кавказ, Крым, земли по Волге и Уралу, Средняя Азия, Алтай [3, 91]. В Берлине и Вене далеко не все хотели войны. Но пропаганда, проплачиваемая банковскими и промышленными корпорациями, постепенно делала свое дело, перенацеливая в нужную струю общественное мнение. Генштабисты и члены правительства подзуживали Вильгельма II.

А сделать это было тем легче, что воинственные настроения бурлили и во Франции. Провозглашалось, что нужно расквитаться за поражение во франко-прусской войне 1870 г., возвратить утраченные Эльзас и Лотарингию. При этом подразумевалось, что союз с Россией гарантирует быструю и легкую победу. Главное — запустить русский «паровой каток». Для Англии представлялись соперницами и Германия, и Россия. Тем более желательным выглядело столкнуть их между собой. Италия опоздала к «разделу мира» между великими державами и жаждала приобретений — чем больше, тем лучше. О завоеваниях грезили даже такие страны, как Сербия, Черногория, Болгария, Румыния [23].

Россия войны не желала. Мирное развитие сулило ей гораздо большие выгоды, чем даже победоносная кампания. Но в стране были сильны панславистские симпатии, накрученные в период Балканского кризиса. Существовал оборонительный союз с Францией. А среди дворян и интеллигенции господствовало франкофильство, они ориентировались на парижские моды, нравы, взгляды. Представляли и самих французов близкими себе, друзьями нашей страны. Многие тянулись и к англичанам. Для либеральной общественности они были высшими моральными авторитетами. Англию считали образцом цивилизации, высокой культуры, вкуса. Членство в Английском клубе означало очень высокий социальный статус, туда ходили аристократы. А главой «британской партии» считали великого князя Николая Николаевича.

Европейская война могла случиться и раньше. Было уже два Марокканских кризиса, два Балканских. Но 28 июня 1914 г. в административном центре Боснии, Сараево, террористы из организации «Млада Босна» смертельно ранили наследника австрийского престола эрцгерцога Франца Фердинанда и его жену. Организовала теракт тайная организация «Черная рука», устроившая гнездо в военной разведке Сербии. Казалось бы, мало ли случалось покушений на высокопоставленных особ хотя бы в России? Но преступление в Сараево было заведомой провокацией. Руководители дали убийцам некондиционный яд, что позволило захватить их живыми. Роль сербских военных должна была открыться, и она открылась. Да и жертва была выбрана неслучайно. Франц Фердинанд был в Вене главным противником столкновения с Россией. Точно так же, как и Столыпин, он предсказывал: война приведет к падению обеих империй. А расследование и последующий суд выявили: организаторы и исполнители теракта были связаны с масонскими структурами [63].

Исследователи уже обратили внимание на одно совпадение. Через две недели после убийства Франца Фердинанда в Сибири, в селе Покровском, произошло покушение на… Распутина. Совершила его почитательница Илиодора Хиония Гусева. Впрочем, здесь имеет смысл вернуться к фигуре Илиодора. Когда он начал свои «разоблачения», им очень заинтересовался Горький. В марте 1912 г. он писал журналисту С. С. Кондурушкину: «Мне кажется, — более того, я уверен, что книга Илиодора о Распутине была бы весьма своевременна и необходима и может представлять несомненную пользу для многих людей. Если бы я был на вашем месте, я бы настаивал, чтобы Илиодор написал эту книгу» [41].

Сам Илиодор после расстрижения поселился на Дону, на хуторе Большой. К нему стали стекаться прежние поклонники, и он основал общину «Новая Галилея» — теперь уже настоящую секту. Возбуждал ненависть и к церкви, и к государственной власти, внушал, что надо бороться. 29 января 1914 г. его арестовали по обвинению в «кощунстве, богохульстве, оскорблении Его Величества и создании преступного сообщества». При столь серьезных обвинениях через некоторое время он непонятным образом оказался на свободе. А летом произошло покушение…

Хиония Гусева подкараулила Распутина и ударила ножом в живот. Рана была страшной, врачи признавали ее смертельной. Григорий Ефимович буквально руками собирал свои выпавшие внутренности. Причем в Покровском уже оказался наготове корреспондент «Биржевых ведомостей» Давид Дувидзон. Он мгновенно по телеграфу передал сенсационную новость. Передал даже «показания» Гусевой, хотя она была арестована и Дувидзон с ней не общался. А в столице были настолько уверены в успехе покушения, что одна из газет сообщила о смерти Распутина.

Забегая вперед, отметим, что Гусева наказания не понесла. Ее признали душевнобольной, поместили в лечебницу. Сразу после Февральской революции Керенский выпустил ее. А наставник Гусевой Илиодор предпочел не задерживаться в России. Как только стало известно о покушении, он рванул в Финляндию и очутился на даче у Горького. Писатель ждал его, дал денег и рекомендации к зарубежным издателям. Потом «буревестник революции» со своим товарищем Пругавиным переправили расстригу через границу. Он устроился в столице Норвегии Христиании (Осло), оттуда переписывался с Горьким.

А старца Григория рядом с царем очень не хватило. После убийства в Сараево некоторое время царило затишье. Но 23 июля Австро-Венгрия вдруг предъявила Сербии ультиматум. Требовала чистки офицеров и чиновников, замеченных в антиавстрийской пропаганде, ареста подозреваемых в содействии терроризму. При этом предусматривалось привлечение Австро-Венгрии к подавлению подрывных действий против себя и ее участие в расследовании на сербской территории. Сербия приняла все условия, кроме пункта об участии Австро-Венгрии в следствии на своей земле и в наказании виновных.

Но этот пункт и невозможно было принять. Формально — он нарушал суверенитет страны. А фактически из-за того, что за терактом в самом деле стояли высокопоставленные сербские военные. Принятие указанного пункта Сербию от удара не избавляло — она с ходу получила бы новый ультиматум по результатам следствия. По сути, давала согласие на собственную оккупацию. Вместо этого сербское правительство по совету Николая II предлагало передать расследование международному трибуналу в Гааге, обещая подчиниться его решению.

Вену ответ не удовлетвори. Она объявила войну. У Николая II шли непрерывные совещания с министром иностранных дел Сазоновым, военным министром Сухомлиновым, начальником Генштаба Янушкевичем. К царю летели отчаянные мольбы из Сербии. А приближенные убеждали, что война неминуема и надо объявить мобилизацию — иначе как бы не опоздать. Но государь не терял надежды на мирный исход. Обменивался телеграммами с кайзером Вильгельмом, просил его помешать австрийцам «зайти слишком далеко». Кайзер не отказывался. Германский посол Пурталес передавал, что Берлин склоняет Австрию к уступкам.

Но на кайзера наседало его воинственное окружение. Начальник генштаба Мольтке писал своему австрийскому коллеге Конраду: «Всякая потерянная минута усиливает опасность положения, давая преимущества России. Европейская война — это единственный шанс на спасение Австро-Венгрии. Поддержка Германии вам абсолютно обеспечена». Канцлер Германии Бетман-Гольвег, один из главных сторонников войны, поучал Вену: она должна делать вид, что рассматривает мирные предложения, иначе «будет трудно возложить на Россию вину за пожар в Европе». А в Петербург он послал ноту, шокировавшую царя и подкрепившую доводы военных: «Если Россия будет продолжать свои военные приготовления, даже не приступая к мобилизации», то эти меры «заставят нас мобилизоваться, и тогда едва ли удастся избежать европейской войны».

Дочь Распутина Матрена вспоминала: «Отец был горячим противником войны с Германией… Он, раненный, лежал в Покровском. Государь присылал ему телеграммы, прося совета и указывая, что министры уговаривают Его начать войну. Отец советовал Государю крепиться и войны не объявлять… Это его тогда так расстроило, что у него открылось кровотечение раны». Но общения по телеграфу стало недостаточно. Обстановка стремительно менялась. 29 июля, узнав об артиллерийском обстреле Белграда, царь дал согласие на мобилизацию. Но только частичную — военных округов, расположенных на австрийском направлении, а не на германском.

Начальник генштаба Янушкевич спорил, что это сломает графики общей мобилизации, если она понадобится. Утром 30 июля царь согласился на общую. Но тут же отменил ее. Пришли еще несколько телеграмм Вильгельма, писавшего: «Я прилагаю последнее усилие, чтобы вынудить австрийцев действовать так, чтобы прийти к удовлетворительному пониманию между вами. Я тайно надеюсь, что Вы поможете мне в моих стремлениях сгладить трудности, которые могут возникнуть. Ваш искренний и преданный друг и брат Вилли».

Однако у сторонников войны были в запасе и тайные провокации. Газета «Берлинер Локаль Анцайгер» вышла с заголовком, что в Германии объявлена мобилизация. Российский посол в Берлине Свербеев немедленно сообщил об этом в Петербург. Буквально через несколько минут германский МИД известил его, что это ошибка журналистов и тираж приказано изъять. Посол тотчас отправил второе донесение. Но, как писал Сазонов, вторая телеграмма, посланная через несколько минут, загадочным образом опоздала на несколько часов. Царю доложили, что немцы объявили мобилизацию, и тогда он решился, подписал указ о мобилизации в России.

Правда, одновременно он телеграфировал Вильгельму, что мобилизация не означает войны, русские боевых действий не начнут. А МИД России заверил, что мобилизация будет сразу остановлена в случае прекращения боевых действий и созыва конференции. Но теперь приближенные науськивали кайзера: Германия остается мирной, а Россия уже вооружается! Царю направили ультиматум с требованием отменить мобилизацию и «дать нам разъяснения по этому поводу». Но слова «война» в ультиматуме не было, говорилось лишь: «Если к 12 часам дня 1 августа Россия не демобилизуется, то Германия мобилизуется полностью».

А с самим ультиматумом произошла еще одна странная история. В Петербурге о нем сперва узнали… из публикаций в немецких газетах. Но с газетами уже обожглись! А послу Пурталесу германский МИД дал инструкцию вручить ультиматум только в полночь с 31 июля на 1 августа. На исполнение оставалось лишь 12 часов субботнего, выходного дня! Заведомо вручали таким образом, чтобы выполнить требования было нельзя! И когда срок истек, Германия объявила… нет, не мобилизацию. Она объявила войну.

Дело в том, что во всех государствах мобилизация предшествует войне. И только в Германии «мобилизация» автоматически означало «война». Потому что команда на «мобилизацию» давала старт плану Шлиффена. Тотчас на железных дорогах вводился военный график. На узловые станции направлялись офицеры генштаба, начиная дирижировать перевозками — в короткие сроки предстояло перебросить для наступления 40 корпусов, для каждого требовалось 140 поездов. От даты мобилизации велся отсчет, на каких рубежах должны находиться войска — на 12-й день мобилизации предстояло взять Льеж, на 19-й — Брюссель, а на 39-й — Париж. Стоит подчеркнуть: график привязывался именно к мобилизации в России. Ведь по плану Шлиффена надо было разгромить Францию, пока русские армии еще будут сосредотачиваться на границах. Если не успеть, весь план рухнет. Как раз из-за этого кайзера сумели убедить: медлить нельзя.

А союзники России, Франция с Англией, повели себя весьма двусмысленно. В прошлых кризисах, когда они занимали твердую позицию, Вильгельм сдавал на попятную. Теперь Франция вместо предупреждения, что в случае войны она выполнит союзнические обязательства по отношению к русским, вдруг приказала своим войскам… отойти на 10 км от германской границы. А когда кайзер объявил войну царю, просто промолчала. Ну а британские дипломаты провели поистине виртуозную игру! В Берлине вообще пребывали в уверенности, что Англия воевать не будет. Таким образом, если бы немцы ударили на русских, Англия и Франция могли остаться в стороне.

Но… план Шлиффена предусматривал только однозначную последовательность. Сперва на запад, потом на восток. Иначе было нельзя. Немецкие генштабисты понимали, что с огромной Россией блицкриг невозможен, а оставлять французов за спиной было слишком опасно. Поэтому столкнуть Германию с Россией, чтобы западные державы уклонились от схватки, не удалось. Мало того, возникла нелепая ситуация! Германия объявила войну России, а ее армии двинулись на Францию, с которой был мир. И на нейтральные Бельгию и Люксембург!

А самое парадоксальное положение получилось с Австро-Венгрией. Ведь Германия выступила на ее защиту от нападения русских. Но сама Вена войну России не объявляла! И Россия ей не объявляла. На русско-австрийской границе еще почти неделю царил мир! В Берлине даже встревожились, а вдруг австрийцы вообще уклонятся? После напоминаний Австро-Венгрия объявила войну нашей стране лишь 6 августа…

Как бы то ни было, клубок интриг и провокаций достиг своей цели. Европа раскололась, схлестнулась в сражениях. Результаты предвидели немногие. Распутин, к удивлению врачей, каким-то чудом выжил после смертельной раны. Когда ему стало получше, он рвался с постели: «Еду, еду, и не держите, телеграммами ничего не сделаешь! Надо не воевать с соседями, а в союзе воевать против англичанина и француза! Господи, Господи, что затеяли? Погубят матушку Россию!» А царю он телеграфировал: «Милый, что я хочу тебе сказать. Туча грозная над Россией, моря крови впереди! Даже верные твои от тебя чают войны, не понимая, что это к погибели! Германию-то победят. А Россия? Одно могу сказать, горе без конца».

Да, Германию победят — а Россия? Но в это же время о том же самом писал человек, который никак не претендовал на святую жизнь и дар прозорливца. Тем не менее его предсказания почему-то часто сбывались. Этим человеком был «серый кардинал» Вильсона Хауз. Он был озабочен раскладом сил в начавшейся войне и докладывал президенту, что победа Антанты «будет означать европейское господство России». Но и победу Германии он считал крайне нежелательной для США. Отсюда напрашивался вывод — победить должна Антанта, но без России [4].

Но русские люди, конечно же, не знали о тайных пружинах, раскрутивших войну. Не знал этого и царь. А теперь-то дело было сделано. Над родной страной нависла опасность, и очень серьезная! Надо было защищать ее. Надо было подниматься за Веру, Царя и Отечество! Кстати, и Григорий Ефимович всей душой воспринимал это. Позже он неоднократно говорил, что начинать войну было нельзя, но если уж она грянула, то обратного хода нет, надо вести ее в полную силу. Но пока он лежал в Покровском, потом перевезли в больницу в Тюмень.

А в столице 2 августа был объявлен Манифест Николая II о вступлении в войну. Первым из русских воинов присягу торжественно принял сам царь — на Евангелии, по той же форме, по которой присягал в 1812 г. Александр I. Он торжественно пообещал не завершать войну, пока хоть одна пядь русской земли будет занята врагом. Площадь перед Зимним дворцом и соседние улицы были запружены народом. Председатель Думы Родзянко вспоминал: когда царь вышел на балкон, толпу «словно пронизала электрическая искра, и громовое “ура” огласило воздух… Вся толпа как один человек упала перед царем на колени. Государь хотел что-то сказать, он поднял руку, передние ряды затихли, но шум толпы, несмолкавшее “ура” не дали ему говорить. Он опустил голову и стоял некоторое время, охваченный торжественностью минуты единения царя со своим народом».

Воодушевление царило и в Думе. Оппозиция объявила, что «заключает мир» с правительством, откладывая все разборки до окончания войны. А о простом народе даже говорить не приходилось, люди однозначно восприняли войну как справедливую. Ее называли Второй Отечественной. В армию записывались добровольцами студенты, рабочие. Крестьяне, не дожидаясь повесток, осеняли себя крестным знамением и шагали на призывные пункты. На волне патриотического подъема даже Петербург был переименован в Петроград, чтобы в названии столицы не было немецких корней.

Изначально предполагалось, что Верховным Главнокомандующим станет царь. Но Совет министров принял общее прошение к нему не принимать на себя военное руководство. С аналогичными уговорами насели родственники, и Верховным Главнокомандующим был назначен великий князь Николай Николаевич. А последующие утверждения зарубежных и советских авторов об отсталости царской армии, ее неготовности к войне оказываются мифом. В 1914 г. наша армия по технической оснащенности превосходила Англию и Францию! Уступала лишь Германии, но ведь она целенаправленно готовилась к войне. Для сравнения, в России насчитывалось 7030 орудий (из них 240 тяжелых), у немцев — 9398 (2296 тяжелых), у французов — 4800 (тяжелых не было вообще). В России было 263 аэроплана, в Германии — 232, во Франции — 156. В русской армии было 3000 автомобилей, в германской — лишь 83.

По подготовке личного состава русские превосходили и немцев. Солдат обучали действовать рассыпным строем, перебежками, быстро окапываться на каждом рубеже. А германские военные в начале войны маршировали на поле боя, как на параде, в плотных шеренгах, в ногу — и падали шеренгами под русской шрапнелью и пулеметами. Разница в боевых качествах вооруженных сил сразу же сказалась на ходе операций. Лавина германских соединений смела по пути бельгийскую армию, разгромила французов и англичан, приближалась к Парижу. Союзники в полной панике взывали к царю.

Но русские уже перешли в наступление. 1-я армия Ренненкампфа 20 августа одержала блестящую победу под Гумбинненом. Неприятельское командование переполошилось. Стало снимать войска с Западного фронта и перебрасывать на восток. Таким образом, «гениальный» план Шлиффена был сорван, Франция спасена. Правда, главнокомандующий Северо-Западным фронтом Жилинский и командующий 2-й русской армией Самсонов допустили грубые ошибки, из-за чего эта армия попала в беду. Немцы подняли грандиозную шумиху, что в «битве под Танненбергом» она уничтожена. Но это была чисто пропагандистская ложь. Им удалось окружить и разбить 5 дивизий. А 2-я армия, получив пополнения, всего через 10 дней после своего «уничтожения» снова перешла в наступление.

И в это же время наши войска Юго-Западного фронта во главе с генералом Ивановым и его начальником штаба Алексеевым одержали куда более впечатляющую победу. Разгромили четыре неприятельских армии и армейскую группу, заняли всю Галицию, вышли к Карпатам. Тем самым выручили и Сербию, вынудили австрийцев оставить ее в покое и перебрасывать силы против русских. Попытка немцев нанести сокрушительный контрудар в Польше обернулась для них тяжелым поражением под Варшавой и паническим отступлением, когда бросалось и уничтожалось имущество, взрывались фабрики и шахты.

С запозданием, в октябре, вступила в войну Турция. Она специально выжидала, когда большую часть русских войск из Закавказья заберут на германский фронт. Но вторгшуюся турецкую армию под командованием самого диктатора Энвера-паши генерал Юденич со значительно меньшими силами не только остановил, а сумел окружить, зажать в зимних горах и почти полностью уничтожить [3].

Но война в ХХ в. проявляла новые особенности. Потери оказались гораздо больше, чем можно было ожидать, медицинские структуры не справлялись с наплывом раненых. Императрица Александра Федоровна и члены царствующей фамилии на свои средства снаряжали санитарные поезда, организовывали госпитали. А в Москве по инициативе губернской управы был создан «Всероссийский Земский Союз помощи больным и раненым» — на эти цели собрали по подписке 600 тыс. руб. С той же целью возник «Всероссийский Союз Городов». Оба они объединились в «Союз Земств и Городов» («Земгор»). Царь с благодарностью принял помощь общественности. Министерство внутренних дел предписало губернаторам всяческое содействие работе Земгора.

В связи с массовыми мобилизациями случались перебои в снабжении. В тех или иных местах не хватало то шинелей, то сапог. А когда наступили холода, понадобились полушубки, валенки. Председатель Земгора князь Г. Е. Львов и председатель Думы Родзянко предложили помочь и в этих вопросах, через земства подключить к снабжению мастерские по разным городам. Такую поддержку также приняли, но уже не за собранные, а за казенные деньги.

Однако отношение либералов к правительству оставалось совсем не искренним. Многих война воодушевила именно по той причине, что союзниками России стали англичане и французы. В кулуарах выдвигался лозунг, что победа в войне должна стать «победой не царизма, а демократии». А Милюков впоследствии писал видному деятелю кадетской партии Павлу Долгорукову: «Вы знаете, что твердое решение воспользоваться войной для производства переворота было принято нами вскоре после начала войны».

Освещение боевых действий в прессе оказывалось совершенно необъективным. Например, генерала Самсонова, чьи ошибки привели к поражению 2-й армии, после чего он застрелился, общественное мнение произвело в павшие герои. А победу под Гумбинненом как бы не заметило, на Ренненкампфа покатилась совершенно необоснованных волна обвинений — почему он не спас Самсонова? Впрочем, причина такого отношения выглядит прозрачной — в 1905 г. Ренненкампф подавлял восстания на Транссибирской железной дороге.

В битве за Галицию думская публика и газеты почему-то дружно прославили командующего 3-й армией Николая Владимировича Рузского. Хотя он действовал отвратительно, то и дело влезал в трудные ситуации и его выручали армии соседей — Плеве и Брусилова. Но он пользовался покровительством и у великого князя Николая Николаевича, удостоился высоких наград, его назначили командовать Северо-Западным фронтом. На новом посту он тоже проявил себя отвратительно. Узнав о подготовке германского контрудара, запаниковал, предлагал без боя оставить Польшу. Разыгравшееся сражение опять выиграли соседи, Юго-Западный фронт Иванова и Алексеева. Но слава досталась Рузскому.

А для либералов повод нарушить «мир» с правительством подал Гучков. В ноябре немцы нанесли в Польше еще один контрудар. Благодаря ошибкам Рузского, проигнорировавшего донесения разведки, прорвали фронт под Лодзью, стали окружать 2-ю армию генерала Шейдемана. В Лодзи в это время находился Гучков с поездом Красного Креста. Он принялся сеять по стране панику: «Только чудо может спасти нашу армию». Объявлял, что пойдет в плен вместе с ранеными, как в японскую войну. Правда, переполох оказался преждевременным. Русское командование действовало грамотно. Прорвавшуюся группировку подсекли с флангов, она сама очутилась в окружении и почти полностью погибла. Но Гучков, вернувшись в тыл, стал «бить тревогу». Распространял слухи, что на фронте сплошные катастрофы, а от общественности это скрывают. В Думе, земствах, светских салонах снова пошло брожение…

Противники России изначально планировали подрывные операции. Важное внимание уделялось сепаратистам. В Берлине была создана «Лига инородческих народов России» во главе с бароном Экскюлем. Первым по значению выдвигался «украинский вопрос», вторым — «польский», третьим — «еврейский» [88]. Австрийский канцлер Бертольд указывал: «Наша главная цель в этой войне — ослабление России на долгие времена, и с этой целью мы должны приветствовать создание независимого украинского государства». О том же писал австрийский министр Эрцбергер — что общая цель Центральных Держав — «отрезать Россию от Балтийского и Черного морей», а для этого необходимо «освобождение нерусских народов от московского ига и реализация самоуправления каждого народа. Все это под германским верховенством…» Кавказ и Среднюю Азию в 1911–1914 гг. наводнили турецкие эмиссары, действующие под видом купцов, паломников, путешественников. Искали связи с антирусскими силами, организовывали центры подрывной деятельности [3].

С началом войны все эти механизмы были пущены в ход. В Германии возникли «Лига вызволения Украины» под руководством пангерманиста Хайнце, особый «украинский» штаб, который возглавил регирунгс-президент Шверин. Активной союзницей немцев и австрийцев стала униатская церковь, рассчитывая после отделения Украины занять там господствующее положение. В общем-то, даже слова «украинцы» в ходу еще не было. В России учет велся по вероисповеданию, и православные украинцы называли себя русскими. А если нужно было выделить место рождения, говорили «малороссы». Но в лагеря военнопленных поехали агитаторы сепаратистов, их называли «мазепинцами». Внушали жителям Малороссии, что они принадлежат к совершенно другой нации и их интересы кардинально отличаются от русских. Киевский лидер националистов профессор Грушевский взялся тайно вербовать добровольцев в «Легион сечевых стрельцов», воевать в составе австрийской армии.

Немцы наводили контакты и с финскими сепаратистами. Германский посол в Швеции 6 августа 1914 г. получил от канцлера инструкцию пообещать им независимость. Под эгидой германского правительства был также создан «Комитет освобождения евреев России» во главе с профессором Оппенхаймером. Под германским руководством появились также прибалтийские шовинистические организации [91]. Австро-Венгрия стала создавать Польский легион под руководством социалиста Юзефа Пилсудского. В Турции началось формирование Грузинского легиона, им командовал немецкий капитан фон Шуленбург. А по Кавказу распространялись воззвания к мусульманам «восстать против врагов нашей веры и крови — русских — и объявить им священную войну».

Среди революционеров война вызвала раскол на «оборонцев» и «пораженцев». В Париже более 80 эмигрантов вступили добровольцами во французскую армию. Заявляли: они остаются врагами царизма, но будут воевать за Россию в рядах республиканской армии. Плеханов поддержал их, благословил напутственной речью [32]. Но в это же время в том же Париже Мартов в своей газете «Голос» принялся поливать грязью и Плеханова, и примкнувших к нему «оборонцев», и Россию, желая ей поражения.

В Германии и Австро-Венгрии всех подданных России интернировали. Но тех, кого считали полезными, не трогали или выпускали. Троцкого депутат австрийского рейхстага Адлер и начальник политической полиции Гейер заранее предупредили, он за пять дней до объявления войны выехал в Швейцарию. Ленина венские спецслужбы считали менее ценной фигурой, о нем в суматохе забыли. В Поронине, где он проводил лето, сельские жандармы арестовали его. Ганецкий рассылал телеграммы в полицию, к депутатам, через министра внутренних дел кое-как освободили. В Швейцарию он попал только через месяц.

Но уже на следующий день после приезда в Берн Ленин созвал совещание, огласил свою установку «превращения войны империалистической в войну гражданскую». В резолюции совещания указывалось: «С точки зрения рабочего класса и трудящихся масс всех народов России наименьшим злом было бы поражение царской монархии и ее войск, угнетающих Польшу, Украину и целый ряд народов России». Выдвигались лозунги «беспощадной борьбы с шовинизмом и патриотизмом», «за освобождение угнетенных великорусами народностей» и т. д. Хотя Ленин откровенно лукавил. Он прекрасно знал, что украинцы и поляки в составе России никакого национального угнетения не испытывали. Но он четко подстраивался в струю пропаганды, которую в это же время развернули немцы и австрийцы.

А Ганецкий, до сих пор опекавший Ленина в Австро-Венгрии, едва проводив его, перебрался в Копенгаген. Вместе со своим братом Генрихом учредил торговую фирму «Фабиан Кингслянд». Их двоюродная сестра Евгения Суменсон стала представительницей этой фирмы в России. Из Германии сюда переехала Александра Коллонтай. Из петроградской организации большевиков в Скандинавские страны для налаживания связей был прислан Александр Шляпников. По делам фирмы «Сименс Шуккерт» здесь постоянно появлялись Красин и другой сотрудник этой фирмы — Воровский. Возник новый центр для налаживания работы внутри России.

Ну а нейтральную Швейцарию стали называть «эмигрантской свалкой». Она была окружена воюющими державами. Революционеров сюда набилось много — из Франции, Германии, Австро-Венгрии. С заработками стало очень напряженно, в партийных кассах было пусто. Троцкого опять выручила «Киевская мысль». Предложила стать ее корреспондентом во Франции. После неоднократных протестов со стороны России французы прикрыли газетенку Мартова «Голос». Но эстафету подхватила другая газета, «Наше Слово» Троцкого, где сотрудничал тот же Мартов, и направленность была аналогичной.

А Ленин, помня опыт японской войны, искал контакты с немцами. Сам он очень боялся скомпрометировать себя. Но у него возникло несколько каналов. Одним из посредников стал эстонский националист Александр Кескюла по кличке «Киви». Он получал для большевиков деньги от германского посланника в Берне фон Ромберга, а потом еще через одного посредника, Артура Зифельдта, под видом частных пожертвований передавал Ленину. На эти средства Владимир Ильич начал издавать газету «Социал-демократ».

Второй канал появился через Николая Рубакина. Он состоял в эсеровской партии, но поддерживал близкие отношения с социал-демократами, кадетами. Рубакин занимался изданием русских книг, был связан с Горьким. Он был весьма состоятельным человеком, в Кларане снимал целый этаж большого дома, 10 комнат с видами на Женевское озеро. В Монтре он устроил в отеле «Сплендид» «Русский клуб», где проводились рефераты, культурные вечера. Рубакин предложил фон Ромбергу распространять агитационную литературу среди пленных, тоже получил на это деньги. Ленин присоединился к проекту.

Однако на первом этапе войны вся эта деятельность оказывалась совершенно неэффективной. Эмигрантские газетенки представляли собой листки плохой бумаги, тираж ленинского «Социал-демократа» составлял всего 500 экз. В России пораженческую пропаганду попыталась развернуть большевистская фракция Думы. Она демонстративно отказалась голосовать за военные кредиты. Под руководством депутатов-большевиков и их прикрытием агитаторы стали распространять прокламации: «Для России было бы выгоднее, если победит Германия».

Но в ноябре 1914 г. вся фракция — Бадаев, Муранов, Петровский, Самойлов, Шагов — и редактор «Правды» Каменев были арестованы. При обысках нашли наборы подложных паспортов, шифры, пораженческие листовки. Надо сказать, союзники подрывную работу пресекали крайне жестко. Во Франции людей, виновных в таких преступлениях, однозначно ждала смертная казнь. Но в России наказания для революционеров оставались мягкими. Суд приговорил арестованных большевиков всего лишь к ссылкам. Тем не менее с гневными протестами выступила вся Дума! Возмущалась, что власти нарушили депутатскую неприкосновенность! Но, как бы то ни было, опасное гнездо выкорчевали.

Агитация сепаратистов тоже не срабатывала. Жители Малороссии никак не хотели считать себя «угнетенной нацией», и попытки Грушевского наладить их вербовку в австрийскую армию быстро закончились его арестом. Сами руководители «Лиги вызволения Украины» признавали, что работали впустую. Наоборот, в австрийской Галиции население сочувствовало русским. Во время наступления встречало наших солдат с искренней радостью, считало братьями. Из тюрем и лагерей были освобождены тысячи людей, которых австрийские власти с началом войны арестовали за «русофильство».

Да и царская власть отнеслась к местным жителям вполне лояльно. Никаких контрибуций не накладывалось, репрессий не было. Даже ярого русофоба, униатского митрополита Шептицкого, поначалу не трогали. Его только предупредили — не допускать в проповедях антироссийских призывов. Он пренебрег запретом, повел открытую агитацию, и его выслали. Не в Сибирь, а в Киев. Причем в защиту Шептицкого подняла шум вся российская либеральная общественность! А в Ватикане его произвели чуть ли не в мученики.

В апреле 1915 г. Галицию посетил царь. Во Львове его встретили бурей восторгов. Толпы жителей приветствовали его, запрудили улицы. Николай II выступил с балкона перед массами горожан, говорил о русских исторических корнях Галиции, завершил словами: «Да будет единая, неделимая, могучая Русь!» Собравшееся население Львова ответило общим «ура», дамы засыпали цветами всю площадь под балконом. Ни единой враждебной акции не было.

Большинство поляков тоже симпатизировало русским, а не немцам и австрийцам. В легион Пилсудского, зазывавшего добровольцев из российской части Польши, желающих идти было мало. Грузинский легион, сформированный турками и немцами, считался крайне ненадежным. Начальство опасалось: как только он попадет на Кавказ, солдаты разбегутся. Поэтому легион перевели в тыл, подальше от Грузии.

Провалились и расчеты на восстания мусульман. В России они вовсе не считали царя и русских своими врагами. Многие прекрасно служили в армии. Из горцев Кавказа была сформирована Дикая дивизия, которой командовал брат государя, великий князь Михаил Александрович. В Москве в годы войны даже возникло «кладбище шахидов». Там хоронили татар, башкир, чеченцев и других мусульман, умерших в госпиталях. Они называли себя «шахидами», воинами за веру, поскольку сражались «за Белого Царя», выступавшего покровителем их веры.

Более успешной агитация стала только в Финляндии. Здесь немцам стали помогать уже знакомый нам Конни Циллиакус и брат финского военачальника Карл Маннергейм (у которого в свое время жили в Стокгольме мать и сестра Ленина). Среди финской молодежи развернулась подпольная вербовка в германскую армию. Им обещали, что они будут освобождать свою родину, переправляли через границу. В лагере Локштедт под Гамбургом из финнов был создан 27-й Королевский прусский егерский батальон.

А деятельность революционеров сумел поднять на новый уровень Парвус [30, 96]. В январе 1915 г. он обратился к немецкому послу в Стамбуле Вангенхайму. Объяснил, что цели Германии и революционеров по сокрушению Российской империи совпадают. Но, чтобы достичь нужных результатов, требуются значительные финансы. У немцев в данное время дела обстояли плохо. План Шлиффена провалился. Война стала затяжной и тяжелой. Поэтому предложение Парвуса вызвало большой интерес. В Берлине его принял министр иностранных дел фон Ягов.

Парвус представил четко проработанный план подрывных операций. Он произвел должное впечатление, был доложен высшему военному командованию, рейхсканцлеру Бетман-Гольвегу, самому кайзеру. В марте Парвус был назначен главным консультантом германского правительства по вопросам революционного движения в России. Ему выделили первый транш, миллион марок. По просьбе Парвуса деньги были переведены в Бухарест, Цюрих и Копенгаген. В Бухаресте сидел его помощник Раковский, в Копенгагене — Ганецкий.

Правда, фигура Парвуса стала в глазах социал-демократии слишком одиозной. В Турции он стал миллионером, высокопоставленной личностью. Жить он любил широко, заливался шампанским, крупно играл на бегах, его постоянно окружали красотки. Его считали «турецким шпионом», германским «правительственным шпионом», даже «русским шпионом». От него отворачивались вчерашние соратники. Троцкий опубликовал «Эпитафию по живому другу», публично отмежевавшись от Парвуса.

Но факты показывают, что связей с Парвусом он не прекратил. А демонстративный разрыв требовался из практических соображений. Ведь Троцкий жил и работал во Франции. Он обезопасил себя от обвинений в связях с немцами. Смело можно предположить, что сам Парвус подсказал Льву Давидовичу подобный шаг. Но главную роль он отводил Ленину, зная и его «вождизм», и деловые качества, и беспринципность.

В апреле 1915 г. помощник Парвуса Раковский выехал из Бухареста в Милан, воспользовался приглашением итальянской социалистической партии на международный митинг против войны. А на обратном пути сделал остановку в Берне, встречался с Лениным, вел предварительные переговоры. Парвус приехал в Швейцарию в мае, его сопровождали Ганецкий и Екатерина Громан. Он лично отбирал эмигрантов, которые нужны ему, раздавал деньги.

Ленина он нашел в Берне, в эмигрантской столовой, и тот был очень недоволен, что Парвус явился к нему в общественном месте. Разговор перенесли в скромную квартирку, которую снимали Владимир Ильич и Крупская. Беседа шла за закрытыми дверями и без свидетелей. Но результат известен. Ленин не смог отказаться от значительных сумм. По сравнению с возможностями, которыми располагал Парвус, ему через Кескюлу и Рубакина перепадало совсем немного, по нескольку тысяч марок. Но за щедрое финансирование пришлось выполнить «формальности»: немцы были нанимателями строгими, аккуратными, Парвусу требовалось отчитываться за все расходы. Ленин подписал нужные бумаги, расписку. Ему в Германии был присвоен агентурный псевдоним «Зершторенманн» («человек, пробивающий ворота») [96].

Собственную штаб-квартиру Парвус расположил в Дании и Швеции. Ганецкий вел здесь подготовку уже более полугода, наладил связи с Россией. В Копенгагене Парвус учредил Институт изучения социальных последствий войны, он стал легальной крышей для конспиративной деятельности. Ближайшими его помощниками стали тот же Ганецкий и Георг Скларц. Нескольких сотрудников они уже нашли на месте. Пятерых Парвус отобрал в Швейцарии, обеспечив им беспрепятственный проезд через Германию.

В его аппарате стали работать Зурабов, Перазич, Громан, Урицкий, Ларин, Чудновский. В число постоянных агентов были включены Воровский, Красин, Коллонтай, Шляпников. В дополнение к «семейной» фирме Ганецких «Фабиан Кингслянд» Парвус создал еще одну — большую экспортно-импортную компанию «Handels og-Exportkompagniet». Ее управляющим стал Ганецкий. Через него же осуществлялись связи с Лениным.

Агенты торговой компании Парвуса курсировали между Скандинавией и Россией. Кроме коммерческих операций, они поддерживали связь с подпольными структурами, передавали инструкции из-за рубежа, их вписывали симпатическими чернилами в каталоги товаров. Ставилась цель скоординировать действия различных организаций в России, превратить разрозненные выступления в единое движение. В Петрограде представителями фирмы стали двоюродная сестра Ганецкого Суменсон и адвокат Мечислав Козловский — в 1906 г. он защищал Парвуса в суде. За курьерскую службу отвечал Моисей Урицкий, будущий председатель Петроградской ЧК.

Чтобы запустить эту машину, германское правительство 9 июля 1915 г. выделило очередной транш в 2 млн марок. Но и сами по себе коммерческие операции, налаженные Парвусом, приносили колоссальные прибыли, особенно тайная торговля между Германией и Россией. Предполагалось, что эти прибыли тоже идут на развертывание революционной работы. Но изрядная доля уходила на личные нужды исполнителей. Парвус обосновался на роскошной вилле в самом элитном предместье Копенгагена. По соседству с ним на такой же вилле устроился Ганецкий.

Финансовые операции они осуществляли через «Ниа-банк» Олафа Ашберга в Стокгольме. А в Петрограде счета фирмы были открыты в Русско-Азиатском коммерческом банке — среди его крупных акционеров и членов правления был Абрам Животовский, дядя Троцкого. С подачи Парвуса Красин получил повышение в иерархии германской фирмы «Сименс Шуккерт», стал директором филиала этой фирмы в Петрограде. Он был введен и в правление Русско-Азиатского банка. Ганецкий вошел в правление шведского «Ниа-банка». Организовывались и контрабандные «окна» через Финляндию — они использовались для провоза в Россию нелегальной литературы, типографского оборудования, оружия, взрывчатки.

Были налажены и другие каналы. Один через Румынию, через Раковского. Он осуществлял финансирование Троцкого во Франции, украинских националистов. Но противники России оказывали помощь революционерам и помимо Парвуса. Эсеры стали получать деньги из Германии через Цивина (Вайса) и Левинштейна (Блау), из Австрии — через Марка Менделя Зайонца. Еще один центр подрывной работы возник вокруг германского посла в Швеции. В Стокгольм периодически приезжал германский банкир и разведчик Макс Варбург. С ним встретились и вели переговоры Колышко — секретарь бывшего премьер-министра Витте и князь Бебутов — один из основателей масонских лож в России. От Варбурга они получили значительную сумму денег и передали их Горькому, на эти средства возобновилось издание газеты «Новая Жизнь».

С новыми возможностями деятельность революционеров значительно активизировалась. В Россию потекли деньги на организацию нелегальной борьбы, забастовок. А тематику пропаганды большевики подкорректировали. Вместо прямолинейных ленинских лозунгов поражения в войне стали подстраиваться в струю либеральной агитации — по форме патриотической. О том, что реакционное царское правительство неспособно выиграть войну, а при дворе — измена. Очень эффективными оказывались и чисто экономические призывы. Например, в августе 1915 г. забастовали крупнейшие оборонные заводы, Путиловский и Металлический, требовали повышения зарплаты на 20 %. Хотя один день забастовки Металлического недодавал армии 15 тыс. снарядов! Если же подстрекателей арестовывали, это давало повод дополнительно возбудить рабочих. Так случилось в Иваново-Вознесенске. Полиция захватила агитаторов, протесты в их защиту вылились в крупные беспорядки, их пришлось подавлять войсками, 16 человек было убито, 30 ранено. Но ведь и это давало отличную почву для нагнетания злобы!

Министр внутренних дел Щербатов докладывал на заседании правительства: «Агитация идет вовсю, располагая огромными средствами из каких-то источников… Не могу не указать перед лицом Совета Министров, что агитация принимает все более антимилитаристский, или, проще говоря, пораженческий характер» [100]. А насчет экономических требований уточнял: «Все это, конечно, только предлоги, прикрывающие истинную цель рабочих подпольных руководителей — использовать неудачи на войне и внутреннее обострение для попытки совершить социальный переворот и захватить власть». Морской министр Григорович тоже докладывал правительству: «Немцы ведут усиленную пропаганду и заваливают деньгами противоправительственные организации».

Но Ленин сохранил и связи с германским посланником в Швейцарии, через него тоже получал кое-какие деньги. Сохранилась запись отчетов Кескюлы для фон Ромберга, где излагались предложения большевиков, если они придут к власти, в том числе «готовность заключить мир, не принимая в расчет страны Антанты», «отделение от России территорий, населенных нерусскими народами». Такие пункты вполне подходили для немцев. 30 сентября 1915 г. фон Ромберг докладывал в МИД: «Кескюла считает, что нам необходимо организовать поддержку движения идущих за Лениным революционеров».

В начале войны таких успехов, как Россия, не добилась ни одна из сражавшихся держав. Престиж нашей страны поднялся очень высоко. Перед ней заискивали, спешили заручиться обещаниями, чтобы она и дальше помогала своим партнерам. Волна русофобской пропаганды в Англии и Франции сменилась излияниями симпатий. Что ж, царь не отказывался от союзнических обязательств. Об их нарушении даже не помышлял. Но он считал себя вправе выдвигать проекты послевоенного переустройства мира.

В ноябре 1914 г. Николая II посетил французский посол Палеолог, и государь изложил ему свои взгляды. Главным он считал «обеспечить на долгое время спокойствие в мире», иначе «наше дело не будет правым перед Богом и историей». Указывал, что агрессоры должны быть наказаны территориальными утратами. Французам следовало возвратить Эльзас и Лотарингию. Из австро-венгерских владений предлагалось выделить независимую Хорватию и автономную Чехию, Сербии отдать Боснию, Герцеговину, Далмацию и северную Албанию. Германские колонии Николай Александрович предоставлял поделить англичанам и французам. Но к России должна была отойти Галиция. Государь желал восстановить автономную Польшу, присоединить к ней германскую и австрийскую части под своим протекторатом. На приобретение Стамбула царь сперва не претендовал. Только настаивал, что ему надо предоставить статус «свободного города», чтобы черноморские проливы были открыты для России [58].

Проблема проливов была для России действительно важной. Черное море получалось запертым, а ключи находились в руках Турции. Мы уже отмечали, как во время русско-японской войны султан закрыл проливы для наших военных кораблей. Через южные порты шел и экспорт русского хлеба, а он являлся одной из главных статей доходов казны. В периоды турецкой революции, Балканских войн османское правительство перекрывало проливы, и Россия несла огромные убытки. Да и осенью 1914 г., вступив в войну, Турция пресекла южную торговлю нашей страны. Царь полагал, что своим вероломным нападением турки сами дали возможность решению этого вопроса.

Но… за статусом проливов всегда очень бдительно следила Англия. Потому что обладание ими или свободный проход открывали России не только торговые пути. Открывались дороги для распространения ее влияния на Средиземноморье, Ближний Восток. А с другой стороны, вход в Черное море предоставлял удобные возможности нападения на саму Россию, как было в Крымской войне. Когда русские одержали блестящие победы на Кавказе, уничтожив турецкую армию под Сарыкамышем, британцы встревожились. Военный министр лорд Китченер высказывал опасения, что «святые земли Палестины окажутся под русским протекторатом».

Черчилль предложил направить флот и высадить десант прямо на Стамбул. Доказывал: «Попадание в наши руки одной из наиболее знаменитых столиц мира даст нам огромное влияние среди союзников… Больше всего это подействует на Россию». Царское правительство известили в самых вежливых тонах, что операция будет полезной для русских, позволит установить с ними прямое сообщение через Черное море. Но первые попытки англо-французского флота прорваться через пролив Дарданеллы провалилась. Там была мощная оборона, турецкая артиллерия и мины топили их корабли.

А царь прекрасно понял британские замыслы — перехватить проливы у русских. Нетрудно было догадаться, если на Босфоре угнездятся англичане, для России это может стать еще хуже, чем турки. Поэтому государь изменил свое предложение о «свободном городе». 4 марта 1915 г. министр иностранных дел Сазонов вручил послам Англии и Франции меморандум: Николай II настаивал, что после войны Стамбул и проливы должны войти в состав Российской империи. В то время с нашей страной приходилось считаться. Французское правительство уже через день заверило, что русские могут «рассчитывать на доброжелательное отношение» в данном вопросе. Англия через неделю передала, что согласна, если Россия согласится «на пожелания Великобритании и Франции как в Османской империи, так и в других местах».

Но пока велись переговоры и еще не было подписано соглашение, союзники предприняли новую попытку овладеть Стамбулом. Решили высадить целую армию, она захватит береговые форты и батареи, огромный флот пройдет к турецкой столице, и ей останется только капитулировать. Высадиться союзники сумели, заняли плацдармы на полуострове Галлиполи, но понесли страшные потери, а турки яростными контратаками не позволили им продвинуться дальше. Они безнадежно завязли на берегу Дарданелл.

Лишь после этого были приняты русские требования. Тем более что англичане мерили партнеров собственными мерками и обеспокоились — а вдруг царю пообещают проливы… немцы? И Россия заключит с ними сепаратный мир? А в германском руководстве такие проекты действительно существовали, их предлагал глава военно-морского ведомства гросс-адмирал Тирпиц. Хотя они были отвергнуты [88]. Министру иностранных дел Сазонову удалось сыграть на этом. Глава британского МИД Грэй подписал с ним тайный договор, что Россия после войны получит Босфор, Дарданеллы, берега Мраморного моря. Но… заключение такого соглашения усугубило подспудную вражду Лондона к России. После войны она могла стать слишком опасной соперницей.

Однако у нашей страны имелись и уязвимые места. Доходы ее бюджета основывались на «трех китах» — винная монополия, торговые пошлины, экспорт хлеба и других сельскохозяйственных продуктов. С началом войны в России был введен сухой закон, одним из главных его инициаторов выступил министр финансов Петр Барк. В народе его встретили с пониманием. Но доходы от винной монополии пресеклись. Поступления пошлин резко уменьшились, ведь основным торговым партнером России являлась Германия. А вступление в войну Турции перекрыло экспорт. Резко возросшие расходы внутри страны министерство финансов компенсировало с помощью «печатного станка», вдвое увеличило эмиссию бумажных денег (хотя это вызвало скрытую инфляцию). Но Россия осталась без валютных поступлений, а они теперь были особенно важны.

Наложились особенности военного министерства, которое возглавлял генерал Сухомлинов. Вместо того чтобы развивать отечественную промышленную базу, он предпочитал размещать заказы за границей. Это оказывалось проще. Российские промышленники примыкали к думским либералам, что осложняло отношения с ними. А представители зарубежных фирм давно проторили дорогу к Сухомлинову, подкрепляли выгодные контракты взятками. Министр поддался на такие соблазны. Он в 60 лет женился на 28-летней особе, ветреной и расточительной, души в ней не чаял и постоянно нуждался в деньгах. Уже позже, во время следствия, оценили, что стоимость гардероба мадам Сухомлиновой втрое превышала все заработки мужа [56].

А война стала вдруг проявлять некие новые черты, не предусмотренные специалистами ни в одной стране. Генштабисты во всех державах, вступивших в схватку, рассчитывали, что она будет короткой, маневренной — несколько месяцев. Но она стала затяжной, позиционной. Во Франции, Германии, России, Австро-Венгрии обозначился острый кризис с вооружением и боеприпасами, их расход оказался гораздо выше, чем прогнозировалось. Это было общим явлением. У немцев в январе 1915 г. батареи вообще не могли отвечать на огонь противника, не было снарядов.

Но Германия, Франция, Англия взялись мобилизовывать собственные ресурсы, наращивать производство — и их промышленники подключались очень охотно (ведь они и цены задирали соответствующие). И лишь в России военное министерство пошло по старому испытанному пути. В Петербурге появился крупнейший мировой торговец оружием Бэзил Захарофф, с ним пошли переговоры о закупках вооружения и боеприпасов на заводах британского концерна «Виккерс». Но для этого требовалась валюта.

А с ней возникли новые трудности. В США Шифф точно так же, как в японскую войну, развернул агитацию против предоставления кредитов царскому правительству. Министр финансов России Барк трижды вел переговоры с англичанами. Но министр финансов Англии Ллойд Джордж и банкиры лондонского Сити желали, чтобы Россия платила золотом. Такой вариант пресек царь, и Барк все-таки достиг соглашения. Вместо запрошенных 100 млн руб. британцы выделили 40 млн под 6 % годовых, а золото должно было передаваться в залог. Его требовалось отправить в Англию, чтобы после войны наша страна выкупила его по мере возврата долгов.

Возражения, что золото перевозить по морю опасно, и предложения оставить его в России англичане отмели. Настояли — залог должен находиться в их банках. Еще одним условием кредиторов стало создание Центральной закупочной комиссии во главе с британским военным министром Китченером. Англичане мотивировали, что российские, французские и их собственные военные заказы в разных странах вызовут конкуренцию и хаос, поэтому их необходимо распределять централизованно, только через закупочную комиссию. Чтобы получить кредиты, с этим пунктом тоже пришлось согласиться.

Но военное министерство получило возможность выправить кризис, подписало с британской компанией «Виккерс» контракты на поставку 5 млн снарядов, 1 тыс. аэропланов, 250 тяжелых орудий, 27 тыс. пулеметов, 1 млн винтовок, 1 млрд патронов и др. Заказ приняли, отгрузка продукции должна была начаться в марте 1915 г. [88]. Сухомлинов заверил царя и Думу, что весной нехватку боеприпасов и оружия удастся преодолеть.

Но на самом деле Россия не получила… вообще ничего. Когда подошли сроки, неожиданно выяснилось: все, что было изготовлено для нашей страны, британское правительство забрало для своей армии. И никаких предупреждений об этом не было, картина открылась в последний момент. Военные представители России при союзном командовании в полном шоке ринулись к Китченеру, но он лишь развел руками. Пояснил, что правительство Англии обязано в первую очередь обеспечить свои войска. Но тут же успокоил, что ничего страшного не произошло. Порекомендовал передать заказ канадскому мощному концерну «Канадиен кар энд фаундри Ко». Указал, что Россия, пусть с небольшой задержкой, получит, что ей требуется.

Контракты переоформили с канадцами. Шел месяц за месяцем, но продукции не было. А на запросы из Петрограда «Канадиен кар энд фаундри Ко» отвечала лишь отписками. Наконец, в ноябре 1915 г. в Америку послали генерала В. А. Сапожникова — проверить, что же творится с заказом. Он доложил, что фирма, выбранная по совету Китченера, не в состоянии выполнить ничего, поскольку «находится накануне банкротства» [88].

Но это выяснилось только в ноябре! Накануне летних сражений 1915 г. русскую армию оставили без боеприпасов. А Германия и Австро-Венгрия как раз в это время решили перенести главный удар на Россию, сломить ее и вынудить выйти из войны. У них реорганизованная промышленность уже заработала в полную силу, снарядов поступало сколько угодно. Перебросили на восток львиную долю своих соединений, и в мае на наши позиции обрушились шквалы огня. Русские батареи отвечали редкими выстрелами, порой вообще молчали. Атаки нередко отбивали штыками.

Когда стало ясно, что иностранные поставщики подвели Россию, экстренные меры начал принимать сам царь. Обратился к Думе, общественности, призывая помочь фронту. В июне было создано Особой Совещание по обороне из банкиров, фабрикантов, общественных деятелей, руководителей военного ведомства. Особые совещания были образованы и при министерствах путей сообщения, топлива и промышленности, земледелия. Для координации работы военных предприятий был организован Центральный военно-промышленный комитет (ВПК), его возглавил Гучков. Под его эгидой развернулось 220 местных ВПК в разных городах. Расширял свою деятельность и «Союз земств и городов». Он привлек к снабжению армии 1300 мелких предприятий, десятки тысяч мастерских. На фронте Земгор открывал питательные пункты, бани, парикмахерские.

Родзянко гордо отметил, что всего за месяц работы Особого Совещания поставки снарядов увеличились вдвое [67]. Впрочем, столь быстрые успехи вызывают серьезные подозрения. Патриотизм деловых тузов был далеко не бескорыстным. Барыши промышленников на поставках достигали 300–1000 %. Изначально капитал Земгора составлял 600 тыс. руб., собранных по подписке — а теперь земцы требовали деньги от государства и довели свой бюджет до 600 млн, уже не частных, а казенных. Они занимались обычным посредничеством, и оклады земских чиновников были в 3–4 раза выше государственных. Причем все организации настаивали, чтобы правительство не лезло в их дела. Поднимали скандалы против «бюрократических барьеров» — попыток проверить их. Поэтому и резкое повышение выпуска снарядов сомнительно. Очевидно, их всего лишь придержали, пока не были приняты новые условия и не поднялись цены.

А для реального наращивания производства требовалось время. Царское правительство многократно обращалось к союзникам, просило помочь оружием, боеприпасами. Молило нанести удары и оттянуть на себя германские силы — так же, как это делала Россия, спасая Францию. Но вместо этого значительные контингенты англичан и французов по-прежнему без толку сидели в Дарданеллах. Во Франции главнокомандующий Жоффр уверял, что к наступлению его войска не готовы. А в оружии и боеприпасах отказывали. Оправдывались, что они нужны именно для будущего наступления.

У русских не хватало даже винтовок и патронов. Наши войска с тяжелыми боями оставили Польшу, Литву. Враг вступил в Латвию, Белоруссию, на Волынь. В неравных схватках полегли сотни тысяч наших воинов. Еще больше было ранено или попало в плен. Только Кавказский фронт по-прежнему одерживал победы. Когда турки развернули геноцид христианских народов, русские предприняли наступление, спасли от резни часть армян, айсоров. Однако кавказские сражения почти не сказывались на общей обстановке. А «великое отступление», неожиданно грянувшее после блестящих успехов, взбудоражило всю страну. Причин не знали и не понимали. Поползли слухи об измене. Их распространяли и революционные агитаторы, и вражеская агентура. Активно включились и союзники. Причем мишенью кампании опять оказался… Распутин!

Теперь была запущена версия, будто он работает на Германию! Через «немку-царицу» узнает и передает противнику военные секреты, вместе с государыней оказывает гибельное влияние на царя, регулируя его решения. Сразу оговоримся: уже после революции, при Временном правительстве, была создана Чрезвычайная следственная комиссия, пытавшаяся доказать измену Григория Ефимовича и государыни, искавшая улики очень пристрастно, допросившая сотни свидетелей и перерывшая тонны документов. Но все усилия рассыпались прахом. Ни малейшей зацепки, позволяющей обвинить императрицу и ее духовного друга, найти не удалось.

Мы уже отмечали, что Александра Федоровна, родившаяся в Гессене, своей родиной считала Англию, где она росла и воспитывалась, а в нашей стране она стала настоящей русской царицей. По духу, по глубине православной веры — куда более русской, чем большинство столичных дворян и интеллигенции самого «исконного» происхождения. И тем более нелепыми выглядят байки о связях с Германией глубоко-русского Григория Ефимовича.

Жандармский генерал-лейтенант Курлов, которого никак нельзя считать другом Распутина, свидетельствовал: «Распутин живо интересовался войной, спрашивал мое мнение о ее исходе, категорически заявив, что он считает войну с Германией огромным бедствием для России… будучи противником начатой войны, он с большим патриотическим подъемом говорил о необходимости довести ее до конца… таким образом, у Распутина было гораздо более развито национальное чувство, чем у многих обвинителей его в стремлении к сепаратному миру и влиянии в этом отношении на Императрицу».

Невзирая ни на что, клевета ширилась, и в июне 1915 г. в Москве случился «немецкий погром». Он начался с патриотических манифестаций. Но кто-то услужливо запустил толпы людей на винные склады. Они перепились, разнесли 732 «немецких» магазина и представительства фирм. В разбушевавшейся массе нашлись некие организаторы, зазвучали требования казнить Распутина, постричь царицу в монахини, государю отречься, а престол передать великому князю Николаю Николаевичу. Беспорядки разрастались, вспыхнуло 70 очагов пожара, пострадало свыше 500 человек, несколько десятков погибло — в основном своих же, русских, от перепоя и в драках. Пришлось вводить войска, разгонять погромщиков пулями. 12 человек было убито, 30 ранено.

Генерал-губернатором Москвы был князь Феликс Юсупов. Когда волнения только начинались, он никаких мер не предпринял, что и привело к масштабным безобразиям. За бездействие его уволили в отставку, чем он был страшно оскорблен. Между прочим, Юсупов был близок к великому князю Николаю Николаевичу и очень дружил с британским послом Бьюкененом.

А к одним трудностям добавлялись другие. Как уже отмечалось, командование Германии и Австро-Венгрии целенаправленно разыгрывало не только «украинскую», «польскую», «финскую», но и «еврейскую карту». Выпустило обращение, призывавшее евреев к борьбе против русских и обещавшее им все блага «на территории, которую оккупируют Центральные Державы». В какой-то степени оно находило отклик. Были случаи шпионажа. Когда немцы и австрийцы отбивали населенные пункты, занятые русскими, местные евреи выдавали жителей, сотрудничавших с царскими войсками, обрекая их на смерть.

Но усугубил проблему великий князь Николай Николаевич. Он издал приказ выселить всех евреев из прифронтовой полосы. Там, где они остаются, было велено назначать заложников, отвечающих за лояльность своих общин. Впрочем, термин «заложники» был неточным. Их никто не держал в заключении и не казнил. Они давали лишь подписку о невыезде, а в случае каких-либо враждебных акций их должны были арестовать и сослать. Да и тех евреев, которых выселяли от линии фронта, отправляли вовсе не в Сибирь, а в восточные районы Белоруссии и Украины.

Это вызвало грандиозный скандал как за рубежом, так и в российских либеральных кругах. Снова вступил в дело уже знакомый нам скромный библиотекарь Браудо — тот самый, который и раньше поставлял за границу материалы об «антисемитизме». Усилиями Браудо при Думе в 1915 г. была создана «Коллегия еврейских общественных деятелей». В нее вошли Брамсон, Винавер, Фрумкин, Грузенберг (защитник Бейлиса на нашумевшем в свое время процессе о ритуальном убийстве) [70]. Сам Браудо всегда держался в тени, но, по словам его помощника Познера, «был фактическим руководителем заседаний». При Коллегии было организовано информационное бюро, собиравшее материалы о «гонениях на евреев». В прифронтовые районы рассылали специальных эмиссаров, готовились донесения, которые шли в Думу, в редакции газет, за границу. К этой работе подключили и культурные круги. По инициативе Горького, Леонида Андреева и Федора Сологуба образовалось общество в защиту евреев — в него вошли известные ученые, литераторы.

Стоит отметить, что приказ великого князя Николая Николаевича о выселении евреев не был выполнен. Он был голословным — не были проработаны ни места размещения выселенных, ни вопросы транспорта. А действовал приказ всего пару месяцев. В мае 1915 г. фронт был прорван. На восток вместе с отступающими войсками хлынули потоки беженцев. Размещать их было негде, и приказ о депортации евреев отменили. Тем, кого уже выселили, разрешалось вернуться хотя бы и за линию фронта. По сути, сам факт издания такого приказа стал «красной тряпкой», спровоцировавшей озлобление в иудейских общинах и международную бурю. А его отмены российская общественность и зарубежные круги как будто не заметили!

Информационное бюро Браудо продолжало выискивать улики, ухитрялось доставать даже секретные военные приказы (очевидно, через штабных писарей). Кстати, «Документы о преследовании евреев в России», собранные этим бюро, впоследствии были опубликованы А. И. Гессеном в «Архиве русской революции». С ними может ознакомиться любой желающий [26]. И любой может убедиться: там нет ни одного факта реальных преследований. Фигурируют такие документы, как, например, приказ командира ополченской дружины не покупать для солдат карамель местечкового еврейского производства, сделанную из суррогатов и вредную для здоровья.

Но для раздувания кампании этого хватало! А Россия как раз вела переговоры о закупках вооружения и боеприпасов, остро нуждалась в кредитах. На волне поднятой шумихи западные банкиры отвернулись от нее. В июле 1915 г. министр финансов Барк доложил правительству: пока не будет решен «еврейский вопрос», «западный рынок закрыт и мы не получим ни копейки». Во внутренние дела нашей страны счел возможным вмешаться даже британский военный министр Китченер. Указывал: Россия сама виновата, что ей не дают денег, и настаивал: «Для успеха войны одним из важных условий» является «смягчение режима для евреев в России».

Хотя о каком «режиме» можно говорить, если и в Москве, и в Петербурге евреи составляли значительную часть финансовой и деловой элиты, адвокатов, интеллигенции, имели свою фракцию в Думе? Да и пресловутая «черта оседлости» давно стала формальностью. Исключения делались для целого ряда профессий, для евреев с высшим и специальным образованием. А другие устраивались за пределами «черты» как бы «временно». Но Барк внес предложение: чтобы восстановить сотрудничество с зарубежными банковскими кругами, требуется значительный и демонстративный шаг. С ним согласились. 17 августа 1915 г. Совет министров отменил «черту оседлости». Отныне никаких ограничений для евреев в России вообще не стало. Однако даже такого шага Запад «не заметил». Информационная война продолжалась.

И в это же время, летом 1915 г., заработали механизмы Парвуса. В России стали нарастать забастовки. А широкое привлечение общественности к снабжению фронта дало не только жирные источники прибыли тем, кто дорвался до этих кормушек. Либералы получили возможности давления на власть. Ведь в Особых Совещаниях при взаимодействии с ВПК и Земгором министры должны были заседать с деятелями оппозиции, находить с ними общий язык. На царя нажимали: ради эффективной работы надо произвести в правительстве некоторые перестановки. Он согласился. Сменил ряд фигур, вызывавших у общественности особенную аллергию: министров внутренних дел Маклакова и юстиции Щегловитова, обер-прокурора Синода Саблера.

Был снят и военный министр Сухомлинов, допустивший катастрофу со снабжением. Когда следственная комиссия начала разбирательство, стали вскрываться непорядки в военном ведомстве, взяточничество, факты поразительной беспечности генерала, среди его доверенных лиц обнаружился австрийский шпион Альтшиллер [56]. Сухомлинову были предъявлены обвинения в измене и лихоимстве. Правда, измена не подтвердилась. Его осудили только за халатность и злоупотребления. Впрочем, в материалах следствия и суда можно обнаружить далеко не объективные особенности. На австрийского шпиона обратили внимание. Но англичан, которые, в общем-то, давали взятки, и историю с заказами в концерне «Виккерс» обошли стороной. Очевидно, не желали портить отношения с союзниками. А может, союзники постарались, чтобы эти обстоятельства не прозвучали?

Легкомысленного старика-генерала царь пожалел, вскоре освободил. А на должность военного министра, учитывая пожелания общественности, был назначен любимец Думы генерал Поливанов — один из тех, кто в свое время входил в «домашний генеральный штаб» Гучкова. Но ничего хорошего такие перемены не принесли. Теперь полетели сплетни, что отставки и назначения осуществляются через… Распутина! Новый министр внутренних дел Щербатов стал для либералов точно таким же врагом, как прежний. А генерал Поливанов действительно очень легко договаривался с Родзянко, Гучковым. Но он и в правительстве поставил себя на роль чуть ли не представителя Думы, стал создавать оппозицию против премьер-министра Горемыкина.

На заседаниях Совета министров и перед думцами он делал истерические заявления, нагнетавшие общую нервозность. Что «немцы наседают, не встречая почти никакого сопротивления», идут на Петроград, Москву и Киев, даже не пускают в бой пехоту, а гонят русских одной артиллерией, истребляя тысячами. Приходил к выводу: «По состоянию наших сил нет надежды добиться хотя бы частичных успехов, а тем более трудно надеяться на приостановку победного шествия немцев», — и патетически восклицал: «Уповаю на пространства непроходимые, на грязь невылазную и на милость угодника Николая Мирликийского, покровителя Святой Руси!» [100]

В исполнении своих прямых обязанностей Поливанов проявил бурную энергию, но результаты почему-то становились бедственными. Он взялся восполнить большие потери на фронте, один за другим объявлял призывы в армию. Но оружия не было! В тылу разрастались запасные батальоны. Без винтовок их нельзя было обучить, послать в действующую армию. В окопах был на счету каждый боец, а в тылу полмиллиона солдат сидели в казармах, дурели от скуки и злились от такого времяпровождения. Проблемы в снабжении продовольствием Поливанов тоже готов был решить. Приказал интендантству заготовить в Сибири колоссальное количество мяса. Понукал, подгонял, а когда привезли в Петроград, не хватило холодильников, и мясо протухло. Но сам же Поливанов перед депутатами Думы объявил собственное безобразие «спланированной немецкой акцией», намекая на некую «немецкую партию» во власти.

В этой взвинченной обстановке оппозиция сочла, что можно уже предпринять открытую атаку. В июле 1915 г. газеты начали массированную «артподготовку», обрушили яростную критику на правительство. Премьер-министр Горемыкин говорил: «Наши газеты совсем взбесились. Даже в 1905 году они не позволяли себе таких безобразных выходок, как теперь… Надо покончить с газетным враньем. Не время теперь для разнузданности печати. Это не свобода слова, а черт знает что такое…» [100] Но… выяснилось, что правительство ничего не может сделать со своей же, российской, прессой! При реформах 1905 г. политическая цензура была отменена, а военная действовала в соответствии с циркулярами, освобождающими «военных цензоров от просмотра печатных произведений в гражданском отношении». Да и сами цензоры были прапорщиками военного времени из студентов, адвокатов, учителей, сочувствовали либералам.

29 июля открылась очередная сессия Думы. Совет министров отметил у нее полное «отсутствие охоты нести текущую работу над рассмотрением внесенных правительством законопроектов, хотя они и вызваны потребностями обороны, а напротив, склонность к потрясающим речам и запросам». Да, «потрясающие речи» выплеснулись широким потоком. Главной темой стали неудачи на фронте (но великого князя Николая Николаевича депутаты не задевали). Посыпались нападки и по другим поводам. Муссировали «еврейский вопрос», возмущались «недоверием общественной помощи» — попытками властей контролировать деятельность Земгора.

А в августе по инициативе крупных промышленников — Коновалова, Рябушинского и Ефимова — ряд оппозиционных фракций объединились, составили Прогрессивный блок. В него вошли кадеты, октябристы, «группа центра», «прогрессивные националисты». В Думе Прогрессивный блок составил большинство депутатов. К нему присоединилась и часть верхней палаты парламента, Государственного Совета — «академическая группа», «центр», «группа беспартийного объединения». В программу блока собрали все подряд оппозиционные требования: обновление администрации, политическая амнистия, решение «польского», «еврейского», «финского», «украинского» вопросов, легализация запрещенных партий и т. п.

Но все эти пункты служили лишь «довесками» к главному требованию: создать «правительство общественного доверия» (оно же «ответственное министерство»). Формироваться оно должно было не царем, а Думой и быть подотчетным не царю, а Думе. Для государя оставались чисто декоративные функции, как в Англии. В декларациях указывалось на «неспособность правительственного элемента организовать страну для победы» и провозглашалось: «Только сильная, твердая и деятельная власть может привести отечество к победе». А такой может быть только власть, «опирающаяся на народное доверие». Похожие друг на друга резолюции о необходимости реформировать власть и создать «ответственное министерство» посыпались со всех сторон. Их принимали фракция прогрессистов Государственной думы, Московская городская дума, Биржевое общество, Старообрядческий съезд, Московский и Киевский ВПК, Яхтклуб, Объединенное Дворянство…

Правда, за этими многочисленными вывесками стояли одни и те же лица: Гучков, Рябушинский, Коновалов, Львов, Челноков и еще десяток-другой. Они выступали то в статусе депутатов, то предводителей старообрядцев, биржевиков, яхтсменов. Но газеты перепечатывали, требование выглядело «всеобщим». Оно выдвигалось уже как ультиматум, сопровождались откровенным шантажом. Прогрессисты пугали забастовками рабочих, грозили вынести на рассмотрение Думы запрос о Распутине. Дошло до того, что 26 августа «Утро России», газета финансовых и промышленных магнатов, опубликовала список нового правительства во главе с председателем Земгора Львовым.

А Совет министров завис в неопределенном положении. Отовсюду ему кричали «долой». Общественность уже перестала с ним считаться. Правительство подало коллективное прошение об отставке. Но царь помнил, к каким бедствиям привели страну реформы, навязанные ему в 1905 г. Отставку министров он отклонил, а претензии прогрессистов отверг, высочайшим повелением резко поставил на место обнаглевших купцов и фабрикантов. Они взвились на дыбы! Угрожали, что в защиту «избранников» поднимется народ, начнутся забастовки.

Рябушинский призывал «объявить ультиматум о немедленном принятии программ прогрессивного блока и в случае отказа — приостановить деятельность всех общественных учреждений, обслуживающих армию». Пояснял: «Нам нечего бояться, нам пойдут навстречу в силу необходимости, ибо армии наши бегут перед неприятелем». Но это выглядело слишком уж грязно — ставить ультиматум, что они оставят свои войска без оружия! На подобное заявление и армия, и рабочие могли очень крепко рассердиться. Сошлись на том, что выработали петицию к царю: «После тяжелых военных поражений все пришли теперь к выводу, что так продолжаться не может, что для достижения нашей победы необходима скорейшая смена существующей власти». Попросили об аудиенции у государя, чтобы вручить ему обращение.

Но Николай II отказался принять прогрессистов. 15 сентября он подписал указ о роспуске сессии Думы и пригрозил вообще разогнать ее. Оппозиция сразу прикусила языки. Первая атака на власть захлебнулась. А народ не проявил ни малейшего желания заступаться за «избранников». Никаких волнений не случилось. Зато защитниками Думы выступили… иностранцы. После ее роспуска французские газеты опубликовали недвусмысленные предупреждения: «Особенно неблагоприятное впечатление производит не вполне благожелательное отношение к законодательным учреждениям. Продолжение такого рода неопределенности внутренней политики может вызвать в союзных странах охлаждение, что особенно нежелательно теперь, когда возникает вопрос о финансировании России. Деловые круги Европы, не имея твердой уверенности в политическом курсе России, воздержатся вступать в определенные с нею соглашения».

Впоследствии в зарубежную и отечественную историю была внедрена версия о «гибельном упрямстве» царя — дескать, он не согласился вовремя на реформы, что и привело к революции. Но такую трактовку событий преподносила сама либеральная оппозиция и ее зарубежные покровители. Она начисто опровергается очевидными фактами. В 1917 г. к власти пришли те же самые лица, которые фигурировали в списках предполагаемого правительства в 1915 г.: Львов, Гучков, Милюков, Коновалов и др. Они осуществили именно те реформы, которые предлагались в программе Прогрессивного блока. Но привело это не к сплочению народа и победе, а к обвалу России.

Второй красноречивый пример — Германия. Вот там Вильгельма уговорили на реформы, точно такие же, какие навязывали Николаю II. 30 сентября 1918 г. он уступил значительную часть своих полномочий рейхстагу, сформировалось либеральное правительство принца Макса Баденского. Но после этого Германская империя просуществовала всего месяц и рухнула. Царь в 1915 г. твердо встал на пути отечественных честолюбцев и западных интриг — и спас Россию. Подарил ей еще полтора года жизни и процветания…

Остановив атаку на устои государства, Николай II сделал еще один решительный шаг. Он принял на себя пост Верховного Главнокомандующего. Вот тут уж переполошились все. Отговаривать государя принялись министры, председатель Думы, великие князья. Доводы приводили разные, но все дружно доказывали, что делать это ни в коем случае нельзя. Царь остался непреклонен. Заявил: «В такой критический момент верховный вождь армии должен стать во главе ее». Сказал он и другие слова, достойные святого подвижника: «Быть может, для спасения России необходима искупительная жертва. Я буду этой жертвой».

Великого князя Николая Николаевича перевели руководить Кавказским фронтом. Он забрал своих помощников — генералов Янушкевича и Данилова. А царь выбрал себе начальником штаба лучшего в то время военачальника — Михаила Васильевича Алексеева. Очень скромного, трудолюбивого, набожного. В тяжелых ситуациях он становился на колени перед иконой и долго молился: считал, что именно в такие моменты к нему приходят лучшие решения. У иностранцев эта привычка вызывала насмешки. Ходили шутки: «Немцы нанесли такой удар, что Алексеев молился целый час».

В исторических работах с какой-то стати внедрился штамп — скептически оценивать роль царя на посту Верховного Главнокомандующего. При этом ссылаются, что он был некомпетентным в военных вопросах, стал во главе армии номинальной фигурой, и произошло это в тот момент, когда положение и без него стало выправляться. Да, именно такими аргументами оперировали и либералы, и большевики, и западная пропаганда. Но стоит взглянуть на факты непредвзято, и очень легко увидеть: подобные оценки не соответствуют действительности.

В военных делах государь разбирался очень хорошо, имел высшее военное образование. В мирное время он участвовал в маневрах, разборах учений, в преобразованиях армии, изучал важнейшие документы, программы. Он оставался в чине полковника, который пожаловал ему отец, но присваивать самому себе генеральские эполеты царь считал неэтичным. Непосредственным руководством войсками и разработкой деталей операций Николай II, конечно же, не занимался. Но это и не входит в компетенцию Верховного Главнокомандующего. Его дело — принимать ключевые решения.

Окружающие нередко не понимали поступков царя, мотивов тех или иных его действий. Но такое непонимание имело под собой очень простую причину — они сами растеряли искренность и чистоту Веры. Государь сумел сохранить ее. Он прямо и непосредственно воспринимал свое призвание Помазанника Божия. Все современники отмечали его колоссальную выдержку и самообладание. Их порой даже принимали за равнодушие к происходящим событиям. Но сам Николай Александрович объяснял: «Если вы видите, что я так спокоен, это потому, что у меня твердая и решительная вера в то, что судьба России, моя судьба и судьба моей семьи в воле Божьей, которая дала мне эту власть. Что бы ни случилось, я вверяюсь воле Его, сознавая, что не могу думать ни о чем другом, кроме как о служении стране, которую Он вверил мне».

То, что монарх становится Верховным Главнокомандующим, было обычным во многих государствах. Но это всегда делалось в предвкушении победных лавров. Николай II взял на себя колоссальное бремя в самый тяжелый момент войны. Нет, ситуация еще не выправлялась. Она оставалась критической. Отступая, наши армии изматывали врагов, наносили им серьезнейшие потери. Но и сами поредели, утратили значительную часть артиллерии и другой боевой техники. А противник отнюдь не собирался останавливаться, подтягивал резервы, готовился к следующим ударам.

Правда, к осени стало улучшаться снабжение. В войска поступали патроны и снаряды, но еще далеко не в тех количествах, какие требовались. Новые орудия и пулеметы не могли восполнить потерь. Подвозили и подкрепления, но из плохо обученных, необстрелянных новобранцев, они никак не могли сравниться с кадровыми солдатами и офицерами, погибшими или попавшими в плен. Фронт удержался, но был сшит на «живую нитку». Настроения были неуверенные, «инерция отступления». Уже привыкли: при следующем натиске врагов придется опять катиться назад.

Великий князь Николай Михайлович вспоминал: когда генерал Алексеев в сентябре 1915 г. приехал в Ставку, он «был поражен царящей там неурядицей, растерянностью и унынием. Оба, и Николай Николаевич, и Янушкевич, растерялись от неудач… и не знают, что предпринять». Выдающийся военный историк А. А. Керсновский признавал: «Это было единственным выходом из создавшейся критической обстановки. Верховный Главнокомандующий и его сотрудники не справлялись больше с положением — их надлежало срочно заменить. А за отсутствием в России полководца заменить Верховного мог только Государь».

Хорошим или плохим военачальником был Николай II? Его роль в ходе Мировой войны оказалась затертой. Но ведь в Евангелии сказано: «По плодам их узнаете их. Собирают ли с терновника виноград или с репейника смоквы? Так всякое дерево доброе приносит и плоды добрые, а худое дерево приносит и плоды худые. Не может дерево доброе приносить плоды худые, ни дерево худое приносить плоды добрые» (Матф. 7, 16–18). А плоды говорят сами за себя. Вера солдат в своего царя была уже не такой, как перед первой русской революцией. Но она еще была. Воины воодушевлялись, проникались важностью момента — сам царь теперь был с ними, на фронте.

А немцы прекрасно знали, насколько ослабела наша армия. Окружить ее в Польше по первоначальному замыслу не удалось. Русские, отчаянно отбиваясь, с огромными потерями выскользнули из клещей. Но неприятельское командование тут же принялось стягивать новые ударные кулаки. Готовились в двух местах проломить позиции, замкнуть кольцо под Минском, и в окружение попадет весь Западный фронт. Вот тогда-то русская оборона рухнет окончательно, и царю останется только просить о мире. В сентябре 1915 г. разыгралось решающее сражение, и на этот раз Гинденбургу и Людендорфу противостоял Николай II. Одна германская группировка ринулась в атаки под Брестом. Другая прорвала фронт в Литве под Свенцянами, стала углубляться в русские тылы.

Но наши солдаты и офицеры дрались героями. Государь и его штаб во главе с Алексеевым манипулировал войсками четко и грамотно. Царские армии снова отошли на 120–130 км, но отошли по плану, в строгом порядке. Заняли позиции, которые уже строились у них в тылах. Прорвавшуюся вражескую группировку отсекли от своих, стали обкладывать со всех сторон. Ей пришлось кое-как, бросая обозы и теряя людей, выбираться назад. А русские, закрепившись на новых рубежах, получили приказ атаковать. Немцы, разохотившиеся гнаться за ними, получили неожиданные встречные удары. Врагов отбросили.

После провала своих главных планов германцы и австрийцы поменяли задачи на более скромные — захватить побольше российских территорий на Украине, в Прибалтике. Но в боях под Луцком и Ригой их разбили. «Великое отступление» завершилось. Фронт встал прочно от Риги до Карпат. Кстати, все исследователи, как противники царя, так и монархисты, не учитывают еще один фактор. Государь, одерживавший успехи, получал очень серьезную помощь. За него молился Григорий Ефимович. А его молитвы по-прежнему были очень сильными!

Николай Александрович иногда брал с собой на фронт сына. Посещал с ним даже опасные места, находившиеся в зоне обстрела вражеской артиллерии. Хотел, чтобы он вырос настоящим царем, в полной мере осознающим высшую ответственность за всю страну, за народ, за солдат. Но и русские воины, видя государя с мальчиком-царевичем, всем сердцем воспринимали его единство с Россией. Шли за Веру, Царя и Отечество храбро, самоотверженно, неудержимо. Когда Николай II в первый раз выехал в качестве Верховного Главнокомандующего, он тоже взял наследника. Однако в поезде у мальчика хлынула носом кровь, и врачи, как обычно, не могли остановить ее. Кое-как сдерживая кровотечение тампонами, пришлось вернуться. Но стоило появиться Распутину и помолиться, оно прекратилось.

Тогда же, в 1915 г., произошло настоящее чудо с Анной Вырубовой. Она попала в железнодорожную катастрофу. Были переломаны кости, фрейлина государыни получила тяжелейшие травмы черепа, лежала в коме. Все доктора сходились — безнадежна. По сути, уже отходит. Но приехал Григорий Ефимович, с молитвой возложил руку на ее голову, и она вдруг пришла в себя, открыла глаза, стала подниматься. Анна осталась инвалидом, передвигалась в кресле-каталке. Но выжила, отчасти возвращалось и здоровье. Начала ходить на костылях, потом с палочкой. А ведь Распутин молился и за царя, за его воинство, о даровании побед. И как раз сейчас они начались — победы. На данное обстоятельство почему-то не обращают внимания даже те историки, кто правильно оценивает помощь св. преподобного Сергия Радонежского св. Дмитрию Донскому, св. преподобного Иринарха Ростовского — Пожарскому и Минину. А следовало бы обратить: на победоносного царя-главнокомандующего и его молитвенника…

А вот от союзников Россия помощи так и не получила. Правда, в войну вступила Италия. У нее была миллионная армия, и она долго торговалась, чью сторону ей принять. Англия и Франция наобещали больше, и она примкнула к Антанте. Однако итальянцы оказались отвратительными солдатами. Австрийцам даже не понадобилось перебрасывать против них дополнительные силы с русского фронта. Италия раз за разом предпринимала наступления, но так и не смогла за всю войну прорвать пограничную оборону.

Ну а французы и англичане несколько раз переносили сроки операции, о которой молили их царские дипломаты и военные. Собрались только во второй половине сентября, когда уже ничем не могли помочь России. Причем главнокомандующий Жоффр объяснял такое решение: «Для нас выгоднее начать это наступление возможно скорее, так как немцы, разбив русские армии, могут обратиться против нас». Вооружения и боеприпасов накопили столько, что для нашей армии небольшая их часть показалась бы сказочной роскошью! В России на весь Юго-Западный фронт было 155 тяжелых орудий. А союзники только на участках прорыва собрали 2 тыс. тяжелых и 3 тыс. полевых, завезли 6,3 млн снарядов. Артподготовка грохотала 7 дней.

Но ливни снарядов перепахали первую полосу обороны — а у немцев были вторая и третья. Самоубийственные атаки продолжались больше месяца, а результатами стали только потери: у французов и англичан — 266 тыс. человек, у немцев — 141 тыс. После этого Жоффр решил вообще отказаться от крупных операций. С Россией союзники стали теперь обращаться совсем не так, как полгода назад — пренебрежительно и высокомерно. Однако и сами оказались в тупике. Рассудили, что русские еще нужны — оттягивать на восток часть сил неприятелей. Поэтому возобновили выделение кредитов, начали присылать кое-какие поставки.

Но, когда царь спасал Россию на фронте, оппозиционные деятели в тылу думали совсем о другом. Их первая попытка захватить власть нахрапом, пропагандистской шумихой и угрозами не удалась — теперь они стали готовиться более основательно. При этом у либеральной публики нашлись опытные наставники. Например, в жизни русской столицы важную роль играл британский посол сэр Бьюкенен. Его супруга содержала светский салон, где собирались аристократы, высшая знать. Туда были вхожи и высокопоставленные военные, политики, промышленная элита. В частности, с госпожой Бьюкенен были очень близки две подруги — жены князя Юсупова и председателя Думы Родзянко.

Мы уже упоминали английского разведчика Гарольда Вильямса, который еще в 1903 г. помогал Струве издавать журнал «Освобождение». Позже он женился на активистке кадетской партии Тырковой, а с 1913 г. находился в России в качестве корреспондента нескольких британских газет. Вильямс свел Бьюкенена с лидерами оппозиции — Гучковым, Милюковым и др. Они стали регулярно бывать у посла, и историки отмечают, что Милюков согласовывал с Бьюкененом буквально каждый свой шаг [98].

В Москве такую же роль играл генеральный консул Локкарт, одновременно дипломат и шпион. Он постоянно встречался с руководителями Земгора Львовым, Челноковым, с тем же Гучковым и их единомышленниками. Передавал Бьюкенену и в Лондон подробные отчеты о беседах, причем четко выстраивал в своих докладах модели пропагандистской войны. Писал о «темных силах» во главе с императрицей и Распутиным, которые срывают сотрудничество с союзниками, обеспечивают назначения негодных должностных лиц и ведут Россию к сепаратному миру с Германией. Соответственно, заговорщики выступали «светлыми» силами, заслуживающими всяческой поддержки.

Английская разведка в этот период направила в Россию целый ряд своих сотрудников. Одним стал корреспондент газеты «Манчестер Гардиан» Артур Рэнсом — он же агент МИ-1с (будущая МИ-6) S76. На разведку работал и приехавший в наше страну известный профессор-флорист Бернар Пэрс, одним из его заданий было как раз собирать материалы для последующей дискредитации царя и его семьи. А руководить агентурной сетью в России прибыл Сэмюэль Хор. Личность далеко не простая — банкир, член парламента. В кадры «Интеллидженс Сервис» его принял лично Мансфилд Камминг — тот самый сверхсекретный шеф, который в романах Флемминга о Джеймсе Бонде фигурирует только под инициалом «сэр К». От него Хор получил и задание. Официально он стал начальником миссии британской военной разведки при российском Генштабе, должен был помогать в борьбе с германскими спецслужбами. Но работал и против России.

А либералы делали выводы из своих ошибок. Первая «разведка боем» выявила у них слабое место. Большинство народа оказалось равнодушным к призывам Прогрессивного блока. Угрозы забастовок остались пустым сотрясением воздуха. Теперь председатель Центрального ВПК Гучков, московского ВПК Коновалов и киевского ВПК Терещенко задумали создавать при своих организациях «Рабочие группы». Якобы для того, чтобы мобилизовать рабочих на выполнение оборонных заказов, предотвратить забастовки. Истинная цель была иной. Начальник дворцовой охраны, жандармский генерал А. И. Спиридович, писал: «Раскачать рабочие массы на поддержку Государственной Думы должна была Рабочая группа при Военно-Промышленном Комитете. Ей покровительствовали Гучков и Коновалов. Они наивно верили, что сумеют использовать рабочий класс и при их помощи овладеть властью. Создав широкое рабочее движение около Государственной Думы, Гучков надеялся более легко осуществить и самый персональный дворцовый переворот…» [79].

Рабочим различных заводов предлагалось как бы самим выделить из своей среды выборщиков. А на 29 сентября было назначено собрание, где эти выборщики определят состав Рабочей группы при Центральном ВПК. Хотя на самом деле выборщиков подбирали из революционных партий. Но те самые задачи Рабочих групп, которые декларировались открыто, подвели организаторов. Резко против выступили большевики, меньшевики-интернационалисты Мартова, эсеры-максималисты, межрайонцы-троцкисты.

Они сравнивали Рабочие группы с легальными полицейскими организациями Зубатова. Своих товарищей, согласных сотрудничать с ВПК, называли лакеями капиталистов, наживающихся на войне. Собрание вылилось в общую ругань, выборы не состоялись.

Из сторонников Рабочих групп инициаторы-промышленники отметили меньшевика Кузьму Гвоздева. С ним провели отдельные переговоры, искали другие подходящие кандидатуры, и повторное собрание назначили 29 ноября. Теперь выборщиков уже целенаправленно подтасовали. Присутствовали только умеренные меньшевики и эсеры, готовые взаимодействовать с либералами. Они избрали Рабочие группы при Центральном ВПК и Петроградском ВПК. Председателем стал Гвоздев, секретарями — Богданов, Маевский, Пумпянский. Большевики с ходу заклеймили их «изменниками». Хотя Рабочая группа сразу показала, что не намерена держаться в рамках своих официальных задач. На том же собрании, где она создавалась, было принято «наставление избирателей», разработанное Гвоздевым и его соратниками.

В докладе полиции приводилась цитата из него: «Безответственное правительство России, ввязавшись в эту войну, в то же время продолжает беспощадную войну против собственного народа, подводя страну таким образом к грани поражения…» Ставились цели созыва Учредительного Собрания, политической амнистии, передачи помещичьей земли крестьянам и др. Не скрывалось требование «бороться с режимом с большей решимостью». Эти пункты Гвоздев озвучивал на съезде Центрального ВПК. Тем не менее Гучков и его товарищи всячески обхаживали своих новых союзников.

В том же здании, где располагался Центральный ВПК, в Юсуповском дворце на Литейном проспекте, для Рабочей группы выделили две комнаты, телефоны. Она получила очень высокие оклады. Например, секретарь Рабочей группы получал 250 руб. (для сравнения, армейский поручик — 50 руб., полицейский пристав — 40 руб.) Для заседаний разрешалось использовать парадные залы дворца. Эти заседания проходили ежедневно, собирались толпы рабочих. Аналогичные центры возникли при Московском и Киевском ВПК. Но полиция их не трогала, хотя отлично знала, какая агитация там ведется. Потому что любое вмешательство в дела ВПК или Земгора было чревато грандиозными скандалами.

И опять обращает на себя внимание синхронность. В это же самое время, когда либеральная оппозиция стала формировать заговор, активизировались и другие силы — социалисты. 5 сентября 1915 г. в швейцарской деревне Циммервальд собралась конференция представителей левых социалистических партий. Инициаторами выступили швейцарцы и итальянцы, а целью ставилось возродить социалистический Интернационал, разрушенный войной. Собралось 38 делегатов из 11 стран, и больше всего оказалось от России. От большевиков — Ленин и Зиновьев, от меньшевиков — Мартов и Аксельрод, от «центра» — Троцкий, от эсеров — Чернов и Натансон. Польшу и Литву представлял Радек, Латвию — Берзин.

Ленин выдвинул лозунги «поражения своего правительства» и «превращения империалистической войны в гражданскую». Большинство делегатов никак не могли их принять. Подданных Германии или Франции за такие лозунги по возвращении на родину попросту расстреляли бы. Поэтому конференция приняла более мягкую, «пацифистскую» резолюцию Троцкого — добиваться мира без аннексий и контрибуций. Однако Троцкий при этом разъяснял, что борьба за мир сама по себе приведет рабочих к столкновению со своими правительствами. Выносилось порицание всем социалистам, которые под предлогом «защиты отечества» идут на сотрудничество с буржуазией, с правительствами воюющих государств.

Был создан центральный координирующий орган, Интернациональная социалистическая комиссия во главе с Гриммом. А Ленину была предоставлена возможность сформировать «Циммервальдскую левую» фракцию. Фактически ему обеспечили создание собственного рабочего штаба, причем международного. В «Циммервальдскую левую» вошел швейцарский депутат и германский агент Фриц Платтен (он стал опекуном Ленина в Швейцарии), норвежский социалист Нерман, сразу отправившийся в поездку по США, депутат шведского парламента Хеглунд, развернувший работу в скандинавских странах и в Финляндии. Инессу Арманд Ленин послал во Францию искать там социалистов, которых можно перетянуть к себе.

Последствия Циммервальдской конференции стали очень серьезными. Она считалась строго конспиративной, но резолюции огласил в Думе эсер Чернов. В пропаганде Рабочих групп при ВПК тоже зазвучала идея «мира без аннексий и контрибуций». В конце 1915 г. лидеры легальных социалистических организаций устроили в Петрограде тайный съезд под председательством Керенского. Была принята резолюция: «Когда наступит последний час войны, мы должны будем свергнуть царизм, взять власть в свои руки и установить социалистическую диктатуру». Обо всем, что происходило на этом съезде, было известно не только Охранному отделению, но и иностранным послам [59].

И в это же время продолжалась агитация через сеть Парвуса. Самой массированной обработке подвергся Балтийский флот. Его главная база располагалась в Гельсингфорсе, на финской территории. Здесь стояли линкоры, крейсеры. В боях они не участвовали, в море выходили редко. Германский флот был сильнее русского, и большие корабли командование берегло на крайний случай, если неприятельские эскадры попытаются прорваться к Петрограду. Служба матросов была однообразной — вахты, уборки, варились в судовых кубриках. А революционеры и германские шпионы в Финляндии действовали почти свободно. Моряки получали увольнения на берег, и агитаторы не заставляли себя ждать. На кораблях возникали подпольные организации.

Первое выступление произошло преждевременно, по случайному и совершенно ничтожному поводу. 19 октября 1915 г. на линкоре «Гангут» грузили уголь, после этого полагалось готовить для матросов макароны. Но их не оказалось на складе, дали кашу. Команда взбунтовалась, арестовала офицеров, передала призыв остальным кораблям поднимать восстание. Но ее никто не поддержал, линкор заставили сдаться. При расследовании раскрыли, что на флоте действует сеть большевиков. На «Гангуте» арестовали 95 человек, на крейсере «Россия» — 16, в Кронштадте был захвачен «Главный судовой комитет РСДРП».

Но в судах заседали офицеры либеральных взглядов, жалели матросов, не хотели прослыть «палачами». Да и сам Николай II проявлял истинно христианское милосердие. К смертной казни приговорили лишь двоих руководителей, да и то царь помиловал, заменил казнь пожизненной каторгой. Другие получили разные сроки заключения или даже ссылки. А большинство арестованных и их пособников свели в штрафной батальон и отправили под Ригу, искупать вину. Но на фронте батальон отказался воевать, приказ об атаке не выполнил. Начал разлагать соседние части. Армейское командование потребовало срочно убрать его. А военное министерство во главе с Поливановым не нашло ничего лучше, как расформировать батальон. Матросов вернули на корабли.

А Парвус представил в Берлин очередные проекты — подорвать финансовую систему России, печатая фальшивые рубли. Это обвалит русскую валюту, вызовет возмущение населения России и выступления против правительства. На такую аферу Германия не пошла. Ее раскрытие грозило крупным скандалом в мировых банковских сферах, осложнениями с США и другими нейтральными странами. Но Парвус, вызванный в Берлин, вдобавок решил похвастаться, что у него уже действуют организации по всей России и он готовит «день Х» — всеобщую политическую стачку, способную перерасти в революцию.

Назвал и дату — 9 (22) января 1916 г., в годовщину Кровавого воскресенья. Начнутся забастовки, манифестации. Когда их станут разгонять, необходимо оказать сопротивление, чтобы пролилась кровь и всплеснулось ожесточение. Взрыв перекинется повсеместно, охватит железные дороги и приведет к параличу страны. В общем, точно так же, как в 1905 г. Решительность и конкретность Парвуса очень понравилась германскому руководству, ему выдали миллион рублей (по его подсчетам на каждого забастовщика требовалось полторы марки в день).

Стачка действительно началась. Забастовало 10 тыс. рабочих в Николаеве, их поддержали 45 тыс. в Петрограде. Волнения начались и по другим городам. Но далеко не такие многочисленные, как расписал Парвус. В целом по России бастовало около 100 тыс. человек, и в массовые беспорядки это не вылилось. Хотя германское командование тоже подготовилось ко «дню Х». Сосредоточило войска поближе к Петрограду, 22 января предприняло наступление под Двинском и Ригой. Однако забастовки никакого замешательства в армии не вызвали. Части Северного фронта генерала Плеве крепко потрепали немцев, нанесли им огромный урон. Эта неудача подорвала доверие германского правительства к Парвусу. Его сочли болтуном, заподозрили в воровстве части денег и перестали выделять их.

Но Ленин продолжал действовать. В апреле 1916 г. циммервальдисты провели вторую конференцию в местечке Кинталь недалеко от Берна. Делегатов было 43 человека от 8 государств. Что особенно интересно, на конференции присутствовали два германских офицера, хотя их участие нигде не афишировалось. А Ленин добился новых успехов, его «Циммервальдская левая» выросла, по ряду вопросов за ее предложения голосовала половина делегатов. В резолюциях конференции содержались призывы «обратить оружие против общего врага — капиталистических правительств», брать курс на «завоевание власти рабочим классом». В России подобные лозунги опять распространялись не только большевиками, но и меньшевиками, эсерами, Рабочими группами ВПК.

А фабриканты и либералы поддерживали с революционерами отличные контакты. Земгор и ВПК добились, чтобы их сотрудники освобождались от призывов в армию, чтобы в их дела не лезли чиновники и полиция. В результате они превращались в прибежище дезертиров, жулья, агитаторов. Например, на Западном фронте под «крышей» Земгора устроился целый ряд видных большевиков: Фрунзе, Мясников, Кривошеин, Могилевский, Фомин.

Стоит отметить, что другие воюющие государства весьма жестко поддерживали порядок в своих тылах. Франция ввела диктатуру тыла, ее рабочие приравнивались к военнослужащим и обязаны были подчиняться военной дисциплине. Для подозрительных допускались превентивные аресты, без всякого обвинения. Англия приняла «Закон о защите королевства» и «Закон об обороне Индии», упразднившие все «свободы». Устанавливалась строжайшая цензура, государственный контроль за транспортом, заводами, допускалась конфискация любой собственности, запрещались стачки, учреждались трибуналы, приговоры которых не подлежали обжалованию [88]. А в Германии социалисты открыто объявили о поддержке своего правительства, постановили прекратить на время войны все забастовки, отказаться от требований повышения зарплаты. Любого нарушителя ждал суд за измену.

И только Россия жила с «мирным» тылом. Газеты могли публиковать все, что им проплатят. Думские и общественные деятели позволяли себе любые речи. Рабочие бастовали и митинговали, сколько им угодно. Причем получалось, что совершенно разные силы, прогерманские и антигерманские, в России действовали в одном направлении! Либеральная оппозиция вела подкоп под государя и правительство, запуская клевету об измене, поисках сепаратного мира. Но структуры, которые действительно вели агитацию о сепаратном мире «без аннексий и контрибуций», вели раскачку страны — под защитой тех же либералов получали возможность действовать беспрепятственно.

Царя и правительство по рукам и ногам связывала Дума. Вопрос о том, чтобы мобилизовать рабочих оборонных заводов, неоднократно обсуждался в правительстве — и откладывался. Все отлично понимали: Дума его ни за что не пропустит. А Думу держали под покровительством союзники. Откровенно намекали: Россия зависит от их кредитов и поставок. Конфликтовать с ними в условиях тяжелой войны было чревато слишком серьезными последствиями. Получался замкнутый круг. Петля.

Нейтральные страны, и особенно США, сказочно обогащались на войне. Сражающимся державам требовалось и оружие, и сырье, и продовольствие. Любая продукция, промышленная и сельскохозяйственная, получала сбыт по высоким ценам, возникало множество новых предприятий. Наша страна закупала необходимое ей через Центральную закупочную комиссию Китченера, для этого в Лондоне находилась русская миссия генералов Гермониуса и Беляева. Но поставки становились не только средством политического давления, а еще и крутых махинаций. Британские посредники накручивали прибыли в собственные карманы. Например, себестоимость пулеметов Кольта составляла $ 200, рыночная цена — $ 700, а России они доставались по $ 1250.

В июне 1915 г. представитель министерства промышленности Медзыховский выступил в правительстве с докладом, что контракты через англичан просто разорительны. Совет министров решил налаживать связи с поставщиками напрямую, минуя комиссию Китченера. Для переговоров по данному вопросу министр финансов Барк направил в США свое доверенное лицо. Но этим лицом оказался… Олаф Ашберг. Глава шведского «Ниа-банка», через который вел дела Парвус, в правлении которого состоял большевик Ганецкий. Сам Ашберг из-за этого уже числился в «черном списке» британской контрразведки.

За океаном он вел переговоры с вице-президентом «Нэйшнл Сити бэнк оф Нью-Йорк» Мак-Робертсом, руководителями других финансовых корпораций, предлагая им от имени России новую схему взаимоотношений, без посредников. Договоренность была достигнута. Банк Моргана «Гаранти Траст» выделил кредит на 50 млн долларов, и осенью 1915 г. в США был создан русский заготовительный комитет генерала Сапожникова. Расчеты он стал осуществлять, естественно, через «Ниа-банк» Ашберга. А постоянным представителем российского министерства финансов в США стал Виленкин — родственник Шиффа, выполнявший эти обязанности во время русско-японской войны.

Сверхвыгодными спекуляциями с военным снаряжением занялись и частные российские предприниматели. Особенно широко развернулся Абрам Животовский — дядя Троцкого. Он был купцом первой гильдии, акционером «Русско-Азиатского банка», компаньоном Путилова и того же Ашберга, учредил с ним совместную «Шведско-Русско-Азиатскую компанию». В Лондоне представителями Животовского стали несколько политэмигрантов, которые с началом войны переквалифицировались в бизнесменов — Вениамин Свердлов, братья Александр и Григорий Вайнштейн. Они участвовали в сделках для миссии Гермониуса и Беляева, а в конце 1915 — начале 1916 г. отправились осваивать новое поле деятельности, в США. Еще одним сотрудником Животовского стал Соломон Розенблюм — он же Сидней Рейли.

Данные о нем противоречивы. Дело в том, что Рейли впоследствии создавал себе имидж супершпиона и выдумывал легенды о себе. Доподлинно известно лишь то, что в 1906–14 гг. он жил в Петербурге, занимался спекуляциями. Его принял на службу Животовский, и послал за границу. Рейли побывал в Японии, основав там филиал синдиката Животовского, затем стал его торговым представителем в Нью-Йорке. Но развернул и собственный бизнес, покупая и перепродавая оружие, сырье. По-видимому, Рейли и Александр Вайнштейн прежде знали друг друга. Они стали партнерами, их называли «бандой Рейли — Вайнштейна», их офис разместился по адресу Бродвей, 120. Офис Вениамина Свердлова расположился там же, он основал банковскую контору для перевода денег в Россию от американских родственников. С Рейли они стали закадычными приятелями.

Животовский, Ашберг и Рейли заинтересовали бизнесом крупных американских предпринимателей. Одним из них стал Мак-Грегор Грант. Он вошел вместе с ними в «Шведско-Русско-Азиатскую компанию», вместе с Ашбергом основал в Петрограде представительство своего торгового концерна. Но интересы Рейли отнюдь не ограничивались военным имуществом. Секреты тоже были ценным товаром. Когда Рейли начал работать на британскую разведку, неизвестно. Предположительно, его завербовал в начале века в Лондоне суперинтендант Мелвилл — тот же, который вербовал Мархлевского, Петерса.

В Америке Рейли и Вайнштейн стали работать под началом капитана Твейтиса. Но связи поддерживались и с другими разведками. Рейли продавал немцам данные о русских военных заказах. Информацию о немцах продавал англичанам. Информацию об англичанах — снова немцам. Когда от эмигрантской, но патриотической газеты «Русский голос» поступили сведения, что представитель российской миссии полковник Некрасов — германский шпион и Твейтису была поручена проверка, Рейли и Вайнштейн сумели выгородить Некрасова [78].

А затем британская разведка прислала в США нового резидента — Уильяма Джорджа Эдена Вайсмана. До войны он был банкиром. Точно так же, как резидента в России Сэмюэла Хора, Вайсмана принял в кадры разведки самолично шеф «Интеллидженс Сервис» «сэр К.» — Мансфилд Камминг. Его направили в Америку с особыми полномочиями. Ему предоставлялась полная самостоятельность, независимость от других ветвей спецслужб, подчинялся он напрямую только Каммингу.

Главной задачей Вайсмана было установить связи в правительстве и деловых кругах США, чтобы способствовать ее вступлению в войну на стороне Антанты. Официальным прикрытием резидентуры стала закупочная комиссия британского министерства вооружений. А для Вайсмана подобное прикрытие позволяло выгодно сочетать разведку с бизнесом, получая комиссионные с каждого заказа. Контакты с американскими банкирами и промышленниками он навел легко — Вайсман был «своим» в их среде. А Рейли и Вайнштейн перешли в его подчинение в двух качествах. С одной стороны, как компаньоны британской закупочной комиссии, с другой — как агенты.

Но если российские представители появились в США, то и в Россию поехали представители американских деловых кругов. Исследователи уже обратили внимание на странный факт. В июле 1914 г., едва прозвучали выстрелы в Сараево (хотя войны еще не было, обстановка казалась спокойной), из совета директоров крупнейшего в Америке «Нэйшнл Сити Бэнк оф Нью-Йорк» внезапно и без объяснения причин вышли два самых влиятельных банкира — Морган и Шифф. А потом «Нэйшнл Сити Бэнк» стал «мостом» для наведения связей с Россией. В сентябре 1915 г. он послал в Петроград своего представителя Г. Мезерва. И с первых же шагов на русской земле он проложил дорожку в кабинет министра финансов Барка.

Дорожка стала очень «протоптанной», в книге посетителей министра финансов имя Мезерва встречается чаще, чем любых других лиц [85, 98]. Американец закидывал удочки об открытии отделения «Нейшнл Сити бэнк» в России. Однако царь старался охранять национальный финансовый рынок от зарубежных банкиров. До сих пор в нашей стране действовал только один иностранный банк — «Лионский кредит». Мезерв поначалу не добился успеха. Тем не менее он оставался в России. Установил близкие отношения со многими банкирами, нефтепромышленником Нобелем и прочими столпами российского бизнеса. Как видно из отчетов Мезерва в штаб-квартиру своего банка, он вел очень широкую экономическую разведку.

Появлялись и другие гости из-за океана. Осенью 1915 г. в Россию прибыл профессор Сэмюэл Харпер — тот самый друг Чарльза Крейна, возглавивший центр изучения нашей страны в Чикагском университете. Теперь он входил в ближнее окружение Вильсона, его считали ведущим экспертом по русским делам. Приехал он вроде бы для изучения «общественных организаций». По работе в Чикагском университете он был близок с Милюковым, а сейчас подружился с князем Львовым и совершал поездки по структурам Земгора. Побывал на фронте, встречался с офицерами, произносил речи перед солдатами. Хотя тематика его разговоров была довольно скользкой: с офицерами он беседовал об их связях с «общественными организациями», говорил, что «те и другие имеют общие причины для недовольства коррумпированной и неумелой бюрократией».

Тогда же, в 1915 г., в Россию приехал корреспондент журнала «Метрополитен» (принадлежавшего Моргану) Джон Рид. Прежде он работал в революционной Мексике — при этом, как отмечалось в документах госдепартамента, «оказывал услуги» правительству США. А русская контрразведка задержала его в прифронтовой полосе по подозрению в шпионаже. Вмешалось американское посольство, Рида освободили по договоренности, что он будет работать только в Петрограде. Но он тайно выехал на Украину и снова был задержан. Кончилось тем, что Рида выслали из России.

Наведывались и гости весьма высокопоставленные. Одним из них стал вице-президент концерна Моргана М. П. Мэрфи. Не только банкир, но и организатор революции в Панаме в 1903 г. Причем во время визита в Петроград его сопровождал Ашберг. Мэрфи предложил правительству России практически неограниченные кредиты. Но, для того чтобы выделить их, американцы желали получить обеспечение. А в качестве такого обеспечения Мэрфи указывал на пакеты акций Транссибирской магистрали и других железных дорог, а также месторождений золота, платины, нефти. Хотя царь и его правительство строго блюли национальные интересы и подобные проекты отвергли.

Несмотря на это, русско-американские отношения в годы войны развивались весьма интенсивно. Под председательством брата Александра Гучкова, Николая, была создана Русско-Американская торговая палата. Ее Петроградское отделение возглавил товарищ председателя Думы и один из лидеров Прогрессивного блока Протопопов. Такое сближение выглядело естественным. Америка казалась «почти союзницей». Оставаясь нейтральной, она явно склонялась на сторону Антанты. И к ней у русских не было таких обид, какие стали накапливаться к англичанам.

Но в это же время в США активизировало свою деятельность «Американское общество друзей русской свободы». Средства массовой информации поддерживали симпатии к русским революционерам. В 1914 г. о них был даже снят художественный фильм «My Official Wife» — он прошел с большим успехом. А революционеров в Америке осело много, еще после прошлой революции. Стали появляться и новые фигуры. Кстати, можно отметить: они так или иначе были связаны с Парвусом. В Нью-Йорк перебрались его помощники Урицкий и Чудновский, Коллонтай. После заезда в Копенгаген к Парвусу к ним присоединился Бухарин. Из Италии в США переехал и организатор Кровавого воскресенья Рутенберг.

Борис Бразоль и генерал Гулевич приводят фрагмент секретного донесения русской разведки, доносившей, что в США первое крупное собрание революционеров состоялось 14 февраля 1916 г. «в восточной части Нью-Йорка, там присутствовало 62 делегата, 50 из которых принимали участие в восстании 1905 года, а оставшиеся 12 были новоприбывшими членами партии». Обсуждалось, что для революции «настал самый удобный момент». Был поднят вопрос, что понадобятся деньги. Однако присутствующих заверили: «В нужный момент все недостающие средства сразу же поступят на счета революционных лидеров. В связи с этим многократно было упомянуто имя Якоба Шиффа» [12, 21].

Организатором и распорядителем этого собрания являлся приятель Сиднея Рейли Александр Вайнштейн. А деньги действительно появились. «Российская социалистическая федерация» в США стала издавать свою газету. Ее хозяином и редактором стал брат Александра, Григорий Вайнштейн. В редакции устроились те же Бухарин, Урицкий, Чудновский, Коллонтай, Володарский (Гольдштейн). А резидент британской разведки в США Уильям Вайсман, кроме американских дел, начал очень активно интересоваться и русскими. Рейли стал его главным консультантом в данном вопросе.

Как видим, бизнес и подрывная работа тесно переплетались между собой. Не только в плане общих интересов, а даже территориально! Мы уже упоминали, что конторы Рейли, Вайнштейна и Вениамина Свердлова расположились по адресу Бродвей, 120. А на этот адрес давно уже обратили внимание американские историки Э. Саттон и Р. Спенс. Это был новенький 35-этажный небоскреб, введенный в эксплуатацию в 1915 г. На верхнем этаже расположился элитный банкирский клуб, где встречались Морган, Шифф, Барух, Маршалл, Стиллмен, Гугенгейм и прочие олигархи самого высокого ранга. Остальные этажи заполнили своими офисами известные американские концерны. Из 9 директоров Федеральной Резервной Системы США у 4 рабочие кабинеты располагались на Бродвее, 120. По этому же адресу находился офис Чарльза Крейна. А контора Рейли и Вайнштейна на Бродвее, 120, стала представительством закупочной миссии Вайсмана и филиалом его резидентуры в Нью-Йорке.

По адресу Бродвей, 120, разместилась и компания «Вайнберг и Познер». Она тоже перебралась в США из Англии, с ней вел дела Александр Вайнштейн. Совладелец фирмы Александр Познер, дед известного телеведущего, был братом видных деятелей эсеровской партии и Сергея Познера — ближайшего помощника Браудо, руководителя еврейского информационного бюро [89]. Существовали связи и с миром искусства. Кинозвезда Клара Кимбэлл Юнг, сыгравшая главную роль в фильме о русских революционерах «My Official Wife», считалась официальной партнершей «банды Рейли — Вайнштейна».

Здесь же, на Бродвее, 120, находилась контора упоминавшегося Джона Мак-Грегора Гранта, делового партнера Ашберга и Животовского — его правой рукой в Нью-Йорке выступал Володарский (Гольдштейн). Причем Грант, как и Ашберг, фигурировал в «черном списке» британской контрразведки. А вице-президент «Нэйшнл Сити Бэнк оф Нью-Йорк» Мак-Робертс, с которым российское министерство финансов установило связи в США, по данным американских спецслужб, числился как «близкий друг и деловой партнер» Сиднея Рейли.

В связи с этими переплетениями у исследователей возникает вполне закономерный вопрос: мог ли министр Барк совершенно не знать о репутации таких доверенных лиц и партнеров? Не поинтересовался? Проявил полнейшую доверчивость? Но опытный сановник, государственный деятель (и сам банкир) никак не мог быть до такой степени наивным. Следовательно, сотрудничество с подобными фигурами налаживалось сознательно. Напрашивается и еще одно подозрение. Американские кредиты для России пошли через «Ниа-банк» Ашберга. Но и германские транши для революционеров шли через тот же банк. Это открывало прекрасную возможность пускать часть американских денег на подрывные операции в России.

Действительно, когда речь идет о финансировании революции, в фокусе внимания всегда оказываются Парвус и «германское золото». Но не мешает вспомнить: «первооткрывателем» Парвуса в 1950-е гг., обеспечившим всеобщую известность его деятельности, стал профессор З. Земан [29]. Который в свое время был сотрудником британской разведки МИ-5, и доступ к материалам по финансированию большевиков он получил как раз во время своей работы на «Интеллидженс Сервис». Случайно ли был высвечен «германский след»?

А между тем Парвус был связан не только с немцами, но и с англичанами, и с мировой финансово-политической «закулисой». Из Берлина деньги поступали все же не в таких количествах, как требовала революция. В 1915 г. Парвус получил от Германии 3 млн марок и 1 млн рублей. После провала «дня Х» немцы вообще прекратило платить ему. Но забастовки и демонстрации в 1916 г. получали все больший размах. Значит, продолжались и финансовые вливания. Впрочем, Германия попросту не могла безоглядно швыряться средствами. Она вела тяжелую войну на нескольких фронтах, закупала через нейтральные страны сырье, продовольствие, поддерживала союзников — Австро-Венгрию, Турцию. Избыточные деньги в это время имелись только в одной стране. В США. Подтверждения этой версии есть.

Генерал А. А. Гулевич пишет: «Весной 1917 года Шифф открыто хвастался тем, что царский режим свергнут благодаря его финансовой поддержке». Его содействие революционерам упоминается в книге Сайруса Адлера, вышедшей после смерти банкира «Якоб Шифф. Жизнь и письма» (Лондон 1929 год), его участие в подобных делах подтверждает сын финансиста Мортимер Шифф, написавший предисловие к ней. Русский военный историк и разведчик генерал А. Нечволодов, ссылаясь на данные французской разведки, указывает: «Двенадцать миллионов долларов было передано Шиффом на нужды русской революции, и этот факт подтверждают и дополняют и другие источники» [21].

В американских архивах сохранилась и справка Секретной службы Соединенных Штатов от 12 декабря 1918 г.: «Варбург, Пол, Нью-Йорк Сити. Немец, гражданин Германии… был награжден кайзером в 1912 г., был вице-президентом Федеральной Резервной Системы. В его руках находятся крупные суммы, выделяемые Германией для Ленина и Троцкого. Имеет брата, лидера системы шпионажа Германии». Исследователи обратили внимание на дату — справка появилась (или была искусственно датирована) только в декабре 1918 г., когда война окончилась и связи Варбурга с Германией уже ничем ему не угрожали. До этого времени гражданство вице-президента ФРС (!) и его родство с «лидером системы шпионажа» почему-то никого не интересовали. Да и источник средств — из Германии — выглядит натянутым и сомнительным. Неужели у вице-президента ФРС США не хватало американских денег?

А в Белом Доме в это время вырабатывались планы дальнейшей стратегии США. Основное задание Вайсмана — навести мосты с американским правительством — было выполнено успешно. Британский посол в Вашингтоне Спринг-Райс вывел его на Хауза, стал посылать к советнику президента с «конфиденциальными сообщениями». Вскоре выяснилось: никакое дополнительное влияние для втягивания Америки в войну не нужно. Мнения Хауза и Вайсмана по всем вопросам совпадали. Они отлично спелись между собой. Историки отмечают: «Полковник Хауз нашел в нем родственную душу… Вскоре между Хаузом и Вайсманом почти перестали существовать политические тайны» [4]. Английский резидент, пользуясь данными ему полномочиями, стал передавать предложения Хауза в Лондон, минуя посла.

Никаких заявлений о предстоящем вступлении в войну правительство США не допускало, все переговоры шли в глубокой тайне. Но необходимость присоединиться к Антанте была уже предрешена. Она являлась частью плана самого Хауза. Америка пожала плоды нейтралитета, получая сверхприбыли на кредитах и поставках. Теперь требовалось пожать и политические плоды войны, поучаствовать в послевоенном переделе мира. Для этого надо было оказаться в лагере победителей. Но Хауз, убеждая президента выступить на стороне Антанты, подчеркивал: это будет возможно только после свержения русского царя. [4] Тогда, мол, и сама война пример характер борьбы «мировой демократии» против «мировых автократий». Это говорилось в 1916 г. А срок вступления Америки в войну планировался и оговаривался с союзниками заранее — весна 1917 г.

Новым послом в Петроград Вильсон намеревался назначить Крейна. Покровителя Милюкова, владельца российских заводов «Вестингауз». И одного из организаторов китайской революции. Но приятель Крейна Маккарти доказал Хаузу, что его не надо выдвигать на государственные должности. Он принесет больше пользы в качестве неофициального лица, если будет «делать только то, что он делает сейчас». Что именно делал Крейн «сейчас», пока остается за кадром истории. Но послом в Россию весной 1916 г. был направлен Д. Р. Френсис — его назначили по рекомендации Крейна. Он поехал не только как дипломат, но и личный представитель Хауза. Ему была поставлена задача не допускать захвата российской экономики англичанами и французами.

В Петрограде Френсис «совершенно конфиденциально» принялся предостерегать государя, правительство и Думу о серьезной опасности — очутиться после войны в полной зависимости от западноевропейских держав. Вместо этого предлагал «дружескую помощь» США, выложив перед царскими министрами проекты, подготовленные в Вашингтоне. Они и впрямь сулили самую широкую поддержку для нашей армии и промышленности. Но за «помощь» американцам следовало «всего лишь» предоставить «особые права» в России. Концессии ключевых железных дорог, месторождений полезных ископаемых, свободный ввоз товаров и торговлю… Словом, чтобы не попасть в зависимость от Англии и Франции, предлагалось превратить нашу страну в американский рынок сбыта и сырьевой придаток.

Однако поползновения «друзей» царь отразил так же твердо, как атаки врагов на фронте. Френсису вежливо отказали. Хотя предложения, привезенные им, были, скорее всего, «пробным камнем», попыткой прощупать позицию русской власти. Если не получилось, Френсис готов был довольствоваться меньшим. Так, обе стороны сочли полезной прокладку прямого кабеля для телеграфного сообщения между Россией и США, расходы делились пополам. А через Барка была достигнута договоренность о поощрении деятельности американских компаний в России.

Осенью 1915 г. немцы и их союзники чувствовали себя на вершине успехов. Правда, Россию сломить не сумели, но выбрали более легкие жертвы, навалились на Сербию и Черногорию. Охотно присоединилась Болгария, копившая к сербам давние счеты. Обе балканских страны были захвачены. Англичане и французы переполошились, решили эвакуировать свои армии, сидевшие в Дарданеллах. Это вылилось в бегство, бросили на плацдармах всю артиллерию, огромные запасы имущества.

А немцы пребывали в уверенности, что русские от понесенных ударов не оправятся. В декабре 1915 г. начальник генштаба Фалькенгайн доложил Вильгельму II: «Боевая мощь России не вполне надломлена, но наступательная сила утрачена» [88]. На 1916 г. запланировали проломить фронт под Верденом и вывести из войны Францию. Ну а русские никуда не денутся и помочь своим союзникам не смогут.

В Берлине уже бесцеремонно распоряжались землями нашей страны. Министр иностранных дел фон Ягов разработал меморандумом о «восточной угрозе»: «До сих пор гигантская Российская империя с ее неиссякаемыми людскими ресурсами, способностью к экономическому возрождению и экспансионистскими тенденциями нависала над Западной Европой как кошмар… Русская раса, частично славянская, частично монгольская, является враждебной германо-латинским народам Запада…» Делался вывод: чем больше получится отобрать у «полуазиатской Московской империи», тем лучше.

Оккупанты развернули «германизацию» захваченных областей. Началась она с введения судов военного трибунала, за нарушение приказов и прочие провинности перед интервентами жителей ждал расстрел. Кроме того, была уничтожена вся система образования. Отныне учителями могли быть только немцы, а преподавание разрешалось только на немецком языке. Русские, польские, латышские, литовские учебные заведения закрывались. Единственным официальным языком признавался немецкий. На нем должны были писать все вывески, документы, говорить в административных учреждениях. По селам начались повальные реквизиции, выливавшиеся в грабежи. Людендорф признавал, что «у населения отбирали лошадей, скот, продовольствие, брали все что придется».

Австрийцы вошли на российскую землю только на Волыни. Но они взялись зачищать собственную возвращенную Галицию. Казнили людей по доносам о связях с русскими. Но этим дело не ограничилось. Начался чудовищный эксперимент с переделкой целого народа. Поголовно арестовывали православных священников и всю интеллигенцию, объявленную «русофильской». Священников обычно сразу вешали за «сотрудничество с врагом», ведь русские заходили в их храмы, молились.

А учителей, врачей, служащих, студентов отправляли в концлагерь Телергоф. О нем дошло очень мало сведений по одной причине — оттуда не возвращались. Малочисленная галицийская интеллигенция сгинула там. Православных священников заменили униаты, прежних учителей — «мазепинцы», начали преподавать иную историю, искусственно разработанный язык, смесь украинского и польского. Результаты операции были сродни геноциду. Большинство людей оставались живы, но народ уничтожался. До 1915 г. население Львовщины и Тернопольщины называло себя русинами, говорило на своем наречии, было православным, считало русских «своими». Через пару десятилетий общины русинов сохранятся лишь в горах. Остальной народ превратится в «западэньцев», ревностных униатов, говорящих на другом языке и ненавидящих «москалей»…

Но и отношение союзников к нашей стране разительно изменилось. О спасении Франции и Сербии в 1914 г. было забыто. Теперь западные дипломаты заговорили, что русские «не вносят достаточный вклад в победу», даже о «неэффективности» союза с ними [88]. Речь пошла уже не о вознаграждении, а… о расчленении России! Исподтишка уже начался раздел ее территорий! Франция заключила тайный договор с поляками о восстановлении их самостоятельного государства, причем поляки претендовали на старинные владения Речи Посполитой: Украину, Белоруссию, Литву.

С представителями России при союзном командовании обращались по-хамски. Маршал Жоффр «цукал» царских генералов, как собственных проштрафившихся подчиненных. Стратегические решения принимались без учета мнений русского правительства и командования. С кредитами и поставками норовили содрать побольше, и еще и обмануть. Ружья, закупленные у Италии, оказались негодными. Из французских тяжелых орудий 35 % не выдерживали двухдневной стрельбы, а самолеты, приобретенные во Франции, почти все были бракованными [32].

За перевозку военных грузов иностранными судами назначили отдельную плату — на обратном пути грузить пароходы русским лесом, хлебом, ценным сырьем. А британские крейсеры охраняли караваны судов, шедших в Архангельск. Англия потребовала за это компенсацию — отдать ей «весь русский торговый флот, находящийся в свободных морях» [68]. Столь наглое условие возмутило даже Думу, его отвергли. Но тогда британцы принялись шантажировать, сокращать грузы, отправляемые в Россию.

А Франция вела себя так, будто уже купила нашу страну. У нее возникла идея — зачем везти на Восток винтовки? Лучше, наоборот, везти на Запад русских солдат, пусть воюют во Франции. Президент Пуанкаре доказывал, что за их «помощь» Россия должна прислать не только солдат, но и рабочих на французские заводы.

Финансовые и экономические проблемы, вставшие перед нашей страной, российское правительство предложило обсудить на международной конференции. Запад откликнулся с живейшим интересом. Конференцию созвали в Париже, председательствовал французский министр торговли Клемантель. Но от просьб русской делегации помочь в преодолении насущных трудностей иностранцы сразу отмахнулись, принялись вырабатывать «экономическую программу для России». Она выразилась в откровенной дележке русского рынка. Британия заявила, что является «главным кредитором», поэтому ее фирмы и товары должны получить в России приоритет. Франция тоже потребовала льготные тарифы для своих товаров и добавила пункт, чтобы «в нагрузку» к займам и оружию у нее покупали вино. Наша страна несла огромные убытки от «сухого закона», а ей за одолженную валюту навязывали импортное вино!

В мае 1916 г. в Россию прикатила французская делегация во главе с министрами Вивиани и Тома. Настаивала, чтобы «русские отрешились от эгоистических задних мыслей», отправили во Францию 400 тыс. солдат. Давила на царя, чтобы отказался от Польши, предоставить ей независимость. Но делегация беззастенчиво полезла и во внутренние дела России! В Думе Тома заявил: «Французы горячо и искренне относятся к Государственной Думе и представительству русского народа, но не к правительству. Вы заслуживаете лучшего правительства, чем у вас существует». В беседе с Роднянко Тома «дал полномочия» председателю Думы — если понадобится, обращаться лично к нему или к Жоффру «с указанием на происходящие непорядки» [68]. Министр одной державы оплевывал правительство другой, союзной державы и давал «полномочия» спикеру ее парламента жаловаться на «непорядки»! Но отечественные либералы гордились таким доверием, с радостью принимали на себя роль эмиссаров западных стран.

Однако все потуги иноземных хищников снова натыкались на нежелание царя поступаться национальными интересами. Решения Парижской конференции Совет министров не утвердил. А Россию списали со счетов слишком рано. К весне 1916 г. проблемы со снабжением удалось преодолеть. И преодолели их без западных «друзей», опираясь на собственные ресурсы. Снаряды шли сплошным потоком, на ящиках рабочие писали: «Бей, не жалей!» Росло количество артиллерии, пулеметов стало в 2–3 раза больше, чем в начале войны. В армию поступали ручные гранаты, аэропланы, броневики, всех солдат и даже лошадей снабдили противогазами (французы еще год пользовались ватно-марлевыми повязками).

Первыми начали войска генерала Юденича в Закавказье. Среди зимы, когда этого никто не ждал, они прорвали неприятельские позиции, овладели мощнейшим крепостным районом Эрзерума, закрывавшим дороги вглубь Турции. Развивая успех, взяли Трапезунд — главный порт на южном берегу Черного моря. Две турецких армии, выдвинутых спасать положение, были разгромлены под Эрзинджаном и Огнотом. Наши казаки и драгуны поили коней из Тигра и Евфрата. Корпус Баратова очистил от турок и их сторонников Иран, наши конные разведчики добирались до Багдада.

Весной 1916 г. загрохотало сражение и во Франции. Немцы нанесли удар под Верденом. Французских сил на этом участке было мало, оборона рушилась. Казалось, еще немного — и все. Но спасли русские. Несмотря на все интриги союзных держав, царь продолжал воевать по-рыцарски. Когда французы взмолились о помощь, наши войска перешли в наступление у озера Нарочь и на Двине. Они смогли только вклиниться в неприятельские позиции, понесли серьезные потери, и государь прекратил операцию. Но своей цели она достигла. Вражеское командование переполошилось, прекратило атаки под Верденом. Французы на целую неделю получили передышку. Подтянули свежие контингенты и, когда немцы возобновили штурм, их остановили.

Но битва под Верденом вылилась в страшную мясорубку. С обеих сторон погибали целые дивизии. Среди французов нарастали уныние и обреченность. Париж снова взывал к Николаю II, настаивал все-таки прислать 400 тыс. русских им на подмогу. Выделять такое количество солдат царь и Алексеев не стали. Но союзников опять не бросили в беде. Было решено направить во Францию 4 бригады по 10 тыс. штыков. Не для пополнения союзных армий, а для моральной поддержки. В апреле 1916 г. в Марсель прибыла первая русская бригада. Это действительно оправдало себя. Наших солдат забрасывали цветами, носили на руках. Кричали: «Русские с нами! Россия нас не оставит!» Во французском народе произошел перелом настроений, он воспрянул духом, готов был продолжать войну…

На грани катастрофы очутилась и Италия. Австрийцы, как и немцы, рассуждали, что русских ударов можно не опасаться. Собрали мощную группировку и навалились на итальянцев под Трентино. Разбили и погнали, захватывая в окружение итальянские армии, бегущие в полной панике. Но в июне грянуло наступление русского Юго-Западного фронта. Генерал Брусилов одним из первых понял особенности современной войны. Грамотно спланировал и сорганизовал операцию. Его армии сумели сделать то, чего еще никому не удавалось в Первую мировую — прорвали многополосную позиционную оборону, и не на узком участке, а на протяжении 450 км. Спасли Италию, заставив противника оставить ее в покое, перемололи 1,5 млн австрийцев и немцев, снова заняли большую часть Галиции.

У союзников дела обстояли гораздо хуже. Летом 1916 г. они тоже предприняли генеральное наступление на Сомме. Прорвать оборону не сумели. Тем не менее французское и британское командование раз за разом выбрасывало на немцев потоки снарядов, а потом гнало свои дивизии в лобовые атаки. Получилась вторая такая же бойня, как под Верденом. Эти тупые и бессмысленные позиционные сражения упрямо продолжали до конца года, Германия в них положила 1,1 млн бойцов, французы и англичане — 1,2 млн.

Вместо потерянной Сербии и брошенных плацдармов в Дарданеллах союзники воссоздали на Балканах Салоникский фронт. Собрали сюда остатки сербских войск, французские, итальянские контингенты. Но болгары и австрийцы без труда остановили их в горах, фронт безнадежно застрял. Англичане пытались наступать в Ираке, однако экспедиционный корпус генерала Таунсенда турки растрепали и заставили сдаться.

А Россия снова разворачивалась в полную силу — и отношение к ней западных союзников опять изменилось. С представителями царского правительства заговорили совсем не так, как несколько месяцев назад. Партнеры спешили загладить свои вчерашние выходки. Англичане наградили царя орденом Бани I степени и произвели в британские фельдмаршалы. Французы отбросили тайные соглашения с поляками. Вместо этого предложили Николаю II договор — Франция признает, что Россия имеет полное право установить свои западные границы, пускай берет все, что захочет, а взамен пусть поддержит претензии Франции на Эльзас и Лотарингию.

Впрочем, Николай II и его правительство отлично представляли: со стороны западных держав еще могут быть каверзы и сейчас, и после войны. Чтобы обезопасить себя, русская дипломатия сделала блестящий ход. 3 июля 1916 г. было заключено секретное соглашение с Японией. Оно касалось сфер влияния, стороны обязались не допускать «контроля над Китаем какой-либо третьей державы, питающей враждебные намерения в отношении России или Японии». Но это был и военный союз. Оговаривалось: если любое государство объявит войну русским или японцам, «другая сторона по первому же требованию своего союзника должна прийти на помощь». В Токио расценивали договор как величайший успех. Там тоже предвидели, что после войны Англия и США могут доставить им серьезные неприятности.

Япония помогла решить и проблему с шантажом англичан насчет конвоирования морских караванов в Архангельск. Возвратила русским крейсеры «Варяг», «Пересвет» и «Полтава», доставшиеся ей в прошлой войне. Взяла плату только за подъем кораблей со дна и их ремонт. Они под русскими флагами и с русскими экипажами отчалили из Японии в Архангельск. На Севере у России появилась собственная эскадра для охраны грузовых конвоев.

После двух лет войны все ее участники испытывали серьезнейшие трудности. Не хватало рабочих рук, ресурсы истощались. Во всех воюющих странах была введена карточная система. Ллойд Джордж писал: «К осени 1916 г. продовольственный вопрос становился все более остро и угрожающе». В Германии люди уже жили впроголодь. Но России эти проблемы, казалось бы, не касались. В 1916 г. выдался богатейший урожай. А экспорта не было, хранилища оставались полными зерном еще с прошлых лет. Только в Сибири было заготовлено 500 млн пудов мяса, огромное количество масла — не знали, как вывезти. В любом трактире свободно продавались огромные расстегаи, пышные калачи, пироги.

Процент мобилизованных по отношению ко всему мужскому населению в России был вдвое ниже, чем во Франции или Германии. Деревня за годы войны вообще разбогатела. Заготовители армии, Земгора, промышленных фирм скупали любую продукцию — зерно, кожу, сало, шерсть, лен, давали высокие цены. А в городах развитие военного производства вызвало промышленный бум. Росли, как грибы, фабрики и заводы, их хозяева нуждались в рабочих, платили хорошую зарплату. Да, положение нашей страны снова выглядело прочным. Население союзных держав, в первую очередь Франции, опять восхищалось русскими, связывало с ними надежды на скорое окончание войны.

Но… в политических кругах Лондона, Вашингтона, Парижа взбудоражились и старые опасения. Могучая Россия, внесшая решающий вклад победу, будет доминировать в Европе. Договоры, заключенные с нею, придется выполнить. Она получит Босфор и Дарданеллы, воссоединит под своей властью Украину, Польшу. После геноцида христиан в Османской империи Николай II поставил вопрос и о Турецкой Армении. Он предоставлял армянам самим решить — войти в состав Российской империи или создать автономное государство под русским протекторатом.

Нет, такие перспективы никак не устраивали западные державы. Да и о соглашении с Японией им, конечно же, стало известно. А для того, чтобы изменить положение, существовали пятые колонны. Правда, революционерам в данный период нечем было похвастаться. Нелегальную сеть эсеров в России полиция вообще ликвидировала. Возродить ее пробовал Керенский. Стал объединять вокруг себя разрозненные кружки, создал Рабочий комитет партии эсеров, намечал сформировать боевую организацию. Взял на себя обеспечить ее оружием. Для этого рабочие собрали ему 700 руб. Но Керенский оказался пустым болтуном. Хотя он и был депутатом Думы, адвокатом, заработков у него постоянно не хватало. Он тратил партийные средства на личные нужды, оружие не купил. А когда подчиненные стали требовать вернуть деньги, сумел отдать только 300 руб. Рабочие возмутились, и его организация распалась [20].

Но активизировалась возня в других структурах, не партийных. С. Познер в весьма округлых выражениях описывал: «Петербургская радикальная интеллигенция стала с 1916 года собираться для обсуждения политических проблем, выдвигавшихся жизнью. В них принимал участие очень ограниченный круг лиц, допускавшихся после тщательной фильтровки организаторами этих собраний». Познер свидетельствовал, что на таких сборищах часто бывал Браудо «и молча внимал разговорам». Но, если звучало что-то «не то», вмешивался, поправлял.

Впрочем, можно уточнить насчет «ограниченного круга лиц» «после тщательной фильтровки». Собрания были масонскими, и на них присутствующих подводили к идее переворота. А летом 1916 г., в то самое время, когда на фронте шли победные бои, на конвенте Великого востока России, то есть общей конференции всех лож, данное предложение было впервые озвучено относительно широко, причем назывались разные варианты — или свержение государя, или вынуждение его к отречению в пользу наследника. Но даже на масонском конвенте такое предложение возмутило многих участников, особенно приехавших из провинции. Они выступили против. Хотя тем самым обозначили несогласных. После этого в масонских рядах прошли чистки. Некоторые ложи закрывали под разными предлогами, из других исключали или какими-то способами вынуждали уйти неподходящих членов.

Нагнеталась и агрессивность оппозиции. Причем сейчас-то положение на фронтах выправилось, царская власть показала, что она совершенно дееспособна, и, казалось бы, придраться не к чему. Но поводы создавались искусственно. Когда стало ясно, что военного министра Поливанова, наломавшего дров, больше нельзя терпеть на этом посту, Николай II заменил его Шуваевым — толковым генералом, известным своей кристальной честностью: за долгие годы службы на тыловых должностях к его рукам «не прилипло» ни копейки казенных денег. Но военному министру требовалось работать в тесном контакте с Особым совещанием по обороне под председательством Родзянко. А в знак протеста после отставки «любимца» ему устроили обструкцию, не желая иметь с ним дело.

Чтобы обеспечить нормальную работу государственных структур, царь искал хорошего премьер-министра и остановился на кандидатуре Штюрмера. Счел, что по своим личным качествам он станет «твердой рукой в бархатной перчатке». Сможет поддерживать порядок, не раздражая оппозицию излишней резкостью. Но для либералов настоящим подарком стала немецкая фамилия Штюрмера, хотя он был православным, из давно обрусевшей семьи. Его сразу приплюсовали к мнимой «измене» императрицы и Распутина. Об истинной «вине» Штюрмера откровенно записал Бьюкенен: «Будучи отчаянным реакционером, он в союзе с императрицей стремится сохранить самодержавие в неприкосновенности» [13]. Да, он был верным слугой престола, пытался предотвратить переворот — и за это его произвели в «изменники».

Кстати, сам Штюрмер никогда связей с Распутиным не имел [61]. Но в окружении председателя Совета Министров невесть откуда вынырнул Манасевич-Мануйлов. Проходимец и бывший секретарь Витте, которого он использовал для деликатных дел. За аферы и крупные растраты его выгнали со службы. Но теперь он неведомыми путями сумел устроиться секретарем у Штюрмера. А при этом стал регулярно появляться у Григория Ефимовича. Вот и обозначилась «связь»! Оппозиция стала судачить о «немецкой партии» в лице государыни, Распутина и Штюрмера. Николай II считал, что новый премьер-министр станет его опорой. Но получилось наоборот. В условиях постоянных нападок Штюрмер находил опору только у государя.

Одним из главных клеветников оставался Гучков. По линии Красного Креста ему доводилось бывать за линией фронта, на германской территории. А после этих поездок он стал рассказывать историю, как к нему подошел немецкий офицер, улыбнулся и спросил по-русски, не узнает ли его Александр Иванович? Доверительно сообщил, что он разведчик, до войны работал в России, служил в Охранном отделении и состоял в охране Распутина. А фамилия его — Штюрмер, он родственник премьер-министра. Но только попросил никому не говорить об этом… Ложь была грубой. Что же это за офицер разведки, который болтает о своих секретах, да еще видному общественному деятелю? Однако для потока грязи годилось.

Впрочем, работу самого Гучкова очень трудно было назвать патриотической и хотя бы честной. Начальник Охранного отделения Глобачев вспоминал, что ВПК всюду пытался создать впечатление, что правительственные органы никуда не годятся и всю продукцию для фронта производят только они, ВПК. Для этого в Сибири был построен огромный ящичный завод, поставлявший ящики почти на все оборонные предприятия. На фронт шли снаряды, винтовки, патроны в ящиках со штампом ВПК! «Когда же в 1916 г. были собраны статистические сведения о продуктивности изготовления боевого снаряжения для армии — казенных заводов, частных предприятий и ЦВПК, то оказалось, что главное количество боевого снаряжения производится по заказам правительства на казенных заводах, меньшая часть — частными предприятиями и только 0,4 % — по заказам ЦВПК» [20]. Да, поставляли только тару для винтовок, снарядов, патронов! Хотя Гучков и его коллеги получали огромные казенные средства, используя их по своему усмотрению. В том числе на публикацию оппозиционных газет, на подпитку революционеров через Рабочие группы.

Путиловские заводы в Петрограде совсем неслучайно превратились в революционное гнездо. Здесь в подрывной работе было замешано само руководство. Например, один из директоров Путилова Карл Шпан входил также в правление ряда других крупных предприятий — Русско-Балтийского завода, заводов Барановского, «Сименс Шуккерт», «Международного банка». Связи Карла Шпана и его брата Бориса с Германией были выявлены контрразведкой. В 1915 г. их арестовали и сослали в Сибирь (кстати, юрисконсультом братьев Шпан был Керенский).

Но убрали одного члена правления — оставались другие, такие как братья Животовские, Абрам и Давид. В 1909 г. они открывали список из 385 масонов, проходивших по делу учредителя лож в Петербурге князя Бебутова. В 1915 г. контрразведка тоже арестовывала их по обвинению в шпионаже, но не хватило доказательств, пришлось отпустить. А сам владелец заводов А. И. Путилов наряду с банкиром Д. Л. Рубинштейном, по данным агентуры Петроградского контрразведывательного отделения, числился «неуловимым шпионом, работавшим в пользу Германии», но уличить его никак не получалось.

У этих солидных промышленников, как и у Гучкова, провокации очень хорошо сочетались с баснословной наживой. Допустим, «Русско-Азиатский банк» Путилова вдруг «закрывал кредит» его же собственным заводам. Задерживалась зарплата, рабочие бастовали. А хозяин заводов и банка выставлял счет правительству — выделить ему субсидии в 36 млн рублей, иначе остановится производство [85].

Но наряду с забастовками обозначились другие опасные явления. Если германское правительство отвергло проект Парвуса печатать фальшивые деньги и подорвать позиции рубля, то министерство финансов Барка продолжало усиленную эмиссию бумажных денег, и результат был таким же. Реальный курс рубля упал вдвое, росли цены. А продовольствия и других товаров первой необходимости вроде бы имелось в избытке, но в разных городах стали отмечаться «недохваты». На прилавках вдруг исчезало то одно, то другое. Возникали очереди. В России их отродясь не бывало, у народа они вызывали чрезвычайное возмущение. Депутаты Думы и газетчики использовали дефициты и очереди для обвинений правительства. А подорожанием были недовольны рабочие, и агитаторы подталкивали их бастовать, требовать повышения зарплаты.

Российские власти прекрасно знали, что это преднамеренные диверсии. Секретный циркуляр министерства внутренних дел № 100186 от 9 января 1916 г. доводил до сведения губернаторов и градоначальников: «Исходя из тех соображений, что ни военные неудачи, ни революционная агитация не оказывают серьезного влияния на широкие народные массы, революционеры и их вдохновители, евреи, а также тайные сторонники Германии намереваются вызвать общее недовольство и протест против войны путем голода и чрезмерного вздорожания жизненных продуктов. В этих видах злонамеренные коммерсанты скрывают товары, замедляют их доставку на места и, насколько возможно, задерживают разгрузку товаров на железнодорожных станциях» [26].

Но в рамках российских законов правоохранительные органы не могли предпринять эффективных мер! За те же самые акции с организацией «недохватов» предписывалось всего лишь привлекать виновных к административной ответственности, налагать штрафы. Контрразведывательное отделение Генштаба располагало списком 58 фирм, чьи связи с немцами были установлены достоверно, и 439 фирм, подозревавшихся в таких связях. Но тоже ничего не могло сделать, существующие законы связывали по рукам и ногам. Знали, что член правления «Международного банка» Шайкевич ездил в Стокгольм, встречался с Максом Варбургом, а председатель Внешторгбанка Давыдов ездил на встречу с директором германского «Юнкер-банка», и оба после этого развернули спекуляции с продовольствием и товарами первой необходимости [56].

Финляндия закупила вдруг хлеба на 36 млн рублей, огромное количество другого продовольствия — якобы для перепродажи в Швецию. Дания взялась скупать большие партии русского масла, хотя в Швеции хватало своего хлеба, а в Дании масла. Производство сахара значительно превышало потребление, а на него пришлось вводить карточки! Потому что потоки сахара потекли в Персию. Куда потом шло продовольствие из этих стран, догадаться было не трудно. Продавалось в неизвестных направлениях стратегическое сырье и даже военное имущество.

Расшатыванием страны озаботилось не только правительство, но и военные. В июне генерал Алексеев подал царю проект ввести диктатуру тыла — так же, как во Франции. Подчинить персональному диктатору все министерства, промышленность, транспорт. Милитаризовать оборонные заводы, запретить забастовки. А рабочих обеспечить пайками, защитить от подорожаний и дефицитов. Но непонятным образом копия секретного документа попала в Думу, и либералы запаниковали. К царю мгновенно примчался Родзянко, доказывал, что учреждение диктатуры «бесполезно и опасно», может вызвать крупные беспорядки.

Правда, Николаю II проект тоже не понравился. Он был хорош в республиканской стране. Но в России роль диктатора, на которую прочили начальника Главного артиллерийского управления великого князя Сергея Михайловича, фактически дублировала царя и главу правительства — ему и без того были подчинены все министерства. По сути, Штюрмер мог играть ту же самую роль. Но милитаризация заводов, запрет забастовок, контроль над промышленностью упирались не в формальный ярлык «диктатуры». Они упирались в Думу.

А Гучков после таких проектов постарался дискредитировать самого Алексеева в глазах Николая II. Направил генералу провокационное письмо, что «власть гниет на корню», нужны решительные меры. Алексеев ему не ответил, но и доносить счел неэтичным. Между тем Гучков принялся распространять свое «письмо к генералу Алексееву» в списках, в том числе и на фронте. Оно дошло и до государя. Возможно, как раз на этом строился расчет. При удалении начальника штаба Ставки на его должность выдвигался генерал В. И. Гурко — друг Гучкова, один из его «младотурок», масон [5]. Но подвести подкоп под Алексеева не удалось. Николай II уже изучил качества автора письма. Поэтому к адресату претензий не предъявлял и своего доверия не лишил.

Гучков в 1932 г. в своем интервью Николаю Базили описал совещание заговорщиков у депутата Думы Федорова осенью 1916 г. Присутствовали Родзянко, Милюков, Шидловский, Шингарев, Годнев, Владимир Львов, Некрасов. Гучков упоминает и Терещенко, удивляясь, как он туда попал, поскольку не принадлежал к этому кругу. Речь шла о том, что Россия приближается к стихийному революционному взрыву, и обсуждалось, что делать, когда он произойдет? Предполагалось два варианта. Либо революция сметет власть и вынесет наверх либеральных лидеров, либо беспомощное правительство обратится к тем же лидерам о помощи.

Собравшиеся приходили к выводу: «мы, конечно, уклониться не сможем», будем спасать страну, но умиротворение стихии и создание новой власти станет возможным только при одном условии — удалить «главного виновника» бедствий России. Царя. «У Федорова оказался свод Основных законов. Нашли закон, который предусматривает отстранение носителя верховной власти, и нашли статью, говорящую о регентстве… То, что было вскоре осуществлено, оно было тогда ясно, отречение государя в пользу сына, а дальше по закону».

Гучков поведал, что сам не участвовал в обсуждении, а бросил лишь одну фразу: «Мне кажется, мы ошибаемся, господа, когда предполагаем, что какие-то одни силы выполнят революционное действие, а какие-то другие силы будут призваны для создания новой власти». Кто будет делать, те и возглавят. Вскоре к нему пришел Некрасов. Сказал, что согласен с ним — власть получает тот, кто делает революцию. Оба сошлись во мнении, что «допускать до развития анархии, до смены власти революционным порядком нельзя», а значит, нужно взять переворот на себя. К ним присоединился Терещенко, и образовалась «тройка», взявшаяся вырабатывать план. Гучков рассказывал:

«Мысль о терроре по отношению к носителю верховной власти даже не обсуждалась. Так как в дальнейшем предполагалось возведение на престол сына государя, наследника, с братом государя в качестве регента на время малолетства, то представлялось недопустимым заставить сына и брата присягнуть через лужу крови». Значит, требовалось заставить Николая II отречься. Разбирались три возможности.

Две из них отбросили — захватить государя в Царском Селе или в Ставке. Царскосельский дворец охранялся, произошел бы бой с непредсказуемыми последствиями. В Ставке — не знали, как отреагируют генералы на предложение вступить в заговор, да и не хотели их привлекать (под их началом была армия, и им было очень просто перехватить власть). «Третья возможность — и на ней мы остановились — это захват царского поезда во время проезда из Петербурга в Ставку и обратно».

Но здесь стоит остановиться. Верить воспоминаниям заговорщиков ни в коем случае нельзя. В мемуарах они ставили целью не истину, а оправдание самих себя. В приведенном рассказе Александра Ивановича лжи предостаточно. Он почему-то открещивается от Терещенко, показывает, будто тот был малознакомым для него. Хотя Терещенко был одним из его помощников, возглавлял киевский ВПК. Он вообще был одним из богатейших людей России, крупным киевским сахарозаводчиком (связанным с Бродским), землевладельцем, банкиром. Ему принадлежала самая большая в мире частная яхта, второй по величине синий «бриллиант Терещенко». И еще немаловажная деталь — он был видным масоном ложи Гальперна. Кстати, а Николай Некрасов, другой член «руководящей тройки» заговорщиков, являлся генеральным секретарем Великого Востока народов России. Причем он-то нигде ярко не «светился», всегда держался в тени.

Сам переворот, как мы видим, был изображен неким вынужденным действием, чтобы спасти страну от стихийного революционного бунта, к которому вела Россию политика царя. Но ведь этот бунт тоже готовили Гучков и его товарищи. Начальник Охранного отделения Глобачев описывал, что агенты ВПК «и сам председатель постоянно выезжали на фронт для постепенной подготовки оппозиционного настроения среди командного состава, причем Гучков брал на себя главнокомандующих фронтами и командующих армиями. Он старался приобрести популярность и среди рядового офицерства». Для этого не стеснялся лгать. Например, заявлял в офицерских собраниях: указ государя об ускоренном повышении в чинах на фронте был подписан только по его требованиям. За это молодые офицеры устраивали ему овации, даже носили на руках [20].

О подготовке «стихийного» мятежа свидетельствовал и жандармский генерал Спиридович: «В Военно-промышленном комитете Петрограда готовилась революция. Ее готовила рабочая фракция комитета под председательством меньшевика Гвоздева, которому покровительствовали Гучков и Коновалов… В их присутствии оглашались резолюции рабочих о необходимости мира без аннексий и контрибуций… в то же самое время те же господа — Гучков и Коновалов, Некрасов — нападали на правительство за то, что “хотят заключить сепаратный мир”. Такова была двойная лицемерная политика Гучкова и компании, мечтавшей не о победе над немцами, а о победе над самодержавием. Они стремились к власти. Победа русской армии для них была страшна, так как лишь укрепила бы самодержавие, против которого они боролись… Все это мне с горечью докладывали в Охранном отделении, показывали документы».

Да, в данном отношении ситуация в России также имела загадочные особенности. Охранное отделение располагало исчерпывающей информацией о подрывной деятельности, но конкретные меры тормозились. Генерал Глобачев вспоминал: «Еще в 1915 г. необходимо было арестовать Керенского за явно противогосударственную деятельность, и можно было поручиться, что материала у него нашлось бы совершенно достаточно для привлечения его к судебной ответственности. Но, несмотря на мои настойчивые доклады, бывший тогда товарищ (заместитель. — Авт.) министра внутренних дел С. П. Белецкий отказывался дать свое согласие» — объяснял, что арест депутата Думы вызовет серьезные эксцессы. Тогда же, в 1915 — начале 1916 г., поступали настойчивые доклады о Рабочих группах. Но и их министр внутренних дел Хвостов и Белецкий оставляли без последствий под аналогичными поводами.

Победы наших войск были для оппозиции и впрямь «противопоказаны», они утверждали авторитет царя и в армии, и в народе. Но омрачить успехи на фронте помогли Англия и Франция. Они взялись втягивать в войну Румынию. Армия у румын была внушительная, 650 тыс., и союзники заявляли, что она может стать решающей гирей, которая склонит ход войны к победе Антанты. Государь, Алексеев и русский Генштаб решительно возражали. Они отлично знали, что румынское воинство, отвратительно обученное и вооруженное, не представляют серьезной силы. Нет, все аргументы отметались. Союзники обвиняли русских, что они преследуют эгоистичные интересы, требовали у Николая II поддержать Румынию, послать ей 200 тыс. солдат (хотя выделить такое количество в разгар сражений было невозможно).

Вопреки мнениям царской Ставки, англичане и французы все-таки уговорили румын, дали огромные кредиты, снаряжение, оружие — не в пример щедрее, чем русским. Обещали после победы австро-венгерскую Трансильванию. Румыния вступила в войну 27 августа 1916 г. В самый неподходящий момент, когда наши армии в летнем наступлении выдохлись, израсходовали резервы. Румыны им уже не могли помочь, но и они не могли помочь румынам. А вот для Германии и Австро-Венгрии присоединение Румынии к Антанте стало лучшим лекарством. После поражений и страшных потерь их положение было незавидным, военные и население пали духом. Теперь можно было воодушевить их эффектными победами, подкормить награбленными трофеями. Немцы, австрийцы, болгары обрушились на румын с нескольких сторон, опрокинули, погнали.

Выручать их пришлось русским. Царь все-таки направил свои соединения. Корпус генерала Зайончковского в Добрудже почти месяц отражал атаки целой армии Макензена, не позволив врагам захлопнуть окружение вокруг массы румынских войск. Они смогли выбраться из намеченных клещей, а на помощь им уже выдвигались другие русские контингенты. Удержали северную часть страны. Румынское правительство, сбежавшее из Бухареста, смогло обосноваться в Яссах под защитой царских полков.

Для России этот «подарок» союзников обошелся очень дорого. Линия фронта удлинилась на 600 км. Для поддержки румын пришлось перебрасывать три армии с других участков. Тем не менее катастрофу выправили, фронт восстановили. Нет, не все русские операции были победоносными. Но стоит обратить внимание: за тот период, пока Верховным Главнокомандующим был царь, наши войска не потерпели ни одного поражения! И легкомысленную Румынию тоже спасли.

Но во французской и британской прессе поднялась шумиха, что Россия… предала «бедных и благородных румын»! Не послала вовремя нужное количество войск, бросила «культурных румын» на растерзание. А тем самым предала других союзников, лишила их шансов на скорую победу. О том, что именно русские ценой неимоверных усилий и немалых жертв выправляли авантюру, никто не вспоминал. Кампания о «предательстве» румын очень эффективно погасила симпатии к нашей стране, всколыхнувшиеся среди французских и британских обывателей.

И к этой антироссийской волне добавилось еще несколько скандалов. В июне 1916 г. в Россию поехал для переговоров британский военный министр Китченер. Но крейсер «Хэмпшир», на котором он плыл, погиб. Причина неизвестна, версия историков — наскочил на дрейфующую мину. Однако в британских газетах появилась сплетня, что информация о визите Китченера через царицу и Распутина была передана немцам, и они выслали подводные лодки (ни одна германская подлодка «Хэмпшир» не топила, в журналах боевых действий и донесениях этого нет). А на посту военного министра Китченера сменил Ллойд Джордж. Один из самых ярых врагов нашей страны.

Чуть позже в Англии непонятным образом вскрылись тайные договоренности о Босфоре и Дарданеллах. В британском парламенте был сделан запрос, начались жаркие дебаты: как можно отдавать черноморские проливы русским, если это нанесет страшный ущерб интересам Англии, поставит под угрозу ее влияние в Средиземноморье, Греции, на Ближнем Востоке? Возбудилась общественность, протестуя против такого соглашения.

А во Франции подогреть неприязнь к нашей стране помогли революционеры. Здесь сражались части русского экспедиционного корпуса, которые еще недавно славили и закидывали цветами. И вдруг в лагере Майи, куда отвели их на отдых, произошел бунт. Солдаты требовали отправить их на родину, разбушевались, убили подполковника Краузе. При расследовании обнаружилось, что среди них распространялась газета Троцкого «Наше слово». Русские дипломаты и военные представители уже давно обращали внимание французских властей на революционную агитацию в их стране. Сохранившиеся документы показывают, что Сюрте Женераль отлично знало об этом. 16 сентября 1916 г. в докладе о Троцком сообщалось, что он «продолжает русофобскую и пораженческую агитацию при подозрительных обстоятельствах» [97]. Но никаких мер не принималось.

Теперь случай был слишком вопиющим. Царское правительство потребовало экстрадиции Троцкого как подданного России. Даже в такой ситуации за него нашлись заступники вплоть до министров и депутатов парламента. Но осенью 1916 г. с усилившейся Россией нельзя было не считаться. Хотя на родину Троцкого все-таки не выдали, ограничились высылкой из Франции. Предполагалось, в Швейцарию. Другие страны были для него закрыты, в досье контрразведок Антанты он значился германским агентом. А ехать в «эмигрантскую свалку» ему очень не хотелось. В октябре он писал неким «мадам и месье Буэ» (что это за лица, остается неизвестным): «Я очень сожалею, что вынужден покинуть Францию, чтобы ехать в Швейцарию, эту маленькую нейтральную дыру… Мы будем там, конечно, находиться в хороших условиях для существования (пассивного!). Но я бы предпочел страну, где делается история… Европа стала слишком тесной…»

И вдруг его пожелания чудесным образом исполнились! Неожиданно ему изменили место высылки — не в Швейцарию, а в Испанию. Сам Троцкий вспоминал, что на границе французский жандарм начал было задавать вопросы, но другой жандарм, сопровождавший Льва Давидовича, сделал коллеге масонский знак. Тот подал ответный знак, и Троцкого провели, минуя таможенные кордоны. А в Испанию из Парижа почему-то пришло предупреждение, что он «опасный анархист». В Мадриде его снова арестовали, всего на три дня, и постановили выслать… в США. Именно по тому адресу, на который он намекал в письме к загадочным супругам Буэ: в «страну, где делается история», «Европа стала слишком тесной». Троцкий откуда-то даже знал, в какой город он поедет. В телеграмме жене от 12 ноября он указывал: «В Нью-Йорк».

Правда, проезд в Америку стоил дорого — 3000 франков. Если брать самые дешевые билеты — 1800. А у Льва Давидовича, как он писал супруге, осталось 130. Испанская полиция решила было посадить его в трюм вместе с уголовниками и отправить на Кубу. Но таинственные покровители не оставили его. Французская разведка держала Троцкого под наблюдением и зафиксировала: после ареста в Испании об освобождении Льва Давидовича хлопотал Эрнест Барк, племянник министра финансов России. «Барк также дал Троцкому необходимые деньги, чтобы оплатить его переезд и переезд его жены в Соединенные Штаты Америки».

Сумму передали достаточную, революционер с семьей ехал в каюте первого класса. А за океаном его злоключения кончились. Троцкому с ходу обеспечили рекламу, о его прибытии известила респектабельная «Нью-Йорк Таймс». В порту его встречал Артур Конкорс, один из руководителей благотворительных организаций Шиффа. Троцкому нашли отличную квартиру и работу — в уже упоминавшейся газете «Новый мир» Григория Вайнштейна, где собралась плеяда его соратников: Чудновский, Бухарин, Коллонтай. Статьи Троцкого стала публиковать газета Шиффа «Форвертс». Для него устраивали публичные выступления в Нью-Йорке, Филадельфии. Поддерживались старые связи, Парвус в это время писал о Льве Давидовиче: «Мой человек в США».

Но завязывались и новые. Ведь в Нью-Йорке работал представитель дяди Троцкого, Животовского — Сидней Рейли. А контактов с дядей Лев Давидович не порывал никогда, переписывался с ним. Ну а Рейли, как и работодатель Троцкого Вайнштейн, сотрудничали с резидентом британской разведки в Америке Уильямом Вайсманом. Он не был бы разведчиком, если бы не заинтересовался такой фигурой.

А в российской резидентуре «Интеллидженс Сервис» один из подчиненных Сэмюэля Хора, капитан Джон Скейл, летом 1916 г. был освобожден он своих постоянных обязанностей. Его откомандировали сопровождать русскую парламентскую делегацию, выехавшую за границу. Возглавлял ее Александр Дмитриевич Протопопов. Крупный землевладелец и промышленник, председатель Союза суконных фабрикантов, председатель Петроградского отделения Русско-Американской торговой палаты. Он был товарищем председателя Думы, одним из лидеров оппозиционного Прогрессивного блока. Вторым по рангу лицом в делегации был Милюков.

Предполагалось, что поездка парламентариев поможет налаживанию взаимопонимания между союзниками. Чем занимался офицер МИ-1с Скейл, неотступно сопровождавший делегатов, о чем беседовал с ними, мы не знаем. Но они совершили турне по разным странам, и встречали их везде как самых желанных гостей, особенно в Британии. Что и не удивительно, ведь они были представителями «демократической» России. Организовывались торжественные приемы на высшем уровне, банкеты, произносились парадные тосты и речи.

Но в ходе турне произошел и ряд настораживающих случаев. Милюкова потянуло заехать в Швейцарию, а там он счел для себя возможным заглянуть в гости к своему старому другу Рубакину — мы уже упоминали о нем. Содержатель Русского клуба, близкий к Ленину и другим революционерам, получавший от немцев деньги на агитацию среди русских пленных. А с Протопоповым на обратном пути в Стокгольме пожелал вдруг увидеться Фриц Варбург — брат германского финансиста и разведчика Макса Варурга и американских банкиров Пола и Феликса Варбургов. Почему-то он не отказался, встреча состоялась. Как потом сообщал сам Протопопов, ему забросили удочки о сепаратном мире с Германией, и он не стал обсуждать такие темы. Но так ли было на самом деле? О чем шла речь за закрытыми дверями?

А возвращение парламентской делегации в Россию повлекло за собой несколько серьезных последствий. Английский король Георг V прислал царю восторженные отзывы о Протопопове, давал ему самые блестящие характеристики. Николаю II в это время пришлось очередной раз решать вопрос о назначении министра внутренних дел. Этот пост занимал А. А. Хвостов, вошедший в конфликт и с премьер-министром Штюрмером, и с оппозицией. Подключился Родзянко и рекомендовал назначить министром именно Протопопова. Доказывал, что он человек энергичный, сможет навести порядок в стране. Учитывая его успех в Англии, за него ходатайствовали также министр иностранных дел Сазонов, посол России в Лондоне Бенкендорф.

Что ж, министерство внутренних дел всегда было главной мишенью нападок для либералов. Назначение вице-спикера Думы и прогрессиста должно было примирить власть с оппозицией. Царь согласился, Протопопов стал министром. Однако ни к какому примирению с либералами это не привело. Протопопов неожиданно превратился в нарочитого монархиста. В Думу он явился в жандармском генеральском мундире. Прежние товарищи по Прогрессивному блоку освистали его. Называли предателем, закрепили за ним прозвище «сумасшедший».

Но он продолжал показывать себя вернейшим слугой государя. Когда Николай II находился в Ставке, Протопопов ездил с докладами к императрице, и она поверила: это искренний защитник трона. А донесения нового министра царю всегда были бодрыми, уверенными: ситуация под контролем, с имеющимися проблемами он справится. Государю это нравилось. Наконец-то нашелся министр, способный сам решить дела, встать на пути раскачки государства. Но на самом деле… никаких реальных мер не предпринималось. Борьба с революционным движением фактически свернулась.

А Милюков, как выяснилось, привез из-за границы увесистый камень за пазухой. Подборку иностранных газет с густыми порциями клеветы про царя, императрицу, Распутина, Штюрмера. 1 ноября 1916 г. открылась очередная сессия Думы, и он произнес свою знаменитую речь — историки назвали ее «Глупость или измена». Милюков говорил о темных личностях в окружении Штюрмера, намекал на «немецкую партию» царицы. В нарастании забастовок и тыловой дезорганизации он обвинял правительство. Выводом служил сакраментальный вопрос: «Что это — глупость или измена?»

Ответ не давался, но очень прозрачно подразумевался. Правительство и «немецкая партия» преднамеренно подводят страну к революции, чтобы получить повод заключить сепаратный мир. А в качестве доказательств Милюков зачитывал выдержки из австрийской газеты «Нойе Фрайе пресс», германских «Берлинер Тагеблатт», «Кельнише цайтунг». Умело блефовал, показывая: ему известно гораздо больше, чем он говорит.

Разразился грандиозный скандал. Левого Милюкова неожиданно поддержал монархист Шульгин, повторив его доводы.

Другой депутат-монархист, Марков, пытался заступиться за честь царя и государыни, назвал председателя Думы Родзянко мерзавцем за то, что он допускает подобные речи. Но большинство парламентариев оказалось на стороне Милюкова. Маркова исключили из Думы на 15 заседаний. Зато оскорбленный Родзянко стал вдруг «героем». Ему посыпалась масса писем и телеграмм с поддержкой и сочувствием. Совет профессоров Петроградского университета в тот же вечер избрал его своим почетным членом, а на следующий день правительство Франции наградило его Большим орденом Почетного Легиона!

Речь Милюкова вызвала настоящий взрыв и по всей России. Публиковать ее в газетах запретили. Но ее распечатывали отдельными оттисками, и она миллионными тиражами распространялась по стране. Позже в своих мемуарах Милюков оправдывался, что стал жертвой обмана. Дескать, в Швейцарии ему подсунули подборку материалов люди, связанные с германской агентурой. Но это ложь. Ведь доказательства «измены» он сознательно брал из газет противника! Неужели популярный политик, профессор был настолько наивным, чтобы слепо подхватить вражескую пропаганду и вывалить ее с трибуны Думы? И не только он! Известно, что доклад Милюкова предварительно обсуждался на совещаниях лидеров Прогрессивного блока, одобривших его.

В воспоминаниях лгал и Гучков. Заявлял, будто сам он вообще стоял в стороне от Милюкова и не был причастен к его выступлению. Но массовое тиражирование его речи обеспечил именно Гучков, используя возможности ВПК. Через Рабочие группы привлекли рабочих типографий, грузчиков. Тюки с распечатками речи складировались в помещениях ВПК, их грузили на автомашины, отправляя на заводы, в другие города. Из киевского ВПК Терещенко рассылал их на фронт. В клеветнической кампании поучаствовали и те, кто представлял себя «монархистами», «черносотенцами». Несколько тюков забрал Пуришкевич, уезжавший на фронт с санитарным поездом.

Кстати, ключевой вопрос был поставлен Милюковым совершенно правильно — «глупость или измена»? Но обращать его следовало не к царю и не к правительству, а к оппозиции. Со стороны руководителей заговора осуществлялась измена. А доверие к их агитации становилось катастрофической глупостью. По сути, Милюков подал всем силам революции сигнал к началу штурма.

Любая внимательная и хотя бы мало-мальски объективная проверка фактов показывает: миф о Распутине имеет слишком мало общего с действительностью. Но создавали этот миф очень могущественные силы. Великий князь Николай Николаевич, Родзянко, Гучков, многочисленные либеральные газеты, в войну подключились и британская, и германская пропаганда. Кстати, впоследствии Милюков признал в мемуарах, что «Распутина у трона не было» и влияния на политику он не оказывал. Но если лидер кадетской партии знал это, значит, в своей речи 1 ноября 1916 г. он заведомо лгал — в чем и расписался [49].

А окружали Григория Ефимовича совершенно разные люди. Господь наделил его даром предвидения, но проявлялся этот дар далеко не всегда и независимо от его воли. Сестры-черногорки Милица и Стана, желая блеснуть перед царем, изначально представили ему Распутина именно как прозорливца. Но на вопросы Николая II он прямо ответил: «Царь-батюшка, да не умею я в будущее-то заглядывать». И людей «насквозь» он не видел, был по-детски доверчивым. Когда не стало Столыпина, за старцем снова установили наблюдение, а после покушения к нему была приставлена охрана, любые его контакты фиксировались. О. А. Платонов изучив все полицейские документы, составил полный список людей, встречавшихся с Распутиным, в нем тысячи имен [61].

Среди них были искренние почитатели, приходили к нему в гости, вели духовные беседы за чаем. Были больные, верившие в его помощь. Были многочисленные просители. Как раз те, кто верили слухам о «влиянии» Распутина, надеялись на его ходатайства в тех или иных делах. А он сохранял редкую доброту и простоту души. Кому нужно, давал деньги. Не отказывал и в ходатайствах. Но каких? Анна Вырубова вспоминала: «Григорий Ефимович, перебегая от одного к другому, безграмотной рукой писал на бумажках разным влиятельным лицам записки всегда почти одного содержания: “Милый, дорогой, прими” или “Милый, дорогой, выслушай”. Несчастные не знали, что менее всего могли рассчитывать на успех, прося через него, так как все относились к нему отрицательно».

Но в окружение Распутина затесались и проходимцы — князь Андроников, Манасевич-Мануйлов, купец Арон Симанович, выступавший ходатаем за евреев. Вот они-то изображали, будто способны проворачивать через Распутина любые дела, искали клиентов и брали за «помощь» немалую мзду. Но это было целиком на их совести (если таковая имелась). Сам старец оставался совершенно бескорыстным. Платы за исцеление не просил никогда. Если давали пожертвования — брал, но сразу же раздавал нищим, нуждающимся, сиротским домам, на монастыри и др. Юлия Ден, относившаяся к Распутину очень прохладно, свидетельствовала: «Жилье старца было весьма скромным, питался он довольно скудно, а вино ему приносили в качестве дара лишь в последний год его жизни… Григорий Ефимович жил и умер бедняком… Я видела лишь моральную сторону этого человека, которого почему-то называли аморальным».

Да, аморальное поведение, кутежи, женщины — все это оказывалось лишь домыслами. Его дочь Матрена вспоминала, что еще в 1892 г., когда он засобирался в свои странствия, «что-то произошло в его душе: он перестал пить, курить и есть мясо и ушел из дома». Он до самой смерти не ел мясную пищу. Водки (на которую потом начнут клеить этикетки с его фамилией) не пил вообще. Употреблял только виноградное вино (мадеру), редко и умеренно. Иногда его приглашали в рестораны, но и здесь он вел себя с редким достоинством. Англичанин Жерард Шелли, побывавший в России и оставивший мемуары «Пестрые купола», рассказывал: он присутствовал на званом вечере, провожали на фронт офицеров. Был приглашен и Распутин. Но он даже не притронулся к спиртному, а когда явились цыгане плясать по заказу устроителей, старец поднялся и с отвращением вышел. Шелли хотел познакомиться с ним, пошел следом, и Григорий Ефимович с горечью говорил ему: «Как печально! Как грустно за Россию! Вера и благочестие покинули душу. И воет она, как волк у ворот вымершей зачумленной деревни, пугая честных людей. Россия гибнет».

Не доверять наветам на Распутина Николай II имел полные основания. Когда ему доносили о якобы непристойных поступках и скандалах, он никогда не отказывался назначать проверки — и всякий раз эти истории рассыпались, оказывались абсолютно голословными. Известны случаи доносов о «выходках» Распутина, будто бы имевших место в то самое время, когда он находился рядом с государем в Царском Селе, а в другой раз — вообще не в Петрограде, а в Покровском.

Впрочем, почему бы нам не обратиться к самому прямому и объективному свидетельству. Самого государя. Он-то знал Распутина лично. Видел его глаза в глаза, общался с ним. И сам, а не понаслышке ощущал его молитвенную силу. Вот что он говорил и писал про Григория Ефимовича: «Он хороший, простой, религиозный русский человек. В минуты сомнений и душевной тревоги я люблю с ним беседовать, и после такой беседы мне всегда на душе делается легко и спокойно». «Когда у меня забота, сомнения, неприятность, мне достаточно пять минут поговорить с Григорием, чтобы тотчас почувствовать себя укрепленным и успокоенным. Он всегда умеет сказать мне то, что мне нужно услышать. И действие его слов длится целые недели». «Все эти тяжелые годы я прожил только благодаря его молитвам». «Если бы не молитвы Григория Ефимовича, то меня давно бы убили».

В 1916 г. генерал Алексеев — кстати, выходец из простонародья, сын бывшего крепостного крестьянина — невольно выдал затаенную гордыню, сказал царю: «Удивляюсь, Ваше Величество, что Вы можете находить в грязном мужике!» Государь ответил открыто: «Я нахожу в нем то, чего не нахожу ни в одном из наших священнослужителей». Это было действительно так. В феврале 1917 г. верхушка российского духовенства предаст Николая II. Старец Григорий государя и его близких не предал…

Сейчас уже известно, что для конструирования скандалов вокруг Распутина использовались двойники. Причем был не один, а несколько, состоялась даже «конференция» двойников в Харькове. Одного из них уже после смерти Григория Ефимовича князь Андроников показывал графу М. Д. Граббе, желая удивить его. А доносительство на Распутина особенно разыгралось в конце 1915 — начале 1916 г., когда министром внутренних дел стал А. Н. Хвостов, которого все современники характеризуют как абсолютно беспринципного и аморального типа. Вот он-то получил свой пост благодаря Григорию Ефимовичу. Но не по его ходатайству, а сам распространял о себе молву, что покончит с клеветой на друга царской семьи. Государь поддался, Хвостов получил вожделенное назначение.

Мы уже отмечали, что этот министр и его помощник, директор Департамента полиции Белецкий, проявляли поистине загадочное миролюбие к революционерам, Рабочим группам ВПК, Керенскому, оставляя без внимания доклады Охранного отделения. Зато они повели целенаправленную дискредитацию Распутина. О. А. Платонов, изучая полицейские дела, обратил внимание: в этот период кто-то удалил из них все подлинники донесений агентов, охранявших Григория Ефимовича и наблюдавших за ним. Вместо подлинников появляются «сводные» донесения, машинописные, без подписей, без указаний на конкретных агентов. И написаны они не корявыми фразами полицейских филеров, разными у каждого из них, а единым безупречным литературным языком.

Именно в этих «сводных» донесениях сплошь и рядом мелькают кутежи и скандалы (и ни одного имени свидетелей, ни одного протокола их показаний), посещения ночного ресторана «Вилла Родэ» (где регулярно бывал Горький, большой друг Родэ, а Распутин не был ни разу), упоминания о встречах Григория Ефимовича с женщинами легкого поведения (и опять же ни одного имени женщин, хотя для полиции установить их было проще простого) [61]. Эти самые «сводные» донесения впоследствии публиковались А. Гессеном в «Архиве русской революции», получили известность в качестве «документа».

Чей заказ исполняли Хвостов и Белецкий, осталось за кадром. Но в начале 1916 г. они замыслили убийство Распутина. Сами при этом хотели остаться чистыми, Хвостов послал своего доверенного Ржевского в Христианию (Осло), где жил Илиодор Труфанов, чтобы преступление опять совершили его поклонники. Тот согласился, запросил 60 тыс. руб., 5 паспортов и 5 револьверов для исполнителей, которые приедут из Царицына. Но некий Гейне, вовлеченный в дело, предупредил Арона Симановича. А для того Распутин требовался живой, он же собирал навар на своей близости к Григорию Ефимовичу. Возможность спасти его ох как укрепляла позиции Симановича, сразу же забившего тревогу. Ржевского арестовали, доказательства нашли, Хвостов и Белецкий слетели со своих постов.

Но поток клеветы в 1916 г. перехлестнул все пределы. Стали ходить по рукам фальшивые «письма» великих княжон к Григорию Ефимовичу, порнографические «дневники Распутина». Однако в этой грязи все больше выделялась главная тема — связь императрицы через Распутина с Германией и подготовка сепаратного мира. Разумеется, такая кампания нацеливалась не столько на Григория Ефимовича, сколько на государыню и самого царя. Требовалось опорочить всю власть, настроить против нее общественность, армию, народ. Правительство — марионетки Распутина, а в царской семье и вокруг нее разложение, разврат, измена…

Для очередного удара нацелили уже не полицию, а военную контрразведку, и заброс был произведен из-за границы. Всю Россию будоражили нарастающие дефициты продовольственных товаров и предметов первой необходимости, а для военных и гражданских властей становилось ясно, что это результат целенаправленных спекуляций. Контрразведчики уже вели разработки в данном направлении. Полковник Резанов в показаниях следователю Соколову сообщил, что с ними связались французские коллеги. Из штаба маршала Жоффра в Россию был специально командирован лейтенант Бенуа, передавший данные своих спецслужб — что центр шпионажа и спекуляций находится вокруг Распутина и связанного с ним Дмитрия Рубинштейна.

Об этом упомянул в своих дневниках и посол Франции Палеолог в мае 1916 г.: «Рубинштейн, Манус и др. заключили с ним [Распутиным] союз и щедро его вознаграждают за содействие им. По их указаниям он посылает записки министрам, в банки и разным влиятельным лицам» [59]. Рубинштейн был одной из колоритнейших фигур в Петрограде. Председатель правления «Русско-французского банка», компаньон Ашберга, владелец самой популярной газеты «Новое время». В начале войны он подсуетился заслужить расположение властей, сделал большие пожертвования на помощь раненым, отдал под госпиталь один из своих особняков. Но прибыли получал не в пример больше — и на военных заказах, и на биржевых сделках, и на валютных махинациях.

Информация, поступившая от союзников, стала толчком к действию. Алексеев, получив согласие государя, в мае 1916 г. создал Особую следственную комиссию для борьбы с саботажем и экономическими диверсиями. Руководить ею назначили генерала Н. С. Батюшина. Его кандидатуру выдвинули генерал Рузский, который с перерывами по болезни командовал Северным фронтом, и его неизменный подручный Михаил Бонч-Бруевич. Оба они состояли в заговоре против царя (Бонч-Бруевича в 1918 г. Германия уличит в связях с британской разведкой). А Батюшин прежде постоянно работал под их началом, осуществил ряд успешных контрразведывательных операций. Бонч-Бруевич в своих воспоминаниях писал, что Батюшин «был для меня своим человеком, и я без всякой опаски посвятил его в свои далеко идущие намерения» — речь шла о Распутине.

Как видим, комиссия явно нацеливалась на Григория Ефимовича. Требовалось доказать его причастность к шпионажу. В состав сотрудников Батюшин набрал профессионалов высокого класса, с которыми работал раньше: В. Г. Орлова, А. С. Резанова, В. Д. Жижина, П. Н. Матвеева. Включил петроградских контрразведчиков Барта и Логвинского [56]. Взял и Манасевича-Мануйлова. Как вспоминал сам Батюшин, он идеально подходил в качестве оперативного агента — имел опыт работы в контрразведке и полиции, был секретарем Штюрмера и одновременно входил в ближайшее окружение Распутина.

Улики собрали быстро. 10 июля 1916 г. Рубинштейна арестовали. Батюшин писал: «Устанавливать за ним (Рубинштейном. — Авт.) наружное наблюдение было бесполезно, настолько он был ловок. При обыске, например, у него был найден дневник установленного за ним Департаментом полиции наружного наблюдения. Он был в хороших отношениях с директором этого Департамента Климовичем. Да вообще у него были хорошие знакомства в высших сферах. Накануне, например, обыска у него обедал Протопопов… При обыске у него, между прочим, был найден секретный документ штаба 3-й армии. Вероятно, у него было бы найдено несравнимо большее количество секретных документов, если бы он не был предупрежден о готовившемся у него обыске человеком, близко стоявшим к председателю Совета министров Штюрмеру, что выяснилось лишь впоследствии».

Лицом, предупредившим Рубинштейна об опасности, был Манасевич-Мануйлов. Привлечение Батюшиным такого сотрудника стало серьезной ошибкой. Однако выбор Рузского и Бонч-Бруевича в отношении самого Батюшина тоже оказался неудачным для заказчиков. Он с глубоким уважением относился к своим бывшим начальникам, но оказался честным контрразведчиком и настоящим монархистом. Главное предназначение, на которое его нацеливали, дало осечку! Рубинштейн и Манус (банкир, член правления Путиловского завода) действительно в ноябре 1915 г. были представлены Распутину через Симановича. Дали деньги на благотворительность, надеясь с таким знакомством проворачивать выгодные дела, получить хорошие заказы. Но Григорий Ефимович вскоре раскусил, с кем имеет дело, и в феврале 1916 г. запретил принимать Рубинштейна в своем доме. Никакой связи между ними, даже косвенной, не оказалось.

Батюшин быстро разобрался, что ни к какому шпионажу старец Григорий не имеет отношения. Полковник Резанов, очень плохо и предвзято относившийся к Распутину, тоже признал: «Я должен по совести сказать, что я не имею оснований считать его немецким агентом… Затем, я никогда не имел указаний, что Распутин был связан с немцами и их интересами в корыстных расчетах… Я никогда не могу допустить, чтобы Распутин мог сам лично сказать про Государыню что-либо такое, что набрасывало бы тень на Ее личность. Это делали другие, кто окружал его. В этом повинно само русское общество, порождавшее грязные сплетни».

От Рубинштейна комиссия Батюшина повернула свое следствие совсем в другую сторону — начала вскрывать истинных виновников. Одними из первых были арестованы дяди Троцкого, братья Животовские. Батюшин отмечал, что они, как и банкир Лесин, стали «осведомителями комиссии» — сдали других преступников. Контрразведчики взяли промышленников Шапиро, Раухенберга, Шполянского, киевских банкиров и сахарозаводчиков Бабушкина, Гепнера, Доброго, Цехановского — выяснилось, что в Персию (а через нее в Турцию и Германию) уходила третья часть сахара, производимого в России! Комиссия копнула фирму Нобеля, Внешторгбанк, Международный банк. При обысках в этих учреждениях нашли предвоенные циркуляры германского генштаба № 2348 и 2348-бис, свежие инструкции Макса Варбурга, хранившиеся наряду с деловыми бумагами. Дальше занялись Соединенным и Коммерческим банками, табачным синдикатом Гордона, фабрикантами Утеманом и Лурье.

Это были еще далеко не самые важные фигуры. От киевских сахарозаводчиков тянулись нити к Бродскому, Терещенко. Полковник Резанов дал впоследствии показания следователю Соколову: «Между прочим, нами было установлено, что из числа больших страховых обществ общество “Россия”, захватившее в свои руки преимущественно страхование флота, сообщало неприятелю военные секреты… Мною было доложено генерал-квартирмейстеру штаба генералу Бредову, что в числе виновных в этом деле могут оказаться многие весьма лица, занимающие высокое положение, и, в частности, Александр Иванович Гучков. Добытые материалы были направлены в надлежащем порядке, и предварительное следствие по делу производилось судебным следователем по особо важным делам Гудваловичем. Положительно знаю от самого Гудваловича, что виновность Гучкова была установлена и признана им. Гучков подлежал привлечению к следствию в качестве обвиняемого в государственной измене».

Здесь надо подчеркнуть, что контрразведчики оказались отчасти ослепленными. Они же получили первые данные от союзников, действовали в дружеских контактах с британскими и французскими спецслужбами. Вскрывая факты измены, автоматически подразумевали: предатели работают в пользу Германии. Им даже в голову не могло прийти, что они связаны как раз с союзниками! Но против комиссии Батюшина подняла шквал возмущения вся общественность — Дума, Земгор, ВПК, пресса. Обыски и аресты объявляли вопиющими беззакониями. Иностранцы квалифицировали их как «еврейский погром». А потом комиссию подставили. Как нельзя кстати оказался Манасевич-Мануйлов. Он за мзду предупреждал подозреваемых, вымогал взятки. Когда его направили в Соединенный банк, там ему предложили отступного 26 тыс. руб. Дали их мечеными купюрами, заранее был приглашен прокурор, и Манасевича-Мануйлова задержали. А газеты растрезвонили, что комиссия Батюшина занимается просто вымогательством.

Генерал Алексеев защищал ее от ударов. Но сорганизовалось мощное противодействие — подключили высокопоставленных сотрудников прокуратуры, министерства юстиции. Они придирались к нарушениям процессуальных формальностей, работа комиссии затормозилась. Вмешался министр внутренних дел Протопопов. Он сам позже показал: «Я много раз говорил царю, что считаю деятельность ген. Батюшина вредною. Он часто производил недостаточно обоснованные обыски и аресты среди лиц торгово-промышленного мира и делал выемки и обыски в банках. Его деятельность уменьшала русское производство, пугала капитал и откидывала в оппозицию торгово-промышленный мир и банки». Дело сахарозаводчиков передали на доследование киевскому судебному следователю, и тот выпустил спекулянтов на свободу. 6 декабря из-под стражи под поручительство освободили и Рубинштейна. Конечно же, молва обвинила в этом Распутина и императрицу. Хотя кто ходатайствовал за Рубинштейна, известно — Протопопов.

На государыню и Григория Ефимовича общественность возложила вину и за спасение от суда Манасевича-Мануйлова. Но здесь сказал свое слово не Распутин, а… сам генерал Батюшин. Известно письмо государыни к Николаю II о деле Манасевича-Мануйлова: «Батюшин, в руках которого находилось все это дело, теперь сам явился к Вырубовой и просил о прекращении этого дела, так как он наконец убедился, что это грязная история, поднятая с целью повредить нашему Другу». Да, Батюшин понял, какова была истинная цель операции. Осознал и то, что процесс над Манасевичем-Мануйловым должен был стать очередной шумной провокацией вокруг Распутина и семьи императора. Генерал поступил как верный слуга царя.

Но и попытка создать дело о «шпионаже» Григория Ефимовича рассыпалась. Тем не менее кампания черного пиара вокруг него продолжала набирать обороты. За рубежом распространялись статьи, карикатуры о Распутине. Профессор Перс, работавший на британскую разведку, вернувшись из нашей страны в Лондон, выпустил книгу, что на самом деле Распутин через императрицу и царя управляет всей Россией [98]. Значительный вклад в эту информационную войну внес Илиодор Труфанов, написавший книгу «Святой черт» — трудился над ней вместе с масоном Амфитеатровым, другом Горького.

Александр Романов, следователь Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства, старавшейся доказать «измену» царя, императрицы и Распутина, свидетельствует: «Книга «Святой черт»… была проверена документально и оказалась наполненной вымыслом. Множество телеграмм, которые приводит в ней Илиодор, никогда в действительности посылаемы не были. Проверка производилась по номерам телеграмм… кроме того, комиссия имела в своем распоряжении не только телеграфные ленты, но даже подлинники всех телеграмм…». Другой следователь той же комиссии, Владимир Руднев, писал: «Этим вопросом заинтересовался Департамент полиции и на свой риск и страх вступил в переговоры с женой Илиодора о приобретении этой книги, за которую, как я помню, он просил 60 000 рублей… дело было предоставлено на рассмотрение Императрицы, которая с негодованием отвергла гнусное предложение Илиодора, заявив, что белое не сделаешь черным, а чистого человека не очернишь».

Но голословная грязь пользовалась спросом. Если в России книгу Илиодора издали только после революции, то во Франции она была переведена и вышла в свет еще в 1916 г. Илиодор приобрел за рубежом известность в качестве «специалиста по Распутину». Его посещали гости из разных стран, с ним пожелали увидеться даже депутаты германского рейхстага. А он был готов подстраиваться к кому угодно. Перед немцами выразил «уверенность и радость в конечной победе Германии над Россией, что освободит русский народ от притеснителей». Но оказалось, что выгоднее служить не немцам, а другим нанимателям. Очередным гостем стал американец Бернштейн из журнала «Метрополитен». Расстриге предложили превосходные условия.

В июне 1916 г. Илиодор прибыл в Нью-Йорк, и «Метрополитен» заказал у него цикл статей о Распутине. Владельцем журнала был Уитни, один из директоров банка Моргана. А редактор Вигхэм, который вел переговоры с Илиодором, состоял в дружбе с резидентом английской разведки Вайсманом. «Метрополитен» начал публикацию этих статей в сентябре, но через несколько номеров она вдруг оборвалась. Как выяснилось, возле Илиодора появился человек, предложивший стать его новым литературным агентом и передать его труды в другое издание. Это был Фрэнк Кобб, эксперт британского министерства иностранных дел в Нью-Йорке. Позже Вайсман характеризовал его как «надежного сотрудника британской разведки» [98]. Кобб свел расстригу с Вайсманом и его заместителем Твейтисом, и, если до сих пор «разоблачения» Илиодора были обычной порнографией, теперь ему указали: необходимо сделать упор на роли Распутина в подготовке сепаратного мира с Германией. Кобб доверительно сказал ему, что такие статьи станут особенно актуальными в связи со скорыми «изменениями в России». Из этих слов сам Илиодор потом предполагал, что убийство Распутина организовали англичане.

А публикации расстриги и впрямь стали удивительно актуальными. Они появились одновременно с речью Милюкова в Думе. Как бы независимо друг от друга одна и та же информация выплеснулась в Америке и в России. Готовилось и убийство. Одной из аристократических семей, особенно близких к англичанам, были князья Юсуповы, графы Сумароковы-Эльстон. Мы уже упоминали главу этой семьи, Феликса Юсупова, допустившего «немецкий погром» в Москве, где звучали призывы повесить Распутина и постричь императрицу, возвести на престол великого князя Николая Николаевича. Упоминали его супругу, постоянную посетительницу салона госпожи Бьюкенен. Помощник руководителя британской разведывательной миссии капитан Стивен Аллей даже родился в свое время в Юсуповском дворце. А весной 1916 г. посол Бьюкенен отдыхал в Крыму, жил там в гостях у семьи Юсуповых. Кстати, а свой особняк в Петербурге на Литейном проспекте та же самая семья предоставила Центральному ВПК Гучкова, именно здесь угнездилась Рабочая группа.

В столице сверкал сын старого князя, Феликс Феликсович Юсупов-младший. Он, как и его родители, был англоманом, учился в Оксфорде. С юности у него стали отмечать гомосексуальную тягу. В Англии Юсупов близко сходился с несколькими молодыми людьми. Одним из них стал Освальд Рейнер. Он был из небогатой семьи, учился в другом колледже, но Юсупов облагодетельствовал его, Рейнер получил достаточно денег, чтобы тоже перевестись в Оксфорд.

В России молодого аристократа постарались «остепенить», женили на дочери великого князя Александра Михайловича, племяннице царя. Но он продолжал и тайные похождения, подружился с великим князем Дмитрием Павловичем, который вел весьма легкомысленный образ жизни, крутил романы с танцовщицами. Юсупов увлекался и черным оккультизмом, в своем рабочем кабинете поставил статую Люцифера. А его университетский друг Освальд Рейнер был призван в армию, но его сразу забрали в «Интеллидженс Сервис», и в сентябре 1916 г. он в чине лейтенанта прибыл в Россию в состав разведывательной миссии Сэмюэля Хора. Возобновились их близкие отношения с Юсуповым, в документах упоминается, что они неоднократно встречались.

Английская разведка установила наблюдение за Григорием Ефимовичем и его домом. Настолько навязчивое, что это обнаружил сам Распутин. Он связался через знакомых с Хором и предложил ему встретиться, но тот уклонился. Впоследствии Хор жаловался на «упорные слухи» о его прямом участии в убийстве. Шеф британской разведывательной миссии это отрицал, но вынужден был признать, что встречался с лицами, готовившими злодеяние, и знал о нем заранее.

Старец Григорий предвидел, что его земная жизнь подходит к концу. Говорил, что его убьют, генералу Спиридовичу. При последней встрече с государем, при расставании, Николай II, как обычно, попросил благословить его. Но Распутин вдруг сказал: «Нет, теперь Ты благослови меня». Известно его пророчество, оставленное в запечатанном конверте. Григорий Ефимович предупреждал: если его убьют простые люди, нанятые или сбитые с толку мужики, государь может царствовать спокойно. Если же знать и родственники царя — династия погибнет, разразится братоубийственная война. Но у организаторов преступления была своя логика. Распутина нельзя было убивать руками смутьянов и революционеров. Это должно было выглядеть патриотическим актом, совершиться столпами общества, монархистами — якобы под флагом спасения монархии.

В ноябре 1916 г. Юсупов обратился к Распутину, говорил, что нуждается в лечении от своей противоестественной тяги. Состоялось две встречи, где Григорий Ефимович молился с ним. А 16 декабря Юсупов попросил его приехать к заболевшей жене, но поздно вечером. Объяснял, он не хочет, чтобы узнали родители (хотя жена и родители в это время находились в Крыму). Лакеям велел приготовить поздний ужин на 8 персон. Из них были установлены имена семерых приглашенных.

Жертва — Григорий Ефимович. Сам Юсупов. Великий князь Дмитрий Павлович — у него с Распутиным были личные счеты. В 1912 г. он сватался к старшей дочери царя Ольге, был помолвлен с ней. Но старец открыл глаза императрице на развратные похождения великого князя, и брак не состоялся. Четвертый — депутат Думы Пуришкевич. Очень честолюбивый вождь «черносотенцев», разрушивший «Союз Русского Народа». Считал себя монархистом, но монархизм его получался весьма специфическим, он был уверен, что России нужен другой царь, примкнул к оппозиции. Пятый, доктор Лазоверт, приехал в Россию с французской военной миссией генерала Жанена, стал главным врачом в санитарном поезде Пуришкевича и его ближайшим помощником. Шестой — поручик Сухотин, недавно лечившийся в английском госпитале. Седьмым был депутат Думы Маклаков, но он струсил. Передал некое вещество, как будто цианистый калий, а на деле безвредный порошок. Сам на ужин не остался, исчез.

Но был и восьмой, никогда и никем не названный. Лейтенант британской разведки Освальд Рейнер. А вот охраны Распутина, которая постоянно сопровождала его, фиксировала любые его встречи, даже случайные, именно в этот день почему-то рядом не оказалось. Григорий Ефимович от Юсупова не вернулся. Его убили. Тело связали, упаковали, погрузили на личный автомобиль великого князя Дмитрия Павловича, отвезли на острова, сбросили с Петровского моста и утопили. По данным патолого-анатомического исследования, проведенного профессором Косоротовым, Распутин получил три пулевых ранения, и все смертельные. Одна пуля вошла в спину, повредила печень. Это был первый выстрел, Юсупова, когда Григорий Ефимович молился на коленях перед Распятием. Вторая рана — в живот.

Третий выстрел был сделан в голову с очень близкого расстояния. Контрольный. Но он был произведен из оружия другого калибра. Британские историки Э. Кук и Р. Каллен, изучив материалы следствия, установили: это был револьвер системы Уэбли, табельное оружие, выдававшееся офицерам британской разведки. Участие Рейнера подтверждается и другими фактами. На следующий день после убийства Юсупов хотел уехать из Петрограда — Рейнер обедал с ним, они вместе пришли на вокзал. Через 8 дней после злодеяния английский разведчик Аллей написал своему коллеге Скейлу: «Хотя не все пошло по плану, наша цель была достигнута. Рейнер заметает следы и, несомненно, свяжется с вами». Первую книгу Юсупова об убийстве Распутина перевел на английский язык Рейнер. Он даже сына назвал Феликсом в честь князя. Перед смертью он сжег все свои бумаги, но в его семье и среди знакомых сохранилось предание, что именно Рейнер был убийцей Распутина.

Но картина злодеяния до сих пор не раскрыта до конца. Преступники описывали ее по-разному, Юсупов пять или шесть раз менял показания — и на следствии, и в воспоминаниях. Подлинников следственных материалов не сохранилось, только копии. Во многих деталях обнаруживаются разночтения, несовпадения. Поскольку многие участники убийства принадлежали к масонским организациям, существует и версия ритуального убийства — в патолого-анатомическом отчете фигурирует «огромная рваная рана в левом боку, сделанная ножом или шпорой». Такие подозрения были и у самого царя. Конечно же, неслучайно по личным указаниям Николая II и императрицы в качестве судмедэксперта был привлечен Дмитрий Петрович Косоротов — ранее он участвовал в расследовании по делу Бейлиса о ритуальном убийстве в Киеве русского мальчика Ющинского. Хот фраза «не все пошло по плану» могла иметь и такой смысл, что ритуал не удался. Что Распутина, неведомой силой вскочившего и выбежавшего во двор, пришлось добить, а потом пытались цедить кровь уже из мертвого — ею был залит весь снег у дома Юсупова.

Существует и устойчивая версия, что Григорий Ефимович был брошен в воду еще живым, поскольку руки высвободились из опутавших тело веревок, были подняты вверх благословляющим жестом и пальцы правой сложены для крестного знамения [95]. Но с простреленной головой он не мог остаться живым, и заключение профессора Косоротова говорит однозначно: «Легкие не были вздуты и в дыхательных путях не было ни воды, ни пенистой жидкости. В воду Распутин был брошен уже мертвым». Освободившиеся и поднятые для благословения руки не признак жизни. Это свидетельство о посмертном чуде.

А ведь Григорий Ефимович вполне мог спасти свою жизнь. Бросить ненавидевшую его столицу, уехать в родное Покровское, где его любили и уважали. Но как же больной царевич? Как же государыня, и царь, для которых его духовная поддержка и молитвы стали жизненно необходимыми? Он оставался на своем посту до конца. Оставался, даже зная, что падет на этом посту. Принял на себя первые пули, нацеленные фактически в царскую семью.

Династия Романовых начиналась подвигом простого крестьянина Ивана Сусанина, отдавшего жизнь за царя. Завершалась подвигом простого крестьянина Григория Распутина-Нового.

Между прочим, многие простые люди уже тогда не обращали внимания на клевету, видели в нем праведника, чудотворца. Когда его тело было обнаружено в реке, к этому месту началось настоящее паломничество. Люди набирали из прорубей воду, как крещенскую — верили, что Мученик освятил ее своей кровью! Зато общественность, интеллигенция восприняли убийство как настоящий праздник. По Петрограду начались восторженные манифестации. Преступников чествовали, будто героев. К государю обратились с коллективной петицией 12 членов императорского дома, настаивая на прощении убийц. А к министру юстиции и к самому царю явился великий князь Александр Михайлович. Дерзко требовал закрыть дело, угрожая волнениями и революцией. Тесть Юсупова. Ко всему прочему, напомним, в 1913 г. его избрали в США Великим магистром ордена иоаннитов, он возглавлял масонский орден рыцарей «Филалет». А по данным американского историка Р. Спенса, он был еще и связан с… Сиднеем Рейли [98].

Вскоре министерство внутренних дел перехватило письмо княгини Юсуповой к великой княгине Ксении Александровне (сестре царя и жене Александра Михайловича), где сообщалось: «она (Юсупова), как мать, конечно, грустит о положении своего сына, но “Сандро” (Александр Михайлович) спас все положение; она только сожалела, что в этот день они не довели своего дела до конца и не убрали всех, кого следует… теперь остается только “ее” запереть» [61]. Очевидно, имелась в виду государыня. Прекратить дело Николай II отказался. Наложил резолюцию на петиции великих князей: «Никому не дано права заниматься убийством, знаю, что совесть многим не дает покоя, так как не один Дмитрий Павлович в этом замешан. Удивляюсь вашему обращению ко мне».

Юсупов был выслан в свое поместье, великий князь Дмитрий Павлович отправлен на фронт в Персию. Подобная мягкость наказания тоже стала предметом исторических спекуляций. Но здесь необходимо внести ясность. Ссылка двоих участников убийства (а Пуришкевича государь сослать вообще не мог: он обладал депутатской неприкосновенностью) не являлась наказанием! Наказание определяет суд. А пока велось следствие, и оно не завершилось вплоть до революции. К тому же Николай II прекрасно знал, кто является заказчиком и организатором злодеяния. У него были свои каналы, и он получил исчерпывающую информацию, причем очень быстро.

Сразу после возвращения из Ставки в Петроград Николай II вызвал к себе британского посла Бьюкенена, и на эту аудиенцию был приглашен начальник разведывательной миссии Сэмюэль Хор. Посол повел себя очень нагло. С ходу попытался взять инициативу в свои руки и выставил требование… ввести в России «ответственное министерство». Очевидно, это было частью общего плана в расчете, что убийство испугает и деморализует царя, сделает его податливым. Но Николай II заговорил с Бьюкененом сурово. Ему даже не предложили сесть, держали стоя в течение всей беседы. Государь прямо заявил о вмешательстве англичан во внутренние дела России. Недавно в Англии были рассекречены документы министерства иностранных дел того времени, и открылось: вернувшись с этой встречи, посол доложил в Лондон — царь прямо обвинил его, что в убийстве участвовал Рейнер. Вскоре после этого Хор покинул Россию. Фактически был выслан. Для любого разведчика это означает крупные неприятности, провал. Но Хор получил значительное повышение. Рейнер тоже был повышен в чине. А награждают за успешные операции.

Зачем же понадобилось убивать Григория Ефимовича? Анализ показывает, что удар был выверенным, многоплановым и поражал сразу несколько целей. Первое. Государь император в неимоверно тяжелых условиях удерживал самодержавную власть, рассчитывая передать ее наследнику. Ведь Распутин обещал, что в 16 лет Алексей выздоровеет. Царь считал своим долгом передать сыну такую же власть, какую получил от отца. Теперь это теряло смысл. Сын был обречен, любая травма или рана могла стать для него смертельной. Династия должна была прерваться. Для Николая II и Александры Федоровны это оказывалось чудовищным ударом, подрывавшим их внутренние силы.

Второе. Организаторы преступления помнили, что Григорий Ефимович в критической ситуации способен дать мудрый совет государю, как случилось в 1912 г. Накануне готовившегося переворота такую опасность устранили. Третье. Вокруг живого Распутина клеветнические обвинения рассыпались. Любая проверка показывала, что все это ложь. Но на мертвого можно было навесить все что угодно. А в кампании клеветы важен был вовсе не сам Григорий Ефимович, эксплуатировалась неразрывная связка: Распутин — государыня — царь. Теперь Николай II и его семья стали открытыми для атаки.

Четвертое. Перевозбужденной оппозиции дали пример «самосуда». Вот так можно и нужно расправляться с теми, кого ты считаешь своими противниками. Самим брать на себя роли судей и палачей! Пролили первую кровь, дразня и соблазняя ее запахом. Пробили в общественном сознании самую первую брешь, которая начнет расширяться и через которую вскоре хлынут моря крови. Выстрелы в Распутина стали первыми выстрелами революции.

Ну и, наконец, если учитывать, какие силы стояли за организацией убийства, становится очевидным его духовное значение. Вся верхушка российского общества, аристократия, дворянство, интеллигенция, деловая элита, даже высшие церковные круги были уже насквозь заражены западными разрушительными влияниями. Григорий Ефимович со своим чистым народным православием имел смелость и дерзость находиться внутри этой верхушки. Поддерживал вокруг себя тех, кто сумел сохранить искренность и чистоту веры. Стал духовной и молитвенной опорой царя, государыни, их сына и дочерей. Поэтому его уничтожили, вышибли эту опору.

А государь и его близкие в связи с такими настроениями в столичном обществе даже хоронить своего друга вынуждены были тайно. Опасались волнений, хулиганских выходок. Да и ясно было, что враги не преминут осквернить могилу. Место предоставила Анна Вырубова. К царскосельскому парку примыкал ее личный участок, там начали строить часовню св. Серафима Саровского. В ней и упокоили старца. Провожали его только несколько человек. Царь, Александра Федоровна, наследник, царевны, Вырубова, Ден.

Усталый Странник, изнемогая под грузами клеветы, которая была непомерно тяжелее любых вериг, честно прошагал свой земной путь. Ушел дальше — к светлым и чистым Небесным Чертогам… Известный праведный старец Николай Псковоезерский (Гурьянов), прославившийся на всю страну своей прозорливостью и чудотворениями, неоднократно предупреждал людей: «За Царскую Семью нас Господь простил, уже помиловал. А за Григория Россия несет епитимию… Надо очистить Григория от заплевания и грязи. Он Мученик и Божий человек» [83].

В 1916 г. Парвус не получил от Германии ни единой марки. Но через него и через «Ниа-банк» шли деньги из каких-то иных источников. Поступали в Петроград, разлагался Балтийский флот. 29 сентября начальник кронштадтского порта вице-адмирал Вирен докладывал в главный морской штаб: «Достаточно одного толчка из Петрограда, и Кронштадт вместе со своими судами, находящимися сейчас в порту, выступит против меня, офицерства, правительства, кого хотите. Крепость — форменный пороховой погреб, в котором догорает фитиль — через минуту раздастся взрыв». Доклад Вирена переслали Протопопову, но министр внутренних дел успокоил: опасности нет, ситуация под контролем. Кстати, после разгрома социал-демократических организаций среди матросов стали преобладать анархисты. А эмигрантские центры анархистов располагались не в Германии и не в Швейцарии. Они находились в Англии и США.

Какую-то солидную поддержку получил и Керенский. Раньше с деньгами у него было совсем худо, а теперь он выделил 15 тыс. руб. на издание эсеровской газеты. Генерал Глобачев писал: «Откуда он мог взять эти деньги?.. Косвенные связи с лицами немецкой ориентации, как то было установлено наблюдением Охранного отделения, приводили к выводу: не на немецкие ли деньги ведет работу Керенский?»

Да, деньги у Александра Федоровича появились. Незадолго до революции он переселился в новую шикарную квартиру. Еще одна большая квартира была снята для заседаний трудовой фракции. Глобачев отмечал: «Совещания там происходили почти ежедневно и носили исключительно заговорщический характер, причем душою этих совещаний был Керенский. Наблюдение за всем, что происходило в этой квартире, настолько было хорошо организовано Охранным отделением, что все, что там говорилось, было известно правительству с текстуальной точностью… В январе 1917 г. Керенский уже твердо верил в успешность переворота и проповедовал настоятельную его необходимость. Он говорил: «Революция нам нужна, даже если б это стоило поражения на фронте». Для него весна 1917 г. представлялась единственным возможным моментом, чтобы сбросить ненавистный ему государственный строй» [20].

Стоит отметить: жандармы, как и контрразведчики, невольно вводили себя в заблуждение, подразумевая во враждебных акциях «немецкие деньги». Разве деньги были обязательно немецкими? А вес фигуры Керенского обеспечивало не только депутатское кресло в Думе. Он являлся секретарем Верховного совета Великого Востока народов России. Но ведь и Некрасов, Терещенко, Гучков были видными масонами [7, 52]. Таким образом, центров заговора возникло несколько, но они получались связанными между собой.

А почему же для Керенского «весна 1917 г. представлялась единственным возможным моментом»? Потому что позже никакой революции быть не могло! Дальше была победа! Советские, либеральные, зарубежные историки внедряли одну и ту же версию — отсталая Россия надорвалась, истекла кровью, что и стало причиной революции. Но это лишь миф, который требовался и большевикам, и демократической оппозиции, и западным державам. Факты говорят совершенно другое. Потери нашей страны были гораздо меньше, чем это обычно преподносят. Последняя сводка потерь царской армии была представлена в «Докладной записке по особому делопроизводству» № 4 (292) от 13 (26) февраля 1917 г. На всех фронтах с началом войны было убито и умерло от ран 11 884 офицеров и 586 880 нижних чинов; число отравленных газом составило соответственно 430 и 32 718; потери ранеными и больными — 26 041 и 2 438 591; контуженными — 8650 и 93 339; без вести пропавшими — 4170 и 15 707; в плену находилось 11 899 офицеров и 2 638 050 солдат. Итого: 63 074 офицера и 5 975 341 солдат (ЦГВИА СССР, ф. 2003, оп. 1, д. 186, л. 98) [3].

Мы видим, большинство из этих миллионов выбыло по ранению или болезни (и многие после излечения снова возвращалось в строй). А погибших было гораздо меньше, чем в других воюющих державах — около 600 тыс. В Германии на тот же период — 1,05 млн, во Франции — 850 тыс. И это было вполне закономерно, поскольку царь не допускал таких затяжных мясорубок, как Верден и Сомма. Не было в России и упадка. Наоборот, она в годы войны совершила гигантский промышленный рывок! И не за счет фиктивных общественных «кормушек», а усилиями царской власти. Несмотря на потерю западных губерний и мобилизации в армию, валовый объем продукции по сравнению с 1913 г. вырос на 21,5 %. По подсчетам академика Струмилина производственный потенциал России с 1914 до начала 1917 г. вырос на 40 %. Производство машинного оборудования возросло втрое, химической промышленности — вдвое.

Совсем недавно Россия выпрашивала у союзников орудия, снаряды, аэропланы. Но через полтора года обогнала в производстве артиллерии Англию и Францию! Выпуск орудий вырос в 10 раз, снарядов — в 20 раз, винтовок — в 11 раз. Возникло 3 тыс. новых заводов и фабрик, прокладывалось более 5 тыс. км новых железнодорожных магистралей. Был построен новый незамерзающий порт Романов-на-Мурмане (Мурманск). Конечно, такой рывок требовал колоссальных вложений. Государственный долг России вырос на 23,9 млрд руб. Но внешние займы составляли лишь 8,07 млрд руб., а остальное — внутренние. Наша страна была очень богатой. Ее не разорили жульнические кредиты и поставки, сохранялся огромный золотой запас [73, 88].

К боям 1917 г. русские подготовились блестяще. Было сформировано 48 новых дивизий, ожидали еще 750 тыс. человек пополнения. Выросла оснащенность войск артиллерией, пулеметами, авиацией, броневиками. Боеприпасов заготовили столько, что даже при полной остановке всех заводов их хватило бы на 3 месяца непрерывного сражения. (На самом деле хватило больше. Боеприпасами и оружием, накопленными к 1917 г., Россия воевала всю гражданскую.)

А положение противников было уже катастрофическим. Немцы призывали в армию 17-летних и 45-летних. Все продукты выдавали по карточкам. Зимой 1916/17 г. в Германии не стало даже картофеля. Его заменяли брюквой, и эту зиму прозвали «брюквенной». А к весне урезали карточки. Теперь по ним полагалось 179 г муки в день или 1,6 кг суррогатного хлеба на неделю. Ослабленные люди болели, росла смертность. Людендорф писал, что положение было «чрезвычайно затруднительным и почти безвыходным». В Австро-Венгрии, Турции, Болгарии дела обстояли еще хуже. В армию призывали 50–55-летних. Росло дезертирство, вспыхивали бунты.

Мощные удары 1917 г. должны были стать победными. Главный из них намечался в Галиции — и Австро-Венгрия рухнет. За ней обвалятся Болгария, Турция. Еще одно усилие — и война завершалась победой. Тем более что ожидалось вступление в нее США. А победа упрочит царскую власть, возвысит авторитет Николая II. Революционеры уже представляли, что с надеждами придется распрощаться. Ленин впал в депрессию. Боялся, что в сложившихся условиях Швейцария тоже присоединится к Антанте. Считал, что придется скрываться, и писал Инессе Арманд, намереваясь передать ей партийные деньги, чтобы хранила их «в дамской сумочке». Троцкому в Америке это не грозило. Но и он, отчаливая за океан, предрекал, что в последний раз бросает взгляд «на старую каналью Европу». В США в январе 1917 г. стал устраиваться надолго, приобрел в кредит мебель, отдал детей в школу.

Но окончание войны с Россией в роли победительницы никак не устраивало силы, спровоцировавшие мировую схватку. Не устраивало политическую верхушку Лондона. Да и в США Хауз неслучайно предупреждал: Америка должна вступить в войну только после свержения царя. Иначе в лагере победителей ей пришлось бы пристраиваться на второсортную роль, после России, Англии, Франции. И раскачка нашей страны нарастала.

Премьер-министр Штюрмер после взрывной речи Милюкова в Думе продержался лишь 10 дней. Парламент, общественность, пресса вообще парализовали его работу, и он подал в отставку. Царь назначил на его место Трепова, свободного от всяких обвинений. Он в первый раз пришел в Думу, но его сразу освистали, орали: «Мы будем бороться с вами!» А сделать Трепов ничего не успел, пробыл в кресле премьера всего 48 дней. Интригу под него подвел Протопопов, добился его отставки. Метил сам на его место. Но царь назначил председателем Совета Министров все-таки не его, а Н. Д. Голицына. Опытного администратора, однако ему исполнилось 66 лет, состояние здоровья было плохим. В правительстве стал заправлять Протопопов.

Он развернул бурную деятельность, но весьма странную. На донесения о подрывной работе никаких мер не предпринимал. Зато взялся издавать новую газету «Русская воля» якобы для того, чтобы примирить общественность с властью. Но многие авторы и члены редакции «Русской воли» — Амфитеатров, Леонид Андреев, Немирович-Данченко — оказались связаны с масонством. Финансировать ее взялись питерские банкиры, и газета министра внутренних дел стала вовсе не правительственной, а чуть ли не самой оппозиционной.

Признаки грядущих перемен можно было увидеть не только в России. 6 декабря 1916 г. без объяснения причин ушли вдруг в отставку британский премьер-министр Асквит и министр иностранных дел Грэй. Те, которые налаживали союз с нашей страной, связали себя соглашениями о проливах и другими договоренностями. Кресло Грэя занял Бальфур, большой друг лондонских Ротшильдов и один из директоров Русско-Английского банка. Премьер-министром стал русофоб Ллойд Джордж. А пост военного министра после него принял Альфред Милнер. Один из влиятельнейших политиков Британии, председатель правления банка «Джойнт Сток» и глава Великой ложи Англии.

А в России действовали Бьюкенен и его супруга. Еще до убийства Распутина у британского посла состоялась встреча с Гучковым и Милюковым, обсуждалась возможность дворцового переворота.

У американцев в это же время активизировался «Нэйшнл Сити Бэнк». Его представитель Мезерв, уже больше года находящийся в России, повел с Барком переговоры об открытии отделения банка в России. Царское правительство согласилось в обмен на кредиты, и сошлись на цифре 50 млн долл. Открыть отделение можно было в октябре, но «Нэйшнл Сити Бэнк» почему-то отложил дело, которого так желал. Отделение в Петрограде открылось 2 января 1917 г., и первым клиентом банка стал… Терещенко, один из главных заговорщиков, он получил 100 тыс. долларов — огромную сумму по тем временам. Исследователь русско-американских банковских отношений С. Л. Ткаченко обнаружил, что кредит был совершенно необычным, без указания целей и без какого-либо обеспечения. Таких кредитов «Нэйшнл Сити Бэнк» больше не давал никому. А вскоре среди клиентов этого банка появилось и имя Гучкова.

Между тем заговорщики уже готовили штурм. Открытие очередной сессии Думы специально приурочили к годовщине Кровавого воскресенья — 9 (22 января). Через Рабочие группы ВПК агитировали рабочих выйти в этот день на демонстрации, всем идти к Думе и передать там парламенту свои требования. А Дума подхватит их как бы от всей народной массы. Чтобы «дать разгон», перед этим должны были пройти съезды Земгора, торгово-промышленных организаций. Для них заранее писались разгромные речи, способные накалить настроения. Взрыв беспорядков должен был стать очень мощным.

Прорабатывались варианты, кем заменить царя. Лучшей кандидатурой считался великий князь Николай Николаевич. На съезд Земгора в Москву приехал городской глава Тифлиса Хатисов — будущий глава правительства Армении. Он был связан с руководством армянской националистической партии «Дашнакцютюн», с масонскими кругами, поэтому князь Львов позвал его на совещание в узком кругу. Хатисову поручили в Тифлисе переговорить с Николаем Николаевичем, предложить возглавить переворот, а при нем образуется правительство в составе Львова, Гучкова и их товарищей.

Вернувшись на Кавказ, Харисов передал великому князю предложение заговорщиков. Тот не отверг, обещал обдумать и попросил зайти завтра. На следующий день ждал его вместе с женой, Станой-черногоркой, и своим начальником штаба Янушкевичем. Попросил повторить все еще раз. Стана восприняла услышанное положительно, но Янушкевич стал высказывать опасения, пойдет ли за ними армия? В итоге Николай Николаевич струсил и от предложения уклонился (впрочем, как раз у себя, на победоносном Кавказском фронте, он вряд ли мог рассчитывать на поддержку против царя).

В литературе можно встретить утверждения, будто «слабый» Николай II в этот период совсем пал духом, пустил дела на самотек и ничего не предпринимал для защиты трона и государства. Но такие заключения либо выдают некомпетентность авторов, либо являются подтасовкой. Наоборот! Именно царь оставался главной опорой Российской державы. Он боролся до последнего, настойчиво и умело, и только его усилиями удавалось предотвратить катастрофу. На фронте была передышка, и государь, приехав после убийства Распутина, оставался в Царском Селе. Под его прямым руководством стали предприниматься меры противодействия смутьянам.

Земский и торгово-промышленный съезды были запрещены, открытие Думы Николай II просто сдвинул более чем на месяц — на 14 (27) февраля. Оппозиция подняла негодование. Тиражировались и распространялись речи, заготовленные для запрещенных съездов, вроде речи Львова, что «власть стала совершенно чуждой интересам народа». Но царь держался твердо, при нем и министры, хочешь или не хочешь, должны были выполнять его указания. Вдобавок сказалась прежняя рознь между Рабочими группами ВПК и революционными партиями. Гвоздева и его команду большевики до сих пор клеймили как провокаторов и призывы к массовым манифестациям 9 января отвергли. Агитировали устроить в этот день забастовки, но без демонстраций. Предупреждали, что они могут обернуться повторением Кровавого воскресенья.

Хотя организаторам во главе с Гучковым именно это и требовалось! Новая грандиозная провокация, которая возбудит всю страну! Но большевики отнюдь не желали уступать рабочие массы Гвоздеву. К ним присоединились межрайонцы, часть меньшевиков. Распускали слухи — полиция через своих агентов нарочно зовет к манифестациям, чтобы разгромить их. 9 января по разным городам бастовало 700 тыс. человек (в Петрограде — 150 тыс.) Но они разделились, часть бастовала у себя на заводах, другая вышла на улицы. Однако заседания Думы не было, собрать демонстрантов вокруг себя и толкнуть против власти она не могла. Все улеглось без последствий.

Оппозиция стала готовить вторую попытку на 14 февраля. Рабочая группа Гвоздева выпустила воззвание уже открытым текстом: «Режим самовластия душит страну…» Призывала в день открытия Думы «на общее организованное выступление». В докладе начальника Охранного отделения Глобачева от 26 января говорилось: «Руководящие круги либеральной оппозиции уже думают о том, кому и какой именно из ответственных постов удастся захватить в свои руки». Выделялись две группировки. Одна состояла из думских лидеров во главе с Родзянко. Она нацеливалась на «парламентский» сценарий переворота. Перед Таврическим дворцом, где заседала Дума, сойдутся многотысячные демонстрации, огласят резолюции «поддержать Государственную Думу в борьбе с ныне существующим правительством». А депутаты тут же проголосуют, примут эти требования как «общенародные», зажгут ими массу.

Как отмечалось в докладе, во главе второй группы «действующей пока законспирированно и стремящейся во что бы то ни стало выхватить будущую добычу из рук представителей думской оппозиции, стоят не менее жаждущие власти А. И. Гучков, князь Львов, С. Н. Третьяков, Коновалов, М. М. Федоров и некоторые другие». Они считали: думцы ошибаются. Не учитывают «еще не подорванного в массах лояльного населения обаяния правительства и, с другой стороны, инертности народных масс». Поэтому вторая группа «возлагает надежды на дворцовый переворот». «Независимо от вышеизложенного, вторая группа, скрывая до поры до времени свои истинные замыслы, самым усердным образом идет навстречу первой» [8].

Подобные доклады поступали министру внутренних дел, и Протопопов… клал их «под сукно». Их нашли после революции, они так и лежали в шкафах и столах. До царя они не доходили. Царю по-прежнему шли другие доклады министра, радужные и оптимистичные. А тем временем оппозиция для нагнетания страстей опять использовала любые способы. Уже отмечалось, что дело Манасевича-Мануйлова было прекращено по ходатайству генерала Н. С. Батюшина. Но оно проходило по военному ведомству, и главнокомандующий Северным фронтом Рузский возобновил его.

Как вспоминал сам Батюшин, был привлечен цвет адвокатов «от пускавшейся лишь по билетам в зал суда публики ломились скамьи…» Он констатировал, что организованный «по приказанию Рузского провокационный процесс нужен был революционной пропаганде лишь для того, чтобы убедиться в слабости правительства, а попутно через голову покойного Распутина забрызгать грязью императорский трон». Аналогичным образом было возобновлено дело Рубинштейна. За доказанные серьезнейшие преступления суд приговорил банкира всего лишь к высылке, но главным был сам процесс, возможность выплеснуть еще один ушат клеветы на убитого Григория Ефимовича, а через него на государя и его семью.

Тем не менее на пути заговорщиков стоял царь. Когда Рабочая группа ВПК издала свое революционное воззвание, он указал, что такое терпеть нельзя. Причем Протопопов категорически возражал против ареста. Собственным помощникам пришлось долго убеждать его. Но позиция государя сыграла свою роль. Рабочая группа в полном составе была арестована. Гучков и Коновалов ошалели, подняли на дыбы всю прессу. Посыпались протесты ВПК, Особых совещаний, Земгора, думцев. Родзянко наседал на самого царя, что Рабочую группу нужно срочно выпустить, иначе будет беда. Но не помогло. А бедой это пахло совсем не для правительства. 29 января собрались участники будущего переворота: Гучков, Коновалов, Кутлер, Переверзев, Керенский, Чхеидзе, Аджемов, Милюков, Бубликов и др. И на этот раз, как доносило Охранное отделение, настроения царили панические, арест Рабочей группы все признавали катастрофическим ударом, рушившим их планы [8].

А Николай II предпринимал и другие меры, вполне достаточные, чтобы предотвратить взрыв. Он вывел Петроградский округ из состава Северного фронта в самостоятельную единицу. Командующему предоставлялись большие полномочия, предполагалось, что этот пост займет военный министр Беляев. В столицу было приказано перебросить надежные войска. С Кавказского фронта снимались 5-я казачья дивизия, 4-й конноартиллерийский дивизион, ряд других частей. 5-я казачья была в числе лучших соединений, одной лишь ее хватило бы, чтобы расшвырять бунтовщиков и изменников. Но вмешался Протопопов. Он озаботился, что у военного министра много других забот. Сумел провести на пост командующего Петроградским округом генерала Хабалова. Мягкого, нерешительного, никогда не руководившего такими массами войск.

А Петроград и окрестности были забиты училищами, госпиталями, запасными батальонами. Теперь направляли еще и части с Кавказа. Хабалов растерялся, что их негде размещать. Генерал Алексеев в это время был тяжело болен, его замещал Гурко. Друг Гучкова. И он-то нашел выход. Указал, что запасные батальоны скоро будут отправлять на фронт, вот и освободятся казармы. А пока направил кавказские части не в Петроград, а в Финляндию. В общем-то, и государь согласился. Казалось, что время еще есть. Противостоять атакам думской оппозиции на самом-то деле оказывалось несложно. Николай II уже понял: если держаться твердо, она скиснет и отступит. А дальше начнется наступление на фронте и изменит всю обстановку. Ну а после победы можно будет разобраться и с оппозицией, и с поведением союзников.

Для подобного оптимизма имелись все основания. На Центральные Державы готовы были обрушиться удары такой силы, что выдержать их неприятели были не способны. Все эксперты сходились на том, что война окончится летом, максимум — осенью 1917 г. Царское правительство уже даже начало подготовку к грядущей мирной конференции, поднимались архивы, изучались соглашения и договоры. А возросшее могущество России союзники в полной мере признавали. Межсоюзническая конференция впервые была созвана не во Франции, а в Петрограде. В феврале прибыли делегации Англии, Франции, Италии.

Французскую миссию возглавляли министр Думерг и генерал Кастельно. В британскую входили военный министр Милнер, банкир Бэринг, Бьюкенен, разведчики Аллей, Локкарт. Согласовывались планы предстоящих операций, произносились речи. Делегации посетили Москву. На обеде в ресторане «Прага» Думерг заявлял: «Необходимо, чтобы исторические несправедливости были исправлены, необходимо, чтобы великая Россия, которая, казалось, уже забыла о своей великой мечте, о свободном выходе к морю, получила его, чтобы турки были изгнаны из Европы, а Константинополь стал бы русским Царьградом… Мы очень близки к цели… наша конференция показала, что теперь мы объединены, как никогда». А Бьюкенен 18 февраля 1917 г. говорил: «Англо-русские отношения никогда не были лучше, чем в настоящее время. Как император, так и большинство русского народа твердо поддерживают англо-русский союз».

Но Милнер с какой-то стати озадачился… необходимостью реформ в России. При встрече с государем он завел речь о том же самом, что недавно пытался внушать царю Бьюкенен. Что в нашей стране нужно ввести «ответственное министерство». Даже называл персональный состав: во главе правительства — Милюков, министром иностранных дел — Струве. Царь был шокирован и оскорблен столь наглым вмешательством во внутренние дела России. Он отказался обсуждать подобные темы.

Однако у Милнера были и другие встречи. С руководителями оппозиции. С тем же Струве, Гучковым, в Москве — с князем Львовым, Челноковым. На обратном пути в Англию секретарь миссии майор Дэвидсон составил секретный доклад «Анализ политического и экономического положения России на февраль 1917 г.». Среди рекомендаций были такие пункты: «Сотрудничать с чиновниками нынешней власти и расходовать средства по мере необходимости для побуждения их к активному сотрудничеству» (то есть подкупать). «Поддерживать самые тесные отношения с ведущими депутатами Думы и представителями земств с целью завоевать их доверие и направлять их деятельность по соответствующим каналам». «Пристально следить за разворачивающимися событиями и иметь наготове заготовки нового правительства, которое придет к власти в России». Как видим, англичане знали о предстоящей революции.

Хотя царь и его министры пребывали в уверенности: с ситуацией они справятся. Так и было. Как раз в период работы Межсоюзнической конференции, 14 февраля, готовилось открытие Думы, намеченного оппозицией штурма. Но арест Рабочей группы оборвал связку между заговорщиками и рабочими массами. А накануне этой даты по городу расклеили объявление генерала Хабалова — беспорядки будут подавляться военной силой. Полиция произвела дополнительные аресты агитаторов на заводах. Родзянко явился к царю, все еще силился шантажировать его. Пугал революционными настроениями и под этим предлогом опять требовал «ответственное министерство». Но государь отрезал: «Мои сведения совершенно противоположны, а что касается настроения Думы, то, если Дума позволит себе такие же резкие выступления, как в прошлый раз, она будет распущена».

В день открытия Думы жители столицы вообще боялись выходить на улицы. Но забастовали «всего» 58 предприятий, 90 тыс. человек (для Петрограда в 1917 г. это считалось умеренным количеством). Происходили сходки студентов, на Путиловском были столкновения с полицией. Выплеснулись одна-две демонстрации. Попытки смутьянов собраться у Думы полиция пресекла. А на депутатов предупреждение царя ох как хорошо подействовало! Они перепугались обещанного роспуска. Журналисты, собравшиеся за скандальными сенсациями, были чрезвычайно разочарованы, писали: «Первый день Думы кажется бледным». 15 февраля бастовали 20 предприятий (25 тыс. человек). Дальше выступления пошли на убыль, и через неделю обстановка успокоилась. 22 февраля (7 марта) царь выехал из Петрограда в Ставку. А на следующий день грянуло…

В Православной Церкви в это время был Великий Пост. Вторая неделя — Неделя Торжества Православия. В царской России этот праздник занимал особое место, для него существовал специальный чин богослужения. Вот как его описывает святитель Николай Японский: «По восхвалении Бога, Зиждителя Церкви, и Святых Отцов, богозданных столпов ее, протодиакон стал провозглашать: “Неверующим в Бога — Творца вселенной, а мудрствующим, что мир произошел сам собой и держится случайно, — анафема! Неверующим в Искупителя и Искупление — анафема! Неверующим в Святаго Духа — анафема! Не верующим в Святую Церковь и противящимся ей — анафема! Не почитающим святые иконы — анафема! Изменникам Отечеству и Престолу — анафема!”»

Последний раз в России этот чин служился 19 февраля (4 марта) 1917 г. Революция началась через четыре дня. Все лица, организовавшие и поддержавшие ее, сами заведомо шли под вечное проклятие.

Действительно ли в России назрела революция? Документы Охранного отделения, сохранившие исчерпывающие сведения о деятельности оппозиции, дают однозначный ответ — нет. Генерал Глобачев отмечал, что «в общем настроение рабочих масс нельзя было назвать враждебным по отношению к существующему порядку, и если были между ними пораженцы, то все-таки большая часть искренно верила в победу… из сознания долга перед Родиной и собратьями. Материальное положение петроградских рабочих было весьма удовлетворительно, ибо, несмотря на все растущую дороговизну жизни, заработная плата прогрессировала и не отставала от ее требований».

Но как раз в единственном городе, в столице, наложились другие факторы. Глобачев писал: «Население Петрограда, насчитывавшее до войны едва 1 млн людей, возросло к концу 1916 г. до 3 млн (считая окрестности), что, конечно, создало вместе с прогрессирующей дороговизной весьма тяжелые условия жизни (квартирный вопрос, продовольственный, топлива, транспорта и пр.). Все духовные интересы этого трехмиллионного населения сосредотачивались на течении военных действий и на внутреннем экономическом и политическом положении страны. Общество большей частью питалось всевозможными вздорными и ложными слухами, где умышленно искажалась истина. Всякие неудачи, как внешние, так и внутренние, объяснялись всегда почти изменой или предательством, и все несчастья относились на счет Государя».

Во время войны изменилось не только количество, но и состав населения столицы. Многие патриоты-рабочие ушли на фронт. На их места приходили шкурники, желающие пристроиться в тылу. Много было финнов. Их в армию не призывали, на оборонных заводах платили хорошо, и они переселялись в Петроград с семьями.

Серьезной проблемой стало и творение друга Гучкова, генерала Поливанова, устраивавшего массовые призывы в армию, когда не было оружия. В тылу скопились огромные запасные батальоны — каждый размером в дивизию, по 10 тыс. человек. Количество офицеров было обычным, на батальон. Да и офицеры были не лучшего качества. Или инвалиды после тяжелых ранений, или те, кто правдами и неправдами сумел зацепиться в тылу. Когда положение с оружием выправилось, солдат начали отправлять на передовую. Но целиком распределить такую массу уже не смогли. А при подготовке операций 1917 г. был объявлен новый призыв, запасные батальоны опять разрослись. Причем в этот призыв попали солдаты старших возрастов, ветераны японской войны — и среди них тысячи людей, распропагандированных в японском плену.

Две попытки думских заговорщиков организовать массовые беспорядки и на их волне осуществить переворот провалились — 9 января, 14 февраля. Именно это успокоило царя и правительство. Но и революционеры смирились с неудачей. Большевики дали своим организациям команду сворачивать забастовки, чтобы получше подготовиться к будущим выступлениям. Кадеты сочли, что очередной раунд борьбы они проиграли. Как раз накануне революции они собрались в ресторане «Медведь», отмечали годовщину своей газеты «Руль». Настроения царили подавленные, и член руководства кадетской партии Корней Чуковский силился как-то развеселить товарищей, читал свою новую сказку «Мойдодыр».

Но действовали некие другие силы. Не большевики, не меньшевики, не эсеры, не кадеты. До сих пор в России были введены карточки только на сахар. В феврале кто-то стал распространять слухи: скоро введут карточки на хлеб. Возник ажиотаж. Хлеб набирали в запас, сушили сухари. А 23 февраля (8 марта) черный хлеб в столичных магазинах вдруг кончился — одновременно в разных районах. В Петрограде имелся изрядный запас: полмиллиона пудов муки (при обычном расходе хватило бы на 10–12 дней). Но в торговых точках кто-то скупил хлеб… Женщины в очередях забушевали, и везде нашлись подстрекатели, раздували возмущение.

Эти эксцессы оказались очень грамотно приурочены к одному из социалистических праздников — Международному женскому дню. Он считался второстепенным, но все-таки на улицы вышли демонстрации. В них было много студентов, женщин, вливались и разозленные бабы из очередей. Причем уже имелись транспаранты с требованием хлеба — кто-то заранее готовил демонстрации как «голодные». Но настроения в шествиях были мирными, даже веселыми. К барышням и студентам охотно присоединялись гуляющие офицеры-прапорщики, насмехались над полицией, выведенной в оцепления. Но стали останавливаться заводы, забастовка охватила 80 тыс. человек.

Для властей волнения стали совершенно неожиданными. Агентура Охранного отделения отслеживала все шаги революционеров, но никаких предупреждений от нее не было. А теперь Глобачев известил градоначальника Балка, Протопопова и командующего округом Хабалова, что в толпах работали агитаторы, внушали на следующий день продолжить акции и действовать более решительно. Так и случилось. Забастовало от 150 до 200 тыс. человек. Толпы на улицах, войдя во вкус и чувствуя безнаказанность, били витрины, переворачивали трамваи. Полиция цепочками в 10–20 человек противостоять им не могла. Ее забрасывали камнями, льдом, 23 человека было ранено. Балк запросил войска.

По планам в случае беспорядков общее руководство переходило к военным властям, к Хабалову. Но он бездействовал. Войска вышли на улицы и стояли, не получая приказов. Разрешения применять оружие хотя бы предупредительными залпами, о чем просил военный министр Беляев, Хабалов не дал. Перекрыли мосты, но рабочие с окраин шли в центр города по льду. Заседала и Дума, подливая масла в огонь подстрекательскими речами. Ночью полиция арестовала около 100 активистов революционных партий, в том числе ядро Петроградского комитета РСДРП. Но не помогло.

25 февраля бастовало уже 240 тыс. Солдат и казаков обрабатывали прямо на улицах, пускали на их оцепления девушек, женщин. Не будешь же бить вполне дружески расположенных девчонок, баб, причитающих о голодных семьях. В общем, впервые отрабатывался типичный сценарий «бархатной» революции. Но «мирной» она не была.

При попытке разогнать митинг был убит пристав Крылов, на окраинах стали громить полицейские участки.

Стоит отметить, что из революционных группировок к этим событиям оказалась в какой-то мере готовой только одна. К 23 февраля (8 марта) была выпущена и распространялась на манифестациях единственная листовка — межрайонцев Юренева, троцкистов. Но и Троцкий оказался подозрительно осведомленным. Когда в США дошли сведения о беспорядках в Петрограде, он уверенно заявил в интервью газете «Нью-Йорк Таймс» — это начало новой революции. Про вспышки 9 января и 14 февраля он такого не говорил. А нынешнюю почему-то сразу выделил.

Троцкий за океаном об этом знал, а царь в Могилеве — нет. Протопопов на три дня задержал информацию государю. Слал доклады, что ситуация в Петрограде под контролем. Лишь к вечеру 25 февраля (10 марта) в Ставку стала доходить правда. Да и то ее доложили в очень сглаженном виде. Только Родзянко прислал донесение, пугающее революцией и, как обычно, взывал, что спасти положение может только введение «ответственного министерства», подчиненного Думе.

Сопоставив факты, Николай II оценил ситуацию, в общем-то, правильно. Спровоцированы волнения, и оппозиция хочет использовать их для перехвата власти. Он отправил два повеления. Премьер-министру Голицыну — именем царя распустить Думу, второй приказ Хабалову: «Повелеваю завтра же прекратить в столице беспорядки, недопустимые в тяжелое время войны с Германией и Австрией».

Но запоздание стало роковым. Предупреждениям, что войска будут применять оружие, уже не верили. За три дня все привыкли — солдаты безобидны, и агитаторы успокаивали — власть просто пугает. Однако 26 февраля кто-то спровоцировал стрельбу. По драгунам из толпы выстрелили из револьвера, ранили солдата, они ответили. По оцеплению Павловского полка открыли огонь с крыши, убили рядового. Солдаты тоже ударили из винтовок. На оцепление Волынского полка полезла толпа, не обращая внимания на окрики, залпы в воздух — и последовал залп по людям.

Буйная вольница стала разбегаться в панике. Хабалову и правительству показалось, что волнения не возобновятся. Питерские большевики тоже приходили к выводу, что все закончилось. Обсуждали, что дату «расстрела» надо будет внести в революционные «святцы» наравне с 9 января. Двумя днями раньше этого и впрямь было бы достаточно. Но 27 февраля Дума указу о роспуске не подчинилась, и сразу обозначится центр революции. Депутаты звонили на заводы, да и Рабочая группа ВПК из тюрьмы поддерживала связи с предприятиями. Рабочих стали созывать уже целенаправленно, «на защиту» Думы.

А уличная пропаганда за эти дни успела заразить войска. Ночью в казармы полезли агитаторы. Внушали ошалевшим новобранцам: вы стали убийцами своих братьев! Взбунтовалась рота Павловского полка. В боевом отношении запасные ничего не значили. Десяток полицейских вступил с ними в перестрелку, заставив полторы тысячи солдат отступить в казармы, и их разоружили. Но в Волынском полку унтер-офицер Кирпичников застрелил штабс-капитана Машкевича. Остальные офицеры разбежались. Волынцы двинулись к казармам Преображенского полка, заставили, кого призывами, кого силой, присоединиться к бунту. Потом подняли Литовский, Саперный, Павловский полки.

15-тысячная вооруженная лавина покатилась по улицам, убивая полицейских и офицеров. Разгромила 7 тюрем, выпустив всех преступников, политических и уголовных. Толпа обрастала рабочими, шпаной. Захватила арсенал, растащив 40 тыс. винтовок. По городу начались погромы. А в Думе Родзянко объявил: авторитет парламента надо использовать, чтобы обуздать анархию и убийства. Постановили создать «Временный Комитет Государственной Думы для поддержания порядка в Петрограде и для сношения с учреждениями и лицами» под председательством Родзянко. Но вторая часть названия почти сразу была «забыта». «Временный комитет» стали воспринимать в качестве органа власти.

Но сразу возник и второй орган. Выпущенная из тюрьмы Рабочая группа ВПК во главе с Гвоздевым и Богдановым тоже явилась в Таврический дворец. Вместе с депутатами-социалистами Чхеидзе, Скобелевым. Керенским она провозгласила создание Петроградского Совета. Депутатов в него вроде бы должны были выбирать от заводов. Но на самом деле включали тех, кого знали организаторы, или оказавшихся под рукой.

Протопопов вообще бездействовал — указывал подчиненным, что Хабалов сам справится. А Хабалов дергался бесцельно и бессмысленно. У него было 150 тыс. солдат, но он боялся их привлекать, считал ненадежными. Было 8 военных училищ, школы прапорщиков, юнкера сами рвались в бой, но командующий отказал. Счел, что нельзя вовлекать будущих офицеров в недостойное дело подавления беспорядков. Хабалов собрал надежные части на Дворцовой площади и… забыл о них. Солдаты стояли весь день, голодали, промерзли, ночью командиры стали разводить их по казармам.

Зато Родзянко действовал очень энергично. Но не по наведению порядка. Он затеял интригу с братом государя, великим князем Михаилом Александровичем. Еще 25 февраля, когда беспорядки в городе не достигли катастрофического размаха и не существовало никакого «Временного комитета» Думы, Родзянко связался с ним по телефону, настоял, чтобы тот приехал в Петроград из своего дворца в Гатчине. Генерал Спиридович отмечал: «Великий князь Михаил Александрович в последнее время находился под большим влиянием Родзянко». Он появился 27-го, и председатель Думы предложил ему взять на себя власть в городе, но при этом обязательно уговорить государя на «ответственное министерство».

Однако это было лишь первым шагом. Через некоторое время, подбрасывая великому князю сообщения о ширящихся погромах, Родзянко стал требовать уже другое — чтобы Михаил Александрович в связи с «исключительными обстоятельствами» объявил себя регентом и поручил князю Львову сформировать новое правительство [79] — словом, оплетал и опутывал, подталкивая великого князя стать легитимным знаменем заговорщиков. Но в данном случае «большого влияния» Родзянко оказалось недостаточно. Михаил Александрович твердо хранил верность брату и от самозваного регентства наотрез отказался.

Что ж, если одна игра не удалась, председатель Думы ринулся в другую. Провел переговоры с Петроградским Советом и поехал в Мариинский дворец, где заседало правительство. Давил на министров, запугивал и добился своего. Правительство Голицына подало коллективное прошение об отставке. После этого «Временный комитет Думы» провозгласил, что берет на себя функции правительства. А когда об этом было объявлено, в событиях наступил перелом. 28 февраля к Думе пошли колонны рабочих, студентов, приветствуя «победившую революцию».

Пошли и войска, уже не анархические толпы солдат, а полки, которые вчера просидели в казармах и были готовы подавлять бунт. Они даже не знали, что штаб округа еще существует! Хабалов засел в Адмиралтействе, и никто не представлял, где он находится. А теперь единственным центром власти вроде бы стала Дума. Либерально настроенные офицеры повели к ней свои части с оркестрами, знаменами. Великий князь Кирилл Владимирович привел к Таврическому дворцу моряков Гвардейского экипажа, и если кто-то из командиров просто заблуждался, то вот он-то проявил себя явным изменником, делал крайне революционные заявления. К Думе приводили и арестованных полицейских, чиновников. Некоторые члены правительства — Барк, Протопопов — сами пришли «арестовываться».

В Ставке в Могилеве глубина катастрофы открылась только 27 февраля. Царь приказал генералу Н. И. Иванову возглавить экспедицию на Петроград. Ему дали Георгиевский батальон, пулеметную команду. Снималось по 4 полка с Северного, Западного, Юго-Западного фронтов. Первые из этих полков могли подоспеть в столицу к 1 марта. Войска наметили сосредоточить у Царского Села, Иванов выехал туда. Император тоже засобирался в Царское Село. Алексеев убеждал его остаться в Ставке, в центре управления войсками и под их защитой. Но Николай II решился ехать. А прошение правительства об отставке он не утвердил, приказал выполнять свои обязанности до его прибытия.

Можно отметить, что с государственной точки зрения решение царя было оправданным. В условиях безвластия, оставаясь в Могилеве, он, по сути, отдавал мятежникам столицу и тыловые города. Страна могла разделиться, начаться гражданская война. Император хотел избежать этого. Если бы он добрался до Петрограда, то мог одним своим присутствием вывести правительство из паралича или назначить новых исполнителей, собрать вокруг себя здоровые силы, заставить одуматься колеблющихся, да и многих соблазнившихся…

Но и заговорщики учитывали это. До сих пор погромы растекались стихийно, однако Гучков не зря тесно общался с военными, изучал технику переворотов. Под руководством его заместителя в ВПК, инженера Пальчинского, был составлен план захвата ключевых объектов столицы — резиденции правительства, телефонной станции, телеграфа. Правда, заговорщиков было совсем мало, но они, получив мандаты комиссаров «Временного комитета Думы», сами привлекали рабочих или солдат. В министерство путей сообщения отправился депутат Думы Александр Бубликов. По дороге он собрал отряд из бродивших без дела солдат и уголовников.

В министерстве его ждал сообщник — член инженерного совета МПС Юрий Ломоносов. Он давно был связан с революционерами, в 1905 г. состоял в Военно-технической организации у Красина. Бубликов и Ломоносов арестовали министра, под угрозой оружия заставили сотрудников подчиняться себе. По железнодорожной телеграфной связи Бубликов известил, что власть в России перешла к Государственной Думе. Во многих городах даже не подозревали, что творится в столице, это была первая информация о революции. От лица «новой власти» Бубликов запретил пропускать к Петрограду воинские эшелоны.

Генерал Иванов все же доехал до Царского Села, по дороге арестовал несколько десятков «революционных солдат», пьяных дезертиров, разъезжавшихся кто куда с награбленным барахлом. Но нарушился график перевозок, его полки задерживались. Некоторые и в самом деле были остановлены на разных станциях. Узнав, что один из полков прибыл на станцию Александрово, Иванов выехал к нему. Но не доехал, получив телеграмму Бубликова. Тот отчаянно блефовал. Требовал не двигаться дальше. Угрожал якобы высланными воинскими контингентами, артиллерийским обстрелом. Угрожал и тем, что государь окажется в опасности, не сможет доехать до Царского Села.

Заговорщики в МПС обнаружили, где находятся два царских поезда. По железнодорожной связи к ним стали поступать сообщения, что дорога впереди перекрыта «революционными войсками». Это была ложь, Бубликов разохотился остановить царские поезда и захватить императора. Но хоть железнодорожники и были сбиты с толку, Николай II оставался для них законной и непререкаемой властью. Никто даже не попытался задерживать его. Зато удалось другое. Убедить государя и его сопровождающих, что дальше проехать нельзя. От Малой Вишеры два литерных поезда вместо Петрограда повернули на Псков, где располагался штаб главнокомандующего Северным фронтом Рузского.

А другую лживую игру в это же время вел Родзянко. Его и сообщников вогнало в панику известие о движении к Петрограду войск Иванова. Председатель Думы силился во что бы то ни стало добиться отмены экспедиции. Засыпал телеграммами Алексеева и царя. Убеждал, что никаких беспорядков в столице больше нет, все успокоилось. «Временному комитету» подчиняются части гарнизона, рабочие, они отнюдь не враждебны царю, настроены патриотически. Для полной ликвидации конфликта нужно только одно — даровать России «ответственное министерство». Тем более что прежнего правительства больше нет. И тогда столица с радостью встретит своего государя. Но Родзянко всячески предостерегал от силового подавления. Пугал: если прольется кровь, то вместо примирения начнется гражданская война, а революционные настроения перекинутся на фронтовые части. Родзянко вызвался сам приехать для переговоров на станцию Дно.

Но на этой станции вместо председателя Думы Николаю II пришла телеграмма от него, что дела задержали и он просит его подождать. Родзянко опять лгал, он и не собирался выезжать. Хотя и царь ждать его не стал. Передал, чтобы приезжал в Псков. Он еще не знал, что на своих военачальников тоже не может положиться. Впрочем, здесь стоит внести некоторую ясность. Никаких доказательств, позволяющих обвинить генерала Алексеева в причастности к заговору, не существует. Но генерала в полной мере коснулись либеральные веяния, и Родзянко давно уже опутывал его собственными «патриотическими» доводами. Факты показывают: он оставался верным слугой царя до… вечера 28 февраля [35].

На чем «купили» Алексеева? Судя по всему, как раз на его верности служебному долгу, который оказался выше монархического. Война вот-вот должна окончиться победой. Но если революция охватит фронт, победа растает, как призрак… Чтобы избежать этого, Родзянко предлагал, казалось бы, простой выход. Всего лишь реформа, на которую должен согласиться царь. Алексеев соблазнился. Принял его сторону. Послал указания Иванову не предпринимать активных действий.

Ну а государь, приехав в Псков, попал в ловушку. Генерал Рузский, брат видного масона, был заговорщиком давним. Монархию считал «пережитком» и лично Николая II ненавидел. Он даже демонстративно не пришел встретить царя и Верховного Главнокомандующего. Появился чуть позже, показывая, кто здесь хозяин. И как раз он повел переговоры о капитуляции на условиях, названных Родзянко. Они шли долго и очень напряженно. Реформа-то была совсем не мелкая! Она меняла весь облик России! Царь был в первую очередь Помазанник Божий! Отвечал перед Господом за всю страну и народ. Николай Александрович справедливо указывал, что английская формула «царь царствует, а правительство правит» абсолютно не соответствует этому. Царь отвечает перед Богом, а правительство ему не подчиняется и отвечает перед Думой? То есть ни перед кем.

Рузский давил. Пользовался тем, что связь шла через его штаб, и император оказался отрезан от мира. Внушал, что восстала вся страна, Москва. Хотя и это было ложью. В Москве никакого восстания не было. Городская дума во главе с Челноковым обманула народ — объявила, что новая власть победила во всей России. Другие города пребывали в недоумении, что происходит. Содержание разговора между царем и Рузским мы не знаем. Остается лишь догадываться по деталям. Известно, что генерал позволял себе кричать, топать ногами, стучать кулаком по столу. По дневнику Николая II видно: он не мог уехать из Пскова. Значит, ему дали понять, что не уедет. Очевидно, угрожали и судьбой семьи в Царском Селе.

Впоследствии, уже в ссылке, государь говорил: «Бог все же не оставляет меня. Он дает мне силы простить всех моих врагов и мучителей, но я не могу победить себя еще в одном: генерала Рузского я простить не могу». Для сдержанного и глубоко верующего царя это очень много. Одного лишь топания, задержания, даже угрозы жизни для такого глубокого следа в душе было недостаточно. Было еще что-то, слишком черное и грязное. А вдобавок от Алексеева из Ставки пришел проект манифеста — во главе правительства назначался Родзянко, ему предлагалось сформировать «ответственное министерство». Вот тут уж было не трудно представить царю, будто против него выступили все. Николай Александрович согласился. Подписал этот проект. Лег отдыхать, хотя до пяти утра не мог заснуть. Как раз тогда он записал в дневнике: «Кругом измена, трусость и обман…».

В исторической литературе гуляет версия о «генеральском заговоре», о «военной ложе» во главе с Алексеевым. Хотя ни один документ и ни один компетентный исследователь российского масонства не подтверждает принадлежности Алексеева к «вольным каменщикам» [5, 7, 52, 53]. Да и сама теория «генеральского заговора» не выдерживает критики. Неужели генералы, сформировав заговор, так запросто отдали бы власть кому-то другому? Это типичная версия прикрытия, которые создаются и тайными организациями, и спецслужбами разных стран для особо грязных дел. Да, военачальников вовлекли в сценарий революции. Но следует иметь в виду: когда речь идет о масонских и прочих закулисных операциях, стоит обращать внимание не на самые видные фигуры, а на серенькие, малозаметные, которые оказываются рядом с ними.

На всех должностях, куда назначали Рузского, ему сопутствовал постоянный помощник — генерал Михаил Дмитриевич Бонч-Бруевич. Но кто играл основную роль в их дуэте? Сопоставим. Вскоре после отречения царя Рузский будет уволен, а в 1918 г. большевики зверски убьют его. Бонч-Бруевич будет успешно служить Временному правительству. Сыграет важную роль в Октябрьской революции — он в это время окажется комендантом Ставки и поможет обеспечить ее бездействие. Потом станет ближайшим помощником Троцкого в Высшем военном совете. А в августе 1918 г. Германия предъявит доказательства его связей с британской разведкой.

А у Алексеева, всецело отдававшего себя службе и плохо разбиравшегося в политике, после отъезда государя из Могилева ближайшим советником стал вдруг представитель МИД при Ставке Николай Базили. Именно он начал консультировать Алексеева по политическим вопросам. Проект манифеста об «ответственном министерстве» составил Базили. И опять сопоставим — Алексеев уже вскоре одумается, тоже будет уволен. После Октябрьского переворота начнет создавать Белую гвардию и умрет в походах от болезни. Базили будет направлен дипломатическим представителем Временного правительства во Францию, а через год женится на дочери Мезерва, возглавлявшего в России американский «Нэйшнл Сити Бэнк». Сам возглавит отделение этого банка в Уругвае. В 1930-х он будет объезжать участников заговора против царя и брать у них интервью, согласуя их между собой и формируя общую сфальсифицированную картину революции.

Среди самих заговорщиков их истинный вес оказался скрытым. В процитированном выше донесении Охранного отделения речь шла о двух группировках. Поначалу разыгрывался сценарий первой, лидировал Родзянко. Но сказала свое слово и вторая. В ночь на 2 марта состоялось совместное заседание «Временного комитета Думы», Петроградского Совета, ЦК кадетской партии, бюро Прогрессивного блока. Точнее, кулуарное сборище из представителей этих организаций. Кто определял этих представителей, неведомо. Но они обсуждали состав нового правительства. Родзянко вдруг отодвинули в сторону. На пост главы кабинета министров протолкнули князя Н. Е. Львова.

Его кандидатуру отстаивал горячими речами Милюков, а Некрасов на первый план не лез, но его мнения стали очень весомыми. Напомню, он был генеральным секретарем верховного совета Великого Востока. В результате в правительство попали лица, вызвавшие немалое удивление общественности — Терещенко и Керенский. К лидерам оппозиции они не принадлежали. Терещенко до сих пор знали только как молодого богача и бонвивана, но ему достался пост министра финансов, который уже был обещан депутату Думы Шингареву. Керенский вводится в правительство в странном статусе «представителя» Петроградского Совета. И. В. Гессен и С. П. Мельгунов независимо друг от друга пришли к одинаковому выводу: «значение кандидатуры как Терещенко, так и Львова скрывалось в их принадлежности к масонству» и «источник был тот же самый, из которого был навязан Керенский» [46].

Но Родзянко продолжал взятую на себя роль «дипломата», опутывая ложью и царя, и генералов. Рузский, добившись подписания манифеста об «ответственном министерстве», связался по телеграфу с председателем Думы доложить об успехе. Однако тот совсем изолгался. По-прежнему изображал, что властью в Петрограде руководит он, и даже сообщил, что это он был вынужден «назначить» правительство. Но вчера доказывал: все хорошо и спокойно (главным было остановить экспедицию Иванова). А сейчас стал внушать, что все очень плохо. Мол, усилился Петроградский Совет, «Временный комитет Думы» оказался чуть ли не заложником в его руках. Поэтому вчера «ответственного министерства» было бы достаточно, но сегодня время упущено, спасти положение может только отречение государя. Иначе — смута, гражданская война.

Рузский был озадачен. Переслал эту информацию Алексееву. Тот тоже всполошился. Потребовал немедленно будить царя (перед этим почти не спавшего две ночи). Ему объяснили, что делать этого не стоит, в 10 часов все равно назначен доклад Рузского у государя. Тогда начальник штаба Ставки предпринял собственные шаги. Открыто нарушил свой долг, разослал запрос командующим фронтами — высказаться об отречении. Составлен он был таким образом, что ответ подразумевался однозначный: ради спасения страны и армии царь должен пожертвовать своей властью.

Великий князь Николай Николаевич изменил еще раньше. Узнав о событиях в Петрограде, он поручил городскому голове Тифлиса Хатисову со штабными офицерами объехать казармы и объявить: великий князь «на стороне нового порядка». При этом вспомнил недавний разговор, когда ему предлагали возглавить переворот. Сказал: «Вот теперь я был бы согласен». Но было уже поздно. Заговорщики делали другую ставку — государь должен отречься в пользу сына при регентстве своего брата Михаила Александровича. Он был хорошим и честным военным, но политики никогда не касался. Значит, его можно было оттереть и управлять государством от имени Алексея…

Главнокомандующий Юго-Западным фронтом Брусилов также сочувствовал оппозиции, поддержал Алексеева. Главнокомандующий Румынским фронтом Сахаров назвал Думу «разбойной кучкой людей», которая «предательски воспользовалась удобной минутой для своих преступных целей», но признавал, что ради победы над внешним врагом надо соглашаться. Главнокомандующий Западным фронтом Эверт не хотел отвечать, но его уговорили из корпоративной солидарности. Присоединился командующий Балтийским флотом Непенин. Командующий Черноморским флотом Колчак отвечать на телеграмму не стал.

Рузский утром доложил царю новые требования Родзянко. А потом принес поступившие телеграммы военачальников. М. Г. Катков, анализируя поведение Николая II, отмечал, что такой выход, отречение, выглядел для него даже более предпочтительным, чем слом государственной системы и превращение в номинального «парламентского монарха». Но Николай II понимал и другое: изменники его не выпустят из своих лап. Как православный человек, как воин, смерти он не боялся. Однако в этом случае заговорщики получали именно то, чего хотели! Престол достанется больному ребенку. А отца рядом с ним не будет, да и мать постараются удалить. От лица Алексея можно будет делать все что угодно. За свое положение государь не цеплялся. Он еще в 1905 г. думал об отречении, с тем чтобы стать наставником сына-царя.

Около 15 часов он решился. Отправил телеграмму Алексееву: «Я готов отречься от престола в пользу моего сына. Прошу всех служить ему верно и нелицемерно». Такая же телеграмма полетела к Родзянко. Но речь об «ответственном министерстве» уже не шла. Государственный строй России подразумевался прежним. До приезда думских делегатов возникла пауза. Государь говорил со свитой, что будет жить частным лицом, посвятит себя воспитанию сына. Но приближенные высказали опасения — позволят ли ему общаться с наследником? Николай Александрович, судя по всему, стал догадываться о подоплеке обмана. Его толкали к отречению вовсе не для того, чтобы сын продолжил его линию власти. Он обратился к личному врачу Федорову, просил откровенно сказать, возможно ли излечение наследника. Тот ответил: «Чудес в природе не бывает». Тогда Николай II переменил решение. Отречься и за себя, и за сына в пользу брата. Об этом сообщили в Ставку, и Базили составил проект нового манифеста.

На роль думского делегата к царю вызвался Гучков. С собой он специально взял Шульгина, представлявшего себя монархистом. Чтобы Николай II видел: даже «верные» считают отречение единственным выходом (хотя какой уж «верный»? Шульгин поддержал скандальную речь Милюкова в Думе). Да и сама «делегация Думы» была ложью. Дума не давала Гучкову и Шульгину никаких полномочий. Они были самозванцами.

В Псков они прибыли вечером 2 марта. Вид имели нарочито потертый, изображая, какие тяжкие испытания выпали на их долю. Гучков изложил свою версию случившегося. О стихийных беспорядках, о неспособности прежнего правительства что-то сделать и о том, как Дума вынуждена была принять на себя эту миссию. Доказывал, что подавлять войсками нельзя. Те части, которые остаются надежными на фронте, если послать их на усмирение, немедленно разложатся. Рузский поддакивал ему, что надежных войск нет.

Но театральные трюки Гучкова не понадобились. Государь сказал, что вопрос уже решен. Когда приехавшие заговорщики достали привезенный с собой проект манифеста, Николай II сообщил, что текст уже есть — присланный из Ставки. Отречение за себя и за сына стало для делегатов полной неожиданностью. Однако спорить они не решились. Царь поставил подпись тем временем, когда было принято решение — 15 часов 05 минут.

Но подписал он не манифест, как обычно утверждают. Он завизировал карандашом телеграмму с текстом манифеста для отправки Алексееву. Юридическим документом она не являлась. Акт еще предстояло готовить. В российских законах отречения (да еще в пользу брата, а не сына) не предусматривалось. Поправку в законы могла внести только Дума, от которой якобы приехали делегаты. Хотя она даже не обсуждала этот вопрос! Но обрадованные заговорщики сочли, что для их целей завизированной телеграммы достаточно. А царю подсунули на подпись еще два документа. Указ об отставке прежнего правительства и о назначении князя Львова председателем Совета министров. А также указ о назначении Верховным Главнокомандующим великого князя Николая Николаевича. После этого царскому поезду была открыта дорога. В час ночи он покинул Псков, возвращаясь в Ставку.

Гучков с Шульгиным сразу связались с Петроградом, сообщили, что у них получилось. Кстати, лица, изображавшие себя «народными избранниками», на самом деле не пользовались в народе никаким авторитетом. Когда два делегата вернулись в столицу, на вокзале буйная толпа арестовала их. Скомканную бумажку с текстом отречения подручный Гучкова Лебедев сумел передать Ломоносову, и тот доставил ее в министерство путей сообщения к Бубликову.

А решение Николая II вызвало среди заговорщиков эффект разорвавшейся бомбы. Великий князь Михаил Александрович устраивал их только в качестве регента при больном ребенке. Новый царь, взрослый и полноправный, им абсолютно не требовался. Родзянко снова бомбардировал телеграммами Ставку, требуя задержать информацию об отречении, «пока я вам не сообщу об этом». Закрутил еще один раунд блефа — дескать, «вспыхнул неожиданно для всех нас такой солдатский бунт, которому еще подобных я не видел». Снова пугал гражданской войной и извещал: успокоить ситуацию удалось только путем соглашения — через некоторое время созвать Учредительное Собрание, которое установит форму правления в России.

Здесь ложью было все. И «невиданный солдатский бунт», и соглашение об Учредительном Собрании — его идея изначально фигурировала в планах оппозиции.

Задержать информацию о «манифесте» требовалось из-за того, что лидеры заговорщиков были подняты по тревоге, уже в 6 часов утра потребовали встречи с великим князем Михаилом Александровичем. Кстати, Николай II из Пскова послал телеграмму брату. Обращался к нему уже как к императору Михаилу II и объяснял, почему поступил таким образом. Но Михаилу Александровичу эту телеграмму не передали, вместо этого к нему явились 18 человек — Родзянко, Керенский, Львов, Милюков, Гучков и др., — навалились обрабатывать его, чтобы отказался от престола. Великий князь был совершенно ошеломлен свалившимся на него известием об отречении брата, а его дружно шельмовали самыми разнообразными доводами, почему он не должен принимать корону.

Только двое, Милюков и Гучков, неожиданно для многих, стали говорить, что переход к республике слишком резкий, может вызвать потрясения и нужно сохранить конституционную монархию, как в Англии. Михаил Александрович колебался, и Родзянко со Львовым утащили его для разговора наедине. Невзирая на такое давление, он все-таки не отверг решение брата, но согласился на компромисс: он не принимает престол до тех пор, пока этот вопрос не решит Учредительное Собрание. Но заговорщиков это абсолютно удовлетворило. Ведь Львов указом Николая II был официально назначен главой правительства. Теперь оно стало единственной легитимной властью в России! На радостях рассыпались в благодарностях перед великим князем, Керенский произнес патетическую речь, что все права царского дома будут сохранены, для бывшего государя, его брата и их близких будет обеспечена полнейшая неприкосновенность.

Два акта опубликовали одновременно — об отречении Николая II и непринятии престола Михаилом Александровичем. Провозглашалось, что в сентябре будет созвано Учредительное Собрание, которое определит форму правления в России. А до этого власть переходит к Временному правительству Львова. Царь узнал о решении брата вечером 3 марта, когда прибыл в Могилев. Был поражен этим и записал в дневнике: «Оказывается, Миша отрекся. Его манифест кончается четыреххвосткой для выборов через 6 месяцев Учредительного Собрания. Бог знает, кто надоумил его подписать такую гадость».

Николай II хотел исправить ситуацию. Передал Алексееву телеграмму для Временного правительства, что в подобном случае он меняет решение, передает власть все-таки сыну. Имел полное право! Законный акт об отречении еще не подписывался, Думой не утверждался. Отказ Михаила Александровича принять власть… автоматически возвращал ее Николаю II! Но… Алексеев эту телеграмму не отправил. Сам, по собственному разумению рассудил: вроде бы все утряслось — и еще один новый поворот? Хотя и он вскоре начал прозревать. Говорил генералу Лукомскому: «Я никогда не прощу себе, что поверил в искренность некоторых людей, что пошел за ними и что послал телеграмму об отречении императора главнокомандующим». А командующих фронтами предупредил: «В сообщениях Родзянко нет откровенности и искренности».

Тем не менее считал, что «отмена уже объявленного манифеста может повлечь шатание умов в войсковых частях и тем расстроить способность борьбы с внешним врагом, а это ввергнет Россию в пучину крайних бедствий». Ну а представитель МИД при Ставке Николай Базили, все эти дни неотлучно находившийся возле Алексеева, направлявший его своими советами, составлявший проекты царских манифестов, 4 марта, когда операция с «отречением» завершилась, выехал в Петроград. В столице он сделал доклады Родзянко, Львову, Милюкову и Гучкову. Нужны ли комментарии?

Стоит отметить, что одним из первых изменило царю высшее духовенство. Зараженность церковной верхушки либеральными ядами сказалась в полной мере. Никто не вспомнил, что государь — Помазанник Божий. В дни февральского безумия никто из священнослужителей не пытался увещевать бунтующих солдат и рабочих, напомнить о присяге всего народа царскому престолу в 1613 г., о присяге Николаю II. 2 марта, еще до его отречения, Святейший Синод признал власть «Временного комитета Думы». 4 марта из Синода вынесли кресло императора, а 6 марта полетели распоряжения всем священникам вместо «царствовавшего дома» поминать на службах «благоверное Временное правительство».

Церковь не вступилась даже тогда, когда Временное правительство почти сразу отбросило «благоверность» и перечеркнуло обещания о безопасности и сохранении прав дома Романовых. 7 (20) марта оно постановило арестовать государя и императрицу. Для этого в Ставку был отправлен все тот же Бубликов. С ним прибыло еще несколько комиссаров правительства, они представились, якобы приехали только для почетного сопровождения Николая Александровича в Царское Село. И лишь перед отъездом они предъявили Алексееву приказ правительства об аресте. В тот же день, 8 (21) марта, в Царском Селе генерал Корнилов арестовал государыню Александру Федоровну.

Одновременно внедрялась и подмена понятий. «Временный комитет Думы» учреждался вроде бы для «поддержания порядка». Царя уговаривали отречься именно под тем предлогом, что это поможет восстановлению мира и законности. Он добровольно жертвовал властью ради преодоления кризиса, предотвращения кровопролития — как писалось в акте об отречении, «в согласии с Государственной Думой» (никогда не выносившей такого решения). Сейчас превозносилась уже «революция», а царя объявляли свергнутым преступником.

Львов и прочие деятели, дорвавшиеся до власти, разъясняли, что Временное правительство — это и есть «ответственное министерство», за которое велась борьба. Потому что оно «создано Думой». Но и это было обманом. Ведь Дума никакого отношения к образованию правительства не имела. После роспуска царем она вообще больше не созывалась! Поэтому и «отвечать» перед ней Временное правительство не могло. А в итоге без парламента кучка заговорщиков объединила в своих руках такую власть, какой не было даже у царя — и законодательную, и исполнительную, и военную, и верховную!

В целом же разыгрался тот самый план, который обсуждался изменниками: устроить крупные волнения и воспользоваться ими. Но кто обеспечил и раскрутил этот сценарий? Сама оппозиция уже трижды — в сентябре 1915 г., 9 января и 14 февраля 1917 г. — показала, что она неспособна осуществить такую операцию. Обратимся к работе генерала А. А. Гулевича [21], проводившего свое расследование в эмиграции, общавшегося со многими бывшими государственными и общественными деятелями, с представителями французского командования и разведки:

«Чем дольше шла война, тем сильнее были подозрения, что Британское посольство участвовало в заговоре против императора и, следовательно, против России, и эти подозрения постепенно подтвердились, не оставив места для сомнений. Родзянко, М. Палеолог, историк Джеймс Нейвор вынуждены признать это…

В апреле 1917 генерал Жанен (глава французской военной миссии в России. — Авт.) делает следующую запись в дневнике (журнал «Славянский мир», второй номер, 1927, стр. 296–297): “Долгая беседа с Р. подтвердила то, что мне ранее говорил М… Он заговорил про революцию, которая, по его словам, организована Британией, точнее Джорджем Бьюкененом и лордом Милнером. Петроград в то время кишел англичанами… Он уверял, что может назвать улицы и номера домов, в которых скрывались британские агенты. Сообщалось, что они давали деньги солдатам и подстрекали их к мятежу. Он лично видел людей, которые точно были британскими агентами, на Миллионной улице, где они передавали купюры по 25 рублей солдатам Павловского полка за несколько часов до того, как те сняли мундиры и присоединились к революции”. Из личных бесед я узнал, что лорд Милнер потратил более 21 миллиона на финансирование русской революции».

Эти факты подтверждаются донесениями французской разведки, сообщавшей о руководстве переворотом со стороны Бьюкенена, о раздачах денег участникам беспорядков английскими агентами. В Париже вообще встревожились, что англичане устроили революцию из собственных интересов, подставив Францию, ведь царь признал ее право на Эльзас и Лотарингию, на часть германских колоний, а теперь соглашения с ним повисали в воздухе.

Кстати, обратим внимание, что вместе с Милнером на Межсоюзническую конференцию приезжал банкир Бэринг, лорд Рэвелсток. Именно он гостил в Петербурге в январе 1905 г., в дни Кровавого воскресенья. Очередной его приезд снова предшествовал русской трагедии. Случайно ли? А Керенский в самые горячие революционные дни, когда всюду шли погромы, почему-то счел необходимым заняться министерством иностранных дел. Там он позаботился отыскать папки с тайными договорами о проливах Босфор и Дарданеллы и перенес их к себе, в Таврический дворец. Вот это уж точно неслучайно, если учитывать, кому мешали эти договоры.

Впрочем, и американцы не остались в стороне от разыгранного переворота — стоит вспомнить загадочный кредит для Терещенко. Полковник Хауз в эти дни писал Вильсону: «Нынешние события в России произошли во многом благодаря Вашему влиянию» [4]. А американский посол в Германии Додд впоследствии сообщил, что в февральских событиях важную роль сыграл уже знакомый нам промышленник из Чикаго и хозяин российского филиала компании «Вестингауз»: «Крейн много сделал, чтобы вызвать революцию Керенского, которая уступила дорогу коммунизму». Правда, самого Крейна в это время в России не было. Но он был покровителем Милюкова, да и с Гучковым, судя по всему, пересекался.

Шатания заговорщиков, сперва ориентировавшихся на британскую модель конституционной монархии, а потом повернувших к слому монархии вообще, обычно представлялись как вынужденные, когда Николай II переиграл их, нашел способ сохранить царство, передав престол не сыну, а брату. Но недавно выяснилось, что и в этом направлении действовал мощный закулисный фактор. Известный историк П. В. Мультатули опубликовал обнаруженное в архивах США донесение посла в России Френсиса госсекретарю Лансингу от 19 марта [50]:

«Приняты все меры, чтобы не допускать никаких претензий на трон как со стороны великого князя Михаила, представляющего прямое наследование после отречения царя и царевича, так и сделать тщетной всякую попытку сохранить императорскую преемственность вплоть до “people act”». Выражение «people act» означает в данном контексте физическое устранение любого преемника, готового занять царский трон. Пожалуй, если добавить эту телеграмму, то и сама картина переворота предстает перед нами в несколько ином свете.

Наконец, надо обратить внимание, кто же узаконил переворот? Дума? Она не созывалась. Народ? Нет. Народ был сбит с толку головокружительными переменами. В провинции, получая каждый день новую противоречивую информацию, вообще не понимали, что творится. «Узаконили» его западные державы. Российские дипломаты докладывали, что в правящих кругах Англии радость по поводу революции «была даже неприличной» [65]. Ллойд Джордж, узнав об отречении царя, воскликнул: «Одна из целей войны теперь достигнута!»

А американский посол Френсис 18 марта доложил госсекретарю: «Милюков сказал мне конфиденциально, что Бьюкенен имеет от своего правительства полномочия для официального признания, но ожидает, пока итальянский и французский послы также получат такие полномочия. Я почтительно требую, чтобы Вы безотлагательно предоставили мне полномочия признать Временное правительство, поскольку первое признание является целесообразным с любой точки зрения». 20 марта (сразу же после постановления Временного правительства об аресте царя) Френсис получил ответ госсекретаря: «Пожалуйста, свяжитесь с Милюковым, министром иностранных дел, и потребуйте встречи с главой Временного правительства. Во время вашей встречи заявите, что правительство Соединенных Штатов признает новое правительство России».

Официальная церемония признания состоялась 22 марта. По Невскому проспекту выехал пышный кортеж — кареты посла, других дипломатов, цилиндры и фраки, парадные мундиры. В Мариинском дворце Френсис вручил Львову верительные грамоты, передал заверения в дружбе и сочувствии революции. 24 марта последовало признание Временного правительства со стороны Англии, Франции и Италии. Уже три кортежа двинулись по Невскому представляться, заверять, поддерживать. Ну кто после этого усомнился бы, что новая власть России «законная»? На аудиенции Бьюкенен поздравил «русский народ» с революцией. Подчеркнул, главное достижение России — это то, что «она отделалась от врага». Под «врагом» понимался не кто иной, как Николай II. Совсем недавно награжденный высшим британским орденом и произведенный в чин британского фельдмаршала «в знак искренней дружбы и любви».

Америка встретила переворот в России бурным ликованием. Президент Вильсон гневно осудил «автократию, которая венчала вершину русской политической структуры столь долго». Состоялось два торжественных собрания. 24 марта в огромном и великолепном Карнеги-холле под председательством мэра Нью-Йорка. А 26 марта — в Манхэттен-опере, где собрались полторы тысячи представителей высшей элиты американского общества. Львов прислал телеграмму: «Мы просим наших американских друзей порадоваться вместе с нами за свободную и счастливую Россию».

Собрания почтил приветствиями и Вильсон, от имени президента выступал его советник Элиху Рут. Шифф отсутствовал, лечился на водах, но его избирали почетным вице-председателем, зачитывали его послания. А вице-президент «Американского Общества друзей русской свободы» Джоржд Кеннан открытым текстом рассказал, какой вклад внесли они в падение России, как на деньги Шиффа вели пропаганду в лагерях военнопленных к Японии: «Друзья Русской Свободы посеяли 50 тысяч семян вольности в 100 российских полках. Я не знаю, сколько из этих военных были в Петрограде на прошлой неделе, но мы точно знаем, какое участие приняла армия в революции…».

По всему миру Февральскую революцию рекламировали как «великую и бескровную», что было еще одной ложью. Только в Петрограде было убито и ранено более 1400 человек. Особенно пострадала полиция. Позже упорно ходили слухи, что на Марсовом поле под видом жертв революции хоронили убитых полицейских. Кровью умылся и Балтийский флот. Кронштадт являлся тыловой базой. Здесь располагались учебные, ремонтные части, тюрьмы, склады. Мятеж кто-то хорошо подготовил, перед матросами открыли винные склады. Есть свидетельства, что им поставляли и кокаин. Разбуянившихся морячков подтолкнули истреблять офицеров.

В Кронштадте провозгласили анархическую «республику», важные вопросы решались на «вече» — гудками созывали матросов и рабочих на Якорную площадь. А верховодили в «республике» недоучившийся студент Рошаль и вольноопределяющийся Животовский, двоюродный брат Троцкого. Он перед революцией как-то очень вовремя подсуетился попасть в Кронштадт. В Гельсингфорсе, на главной базе флота, жертв было меньше, но и здесь перебили десятки офицеров, в том числе командующего флотом Непенина, только что поддержавшего отречение царя и признавшего Временное правительство. Здесь взялся руководить анархический совет — Центробалт.

А Временное правительство вместо наведения порядка первым делом провозгласило «свободы» — слова, печати, собраний, партий и др. Правда, все эти свободы Россия уже имела, они были дарованы Манифестом государя 17 октября 1905 г. Но теперь подразумевалось, что они были как бы неполными, и гражданам предоставлялись еще большие свободы, по сути неограниченные. Погромы и убийства не только не наказывались, а признавались оправданными.

Унтер-офицера Кирпичникова, первым выстрелившего в офицера и положившего начало бесчинствам в Петрограде, князь Львов лично наградил крестом. Анархические гнезда в Кронштадте и Гельсингфорсе никто не трогал, им предоставляли жить как вздумается. Зато правительство одним махом смело всю систему царской администрации и правоохранительных органов — полицию, жандармерию. Места профессиональных чиновников в городах, губерниях, уездах, заняли выборные демагоги провинциального уровня, ничего толком не умеющие. Вместо полиции создавалась «народная милиция», куда набирали всех желающих: дезертиров, люмпенов, революционеров.

Стали возникать и новые центры власти. В 1914 г. в связи с военным положением действие конституции в Финляндии было приостановлено, сейм (парламент) распущен. Сейчас он собрался снова, взял курс на отделение от России. А в Киеве наряду с Советом рабочих и крестьянских депутатов возник еще один. В клубе «Родина» собралось около 100 националистов. Их никто не избирал, они никого не представляли, но постановили создать орган для «единения национальных сил», Центральную Раду (по-украински — «совет»).

Председателем заочно избрали профессора Грушевского. Того самого, который пытался в 1914 г. наладить вербовку добровольцев для австрийской армии, в «Легион сечевых стрельцов». Наказали его необыкновенно мягко, сослали в Симбирск, да и то вся общественность, ученые, ринулись просить за него, и перевели в Москву. Но теперь его встретили как «мученика». Большинство в Раде составили украинские эсеры. Приняли декларацию о поддержке Временного правительства, но выдвинули требования автономии Украины — а связь с Россией пусть остается на принципах федерации. Кстати, немаловажная особенность: если в Петрограде масоны регулировали состав правительства, протискивали своих ставленников, то костяк украинских сепаратистов сплошь составили масоны — Грушевский, Винниченко, Петлюра, Скоропадский и др.

А принципы лжи, обеспечившие победу революции, работали и дальше. Снова подтверждалось, что истинный вес в кругу заговорщиков далеко не всегда соответствовал их видимому положению и даже вкладу в революцию. Некоторые фигуры до сих пор выглядели ключевыми, но теперь оказались отработанными, ненужными. В первую очередь это касалось Родзянко. Он остался председателем Думы. Но ведь Дума больше не созывалась. Объяснялось, что она избиралась на основе царских законов и не соответствует уровню «свободного» государства. А новый парламент будет создан Учредительным Собранием. Родзянко очутился «за бортом».

Указ Николая II о назначении Верховным Главнокомандующим великого князя Николая Николаевича даже не был опубликован. Глава заговора в великосветской среде успел только доехать до Ставки и получил от Львова предписание, что принимать командование ему нецелесообразно. Он понял намек и беспрекословно подал в отставку. Рузский, очевидно, рассчитывал на повышение за свои заслуги. Но и он уже 11 марта был уволен. Откровенные предатели никому не требовались.

Одни фигуры сходили со сцены, а выдвигались другие. Керенский получил портфель министра юстиции. В данном качестве он инициировал официальное восстановление конституции Финляндии, признание независимости Польши. Осуществил крутую чистку судебных органов и прокуратуры, поувольняв всех, кого счел «реакционными». Провел общую амнистию всех политических преступников, а заодно и уголовных. Результат стал бедственным. На свободу вышло 90 тыс. бандитов и воров. Хиленькая «народная милиция» не справлялась с ними. Например, в Москве за весну 1916 г. было зарегистрировано 3618 преступлений, а за весну 1917 г. — более 20 тыс. Причем в революционном развале регистрировались далеко не все.

Но объяснять широкую амнистию идеализмом и чрезмерным гуманизмом Керенского у нас нет оснований. Еще в ходе революции он в Петроградском Совете возглавил операции по арестам министров, полицейских чинов. А едва получив министерское кресло, он почему-то поспешил развернуть настоящую войну против… Распутина. Именно Керенский, а не царь немедленно прекратил дело об убийстве Григория Ефимовича. Но и мертвого не оставил в покое.

Всего через два дня после отречения государя Александр Федорович с какой-то стати озаботился, что «в святцах появится еще один святой и к месту погребения потянутся богомольцы». Отдал приказ: «Труп Распутина нужно во что бы то ни стало тихо, без шума найти и уничтожить». Могилу на месте недостроенной часовни св. Серафима Саровского, где царская семья и их близкие упокоили старца, разорили. Наметили сжечь тело в паровом котле в Политехническом институте. Но по дороге сломалась машина. Тогда сопровождавший отряд из комиссара Купчинского, двух офицеров и нескольких студентов соорудил большой костер в лесу возле деревень Лесное и Пискаревка. Тело Григория Ефимовича облили бензином и сожгли. Между прочим, даже уничтожение мощей святого мученика оказалось пророческим — на этом месте в годы блокады Ленинграда раскинется самое большое и самое трагическое кладбище города — Пискаревское.

Ну а Керенский в марте 1917 г. создал Чрезвычайную следственную комиссию по расследованию злоупотреблений бывших министров и других должностных лиц [11]. Задача ей ставилась четкая — во что бы то ни стало доказать измену царя, императрицы и подтвердить грязные сплетни в адрес Григория Ефимовича. Мы уже отмечали, что комиссия искала очень широко, глубоко, интенсивно. Но все обвинения рассыпались в прах. Не удалось найти не то что доказательств, а ни малейших зацепок. Например, в числе арестованных оказалась Анна Вырубова. Ее-то вся общественность признавала однозначной любовницей Распутина. Больную женщину, инвалида, держали в Петропавловской крепости, допрашивали. Комиссия не постеснялась подвергнуть ее даже медицинскому обследованию, которое вдруг установило, что она… девственница [61].

Впрочем, хоть комиссия и маркировалась «для расследования злоупотреблений», но в ее действиях о законности говорить было трудно. Вина банкира Рубинштейна была уже доказана на суде, всколыхнувшем шум о его мнимых связях с Распутиным. Рубинштейна приговорили к ссылке под бурные восторг общественности. Но вот его-то освободили. Прокурор Завадский вспоминал, что увидел его, когда банкир завтракал вместе со следователями и членами комиссии, он был приглашен уже в качестве свидетеля давать показания против… генерала Батюшина. В итоге спекулянт-изменник уехал в Стокгольм, где продолжил дела со своим партнером Ашбергом. А в тюрьму попали Батюшин и его контрразведчики, докопавшиеся до подрывной работы банкиров, промышленников (и Гучкова, как мы помним).

Причем судьба тех, кто был арестован Временным правительством, тоже оказалась различной. Некоторые, как министр финансов Барк, сразу вышли на свободу. А других, как Батюшина, начальника Охранного отделения Глобачева, контрразведчика Комиссарова (успешно работавшего в 1905 г. против англичан), вообще не выпустили. Их освободили только большевики. Не выпустили и Протопопова. Его признали психически ненормальным, поместили в лечебницу. В 1918 г. большевики расстреляли его. Похоже, он знал слишком много и его роль была слишком неприглядной, чтобы сохранить ему жизнь. Точно так же в 1918 г. были ликвидированы Манасевич-Мануйлов, Хвостов, Белецкий, Рузский.

Стоит отметить еще один объект внимания Керенского на посту министра юстиции. Невзирая на провозглашенную свободу партий, слова, печати, он под маркой «черносотенных» запрещал монархические организации и газеты. Таким образом, если бы даже Учредительное Собрание состоялось в сентябре, на нем остались бы представлены только республиканцы, и решение главного вопроса, о государственном устройстве, было предопределено. Как видим, Керенскому дали очень важное поле работы.

«Двигатель» заговора Гучков стал военным министром. Начал он свою деятельность с весьма многозначительного распоряжения. В 1900 г. царь ввел в армии боевые знамена нового образца — с вышитым на них образом Спаса Нерукотворного и надписью «С нами Бог». Их освящали по особому чину, под этими знаменами наши воины сдержали японцев в Маньчжурии, освобождали Галицию, брали неприступный Эрзерум, поднимались в атаки Брусиловского прорыва. Гучков приказал сдать все знамена в Интендантское управление. Якобы для того, чтобы снять с них императорские вензеля. Но дело почему-то зависло. В воинские части их так и не вернули.

Ну и давайте сопоставим. Пока царь был во главе армии, она не потерпела ни одного поражения. Без царя и без этих знамен-икон она не одержала больше ни одной победы. Она стала разрушаться. Еще 1 марта Петроградский Совет за подписью Чхеидзе издал Приказ № 1. В войсках вводилось коллегиальное командование, солдатские комитеты, отменялось чинопочитание, дисциплинарные взыскания, допускалась обсуждение приказов, свобода митингов, отстранение неугодных начальников. По телеграфу Приказ № 1 разослали по России, он попал на фронт.

В воспоминаниях, записанных Базили, Гучков изобразил, что всегда был монархистом в душе, боролся за спасение армии. Как он настоял создать согласительную комиссию, и после трудных споров Петроградский Совет издал Приказ № 2 — уже с пометкой «по согласованию с военным министром». В нем уточнялось, что Приказ № 1 вводится только в тыловых районах, а на действующую армию не распространяется. Но было поздно, во многих фронтовых частях солдатские комитеты уже возникли, и было решено не трогать их во избежание конфликтов.

Как всегда, это вранье. Если военный министр хотел спасти армию, не лучше ли было вместо согласительных комиссий издать свой приказ по войскам о недопустимости принимать распоряжения посторонних организаций? А Приказ № 2 «по согласованию с военным министром» подтвердил на всю страну — да, Петроградский Совет имеет право командовать армией, устанавливать в ней свои порядки.

Но и после издания Приказа № 2 сам Гучков собственными распоряжениями распространил на все вооруженные силы многие положения Приказа № 1. Он провел и капитальную чистку командного состава, поувольняв троих главнокомандующих фронтами, ряд командующих армиями, корпусами, дивизиями, старших офицеров. Многих снимал «за монархизм», как главнокомандующего Румынским фронтом Сахарова. Сами по себе масштабы чистки сломали армейский порядок, подорвали авторитет начальников, солдатские комитеты принялись помыкать ими, а командиры начали заискивать перед солдатами, опасаясь, что их обвинят в «контрреволюционности» [22].

Разложение пошло стремительно. 19 апреля немцы ограниченными силами предприняли частную операцию на Юго-Западном фронте, решили отбить Червищенский плацдарм на р. Стоход. Его обороняли 14 147 человек. Из них в бою было убито и ранено 996, а 10 376 пропали без вести. То есть сдались или дезертировали. После этого Людендорф пришел к выводу, что России можно не опасаться, и на фронте наступило затишье. Русские были уже неспособны на активные действия, а неприятельское командование приказало не тревожить их. Опасность сплачивает людей, не надо мешать им разлагаться дальше [88].

«Третий кит» Временного правительства, Милюков, стал министром иностранных дел. И если царская власть отстаивала национальные и государственные интересы, то теперь послы Англии и Франции распоряжались российскими министрами как своими приказчиками! Каждое их слово становилось непреложным указанием, обязательным к исполнению [48]. Кстати, подобная зависимость от иноземцев становилась отличным козырем для большевистской и немецкой пропаганды. Агитаторы внушали: «министры-капиталисты» продались с потрохами, воюют за чужеземные интересы. А германское командование 29 апреля утвердило текст новой листовки для распространения на фронте — «русские солдаты являются жертвами британских поджигателей войны».

Вот теперь-то в Берлине возникли реальные надежды не только как-нибудь продержаться, а завершить войну с крупным выигрышем за счет России. Активизировали поддержку большевиков, снова выделили Парвусу крупные суммы, 5 млн марок. Германское руководство одобрило формулу, придуманную генералом Гоффманом. Призывать к миру «без аннексий и контрибуций», но при этом не забывать «право наций на самоопределение». Области, которые самоопределятся, попадут под контроль немцев. В немецкой ставке даже выпустили брошюру «Будущее Германии» с картой России, там были обозначены месторождениями полезных ископаемых, места проживания «нерусского населения», рассматривались возможности колонизации [88].

Но снова мы сталкиваемся с парадоксальной ситуацией! Германия делала ставку на революционеров, а Милюков, еще недавно вопрошавший с трибуны «глупость или измена?», принялся собирать этих революционеров в Россию! Министерство иностранных дел разослало указания российским посольствам и консульствам за рубежом — предложить политическим эмигрантам воспользоваться амнистией. Мало того, обеспечить им проезд на родину за казенный счет [97].

Новые властители России поспешили засвидетельствовать лучшие чувства не только перед союзниками и революционерами, но и перед международными еврейскими кругами. Под руководством Керенского стали разрабатывать закон о равноправии иудеев. О том, что «черта оседлости» уже отменена в августе 1915 г., никто не вспоминал. Авторы обращались к думской «Коллегии еврейских общественных деятелей», согласовывая каждое положение. Причем члены Коллегии оказались более рассудительными, чем министры и их помощники. Указали, что публикация такого закона будет выглядеть просто глупо. Предложили, чтобы он «носил общий характер и отменял все существующие вероисповедные и национальные ограничения» [70]. Керенский с товарищами учли критику и сделали именно так, как просили.

Их усердие оценили. Сам Шифф прислал телеграмму министру иностранных дел Милюкову, впервые принял благожелательный тон к России, поздравил с «великой и бескровной революцией». Милюков в ответной телеграмме рассыпался в изъявлениях дружбы. Стараясь подольститься, расхвалил кафедру социологии, которую Шифф основал в одном из американских университетов. Между прочим, это упоминание в правительственной телеграмме наводит на размышления. Дело в том, что кафедра Шиффа стала первым в США центром, который начал на научном уровне внедрять теории иллюминатов.

Это одно из самых радикальных течений масонства, основанное в 1776 г. в Баварии Адамом Вейсгауптом. В переводе с латыни «иллюминаты» — «просвещенные». Хотя возможно и иное толкование: «люди света», «несущие свет» (а «князем света» оккультисты называют Люцифера). Они провозглашали своей задачей разрушение всех мировых религий, монархий, института семьи и брака, слом всей традиционной системы ценностей. А также всеобщую глобализацию со стиранием государственных границ и национальностей. В XVIII в. такие цели выглядели бредовой утопией. В XXI в. вряд ли кто-нибудь назовет их фантастическими.

Мы уже упоминали, что к иллюминатам примыкали Парвус, Троцкий, германские «спартакисты». В частности, Парвус основал журнал «Колокол», который проповедовал необходимость грядущей глобализации. Именно такие теории стала разрабатывать кафедра Шиффа, обосновывая, что мир вступает в новую эру, «эру технократов», когда наднациональные обладатели финансовых ресурсов должны взять на себя руководство мировой политикой, производством, контролировать природные запасы, взгляды и чувства человечества. Причем подобное направление деятельности Шиффа оказывается далеко не случайным. Известно, что он являлся одним из высших иерархов масонского ордена «Бнайт Брит» [48, 62]. А этот орден возник в середине XIX в. в Нью-Йорке, когда часть иллюминатов, запрещенных в Германии и эмигрировавших в США, объединилась с некоторыми протестантскими и иудейскими сектами [97, 98].

4 апреля 1917 г. Америка стала официальной союзницей России, сенат США проголосовал за вступление в войну. Как и писал Хауз в прошлом году, почти сразу же после отречения и ареста царя. При этом господство Вильсон щедро поощрил финансовых магнатов, окружавших его. Барух был назначен министром военной индустрии, получил власть над всеми заводами США — стал настоящим экономическим диктатором. Майер стал главой Военной Финансовой Корпорации, заведуя всеми расходами. Додж и Дэвисон возглавили Американский Красный Крест. Высокие должности и полномочия получили Маршалл, Варбурги.

К новым властителям России олигархи США проявляли симпатии. Был создан «Американский комитет по поддержке демократического правительства в России», куда вошли 36 финансовых и политических тузов: Шифф, Дюпон и др. В кабинете Львова возникла идея осуществить «Заем свободы». Финансовый советник Временного правительства Б. Каменка (председатель правления Азовско-Донского банка) вместе с банкирами А. Гинцбургом и Г. Слиозбергом первым делом обратились к Шифффу, и он сразу согласился поддержать начинание.

В свою очередь, и Временное правительство тянулось к таким покровителям. В США оно назначило нового посла — масона Бахметьева. Он перед американцами откровенно заискивал, даже высказал пожелание, чтобы Вильсон взял на себя ведущую роль в мировой политике и «позволил России следовать за ним» [4]. Еще при царе для распространения объективных сведений о нашей стране в США было создано Русское Информационное бюро. Теперь почетными советниками этого бюро стали… Шифф, Барух, Маршалл, Селигмен, Страус, Вайс. Как видим, дружба выглядела самой тесной.

А из-за границы, пользуясь амнистией и радушным приглашением Милюкова, в Россию ринулись «борцы за свободу». Причем можно отметить: первыми сориентировались те из них, кто был связан с Парвусом. Сразу же, когда еще только начались беспорядки в Петрограде, из Копенгагена выехал в Россию Ларин (Лурье). Из США сорвалась с места Коллонтай. В Стокгольме она участвовала в совещании с Парвусом, Ганецким и Воровским. Потом очутилась в Гельсингфорсе, где установила более чем тесные контакты с матросским вожаком Дыбенко. Он стал очередным фаворитом Коллонтай, подчинил своих анархистов большевикам.

Рвался на родину и Ленин. По опыту 1905 г. он знал: в революции нельзя опаздывать, иначе к руководству не прорвешься. Только попасть в Россию для него было трудно. Швейцарию окружали воюющие государства. А контрразведки Франции и Италии хорошо знали, что большевики работают на противника. Ехать же через Германию или Австрию Ленин боялся, чтобы не скомпрометировать себя. Его окружение было нашпиговано германскими агентами: Платтен, Моор, Кескюла, Гримм, Радек. С Владимиром Ильичом и с германским посланником фон Ромбергом завязались переговоры, вырабатывались варианты, на которые Ленин согласился бы.

Однако карту российской революции разыгрывали не только немцы. Троцкого в Нью-Йорке окружали британские агенты Вайсмана — Рейли, Вайнштейны. Сам Вайсман еще до переворота усиленно начал заниматься российскими делами. В начале 1917 г. он разработал план «Управление штормом», представив его своему начальству. Суть плана заключалась в том, чтобы завербовать среди политэмигрантов агентов влияния, имеющих вес в революционной среде, посылать их в Россию и через них направлять революционную бурю в нужном для союзников русле. Руководство английской разведки одобрило проект, выделило Вайсману 75 тыс. долларов. Еще 75 тыс. он получил в США, одним из спонсоров стал Шифф. А самым перспективным агентом, идеально подходившим для подобного плана, был Троцкий. Тем более что Рейли неоднократно характеризовал Льва Давидовича как человека, которого «можно купить за деньги» [78].

Официально обосновывалась задача «Управления штормом» — не допустить выхода России из войны, удержать ее в лагере Антанты. Но если учитывать близкие отношения Вайсмана с полковником Хаузом, то можно увидеть, что данные проекты имели и глубинную подоплеку. Как раз в это время, в 1916–1917 г., в правящей верхушке США вызрел еще один план, куда более глобальный. Его можно назвать «планом Хауза». Впрочем, такое обозначение условно. Ведущий специалист по американской истории А. И. Уткин предпочитал выражение «стратегия Хауза». Конечно, ее разработчиком являлся не один «серый кардинал» Вильсона, и мы не знаем, отрабатывался ли план в виде единого документа. Но сохранились письма, дневники Хауза, из которых можно увидеть: такой план существовал и нацеливался он ни больше ни меньше как на мировое господство США [4].

Некоторые из пунктов уже были выполнены. Обеспечив себе за период нейтралитета колоссальные экономические и финансовые выгоды, Америка стала «мировым кредитором». После этого вступила в войну, чтобы пожать политические выгоды. Помогла англичанам подставить Россию, организовать Февральскую революцию. Но ограничиваться этим не следовало. Россия должна была пасть окончательно. Задолго до Збигнева Бжезинского Хауз намечал: «Остальной мир будет жить более спокойно, если вместо огромной России в мире будут четыре России. Одна — Сибирь, а остальные — поделенная Европейская часть страны» [4].

Правда, в таком случае державы Антанты оставались без самой сильной союзницы. Но без России французам, англичанам, итальянцам пришлось бы возлагать все надежды на Америку — и она получала возможность диктовать собственные условия. А для победы следовало использовать пропагандистские средства. Объявить, что война ведется не против народов Германии и Австро-Венгрии, а только против агрессивных монархических режимов, наводить мосты с оппозицией в этих странах и вызвать революции. Вильсон назвал эту тактику «сшибанием кайзера с насеста».

Ну а после победы выдвигался проект — «надо построить новую мировую систему», образовать «мировое правительство», где будет лидировать Америка. Сделать это предполагалось пропагандой «демократических ценностей». Провозгласить их приоритетом всей международной политики. Бедствия мировой войны следовало объяснить недостаточной демократией европейских держав. А утверждение «подлинной демократии» — единственным средством предотвратить подобные катастрофы в будущем. Таким образом, США становились мировым учителем демократии и мировым контролером, получая право вмешиваться в дела других государств, оценивая их «демократичность». Хауз убеждал Вильсона: «Мы должны употребить все влияние нашей страны для выполнения этого плана» [88].

Что же касается Вайсмана, то остается открытым вопрос, на кого он работал? Только ли на Англию? После войны в британской разведке было поднято обвинение, что он действовал в интересах «другой державы». Началось расследование, и обвинение было настолько весомым, что Вайсман предпочел не возвращаться на родину. Он остался в США и был принят в банковский концерн Шиффа «Кун и Лоеб». Отсюда видно, какая «другая держава» имелась в виду.

А президент Вильсон решил направить в Россию своего личного неофициального представителя. На эту роль был выбран уже известный нам специалист по России (и по революциям) Чарльз Крейн, его сын стал помощником госсекретаря США Лансинга, и Крейн имел доступ к самым тайным замыслам Белого дома. Он направлялся в нашу страну под предлогом изучения «религиозных условий». Настоящей его задачей было провести политическую, экономическую разведку и подготовить почву для приезда полномочной президентской миссии. В качестве помощника он взял с собой видного американского социалиста и издателя Линкольна Стеффенса.

Крейн отчалил из Нью-Йорка 27 марта на борту лайнера «Кристианиафиорд». На причале в это время был устроен многолюдный митинг, но не в его честь. По странному совпадению этим же пароходом отправлялся в Россию Троцкий! Транзитную визу через британскую зону морского контроля ему обеспечил помощник Вайсмана капитан Твейтис, ведавший в консульстве паспортным столом. Встречался ли Крейн на корабле с Троцким? Если да, то о чем беседовал с ним? Это осталось неизвестным.

Но совместное плавание Крейна и Льва Давидовича продолжалось лишь неделю. 3 апреля в канадском порту Галифакс Троцкого, его семью и пятерых спутников — Мухина, Фишелева, Романченко, Мельничанского и Чудновского — английские власти сняли с парохода как германских агентов и интернировали в лагере Амхерст. Виза, полученная при содействии британской разведки, не помогла. Мало того, повод для его ареста создал… Вайсман. Доложил в Лондон, что Троцкий везет немецкие деньги для новой революции в России [97].

Впрочем, загадка объясняется достаточно просто. Англичане демонстрировали всему миру: Троцкий вовсе не их агент, а германский. А кроме того, Ленин в это время еще оставался в Швейцарии, прощупывал, как бы ему попасть на родину. Мы уже видели, как в 1905 г. придержали Ленина, выдвигая на главную роль Троцкого. Сейчас, наоборот, придержали Троцкого. Лидером следующей революции должен был стать Ленин. Именно проехавший через Германию и тем самым маркировавший себя в качестве германского агента. Вину за дальнейшие подрывные операции против России заведомо перекладывали только на немцев.

А переговоры в Швейцарии завершились сценарием «пломбированного вагона» — как бы экстерриториального, который проследует через Германию без таможенного и паспортного контроля. 9 апреля 30 пассажиров во главе с Лениным покинули Цюрих. Немцы были настолько заинтересованы в заброске в Россию ленинского «десанта», что давали поезду «зеленую улицу», задерживали воинские и санитарные эшелоны. Людендорф писал: «Наше правительство, послав Ленина в Россию, взяло на себя огромную ответственность. Это путешествие оправдывалось с военной точки зрения. Нужно было, чтобы Россия пала».

В Швеции Ленина встретили Ганецкий и шведские социалисты. С Парвусом Владимир Ильич встретиться не пожелал, считал его фигуру слишком скомпрометированной. Но от лица Ленина переговоры с Парвусом провел Радек. Они были жизненно важными, речь шла о деньгах. В Стокгольме было создано Загранбюро ЦК РСДРП в составе Воровского, Ганецкого, Радека и Семашко. Оно как раз и должно было заниматься финансированием. А в России полным ходом началась «раскрутка» Ленина. До сих пор даже внутри партии большевиков его не считали однозначным лидером, были и другие руководители, как, например, депутаты большевистской фракции Думы.

Теперь в газетах появились заголовки: едет «вождь революции». А прибытие в Петроград было великолепно отрежиссировано. Его приурочили к 3 (16) апреля, на Пасху, когда улицы были полны людей, возвращавшихся от всенощной. От Петроградского Совета пришли встречать Чхеидзе и Скобелев. Выстроили почетный караул, оркестр. Устроили шествие от вокзала к особняку балерины Кшесинской, захваченному мятежными солдатами — большевики расположили там свой штаб. Звучали речи с броневика, с балкона… Невзирая на такую рекламу, большевистская партия еще не воспринимала Ленина «вождем». Когда он огласил свои «Апрельские тезисы» — программу борьбы с Временным правительством и передачи власти Советам — ЦК их отверг. «Правда» напечатала тезисы с пометкой, что это «личное мнение товарища Ульянова», не разделяемое бюро ЦК.

Но рядом с Лениным оказались талантливые помощники, такие как Яков Свердлов. Плели интриги, оставляя за бортом конкурентов и несогласных, а главным козырем стали деньги, хлынувшие от Парвуса. Формировалась фактически новая партия. Уже не рыхлое сборище эмигрантов-теоретиков, а боевая организация. Деньги позволили закупить типографское оборудование, огромными тиражами выпускать газеты, листовки, заваливая ими и столицу, и другие города, и армию. Уже в конце апреля в войсках Петроградского гарнизона и среди рабочих произошли крупные волнения. Но большевики еще не успели сорганизоваться, чтобы воспользоваться ими.

В Россию прибыл и Крейн. Он себя не рекламировал, но работу развернул тоже интенсивную. Встречался со своим протеже, послом Френсисом, с другим своим протеже — Милюковым. В Петрограде к миссии Крейна присоединился профессор Фрэнк Голдер. Он был направлен Американским географическим обществом якобы для перевода на английский язык путевого журнала экспедиции Беринга. Но в правительстве США Голдер считался одним из лучших экспертов по России. Наверное, неслучайно он появился в Петрограде буквально накануне революции, наблюдал все события. А Крейн дал ему задание, вовсе не связанное с журналом Беринга. Послал во Владивосток, куда приехала американская железнодорожная миссия. Голдер повез ее по Транссибирской магистрали, изучая главную транспортную артерию нашей страны.

В оппозиции против царя на первом плане были две фигуры — Милюков и Гучков. Но Милюков, услужливо пристраиваясь в фарватер к западным державам, почему-то был уверен, что и они станут друзьями демократической России, выполнят все договоры, подписанные при царе. 3 мая министр иностранных дел выступил с речью о целях войны. Выдержана она была в самых верноподданнических тонах по отношению к союзникам: «Опираясь на принципы свободы наций, выдвинутые президентом Вильсоном, равно как и державами Антанты, главными задачами следует сделать…» Но среди этих задач Милюков видел приобретение Стамбула и черноморских проливов, Западной Украины, русское покровительство над Турецкой Арменией.

Хотя с планами Вильсона, «равно как и держав Антанты», это ничуть не совпадало. Даже коллеги по Временному правительству перебивали Милюкова, не давали говорить. А потом он отлучился на фронт, правительство собралось без него и по инициативе Львова, Керенского, Терещенко, Некрасова постановило переместить Милюкова на пост министра народного просвещения. Узнав о таком решении, он ушел в отставку.

Гучков, судя по всему, понял, какова истинная позиция Запада в отношении России. Добросовестно поучаствовал в развале своими армейскими реформами. Но связывать грядущую катастрофу со своим именем не захотел. Поводов выбрал несколько. На рассмотрение правительства вынесли «Декларацию прав солдата», распространявшую положения Приказа № 1 о солдатских «свободах» на всю армию. Это уже осуществлял сам Гучков, но подписать «Декларацию» он отказался. Кроме того, заявил, что согласен с Милюковым в вопросе о проливах, и тоже подал в отставку.

В общем, еще два деятеля, сыгравшие самые яркие роли в революции, оказались больше не нужны. Выполнили свою миссию — и их убрали. Но если при царе они вели кипучую борьбу, то несогласие с политикой Временного правительства не выразили ничем и никакой оппозиции не создавали. А на их места во втором кабинете правительства выдвинулись именно те, кто в первом составе выглядели случайными лицами.

Министром иностранных дел стал Терещенко. В прежней должности, министра финансов, он отметился тем, что американский «Нэйшнл Сити Бэнк» открыл второе отделение в Москве, готовился открыть третье во Владивостоке. А на новом посту Терещенко не заикался ни о каких приобретениях для России, цели войны формулировал очень уклончиво: «Выстоять, сохранить дружественность союзников» [88]. Военным министром стал Керенский, не служивший ни одного дня в армии. Первое, что он сделал, ввел в войсках «Декларацию прав солдата» — генерал Алексеев назвал ее «последний гвоздь в гроб русской армии». Среди командного состава прокатилась новая чистка. За несогласие с линией Керенского были уволены Верховный Главнокомандующий Алексеев и еще ряд военачальников.

Перед революцией Охранное отделение характеризовало Керенского «как пораженца, сочувствующего тезисам Циммервальда и Кинталя». Но теперь он вдруг превратился в ярого патриота, сторонника войны до победного конца. А вся российская пресса в это время развернула беспрецедентную рекламу Керенского. Какими только эпитетами его не награждали! «Рыцарь революции», «львиное сердце», «народный трибун», «солнце свободы России», «спаситель Отечества». Кто проплачивал эти массированные славословия? Конечно, не сам Александр Федорович из своего кармана.

Ну а «дружественность союзников», перед которыми расстилалось Временное правительство, была весьма сомнительной. В мае 1917 г. в США для переговоров с Вильсоном прибыл министр иностранных дел Англии Бальфур. Тема была сверхсекретной — послевоенное устройство мира. Фактически переговоры шли с Хаузом, который предложил заключить тайный альянс: «Если не обсуждать условий мира с другими союзными державами, то наша страна и Англия окажутся в состоянии диктовать условия». Кроме того, Хауз внушал, что надо менять акценты в политике, потому что после войны «не Германия, а Россия станет угрозой Европы», и следует перенацеливаться не на германскую, а на «русскую опасность» [4].

А в нашу страну из-за границы продолжали прибывать революционеры. Троцкого и его спутников задержали в Канаде всего на месяц. Англичане и американцы замаскировали свои связи с ним и дали фору Ленину. Потом сработали неведомые пружинки, и, к великому удивлению канадцев, поступил приказ выпустить Троцкого. Арест сделал ему хорошую рекламу, социал-демократические газеты публиковали требования освободить его. А в России его уже ждали, под его начало перешли межрайонцы Юренева, группировка Ларина. За заслуги в прошлой революции Льва Давидовича сразу кооптировали в Петроградский Совет. Из Швейцарии через Германию прикатил второй «пломбированный вагон», 250 человек во главе с Мартовым. За ним последовал третий. Еще больше эмигрантов хлынуло из США.

Этот поток использовался западными державами для собственных операций. Например, в Петрограде появились братья Гумберги — Алекс, Вениамин и Сергей. Алекс Гумберг в Нью-Йорке вместе с Троцким сотрудничал в «Новом мире», даже выступал его «литературным агентом». Сейчас он приехал как представитель американской торговой фирмы, но пристроился к посольству США, поставляя туда информацию. А Сергей Гумберг сменил фамилию на Зорин и стал помощником Зиновьева, вращался в верхушке большевиков. Владелец газеты «Нью-Йорк ивнинг пост» Виллард, член «Американского общества друзей русской свободы», направил в Россию своего корреспондента Альберта Риса Вильямса. Он ехал из США вместе с социал-демократами Володарским и Янышевым, в Петрограде его свели с Лениным и другими руководителями революционеров [16].

А британский резидент Вайсман в рамках своей операции «Управление штормом» заслал в Россию не только Троцкого. Одного агента он направил в Петроград еще в ноябре 1916 г. — предпринимателя из Чикаго Ксенофонта Каламатьяно. Причем завербовал его для работы на британскую разведку профессор Чикагского университета Сэмюэл Харпер. Руководитель центра по изучению России, созданного Крейном (историк американской разведки Гарри Махони назвал этот центр «скрытая разведывательная организация… [которая] неофициально использовала инфраструктуры департаментов государства и армии»).

В нашей стране Каламатьяно работал и на англичан, и на американцев. А весной 1917 г. Вайсман почему-то очень заинтересовался Чехословацким корпусом, сформированным в России из военнопленных, для работы в данном направлении привлек своего агента Эммануила Воско. Он эмигрировал в США из Чехии, создал для Вайсмана сеть агентуры в представительствах Австро-Венгрии. Причем он тоже был связан с человеком, близким к Крейну — с профессором Масариком. Как и Милюков, Масарик читал лекции в Чикагском университете. Женился на племяннице Крейна Шарлотте Гарриг, даже взял ее фамилию как второе имя — Томаш Гарриг Масарик. А Крейн ввел такого друга в Белый Дом, Вильсон признал его лидером чешских сепаратистов, стал оказывать поддержку.

Но Эммануил Воско был своим и среди русских революционеров. Под именем Самуила Воскова он тоже сотрудничал в «Новом мире» вместе с Троцким. Теперь Вайсман направил его в Россию, поручив установить связи с Чехословацким корпусом и создать в нашей стране чешскую разведку. В помощь Воскову был подключен и Каламатьяно, они должны были наладить финансирование корпуса. Деньги переводились под маскировкой пожертвований чешской диаспоры в США, но к этому делу подключился Крейн [98]. Спонсоры подтягивали корпус под свой контроль, и он признал над собой власть ставленника Крейна, Масарика. Тот и сам приехал в Россию, занялся формированием чешских частей, тесно взаимодействуя и с Временным правительством, и в Крейном.

Еще одним агентом влияния Вайсмана стал расстрига Илиодор Труфанов. Его работа по клевете на Распутина и царя закончилась, и британский резидент решил, что известность Труфанова в России тоже может быть полезной, послал его на родину. А кроме того, Вайсман завербовал организатора Кровавого воскресенья Рутенберга. В США он примкнул к сионистам, вместе с Бен-Гурионом создавал Американский Еврейский конгресс. Вайсман называл его «человеком, на которого можно положиться», и в июне 1917 г. направил в Россию.

В нашей стране Рутенберг не был больше 10 лет. Но случилось нечто загадочное. Керенский, никогда прежде его не знавший, буквально через несколько дней после приезда назначил Рутенберга заместителем градоначальника Петрограда! Кстати, это была не единственная загадка. В Лондоне жил другой участник прежних операций с Гапоном, Давид Соскис — руководитель британского «Общества друзей русской свободы». В это же время и он вдруг снялся с места, отправился в Петроград в качестве корреспондента газеты «Манчестер Гардиан». Но вместо журналистской работы Соскис мгновенно очутился рядом с Керенским, даже стал его личным секретарем.

Резко решил сменить поле деятельности и предводитель латышских гангстеров в Лондоне, бизнесмен и британский агент Яков Петерс. Бросил дело на фирме тестя, оставил семью и появился в России в рядах большевиков. Но из-за границы ехали не только шпионы и революционеры. В нашу страну устремились политические деятели разных стран. Когда Троцкий, доплыв до Скандинавии, пересел в Стокгольме в поезд на Петроград, с ним в одном вагоне (опять «совпадение»?) очутился бельгийский министр Вандервельде, ехавший для переговоров с Временным правительством.

В Петроград наведались шведские социалисты — премьер-министр этой страны Яльмар Брантинг и Вернер Рюден. Банкир большевиков Олаф Ашберг вспоминал: «Им была оказана сердечная встреча, так как у Брантинга в новом правительстве оказалось много друзей». Самому Ашбергу Брантинг дал рекомендательные письма к этим друзьям, и он тоже покатил в Россию. Но закручивал связи как с правительством, так и с теми, кто готовился его свергнуть. С Керенским Ашберг договорился об участии «Ниа-банка» в «Займе свободы». А после этого отправился в редакцию «Правды», к Каменеву.

Ашберг описывал и встречи с Коллонтай: «Впервые я увидел ее на обеде, который давал в честь своих друзей. Дело происходило в фешенебельном ресторане “Медведь”, славившемся своими изысканными блюдами, великолепным запасом тонких вин и цыганской музыкой. Мадам Коллонтай была приглашена на обед, ее сопровождал французский адвокат Жак Садуль, облаченный во французскую военную форму». Уточним, Садуль был не просто адвокатом в форме, в России он представлял французскую разведку. (Ашберг был знаком с ним, в Стокгольме Садуль навещал совладельца «Ниа-банка» Брантинга).

В Петроград понаехали и другие бизнесмены. И если царская власть строго блюла национальное достояние, то новые правители выражали готовность отдать иностранцам все что угодно. Уже в марте 1917 г. германское посольство в Швеции докладывало в Берлин, что Россия делает в США крупные заказы, что ведутся переговоры о получении американцами в концессию железных дорог. К таким делам подключился и Крейн. Кстати, можно обратить внимание, его приезд в Россию как раз совпал с отставкой его друга Милюкова и Гучкова. Но Крейн никак не отреагировал и никакой поддержки Милюкову не оказал. Значит, тоже считал его отработанной фигурой и был связан с силами, убравшими его.

Изучив обстановку, Крейн отправил доклад Вильсону и Хаузу, и Белый Дом снарядил в Россию официальную миссию во главе с Элиху Рутом. Это был матерый политик, бывший министр и госсекретарь США, а заодно адвокат крупнейших финансовых компаний Уолл-Стрита. Он получил ранг «чрезвычайного и полномочного посланника», крупные суммы из президентских фонов. Цель миссии декларировалась как поддержка Временного правительства и выяснение, какая помощь требуется России для продолжения войны.

В Петроград она прибыла 13 июня. Здесь к ней присоединился Крейн. Кроме того, в состав миссии входили друг Крейна, банкир и промышленник Маккормик, еще один банкир, партнер Моргана Бертон, руководитель Христианской Ассоциации молодежи и Всемирной студенческой христианской Федерации Джон Мотт, представители армии и флота — адмирал Гленнон, генерал Скотт и еще ряд лиц. Также приехал и неофициально присоединился к миссии профессор Сэмюэл Харпер — руководитель разведцентра Крейна в Чикагском университете.

Некоторые вопросы решались легко и быстро. Временное правительство охотно разрешило действовать в России Христианской Ассоциации молодежи, хотя такое название очень обманчиво. Это сектантская организация, в правлении которой состояли Шифф, Форд, Гувер, Крейн. Адмирал Гленнон подрядил ехать в США для обучения неопытных американских офицеров адмирала Колчака — взбунтовавшиеся матросы в это время выгнали его с Черноморского флота. А германское посольство в Стокгольме 7 июля доносило рейхсканцлеру, что российское министерство торговли предлагает американцам в концессии «нефть и уголь на Северном Сахалине, золоторудные месторождения на Алтае, медные рудники на Кавказе и железные дороги на Урале» [92, 98].

Но вот здесь происходили некие странности. При царе американцы просили концессии, а им не давали. Сейчас правительство само предлагало просто сказочные варианты. Однако заокеанские представители уклонялись от договоренностей. Очевидно, представляли: в России еще предстоят крутые перемены. Действительно, к лету 1917 г. политическая ситуация в нашей стране стала напряженной.

Украинская Центральная Рада наглела, проводила «всеукраинские» съезды. Сами участники свидетельствовали: делегатов на эти мероприятия никто не выбирал. «Документами» служили частные письма к деятелям Центральной Рады, у военных — командировочные предписания, что они присланы в Киев для получения сапог, отдачи в починку пулеметов и т. д. А от Временного правительства националисты потребовали начать «подготовительные практические шаги по сношению с зарубежной Украиной», создавать национальные войска, украинизировать систему образования, назначить в Киев особого комиссара по делам Украины, а Рада отправит в Петроград комиссара по «великорусским делам». Временное правительство отвечало, что такие вопросы находятся в компетенции Учредительного Собрания, предрешать его волю нельзя.

Но националисты на съездах открыто заявляли, что лозунг автономии лишь временный, автономией они не удовлетворятся. 26 июня Генеральный секретариат Рады постановил, что Рада — «высший не только исполнительный, но и законодательный орган всего организованного украинского народа». Временное правительство направило в Киев для переговоров делегацию из двух министров — Терещенко и Церетели. Однако они повели себя совершенно неадекватно! Без всякого согласования с правительством (хотя и от его лица!) признали полномочия Рады. Даже определили границы Украины, отдав националистам ряд губерний. Большинство министров Временного правительства возмутилось таким самоуправством, кабинет Львова раскололся.

А в Петрограде 3 (16) июня открылся I Всероссийский съезд Советов. Причем Ленин с большевиками и Троцкий с межрайонцами успели договориться между собой, чтобы использовать этот съезд для захвата власти. Намечали поднять рабочих, гарнизон, сбросить Временное правительство и передать всю власть съезду. А при этом на победной волне самим занять господствующее положение в Советах. Но пока в руководстве Советов лидировали меньшевики и эсеры. Узнав о лозунге «Вся власть Советам», они вынесли вопрос на съезд, и было принято решение — рабочим и солдатам воздержаться от выступлений. Большевики попали в неудобное положение. ЦК партии постановил отменить планы. Но на троцкистов это решение не распространялось, и Ленин тоже не смирился, подспудно настраивал соратников на восстание.

И в таких условиях готовилось летнее наступление на фронте! Еще в феврале, на Межсоюзнической конференции в Петрограде, стороны договорились, что французы и англичане нажмут с запада, а русские — с востока, в Галиции. Но революция сорвала наступление нашей армии. Союзники в апреле начали одни, и фронт прорвать не смогли, понесли страшные потери, более 200 тыс. человек. Во Франции это тоже чуть не вызвало революцию, взбунтовались войска и пошли на Париж, забурлили манифестации. Но свой мятеж французы подавили быстро и жестоко. Военный министр Клемансо получил диктаторские полномочия, демонстрации рассеяли пулями, бунты в войсках усмирили военно-полевыми судами и расстрелами. В тылах провели суровые чистки. Если обнаруживалась связь с противником, немецкое финансирование, расстреливали издателей газет, даже депутатов парламента.

Но и наступление русских теперь потеряло смысл — немцы могли перебросить на них силы с других фронтов. К тому же армия совершенно разложилась. Верховный Главнокомандующий Брусилов и другие военачальники доказывали, что в обороне она еще держится. Но, если начать наступление, все рухнет. Тем не менее державы Антанты упрямо требовали выполнять обязательства. Как раз на это нацелилась и миссия Рута. Еще весной США пообещали Временному правительству кредиты в 325 млн долл. Их так и не дали, а сейчас Рут указывал: не будет наступления — не будет денег. С посланием к Временному правительству обратился и Шифф, требовал преодолеть «примиренческие настроения» и активизировать усилия.

В результате было решено 18 июня (1 июля) начать наступление. Куда там! Солдаты митинговали, голосовали: в бой не идти. На Западном и Северном фронтах в атаку поднялись лишь отдельные части. Только на Юго-Западном фронте 8-я армия Корнилова ударила дружно. И… прорвала фронт. Воодушевившись ее успехом, подключились две соседних армии. Вот тут-то стало очевидно, каким победоносным должно было стать наступление, если бы не революция. Даже ограниченными силами наши войска громили врагов, занимали города. Австро-Венгрия в ужасе взывала к Германии, считая войну уже проигранной. Но ведь на других участках наступление не началось. Для немцев было совсем нетрудно снять оттуда дивизии, закрыть прорыв.

А в Петрограде в эти же дни, 3 июля, большевики и троцкисты подняли восстание. Оно было очень плохо подготовлено. Расчет строился на стихийный массовый взрыв, как в Феврале. Но выяснилось, что сама по себе стихия, без четкой организации не слишком опасна. Толпы солдат, матросов и рабочих действовали вразнобой. Юнкеров и нескольких частей, верных правительству, вполне хватило, чтобы разогнать мятежников. 5 июля путч был подавлен. Впрочем, немцы не напрасно переводили деньги большевикам. Известия о беспорядках в тылу внесли разброд на фронте. Другие русские фронты и армии не присоединились к удару Корнилова. Германское командование смогло без помех собрать силы против прорвавшейся группировки и 6 июля нанесло контрудар. Наступавшие войска тоже были разъедены «демократизацией», в панике побежали. Бросили занятую территорию, рассыпались толпами дезертиров, грабили и безобразничали по тылам.

Военная катастрофа и восстание в тылу стали настоящим шоком для общественности, до сих пор восторгавшейся революцией. Посыпались негодующие требования наконец-то навести порядок. Причем и союзники как будто впервые увидели, что творится в России. Объявляли, что Временное правительство, совсем недавно удостоившееся их признания, состоит из демагогов. Но в противовес «демагогам» западные державы стали выдвигать… Керенского. Бьюкенен писал: «Керенский — единственный, на кого можно делать ставку». Французский министр Тома характеризовал Керенского как «единственного трезвого, способного и демократического политика, способного восстановить порядок в России и возобновить ее военные усилия».

19 июля князь Львов заявил, что уходит в отставку, предложив Керенскому сформировать новый кабинет. Кстати, с юридической точки зрения это было полным абсурдом. В любом государстве формирование правительства происходит под контролем других органов власти — монарха, президента, парламента. В России кучка заговорщиков, захвативших управление страной, все решала внутри себя! Фигура Львова во главе правительства имела хотя бы тень легитимности, указ о его назначении подписал царь. С передачей власти Керенскому всякая легитимность оборвалась. Нет, иностранцы этого «не замечали». Продолжали числить правительство вполне законным.

Но и действия Керенского на новом посту стали далекими от логики. Он, казалось бы, взялся за оздоровление страны. Верховным Главнокомандующим был назначен Корнилов. По его требованию смертная казнь, отмененная после Февральской революции, была восстановлена на фронте. Корнилов пресек бунты, приказал расстреливать мародеров. Начал создавать добровольческие части из патриотов. В тылу были закрыты большевистские газеты «Правда», «Окопная правда», «Волна». Но в это же время Керенский мешал арестовать предводителей петроградского восстания! Когда контрразведчики пришли брать Троцкого, застали у него на квартире министра Чернова — он от имени Керенского отменил приказ об аресте.

Однако контрразведка еще 1 июля представила Временному правительству доказательства финансирования большевиков из Германии. Связь их мятежа с событиями на фронте тоже выглядела очевидной. Новому главе государства пришлось подтвердить приказ на аресты. В тюрьму попали Каменев, Иоффе, Антонов-Овсеенко, Коллонтай, Козловский, Луначарский, Троцкий, Раскольников и др. Но Ленина сам Керенский предупредил через общего знакомого, он скрылся. Прятался на частных квартирах, а потом товарищи придумали, как вывезти его из города, минуя наряды и патрули на железнодорожных станциях. Впоследствии подробности не разглашались, но в партийном руководстве знали о них. Ленину сбрили бороду и усы, переодели в женское платье, Сталин и Аллилуев вывели его на берег Невы, где ждал катер с матросами. Отвезли его в Кронштадт, а оттуда в Сестрорецк, и он очутился в Разливе [2, 9].

Но самым болезненным ударом для большевиков стали даже не аресты и не бегство Ленина. Куда хуже для них оказалось вскрытие контрразведкой каналов финансирования. Основной из них, из «Ниа-банка» в «Сибирский банк», оказался парализован. Обнародование этой информации означало бы «политическую смерть» партии. От нее отвернулись бы все: и рабочие, и солдаты, и крестьяне. Министр юстиции Переверзев, ознакомившись с результатами расследования, загорелся нанести такой удар. Вместе с меньшевиком Г. А. Алексинским он выступил в газете известного журналиста-разоблачителя Бурцева «Общее дело» о германских деньгах большевиков. Но раскрутить столь важную тему ему не позволили! Самые влиятельные члены правительства — Керенский, Терещенко, Некрасов — обвинили Переверзева, что он нарушил «тайну следствия», и отправили в отставку. Газету «Общее дело» закрыли.

А проблему с финансированием революционеры сумели решить. Аресты почему-то обошли одного из руководителей восстания — Свердлова. Он был депутатом городской думы, членом Центрального исполнительного комитета (ЦИК) Советов, и его объявили лицом неприкосновенным. Усилиями Свердлова был созван VI съезд партии большевиков. Принял курс на вооруженное восстание и на объединение с троцкистами. А у них были свои денежные источники, не связанные с Германией. Информация, что съезд принял решение о восстании, попала в прессу, разразился скандал. Но правительство никаких мер не предприняло! Даже разгонять съезд не стало и партию большевиков не запретило. Ну а их закрытые газеты тут же начали выходить под другими названиями.

Зато Керенский, сформировав третий кабинет Временного правительства, утвердил соглашение Терещенко и Церетели с Центральной Радой, признал ее власть на Украине. Внес он и новый поворот в трагедию царской семьи. Сразу после отречения Николай II обратился к князю Львову, высказал пожелание выехать в Англию, а после войны поселиться в Ливадии частным лицом. Первый кабинет Временного правительства вроде бы согласился. Тот же Керенский заявил, выступая в Москве: «Николай II под моим личным наблюдением будет отвезен в гавань и оттуда на пароходе отправлен в Англию». Правительство обратилось к Великобритании с просьбой принять царя и прислать за ним крейсер. 23 марта Бьюкенен сообщил о положительном решении [65].

Но в это время началось следствие об «измене». Было объявлено, что государь и его супруга должны задержаться в России, поскольку их объяснения могут понадобиться следственной комиссии. А англичане стали мелочно торговаться, что Временное правительство должно оплатить проживание царской семьи в их стране. Вспомнили вдруг и об опасности на море. Соглашались прислать крейсер, если не будет риска, требовали гарантий противника. Милюков через посредничество Дании запросил немцев, и они повели себя благородно. Заверили: «Ни одна боевая единица германского флота не нападет на какое-либо судно, перевозящее государя и его семью».

Но, когда проблему утрясли и Милюков опять раз обратился к англичанам, через Бьюкенена ему передали странный ответ: «Правительство Его Величества больше не настаивает на переезде царя в Англию» (как будто оно прежде «настаивало»!). А преемнику Милюкова на посту министра иностранных дел, Терещенко, была вручена нота, что государя и его семью не пустят в Англию до конца войны: «Британское правительство не может посоветовать Его Величеству (Георгу V. — Авт.) оказать гостеприимство людям, чьи симпатии к Германии более чем хорошо известны». Николая II, столько сделавшего для союзников, до конца сохранявшего рыцарскую верность им, полили грязью на дипломатическом уровне — огульно и голословно!

Между прочим, после войны англичане напрочь отреклись от всех этих фактов. Просто заявляли, что ничего этого не было. Ллойд Джордж в опровержение эмигрантских обвинений писал: «Романовы погибли из-за слабости Временного правительства, которое не сумело вывезти их за границу». (Вся переписка по поводу выезда царя за рубеж в советских архивах сохранилась. Ее приводит бывший советский посол в Англии В. И. Попов [65].) А между тем потуги Чрезвычайной следственной комиссии доказать «измену» Николая II и его супруги рассыпались в прах. Их положение стало совершенно неопределенным. На них не было никакой вины, но они оставались под арестом!

Государь обратился к Временному правительству с новой просьбой — если не получается выехать Англию, отправить его с семьей в Крым. Царевич Алексей был слаб здоровьем, нуждался в лечении. В это время кабинет министров как раз возглавил Керенский, он дал обещание исполнить пожелание. Но даже не созывая правительство, на совещании троих его членов — Керенского, Терещенко и Некрасова — было принято другое решение. Сослать в Тобольск.

При царской власти преступников ссылали по приговору суда. В «свободной» и «демократической» России — вообще без суда, даже без предъявления хоть каких-либо обвинений! Причем семья государя и их приближенные до последнего дня были уверены, что уезжают в Крым. Были оживлены, хлопотали, собирая вещи. Предвкушали прогулки по знакомым аллейкам парка в Ливадии, вспоминали, как отдыхали там раньше. И вдруг грянуло ошеломляющее и издевательское известие. Их повезут не в Крым, а в Сибирь. Под охраной, как заключенных. Отправили царственных мучеников тайно, в ночь на 1 августа. Чтобы никто посторонний не увидел и не узнал. С этого времени судьба императора и его родных фактически была предрешена.

Стоит обратить внимание: миссия Рута оставалась в Петрограде все время кризиса. Наблюдала провал наступления, путч большевиков, замену Львова Керенским. На родину она отбыла как раз после ссылки царя, 3 августа. А Крейн еще остался в России.

Худшую фигуру во главе правительства, чем Керенский, найти было трудно. Позерство и тщеславие доходили в нем до карикатуры. Он сам захлебывался своими речами, даже специально брал уроки актерского мастерства. Откровенно играл в «бонапарта», всюду его окружала свита адъютантов, восторженные барышни-поклонницы. Выслав царскую семью в Сибирь, Керенский переехал в Зимний дворец. Обедал в царской столовой, спал в царской, чужой кровати. Ввел даже церемонии подъема и спуска красного флага, когда министр-председатель и его гражданская жена изволят проснуться или лечь в постель. И все это сочеталось с полным отсутствием деловых качеств!

А большевики открыто мутили воду. К ним присоединялись анархисты, левая часть эсеров, рассудившая, что большевики более «революционные», чем «соглашатели» из эсеровского руководства. Заводы бастовали по любому поводу. Теперь положением в нашей стране озаботились уже и Англия, Франция. В общем-то, революция обеспечила все, чего они желали. Ослабленная Россия выбыла из числа мировых лидеров, попадала в экономическую зависимость от Запада, через новых правителей ее политику можно было легко регулировать, а насчет обязательств перед ней больше не вспоминали. Но ведь нужно было завершить войну.

Бьюкенен писал: «Для нас пришло время сказать откровенно русскому правительству, что мы ожидаем сосредоточения всей энергии на реорганизации армии, на восстановлении дисциплины на фронте и в тылу» [13]. Указывал, что мятеж большевиков дает прекрасный повод расправиться с ними. Аналогичные рекомендации давали французы: уничтожить Ленина и Троцкого, разогнать Советы, Клемансо отзывался о них: «Банда мошенников, оплачиваемых тайными службами Германии» [88].

Но и русская общественность быстро увидела, что Керенский, невзирая на славу «спасителя Отечества», почему-то не спешит его спасать. Надежды патриотов связались в это время с Корниловым. Вокруг него смыкались офицерство, казачество, интеллигенция. В его поддержку подали голос те же самые «герои» Февральского переворота, оказавшиеся не у дел — Львов, Гучков, Родзянко. Те же самые организации, стоявшие за ними — партии кадетов и октябристов, ВПК, Земгор, ядро Думы, — подталкивали Корнилова действовать решительно, на Московском Государственном совещании ему устроили триумфальную встречу, несли на руках.

Жесткую линию Верховного Главнокомандующего в полной мере одобряли и державы Антанты. Бьюкенен докладывал в Лондон: «Все мои симпатии на стороне Корнилова… Он руководствуется исключительно патриотическими мотивами». Делать ставку на Корнилова советовали британскому правительству военный представитель при русской Ставке генерал Батлер, заместитель министра иностранных дел Сесиль. Французский премьер-министр Рибо писал послу в Петрограде Нулансу: «Все союзники чрезвычайно заинтересованы в том, чтобы Керенский и Корнилов сумели организовать энергичное правительство». Англия и Франция провели совместную конференцию и постановили — поддержать Корнилова [88].

Его план предусматривал установление диктатуры, но не единоличной, а диктатуры правительства. Намечалось направить в Петроград надежные войска, разогнать большевиков, разоружить и расформировать разложившийся 200-тысячный гарнизон, моряков Кронштадта. Если же на их стороне выступят Советы — разогнать и их тоже. После этого предполагалось распространить на тыловые районы законы военного времени, подтянуть армию и твердой рукой довести страну до Учредительного Собрания. Керенский после непростых переговоров согласился. Корнилов отдал приказ 3-му конному корпусу двигаться к Петрограду.

Но 26 августа Керенский сделал абсолютно неожиданный поворот. Поднял шум, будто он «раскрыл заговор», объявил Корнилова «изменником» и на заседании правительства потребовал себе «диктаторские полномочия» для подавления «мятежа». Такая перемена вогнала в транс даже министров. Они решительно возражали. Но Керенский совершил еще один сногсшибательный маневр. 27 августа он распустил правительство и присвоил «диктаторские полномочия» сам себе. От Корнилова он потребовал отменить движение войск к Петрограду, отстранил его от должности, на что не имел никакого права, и назначил Верховным Главнокомандующим… себя. Корнилов отказался выполнить совершенно противозаконный приказ.

Однако за Керенского вдруг вступились… США. Но и Англия, Франция, всего несколько дней назад отстаивавшие правоту Корнилова, по неизвестным причинам изменили позицию. Американский посол Френсис потребовал от Бьюкенена, как дуайена (старейшины) дипломатического корпуса в Петрограде, созвать совещание послов Антанты. Собрались дипломаты 11 государств и вынесли решение — поддержать Временное правительство против Корнилова! Хотя никакого правительства в это время не было! Керенский распоряжался единолично.

Причем мнимый «мятеж» Корнилова дал ему повод освободить из тюрем настоящих мятежников. К Троцкому и его товарищам обратились с просьбой организовать рабочих на отпор «контрреволюции». Керенский распахнул перед Советами оружейные склады, развернулось формирование Красной Гвардии. Но она даже не понадобилась. Железнодорожники под руководством своего меньшевистского профсоюза остановили воинские эшелоны. Казаки и горцы 3-го конного корпуса не могли понять, в чем дело — они ехали защищать правительство, которое вдруг объявило их мятежниками. Корнилов, оставшийся в Ставке, 1 сентября был арестован.

Но со стороны либеральных организаций, казалось бы мощных, сумевших низвергнуть монархию, он не получил никакой реальной поддержки. Не расшумелись газеты гневными протестами, лидеры не предпринимали никаких демаршей, как при аресте Рабочей группы. Вот здесь-то позиция иностранцев сказалась в полной мере. По сути, «корниловский мятеж» стал жестокой провокацией, подорвавшей в России последнюю инерцию стабильности. Кампания против «корниловцев» вызвала новые чистки в администрации, в военном командовании. В войсках она вылилась в буйные эксцессы с убийствами офицеров. Слабенькие устои дисциплины, которые начали было налаживаться в армии, окончательно рухнули.

Воспользоваться таким положением готовился Ленин. В конце июля он жил с Зиновьевым в шалаше в Разливе, пока проходил VI съезд партии, и Свердлов ездил к нему согласовывать документы. Потом Ленина переправили в Финляндию. Но в данное время здесь было тоже небезопасно. После мятежа большевиков и катастрофы на фронте финский сейм осмелел, провозгласил независимость. Однако Корнилов пресек попытку отделиться от России. Восстановил военное положение, сейм распустили, его здание заняли войсками. Усилился контроль армейской контрразведки.

В августе след Ленина «теряется» историками. Советские хроники подразумевали, будто он все еще находился в Разливе. В документах иностранных спецслужб мелькают непроверенные донесения агентов, будто его видели в разных странах, вплоть до Швейцарии. Но с большой степенью вероятности он очутился в Швеции. Как раз в августе швейцарский лидер социалистов Гримм созвал в Стокгольме очередную Интернациональную конференцию — третью, после Циммервальда и Кинталя. Ленин придавал движению «циммервальдистов» важнейшее значение, видел в нем путь к заветной «мировой» революции. Мог ли он миновать такое мероприятие?

Тем более что конференция готовилась под впечатлением событий в России и вопросы намечалось рассмотреть совершенно неординарные. Банкир Олаф Ашберг писал об этом:

«В 1917 г. была сделана попытка, на этот раз в Стокгольме, объединить распавшийся Интернационал. В одну из комиссий запланированной конференции меня пригласили в качестве экономического консультанта… Георг Брантинг и я разработали проект резолюции конференции, обсудили его со многими влиятельными делегатами… Проект резолюции:

— Мы не должны повторять пройденный путь, приведший к вооружению, милитаризации и мировой войне. Твердо заявляем: к этому мы не вернемся.

— Должно возникнуть нечто новое, новый мировой порядок. Этот новый порядок должен быть связан с существовавшей до кризиса организацией общества и стать новой исторической ступенью его естественного развития.

— В общих интересах следует создать единый орган управления. Нам необходимо единое мировое руководство, но мы потребуем от него отчетности и соблюдения права на самоопределение и свободу, поэтому управление должно быть демократическим.

— Нам необходим, следовательно, мировой парламент, который, уважая внутреннее самоуправление каждого народа, возьмет на себя решение вопросов, представляющих наши общие интересы…

— Интернациональная социалистическая конференция обязана объявить себя временным мировым парламентом. На это ее молча уполномочили все народы. Они молча ждут и надеются. Конференция провозглашает свой суверенитет и объявляет основные направления своей политики. Они таковы:

1. Самоуправление всех народов во внутренних делах. Под самоуправлением подразумевается, что народ правит сам, а не им управляет незначительное меньшинство. Общим интересом становится полная победа демократии.

2. Перемирие. Всеобщее и полное разоружение.

3. Материальное возрождение: увеличение производства, его регулирование с учетом потребления. Для этих целей необходимо будет создание международного финансового учреждения, подчиненного мировому парламенту. Золото национальных государственных банков, которое никого не кормит и не одевает, потеряет признание, вступят в силу кредиты и действительные ценности. Это международное финансовое учреждение предоставит необходимые кредиты для восстановления разоренных стран. В связи с тем что финансовые средства будут сосредоточены в руках парламента, станут излишними строгие средства принуждения и так называемая международная полиция.

4. Введение единой международной системы законов, денег, мер и весов. Существующие ныне государства должны подчиниться такому парламенту и признать его суверенитет. Сопротивление окажут только консерваторы, в этой ситуации их следует считать врагами народа и счастья человечества… Правительства, не признавшие суверенитет общенародного представительства, — это анархисты и противники необходимого порядка. Революция сметет их со своего пути».

Мы снова видим полный набор установок ордена иллюминатов! Всеобщая глобализация, мировое правительство, мировой парламент, мировая финансовая система, отказ от всей исторической системы ценностей, а противники такого порядка — «враги народа и счастья человечества» — подлежат уничтожению. Американские олигархи внедряли их через ФРС и Вильсона, но и европейские социалисты пытались реализовать их на своем уровне.

Ленин среди делегатов открыто не появлялся. Возможно, скрывался поблизости, ожидая начала конференции. Но в полном масштабе она не состоялась. Правительства стран Антанты отказались выдать загранпаспорта своим делегатам. А те из них, кто приехал в Стокгольм, переругались между собой. Гримма обвинили в связях с Германией, с политическим департаментом швейцарского правительства, отстранили от руководства Циммервальдским движением, и оно, по сути, распалось. Проект глобалистской резолюции Ашберга и Брантинга остался невостребованным.

А тем временем изменилась обстановка в Финляндии. 29 августа, когда Корнилова объявили мятежником, в воинских частях прокатились бунты. Перебили офицеров, которых объявили «корниловцами» — зачастую это были просто требовательные начальники, старавшиеся удержать дисциплину. Вторая волна расправ прокатилась и на флоте. Другие начальники предпочитали примкнуть к революционерам, командир 106-й дивизии полковник Свечников еще в мае вступил в партию большевиков. Власть Временного правительства в Финляндии вообще рухнула. Гражданскими делами стал руководить сейм, возобновивший работу. А войсками и красногвардейскими отрядами — Областной комитет армии, флота и рабочих Финляндии во главе с большевиком Иваром Смилгой.

Вот теперь Ленин приехал в Хельсинки и провел там почти весь сентябрь. Он жил тайно, но его опекали и Смилга, и финские националистические власти, ведь Владимир Ильич еще в 1906 г. пообещал им независимость. Ради пущей безопасности его даже поселили в квартире начальника полиции Хельсинки Густава Ровио. Правда, произошел курьезный случай, именно это место оказалось под угрозой. Полиция избила дубинками рабочих, пытавшихся грабить продовольствие. Перед домом полицмейстера устроили демонстрацию. Возникла опасность, что разъяренные рабочие ворвутся прямо в квартиру, и Ленина эвакуировали через чердак. Позже ему нашли другое жилье, и он особо не прятался, с приехавшей к нему Крупской навещал знакомых, ходил купаться на Финский залив, сентябрь выдался очень теплым. Встречался и вел переговоры с главой финского парламента Маннером, руководителем финских социал-демократов Куусиненом.

А в Петрограде Керенский сформировал четвертый кабинет Временного правительства, включил в него многих социалистов. И получилось так, что во всех четырех кабинетах удержались лишь две фигуры — сам Керенский и Терещенко, он опять получил пост министра финансов. Керенский теперь объявлял, что его правительство намерено опираться на широкую демократическую общественность. А провокация с корниловским «мятежом» позволила ему решить еще одну задачу — ликвидировать последние организации монархического или просто правого толка.

На сентябрь намечались выборы в Учредительное Собрание, но Керенский вместо этого созвал Всероссийское Демократическое совещание. На нем уже не было даже умеренных либеральных партий. Кадеты, которых еще недавно считали левыми, вдруг оказались самыми правыми. При таком раскладе главного решения Учредительного Собрания, о государственном устройстве России, вообще не стали дожидаться. Провозгласили ее республикой. На совещании создали Временный Совет Российской республики — «предпарламент».

Сформировали и избирательную комиссию по подготовке Учредительного Собрания. Началась работа по составлению списков избирателей. Но в этом участвовали только республиканские партии. Населению предоставлялся выбор только между ними. Идею монархии заранее похоронили и функции Учредительного Собрания подменили. Сейчас подразумевалось, что оно всего лишь узаконит перемены в России и создаст новый парламент. Который, в свою очередь, сформирует полноценное, а не временное правительство.

Республиканский угар в полной мере коснулся даже церкви. После Февраля в ней тоже устроили чистки. Временное правительство назначило нового обер-прокурора Синода В. Н. Львова, под его руководством из церковного руководства изгнали иерархов, которых сочли монархистами. 29 апреля 1917 г. Синод издал совершенно омерзительное обращение о созыве Поместного собора: «Прошедший у нас государственный переворот… обеспечил и церкви возможность и право свободного устроения. Заветная мечта русских православных людей стала теперь осуществимой».

Часть делегатов «приглашалась» Синодом — общественные деятели, профессора университетов, депутаты Думы. Других выбирали, от каждой епархии 2 священнослужителей и 3 мирян. Поместный собор открылся 15 (28) августа в Москве, в Успенском соборе Кремля. Из 564 делегатов больше половины (299) составляли миряне. А в опьянении «свобод» и Поместный Собор многим виделся аналогом парламента, только церковного. В заседаниях участвовали и выступали высокопоставленные масоны — сам Керенский, его заместитель Авксентьев.

Среди делегатов значительная часть, если не большинство, поддержали течение, которое позже оформилось в ересь «обновленчества». Ее сторонники требовали кардинальных реформ православия, по сути протестантских. Упрощения церкви, приспособления ее учения к социалистическим теориям. А главный вопрос, об избрании патриарха, вообще завис. «Республиканцы» доказывали, что восстановление патриархии несет опасность «диктатуры», предлагали коллегиальное управление, наподобие советов и комитетов. Впрочем, в России уже дошло и до выборов священников, мало того — епископов, «революционными» прихожанами.

Хотя кара уже надвигалась. Кризис в стране углублялся. Опора власти на общественность обернулась ничем. Заседания «предпарламента» выливались в пустую болтовню. Меньшевики, эсеры, народные социалисты, трудовики, кадеты спорили между собой, не в состоянии договориться ни по одному пункту. А большевики действовали. На заседании Петроградского Совета они предложили резолюцию «О власти» с требованием отобрать ее у правительства и передать Советам. Председатель Совета Чхеидзе и президиум из меньшевиков и эсеров протестовали. Но к большевикам присоединились левые эсеры, часть депутатов из других партий, резолюция была принята. В знак протеста прежнее руководство сложило с себя полномочия. Что и требовалось большевикам, председателем Петроградского Совета стал Троцкий.

Россия выходила на порог новой революции. И характерно, что в это время двинулась вторая волна гостей из-за рубежа. Американская разведка уже работала в нашей стране под несколькими «крышами»: Комитет общественной информации, резидентура Уильяма Сэндза в представительстве Нью-Йоркской международной корпорации. В августе в дополнение к существующим структурам в Петроград прибыла миссия Американского Красного Креста. Из 24 ее членов было лишь 5 врачей и 2 медицинских исследователя. Остальные — представители банков, промышленных компаний и разведчики. Возглавил миссию Уильям Бойс Томпсон, один из директоров Федеральной Резервной Системы США, близкий к Моргану. Его заместителем стал полковник Раймонд Робинс. Крупный горнопромышленник и разведчик. Но и вопросы, которыми занялась миссия, касались отнюдь не медицины. Ставилась задача развернуть пропаганду, чтобы Россия не вышла из войны.

Для этого Томпсон и Робинс установили тесные связи с секретарем Керенского Давидом Соскисом и популярной в Америке «бабушкой русской революции» Брешко-Брешковской. Ей вручили 100 тыс. рублей на расходы по ее усмотрению и перечислили 2 млн долларов на пропаганду, под руководством Брешко-Брешковской был создан «Комитет по народному образованию», предназначенный вести такую агитацию. Руководители миссии наладили и прямые контакты с Керенским, причем настолько хорошие, что к осени Робинс стал одним из советников министра-председателя.

Хотя официальная цель — удержание России в лагере Антанты — тоже оказалась прикрытием для других дел. Миссия Красного Креста навела подспудные мосты и с революционерами. В качестве секретарей-переводчиков были наняты большевики Борис Рейнштейн, капитан Иловайский, а также информатор американского посольства Алекс Гумберг, у которого в руководстве большевиков действовал брат.

В это же время в Россию приехал журналист Джон Рид со своей женой Луизой Брайант. Мы уже упоминали, что в 1915 г. его арестовывала русская контрразведка. Сейчас его послал журнал «Массы» (который спонсировал олигарх Руфус Уик, связанный с Морганом). А в Петрограде Рид и Брайант сразу сошлись с приехавшим ранее Альбертом Рисом Вильямсом, через него получили доступ в верхушку большевиков, получали там свежайшую информацию. Но они стали работать и в тесной связи с профессиональным разведчиком Уильямом Сэндзом, и с миссией Красного Креста.

Еще одним журналистом, вращавшимся среди революционеров и вошедшим в круг ближайших доверенных Троцкого, стал корреспондент британской газеты «Дэйли Ньюс» Артур Рэнсом, он же агент S 76. В характеристике из его личного дела в «Интеллидженс Сервис», рассекреченной в 2005 г., отмечалось: «Его контакты с большевиками начались и всегда поддерживались по прямому запросу ответственных британских властей» [98].

Тогда же, в августе, прислал нового агента в Петроград британский резидент в США Вайсман. Это был известный писатель Сомерсет Моэм. В годы войны он уже работал на английскую разведку в Швейцарии. А с Вайсманом они были родственниками, и тот решил использовать, что в России Моэма знают только как выдающегося литератора. Ему было поручено пересылать Вайсману информацию, которую поставляла сеть чешской разведки, созданная Восковым и Каламатьяно. А кроме того, как вспоминал сам писатель: «Моей задачей являлось вступить в контакт с партиями, враждебными правительству, с тем чтобы выработать схему, как удержать Россию в войне и предотвратить приход к власти большевиков, поддерживаемых Центральными Державами» [88].

Но вот здесь концы с концами не сходятся. В контакты он вступил не с «партиями, враждебными правительству», а с самим правительством. Моэм, как и Раймонд Робинс, стал очень близким советником Керенского. Примечательный факт — сразу же по прибытии в Россию, 31 августа, Моэм стал клиентом американского «Нэйшнл Сити Бэнк». А в книге вкладчиков этого банка обнаруживается и имя секретаря Керенского Давида Соскиса. Причем клиентом он был весьма солидным, со вкладом, «значительно превышающим 100 тыс. рублей» [85]. Вероятно, тоже получил на «расходы по своему усмотрению», как Брешко-Брешковская.

Осенью 1917 г. из США в Россию прибыли и два особенных гостя. Во Владивосток приехал Александр Краснощеков (Абрам Краснощек, он же Тобинсон). Давний эмигрант из нашей страны, он получил гражданство США, закончил Чикагский университет, стал адвокатом и управляющим образовательной организации при Чикагском университете. То есть хорошо знал профессора Сэмюэла Харпера, руководителя неофициальной разведывательной организации Крейна.

В России Краснощеков-Тобинсон отправился как корреспондент газеты «Чикаго Дейли Ньюс» (принадлежавшей Крейну). Но во Владивостоке он журналистикой вообще не занимался, появился в Советах. Представился не адвокатом, а «рабочим» и поразительным образом почти сразу же выдвинулся в лидеры большевиков на Дальнем Востоке. Хотя одновременно поддерживал очень теплые отношения с генеральным консулом США Харрисом.

А в Мурманск приплыл из США эмигрант Михаил Юрьев, сотрудничавший с Троцким в «Новом мире». Его здесь никто не знал, но Юрьев, как и Краснощеков, неведомым путем сумел мгновенно выдвинуться в местные лидеры. Буквально через день после прибытия он стал товарищем председателя Мурманского совета, а вскоре председателем. Два человека, приехавших из Америки, взяли под контроль два ключевых порта России! Шла подспудная подготовка к неким грядущим событиям.

Приближение катастрофы чувствовали многие. Британские фирмы в России уже с августа начали сворачивать дела, закрывать свои предприятия и представительства. Зато осень 1917 г. стала поистине золотым временем для «Нэйшнл Сити Бэнк»! Как и для второго иностранного банка «Лионский кредит» и двух совместных, «Русско-английского» и «Русско-французского банка». А «Нэйшнл Сити Бэнк» был самым солидным из них. Через него потекли за рубеж миллионы от Гинцбурга, Гукасова, других банкиров и промышленников. Несли большие вклады аристократы, великие князья.

Царское правительство, давая разрешение «Нэйшнл Сити Бэнк» на открытие филиала, оговорило предельные капиталы, с которыми ему разрешено работать в России — 25 млн рублей для каждого из двух отделений. В августе суммы, принятые от российских вкладчиков, многократно перевалили за эти лимиты. Но ведь министром финансов был Терещенко. Он, как и Керенский, поддерживал очень тесные отношения с американцами. В воспоминаниях иностранных дипломатов в 1917 г. неоднократно мелькает: заглянув к американскому послу, заставали у него Терещенко. На банковские нарушения он закрывал глаза.

Но кроме открытых операций с переводом ценностей осуществлялись и тайные. В сентябре некий Н. Стайнс с разрешения министерства финансов России и при посредничестве «Нэйшнл Сити Бэнк» вывез через Владивосток 40 пудов платины, адресованных министру торговли США [85]. История осталась до сих пор не объясненной. С какой целью вывезли огромные ценности? Если оплата, то за что? Операция осуществлялась на правительственном уровне, но никаких соглашений не заключалось. Впрочем, были и другие необычные явления. США никогда не давали разрешения открывать у себя иностранные банки. Но в 1917 г. штат Нью-Йорк вдруг сделал исключение для «Русско-Азиатского банка» Путилова и Животовского! Он открыл филиал в Америке — и через него тоже стали переводиться средства из нашей страны на счета в США [98].

Осенью «бегство капитала» приняло такие размеры, что в России стало не хватать наличных денег. Задерживалась выплата жалованья. Это вызывало возмущение, забастовки и играло на руку большевикам. Мало того, переводя средства за границу, промышленники стали замораживать предприятия. К октябрю закрылось до тысячи больших заводов и фабрик. Сотни тысяч людей остались без работы. Но их зазывали в Красную гвардию. Там деньги были, и платили больше, чем на предприятиях.

А Германское командование решило подтолкнуть русских к сепаратному миру — создать угрозу Петрограду. 29 сентября начало частную операцию, высадку десантов на Моонзундских островах у берегов Эстонии. Они прикрывали вход в Финский залив, подступы к столице. Разложение нашей армии сказалось в полной мере. Сопротивление оказали только отдельные подразделения и батареи. Гельсингфорс был совсем рядом, но главные силы флота на помощь защитникам не пришли. За неделю архипелаг был захвачен, немцы высадились в Эстонии.

Временное правительство начало составлять планы эвакуации Петрограда, вывозить ценности. Но и большевики не на шутку встревожились. Вдруг правительство переедет в Москву? Ускользнет из города, где уже распропагандированы массы рабочих, солдат, матросов? В Москве всю подготовку пришлось бы начинать заново. Большевики возбудили шумную кампанию: «Правительство покидает столицу, чтобы ослабить революцию!», «Хотят задушить революцию штыками германского империализма».

Под предлогом защиты столицы от немцев Петроградский Совет постановил создать Военно-революционный комитет (ВРК). Напряженность в Петрограде нарастала, люди боялись и немцев, и революции. Руководство Смольного института благородных девиц решило отправить своих воспитанниц в безопасный Новочеркасск. А здание по ордеру Петроградского Совета сразу занял ВРК. Оно превратилось в штаб большевиков.

А вот Англия и Франция оказались неприятно удивлены. До сих пор Временное правительство беспрекословно слушалось их. Но осенью оно вдруг стало выходить из повиновения! Британские и французские дипломаты требовали навести порядок, покончить с большевиками. Нет, Керенский уклонялся. Бьюкенен дошел до угроз. Поставил вопрос ребром, что иначе англичане прекратят поставки. Но и Керенский взбрыкнул, назвал это шантажом. Тогда британский посол уже без всяких дипломатических реверансов «намекнул», что Англия может сделать ставку на других политиков. Но министр-председатель нахамил! Выдал в ответ, что и он может послать телеграмму с выражением сочувствия ирландским сепаратистам Шин Фейн [13].

После этого послы Англии, Франции, Италии и США договорились устроить коллективный демарш, составили совместную ноту. Если не будет осуществлено «решительных мероприятий», союзники прекратят поставки военного имущества и кредитование России. Однако даже такое не помогло. Керенский в ответ разразился упреками в адрес держав Антанты! Обвинил их, что они в свое время поддерживали царя, а не «призывали его к ответу» [88]. Ситуация становилась совершенно непонятной. Союзники были единственной опорой Временного правительства, привели к власти самого Керенского, а он позволял себе такие выходки. Впрочем, разгадка была простой. Александр Федорович чувствовал поддержку США. Американский посол Френсис в последний момент отказался подписать общую ноту и участвовать в демарше дипломатов. В дальнейшем продолжалось то же самое, и Бьюкенен жаловался Ллойд Джорджу, что Френсис саботирует выработку «общей политики Запада в отношении кабинета Керенского». А британский военный атташе Нокс докладывал в Лондон, что чрезвычайно быстро растет влияние на Керенского со стороны Раймонда Робинса [88].

Но и Керенский 1 октября направил к Ллойд Джорджу своего личного доверенного посланца. Им оказался Сомерсет Моэм! Он за месяц сумел стать одним из ближайших лиц в окружении министра-председателя. Через него Керенский передал британскому премьер-министру просьбу отозвать Бьюкенена. А кроме того, сообщал, что Россия больше воевать не может, поэтому предлагал заключить мир «без аннексий и контрибуций». Миссии Моэма придавалось такое значение, что в его распоряжение выделили эсминец, дорожили каждым часом. Но у писателя-шпиона было и свое начальство — Вайсман. Судя по всему, Моэм получил приказ не вмешиваться. Он надолго остановился в Норвегии и в Англию прибыл лишь 18 ноября, когда послание Керенского утратило всякий смысл.

Правительство Керенского не только через Моэма, но и по другим каналам сообщило союзникам, что Россия больше не способна вести войну. По данному вопросу 28 октября должна была собраться конференция в Париже. Мало того, на 5 ноября был назначен Съезд советов крестьянских депутатов. На нем намечалось обсудить эсеровскую аграрную программу. Еще немного — и надежды солдат на скорый мир могли связаться с правительством. А надежды крестьян на раздел казенных и помещичьих земель — с эсерами. Таким образом, большевиков уже очень «поджимало»! Наконец, в ноябре были назначены выборы в Учредительное Собрание — вся борьба с Временным правительством «за власть Советов» теряла смысл! Оно ведь и было «временным» — должно было передать полномочия Учредительному Собранию!

Ленин в Финляндии вообще стал нервничать. Без него партия отбивалась от рук. Вокруг Зиновьева и Каменева группировались соглашатели, боявшиеся повторения июльского провала. А «предпарламент» и выборы в Учредительное Собрание обнадеживали их, что сами-то они неплохо устроятся и без восстания. Станут депутатами нового парламента, может, кто-то и в правительство попадет. Другая часть большевиков нацеливалась на захват власти, но ее возглавлял Троцкий. Ленин не тешил себя иллюзиями, уступит ли тот первое место в случае победы. Он тайно вернулся в Петроград.

10 октября на квартире меньшевика Суханова (Гиммера) состоялось заседание ЦК большевиков. Ленин пришел переодетым и загримированным, в наряде протестантского пастора. Невзирая на возражения Каменева и Зиновьева, была принята резолюция о восстании. Сценарий намечался такой же, как летом. Прикрыться съездом Советов рабочих и солдатских депутатов. Свергнуть Временное правительство и передать власть съезду. Он должен был состояться еще в сентябре, но ЦИК Советов постановил: скоро будет Учредительное Собрание, поэтому созывать съезд нецелесообразно. Теперь большевики самочинно, от имени Петроградского Совета начали рассылать по России телеграммы, что съезд состоится 20 октября, предписывали присылать делегатов. ЦИК протестовал. Но, когда понял, что сорвать съезд не получится, смирился и подтвердил указания о выборах делегатов. Правда, прикинули, что к 20-му они не успеют собраться. Дату перенесли на 25 октября.

Но подготовка велась без Ленина. ЦК принял решение, что он должен по-прежнему скрываться. Хотя выглядит это очень странно. Арест ему уже не грозил, всех мятежников давно выпустили из тюрем. От покушений со стороны врагов в Смольном ему можно было обеспечить сильную охрану. А на конспиративной квартире Фофановой, где он прятался, его опекал единственный телохранитель — финн Эйно Рахья. Невольно напрашивается подозрение, что товарищи преднамеренно оттирали Ленина, чтобы не мешал действовать так, как они считали нужным.

Но и Владимир Ильич вел тайную деятельность. Писатель-историк Аким Арутюнов, хорошо знавший хозяйку квартиры Фофанову, собрал ее воспоминания [2]. Она рассказывала, что Ленина навещали Свердлов и некоторые другие лица. Рахья куда-то уходил, приносил письма, деньги, однажды притащил целый сундук, набитый пачками десятирублевок и шведских крон. А 15 октября Ленин предупредил, что к нему придут «финские товарищи», «которые вместе с ними ехали в пломбированном вагоне из эмиграции». Рахья вечером привел двоих, но это были не финны. С Лениным они разговаривали по-немецки и очень хорошо владели этим языком [98]. Кстати, ни одного финна в «пломбированном вагоне» не было. А вот двое офицеров германской разведки были — капитан фон Планетц и лейтенант фон Бюринг.

И как раз после этого таинственного визита пружина заговора стала раскручиваться. 16 октября состоялось расширенное заседание ЦК большевиков с делегациями Петроградского Совета, профсоюзов, солдатских и фабрично-заводских комитетов, подтвердившее решение о восстании. С 17 октября рабочие по ордерам ВРК стали получать оружие с казенных складов под предлогом защиты Петрограда от немцев и «корниловцев».

Правда, 18 октября разразился скандал. Каменев и Зиновьев опубликовали в газете Горького «Новая жизнь», что они не согласны с курсом ЦК на восстание. Ленин разъярился, обвинял их в предательстве, требовал исключить из партии. Хотя ЦК на это не пошел. Да и особого секрета уже не было. Подготовка обсуждалась на широких собраниях [66]. Любое правительство успело бы раздавить мятеж в зародыше. Но правительство Керенского не просто бездействовало, оно будто специально расчищало путь большевикам!

А действиями министра-председателя руководили его советники! Британский атташе Нокс доносил в Лондон, что очень опасные идеи внушает Керенскому Робинс. А именно, перехватить у Ленина лозунги о мире и земле — разделить ее между крестьянами. Керенский безоговорочно слушался американского друга. В октябре правительство приняло закон, которым «временно», до решения Учредительного Собрания, вся земля отдавалась крестьянам. Это привело к анархии в деревне и массовому дезертирству из армии — делить землю.

Ну а для межсоюзнической конференции Антанты в Париже выработали такие предложения, что союзники оказались в шоке: «мир без аннексий и контрибуций», «отмена тайной дипломатии». Вместо того чтобы отдать Эльзас и Лотарингию Франции, в этих областях предлагалось провести плебисцит. Англичан взбесило требование «нейтрализации Суэцкого канала», американцев — «нейтрализации Панамского канала». Союзники восприняли эти пункты как плевок в лицо. И только сейчас они вдруг обратили внимание: имеет ли право Временное правительство «легитимно представлять нацию»? Бальфур вызвал российского посла в Лондоне Набокова и заявил: «Не следует создавать прецедент для ведения переговоров, когда исключительные прерогативы получают фактически частные лица».

Если в марте 1917 г. западная пропаганда внушала своим обывателям восторги «демократическим правительством России», то в октябре инициативы Керенского помогли перечеркнуть эти симпатии. А Робинс, надавав министру-председателю «полезных советов», попросту «умыл руки». Он объявил, что «разочаровался»: «Я не верю в Керенского и его правительство. Оно некомпетентно, неэффективно и потеряло всякую ценность». Американский журналист Джон Рид уже за неделю до революции взял интервью у Троцкого — тот расписывал, какую политику будет проводить новое большевистское правительство.

20 октября в петроградской гостинице «Европейская» состоялась тайная встреча. Присутствовали руководители Американской миссии Красного Креста Томпсон и Робинс, глава английской военной миссии генерал Нокс и от Временного правительства генерал Неслуховский. Американцы высказали свое мнение: Керенского надо менять. Англичанин согласился. Но и Неслуховский поспешил доложить о встрече вовсе не Керенскому. Он давно был связан с большевиками, в 1905 г. на его квартире жил Ленин. Именно ему генерал передал столь важную информацию. А Владимир Ильич крайне встревожился. Союзники собирались менять Керенского — но на кого? Напрашивалось предположение, что на… Троцкого.

Но следующий день после встречи в «Европейской» на совещании ЦК уточнялся срок выступления. II Съезд Советов должен был открыться 25 октября, и Троцкий наметил переворот на 26-е. Однако Ленин вмешался очень агрессивно, назвал такой срок «полным идиотизмом» или «полной изменой». Доказывал: «24 октября будет слишком рано действовать — для восстания нужна всероссийская основа, а 24-го не все еще делегаты на съезд приедут. С другой стороны, 26 октября будет слишком поздно действовать: к этому времени съезд организуется. Мы должны действовать 25 октября — в день открытия съезда, так, чтобы сказать ему — вот власть…».

Ленин боялся того же, что случилось в июне — если съезд запретит восстание! Но почему он бросил обвинение в «полной измене»? Очевидно, заподозрил, что выступление оттягивают преднамеренно. Чтобы потом, опираясь на решение съезда, скомандовать «отбой». Нет, действовать требовалось от имени съезда, но без съезда! Поставить его перед свершившимся фактом. Вот власть! Это сразу перетянет к большевикам всех колеблющихся. Кто же отказывается от власти?

А Керенский даже в последние дни перед переворотом имел полную возможность предотвратить его. Стоило всего лишь захватить Смольный, разогнать ВРК, и вся его деятельность оказалась бы парализованной. Начальник штаба Ставки генерал Духонин запрашивал Керенского: прислать ли надежные войска? Но министр-председатель отвечал, что опасности нет. Если большевики выступят, тем хуже для них, так как «все организовано»: «Сейчас в Петербургском гарнизоне идет усиленная попытка военно-революционного комитета совершенно оторвать полки от командования. Сегодня они разослали явочных комиссаров… думаю, что мы с этим легко справимся…».

Да, ВРК рассылал комиссаров, планомерно брал под контроль воинские части, заводы и другие объекты. Контрразведка предлагала арестовать ВРК как явно противозаконное формирование. Но за два дня до революции Керенский запретил трогать этот орган! А 24 октября столичные жители были огорошены воззванием: «К населению Петрограда! Корниловцы мобилизуют силы, чтобы раздавить Всероссийский съезд Советов и сорвать Учредительное Собрание! Петроградский Совет берет на себя охрану революционного порядка. При первой попытке темных элементов вызвать на улицах смуту, грабежи, поножовщину или стрельбу преступники будут стерты с лица земли». [66]. На улицах появились вооруженные солдаты. Никто не знал, кто они — за Советы? Или это «корниловцы»?

Но Керенский, который в дни «корниловского мятежа» сам себе присвоил диктаторские полномочия, теперь вместо этого зачем-то отправился на заседание «предпарламента». Произнес длинную речь, разъяснял: он всегда стремился, «чтобы новый режим был совершенно свободен от упрека в неоправданных крайней необходимостью репрессиях и жестокостях», что «до сих пор большевикам предоставлялся срок для того, чтобы они могли отказаться от своей ошибки». Но, поскольку они не отказались и нужны решительные меры, Керенский… испрашивал на это одобрение «предпарламента»!

Какое там одобрение! При обсуждении депутаты перессорились. За день до своего разгона «предпарламент» 122 голосами против 102 при 26 воздержавшихся выразил… осуждение деятельности правительства. Ну а «ликвидация конфликта с большевиками», как некий второстепенный вопрос, была поручена «комитету общественного спасения», которого еще не существовало. Его предстояло создать из городской думы и представителей разных партий.

А Ленин по-прежнему сидел на квартире Фофановой. ЦК запрещал ему идти в Смольный! Уверял, что еще рано и опасно. Владимир Ильич был взвинчен, психовал, получая записки с очередными запретами [2, 96]. Вечером он отбросил решение ЦК. Переоделся, загримировался и в сопровождении Рахьи двинулся в Смольный. Впрочем, Ленин знал своих соратников как облупленных. Никогда им полностью не доверял. Но у него имелся тайный козырь, о котором не знало даже большинство ЦК. Находясь в Финляндии, он договорился о помощи с местными властями и председателем Областного комитета армии, флота и рабочих Финляндии Смилгой. Сам Смилга вспоминал: «План наш заключался в том, что если революционным рабочим и солдатам Петрограда не удастся сразу захватить весь город, то в таком случае дело должен был решить я при помощи войск из Финляндии».

24 октября ни о какой неудаче речи не было. Восстание еще не начиналось. Тем не менее Смилга в полночь получил условную телеграмму. В Гельсингфорсе были подняты матросы, финские отряды, готовились суда для их перевозки в столицу. А ближе всего до Петрограда было из Выборга. Там генерал Свечников погрузил в эшелоны 1900 солдат и офицеров. Это были подразделения боевой 106-й дивизии, а не тыловой сброд, и вооружены они были хорошо — 12 пулеметов, 4 орудия (для сравнения, у ВРК было только 1 орудие, и не нашли артиллеристов, умеющих с ним обращаться [16]).

А тем временем Ленин и Рахья пришли в Смольный. Воспользовались толчеей у входа, проскочили в здание. Ленин нежданно нагрянул в штаб ВРК, ошеломив Троцкого, и выложил свой козырь: в Петроград движутся крупные силы. Причем верные лично ему. Начинать восстание он потребовал немедленно. У Троцкого случился нервный припадок: ещё вчера на заседании Петроградского Совета он заявлял, что «вооруженный конфликт накануне съезда не входит в наши планы». Но сейчас оказался вынужден уступить Ленину верховное руководство. А значит, и первое место в будущей власти.

Только теперь полетели команды — вперед! Ночью отряды ВРК разошлись по городу занимать важнейшие объекты. Стоит отметить, что решение Ленина, вызвавшего подмогу из Финляндии, в любом случае оказалось оправданным. Невзирая на работу, проделанную Троцким, сил у ВРК оказалось совсем мало. Вызвать матросов Кронштадта до сих пор никто не удосужился. А части Петроградского гарнизона, хоть и признали подчинение ВРК, но помогать большевикам не спешили. Объявляли «нейтралитет» и сидели в казармах. Выжидали — чья возьмет?

Но от июльского беспорядочного мятежа картина отличалась, как небо и земля. Действовали небольшие группы, от 10 до 50 человек. Однако они по единому плану занимали телеграф, телефонную станцию, банки, вокзалы, мосты. Иногда они даже открыто сменяли прежние караулы — у большевиков оказались все гарнизонные пароли на эту ночь. Кто разработал такой план? Сугубо штатский Ленин? Очень похоже, что его неслучайно навещали «финские товарищи», прекрасно говорившие по-немецки. Впрочем, в Питере были и другие германские профессионалы.

Происходило все тихо, спокойно. Город спал, а его захватили за несколько часов! И если у большевиков на начальном этапе было совсем мало сил, то у Временного правительства их вообще не оказалось. Керенский начал предпринимать хоть какие-то действия только в 4 часа утра, когда почти все ключевые объекты в городе уже были в руках большевиков. Из Генштаба он стал рассылать приказы по казачьим частям и юнкерским училищам, призывая их на защиту правительства. Но в октябре 1917 г. юнкера были из студентов, гимназистов. Многие только начали учебу, не умели заряжать винтовки. И вдобавок на них тоже распространялась армейская «демократия». В училищах собирались юнкерские комитеты, обсуждали — выступать или нет? Выносили на общие собрания…

Ставке Керенский тоже приказал выслать войска. Но в Могилеве, в штабе генерала Духонина, обстановку контролировал генерал Михаил Бонч-Бруевич. А ближайшим к Петрограду Северным фронтом командовал его приятель генерал Черемисов, которого большевики уже обработали и купили, посулив высокую должность. Приказ Керенского Черемисов не стал выполнять, а огласил солдатскому фронтовому комитету (он был большевистским). А когда в Ставке узнали об этом и запросили разъяснений, генерал ответил, что в Могилеве отстали от жизни, что в Петрограде уже другое правительство и Керенский больше не Верховный Главнокомандующий — скоро на этот пост будет назначен он, Черемисов.

Лишь утром к Генштабу подошли некоторые подразделения юнкеров. Им поставили задачу вернуть телефонную станцию и телеграф. Сунулись туда — их полили пулями, а у многих юнкеров даже патронов не было, пошли назад. Но и Керенского в Генштабе уже не было. Он укрылся в американском посольстве, ему дали дипломатическую машину с флажком США, и министр-председатель сбежал — солгал первое попавшееся, будто едет встречать какой-то несуществующий батальон. Никаких инструкций своим помощникам Керенский не оставил.

На какое-то время взялся руководить его заместитель в правительстве, министр торговли и промышленности Коновалов. Но единственное, что он сделал — отправил в отставку командующего Петроградским округом Полковникова, чем окончательно развалил попытки обороны. Уполномоченным по «водворению порядка» в Петрограде был назначен абсолютно штатский человек, министр государственного призрения Кишкин. Но в Зимнем дворце, где собралось правительство, главной фигурой стал не он, а два его заместителя — Петр Рутенберг и Петр Пальчинский (в ВПК он был заместителем Гучкова, а Керенский назначил его генерал-губернатором Петрограда).

Утром 25 октября через радиостанцию крейсера «Аврора», стоявшего в столице на ремонте, на весь мир разлетелось воззвание «К гражданам России! Временное Правительство низложено. Государственная власть перешла в руки органа Петроградского Совета — Военно-революционного комитета». В Петрограде было еще достаточно частей и училищ, которые с запозданием соглашались выступить в поддержку правительства. Но вся связь была в руках большевиков. Командиры, звонившие в Генштаб, получали фальшивые указания, что мятеж уже подавлен и помощь не требуется. Ближе к вечеру им стали давать другой ответ — что Временное правительство отказалось от власти и защищать больше некого.

А само Временное правительство в Зимнем дворце оказалось отрезано от внешнего мира. Хотя никакой серьезной осады не было. Отряды ВРК выставили лишь патрули вокруг. Сквозь жиденькое оцепление проходили все, кто хотел. Но и серьезной обороны не было. На защиту дворца собрались несколько рот юнкеров, рота женского ударного батальона, две сотни казаков, добровольцы-офицеры. Зимний дворец неприспособлен для боя — множество окон, входов. А сборным гарнизоном никто не руководил, людей расставили кое-как, даже не покормили, сидели голодными.

Ну а в Смольном открылся II съезд Советов рабочих и солдатских депутатов. Опасения Ленина, что он мог проголосовать против переворота, оправдывались. Невзирая на подтасовки с мандатами, большевики не набирали большинство — у них было лишь 300 делегатов из 670. Заседание открыл Троцкий и с ходу зачитал воззвание о низложении Временного правительства. Эсеры, меньшевики, бундовцы, возмутились. Заявляли, что большевики предрешают волю съезда. Лев Давидович цинично выкрутился: «Воля съезда предрешена огромным фактом восстания петроградских рабочих и солдат». Почти все партии в своих выступлениях осуждали большевиков.

Но в Смольном присутствовали и другие люди. Спрашивается, какое отношение к Советам имел полковник Раймонд Робинс? Однако он со своим переводчиком и агентом Алексом Гумбергом оказался на съезде. Причем был отлично информирован обо всем происходящем. Альберт Вильямс вспоминал: почти никто из делегатов не догадывался, что Ленин в Смольном, а Робинс и Гумберг об этом знали [24]. Всесторонней информацией об обстановке располагали и американские корреспонденты — их группа четко попадала именно туда, где в данный момент происходило самое главное [24, 66].

К вечеру силы большевиков стали расти. Из Выборга прибыли контингенты генерала Свечникова. В Неву вошли корабли с подмогой из Гельсингфорса и Кронштадта. А в городе уже пошли слухи, что большевики взяли верх. Воинские части, до сих пор державшие «нейтралитет», стали объявлять себя сторонниками победителей. Рассказы о «царских богатствах» влекли их к Зимнему дворцу. Зато число защитников уменьшалось. То одно, то другое подразделение вступало в переговоры с осаждающими, и их пропускали уйти. Казаки оказались монархистами. С благоговением осматривали комнаты, где жил сам царь. Но оценили обстановку, мальчишек-юнкеров, ударниц — и махнули рукой: «Мы думали, что здесь серьезно, а тут дети, бабы да жиды» [74]. Тоже покинули дворец.

Через боковой вход в Зимний явился Григорий Чудновский — один из сотрудников Парвуса, а весной 1917 г. — спутник Троцкого, ехавший с ним вместе из США. Юнкера хотели арестовать его, но оказалось, что Пальчинский и Рутенберг хорошо с ним знакомы, повели какие-то переговоры. Потом Чудновский пришел во второй раз и предъявил ультиматум — сдаться, иначе откроют артиллерийский огонь. Приказ обстрелять дворец ВРК послал в штаб моряков, на минный заградитель «Амур». Но их артиллеристы доложили: мешает «Аврора», стоящая между «Амуром» и дворцом. Переслали приказ на «Аврору». Там прикинули, что может стрелять носовое орудие, но калибр у него был гораздо больше, чем у пушек «Амура», 6 дюймов (152 мм). Разрушения были бы очень значительные. Решили, что для острастки достаточно пальнуть холостым. Около 22 часов «Аврора» подала голос. Этот единственный ее выстрел отнюдь не был сигналом к атаке. Он прозвучал сам по себе, попугать защитников.

Но и в Смольном он переполошил съезд Советов. Меньшевик Мартов и поддержавшие его партии потребовали от большевиков прекратить боевые действия и начать переговоры. Те отказались, и большинство делегатов в знак протеста покинуло съезд. Отправились к Зимнему, разъединить враждующие стороны. Хотя вокруг дворца оцепление было уже плотным, и матросы не пустили их. А после «Авроры» стали стрелять орудия Петропавловской крепости. Во дворец было три попадания. Командиры несколько раз назначали атаку, сговаривались о сигналах. Матросы и солдаты открывали пальбу, а с места не двигались, рисковать никто не хотел.

Но среди ночи бойцы дивизии Свечникова и группы моряков стали пролезать в окна со стороны Невы и Невского проспекта, постепенно занимая помещения дворца. А через тот же боковой вход, где ходили парламентеры во главе с Чудновским, тоже стали проникать маленькие группы. Здесь охранение юнкеров еще держалось, требовало от появившихся противников разоружиться. Они послушно отдавали винтовки. Но именно это был «штурм Зимнего». Когда скопилась толпа «арестованных», они кинулись на юнкеров и разоружили их. Появились Чудновский и Антонов-Овсеенко, они уже знали, куда идти.

В 1 час 50 минут ночи этот отряд нагрянул в Малую столовую, где заседало правительство. Антонов-Овсеенко объявил его низложенным. А Пальчинский тихо пояснил: «Всё в порядке: наши договорились с вашими». Внутри дворца никаких боев не было. Министров отправили в Петропавловскую крепость. Антонов-Овсеенко лично сопровождал их во избежание эксцессов. Беспокоиться за свою судьбу им было нечего, через некоторое время всех отпустили на свободу. Среди осаждающих было убито 6 человек. Потери защитников неизвестны. За что проливали кровь те и другие? Вопрос остается открытым. «Наши договорились с вашими». При взятии дворца присутствовали американцы — Рид, Вильямс, Брайант, Гумберг. Добросовестно зафиксировали происходившее [16, 66].

Между тем в Смольном от съезда осталось одно название. Большинство делегатов ушло. Вместо них в зал набилась посторонняя публика, слонявшаяся по коридорам — солдаты, матросы, сотрудники аппарата Петроградского Совета. Атмосфера была неуверенная, тревожная. Да и правомочность съезда стала непонятной, он никого не представлял. Но все вопросы и сомнения Троцкий обошел стороной. Перевел стрелки, представив в качестве «сенсации» Ленина — большинство собравшихся впервые узнало, что он на съезде.

А через некоторое время на сцене появился торжествующий Каменев, зачитал известие о взятии Зимнего дворца и аресте Временного правительства. Настроения сменились бурным ликованием. Уже ближе к утру съезд (или то, во что он превратился) образовал новое правительство — Совет Народных Комиссаров. Список был составлен заранее, на кулуарных собраниях. Теперь его лишь утвердили. Возглавил Совнарком Ленин. Троцкий стал наркомом иностранных дел…

Но факты свидетельствуют, что опасения Ленина остаться «за бортом» имели под собой реальную почву. Его самовольный поход в Смольный, вызов войск из Финляндии сыграли решающую роль. Судя по всему, американцы до последнего момента не сомневались в победе своего ставленника. Потому что газета «Нью-Йорк Таймс» поспешила оповестить всю Америку: глава нового революционного правительства — Троцкий. Но публикация в столь почтенной газете оказалась вдруг ошибочной…

На работе в миссии Красного Креста состоял и Джон Рид. Если почитать его книгу «10 дней, которые потрясли мир», написанную на основе журналистских публикаций, то и здесь увидим: главный вождь революции — Троцкий. Ленин упоминается лишь вскользь, как второстепенная фигура. Статьи Рида в американской прессе и собираемые им материалы для книги готовили пиар именно для Льва Давидовича.

Кстати, еще многозначительные факты. На ноябрьскую Межсоюзническую конференцию Антанты от США ехал Хауз. Его полномочия были письменно оформлены 24 октября (по старому стилю — 11 октября). Они адресовались правительствам Англии, Франции и Италии. Без России! За две недели до переворота в Вашингтоне уже знали, что с Временным правительством переговоры вести не придется… А в начале ноября Россию покинул Крейн. Выехал в нашу страну на одном пароходе с Троцким, поучаствовал в миссии Элиху Рута. Потом полагал необходимым зачем-то оставаться в России. А после Октябрьской революции, очевидно, счел, что его задачи в нашей стране исчерпаны. Ну а Вильсон тогда же, в ноябре 1917 г., дал указание своим министрам и дипломатам «не вмешиваться в большевистскую революцию».

В целом же сквозь ложь, маскировки, нагромождения отвлекающих теорий и воспоминаний картина вскрывается довольно определенная. Февраль сделали англичане — и американцы подсуетились, кое в чем помогли. Октябрь сделали американцы, умело используя при этом германских агентов и ставленников. Использовали втемную. В Берлине торжествовали собственный успех.

Ленин был связан однозначными обязательствами перед Германией. Обретя власть, он сразу начал расплачиваться по счетам. 26 октября (8 ноября) большевики разослали всем воюющим державам ноту с предложением «о перемирии и демократическом мире без аннексий и контрибуций». При этом разъяснялось: если союзники не поддержат инициативу, Россия начнет переговоры сама. Германский канцлер Гертлинг отмечал: «Это было целью деятельности, которую мы вели за линией русского фронта — прежде всего, стимулирование сепаратистских тенденций и поддержка большевиков. Только тогда, когда большевики начали получать от нас по различным каналам… поток денежных средств, они оказались в состоянии создать свой орган “Правда”, проводить энергичную пропаганду и расширить свою прежде узкую базу партии. Теперь большевики пришли к власти… Возникшее напряжение в отношениях с Антантой обеспечит зависимость России от Германии…».

А министр иностранных дел Австро-Венгрии Чернин писал Гертлингу: «Если сторонники Ленина преуспеют в провозглашении обещанного перемирия, тогда мы одержим полную победу на русском секторе фронта… Поскольку программа максималистов (большевиков. — Авт.) включает в себя право на самоопределение нерусским народам России… нашей задачей будет сделать так, чтобы желание отделения от России было этими нациями выражено… Порвав с державами Запада, Россия будет вынуждена попасть в экономическую зависимость от Центральных Держав, которые получат возможность проникновения и реорганизации русской экономической жизни».

В Бресте советская делегация завязала мирные переговоры с Германией, Австро-Венгрией, Болгарией и Турцией. Конечно же, правительства Антанты выразили возмущенные протесты. Но… и они не отвернулись от большевиков. Посольство США в Петрограде и Американская миссия Красного Креста очень оживленно контактировали с новой властью. 18 ноября Бьюкенен встревоженно доложил в Лондон: «Американцы играют в собственную игру и стремятся сделать Россию американской резервацией, из которой англичане должны быть удалены и как можно дальше» [88].

А связи и впрямь стали плодотворными. Секретарь миссии Красного Креста Борис Рейнштейн перешел на службу к Троцкому, возглавил у него Бюро международной пропаганды. Сотрудниками этого бюро стали и журналисты Рид, Вильямс, Луиза Брайант. Писали литературу и прокламации для распространения среди германских солдат. Интерес получался взаимным. Большевики строили проекты «мировой революции». Но и планы Вильсона и Хауза предусматривали подорвать Германию революцией. Из России это было делать весьма удобно. Глава миссии Красного Креста Уильям Б. Томпсон писал: «После свержения правительства Керенского мы материально помогли распространению большевистской литературы как через агентов, так и разбрасыванием с самолетов».

Очень важный пункт плана Хауза по выведению Америки на роль мирового лидера касался и «фактического пересмотра системы международных отношений». Ведь европейские державы были переплетены договорами и соглашениями, заключенными без участия США, они вступили в войну «на новенького». Чтобы навязать свои условия, требовалось порушить прежнюю систему. Сделать это предполагалось под лозунгом «отмены тайной дипломатии». Хауз писал: «Все старые договоры должны были быть денонсированы и дискредитированы» [4].

Такую задачу выполнил Троцкий. Заняв пост наркома иностранных дел, он сразу же занялся разбором документов МИД. Среди тех, кто участвовал в данной операции, известны профессор Михаил Покровский, Карл Радек, выпускник Сорбонны и полиглот Ион Залкинд, британский разведчик Артур Рэнсом, английский журналист Филипп Прайс. Были и какие-то другие специалисты. 23 ноября началась публикация тайных договоров. 25 ноября их взялась перепечатывать «Нью-Йорк Таймс», за ней британская «Манчестер гардиан». Разразился грандиозный международный скандал.

Президент Вильсон назвал публикацию договоров «высокими стандартами в международных отношениях». Он сам активно поучаствовал в раздувании шумихи, после чего объявил, что прежняя европейская дипломатия никуда не годится, должна быть осуждена и похоронена. Теперь руки оказались развязаны, и американцы принялись строить новую дипломатию. Такую же тайную и куда более грязную. 5 января 1918 г. Хауз записал в дневнике: «Президент уже ожидал меня. Мы принялись за дело в половине десятого и кончили переделывать карту мира, как и хотели, в половине двенадцатого» [4]. Результатом стали знаменитые «Четырнадцать пунктов» послевоенного переустройства мира, которые Вильсон продиктовал державам Антанты.

Со своей стороны и американцы готовы были помочь большевикам. Ленин и Троцкий истратились на революцию, с деньгами было совсем худо. Но Томпсон и Робинс посетили Троцкого. После беседы с ним, 2 декабря, Томпсон направил запрос Моргану — перечислить 1 млн долларов [70]. Сохранилась фотокопия ответной телеграммы Томпсону от Моргана от 8 декабря: «Ваша вторая телеграмма получена. Мы выплатили “Нэйшнл Сити Бэнк” один миллион долларов согласно инструкции — Морган». 12 декабря банкиры, входившие в организацию Американского Красного Креста, вели переговоры о выплате большевикам еще 2 млн долл.

А Томпсон передал руководство миссией Красного Креста Робинсу и выехал на родину. Он увозил полную подборку тайных договоров, найденных Троцким. По дороге Томпсон остановился в Англии. Сюда же прибыл Ламот — помощник Хауза и банкир, партнер Моргана. 10 декабря они провели переговоры с Ллойд Джорджем, убеждая его поддержать большевиков. При этом Томпсон представил британскому премьер-министру свой меморандум. Указывал, что признание ленинского правительства невозможно — большевики уже ведут переговоры с Германией. Но связи необходимы, и нужно их перевести на неофициальный уровень. В этом же меморандуме Томпсон с предельной откровенностью пояснил, с какой целью предпринимались все усилия: «Россия вскоре стала бы величайшим военным трофеем, который когда-либо знал мир».

Конечно же, и большевики шли на уступки зарубежным партнерам. В дни переворота, когда Красная гвардия в числе важнейших объектов занимала банки, для двух было сделано исключение — для «Нэйшнл Сити Бэнк» и «Лионского кредита». В план восстания эти объекты не включили. А 15 декабря Совнарком принял декрет о национализации банков. Он не коснулся тех же самых «Нэйшнл Сити Бэнк» и «Лионского кредито». Правда, в Москве красногвардейцы явились в отделение «Нэйшнл Сити Бэнк» и выгнали служащих. Но это была самодеятельность местных властей. Стоило послу Френсису обратиться к Троцкому, как Совнарком приказал своему воинству убраться вон [85]. Зачем же обижать американцев и перекрывать канал, по которому идут деньги?

Общей участи избежал и Сибирский банк, через который шло финансирование большевиков из шведского «Ниа-банка». Его вдруг… купило британское правительство.

Декрет Совнаркома о национализации предприятий обошел стороной несколько иностранных компаний, в том числе огромные заводы Крейна в Ярославле. Их национализируют только в 1925 г.! Когда не станет Ленина и покатится с небосклона звезда Троцкого. А исключительное положение «Нэйшнл Сити Бэнк» позволяло ему проворачивать фантастические операции. Германский агент в Копенгагене доносил в Берлин: «Американский банк в Москве обнародовал извещение, что он берет на сохранение деньги российских подданных и американское правительство гарантирует вклады даже в том случае, если большевики наложат на них секвестр». За короткий срок «русскими частными лицами было передано на сохранение 7 млн рублей». Интересно, многие ли вкладчики уцелели после гражданской войны, сумели вернуть свои деньги?

Между тем Российская империя уже распадалась. Ленин выполнил обязательства не только перед немцами, но и свои личные, перед финнами. 31 декабря 1917 г. Совнарком признал независимость Финляндии. На Украине Центральная Рада обвела вокруг пальца всех — объявила союз с большевиками, но втихаря сговорилась с командованием Киевского округа. Наобещала военным сохранить их положение, и они разгромили красногвардейцев. А власть досталась Раде, провозгласившей Украинскую народную республику.

Правительство большевиков не признали Дон, Кубань, Забайкалье. Грузинские меньшевики, армянские дашнаки и азербайджанские мусаватисты образовали Закавказский сейм. В Берлине радостно потирали руки, германский министр иностранных дел Кюльман писал, что главная задача — «дезинтеграция старой России». Но Антанту распад России в полной мере устраивал! Франция и Англия мгновенно признали Финляндию, Центральную Раду. 23 декабря в Париже между французским премьер-министром Клемансо и английским министром Милнером было подписано секретное соглашение о разделе сфер влияния в России. Во французскую зону вошли Украина, Бессарабия, Крым, в английскую Дон, Кавказ, Закавказье. Позже к соглашению присоединились США и Япония.

Японцы предлагали послать свои войска во Владивосток, погрузить там в железнодорожные эшелоны и не только свергнуть большевиков, но и восстановить Восточный фронт против немцев. Однако за это просили исключительное право эксплуатации Восточной Сибири и признание их интересов в Китае. Франция соглашалась, но США и Англия решительно воспротивились. Свергать большевиков, да и отдавать Сибирь с Китаем японцам они вовсе не желали.

Хотя скинуть ленинское правительство в данный период было очень просто. Оно едва удерживалось у власти. Против него выступали меньшевики и эсеры, руководившие профсоюзами, местными Советами. Бастовали служащие. От новой власти стали отворачиваться рабочие, понявшие, что ничего хорошего она не принесла. Большевиков спас непревзойденный мастер интриг — Свердлов. Помог договориться с левыми эсерами, что они войдут в Совнарком, правительство станет коалиционным. При этом Всероссийский Центральный исполнительный комитет Советов (ВЦИК) превратился в многопартийный парламент. А главное, Совнарком признал себя тоже временным правительством, до Учредительного Собрания. И все его декреты дополняли пометкой «временно, до решения Учредительного Собрания». С таким вариантом смирились и другие партии, и население. Казалось, можно потерпеть, осталось недолго.

Народу уже целый год внушались надежды на Учредительное Собрание. Ждали, что оно-то все расставит на свои места и начнется настоящая, лучшая жизнь. Поэтому большевики отказаться от обещаний Временного правительства не посмели. В ноябре началась предвыборная кампания. Но Ленин и его товарищи рассчитывали, что рычаги власти обеспечат им выигрыш. Срывали агитацию конкурентов, закрывали их газеты. «Контрреволюционные» области вообще выпали из «всенародного волеизъявления». И все же, невзирая на такие ухищрения, становилось ясно: большевики безнадежно проигрывают.

Открытие Учредительного Собрания было намечено на 5 января, эсеры с меньшевиками и кадетами уже предвкушали победу. Заранее писали речи, составляли резолюции. Особенно надеялись на поддержку союзников, ведь новые правители «изменили», заключили перемирие с немцами. На открытие Учредительного Собрания пригласили послов держав Антанты. Но… они единогласно отказались.

Большевикам это дало возможность без всяких церемоний разогнать «учредилку». Демонстрации рабочих и интеллигенции, начавшиеся в защиту Учредительного Собрания, встретили пулями. Погибло более 70 человек. Однако теперь зарубежная пресса почему-то не поднимала шум о Кровавом воскресенье. О расстреле шествий, действительно выступавших за демократию, мир вообще не узнал!

А Робинс докладывал в США: «Советское правительство сегодня сильнее, чем когда-либо. Его власть и полномочия значительно укреплены в результате роспуска Учредительного Собрания… Нужно поддерживать большевистскую власть как можно дольше». Да, Ленин с помощью Свердлова нашел способ укрепить власть. Замышляя разогнать Учредительное Собрание, заранее созвали III съезд Советов рабочих и крестьянских депутатов. Он собрался 10 января, и на нем было предложено — высшим органом власти должно считаться не Учредительное Собрание, а съезд Советов. Конечно же, делегаты охотно проголосовали за самих себя. А попутно им предложили решить два вопроса, как будто формальных. Изъять из названия правительства слово «временное». И из всех декретов, принятых Совнарком. Ленинское правительство и все его акты одним махом стали постоянными.

И обратим внимание, что съезд Советов получил куда большую поддержку Запада, чем Учредительное Собрание. Приехали делегации иностранных социалистов, даже президент США направил «Воззвание к русскому народу». В своих заявлениях он указывал: «Наши надежды на будущее во всем мире пополнились новой уверенностью благодаря чудесным и греющим сердце событиям, которые происходят в последние несколько недель в России. Вот подходящий партнер для Лиги Наций!» Правда, 10 февраля 1918 г. Совнарком принял декрет, ударивший по иностранцам. Было объявлено об аннулировании долгов царского правительства. Тут уж Англия и Франция встали на дыбы. Впрочем, им иначе было нельзя. У них пострадали многочисленные обыватели, вкладывавшие средства в облигации российских займов.

Британия отозвала своего посла из нашей страны. Но Вильсон даже после этого заявил, что «отнюдь не потерял веры в происходящие в России процессы». По инициативе посла США Френсиса все иностранные посольства покинули Петроград и обосновались в Вологде. Как бы отдельно от Советского правительства, но и в России остались. А сношения с большевиками перешли на уровень неофициальных миссий. У американцев она уже существовала под видом миссии Красного Креста. У французов ее возглавили военный представитель генерал Лавернь и разведчик капитан Садуль. Как мы помним, он еще летом 1917 г. близко сошелся с Коллонтай, провожал ее на банкет к Ашбергу.

Англичане создали аналогичную миссию под крышей генерального консульства в Москве. Для этого был определен Локкарт, который и до революции вел работу с московскими заговорщиками. Теперь его кандидатуру определило не министерство иностранных дел, а Милнер и Ллойд Джордж [43]. Рекомендательные письма к Троцкому Локкарту дал неофициальный представитель большевиков в Лондоне, Литвинов. Да, в западных странах уже были такие представители. В Швейцарии — Шкловский, в Скандинавии Ганецкого сменил Красин. В правительственных кругах о них знали, поддерживали контакты. Хотя вся пропаганда стран Антанты обрушивалась на большевиков как на ставленников Германии.

Правда, Ленин со своей командой, придя к власти, принялись уничтожать следы своих связей с немцами. Но один документ в российских архивах все-таки сохранился. Доклад от 16 ноября 1917 г.:

«Совершенно секретно.

Председателю Совета Народных Комиссаров.

Согласно резолюции, принятой на совещании народных комиссаров тов. Ленина, Троцкого, Подвойского, Дыбенко и Володарского, мы произвели следующее:

1. В архиве министерства юстиции из дела об “измене” тов. Ленина, Зиновьева, Козловского, Коллонтай и др. мы изъяли приказ германского имперского банка № 7433 от 2 марта 1917 г. с разрешением платить деньги тт. Ленину, Зиновьеву, Каменеву, Троцкому, Суменсон, Козловскому и др. за пропаганду мира в России.

2. Были пересмотрены все книги банка “Ниа” в Стокгольме, заключающие счета тт. Ленина, Троцкого, Зиновьева и др., открытые по приказу германского имперского банка № 2754. Книги эти переданы Мюллеру, командированному из Берлина.

Уполномоченные народного комиссара по иностранным делам Е. Поливанов, Г. Залкинд» [40].

Г. А. Латышев, опубликовавший этот документ, делал вывод — улики изъяли, а расписку забыли. Но не слишком ли много сведений изложено в обычной расписке? Номера счетов, фамилии вождей, лейтенант Мюллер — да еще и уточнено, откуда он командирован. С большой вероятностью расписка была составлена таким образом и сохранена в архивах Совнаркома преднамеренно. Как раз для будущих историков. Еще раз навести их на «германский след» — маскируя американский и британский.

Множество компрометирующих документов удалось добыть и американскому разведчику Эдгару Сиссону, однако его эпопея выглядит загадочной. 22 октября 1917 г. из России в США вернулся помощник Крейна, профессор Чикагского университета Сэмюэл Харпер. Сразу после этого, 23 октября, глава Комитета общественной информации (одна из «крыш» разведки США) Крил командировал в Петроград Сиссона. Его задание считалось очень важным, с Сиссоном беседовал сам Вильсон. 27 октября он отчалил, и на одном корабле с ним оказался британский резидент Вайсман. Опять совпадение?

Сиссон прибыл в Россию уже после Октябрьского переворота. К большевикам он относился враждебно и стал собирать доказательства их связей с Германией. Ряд таких документов ему дал Робинс — сказал, что получил их от «конфиденциального источника». Потом Сиссон познакомился с Евгением Семеновым (Коном), который вместе с Антоном Оссендовским участвовал в расследовании Переверзева, министра юстиции Временного правительства. Семенов состоял в небольшой конспиративной группе, уже передавал подобные документы британской разведке. Передал и Сиссону.

У Семенова имелись сообщники в Смольном, знали, где хранятся такие материалы. Ночью 3 марта 1918 г. Сиссон со своими помощниками проникли туда и выкрали их. После этого американский разведчик, опасаясь ареста, отослал все документы через норвежскую дипломатическую почту и покинул Россию. 9 мая он вручил документы Вильсону. Но газета «Нью-Йорк Ивнинг пост», принадлежавшая Моргану, объявила всю подборку Сиссона фальшивками — голословно, без всяких доказательств. Затем подключился подручный Шиффа Джордж Кеннан, указал на нестыковки в некоторых документах, но обобщил вывод на все, что они поддельные (хотя они были получены из трех разных источников). А комиссия Конгресса США почему-то сочла мнение литератора Кеннана заключением компетентного специалиста и утвердила его точку зрения.

Но современные исследователи, в том числе американские, отмечают: факты из документов Сиссона — имена действовавших в России германских офицеров, номера счетов, связи с Ашбергом и Варбургом — подтверждаются другими источниками. Если несколько документов являются подделками, то большинство из них подлинные или составлялись на основе подлинной информации. В целом же получается: в США на самом высоком уровне пресекли возможность дискредитировать большевиков. А Англия вообще утаила подобные улики, поступавшие через ее разведку (Локкарт впоследствии вспоминал, что видел целую кипу таких документов в канцелярии Троцкого). А дискредитировать не желали по простой причине. Потому что продолжали сотрудничать с большевиками.

Между тем мирные переговоры в Бресте зашли в тупик. Под маркой «права на самоопределение» Германия и ее союзники требовали отделения от России ее национальных окраин. Ленин настаивал в любом случае подписывать договор (куда ему было деваться — в Берлине лежали его расписки, при непослушании их запросто могли обнародовать). Но даже большинство партийных организаций и членов ЦК большевиков были решительно против. Уклонялся и Троцкий — он имел обязательства вовсе не перед немцами, а перед США и Англией. Строились надежды на то, что в Германии и Австро-Венгрии начинался голод, нарастали забастовки, бунты. Казалось, вот-вот там разразится революция.

Спасла немцев и австрийцев Центральная Рада. Не только подписала сепаратный мир, но и фактически отдала им Украину, богатую продовольствием. После этого упорствовать потеряло смысл. Но Троцкий все-таки не подписал договор. Провозгласил формулу «мир не заключаем, войны не ведем, армию демобилизуем» [97]. Для немцев это дало прекрасный повод к наступлению. Оно было легким, войска продвигались беспрепятственно, толпы красногвардейцев просто разбегались. Генерал Людендорф даже разохотился взять Петроград. Но правительство одернуло его. Предостерегло, что захват российской столицы может вызвать волну патриотизма, падение большевиков. А для Германии был гораздо важнее мир на востоке, чтобы перебросить все силы на запад.

Ну а в руководстве большевистской партии и Советов продвижение немцев вызвало панику. Ленин и Свердлов сумели склонить большинство к принятию германских требований. Они стали еще более тяжелыми. Россия теряла Польшу, Прибалтику, Украину, Закавказье. Хотя подписывал мир не Троцкий, а один из его подручных, Сокольников. Лев Давидович ушел с поста наркома иностранных дел, предпочел сохранить «чистые руки». Но всего через несколько дней он неожиданно для многих был назначен наркомом по военным и морским делам. Почему? Потому что Ленин прекрасно знал, какие силы стоят за Львом Троцким. Но он понимал и другое. Германия только использует большевиков в своих целях.

Чтобы не попасть в полную зависимость от нее, Ленин выбрал тактику «балансирования». Ведь он и раньше поучал, что можно и нужно играть на противоречиях между враждующими империалистическими лагерями. А державы Антанты даже теперь не порвали с большевиками. IV Съезду Советов, который ратифицировал Брестский договор, Вильсон направил послание: «Все чувства народов США находятся на стороне русского народа в момент его попытки освободиться навсегда от самодержавного режима». Британских и французских политиков, негодовавших по поводу выхода России из войны, Вильсон поучал, что выступление против большевиков «может дать оружие в руки врагов русской революции, к которой правительство США проявляет величайшую симпатию».

А Троцкий был главным проводником связей с Западом. Робинс, Локкарт, Садуль, были завсегдатаями в его кабинете. Британский разведчик Рэнсом сошелся с секретаршей Льва Давидовича Еленой Шелепиной, а потом и женился на ней. Поскольку немцы оказались слишком близко к Петрограду, Советское правительство перебралось в Москву — Троцкий ехал отдельным поездом, и его спутником стал капитан английской разведки Джордж Хилл (кстати, уроженец России, сын петербургского фабриканта).

Да, немцы теперь получили возможность перебросить все силы на Западный фронт. Сражения затягивались, росло число жертв. Но страдали-то простые французы, англичане, американцы. Что же касается политических кругов Лондона и Вашингтона, финансистов Сити и Уолл-стрит, то им жаловаться было, в общем-то, не на что. Ведь Брестский мир дал прекрасный повод для интервенции в Россию! Причем Вильсон и Хауз настаивали, что она должна осуществляться обязательно «с согласия Советского правительства» [4]. Под маркой помощи против немцев. А нужные фигуры уже оказались расставлены на своих местах! В Мурманске во главе Совета сидел Юрьев, приехавший из США, он снесся с Троцким, и по согласованию с Совнаркомом в порту высадились англичане, американцы, французы. Во Владивостоке советскую власть возглавлял гражданин США, чикагский адвокат Краснощеков — и там высадились японцы.

А в Москве Троцкий объяснял иностранным представителям: Брестский мир можно будет расторгнуть, когда у большевиков появится армия. Англия, США, Франция немедленно откликнулись. Стали оказывать материальную помощь, выделили офицеров. Формирование Красной армии шло под контролем западных держав. Неофициальный комитет при Троцком составили Робинс, Локкарт, военные атташе Франции, Англии, Италии и США. Ближайшим советником Льва Давидовича по военным вопросам стал Джордж Хилл. По поручению Троцкого он организовывал армейскую разведку и контрразведку, стал консультантом по авиации. Робинс телеграфировал в США, что дела идут отлично и срочно требуется «усиление миссии», просил прислать десяток офицеров для Троцкого.

В Россию прибыл и Сидней Рейли. По пути из США, в Лондоне, с ним встречался сам руководитель британской разведки Мансфилд Камминг, Рейли стал кадровым офицером «Интеллидженс Сервис», получил чин лейтенанта. Он стал работать с помощником Троцкого, военным руководителем Высшего военного совета, генералом Михаилом Бонч-Бруевичем. В архивах Англии сохранились донесения Рейли о беседах с генералом, излагавшим самую широкую военную и политическую информацию. В Англии эти донесения оценивались очень высоко, их доводили до руководителей военной разведки, адмиралтейства и МИД. В сеть Рейли был вовлечен и брат генерала Владимир Бонч-Бруевич — управляющий делами Совнаркома. Рейли восстановил дружбу с нью-йоркским приятелем Вениамином Свердловым — вернувшись на родину, он был назначен руководить организацией Красного Креста [78].

Хотя при формировании Красной армии проявлялись немалые странности. Представители Антанты декларировали, что помогают создавать ее против Германии и Австро-Венгрии. Но в советские войска широко вербовали немецких, австрийских, венгерских пленных. Их набралось 250 тыс., они составляли 19 % численности Красной армии [48]. Впоследствии генеральный консул США в Сибири Харрис обвинил Робинса, что он помогал формировать и вооружать войска из неприятельских солдат. Робинс выкручивался, но Харрис привел доказательства, что Робинс знал о подобном составе армии [70]. Против кого же она предназначалась? Ясное дело, не против немцев и австрийцев. Такая армия годилась только против русского народа.

Западные державы целенаправленно разжигали гражданскую войну. Но не ради свержения большевиков, а ради разрушения России. О том же говорит попытка уничтожения русского флота. Сейчас уже доказано, она осуществлялась по инициативе не Германии, а Англии. По Брестскому договору наши корабли должны были до конца войны оставаться на своих базах, немцам они были не нужны. Но британский атташе и резидент разведки в Петрограде Кроми потребовал у Троцкого взорвать и потопить корабли, на это Англия выделяла большие суммы. Представители Троцкого выехали на юг с группой английских офицеров, и черноморская эскадра в Новороссийске была затоплена. Аналогичная судьба ждала Балтийский флот. Но его спас ценой своей жизни начальник морских сил Щастный. Он разгласил матросам секретные распоряжения Троцкого готовить корабли к взрывам, и команды не позволили этого сделать. Щастному Лев Давидович не простил, обвинил в контрреволюции, по приговору Верховного Ревтрибунала он был расстрелян [99].

А Германия и ее союзники пожинали плоды вложений в русскую революцию. Немцы вмешались в гражданскую войну в Финляндии, и здешние националисты признали себя, по сути, германским доминионом. В Литве, Латвии, Эстонии образовались марионеточные правительства, обратившиеся в Берлин с просьбами взять их «под постоянную германскую опеку». Бессарабию захватили румыны — в сложившейся обстановке они быстро сориентировались и перекинулись на сторону немцев. На Украину германские и австрийские войска двинулись по приглашению Центральной Рады. Границы Украины определили тоже немцы. Включили то, что требовалось им самим — Донбасс, Новороссию с черноморскими портами. На Крым рассчитывали турки. Но Германия «сочла нецелесообразным использовать для оккупации Крыма турок и украинцев». В окружении кайзера вызрел другой проект — превратить полуостров в германскую колонию «Крым-Таврида», отдав немецким поселенцам.

В Берлине было создано особое экономическое управление для эксплуатации Украины. Возглавил его не кто иной, как Макс Варбург. А в Киеве расчеты велись через банкира Абрама Доброго, которого недавно арестовывала комиссия Батюшина. 25 апреля было подписано соглашение с Центральной Радой. К Германии переходил контроль над украинскими железными дорогами, заводами, рудниками, таможнями, над внешней торговлей. Предусматривались обязательные поставки зерна, мяса, сала. После заключения такого соглашения Рада, которую сами немцы называли «клубом политических авантюристов», стала им не нужна [88]. Ее разогнали и поставили марионеточного гетмана, генерала Скоропадского. Его политику диктовали германские советники, но краеугольным камнем этой политики оставался национализм. Чтобы отделение Украины от России стало необратимым, начальник отдела германского МИД Бусше-Хаденхойзег ставил задачу: «Репрессировать все прорусское, уничтожить федералистские тенденции».

Немцы взяли под покровительство и Грузию. Тот же самый Бусше-Хаденхойзег разработал план установления германского контроля над Кавказом. Для этого Грузия «должна быть взята под максимально плотную опеку в экономическом и политическом смысле». Кайзер прямо указал: «Грузия должна быть включена в Рейх в той или иной форме. Создавалась германо-турецкая «Транскавказская компания» для эксплуатации природных богатств края. Грузинские меньшевики отдали немцам «в аренду» на 60 лет свой порт Поти. Сами же они развернули ярую русофобскую политику. Десятки тысяч русских, проживавших в Грузии, арестовывались, изгонялись из страны.

В Закавказье двинулись и турки. Азербайджанские мусаватисты встречали их с распростертыми объятиями. Армянские дружины вместе русскими добровольцами дали крепкий отпор, разгромили турецкие дивизии под Сардарапатом и Каракилисой. Но после этой победы армянское правительство партии «Дашнакцютюн» капитулировало перед турками, безропотно отдав все потребованные территории, железные дороги [3, 91]. Что ж, пятые колонны расплачивались со своими покровителями, выполняли пожелания закулисного руководства…

Платить по счетам пришлось не только большевикам. Расплачивались и другие — за измену царю, за собственные глупости и заблуждения. Блестящая русская интеллигенция, самая развитая, самая культурная и эрудированная в мире, в ослеплении «прогрессивных» учений внесла основной вклад в расшатывание государства. Зачитывалась либеральными газетами, подхватывала протесты оппозиции, в судах устраивала овации революционерам и террористам. Формировала общественно мнение, враждебное правительству, издевательски оплевывающее правоохранительные органы, увлеченно распространяла клевету про государя, его семью, Распутина, ратовала за «свободы». То же самое было с офицерством, примыкавшим к интеллигенции. Сейчас они получили свободы — но не для себя. Получили водопады клеветы на собственные головы. Их причисляли к буржуям, притесняли, грабили реквизициями. Хамы и чернь издевались над ними, безнаказанно унижали.

Рабочие при царе вошли во вкус бастовать по любому поводу. Почему бы и нет, если забастовочный комитет заплатит? Возмущались очередями, требовали «хлеба», а заодно «мира без аннексий и контрибуций». Сейчас были бы рады поработать, но в общем развале заводы и фабрики останавливались без сырья и топлива. Только теперь узнавали, что такое настоящие очереди, настоящая нехватка хлеба, получили и Брестский мир «без аннексий и контрибуций». А мертворожденная идея Учредительного Собрания изначально была ложью, но она и завершилась ложью. Крестьяне прочнее и дольше других сохраняли верность царю и Православию. Но стоило поманить их землей — они тоже соблазнились. Ринулись грабить чужое, радовались, признавая Советскую власть «своей».

Осознавали ли люди, что они натворили? Покаялись? Нет! Упрямо цеплялись за развеявшиеся миражи. Были страшно обмануты, но не могли оторваться от въевшихся в души обманов. Интеллигенты, военные, молодежь убеждали сами себя, что настоящие революционеры они, а большевики, германские шпионы, испохабили революцию. В кулуарах продолжали обсуждать надежды на «учредилку». Добровольцы-корниловцы браво горланили свой марш: «…Мы былого не жалеем, Царь нам не кумир…» Донские казаки сделали гимном старинную песню «Всколыхнулся, взволновался православный Тихий Дон», но поменяли слова. Вместо «и послушно отозвался на призыв Монарха он» вставили «на призыв свободы он». Были и такие, как Деникин, пытавшиеся собрать всех недовольных большевиками под нейтральным знаменем «единой и неделимой России». Но и им не дано было победить. Потому что они силились соединить несоединимое — измену царю с верностью Богу и Отечеству.

Расплачиваться пришлось и Церкви. Только Октябрьский переворот смог встряхнуть Поместный собор, продолжавший свои заседания — и только тогда трезвые голоса стали брать верх над сторонниками «революционных» реформ. После трех месяцев споров и обсуждений наконец-то постановили, что избрать патриарха все-таки нужно, да и то с минимальным перевесом голосов («за» проголосовал 141 делегат, «против» — 121, и 12 воздержалось). Пришлось даже принимать отдельное постановление, что патриарх должен избираться из «лиц священного сана» (были мнения, допускающие ставить его вообще из мирян, как у протестантов).

Выборы патриарха в ноябре 1917 г. пришлось проводить уже в храме Христа Спасителя, потому что главный, Успенский, собор Кремля в дни революции был расстрелян из большевистских орудий. Из троих избранных кандидатов старец Зосимовой пустыни Алексий перед Владимирской иконой Божьей Матери вытянул жребий. Патриархом стал митрополит Московский Тихон (Белавин). После этого Собор принял законопроект о юридическом статусе Православной Церкви. Определялось, что она «занимает в Российском государстве первенствующее среди других исповеданий публично-правовое положение», «государственные законы, касающиеся Православной Церкви, издаются не иначе как по соглашению с церковной властью», «глава Российского Государства, министр исповеданий и министр народного просвещения и их товарищи должны быть православными…»

Но куда там! 23 января Совнарком опубликовал «Декрет об отделении церкви от государства и школы от церкви». Провозглашалась свобода совести, запрещались «преимущества и привилегии» каких-либо вероисповеданий. Религиозные общества вообще лишались юридического лица, их имущество признавалось «народным достоянием». Христианское воспитание детей возбранялось. Кстати, по Высшему счету разве не адекватным наказанием это выглядело? Права Церкви, ее имущество и богатства даровали и обеспечивали не законопроекты, а русские цари. Но она сама отвернулась от царя. Сама отвергла православного главу Российского Государства. Отказалась от собственного защитника, искреннего и надежного. И начались налеты на монастыри и храмы, убийства священнослужителей, епископов, митрополитов…

А Россию уже вовсю делили иноземцы. Германский посол в Москве Мирбах докладывал: «При сильной конкуренции со стороны Антанты ежемесячно необходимы 3 млн марок» — и предупреждал, что могут понадобиться более крупные суммы. Казначейство выделило ему 40 млн. Министр иностранных дел Кюльман писал послу: «Расходуйте больше денег, поскольку мы чрезвычайно заинтересованы в том, чтобы большевики выстояли. Фонды Рицлера в Вашем распоряжении…» В Берлине организовали особый синдикат для экономической экспансии на Востоке, он открыл свой филиал в Москве.

Но действовали и американцы с англичанами. Английские историки, анализируя донесения Локкарта, приходят к выводу: в них «содержалось не что иное, как схема охвата всей русской экономики — гигантское расширение зоны британского влияния, в то время как лежащая в прострации Россия могла быть низведена — или поднята — до статуса британской колонии» [88]. Хотя Троцкий в качестве деловых партнеров предпочитал американцев. Робинсу он сделал поистине сказочное предложение: «Ни мое правительство, ни русский народ не будут возражать против контроля со стороны американцев над всеми грузами, направляемыми из Владивостока в Центральную Россию и против фактического американского контроля над Сибирской железной дорогой». Лев Давидович организовал для Робинса встречу с Лениным. Он был более осторожным, столь грандиозными авансами не кидался. Но согласился привлечь американцев к восстановлению транспорта и промышленности, пообещал и другие выгоды, передал через Робинса личное послание Вильсону.

США, со своей стороны, выражали готовность поддержать большевиков. 1 мая 1918 г. была создана «Американская лига помощи и сотрудничества с Россией». Президентом стал доктор Фрэнк Гуднау, вице-президентом — знакомый нам Уильям Б. Томпсон, в лигу вошли сенаторы, видные промышленники. Мы уже упоминали о Христианской Ассоциации молодежи, в правление которой входили Шифф, Форд, Гувер, Крейн. Она взялась обеспечивать снабжением 10 тыс. красноармейцев. Шли и поставки винтовок, пулеметов, снарядов.

Вскоре в Америке возникло неофициальное представительство большевиков — «Совбюро». Возглавил его Людвиг Мартенс — вице-президент фирмы «Вайнберг и Познер», о которой мы уже говорили. Штаб-квартира организации расположилась по тому же знакомому нам адресу, где раньше были офисы Рейли, Вениамина Свердлова. А также четверых директоров ФРС США и Чарльза Крейна — Бродвей, 120. В руководство «Совбюро» вошли Джулиус Хаммер (покровитель Троцкого в Америке), Григорий Вайнштейн (работодатель Троцкого), Кеннет Дюран (адъютант Хауза). Пересылки с Москвой поддерживал Михаил Бородин (Грузенберг) — еще один выходец из Чикагского университета, связанный с Крейном.

И здесь же очутились два деятеля, в дни Февральской революции захватившие министерство путей сообщения и загнавшие поезд царя в Псков, — Ломоносов и Бубликов. Временное правительство отправило их в США с торговой миссией. Ломоносов тоже вошел в руководство «Совбюро». Бубликов пристроился скромнее, корреспондентом газеты «Новое русское слово» — она издавалась той же фирмой «Вайнберг и Познер». Заключались очень солидные сделки для Советской России. Финансировал «Совбюро» банк Моргана, деньги переводились и из Москвы через американскую дипломатическую миссию в Стокгольме [70].

Важным перекрестком советско-западных связей оставалась Скандинавия. Олафа Ашберга стали называть «большевистским банкиром». Здесь же, в Стокгольме, обосновался дядя Троцкого Животовский. Он создал синдикат, куда вошли другие банкиры, эмигрировавшие из России. Хотя можно отметить: обе стороны, сотрудничавшие с большевиками, Германия и Антанта, темнили и двурушничали. Немцы заключили секретное соглашение с финнами, признали их право на Карелию, если сумеют захватить. Признали «суверенитет» Дона, поставляли атаману Краснову оружие и боеприпасы. Но от более действенной помощи уклонялись, поскольку Людендорф видел в белогвардейцах «реальную угрозу будущему Германии». Идеальным он считал «взаимное истощение красных и белых», а в выигрыше останутся немцы.

Точно так же державы Антанты одной рукой помогали красным, а другой — белым. Но этой помощью иностранцы регулировали белогвардейцев. Так, генерал Корнилов в конце 1917 г. предлагал возглавить борьбу на Дону атаману Каледину и Алексееву. А сам хотел пробраться в Сибирь и поднять ее против большевиков. Ленинское правительство еще не утвердилось у власти, и восстание могло смести его. Но к Корнилову обратились Львов, Милюков, Трубецкой и др., передали категорическое условие Англии и Франции. Деньги дадут лишь в том случае, если Корнилов останется на Дону, тогда выделят 100 млн руб. Сибирский план был сорван. А с деньгами обманули, прислали лишь 1,5 млн [22]. Британское правительство в это же время, в декабре 1917 г., постановило: «Военная помощь Каледину нанесет удар по главной цели, к которой мы стремимся».

В Москве готовил восстание Савинков. У него было 5 тыс. надежных бойцов — офицеров, юнкеров. Намечали выступить в мае 1918 г. и внезапной атакой свергнуть большевиков. Это было вполне реально. Савинков был связан с французской и английской миссиями, встречался с Локкартом и Рейли, получал от них деньги. Но иностранцы, одобрив заговор, подправили планы. Сроки сдвинули, потребовали начинать восстание не в столице, а в других городах. Оно вспыхнуло в июле, и не в Москве, а в Ярославле. Красные сразу обложили город со всех сторон и жестоко подавили мятеж.

А Мурманска и Владивостока союзникам было мало. Они нацеливались на весь Русский Север, Сибирь, Урал, Кавказ, Среднюю Азию, на эксплуатацию природных богатств России. Троцкий, как мы видели, был ничуть не против. Но не все было в его власти. За большевиками следили немцы. На любую уступку странам Антанты следовали грозные ноты. Германские войска стояли в Пскове, под Смоленском. Через день могли оказаться в Москве и Петрограде. Локкарт и Робинс убеждали Троцкого, что в этом нет ничего страшного. Большевики могут отступать хоть за Урал, соединиться с союзниками и действовать против Германии вместе. Но Ленина такой вариант совершенно не устраивал. Он понимал, что в подобном раскладе его правительство станет лишь игрушкой в руках союзников. А им самим запросто пожертвуют. Уберут именно как «германского ставленника».

Тогда англичане решили подтолкнуть большевиков. Предъявили ультиматум — принять военную помощь союзников. 1 мая 1918 г. Вайсман пояснял в шифровке Хаузу: «Если мы решим, что Троцкий не хочет или не может пригласить нас, то мы можем призвать Керенского и других деятелей первоначальной республиканской революции, побудить их образовать правительственный комитет в Маньчжурии и делать то, чего Троцкий не пожелал или не смог бы сделать». Что ж, Троцкий и хотел бы, да не мог. Мирбах сразу узнал об английской ноте, и Берлин предъявил советскому правительству второй ультиматум — соблюдать Брестский договор. 5 мая Совнарком по предложению Ленина постановил: «Немецкому ультиматуму уступить, а английский отклонить».

И вот теперь-то пригодился 60-тысячный Чехословацкий корпус, которым давно уже занимались Крейн и Вайсман. Связи были налажены, деньги чехам шли через американских и британских агентов. Чешская разведка перешла в ведение Сиднея Рейли. После Брестского мира чехов было решено вывезти во Францию через Владивосток. Но 27 апреля союзники переиграли, попросили везти их через Мурманск. Троцкий согласился, отдал приказ — остановить эшелоны, еще не проследовавшие за Урал. Корпус растянулся вдоль Транссибирской магистрали. 11 мая 1918 г. в Лондоне в резиденции Ллойд Джорджа состоялось секретное заседание, на котором было решено: «Рекомендовать правительствам стран Антанты не вывозить чехов из России», а использовать «в качестве интервенционистских войск союзников в России» [64].

Через три дня в Челябинске прошло собрание делегатов различных частей корпуса с участием французов, передавших инструкции. В Иркутске и Владивостоке инструкции чехам были переданы через американских консулов Харриса и Пуля. А Троцкий подыграл. Под предлогом драк между чехами и освобожденными из плена венграми 25 мая он издал приказ разоружить корпус: «Каждый чехословак, найденный вооруженным… должен быть расстрелян на месте. Каждый эшелон, в котором найден хотя бы один вооруженный солдат, должен быть выгружен из вагонов и заключен в концлагерь». Чехи взбунтовались и сбросили советскую власть в разных городах от Пензы до Тихого океана. Это вызвало цепь восстаний офицеров, казаков, интеллигенции. Гражданская война заполыхала в полную силу.

А правительства Британии, Франции, США сразу же озаботились, что чехи в беде, надо помочь им. Началась открытая интервенция в Сибирь. Слабые региональные «правительства», возникшие в ходе восстаний в Самаре, Омске, Уфе, Владивостоке, легко попали под влияние иностранцев. В итоге осуществился именно тот вариант, который фигурировал в письме Вайсмана Хаузу: «Мы можем призвать Керенского». Правда, Керенского призывать все-таки не стали. Он стал слишком одиозной личностью. Но Директорию, объединившую региональные «правительства», возглавил Авксентьев — ближайший подручный Керенского.

И даже сейчас речь отнюдь не шла о свержении большевиков! 10 тыс. чехословаков в Пензе, разогнав красные отряды, двинулись вовсе не на Москву, а на Самару. Где находилась значительная часть золотого запаса России. Правда, большевики успели эвакуировать его в Казань. Но и чешское командование, подчинив себе дружины Самарского правительства, повело наступление не на Москву, а на Казань. Двигались два месяца. А Троцкий проявил поистине загадочную нераспорядительность. Оборону не усилил, но и золотой запас не вывез. 6 августа Казань пала, золото было отправлено на территорию, контролируемую чехами. Лишь после этого Троцкий забил тревогу, сам выехал на фронт, направил подкрепления. Но и чехи свои успехи развивать не стали. Остановились.

Эскадра союзников пожаловала и в Архангельск. И опять Троцкий почему-то не принял должных мер для обороны. Хотя в Архангельск даже переехали заблаговременно иностранные посольства из Вологды, о предстоящей высадке болтали на базарах. Но она осуществилась беспрепятственно. Против большевиков сразу поднялись горожане, крестьяне. Красные бежали в полной панике. Однако союзники продвинулись на 200–300 км и встали. Английским солдатам, направленным на Север, их командование заранее объявило, что они назначаются «для оккупации, а не для боев». Прибирали к рукам то, что можно захватить без особого труда, без потерь.

Ленин, насколько мог, силился «балансировать», проводить собственную линию. Но… еще раз напомним. В закулисных операциях рядом с видными фигурами стоит обращать внимание на серенькие, малозаметные. Такая фигура появилась и возле Ленина. Юрий Ларин (Лурье), один из ближайших сотрудников Парвуса. Ларину создали репутацию гениального экономиста, и он стал советником Ленина. Именно он взялся разрабатывать модели «военного коммунизма», которыми увлекся Владимир Ильич: запрет торговли, всеобщая трудовая повинность, хлебная монополия государства, продразверстка.

Эти программы были не вынужденными, на период гражданской войны, как потом уверяли советские историки. Их внедряли весной 1918 г., когда еще не было голода и боевые действия почти угасли. Нет, модели Ларина виделись именно как путь к строительству коммунизма! Упразднить торговлю, давать каждому «по труду» — вот и будет новое общество. А реальные рычаги управления сосредоточил в своих руках Свердлов — аппарат Советов и секретариат ЦК. Как будут выполняться решения правительства и ЦК партии, зависело от него. Он усугубил разрушительные процессы, требуя разжигать в деревне «классовую борьбу», начать наступление на «кулаков», даже сельские Советы объявил мелкобуржуазными — противопоставил им «комитеты бедноты», стал создавать сельские коммуны. Результаты известны. Ограбление деревни, озлобление крестьян, до сих пор лояльно относившихся к Советской власти, а в городах — настоящий голод, разруха.

Такая политика и разрастание гражданской войны вызвали раскол даже среди революционеров. Правые эсеры и меньшевики сочли, что державы Антанты вступились бороться за демократию. Активно участвовали в восстаниях против большевиков, в формировании белых отрядов. Стали нарастать противоречия и с левыми эсерами. После заключения Брестского мира они вышли из Совнаркома, составили во ВЦИК парламентскую оппозицию. Выступали против смертной казни, продразверстки. С чехами требовали не воевать, а объединиться и повернуть оружие против немцев. Хотя лидер левоэсеровской партии Мария Спиридонова удерживала своих соратников от разрыва с большевиками.

Британские и американские представители подталкивали Советское правительство именно к такому варианту — расторгнуть Брестский мир и примкнуть к союзникам. Однако главным препятствием для их планов оставался Мирбах. Он покупал взятками советских командиров, чиновников, отслеживая каждый шаг правительства. Но… если устранить Мирбаха, это могло поссорить большевиков с Германией. Операцию стал готовить советник Троцкого Джордж Хилл. Он завербовал Якова Блюмкина, возглавлявшего в ВЧК германский отдел.

Но ведь и у немцев имелась разведка. В июне сотрудник германского посольства Рицлер сообщил Дзержинскому: им известно, что на Мирбаха готовится покушение, и конспиративные совещания по этому поводу проходят на квартире британского подданного Мора Вайдера на Петровке (одна из явок Хилла). Дзержинский поручил проверку своему заместителю Якову Петерсу. Тот произвел обыск по указанному адресу и доложил: ничего серьезного. Немцы просто хотят подставить англичан.

А 5 июля в Москве, в Большом театре, открылся V Съезд Советов, где выплеснулись противоречия между большевиками и левыми эсерами. Но словесные перепалки очень быстро затмили другие события. 6 июля чекисты Блюмкин и Андреев явились в германское посольство, потребовали встречи с Мирбахом и убили его. И одновременно начался левоэсеровский мятеж, восстал полк ВЧК… Впрочем, никакого мятежа на самом деле не было. Взбунтовавшиеся солдаты арестовали приехавшего к ним Дзержинского, но ничего не предпринимали, пьянствовали в казармах. А руководство левоэсеровской партии о восстании даже не подозревало. Отправилось на съезд, где и было арестовано в полном составе — 353 человека.

Все факты показывают, что организатором провокации был Свердлов. Именно он заранее подготовил ловушку для верхушки левых эсеров, стянул собственные отряды. Ликвидировали «мятеж» легко, на следующее утро. Окружили бунтующие казармы и разгромили артиллерией. Дзержинский был отстранен от руководства ВЧК, его заменил Петерс, большой друг англичан и американской миссии Робинса. Для расследования была назначена комиссия из приближенных Свердлова: Кингисепп, Стучка, Шейнкман.

Следствие по такому масштабному делу длилось… всего один день. Выдало как раз такое заключение, которое требовалось: восстание и убийство Мирбаха организовал ЦК левых эсеров. После чего сразу же, 8 июля, 13 командиров мятежников были расстреляны. Без суда, постановлением Петерса. Нити к дальнейшему расследованию были оборваны. Но Блюмкина не только не казнили — он даже в тюрьму не попал. Его лишь отослали на время на Украину. Вернувшись, он вступил в партию большевиков и стал начальником личной охраны Троцкого.

Хотя разрыва с Германией убийство посла все-таки не вызвало. Помешал этому Ленин. Чехословацкий мятеж и интервенция Антанты показали ему, что политика «балансирования» полностью провалилась. В мировом противостоянии требовалось выбирать одну из сторон, и Ленин выбрал Германию. Она удовлетворилась теми частями России, которые уже отчленила, а аппетиты Антанты оказались куда больше. Кроме того, Ленин рассчитывал, что в Мировой войне немцы проиграют, а значит, от обязательств перед ними можно будет отказаться. Если же на шею сядут США и Англия, они подомнут большевиков под себя.

По указанию Ленина в Берлине начались переговоры о прямом союзе с Германией. Владимир Ильич предлагал даже занять немецкими войсками Петроград, вместе действовать против чехов, англичан и белогвардейцев. За это Советское правительство соглашалось на любые уступки, поставки, выплаты. Переговоры считались строго секретными, но вел их Иоффе, один из самых преданных клевретов Троцкого. Поэтому западные разведки отлично знали о них, и стала готовиться новая операция. По устранению Ленина. Участвовали генеральные консулы Англии, Франции, США, структуры разведки, в первую очередь британской.

27 августа договор с Германией был подписан, историки назвали его «Брест-2».

Немцы обязались вернуть большевикам Белоруссию и еще ряд областей, обещали нанести удар на Деникина. Но Советская республика становилась их союзницей, должна была воевать против Антанты. Утверждалось полное экономическое господство Германии в нашей стране, и вдобавок большевики выплачивали 6 млрд руб. (половину золотом, а половину бумажными царскими деньгами), уступали треть добываемой в России нефти, обязались поставить 60 млн пудов зерна и другое продовольствие. Для немцев договор был настолько выгодным, что его ратифицировали мгновенно.

Но через три дня на заводе Михельсона прозвучали выстрелы в Ленина. Анализ фактов приводит к выводу, что ключевую роль опять сыграл Свердлов. После ранения вождя он мгновенно перехватил рычаги власти, подмял под себя расследование. Виновной объявили полуслепую инвалидку, бывшую анархистку Фанни Каплан, случайно схваченную на улице. Увезли с Лубянки в Кремль, объявили, что она призналась, сразу расстреляли, а труп сожгли, исключив возможность опознания [93, 96]. Судя по всему, переворот готовился в пользу Троцкого с вполне предсказуемыми изменениями политики. Сам Лев Давидович находился на фронте, в любом случае оставался как бы ни при чем. Но карты заговорщикам спутал Дзержинский.

Он давно озаботился разгулом иностранных шпионов, внедрил своих агентов в сеть британской разведки. Из их донесений Дзержинский знал, что Локкарт и Рейли замышляют убийство Ленина. Были вскрыты многочисленные связи, адреса. Чекисты намеревались еще некоторое время понаблюдать за ними, но после покушения на Ленина Дзержинский приказал всех брать. ЧК произвела аресты, захватив больше сотни человек. Английский резидент в Петрограде Кроми отстреливался и был убит. В Москве задержали французского генконсула Гренара, генерала Лаверня, Локкарта — его взяли ночью с сожительницей и агентом Мирой Будберг. Рейли и еще несколько шпионов скрылись, но заговор оказался парализован.

Однако Свердлов провел через ЦК решение — отправить выздоравливающего Ленина на отдых в Горки. Отослал в отпуск и Дзержинского — за границу, к семье. А без него ВЧК возглавил Петерс. Дела о покушении на вождя и «заговоре послов» никак не связали между собой, разделили. Первое повесили на Каплан. Второе фактически замяли. В это время в России свирепствовал «красный террор», тысячи людей казнили без всякой вины. По делу Локкарта доказательств вины было сколько угодно, но большинство арестованных освободили еще в ходе следствия, дипломатов выслали на родину, другие были оправданы или получили небольшие сроки на суде, расстрелян был только один. Фамилии Троцкого, Бонч-Бруевичей и иже с ним нигде не прозвучали. Участие в заговоре американского генконсула Пуля, Робинса и сотрудников его миссии обошли стороной. Зато Петерс обвинил в контрреволюции и расстрелял начальника флотской контрразведки Абрамовича — именно он выследил Рейли и вскрыл его связи [78].

А осенью замыслы переворота стали уже неактуальными. Немцы и их союзники сломались. Планы разложить их изнутри успешно сработали. Вслед за Российской империей взорвались революциями еще три — Османская, Австро-Венгерская, Германская. Социалисты, перехватившие власть в Берлине и Вене, запросили о мире. Союз Ленина с немцами развалился сам собой. Но потеряла смысл и идея союзной интервенции «по приглашению» большевиков под предлогом защиты от немцев. И теперь-то представлялось выгодным — пускай Россия и дальше считается «германской союзницей». Тогда ее на полном основании можно будет пустить в раздел вместе с побежденными!

В нашей стране у всех противников Советской власти окончание Мировой войны вызвало волну воодушевления. Считали само собой разумеющимся: конечно же, западные друзья, одолев Германию, помогут русским союзникам освободиться от ее агентов в Москве. Даже посол США Френсис, находившийся в Архангельске, в ноябре 1918 г. представил доклад, что с большевиками пора покончить, для этого достаточно прислать 150–170 тыс. солдат, двинуть их на Москву и Петроград, а потом передать власть Учредительному Собранию. Но после этого доклада Френсис был… отозван. До сих пор он соответствовал политике своего правительства, а сейчас кое-чего не понял [88].

Вильсон выразил свою линию довольно откровенно: «Всякая попытка интервенции в России без согласия Советского правительства превратится в движение для свержения Советского правительства ради реставрации царизма. Никто из нас не имел ни малейшего желания реставрировать в России царизм». Не менее откровенные заявления сделал в английском парламенте Ллойд-Джордж: «Целесообразность содействия адмиралу Колчаку и генералу Деникину является тем более спорным вопросом, что они борются за единую Россию. Не мне указывать, соответствует ли этот лозунг политике Великобритании. Один из наших великих людей, лорд Биконсфилд, видел в огромной, могучей и великой России, катящейся, подобно глетчеру, по направлению к Персии, Афганистану и Индии, самую грозную опасность для Британской империи» [48].

18 октября 1918 г. госдепартамент США принял план экономического сотрудничества с Советской Россией. Большевики отреагировали без промедления. Как доносил в Берлин германский агент доктор Шубарт, 19 октября нарком иностранных дел Чичерин направил ноту Вильсону, делались «предложения о предоставлении железнодорожных, сырьевых и т. д. концессий или об уступке территорий в Сибири, на Кавказе, в Мурманском крае, как сумма выкупа за дальнейшую военную борьбу с империализмом Антанты» [97]. В это же время Вильсон направил личный приказ секретарю американского посольства в Лондоне Батлеру — «обстоятельно познакомиться» с советским эмиссаром Литвиновым [70].

В январе 1919 г. в Париже готовилось открытие мирной конференции. Съехались представители всех стран, участвовавших в войне — даже Панамы, Кубы. И только России, внесшей основной вклад в победу, представлено не было. Правда, белогвардейские правительства создали Всероссийскую дипломатическую делегацию. В нее вошли князь Львов, Терещенко, Савинков, Чайковский, послы Бахметьев, Маклаков, бывший царский министр иностранных дел Сазонов. Но на конференцию ее не пустили. Клемансо заявил, что «предательством в Брест-Литовске Россия лишила себя прав союзничества».

Вместо помощи русским соратникам 22 января Вильсон от имени Верховного Совета Антанты огласил обращение «Ко всем организованным группам, осуществляющим или пытающимся осуществлять политическую власть или военный контроль в Сибири и Европейской России». Всем таким «группам» — антисоветским правительствам, большевикам, националистам — предлагалось провести конференцию на Принцевых островах, а державы Антанты выступят посредниками и помогут договориться о прекращении гражданской войны, о границах. Фактически это был план расчленения России на десяток частей.

Причем Ленин охотно согласился. Верховному Совету Антанты полетел ответ о готовности «вступить в немедленные переговоры на Принцевых островах или в любом другом месте со всеми союзными державами… или с любыми русскими политическими группами, как того пожелают союзные державы». Но белогвардейские правительства были шокированы таким предложением и категорически отказались. Тем самым они спасли единство России. Но себе подписали приговор.

Закулисные связи США и Англии с большевиками становились все более интенсивными. Вопросы, касающиеся нашей страны, Версальская конференция тайно согласовывала с Литвиновым. В Москву Вильсон послал особую миссию — помощника госсекретаря Уильяма Буллита и друга Крейна Линкольна Стеффенса. Еще один клеврет Крейна, редактор его журналов Хэпгуд, был направлен в Данию. Ему поставили задачу «установить канал информации и контакт с большевистской Россией через Скандинавию, открытую дверь для любых инициатив советского руководства, которые оно пожелает предложить».

Что же касается «помощи» белогвардейцам, то она поставлялась в мизерных количествах и только для того, чтобы подпитать пожар гражданской войны. А интервенты занимались неприкрытым грабежом. Вывозили колоссальные богатства, отправляли пароходы драгоценной пушнины, лес, нефть, золото, антиквариат, другие ценности. Ну а когда сочли, что Россия достаточно разорена и оправиться уже не сможет, все белые армии, цеплявшиеся за союз с Антантой, получили от нее удары в спину.

Заговор против Колчака организовывали глава союзного командование в Сибири генерал Жанен, входивший в его миссию французский офицер Зиновий Пешков (старший брат Якова и Вениамина Свердловых, приемный сын Горького), английский генерал Хаджсон и американский полковник Донован (будущий первый шеф ЦРУ). Чешская армия захватила вдруг Транссибирскую магистраль, не пуская на нее русских. Поезд Колчака остановили в Верхнеудинске, он оказался оторван от своих войск. В Иркутске было создано новое «правительство», Политцентр. Колчака союзники вынудили отречься от поста Верховного Правителя России, гарантируя, что он будет взят под международную охрану и вывезен за рубеж. После этого «международная охрана» выдала его Политцентру. На смерть. Американцы, уходя из Сибири, продали красным завезенное сюда оружие и снаряжение. Отношения сложились настолько теплые, что большевики устроили дружеские проводы американским частям, покидавшим Владивосток.

Деникин наступал на Москву, но поляки, которых он считал своими союзниками, неожиданно заключили с красными перемирие. Большевики сняли с их фронта все войска и обрушились на белых с фланга. Дипломатический представитель Англии при ставке Деникина генерал Киз плел против него заговоры. На юге России оказался и американский банкир Рубин из фирмы «Рубин Бразерс», тесно связанной с Рокфеллером и Шиффом. Он вместе с представителями Американского Красного Креста подготовил восстание в Одессе.

А армия Юденича чуть не взяла Петроград — многие считали, что после этого Советская власть обвалилась бы по всей стране. Белогвардейцы уже прорвались на ближние подступы, видели купол Исаакиевского собора. Но их союзниками были эстонцы и англичане. Троцкий направил к ним своего помощника Артура Рэнсома, агента «Интеллидженс Сервис», и обо всем договорились. В разгар боев эстонские части, стоявшие на спокойных флангах, вдруг бросили фронт. Ушел и британский флот, который должен был прикрывать с моря. А Троцкий бросил свои дивизии на оголившиеся участки, окружая Юденича. Белогвардейцы были разгромлены. При отступлении в Эстонию их и массу гражданских русских беженцев загнали в концлагеря, многих перебили, другие умирали на морозе и от тифа.

По страницам этой книги прошли перед читателями два странника. Они были сверстниками. Один родился в 1868, другой — в 1869 г. Первый отправился странствовать пешком по Руси в 1891, второй — в 1892 г. Вот только причины были очень непохожими. У одного — две попытки самоубийства, отлучение от причастия, обиды на власть и на церковь, несчастная любовь и неудачные литературные опыты. У другого — духовные поиски и озарения. Первого звали Алексей Пешков — Максим Горький. Второго — Григорий Распутин. Они оба отправились странствовать, но в разные стороны. В противоположные.

Кстати, парадоксальный факт. Если взять пропагандистский, штампованный «образ Распутина», каким его представляют в скандальных фильмах и романах, то очень близким к нему оказывается… именно Горький. Вокруг него всюду складывалась весьма своеобразная община сомнительного поведения — и на Капри, и в Петрограде. По воспоминаниям современников, в его 11-комнатной квартире жило по 30 человек — друзей, знакомых, просто приживал. Дочь Андреевой Екатерина Желябужская описывала, что в этой квартире постоянно были гости. Вокруг был мрак, погибель, голод. А здесь беспрерывно ели, пили, танцевали, играли на деньги в лото или в карты, пели «какие-то странные песни», читали вслух порнографические книги, особенно популярен был маркиз де Сад. Беседы велись такие, что у дочери Андреевой, по ее признанию, «горели уши».

Приходили многочисленные посетители, просители, как и к Распутину. Захаживали члены правительства — в числе завсегдатаев у Горького бывали Каменев, Зиновьев. Но приходили и интеллигенты, не успевшие сбежать за границу купцы и фабриканты, дамы из «высшего света», жаловались на свои беды. А писатель, как и Григорий Ефимович, был человеком добрым, не отказывался помочь. Он спас многих литераторов, культурных и научных работников, создав «Дом искусств», «Центральную комиссию по улучшению быта ученых», обеспечивая их пайками (и привлекая служить новой власти). Используя свои связи в верхах, писал записки с просьбами пристроить того ли иного человека, обеспечить жильем. Писал ходатайства освободить чьих-нибудь арестованных родственников, помиловать приговоренных к расстрелу, хотя такие его просьбы власть удовлетворяла не всегда.

Но бескорыстным, в отличие от Распутина, Горький никогда не был. У него постоянно находились денежные источники, скрытые и темные. При Советской власти «буревестника революции» аккуратно отодвинули с политического поприща, закрыли его газету «Новая Жизнь», чтобы не своевольничал. Но перевели на другое важное направление — разворовывание российских богатств. Горький и Андреева возглавили Оценочно-антикварную комиссию при наркомате торговли и промышленности. Под их началом работало 80 лучших антикваров, отбирая из конфискованных вещей предметы, представляющие художественную или историческую ценность, для переправки на зарубежные аукционы. Это было золотое дно, и начальники себя не забывали, по словам Зинаиды Гиппиус, квартира Горького превратилась в подобие музея или лавки старьевщика.

Между прочим, в случае с писателем опять подтверждается закономерность — возле видной личности действовала второстепенная, малозаметная. Андреева. Она неизменно оставалась рядом с Горьким, даже когда перестала быть его «женой», когда его новой сожительницей стала бывшая пассия Локкарта Мира Будберг, двойной агент английской разведки и ВЧК. Андреева с новым любовником, чекистом Крючковым, сопровождала Горького и за границей в качестве «секретарей». Контролировала, регулировала, направляла.

А черты сумбурной жизни писателя выглядели как раз такими, какие приписали Распутину. Он любил шикануть, покутить, ночные рестораны с цыганами или еще более откровенными развлечениями. Искал некие высшие истины в учениях сектантов, иудеев, известен его портрет в масонском облачении и с масонским жестом. Постоянными сожительницами отнюдь не ограничивался. На Капри, по свидетельствам очевидцев, не пропускал ни одной горничной. Не пропускал и жен собственных товарищей. Уже больным стариком он обратил свое влечение на собственную невестку и даже на смертном одре шокировал медсестру откровенными приставаниями и страстным поцелуем…

Два странника прошагали свои жизненные дороги в противоположных направлениях. Горький стал знаменитым классиком, самым издаваемым советским писателем, общий тираж его произведений только на родине перевалил за 240 млн экз. Его именем были названы старинный Нижний Новгород, главная улица в Москве, улицы и площади почти во всех остальных советских городах, корабли, самолеты, многочисленные поселки, колхозы, театры, институты, академии, школы, парки, заводы, дома культуры, библиотеки, санатории. Его памятники и бюсты ставили в десятках городов. Правда, со временем начали переименовывать. Корабли постепенно списываются в утиль. Те или иные учреждения закрываются. Памятники ветшают, зарастают слоями птичьего помета…

Распутин ушел, влача на себе чудовищный, доселе невиданный груз клеветы. Не оставил даже могилы, разоренной гонителями. И посмертно его силятся заваливать новыми и новыми извержениями все той же клеветы. Но он ушел в Царствие Небесное. Там грязи нет. Она туда не достает, и злопыхатели там не имеют голоса. Григорий Ефимович стал Предтечей, указав и приготовив путь другим оплеванным и оклеветанным, своим царственным друзьям.

Расправиться с ними желали многие. Когда большевики еще только рвались к власти, Троцкий мечтал устроить показательное судилище над царем, сам себе отводил роль обвинителя. Видимо, это обстоятельство чудесным образом (и конечно же, небесным заступничеством мученика Григория) помогло спастись Анне Вырубовой. Керенский выслал ее из России, но буйные солдаты в Финляндии ссадили с поезда, заточили в Свеаборге. В сентябре 1917 г. мать Вырубовой сумела добиться ее освобождения через… Троцкого. Очевидно, Лев Давидович рассудил, что она пригодится как раз для процесса. Анну вернули в Петроград, и она скрылась под чужой фамилией. Через несколько лет нелегально сумела перебраться в Финляндию, приняла монашеский постриг в скиту Валаамского монастыря.

А Троцкому она не понадобилась. Судя по всему, он ознакомился с материалами следственной комиссии Временного правительства и понял: «красивого» процесса не получится. Охладел к этой идее. Или советники подсказали, что затевать такое дело не стоит, сценарий будет другой. Потому что подготовка к цареубийству началась, но подспудная, незаметная. В январе 1918 г. в Екатеринбурге некий инженер Ипатьев купил дом купца Шаравьева. Этот город был «вотчиной» Свердлова. Здесь верховодили его боевики, близкие подручные: Белобородов, Голощекин, Войков, Юровский, Сыромолотов, Чуцкаев.

А факт покупки дома, вроде бы рядовой, не вписывается ни в какие логические рамки! В январе 1918-го никто в России недвижимость не покупал! От нее избавлялись, домовладельцев уже приравняли к «буржуям». Взять денег на покупку дома тоже было негде, банки национализировали. Те, кто сохранил наличность, обращали ее в золото, драгоценности, иностранную валюту. Однако известно, что Ипатьев был приятелем Войкова до поры до времени. А в апреле тот же Войков потребовал от хозяина выехать вон. Больше об Ипатьеве сведений нет, его следы исчезают, будто его и не было. Но, если учесть, что убийцы были связаны с кругами масонов и иллюминатов, все это оказывается неслучайным. Здание специально сделали «домом Ипатьева». Чтобы замкнуть магический круг между Ипатьевским монастырем, где началась династия Романовых, и местом, где ей предназначалось завершиться [62].

Впрочем, было еще одно совпадение. Почему «домом Ипатьева» сделали именно этот особняк? Оказывается, что он располагался рядом с резиденцией британского консула в Екатеринбурге Томаса Престона, просматривался из его окон! А сама по себе фигура Престона весьма любопытна. Он появился в России в горячем 1905 г. в качестве служащего горнодобывающей компании. Весь период революции 1905–1907 г. провел в Батуме. Можно сопоставить, что британский консул в Батуме Патрик Стивенс активно занимался шпионажем, создал широкую сеть агентуры. Напомним, что как раз через Батум Акаси и его сообщники направили второй английский пароход с оружием, «Сириус», и груз винтовок, хоть и был конфискован, все равно попал к революционерам.

После этого Престон закончил Кембриджский университет и в 1913 г. вернулся в Россию уже в дипломатическом ранге — вице-консула, а потом консула. Но он не отрывался и от прежней специальности. Основной его задачей стало обеспечивать интересы британских горнопромышленников на Южном Урале — принадлежавшей им Российской Объединенной корпорации (мы уже упоминали, что одним из директоров этой корпорации и совладельцем Кыштымского медеплавильного завода являлся будущий министр торговли и президент США Гувер).

А при Советской власти у Престона установились отличные отношения с руководителями Уральского Совета — Белобородовым, Сафаровым, Чуцкаевым, Войковым, особенно близко он сошелся с Сыромолотовым, которого знал и раньше, тот был управляющим одного из медных рудников. На это тоже стоит обратить внимание. Сыромолотов был далеко не простым большевистским функционером. В первую революцию он у Свердлова руководил дружинами боевиков. Кроме того, Сыромолотов был женат на первой супруге Троцкого. А в начале 1918 г. именно ему было поручено произвести национализацию Русско-Азиатского банка Путилова и Животовского, тесно связанного с Ашбергом и др. Значит, он входил в круг очень и очень доверенных лиц.

Владельца «дома Ипатьева» выселили в апреле из-за того, что в Екатеринбург решили перевести из Тобольска царскую семью. При этом исполнилось пророчество Григория Ефимовича. Одним из последних земных дел, которое ему довелось совершить, было участие в канонизации св. Иоанна Тобольского. Императрица дала обет или самой приехать на торжества, или прислать кого-нибудь вместо себя. Ехать довелось Вырубовой, Ден и Распутину. На обратном пути из Тобольска Григорий Ефимович настоял заехать к нему в Покровское. Сказал, что когда-нибудь сам царь с супругой приедут к нему в гости. Юлия Ден возразила: «Но ведь это так далеко». Но Распутин произнес слова, ввергшие ее в изумление: «Они должны приехать. Волей или неволей они приедут в Тобольск и, прежде чем умереть, увидят мою родную деревню» [61].

Так и случилось. Когда комиссар Яковлев вез из Тобольска государя с императрицей и дочерью Марией, в Покровском перепрягали лошадей, и оказалось, что остановились прямо возле дома Распутина. В Екатеринбурге царственных узников доставили в дом Ипатьева — его успели переоборудовать в тюрьму, обнесли двойным забором. Престон писал, что сам видел, как привезли царя. При переезде отсекли «лишних» — часть приближенных, добровольно сопровождавших царскую семью в ссылке. Их распределили по тюрьмам, а некоторых, как воспитателей государевых детей, швейцарца Жильяра и англичанина Гиббса, отпустили. Они сразу обратились к Престону, молили предпринять меры для спасения Николая Александровича и его близких. Однако получили ответ, что, по мнению англичан, положение царя «не является угрожающим» [65].

Но один из лучших британских разведчиков в России, майор Стивен Аллей, якобы получил задание — подготовить операцию по спасению царя. Он создал группу из 6 «русскоговорящих» агентов. За домом Ипатьева установили наблюдение. Но в мае операция без всяких объяснений была прекращена [98]. Это вызывает множество вопросов. Что за операция? Почему ее отменили? Престон, силившийся показать, что усилия к спасению предпринимались, нигде на эту операцию не ссылается. А Аллей не упоминает Престона. Хотя обойтись без контактов друг с другом они никак не могли. А лучшим местом для наблюдения за домом Ипатьева было консульство, Престон каждое утро смотрел с чердака на прогулки императора.

Во всяком случае, свидетельство об операции Аллея подтверждает — в Екатеринбург прислали группу британских агентов. Да и консул, находившийся здесь уже 5 лет, создал собственную сеть. В своих отчетах Престон писал: «У меня были инструкции правительства Его Величества поддерживать чехов и Сибирскую армию (белую. — Авт.)». И подчинялся он, кстати, не только министерству иностранных дел. Консулы в России, участвующие в подрывных операциях, точно так же, как Локкарт, подчинялись военному министру. Милнеру.

Между прочим, довольно многие лица под разными предлогами получали разрешения на свидание с царем. Даже специально приезжали для этого в Екатеринбург — сотрудники Красного Креста, дипломатические представители, сербский генштабист Мичич. Приехала сербская принцесса Елена, горячо переживавшая за царя. Вместе с Жильяром и Гиббсом они постоянно приходили к Престону, обсуждали, нельзя ли помочь? Но сам консул союзной державы не навестил государя ни разу. Зато в последующих отчетах и интервью он указывал, что «почти каждый день» бывал в Уральском Совете, общался с Белобородовым, Чуцкаевым, Сыромолотовым, хлопотал об «облегчении участи» царя, и ему за это даже угрожали расстрелом.

Но это ложь. Потому что Престон продолжал ходить в Совет «почти каждый день» (что подтверждается и другими источниками), оставался с большевиками в прекрасных отношениях. Современный сибирский исследователь Станислав Зверев, кропотливо изучивший множество документов, пришел к справедливому выводу: «В Екатеринбурге советские власти скорее лебезили перед Престоном, чем угрожали ему. Британцы отвечали тем же». И это неудивительно. Невзирая на то, что предприятия, в том числе иностранные, были национализированы, в марте 1918 г. в советском правительстве был разработан проект «гигантских трестов» на Урале и в Сибири, совместных предприятий, с участием англичан, американцев, французов.

В июле 1918 г. Москву посетила британская экономическая миссия Уркварта, и ей наобещали широчайшие перспективы сотрудничества. А 29 июля Высший Совет Народного Хозяйства (ВСНХ), где верховодили «экономический гений» Ларин и другие деятели, близкие к Троцкому, распространил тезисы о широком привлечении иностранного капитала, передаче российских предприятий в концессии. Поэтому и на Урале англичан обхаживали. Существует и косвенное, но красноречивое свидетельство дружбы Престона с Советом. Английский консул в Перми Элиотт собрал и опубликовал многочисленные материалы о зверствах большевиков. В Екатеринбурге зверств творилось не меньше, но от Престона таких материалов не поступало.

Что же касается его ходатайств о судьбе царской семьи, то исторически зафиксированный факт: со стороны Англии таких обращений не было ни разу. Ни в советских, ни в британских архивах ни одного такого документа не обнаружено. А вот со стороны немцев обращения были! Положение Германии было тяжелым, и как раз к лету 1918 г. в окружении кайзера родился проект оборвать игры с большевиками, виляющими туда-сюда, и перенести ставку на монархистов. Если помочь им скинуть Советскую власть, то Германия, даже проиграв войну, получала в лице России надежнейшего друга на будущее — и опять же возможности для экономического внедрения в нашу страну. В таком варианте Николай II или его наследник ох как пригодились бы!

24 июня полпред в Берлине Иоффе доложил Ленину, что министр иностранных дел Кюльман сделал ему запрос о царе. Он откровенно предупредил: гибель государя «страшно повредит» большевикам, и встревоженный Иоффе предлагал: если «что-то произойдет», необходимо представить дело таким образом, чтобы показать «нашу непричастность». Положением государя озаботился и посол Мирбах незадолго до своей гибели. Потребовал устроить ему очную ставку с императором. Очень не исключено, что это ускорило теракт, организованный Хиллом. А после убийства посла Ленин начал переговоры с Германией. Если бы немцы потребовали выдать царя, отказать им было невозможно…

Донесения Престона в Лондон, ныне ставшие достоянием британских историков, говорят вовсе не о том, что он пытался освободить Николая II, императрицу и их детей. Нет, его беспокоило другое. Он писал, что надо «захватить Романовых», иначе они попадут в руки Германии и «станут козырной картой для будущей германофильской монархической ориентации». То есть нельзя выпускать их с Урала на запад, в Европейскую Россию. Но как это сделать? Англичане имели полную возможность «захватить» царскую семью в 1917 г., приняв ее в своей стране. Нет, такой вариант лондонских политиков не устроил. А если не в Англию, то куда «захватывать»? Напрашивалось одно… Но это решение уже подразумевалось самой покупкой «дома Ипатьева». Исполняться оно стало одновременно с убийством Мирбаха.

В начале июля в Москву, на съезд Советов — тот самый, где произошел «левоэсеровский мятеж», — ездил с Урала друг Свердлова Голощекин. Останавливался, как обычно, у Якова Михайловича. Очевидно, там он получил инструкции и были определены сроки. В 1990 г. на аукционе «Сотби» было выставлено донесение Белобородова в Москву о цареубийстве: «Ввиду приближения контрреволюционных банд к красной столице Урала, Екатеринбургу, и ввиду того, что коронованному палачу удастся избежать народного суда (раскрыт заговор белогвардейцев с целью похищения бывшего царя и его семьи), президиум Ур. Обл. Сов. Раб., Кр. и Кр. Арм. Депутатов Урала, исполняя волю революции, постановил расстрелять бывшего царя Николая Романова, виновного в бесчисленных кровавых насилиях над русским народом. В ночь с 16 на 17 июля приговор этот приведен в исполнение. Семья Романовых, содержавшаяся вместе с ним под стражей, эвакуирована из города Екатеринбурга в интересах общественного спокойствия».

Исследователи обратили внимание: в датах 16 и 17 были проставлены только единицы, а цифры 6 и 7 вписаны позже, другими чернилами. Текст составлялся заранее, намечалась вторая декада июля. А конкретный день уточнили позже. Как раз после возвращения Голощекина в Екатеринбург закипела подготовка. Сменили охрану в доме Ипатьева, заготавливалось большое количество керосина и серной кислоты для уничтожения тел [62]. Престон и об этом знал. Он обмолвился, что «слышал» о поручении доктору Архипову закупить 400 фунтов серной кислоты.

Кстати, спасти в это время царскую семью было реально. На нескольких уральских заводах против большевиков восстали рабочие. Чехи воспользовались, рванули вперед, 10 июля группа Войцеховского заняла Кыштым — совсем близко от Екатеринбурга. А Престон поддерживал с чехами связь через курьера. Но дальше они не пошли. Союзное командование повернуло их в другом направлении — на Уфу. По сути, лишь создали предлог для цареубийства. Впрочем, чисто формальный предлог. Если бы местные власти хотели вывезти царскую семью, дорога на Пермь оставалась свободной, по ней ходили поезда.

Незадолго до цареубийства в Екатеринбурге с какой-то стати очутился и бывший министр-председатель Временного правительства князь Львов. Он попал в здешнюю тюрьму. Но такую видную «контрреволюционную» фигуру головорезы Свердлова почему-то быстро отпустили. Он свободно уехал через Сибирь в США. С какой целью он попал в Екатеринбург? И по чьему приказу был освобожден?

А в ночь на 17 июля злодеяние свершилось. В подвале дома Ипатьева были зверски убиты 11 узников: царь, Александра Федоровна, наследник престола Алексей, царевны Ольга, Татьяна, Мария, Анастасия, врач Боткин, повар Харитонов, лакей Трупп и комнатная девушка царицы Демидова. Тела были вывезены в район Ганиной Ямы и сожжены. Точно так же, как сожгли тело друга царской семьи, Распутина. Но, когда город заняли белые и следователю Н. А. Соколову было поручено раскрыть обстоятельства преступления (по собственной инициативе к следствию присоединился генерал М. К. Дитерихс), сразу же стали всплывать загадочные особенности.

Обнаружились доказательства, что убийство было не только политическим, но и ритуальным. У царя и членов его семьи после их умерщвления еще в доме Ипатьева или во дворе отсекли головы, их унес куда-то Войков [62]. 19 июля один из цареубийц, Юровский, выехал с докладом в Москву. По свидетельствам очевидцев, он вез с собой опечатанный чемоданчик, а также три грубо сколоченных ящика. Как выяснилось позже, в Москве Юровский со своим багажом проследовал прямо на квартиру Свердлова — непосредственное руководство операцией по цареубийству осуществлял он. А Свердлов был убежденным оккультистом [93].

К тому же на стене подвала, где разыгралось злодеяние, были обнаружены две надписи. Первая по-немецки, цитата из стихотворения Гейне «Валтасар»:

Россия лежала в хаосе. Ее первоклассная промышленность была разрушена. Города погрузились в холод, темноту, нищету — без отопления, электричества, без хлеба. Ветер свистел в выбитых окнах опустошенных деревень, над незасеянными полями. Земля наполнялась миллионами трупов — павшими в братоубийственных сражениях, расстрелянными, вымершими от тифа, от голода. Только погибшими страна потеряла 12–13 % своего населения. Не считая раненых, больных, искалеченных — и морально искалеченных. Около 2 млн человек оказалось в эмиграции.

А заказчики пожинали плоды своих операций. Эстонии в награду за предательство белогвардейцев предоставили очень выгодную роль офшора для связей с зарубежными странами. Первым товаром, хлынувшим на запад через порт Таллина, стало русское золото. Под маркой фиктивного заказа на строительство паровозов его тоннами вывозили в Швецию. Руководил аферой Троцкий, а участвовали знакомые нам лица. Друг Горького нефтепромышленник Гуковский стал советским наркомом финансов, его же назначили полпредом в Эстонию — контролировать отправку золота. Перевозки курировал Ломоносов, обеспечивший с Бубликовым поворот царского поезда в псковскую ловушку. В Стокгольме золото принимал Ашберг, оно переплавлялось, на него ставились шведские клейма. После чего его отправляли в другие страны. Значительная часть осела в США — в сейфах Шиффа и Моргана.

Неисчислимые ценности утекали и под флагом Коминтерна, через кормушки «братских компартий». Еще одним благодатным полем для наживы стал катастрофический голод 1921–1922 гг., вызванный политикой продразверстки. Сверхприбыли гребла американская комиссия помощи голодающим под руководством министра торговли и совладельца уральских предприятий Гувера. На Генуэзской конференции Чичерин провозгласил отказ от царских долгов, и в советской истории это преподносилось как величайшая победа ленинской дипломатии. Но не мешает вспомнить: долги царского правительства обеспечивались золотом. Залог находился в Банке Англии. Отрекшись от долгов, большевики подарили его англичанам.

Потом последовал разгром церкви, и на Запад устремился поток награбленных церковных ценностей (оптовым посредником выступил германский банкир Макс Варбург — брат американских Пола и Феликса Варбургов). За бесценок сбывались и уникальные произведения искусства. На этом поприще работала жена Троцкого, возглавившая правление Главмузея. Зарубежные выставки с распродажей устраивала жена Каменева — сестра Троцкого. А ее партнером в США стал Чарльз Крейн.

Россию разворовывали, и одновременно в нее внедрялись иностранные концессии. С предпринимателем Вандерлипом, представлявшим группу концернов США, Ленин и Троцкий заключили в октябре 1920 г. соглашение, отдавая в концессию американцам на 60 лет всю Камчатку и земли Сибири восточнее 160-го меридиана. В Петропавловске-Камчатском США должны были построить военно-морскую базу. Этот проект не удался, его сорвали японцы [31]. Но реализовывались другие.

Под руководством Билла Шатова, приехавшего из Чикаго, была создана «Автономная индустриальная колония» из нескольких сотен американских ученых, инженеров, организаторов. Ленин отдал этой колонии шахты и предприятия Кузбасса, сталелитейный завод в Надеждинске на Урале, намечал также отдать заводы в Томске, кожевенные, обувные фабрики, химические и деревообрабатывающие комбинаты [16]. Южный Урал, где расправились с царской семьей, конечно же, достался англичанам. Здешние заводы и рудники в 1925 г. получила в концессию компания «Лена Голдфилдс». В Закавказье, на нефтяные месторождения, запустили американскую «Стандарт Ойл», нефтепроводы передали американской фирме «Фондейшн энд Ко».

Падение империи и превращение ее в «трофей» чужеземных хищников обеспечили пятые колонны. Но сами пятые колонны не побеждают никогда. Их только используют. Ни один из деятелей, приведших Россию в пропасть, не достиг за границей того положения, какое занимал на родине. Председатель Думы Родзянко эмигрировал в Югославию, куда эвакуировались остатки белой армии Врангеля. Но на чужбине многие офицеры стали прозревать, ностальгически вспоминать о монархии. Родзянко оценивали совсем иначе, чем перед революцией, многие не отказались бы прикончить его. Он прятался от соотечественников, жил в деревне, где и умер.

Князь Львов поселился в Париже. В «Нэйшел Сити Бэнк» у него хранились огромные средства Земгора, и он стал создавать организации для поддержки эмигрантов. Но и здесь его обошел человек, имеющий больший вес в теневой иерархии, — Коновалов. Оттеснил от руководства Земско-городским комитетом, от денег, Львов умер в крайней бедности. А Коновалов стал одной из самых влиятельных фигур Русского Зарубежья, членом Временного совета русского масонства в Париже, финансировал издание эмигрантских газет, учебные заведения.

В связке с ним устроился Милюков. Он эксплуатировал свою былую популярность, возглавлял во Франции эмигрантские демократические организации, союз русских писателей и журналистов, совет профессоров Франко-русского института. Гучков вовремя перевел средства в Англию и ни в чем не нуждался. Свою страсть к политическим заговорам он пытался реализовать в нелегальной борьбе с большевиками. Хотя результаты были нулевыми, и в собственном доме за Гучковым присматривало ОГПУ, завербовав его дочь.

Керенского пригрели во Франции, потом в США. У него находились достаточные средства к существованию, но в качестве политического деятеля он настолько опозорился, что никого больше не интересовал: ни эмигрантов, ни зарубежные антироссийские круги. В 1968 г. Керенский признал Советскую власть. Тяжело заболев, отказался от приема пищи, вырывал из вены иглу искусственного питания. Фактически покончил жизнь самоубийством.

Агент Вайсмана Илиодор Труфанов предложил большевикам сотрудничество, если его сделают «русским папой» в противовес патриарху Тихону. Ленин заинтересовался. Расстрига обосновался в Царицыне, создал собственную секту «Вечного мира». А его почитательница Хиония Гусева 1919 г. на ступенях храма Христа Спасителя кинулась с ножом на патриарха. В тот же самый день, 12 июля, когда она хотела в 1914 г. зарезать Распутина. Но из затеи «альтернативного патриарха» ничего не получилось. Советской власти Илиодор стал не нужен, да и ему жизнь в голодной, разрушенной России показалась несладкой. Он вернулся в США. Пробовал сочинять и продавать лживые байки про большевиков, как раньше про Распутина. Но такие темы оказались не востребованы. Труфанов стал баптистом, работал дворником в здании «Метрополитен», где его когда-то публиковали.

А об истинной иерархии действующих лиц говорит и то обстоятельство, что лучше всего за границей устроились «серенькие, незаметные». Те, кто всегда находился на втором плане, а то и вовсе в тени. Терещенко поселился в Англии, оставался очень богатым человеком, был совладельцем нескольких крупных компаний и банков во Франции и на Мадагаскаре. Секретарь Керенского Давид Соскис достиг куда больших успехов, чем его шеф. Из Лондона он уезжал в Россию мелким общественным деятелем, журналистом. А обратно вернулся очень состоятельным лицом, получил британское подданство. Его сын стал депутатом парламента, министром внутренних дел, получит рыцарское достоинство и титул баронета.

Еще один помощник Керенского, Рутенберг, возглавил первое правительство еврейских поселений в Палестине. Мы уже упоминали Николая Базили, который стал зятем Мезерва из «Нэйшнл Сити Бэнк» и директором филиала этого банка в Уругвае. Но особенно преуспел царский министр финансов Барк. Он поселился в Лондоне, состоял советником управляющего Банка Англии, вошел в правление созданных под его эгидой Англо-Австрийского, Англо-Чехословацкого, Хорватского, Британского, Венгерского банков, Банка стран Центральной Европы. Барк стал представителем Банка Англии в американском «Нэйшнл Сити Бэнк». Был возведен в рыцарское достоинство, получил титул баронета.

Многочисленные отростки пятых колонн остались в Советской России. Но и здесь их торжество стало непрочным. Ленина в 1922 г. хватил удар — сразу после его удара по церкви. В последующей борьбе за власть рухнула карьера Троцкого. При этом зашаталось положение всех, кто был связан с ним. Но опять можно заметить: лица, причастные к масонским структурам и теневым операциям «мировой закулисы», долго удерживались «на плаву», получали незримую защиту.

Самому Троцкому после его падения была организована высылка за границу — по его тайным просьбам, но как бы «принудительная». И только в 1940 г. его настиг ледоруб Меркадера. А подтолкнули Сталина к его ликвидации американские хозяева Льва Давидовича, когда он стал не нужен и, мало того, связался с гитлеровским абвером, что грозило утечкой нежелательной информации. Троцкого просто «засветили», издали дневники полковника Хауза, где открывалась его роль агента влияния.

Руководителя теневого информационного бюро Браудо никто вообще не трогал. При царе он служил в Публичной библиотеке, а при Советской власти стал заместителем ее директора. Председатель Рабочей группы ВПК Кузьма Гвоздев, невзирая на то, что являлся меньшевиком и министром труда во Временном правительстве, при большевиках занимал высокие посты в ВСНХ и профсоюзах. В 1930 г. его все-таки арестовали, он провел 10 лет в тюрьме, 8 лет в лагерях и 8 лет в ссылке, но каким-то образом выжил и не был уничтожен.

Тогда же арестовали генерала Михаила Бонч-Бруевича. Но нашлись заступники, его освободили, он продолжал служить в Красной армии, преподавал в академии. Один из предводителей заговора против царя и самых влиятельных министров Временного правительства, Николай Некрасов, генеральный секретарь масонского Верховного совета Великого Востока, после Октябрьского переворота встречался с Лениным, получил полную амнистию, преподавал в Московском университете. В 1930 г. его арестовали, но он попал в руководство строительством Беломоро-Балтийского канала. Был досрочно освобожден, награжден орденом Трудового Красного Знамени. В системе ГУЛАГа стал руководить строительством других каналов. Расстреляли его только в 1940 г.

Идеолог украинских националистов, глава Центральной Рады, профессор Грушевский бежал в Австрию. Но в 1924 г. он вернулся в СССР, ему была поручена «украинизация» областей, отданных Советским правительством Украине. Грушевский стал академиком АН СССР. Правда, в 1930-х взялись и за националистов. Сотрудников и помощников Грушевского арестовывали, репрессировали. Но сам он удивительным образом оставался «неприкосновенным» до самой смерти.

Александр Краснощеков, связанный с разведцентром Чикагского университета Крейна, в 1920 г. возглавил правительство Дальневосточной республики — искусственно созданной для удаления японцев и ставшей еще одним офшором для перекачки российских ценностей за рубеж. На этом посту он взаимодействовал с самим Крейном, который как раз в это время был назначен американским послом в Китай, встречался с ним в Чите. После ликвидации Дальневосточной республики Краснощекова поставили председателем правления Промбанка. Но он круто проворовался, был арестован. Однако странным образом быстро вышел на свободу. И лишь в 1937 г. его все же расстреляли.

А цареубийца Янкель Юровский в 1921 г. стал заведующим золотым отделом Гохрана, председателем торгового отдела наркомата иностранных дел. Но и в Гохране вскрылись масштабные хищения. Тем не менее Юровского его покровители выгородили, он отделался переводом на невысокие должности и умер от болезни.

Но и за границей истинный вес политических деятелей далеко не всегда соответствовал их официальным рангам. Президент Вильсон плохо кончил. Америка оказалась еще не готова принять роль мирового лидера. Считала невыгодным лезть в чужие дела. Сенат не ратифицировал Версальский договор, отказался от участия США в «мировом правительстве», Лиге Наций. Но и сам президент занесся, считал себя чуть ли не богоизбранным «мессией», призванным изменить мировое устройство. Ему надоела опека советников, он поссорился с Хаузом. В результате от него отвернулись ведущие политические партии США, на него обрушилась пресса, обвиняя в нарушении предвыборных обещаний и вступлении в Мировую войну. Вильсон пытался бороться, ездил по разным городам Америки, обращаясь с речами к гражданам, но его хватил инсульт.

А Хауз остался таким же влиятельным лицом. В 1932 г. абсолютно по тому же сценарию, как у Вильсона, он вместе с Барухом провернул избрание Рузвельта. Правда, Хауз вскоре умер, и «серым кардиналом» президента стал Барух. Вокруг Рузвельта собралась та же самая команда, что вокруг Вильсона, и подпирала его та же группировка финансовых магнатов. С новым президентом она начала вторую попытку реализовать «план Хауза» по выдвижению США к мировому господству. А именно — подготовку Второй мировой войны.

Якоб Шифф умер в 1920 г. Но концерн «Кун и Лоеб» набрал новую силу. Партнеры Шиффа Пол и Феликс Варбурги, Отто Кан занимали видное место в самой верхушке американского общества. Они наладили прочные деловые связи с СССР, неоднократно посещали Москву, их принимали высшие должностные лица вплоть до председателя Совнаркома Рыкова. Одним из проектов, который они финансировали, стала еврейская «Хазария» в Крыму — от большевиков этот план возглавил бывший экономический советник Ленина Юрий Ларин (Лурье). В советском руководстве он не занимал высоких официальных постов. Тем не менее являлся очень и очень весомой фигурой.

В 1933 г., когда правительство Рузвельта решило установить с СССР дипломатические отношения, в Москву был направлен бывший руководитель миссии Американского Красного Креста Раймонд Робинс. Он встречался и беседовал со Сталиным, подготовив почву для официальных контактов. Первым послом США в Советском Союзе стал Уильям Буллит — в 1919 г. Вильсон и Хауз посылали его в Россию для наведения тайных связей с правительством Ленина. А в СССР главным проводником нового сближения с Америкой стал, конечно же, Литвинов.

В Советском Союзе очутился и бывший британский консул в Екатеринбурге Томас Престон — в 1920-х его направили генеральным консулом в Ленинград. Он еще раз показал, что никаких конфликтов с большевиками у него не было и цареубийство ничуть не омрачило отношение Престона к ним. В Ленинграде он возобновил вполне дружеские связи со старым знакомым, бывшим членом Уральского Совета Сафаровым, который успел стать одним из руководителей местного обкома партии.

Чрезвычайно важной фигурой с очень высокой степенью допуска к закулисным тайнам оказался Сэмюэль Хор, руководивший операцией по убийству Распутина. Покинув Россию в 1917 г., он возглавил британскую разведку в Италии. Как свидетельствуют недавно рассекреченные документы, здесь Хор осуществил далеко нацеленную акцию — завербовал социалиста Бенито Муссолини. Он стал получать регулярные суммы от англичан, что позволило ему создать собственную партию, фашистскую (чтобы эта информация не всплыла, в 1945 г. британская разведка через подконтрольных партизан организовала убийство Муссолини). А Хор потом попал в правительство Англии, был министром иностранных дел, лордом-хранителем печати. Он стал главным помощником Чемберлена в заключении Мюнхенского сговора с Гитлером, когда нацистскую Германию нацеливали на восток, подарив ей Чехословакию.

Кстати, сама Чехословакия стала, наряду с китайской и российской революциями, одним из проектов Чарльза Крейна. В 1918 г., когда рухнула Австро-Венгрия, в Чехословакии раскрутили шумную рекламу протеже Крейна — Масарика. Сам он находился в США, но его провозгласили «отцом нации» и заочно избрали президентом. При этом Крейн установил с Чехословакией прочные семейные связи. Сын Масарика остался в Америке, стал работать у Крейна и в госдепартаменте США. А два сына Крейна заняли должности посла США в Праге и секретаря Масарика.

Там же, в Чехословакии, очутился Локкарт. Он стал коммерческим секретарем британской миссии в этой стране, тоже был близок к Масарику и его преемнику Бенешу. После Мюнхенского договора он успокаивал Бенеша, что Чехословакию отдали немцам не насовсем, через некоторое время западные державы восстановят ее. Что ж, Локкарт знал, что говорил. В годы Второй мировой он стал руководителем отдела политической разведки британского МИД и возглавил Комитет политической войны.

Рождались новые заговоры, сплетались новые сети интриг. Ну а русские люди несли кары за то, что они натворили. За то, что увлеклись чужими дурманами, бездумно и неблагодарно отбросили и оплевали свое, исконное, дарованное от Бога. Царство, вскормившее и оберегавшее их самих. И снова проявлялась закономерность — каждый получал наказания по собственной вине. Интеллигенция и военные рукоплескали либеральной оппозиции, рвались жить, «как за границей». Они и оказались за границей, в эмиграции, в «раю» парламентских свобод, о которых мечтали. Только не в тех ролях, какие видели для себя, а чернорабочими, судомойками, грузчиками, проститутками. Но ведь истинный парламентский «рай» именно таким и был, в него и попали.

В России те же интеллигенты, студенты, рабочие, возмущались «царским режимом» — ну и получили режим без царя. Ратовали за права инородцев — и получили право инородцев властвовать над самими собой. Бездумно ломали и крушили — пришлось надрываться, восстанавливая. Крестьяне воодушевленно грабили усадьбы и расхватывали чужую землю. В итоге сами были ограблены. Продразверстками, продналогами, потом коллективизацией. Те, кто заливал землю кровью расстрелов, сами пошли под расстрелы. А в 1922–1923 гг. большинство народа смолчало при разгроме церкви, сочло, что безопаснее остаться в стороне. Однако в 1941 г. под удар врага попало поколение, рожденное в 1922–1923 гг., и было стерто почти полностью…

Но Господь бесконечно милостив. Он все-таки не оставил Россию. О ней молит ее Заступница, Пресвятая Богородица. А силы, организовавшие цареубийство, руководствовались собственной черной верой. Не приняли во внимание, что государь и его близкие, принесшие себя в жертву за всю Россию, окажутся перед Престолом Небесного Царя, тоже будут молить о своем Отечестве и народе. И замыслы «мировой закулисы» комкались, что-то шло не так.

Уничтожить Православную Церковь не удавалось. Многие соблазнившиеся раскаивались, искупали грехи и заблуждения исповедничеством, мученичеством, тоже получали Спасение в Небесном Царствии, а на земле появлялись их последователи. А в советском руководстве стали брать верх те лидеры, кто начинал понимать, в какую бездну вели страну предшественники. Менялась политика. Рассыпались модели «военного коммунизма», трудовых армий Троцкого — рабской силы для иностранных концессий. Потом и концессионеров принялись выпроваживать из СССР. Сам собой развалился проект крымской «Хазарии». Власти искали, как улучшить устройство государства, а лучшими оказывались схемы старой царской России.

Страшное пламя Великой Отечественной не сожгло страну, а очистило ее. Толкнуло людей к покаянию — и из руин, смерти, неожиданно ни для кого, великим чудом возродилась могущественная мировая держава, во многом напоминающая погибшую империю. По военной силе и промышленному потенциалу значительно превосходившая ее. И вторая попытка реализовать «план Хауза» тоже оказалась сорванной. Но один, главный, шаг — от разрушительных революционных идей к православному царству — сделан не был, и все процессы преобразований СССР оказались обратимыми. Опять разыгрывались тайные операции, работали службы пропаганды, формировались пятые колонны, и маятник полетел в противоположную сторону. К очередным катастрофам, падению, развалу…

Снова в беде люди обращались к покаянию. В храмах для крещения образовывались очереди новообращенных. Повсюду восстанавливались из развалин опоганенные монастыри и церкви, строились новые. Народ потянулся и к своим историческим корням, традициям, устоям. Нет, куда там! Его захлестнули свежими, еще более заманчивыми соблазнами. Запутали политическими игрищами. Граждан, совершенно заблудившихся в пропагандистских лабиринтах, закрутили в замкнутом водовороте либерализма, коммунизма, демократий и прочих химер. И опять трагедии, падения, кризисы, опустошения, разруха…

Но Господь-то все видит. Неужели иуды могут рассчитывать, что Он позволит им восторжествовать? С нами и Царственные Мученики, они по-прежнему молятся за Россию, как и бесчисленные сонмы русских святых, прославленных, непрославленных, вовсе неизвестных нам или забытых. Могут ли противостоять им самые массовые, самые изощренные и дорогостоящие механизмы лжи? Ведь выход из тупиков и лабиринтов есть. Он существует. Для выхода нужно только разорвать замкнутый круг, по которому нечисть колобродит русских людей, сбросить дурман и открыть ослепленные глаза. Тогда он будет виден всем — и такой момент наступит. Когда, какими путями — мы не знаем. Но Господь это может. И свершится. Святой старец Николай Псковоезерский, отходя в Вечность, твердо предрек: «Царь грядет!»

Он грядет реально. Не к какой-то абстрактной человеческой общности, а конкретно к нам с вами. И спасать Россию, возрождать, очищать от мерзости не придут никакие посторонние силы. Все это тоже придется делать нам с вами. Тем самым людям, которые живут сейчас, ходят вокруг нас, едут вместе с нами в транспорте, сидят рядом с нами на лавочках, стоят в очередях. Да, эти самые. Где-то среди них есть будущие воины, которым предстоит защищать обновленную Россию от врагов. Хотя они еще не знают и догадываются об этом. Есть будущие труженики, которые начнут восстанавливать величие нашей державы. Есть будущие молитвенники, которые проложат духовный путь к этим свершениям, испросят у Господа прощение за наши грехи, Его помилование.

Может быть, уже сейчас идет по России никому не ведомый странник — скромный, смиренный, даже не подозревающий о своей миссии, но именно его молитва станет решающей капелькой к спасению страны? Мимо снуют пешеходы, проезжают машины, не обращая на него особого внимания. Мало ли, идет человек по своим делам. Он и шагает. Ничем не приметный, такой же, как все. Только губы иногда неслышно шепчут: «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, молитвами Царственных Великомучеников помилуй нас, грешных, и спаси Землю Русскую…».

Как и кому он может помочь? Кого он может спасти — обычный человек, один из многих? Он не задумывается об этом. Просто вспоминает, что надо будет помолиться всем им — непобежденному царю-воину, милому и исполненному какой-то недетской внутренней силы мальчику Алексею, государыне Александре с добрым и печальным материнским взором, чистым и строгим девочкам Ольге, Марии, Анастасии, Татьяне. Попросить помощи для нас, слабых и заблуждающихся. Как старец Григорий укреплял их и поддерживал — пусть теперь они нас поддержат, укрепят, наставят…

Странник идет. Оглянитесь — может быть, он только что прошел мимо вас? А может, это вы?..

9 июля 2017 г. от Рождества Христова.

Воскресенье

1. Святое Евангелие Господа нашего Иисуса Христа. Синодальное издание.

2. Арутюнов А. Ленин. Досье без ретуши. М.: Вече, 2002.

3. Арутюнян А. О. Кавказский фронт 1914–1917 гг. Ереван: Айастан, 1971.

4. Архив полковника Хауза / Предисл. А. И. Уткина. М.: АСТ, 2004.

5. Башилов Б. История русского масонства // Наш современник. Вып. 17. М., 1995.

6. Белецкий С. П. Воспоминания // Архив русской революции. Т. 12. М., Терра-Политиздат, 1991.

7. Берберова Н. Н. Люди и ложи. Русские масоны XX столетия. Нью-Йорк, 1986.

8. Блок А. Последние дни старого режима // Архив русской революции, т. 4. М.: Терра-Политиздат, 1991.

9. Боханов А. Н. Александр Иванович Гучков // Исторические силуэты. М.: Наука, 1991.

10. Боханов А. Н. Правда о Григории Распутине. М.: Русский издательский центр, 2011.

11. Боханов А. Н. Распутин. Быль и небыль. М.: Вече, 2006.

12. Бразоль Б. Мир на перепутье. Бостон, 1921 год.

13. Бьюкенен Дж. Воспоминания дипломата. М., 1923.

14. Верховное командование в первые дни революции. Документы // Архив русской революции. Т. 16. М.: Терра-Политиздат, 1993.

15. Вильтон Р. Последние дни Романовых. Берлин, 1923.

16. Вильямс А. Р. Путешествие в революцию. Россия в огне гражданской войны 1917–1918. М.: Центрполиграф, 2006.

17. Волкогонов Д. А. Троцкий. Политический портрет. Т. 1–2, 1992.

18. Гейфман А. Революционный террор в России. 1894–1917. М.: Крон-Пресс, 1997.

19. Государственная Дума Российской империи. 1906–1917. Портреты политических лидеров. М.: Пашков Дом, 2006.

20. Глобачев К. И. Правда о русской революции: воспоминания бывшего начальника Петроградского Охранного отделения // под ред. З. И. Перегудовой. М.: Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН). 2009.

21. Гулевич А. А. Царизм и революция. Калифорния, 1962.

22. Деникин А. И. Очерки русской смуты // Вопросы истории. 1990–1994 гг.

23. Джолл Д. Истоки Первой мировой войны. Ростов-на-Дону: Феникс, 1998.

24. Дитерихс М. К. Убийство царской семьи и членов дома Романовых на Урале. М.: Скифы, 1991.

25. Дневники святителя Николая Японского (1870–1911 гг.). СПб.: Гиперион, 2004.

26. Документы о преследовании евреев // Архив русской революции. Т. 19. М.: Терра, 1993.

27. Жевахов Н. Д. Еврейская революция. М.: Алгоритм, 2006.

28. Зайончковский А. М. Мировая война 1914–1918 г. г… М., 1931.

29. Zeman Z. Germane and the Revolution in Russia, 1915–1918. Dokuments from the Archives of the German Foreign Ministery.

30. Земан З., Шарлау У. Кредит на революцию. План Парвуса. М.: Центрполиграф, 2007.

31. Иванян Э. А. Белый дом: президенты и политика. М.: Политиздат, 1979.

32. Игнатьев А. А. Пятьдесят лет в строю. М.: Воениздат, 1988.

33. Игнатьев А. В. Русско-английские отношения накануне Первой мировой войны (1908–1914). М.: 1962.

34. История внешней политики СССР. Т. 1, 1917–1945. М., 1976.

35. Катков Г. М. Февральская революция. М.: Русский путь, 1997.

36. Кара-Мурза С. Г. Манипуляции сознанием. М.: Алгоритм, 2000.

37. Керенский А. Ф. На историческом переломе. М.: Прогресс, 1991.

38. Кожинов В. В. Россия. Век ХХ. 1901–1939. М.: 1999.

39. Крупская Н. К. Воспоминания о В. И. Ленине. М., Политиздат, 1972.

40. Латышев А. Г. Рассекреченный Ленин. М.: Март, 1996.

41. Горький и русская журналистика начала 20 века // Литературное наследство. Вып. 95. Москва, 1988.

42. Логинов В. Т. Неизвестный Ленин. М.: ЭКСМО, 2010.

43. Lockhard B. British Agent. New York, 1933.

44. Лотоцкий С. С., Шеховцов Н. И. и др. История войн и военного искусства. М.: Воениздат, 1970.

45. Международные отношения в эпоху империализма: документы из архивов царского и временного правительств, 1878–1917. М., 1931–1938.

46. Мельгунов С. П. Мартовские дни 1917 года. М.: Вече, 2016.

47. Мельгунов С. П. Судьба императора Николая II после отречения. М.: Вече, 2016.

48. Меркулов Д. Н., Бобровник В. М. Контрреволюция и национальная идея России. М., 2003.

49. Милюков П. Н. Воспоминания. М.: Политиздат, 1991.

50. Мультатули П. В. Император Николай II. Мученик. М.: Вече, 2016.

51. Нечволодов. А.А. Император Николай Второй и евреи. Париж, 1924 год.

52. Николаевский Б. И. Русские масоны и революция. М.: ТЕРРА, 1990.

53. Николаевский Б. И. Тайные страницы истории. М., 1995.

54. Николюкин Н. А. Горький в США (по неопубликованным материалам) // Горький и современность. М.,1970. // Русская литература. 1985.

55. Октябрьская революция перед судом американских сенаторов. М.: Профиздат, 1990.

56. Орлов В. Г. Двойной агент: записки русского контрразведчика // с послесловием и приложениями А. Здановича. М.: Современник, 1998.

57. Островский А. В. Александр Познер и его братья // Из глубины времен. Вып. 13. СПб., 2005.

58. Палеолог М. Воспоминания посла. М., 1992.

59. Палеолог М. Царская Россия накануне революции. М.: Политиздат, 1991.

60. Петров Ю. Династия Рябушинских. М.: Русская книга, 2000.

61. Платонов О. А. Жизнь за царя. Правда о Григории Распутине. СПб., 1997.

62. Платонов О. А. Терновый венец России. История цареубийства. М.: Энциклопедия русской цивилизации, 2001.

63. Полетика Н. Н. Сараевское убийство // Красная газета. Л., 1930.

64. Поляков Ю.А, Шишкин В. А., Мухачев Ю. В., Спирин Л. М., Волков Ф. Д.Антисоветская интервенция и ее крах. М.: Политиздат, 1982.

65. Попов В. И. Жизнь в Букингемском дворце. М.: Новина, 1996.

66. Рид Дж. 10 дней, которые потрясли мир. М.: Госполитиздат, 1958.

67. Родзянко М. В. Государственная Дума и Февральская революция // Архив русской революции. Т. 6. М.: Терра-Политиздат, 1991.

68. Родзянко М. В. Крушение империи // Архив русской революции. Т. 17. М.: Терра-Политиздат, 1993.

69. Савинков Б. В. Воспоминания террориста. М.: Вече, 2016.

70. Саттон Э. Уолл-стрит и большевистская революция. М.: Русская идея, 1998.

71. Свердлова К. Т. Яков Михайлович Свердлов. М.: Молодая Гвардия, 1976.

72. Семенов Ю. Заговор Локкарта // Неотвратимое возмездие. М.: Воениздат, 1979.

73. Сидоров Д. И. Экономическое положение России в первой мировой войне. М., 1973.

74. Синегуб А. Защита Зимнего дворца // Архив русской революции. Т. 4. М.: Терра-Политиздат, 1991.

75. Соболев Г. Л. Тайный союзник. Русская революция и Германия. СПб.: Изд-во СПбГУ, 2009.

76. Соколов Н. А. Убийство царской семьи. М.: Сов. писатель, 1991.

77. Суханов Н. Н. Записки о революции // в 3 тт. Пг., 1919–1923.

78. Spence Richard B. Trust no one the secret world of Sidney Reilly. Los Angeles: Feral House. 2002.

79. Спиридович А. И. История большевизма в России. Париж, 1922.

80. Старцев В. И. Русское политическое масонство. 1906–1918 гг. (Документы из архива Гуверовского института войны, революции и мира) // История СССР. 1989, № 6.

81. Старцев В. И. Внутренняя политика Временного правительства первого состава. Л., 1980.

82. Строков А. А. Вооруженные силы и военное искусство в Первой мировой войне. М.: Воениздат, 1974.

83. Схимонахиня Николая. Смиренный старец, хранящий Россию. М., 2016.

84. Схимонахиня Николая. Царственная Птица взывает к Богу. М., 2009.

85. Ткаченко С. Л. Американский банковский капитал в России в годы Первой мировой войны // ВИРД. СПб., 1998.

86. Троцкий Л. Д. Дневники и письма. Нью-Йорк, 1986.

87. Троцкий Л. Д. Моя жизнь. Опыт автобиографии. М.: Панорама, 1991.

88. Уткин А. И. Первая мировая война. М.: Алгоритм, 2001.

89. Хьетсо Г. Максим Горький. Судьба писателя. М. 1997.

90. Шамбаров В. Е. Антисоветчина. М.: Алгоритм, 2010.

91. Шамбаров В. Е. За веру, царя и Отечество! М.: Алгоритм, 2003.

92. Шамбаров В. Е. Нашествие чужих. М.: Алгоритм, 2009.

93. Шамбаров В. Е. Оккультные корни Октябрьской революции. М.: Алгоритм, 2006.

94. Шамбаров В. Е. «Пятая колонна» Российской империи. М.: Алгоритм, 2016.

95. Шамбаров В. Е. «Пятая колонна» Советского Союза. М.: Алгоритм, 2017.

96. Шамбаров В. Е., Чавчавадзе Е. Н. Кто заплатил Ленину? М.: Вече, 2017.

97. Шамбаров В. Е., Чавчавадзе Е. Н. Лев Троцкий. Тайны мировой революции. М.: Вече, 2016.

98. Шамбаров В. Е., Чавчавадзе Е. Н. Революция: западня для России. М.: Вече, 2017.

99. Шошков Е.Н., Наморси А. М. Щастный. СПб.: Петровский фонд, 2000.

100. Яхонтов А. Тяжелые дни (Секретные заседания Совета Министров 16 июля — 2 сентября 1915 г.) // Архив русской революции. Т. 18. М.: Терра, 1993.