Время действия: канун Сочельника (23 декабря), Сочельник (24 декабря) и Рождество (25 декабря).

В ход действия то и дело вмешивается накрывший в конце декабря южные штаты США ураган «Хиллари».

…Самолет снова немилосердно тряхнуло, и Милена, едва не выронив свой смартфон из рук, уставилась в окно, за которым царила кромешная тьма, разрываемая то и дело сверкающими зигзагами молний.

И отчего мужу приспичило за два дня до Рождества лететь в резиденцию во Флориде, несмотря на то что все атлантическое побережье страны, в особенности Диксиленд, было уже вторые сутки накрыто плотным фронтом непогоды, который вот-вот должен был смениться ураганом, едва ли не сильнейшим за всю историю метеонаблюдений, с безобидным именем «Хиллари»?

Впрочем, вопрос был более чем неуместен, в особенности если твой супруг — президент США и имя ему Делберт Уинстон Грамп.

Президентский борт снова затрясло, и Милена, чувствуя подкатывавшую к горлу тошноту, украдкой посмотрела на супруга, который, развалившись в троноподобном, помпезном золоченом кресле, широко расставив ноги, что-то строчил в своем золотом же мобильном. Наверняка свой очередной эпатажный твит.

Удивительно, но факт: мужа не брала никакая качка, на него не влияла никакая зона повышенной турбулентности.

— Идиоты, — изрек супруг-президент, не отрывая глаз от дисплея своего смартфона. — Какие же они идиоты! Да как они смеют такое писать про меня, самого успешного президента США за всю историю нашей великой страны?

Милена еле сдержала вздох и уставилась в окно. Делберт болезненно относился к критике в свой адрес, в особенности к критике заслуженной. Убоявшись собственных крамольных мыслей, Милена обернулась, словно опасаясь, что произнесла эти ужасные вещи вслух. Потому как Делберт карал людей из своего окружения, лая им в лицо свою коронную фразу «Ты уволен!», и за гораздо меньшие провинности.

Интересно, а что бы произнес он в ее адрес, если бы сумел прочесть ее мысли? «Дорогая, ты мне больше не жена?» И, вероятно, добавил бы, что оставит ее без цента и, что кошмарнее всего, потребует единоличного права опеки над их сыном и не позволит ей, матери, с ним видеться.

Супруг-президент уже разошелся вовсю, обвиняя кого-то из столь презираемой журналистской братии, признания и любви которой он, тем не менее, добивался всеми возможными путями, во всех смертных грехах и не скупясь на непотребные, видимо, усвоенные им во времена далекой юности на улицах Нью-Йорка ругательства.

Взгляд Милены остановился на том, разлуку с кем она бы не пережила. Их совместный сын, Тициан Леонардо, восседал в столь же помпезном, как и у отца-президента, кресле, только меньше размером (самое большое кресло полагалось, конечно, Делберту) и, еле шевеля губами, рассматривал потрепанный номер старых комиксов.

— Я их уничтожу, это гнездо лгунов и распространителей фейковых новостей! — бушевал Делберт. — Я хочу издать президентский указ, запрещающий нападки на меня, главу государства! И признать всех, кто нарушает его, врагами американского народа!

Милена снова уставилась в окно. Если бы, к примеру, Делберт в действительности решил с ней развестись и отобрать у нее сына, то она бы… Да, в самом деле, что бы тогда она сделала?

Впрочем, отчего она думала о вещах, которые все равно никогда не случатся? Хотя с учетом того, что у Делберта она была третьей женой, вероятность их разрыва все же существовала.

— Папа, не забывай, что большинство в Палате представителей и Конгрессе после промежуточных выборов в ноябре теперь в руках демократов, — раздался серебряный голосок Ясны. — И они уже пригрозили, что в начале января, после праздников, затеют процедуру импичмента. Они обвиняют тебя в том, что ты препятствовал осуществлению правосудия, а также в коррупции и государственной измене.

Милена едва заметно скривилась, впрочем, укорив себя за это, — не хватало еще, чтобы на ее идеальном лбу прорезались ненужные морщины, и все из-за дочурки Делберта от первого брака, его любимицы и неформальной, но могущественной советницы.

— Я — президент, мне плевать, что в результате интриг этих самых журналюг и козней никак не могущей успокоиться Старой Ведьмы эти бестолочи получили на выборах большинство! — Муж разошелся не на шутку. Впрочем, как знала Милена, он столь же быстро успокаивался, как и выходил из себя. — Что же до этого дурацкого импичмента, то пусть идут к черту! Я им не муж Старой Ведьмы, чтобы пытаться выгнать меня из Белого дома!

— Папа, — проронила Ясна, — все же стоит отнестись к угрозе твоего импичмента с должной серьезностью. Джереми говорит, что теперь, после того как большинство в Конгрессе держат демократы, у них неплохие шансы еще до наступления лета лишить тебя должности…

Муж захохотал.

— В этом Джереми ошибается. Никто и никогда не лишит меня власти! Ведь я — президент США! То есть почти Господь Бог. И не шайке-лейке сторонников Старой Ведьмы пытаться опорочить меня. И почему у меня нет полномочий распустить эту лавочку, если они не хотят принимать мои законы? Я ведь самый могущественный человек на свете!

Милена краем глаза заметила, что Тициан быстро натянул наушники и включил музыку — истерика отца его явно не занимала.

А вот Злата, эта блондинка в шоколаде, светская львица и мать прелестных близнецов (за которыми, впрочем, ходили профессиональные дорогостоящие няньки), носилась с Делбертом как с писаной торбой, не стараясь, однако, загасить его гнев, а, скорее, пытаясь перевести его в нужное ей самой русло.

— Франклин, принеси президенту виски! — отдала распоряжение Злата, обращаясь к седому, пожилому, с удивительно прямой осанкой темнокожему дворецкому.

Дворецкий развернулся, явно намереваясь выполнить приказание президентской дочки, но Милена, поднимаясь из кресла, произнесла:

— Франклин, президент очищает организм от шлаков. Принесите ему грейпфрутового сока!

Дворецкий уставился на нее, явно не зная, чье приказание выполнять.

— Какой-какой сок, Милена? — пропела Злата, прищурив свои изумрудно-зеленые глаза.

Милена закусила губу. Девчонка, которая, впрочем, была всего на девять лет моложе ее, невзлюбила свою мачеху с самого начала. Но и Милена платила ей той же монетой, пытаясь ослабить влияние дочурки на Делберта.

Та же обожала постоянно намекать на сильный, по ее мнению, акцент самой Милены, то и дело, в особенности публично, делая вид, что не понимает, что та имеет в виду. Хотя отлично все понимала. Еще бы, ведь мамаша самой Ясны, первая супруга Делберта, эта громогласная, вульгарная югославка, говорила по-английски намного хуже, и это несмотря на то, что жила в США уже добрых сорок лет.

И свою крашеную югославскую мамашу, точнее, ее ужасный английский, Злата, конечно же, понимала без малейших проблем.

Отношения между старшей дочкой и молодой мачехой обострились после того, как Делберт чуть больше двух лет тому назад неожиданно, в первую очередь для себя, победил на президентских выборах, одержав сокрушительную и всеми считавшуюся невозможной победу над своей соперницей из стана демократов, бывшей первой леди, бывшей сенаторшей, бывшим госсекретарем, которую в клане Грампов давно и прочно именовали не по имени или хотя бы фамилии, а исключительно кличкой: Старая Ведьма.

Милена, делая вид, что не услышала едкого вопроса Ясны, посмотрела на пожилого дворецкого и тихо произнесла:

— Франклин, и не забудьте, пожалуйста, к соку лед, как любит президент!

Тот слегка поклонился, показывая, что понимает, чьи приказания ему надо выполнять (сразу видно: старая школа — еще бы, сейчас дворецкому было далеко за семьдесят, а когда он был совсем молодым парнишкой, его наняла на работу сама Жаклин Кеннеди, как раз в те дни, когда над миром зависла угроза ядерной войны в результате разразившегося Карибского кризиса) и удалился, бесшумно ступая по темно-синему с золотыми звездами ковровому покрытию «борта номер один».

Милена, конечно же, выбрала бы что-то спокойное и стильное, нечто в стиле самой Жаклин, с которой ее часто сравнивали, впрочем, зачастую не в пользу Милены, однако переубедить Делберта, принявшего решение и отличавшегося более чем экстравагантным вкусом, было практически невозможно.

И только Злата могла заставить отца изменить точку зрения на противоположную.

— Это все Старая Ведьма! — заявил Делберт, в приступе внезапной раздражительности швыряя на пол свой золотой президентский мобильный. — Я же смотрел вчера передачу о том, что она тайно работает над тем, чтобы ее снова выдвинули в кандидаты в президенты от демократов. Она ведь никак не может переварить тот факт, что я ее победил! Причем с самым большим перевесом в истории США!

Муж явно был раздражен какими-то новыми нападками журналистов, а Милена подумала, что уж слишком нездоровый у него цвет лица. Надо бы ему поменьше волноваться и сбросить лишний вес. И если бы он тогда проиграл выборы, то они, как и до всей этой катавасии с попыткой въехать в Белый дом, продолжили бы вести тихую, шикарную, такую уютную жизнь.

Но вместо этого Делберт ни с того ни с сего получил большинство голосов выборщиков и, нанеся поражение Старой Ведьме, стал 54-м главой США.

Милена ненавидела Старую Ведьму всеми фибрами своей души. Нет, вовсе не за ее политические взгляды или за нападки на Делберта, который — и кто знал об этом лучше ее самой? — был далеко не ангелом, а за то, что Старая Ведьма, которая вплоть до дня голосования была бесспорным лидером предвыборной гонки и в победе которой не сомневался никто, судя по всему, и сам Делберт, все же умудрилась в итоге феерически проиграть!

Что открыло дорогу Делберту в Белый дом. И стало концом такой шикарной жизни третьей супруги нью-йоркского миллиардера. Да, вот именно этого Милена простить Старой Ведьме никак и не могла, потому что ждала дня голосования, проигрыша Делберта и возвращения в их роскошный пентхаус в мужнином небоскребе «Грамп-Плаза» на нью-йоркской Пятой авеню.

А вместо этого муж победил и сделался хозяином этого кошмарного, мрачного, отвратительного кладбищенского мавзолея — Белого дома.

— Делберт, она наверняка заодно с коварными русскими! — раздалось глубокое контральто Лоретты Роуз-Иден, начальника пиар-штаба мистера президента. Та — иссиня-черные волосы, ярко-красное облегающее платье, тяжелая золотая цепь в глубоком декольте, умопомрачительные каблуки — всегда напоминала Милене средней руки демоницу из преисподней. Милена долго не могла понять, отчего Лоретта, которая до того, как заняла свою нынешнюю должность, была начальником пиар-штаба в строительной империи Делберта, относилась к ней с напускным подобострастием, за которым угадывалась черная злоба.

И только спустя какое-то время осознала: после развода Делберта с его второй супругой, этой никчемной акрисулькой Шэрон, Лоретта лелеяла мечту стать миссис Грамп № 3. А вместо этого оной сделалась она, Милена.

— Что за ерунда! — парировала серебряным голоском Злата, которая была также недовольна влиянием Лоретты на своего отца. — Тебе ведь известны эти смехотворные обвинения, которые запустила в оборот Старая Ведьма, не сумев справиться с фактом своего поражения на выборах, о том, что папа — марионетка Кремля!

Лоретта, усмехнувшись, уселась на подлокотник президентского кресла-трона и произнесла:

— Конечно, мне все это отлично известно, милочка, однако ведь люди тупы как пробки. Тот факт, что Старая Ведьма уже два года подряд с маниакальным упорством вдалбливает всем в головы, что мы с самого начала продались с потрохами коварным русским, служит дымовой завесой и отличным прикрытием того, что Старая Ведьма сама работает рука об руку с Кремлем!

Злата нахмурилась (во всяком случае, попыталась сделать это, насколько позволял ее нашприцованный ботоксом лобик).

— Не понимаю этой идиотской схемы… — протянула она, а Делберт, выдав несколько коротких, крайне крепких эпитетов в адрес Старой Ведьмы, добавил:

— Это только доказывает, что она окончательно свихнулась! Отличная идея, не так ли? Если демократы опять ее выдвинут, буду напирать на то, что у нее шарики за ролики заехали! Прекрасно придумано, ведь так?

— Папа, думаю, что к тому, о чем говорит Лоретта, надо прислушаться, — раздался спокойный голос Тициана.

Милена заметила, что сын, уже стянув наушники, поправлял длинные белые, такие же, как у отца-президента, кудри.

— Обвинение Старой Ведьмы в том, что она сумасшедшая, не даст результатов. И так все в курсе, что она чокнутая. А вот заявить, что она, якобы столь ненавидящая коварных русских, на самом деле давно с ними побраталась и, заручившись тайной поддержкой Кремля, желает по прошествии двух лет объявить итоги президентских выборов сфальсифицированными и сменить тебя в Белом доме, весьма умно. И пусть она с пеной у рта заявляет, что это не так. Тебе надо только говорить, что она продалась с потрохами коварным русским, дабы те, наконец манипулируя процессом голосования в США, возвели ее на президентский трон. Мол, ради этого она готова заключить пакт хоть с чертями в преисподней, хоть с коварными русскими, что примерно одно и то же, продать им нашу страну вместе со всеми ее жителями и ресурсами. И все ради того, чтобы хотя бы на пять минут или даже секунд воссесть полновластной хозяйкой в Белом доме. Этой идиотской теории, конечно же, все сразу поверят, Старая Ведьма наконец отправится в политическое или, кто знает, возможно, даже физическое небытие! Ведь: «Держи вора!» — громче всего кричит, как известно, сам вор. Ну, а: «Он с потрохами продался коварным русским», — утверждает, соответственно, тот или та, кто сам давно и со смаком работает на Москву.

Тициан снова нацепил наушники и углубился в комиксы.

Лицо Делберта, до этого отливавшее свекольным колером, приняло нормальный оттенок, и мистер президент произнес:

— Сын, а ведь это гениальная идея! Она твердит, что я марионетка коварных русских, а я буду утверждать, что она это утверждает, дабы скрыть истину, что марионеткой коварных русских является на самом деле она сама!

— И главное, что ведь этому все безоговорочно поверят, не так ли? В особенности твои избиратели, Делберт, и те, которые были таковыми раньше и разочаровались в тебе, — произнесла Лоретта и зажгла тонкую сигарету. Злата, не выносившая табачный дым и бывшая фанаткой здорового образа жизни, поморщилась.

— Сын, ты — гений! Весь в меня! — просиял Делберт, а затем победоносно заявил: — Я — первый Грамп в Белом доме, но не последний! Тициан тоже станет президентом, это я вам гарантирую! Он такой же умный, как и я! Где мой президентский смартфон? Надо сформулировать новый твит…

Лоретта, наступив каблуком на золотой мобильный Делберта и пуская дым в сторону хмурившейся Ясны, ответила:

— Не спеши, Делберт. И ты уж точно не можешь первым запустить этот слух о том, что Старая Ведьма — тайная и хорошо законспирированная креатура коварных русских. Мои люди запустят это в оборот через нейтральные каналы, и через неделю об этом будет знать вся Америка! А ты, разумеется, будешь ни при чем!

Лоретта сидела на подлокотнике, наезжая своей задницей на колени мистера президента, а тот не делал никаких попыток Лоретту от себя отпихнуть. Более того, Милена заметила, что рука мужа легла на маячившую у него под носом острую коленку Лоретты.

— Умная девочка! — промурлыкал он, а Милена подумала, что выражение «дешевая шлюха» подошло бы больше. Впрочем, судя по шикарным дизайнерским шмоткам Лоретты и ее пристрастию к массивным драгоценностям, она была шлюхой весьма дорогостоящей. Но тот факт, что она являлась шлюхой, был бесспорен и не подвергался серьезному сомнению, кажется, даже самой Лореттой.

— Ваш сок, мистер президент! — провозгласил Франклин, возникая с золотым подносом около президентского кресла-трона.

— Принеси виски. Мы должны отпраздновать отличную идею моего сына! — заявил тот.

Дворецкий поклонился, а Злата, в глазах которой застыло выражение триумфа, взяла с подноса бокал с соком и пригубила его.

— И все же я думаю, что торопиться не стоит. Надо посоветоваться с Джереми, а он прилетит во Флориду только вечером… — произнесла она.

Джереми был муженьком Златы, бледнолицым, темноволосым, хорошо воспитанным красавчиком из благородной, обитавшей в дорогущем снобистском Верхнем Ист-Сайде семьи, на протяжении семи поколений без исключений голосовавшей за демократов. Однако Милена знала, что за этим благообразным фасадом идеального зятя и пай-мальчика скрывался изощренный ум прожженного циника и отъявленного манипулятора-карьериста. Джереми вертел Златой, а та крутила своим папашей-президентом. В итоге выходило, что Джереми вертел-крутил Делбертом, а тот души в нем не чаял, так как не считал его для себя в какой бы то ни было степени опасным.

И следовал в итоге всем его советам.

В этот момент самолет снова протрясло, и Франклин, подававший виски, не удержал поднос в руках и выронил его. Содержимое бокала растеклось по платью Лоретты.

— Болван, куда ты только смотришь, черт тебя подери! — вспылил Делберт, а Злата, положив отцу на плечо тонкую, в перстнях руку, произнесла своим серебряным голоском:

— Папочка, не ругай Вашингтона. Ты ведь сам хотел, несмотря на надвигающийся ураган «Хиллари», лететь во Флориду.

Во Флориде находилось роскошное, выстроенное в стилизованном претенциозном старофранцузском стиле поместье Делберта, так называемый «Грам-холл», на территории которого располагалось столь любимое мистером президентом поле для гольфа. Именно там Делберт и предпочитал проводить холодное время года (да и теплое, впрочем, тоже), при любой возможности покидая промозглую столицу, полную врагов, журналистов и демократов, что, впрочем, было практически одним и тем же.

— И кто только дал этому урагану такое идиотское имя? Хотя уж лучше бы дали самое идиотское имя в мире — имя Старой Ведьмы! — проворчал Делберт, которому дворецкий, принеся извинения за свою оплошность, почтительно протянул лежавший на полу золотой смартфон.

— И вообще, Делберт, это ведь твоя была идея отпраздновать Рождество во Флориде! — промолвила наконец Милена.

Она сама осталась бы в Нью-Йорке, пусть там и было сейчас снежно и минус девять, однако ее апартаменты в их пентхаусе в «Грамп-Плаза» были одновременно ее крепостью. К тому же там имелось под рукой все то, что позволяло Милене колдовать над своей неувядающей красотой. Все же когда тебе сорок семь, надо уделять сохранению молодости повышенное внимание.

А Флориду она не любила, так как там всегда были зной, кондиционеры, москиты, а также вечные гости — раньше деловые партнеры Делберта, а после его избрания — политические кривляки, которых ей на правах супруги приходилось развлекать и вести с ними никчемный, абсолютно излишний, как сказал бы сам Делберт, идиотский small-talk.

— А где бы ты хотела отмечать Рождество? В заваленном снегом Нью-Йорке? — пропела Злата. — Или на столе пластического хирурга?

Самолет в который раз тряхнуло, и содержимое бокала с грейпфрутовым соком выплеснулось на изящный деловой костюм Златы. Милена, скрыв усмешку, произнесла тихо, но не до такой степени, чтобы стоявшая ближе всех к ней Злата ее не услышала:

— Во всяком случае, не в прачечной или химчистке…

А затем уселась в кресло и прикрыла глаза. Не любила она эти ненужные путешествия на самолетах, хотя в свое время, в особенности когда она была высокооплачиваемой моделью, ей иногда приходилось летать по два, а то и три раза в день.

Но эти времена остались в далеком прошлом.

Пилот «борта номер один» объявил о предстоящем снижении, и Милена вцепилась в подлокотники кресла, чувствуя, что они направляются в самое чрево урагана. По причине сильного ветра посадить самолет с первого раза не удалось, поэтому пришлось зайти на посадку повторно.

Милена даже вспомнила слова давно забытой молитвы, той самой, которую она когда-то читала, как и сейчас, опасаясь за свою жизнь.

Только тогда опасность была намного реальнее.

Наконец попытка посадить самолет увенчалась успехом, и Милена с облегчением вздохнула, чувствуя, что шасси коснулись взлетной полосы. Обернувшись, она заметила, что только два человека невозмутимо продолжали заниматься своими делами, не обращая внимания на бушевавший снаружи ураган: Делберт и Тициан.

— Месье президент! — раздался громкий голос с аффектированным французским акцентом, около Делберта возник всегда сопровождавший его стилист Луи-Огюст, верткий тип с седой бородкой и седыми же космами, рекомендованный Делберту этой француженкой.

Милена старалась не думать об этой француженке, потому что каждый раз ощущала нарастающее чувство тревоги. А что, если…

А что, если то, о чем судачат, правда и эта ультранационалистка, так и не сумевшая в прошлом году стать президентом Франции, пытается все же войти в президентскую семью, правда, американскую?

И выскочить замуж за Делберта?

Сплетня, конечно же, была смехотворная, потому что Делберт был уже женат и его женой была она, Милена. Но факт оставался фактом: эта француженка была любовницей Делберта. И то, о чем миллионы судачили, сами не веря в правдивость подобных предположений, было правдой.

Ведь Милена сама застала их в прошлом году в Белом доме в более чем недвусмысленном положении. Причем эта француженка, ничуть не смущаясь, грациозно (этого у нее было не отнять) поднялась с дивана в Овальном кабинете и, представ перед остолбеневшей Миленой в чем мать родила, произнесла с отличным парижским выговором:

— Дорогая, не могли бы вы подать мне мои трусики?

Те — красные, кружевные — покоились около постамента с бюстом Уинстона Черчилля — водрузить его в Овальном кабинете распорядился Делберт в первый же день своего президентства, так как именно в честь британского премьер-министра получил свое второе имя, чем изрядно кичился.

Муж же, пыхтя, как тюлень, путался в расстегнутой рубашке, стянутом пиджаке, спущенных брюках.

Просьба этой француженки была, безусловно, провокацией. Посему, распахнув настежь дверь, Милена тогда произнесла:

— Франклин, мадам дю Прэ требуется квалифицированная помощь!

И, не дожидаясь появления вышколенного дворецкого, удалилась прочь.

Делберт вечером того же дня заявился к ней «мириться», преподнес коробочку с платиновым перстнем с гигантским изумрудом в обрамлении отборных бриллиантов. Милена никогда бы не надела такую вещицу — уж слишком она была вульгарная, хотя и стоила никак не меньше четверти миллиона долларов.

Однако она приняла ее со своей дежурной улыбкой (и спрятала затем в снятый в одном из нью-йоркских банков сейф, где хранились подарки супруга, человека щедрого, общая стоимость которых перевалила, по подсчетам Милены, за десять миллионов: это была гарантия ее безбедного существования в случае развода) и позволила Делберту, как всегда, выговориться. Во время его путаного монолога она медленно расчесывала волосы перед старинным венецианским зеркалом, украшавшим раньше палаццо одного из дожей, и не прерывала мужа и уж точно его не журила.

Потому как это все равно не возымело бы успеха — муж только бы разозлился, и пустяковая интрижка с этой француженкой переросла бы в ненужную семейную ссору.

— Конечно, милый, я понимаю, что ты не мог устоять! Как настоящий мужчина, как самый сильный мужчина в мире, ты не мог сопротивляться ее чарам, — произнесла Милена, позволяя мужу неуклюже поцеловать ее в щеку и продолжая расчесывать волосы. — Но неужели она не бреет ноги? — добавила она, и Делберт тотчас выпятил нижнюю губу — верный признак того, что ее замечание попало в цель. Ведь ей было отлично известно, что мужу нравилось, а что он терпеть не мог. И колючие женские ноги относились именно к разряду последнего.

Нет, Милена была уверена, что ноги у этой француженки были без единого волоска, да и для своих сорока с хвостиком эта парижская стерва выглядела, надо признать, неплохо. Очень даже неплохо. Ведь она сталкивалась с ней лет двадцать назад, когда сама работала моделью в Париже, а эта француженка была еще начинающим политиком и полностью находилась в тени своего могущественного отца, основателя партии французских националистов. Позже его невзрачная дочурка, в ту пору страдавшая угрями и излишним весом, партию у своего харизматичного papa отобрала. Сперва она заняла позицию лидера, а потом и вовсе велела выбросить его из основанного им же самим движения, под угрозой немедленного исключения запретив упоминать имя своего впавшего в немилость родителя на официальных мероприятиях.

Однако Милена была в курсе, что если вложить Делберту в голову какую-то идею, причем сделать это не напрямую, а тонко и завуалированно, то в итоге можно будет повлиять на его непредсказуемое поведение и склонить к тому решению, о котором он в данный момент еще сам и не догадывался.

Милена хотела убедить его в том, что эта француженка — не та, кто ему требуется.

Ведь она в самом деле была не та. Однако никакие скандалы, мольбы и стенания не оказали бы на Делберта воздействия, а, наверное, только бы толкнули его в объятия этой роковой дамочки.

А так Милена была уверена, что ей удалось заронить в душу Делберта зерно сомнения и дать ему понять, что эта француженка ему не пара. Ведь она не сомневалась, что совокупление в Овальном кабинете было быстротечной одноразовой интрижкой, не более.

Или именно что нет, и их связывало большее?

В этом Милена сомневалась. Мужу все же было семьдесят. Раньше, вне всякого сомнения, он был гигантом секса, но в последние годы явно сдал. Хотя Делберт был уверен в противоположном и напропалую хвастался тем, о чем люди обычно предпочитают стыдливо молчать: количеством любовниц, любимыми позами, размером собственных гениталий. Причем делал это при помощи «Твиттера», сообщая многим миллионам своих подписчиков сии интимные детали, по преимуществу — Милена знала это точно — безбожно преувеличенные.

Милену это коробило, однако она ничего не могла с этим поделать. Переделать Делберта было нельзя, и она это знала.

Как знала и то, что муж, подобно псу, обычно никогда не возвращается к одному и тому же дереву, около которого ему пришлось однажды справить нужду — именно так он как-то сам выразился о своих внебрачных связях.

Неужели он испытывает к этой француженке какие-то чувства?

Посмотрев на себя в зеркало в туалетной комнате первой леди на «борту номер один», Милена осталась недовольной прорезавшейся меж бровями новой тонкой морщинкой. И откуда она только взялась? Ведь инъекцию ботокса она делала три месяца назад… Нет, пожалуй, уже четыре… И потом эти складки на шее… С ними бороться уже сложнее… И неужели это седой волос, хотя она была у парикмахера всего два дня назад?

Милена вздохнула и поправила воротник легкого темно-вишневого пальто. Нет, все же, как ни крути, но она — самая элегантная первая леди со времен Жаклин. Она расспрашивала о ней их дворецкого Франклина, который знал ее лично, и она же убедила его повременить с уходом на пенсию, хотя старик собирался покинуть Белый дом после воцарения в нем Делберта.

— Вы должны помочь мне, — сказала она тогда дворецкому. — Я ведь могу рассчитывать на вашу поддержку?

Старый дворецкий, поклонившись, произнес:

— Конечно, мэм. Думаю, что два или три года я еще продержусь…

Стать элегантнее Жаклин сделалось навязчивой мыслью Милены. Политика навевала на нее скуку и совершенно ее не интересовала. Она понимала, что многие взгляды ее мужа-президента эксцентричны, смехотворны и откровенно вредны, но таков был темперамент Делберта, и попытка обуздать его непременно закончилась бы плачевно.

Прежней жизни, размеренной, стабильной, состоятельной, она лишилась навсегда, в этом Милена уже не сомневалась. Даже если Делберт и проиграет на перевыборах и покинет Белый дом, то возврата к прежнему не будет. Их прежние друзья в Нью-Йорке или отвернулись от них, с самого начала переметнувшись на сторону Старой Ведьмы и открыто поддерживая ее кандидатуру, считая Делберта позором, посмешищем и угрозой, или, что еще хуже, открыто заискивали перед ними, лебезя и пресмыкаясь перед новой президентской четой.

Даже лечь на пластическую операцию, не привлекая внимания вездесущих репортеров, стало делом непосильным. А еще хуже было бедному Тициану, их чаду, подростку чувствительному и пугливому. Милена противилась переезду из Нью-Йорка в Вашингтон. Белый дом казался ей неким подобием кладбищенского мавзолея, а они сами в нем — потерянными призраками.

Но Делберт был непреклонен, ему было плевать на то, что для мальчика было бы намного лучше остаться в Нью-Йорке, продолжить ходить в частную школу и общаться с теми немногочисленными друзьями, которые у него были.

Пришлось перебираться в другой город, точнее, переселяться из одной вселенной в другую.

Милена снова вздохнула, припудрила нос и еще раз провела щеткой по волосам. Она слышала снаружи громкий голос мужа, который по телефону отдавал распоряжения одному из своих незадачливых министров. Кажется, наступала пора покинуть «борт номер один», хотя Милена этого так не хотела.

Но нельзя же провести все время в туалетной комнате первой леди. Хотя, собственно, почему?

Милена подошла к двери и услышала в коридоре серебристый голос Златы. Сердце женщины забилось сильнее, сталкиваться со своей падчерицей она не хотела.

— Джереми, душка, надеюсь, получилось? Ты проконтролировал, чтобы самолет с Марианной сел в JFK? И чтобы они не перенаправили его по причине урагана черт знает куда…

Милена замерла, чувствуя, что в ушах у нее зашумело. Вот что Злата и ее муженек Джереми задумали: они пригласили эту француженку (звавшуюся Марианной) на празднование Рождества в семейном кругу.

Вот ведь парочка мерзких интриганов!

— Да, да, отлично, душка! Папа к ней, вообще-то, охладел, но Марианна наверняка не упустит своего шанса и попытается разбудить уснувшую страсть. Так что отлично, что папа ничего не знает. Мы презентуем ему Марианну в качестве рождественского сюрприза. И, кто знает, может, у нас появится новая мачеха! Потому как старая порядком осточертела!

Серебристый голосок Златы удалился, и Милена осторожно приоткрыла дверцу. Что же, дочка надеется на то, что папа-президент затащит в койку эту француженку. Вернее, что эта француженка своими цепкими лапками утянет туда Делберта.

Милена усмехнулась. То, что Злата считает ее саму недалекой и даже туповатой, было Милене отлично известно. Милена знала, что на свете масса людей, которые намного умней ее. Например, Злата. Однако это не значило, что падчерица имеет право вмешиваться в ее личную жизнь. И тем более подстрекать Делберта к связи с этой француженкой.

— Где ты торчала? — раздался голос мужа, который явно был в плохом настроении.

Милена, подойдя к нему, поцеловала его в щеку и сняла с воротника черного пальто невидимую пылинку.

— Извини, милый, что заставила тебя ждать. Что, эти идиоты опять что-то отчебучили?

Она знала, что супруга можно очень просто отвлечь, задав ему вопрос об идиотах, причем не имело значения, кто подразумевался под этим эпитетом: политические противники, политические соратники, демократы, республиканцы, приверженцы Старой Ведьмы, противники Старой Ведьмы, муж Старой Ведьмы (и по совместительству бывший президент), дети Старой Ведьмы, внуки Старой Ведьмы или даже сама Старая Ведьма, иностранные лидеры, менеджеры строительной империи, некогда принадлежавшей Делберту, которой теперь управляет его старший сын, журналисты, пилоты «борта номер один» или просто-напросто избиратели Делберта, недовольные провалом его начинаний и фактом грозящего ему импичмента.

Муж, тотчас заметив, что она выглядит замечательно, пустился в сложные объяснения, что именно сделали эти идиоты. Милена знала, что главное в такой ситуации — давать ему выговориться, не перечить, время от времени вставлять односложные фразы, лучше даже междометия, выражающие изумление, негодование или, на худой конец, поощрение, и ни в коем случае не высказывать свое мнение и тем более не пускаться в абсолютно ненужные и столь опасные дискуссии.

Следуя за супругом по коридору, Милена внимала потоку брани, лившейся на головы — седые, темноволосые, лысые — этих идиотов. Они подошли к трапу, около которого стоял пилот. В лицо Милене ударил резкий, смешанный с дождем ветер.

Она заметила статного, коротко стриженного блондина — Грэга Догга, заместителя главы секретной службы, ответственной за охрану президента.

— Мистер президент, все в полном порядке! — доложил он, а Делберт в отеческой манере потрепал Грэга по плечу.

— Ну, за исключением этих идиотов, все в самом деле в порядке! Потому что у меня всегда все в порядке, запомните это! Недаром я — Делберт Грамп!

Милена знала: супруг не просто твердил эту фразу, а свято верил в то, что только что сказал. В своем представлении он был самым великим, удачливым и умным президентом Соединенных Штатов Америки — причем не только в прошлом и настоящем, но наверняка и на все времена в будущем.

— Так точно, сэр! — отрапортовал Догг, и Делберт пожал руку пилоту.

С другого конца вынырнула Злата, желавшая спускаться по трапу прямиком за своим отцом, но Милена, с доброй улыбкой встав у нее на пути, тихо (привычку говорить тихо она тоже переняла у Жаклин, которая никогда не повышала голос, а в случае конфликта, наоборот, его понижала: ведь прислушиваются не к тем, кто орет, а к тем, кто шепчет) проронила:

— Думаю, тебе надо позаботиться о твоих близнецах. Они ведь соскучились по мамочке, пока ты в течение всего перелета, бросив их, сидела с отцом…

И, оттеснив ее, взяла за руку неуклюже протиснувшегося сквозь напиравшую толпу свиты Тициана. Поцеловав сына в макушку, Милена рукой в черной перчатке поправила его непослушные длинные волосы и, прекрасно зная о неприязни отпрыска к журналистам, наверняка их поджидавшим (в этом он был полностью солидарен со своим отцом), произнесла по-герцословацки:

— Не бойся, нас ждет лимузин…

Злата навострила уши, стараясь понять, о чем же Милена говорит с сыном, однако по-герцословацки она не понимала, только немного по-сербски, и то толком не умея на нем говорить — ее мамаша в свое время не особенно утруждала себя тем, чтобы привить дочурке язык тех мест, откуда была сама родом.

Милена же, в противовес своей предшественнице, целенаправленно учила сына герцословацкому — она не сомневалась, что если он в Герцословакии и побывает, то только проездом, и что жить ему там точно не придется, однако хотела, чтобы ее ребенок свободно владел языком ее небольшой балканской родины.

Хотя бы для того, чтобы иметь возможность общаться с ним так, чтобы другие не понимали, о чем же они ведут беседу.

— Папа ужасно не любит, когда ты говоришь с ним на этом жутком языке этой бедной коммунистической страны! — ворчливо произнесла Злата. — Если журналисты пронюхают, то используют это против папы. Неужели это так сложно понять?

Муж уже спустился по лестнице и размашисто шагал к президентскому лимузину. Задерживаться еще больше было бы опасно — это могло бы стать причиной ненужных сплетен.

Хотя сплетен было и так предостаточно.

— Папа также ужасно не любит, когда за его спиной приглашают на семейные торжества тех, кто к семье не относится. Или ты уже начинаешь без его ведома готовить его к новой жене? Делберт, вне всяких сомнений, будет крайне этому рад! — пропела Милена и, сжав руку сына, одарила пилота мягкой улыбкой и стала элегантно спускаться по трапу.

Истошно подвывая, дул сильный порывистый ветер, предвестник надвигающегося на Флориду урагана. Длинные каштановые волосы Милены разметало по лицу, однако она была рада, что прозорливо отказалась от головного убора (хотя бы и элегантной шапочки а-ля Жаклин) — не хватало еще, чтобы тот, к вящей радости Златы, да и Лоретты тоже, сорвало резким порывом.

Они с сыном уселись в следовавший за президентским лимузин — Делберт не любил семейных выездов и считал, что жена и ребенок, а также прочие представители клана должны следовать позади него, президента, но никак не рядом и уж точно не впереди.

Впрочем, Милена и не настаивала на том, чтобы ехать в головном президентском лимузине. Ей были отлично известны повадки Делберта — в конце концов, она была замужем за этим человеком уже больше пятнадцати лет!

И иногда, и в последнее время все чаще, задумывалась о том, стоит ли игра свеч. И правильно ли она в свое время сделала, приняв его предложение стать его женой.

Милена искоса взглянула на сидевшего рядом с ней сына. Конечно, правильно. Потому что иначе бы у нее не было этого чуда — ее ребенка. А ради Тициана она была готова буквально на все.

Нет, даже и не буквально.

За окнами лимузина мелькали искаженные надвигающимся ураганом «Хиллари» пейзажи. Вообще-то на аэродроме Орландо их должен был забрать вертолет и доставить в поместье Делберта, но по причине отвратительной погоды секретная служба остановила свой выбор на лимузинах.

Милена снова взглянула на сына и, чувствия прилив нежности, взяла его за руку. Подросток, оторвав голову от комиксов, взглянул на нее и произнес:

— Ну, мама…

Впрочем, руку он не убрал, а Милена тихо вздохнула. Ведь, кажется, недавно она была беременной, потом в престижной частной нью-йоркской клинике при помощи кесарева сечения произвела на свет Тициана — и вот ему чуть больше двух месяцев назад исполнилось пятнадцать! Как же быстротечно время, а ведь кажется, она только вчера вышла замуж за Делберта…

Милена усмехнулась, припомнив пикантный факт, что на их свадьбе присутствовала Старая Ведьма, тогда заседавшая в Сенате от Нью-Йорка, и ее муженек, бывший президент. И, что удивительнее всего, Делберт и Старая Ведьма в то время приятельствовали. И еще пару лет назад дочурка Старой Ведьмы вместе со своим муженьком, сокурсником Джереми по Йелю, была в гостях у Златы.

Но теперь их пути разошлись — окончательно и бесповоротно. Милена снова ощутила гнев в отношении Старой Ведьмы. И как она только могла проиграть выборы и лишить ее, Милену, ее спокойной, тихой жизни супруги эксцентричного миллиардера?!

Нет, она сама уж точно не желала быть первой леди США и, узнав о желании супруга баллотироваться в президенты, сочла это очередной блажью. Она была уверена в том, что Делберт или откажется от этой затеи, или республиканцы просто не выдвинут его на этот пост. Ну, или, при самом неблагоприятном для нее раскладе, он с треском проиграет выборы.

Делберт не отказался от затеи, сумел, несмотря на все чинимые препятствия, добиться номинации со стороны сопротивлявшихся республиканцев, а затем выиграл выборы, посрамив уже видавшую себя властительницей Белого дома Старую Ведьму.

— Мама, — произнес ее сын Тициан по-герцословацки, снимая наушники, — а можно мы с тобой снова переедем в Нью-Йорк?

Милена вздохнула, она знала, что сыну претит жизнь в Белом доме, что ему хочется вернуться в прежнюю школу и возобновить отношения с друзьями.

— Подобные решения принимает папа, — ответила она и потрепала сына по голове. Все же, несмотря на то что он внешне похож на Делберта, на молодого Делберта, который был привлекательным мужчиной, а не на Делберта нынешнего, являвшегося карикатурной, причем не только в политическом плане фигурой, Тициан характером отличался от мужа, а также от двух своих старших единокровных братьев, сыновей Делберта от этой несносной югославки.

Если бы было иначе, Милена наверняка отказалась бы от сына. Женщина усмехнулась — нет, своего ребенка она бы не бросила ни при каком раскладе, однако она бы с трудом вынесла, если бы он темпераментом пошел в Делберта.

Странно, но ведь она когда-то любила Делберта… Впрочем, не надо врать самой себе — его она никогда не любила, однако ей были приятны ухаживания американского миллиардера, тогда еще вполне статного симпатичного мужчины средних лет.

— И почему все решает папа? — произнес сын и, вздохнув, нацепил наушники и углубился в свои комиксы.

Действительно, почему? В последние годы Милена все чаще и чаще ловила себя на мысли, что жизнь с Делбертом становится невыносимой. Менялась и она сама — в конце концов, минувшей весной ей исполнилось уже сорок семь. Да и Делберт, всегда обладавший импульсивным темпераментом, с годами делался все невыносимей.

Просто невыносимым.

И она все чаще и чаще задумывалась о разводе. Ее утешала мысль о том, что у нее имелись кое-какие собственные накопления — ведь некогда она была моделью пусть и не первого разряда, но, во всяком случае, второго. Что позволило ей заработать и отложить на «черный день» приличную сумму.

Хотя сейчас она в год на туфли тратила больше, чем лежало у нее на банковском счету, о существовании которого Делберт, кажется, не имел представления.

Но ведь имелась еще и банковская ячейка с драгоценностями, подаренными Делбертом, и это ее утешало. Десять миллионов — это было уже что-то. Ведь, согласно брачному договору, в случае развода она не получит ничего.

Ровным счетом ничего.

Однако там ничего не было сказано о том, что она обязана вернуть презенты мужа. Милена даже осторожно навела справки у адвоката, и тот ей подтвердил, что драгоценности, по всей видимости, являются ее полновластной собственностью. Однако Милена предпочла хранить их вне их роскошного пентхауса — для того, чтобы Делберт не смог их у нее забрать.

И ведь все это было еще до того, как мужа избрали президентом. После его переезда в Белый дом все стало намного сложнее. Ему требовалась жена, пусть и иностранка, пусть и родом из некогда коммунистической Герцословакии, пусть и говорившая по-английски с явным акцентом.

Однако если она пожелает от него уйти, Делберт ее просто уничтожит. Раньше бы, быть может, отпустил с миром, взяв себе в жены новую молодую модель или актрису. Но теперь, с учетом рекордно низких рейтингов популярности Делберта, ему не был нужен еще один скандал, на этот раз в собственном семействе. Тем более меньше чем за два года до перевыборов и за год до начала новой президентской кампании.

И если этого не миновать, то Делберт сделает все, чтобы отомстить ей за развод и связанные с этим хамские комментарии оппозиционно настроенной прессы. И не только оставит ее без гроша, но и лишит сына.

А этого Милена допустить никак не могла. Поэтому ни о каком разводе не могло быть и речи. Поэтому Милена страстно желала, чтобы муж проиграл перевыборы через два года. И тогда, быть может, она сможет получить свободу…

А что, если он и их снова выиграет?

Ведь и в прошлый раз все были уверены, что Старая Ведьма играючи обойдет Делберта и просто разгромит его на выборах в пух и прах. А в итоге она сама оказалась посрамленной. И, несмотря на то что сейчас большая часть американцев высказывала свое недовольство политикой Делберта, имелись люди, причем весьма многочисленные, для которых Делберт был кумиром.

И Милена знала: обладая необыкновенным даром красноречия и черной харизмой, супруг умел убеждать людей. Поэтому она исходила из того, что он, подобно птице Феникс, возродится из пепла, как и в случае со Старой Ведьмой, устроит грандиозную перевыборную кампанию, изваляет всех противников в грязи — и выйдет из президентской гонки победителем.

И это будет означать, что ей грозят новые четыре года в Белом доме.

А вот если бы Делберт вдруг умер…

Лимузин тряхнуло на повороте, и Милена искоса взглянула на сына. Делберт исходит из того, что Тициан рано или поздно также станет президентом. Когда супруг выдавал подобное, она благоразумно молчала, понимая, что спорить с Делбертом — себе дороже.

Однако она была готова приложить все усилия, чтобы подобное никогда не случилось. И не потому, что Тициан был бы плохим президентом — в конце концов, его отец был президентом отвратительным, во всяком случае, если верить всем этим оппозиционным опросам общественного мнения и комментариям либеральных журналистов.

Просто Милена считала, что это не то поприще, к которому Тициан стремится и на котором бы мог реализовать свой огромный потенциал. Потому как быть властителем Белого дома — что может быть скучнее и неинтереснее?!

Однако муж в последнее время все чаще и чаще, даже во время различного рода официальных мероприятий и своих многочисленных интервью вдруг ни с того ни с сего принимался рассуждать о том, какой способный мальчик его младший сын и что он наверняка пойдет по стопам своего гениального отца и также станет президентом.

Милена в который раз поймала себя на мысли: а что, если бы Делберт умер…

В самом деле, что? Его бы похоронили с президентскими почестями, его бы место занял вице-президент, это ничтожество с благородными сединами, а она сама и Тициан вдруг оказались бы свободны.

Милена стала мечтательно раздумывать о том, что бы она предприняла вместе с сыном, если бы муж вдруг скончался. Они бы отправились в кругосветное путешествие, только они вдвоем — мать и сын. Они бы посетили все те места, в которых ей удалось побывать раньше, в прежней жизни, и в которых Тициан никогда не был — и посещение которых для Делберта было, разумеется, просто-напросто идиотично.

Они бы снова переехали в Нью-Йорк и смогли наслаждаться нормальной, пусть и крайне привилегированной жизнью. И о ней как о вдове президента рано или поздно (причем скорее рано, чем поздно) забыли, оставив в покое и ее саму, и подрастающего сына. Кто знает, быть может, она бы даже нашла человека, за которого вышла бы замуж — или, по крайней мере, который бы занял место Делберта в ее постели. Той самой постели, в которой Делберт в последние годы бывал все реже и реже.

Если вообще бывал.

Милена отметила, что они подъезжают. Ее глазам открылась панорама колоссального, похожего на вычурный французский замок поместья. Она не любила это помпезное строение со множеством комнат, золоченой мебелью, мраморными полами и фресками на потолках. Отчего-то все это напоминало ей шикарный бордель, но доводить это до сведения Делберта она не намеревалась: в конце концов, поместье было обставлено исключительно с учетом его желаний.

Милена вдруг поймала себя на мысли, что выбирает себе наряд для похорон Делберта. И у нее имелся образец для подражания — Жаклин, которой тоже пришлось участвовать в погребении мужа-президента.

Только все дело в том, что Делберт умирать явно не намеревался. Хоть ему и было семьдесят, и он вел явно не самый здоровый образ жизни, здоровье у него было отменное, и он с лихвой мог протянуть еще лет двадцать, если не все тридцать. Его отец умер в возрасте девяноста трех, а дед вообще дотянул до ста одного. И Делберт в своей обычной хвастливой манере заявлял, что он станет тем самым представителем семейства Грампов, который проживет дольше всех.

Это значило, что он намеревался прожить еще по крайней мере тридцать два года. Милена с ужасом осознала, что если это намерение мужа осуществится, то ей самой будет на момент его кончины… Почти восемьдесят!

Нет, тогда начинать новую жизнь будет решительно поздно. Конечно, человек предполагает, а бог располагает, однако Милена, как и Делберт, была уверена в том, что супруг-президент протянет еще немало лет.

Но ведь существуют еще и несчастные случаи, например, на поле для гольфа, играть в который обожал супруг.

Наконец, американских президентов время от времени убивали… Милена поразмыслила и пришла к выводу, что последним, кто пал жертвой убийцы или, не исключено, даже нескольких убийц (официальной версии мало кто верил), был супруг Жаклин, президент Кеннеди.

Потом на президентов время от времени устраивали покушения, самое серьезное из которых произошло с президентом Рейганом, раненным сумасшедшим поклонником Джуди Фостер. Но это тоже было в самом начале восьмидесятых.

И с тех пор никаких покушений на президентов не было да и быть не могло — Милена знала, что секретная служба отлично справлялась со своими обязанностями.

Но ведь никогда не знаешь, где тебя поджидает смерть. И не исключено, что в этот самый момент, когда президентский кортеж въезжал на территорию флоридского поместья Делберта, которое он провозгласил «Зимним Белым домом», некто замышлял убийство хозяина этого самого «Зимнего Белого дома».

Милена практически силой заставила себя не думать о подобных глупостях. Уж если кто-то и намеревается убить Делберта, то явно не здесь, в «Зимнем Белом доме», который охранялся не хуже, а, кажется, даже лучше настоящего Белого дома. Так что если этому и суждено было произойти, то не здесь и не сейчас — потому как даже убийцы президентов с большим почтением относятся к надвигающимся ураганам.

Лимузин затормозил перед величественной мраморной лестницей, и один из сотрудников секретной службы, выждав, когда Делберта сопроводят в холл, распахнул дверцу.

Милена шагнула наружу и подняла голову, несмотря на то что Вашингтон они покинули около полудня, поместье тонуло в стремительно сгущавшемся сумраке. И дело было даже не в том, что был конец декабря и один из самых коротких дней в году. Надвигавшийся ураган накрыл весь штат Флорида колпаком, и Милена вдруг ощутила страх.

А что, если ураган будет такой силы, что он повредит их поместье? Нет, глупости, замок Делберта снесет разве что ядерный удар, а, несмотря на напряженные и крайне нервические отношения с коварными русскими, такой вариант полностью исключался.

— Мэм, прошу вас, не задерживайтесь, проходите в дом! — вежливо, но безапелляционно произнес агент секретной службы. Милена взяла за руку сына и направилась в гигантский холл поместья.

Войдя в холл, она увидела, что супруг просматривает папку с документами, которую держал перед ним один из помощников. Около него стояла облаченная во все темное постная особа непонятного возраста — это была Хантер Рогофф, управляющая «Грамп-холлом». У этой женщины всегда было одно и то же выражение лица — абсолютно индифферентное. Милена всегда считала, что от Хантер веет могилой, однако работу свою та выполняла безукоризненно.

— Парню шестнадцатый год пошел, а ты все еще водишь его за ручку, как ребеночка! Запомни, я не допущу никакого обабливания! Потому что он — Грамп, а все Грампы — мужики. Мне не нужны все эти либеральные сюсюканья! В пятнадцать я заработал свой первый миллион!

— Просто когда тебе было пятнадцать, умер твой дедушка и оставил тебе миллион в наследство! — пробормотал сын, однако так, чтобы отец его не услышал.

Милена качнула головой, давая Тициану знак, что спорить с Делбертом не имеет смысла — тот и так был явно на взводе.

Супруг, к счастью, не услышавший комментария сына, в раздражении оттолкнул от себя папку с документами и, не соизволив даже взглянуть на жену и сына, скинул на услужливые руки Хантер Рогофф пальто.

— Эти идиоты! Почему я окружен исключительно идиотами? Если бы все делали, что я велю, наша великая страна давно бы вернулась на прежнюю позицию мирового лидера!

Тициан явно намеревался сказать что-то полемичное, но Милена сжала его руку и снова качнула головой. Сын, выпятив нижнюю губу (вылитый отец!), промолчал.

Громко хохоча, в холл вошел стилист президента, Луи-Огюст. Он тотчас бросился к своему подопечному:

— Ах, месье президент, этот противный ветер растрепал ваши чудесные волосы! Позвольте мне, месье президент!

Милена чуть заметно (насколько позволяли инъекции ботокса) скривилась — она невооруженным глазом видела, что этот не особо талантливый субъект наглым образом копировал стиль и манеру поведения одного воистину гениального человека, единственного хорошего, ныне, правда, уже покойного друга Милены, который когда-то и помог ей начать карьеру модели.

Делберт безропотно вручил себя заботам стилиста, который, вытащив из своего чемоданчика расческу и бутылочку лака для волос, стал колдовать над прической президента.

— К ужину соберется вся семья! — произнес Делберт, так и не посмотрев на Милену.

— Вся семья и так в сборе, — заметила она тихо, на что муж злобно ответил:

— Твоя, дорогая моя, быть может, в самом деле в сборе. Но не моя! Приедут Делберт и Уинстон. А также Эйприл с Шэрон.

Делберт был старшим, а Уинстон — младшим сыном от брака с ужасной югославкой: обоим было уже порядком за тридцать. Эйприл являлась второй дочерью Делберта от брака с Шэрон, голливудской актрисой. Шэрон, в отличие от ужасной югославки, была особой весьма сносной, относившейся к Милене как к предмету обстановки, потому что предпочитала всегда говорить только об одном: о себе, своей карьере и интригах голливудских боссов, упорно не желающих распознать ее актерский талант и сделать из нее «звезду».

— Джереми тоже подлетит, — произнесла серебряным голоском Злата, появляясь вместе с нянькой, которая несла на руках двух прелестных заспанных близнецов. — И мама приедет. Ты ведь не против, папочка?

Милена сжала кулаки. Неужели эта ужасная югославка тоже заявится сюда? И Злата, эта интриганочка, конечно же, уже все устроив, теперь испрашивала у отца разрешения, прекрасно зная, что он его даст.

А вот у нее, своей мачехи и номинальной хозяйки поместья, Злата спросить разрешения так и не удосужилась.

— Ясна тоже приедет? — произнес Делберт. — Отлично!

Злата, повернувшись к Милене, пропела:

— Ты ведь не против, милая моя?

Конечно, Милена была против, да еще как, однако она понимала, что теперь не может возразить.

— Разве мое мнение имеет значение, если Делберт сказал «да»? — ответила в тон ей Милена, и Злата скривилась.

Милена же сладко заметила:

— Твоя матушка прибудет одна или вместе со своим новым мужем? Ах, извини, как я могла запамятовать: она с ним уже развелась. Однако там ведь имелся этот манекенщик, ее любовник… Нет, постой, она его выгнала после того, как застукала в постели со своим же шофером…

Злата, хмурясь, заявила:

— Мама прибудет одна!

Делберт же, сопровождаемый Хантер Рогофф, тем временем принимал подобострастные приветствия от выстроившихся длинной шеренгой слуг — Милена же, подобный смехотворный ритуал ненавидевшая, проскользнула к спрятанному в глубине холла лифту. Наконец-то она могла принять ванну и прийти в себя!

Когда дверцы лифта закрылись, оставив ее с сыном наедине среди хрусталя, позолоты и мрамора, Тициан произнес:

— Папа явно не в настроении…

Милена, потрепав сына по голове, заметила:

— Поэтому прошу, не перечь ему и не заводи его намеренно.

Сын, столь же упрямый, как и отец, пожал плечами.

— Но ведь я не виноват, что папа постоянно искажает факты. Впрочем, он всегда их искажает. Иначе бы он не был Делбертом Грампом, пятьдесят четвертым президентом США.

Милена, быстро нажав кнопку экстренной остановки, привлекла к себе сына и перешла с английского на герцословацкий:

— Мой мальчик, запомни, что мы обязаны твоему отцу всем. Он человек своеобразный, однако не стоит его злить.

— Мама, а ты с ним счастлива? — спросил вдруг Тициан, и Милена внезапно ощутила, что к глазам подкатили горячие слезы. Нет, она не имела права расплакаться, только не сейчас, только не при сыне, только не от этого вопроса…

Сын, обняв Милену, зашептал:

— Мамочка, не плачь, прошу тебя! Я тоже его ненавижу, хотя в то же время люблю. Он ведь все же мой отец… Однако он ужасный человек. Он не ценит тебя, абсолютно не ценит! Думаешь, я не знаю, как он пристает к своим симпатичным помощницам и щиплет за задницы юных официанток. И это на приемах, когда ты стоишь в метре от него!

— Мой мальчик, прошу тебя… — Милена все же разрыдалась, думая только об одном — если ее увидят с зареванным лицом слуги или агенты секретной службы, то кто-то из них тотчас донесет об этому Делберту. А тот ужасно не любил, когда его жена — вне зависимости от порядкового номера — прилюдно плакала.

Тициан же, обняв ее, продолжил:

— Разве я не прав, мамочка? Думаешь, если я по большей части молчу и ничего не говорю, то не понимаю, что происходит вокруг меня и что за человек мистер президент, который, по странному стечению обстоятельств, является моим отцом?

— Мой мальчик, прошу тебя… — повторила Милена, чувствуя, что слезы застилают глаза и бегут по щекам. Да, выглядеть она будет ужасно — нельзя, чтобы кто-то увидел ее в таком состоянии. Нельзя!

— Мамочка, он не только не любит тебя, он тебя не ценит! Ладно, вероятно, так во многих семьях, однако почему он ведет себя так вызывающе? Вот сейчас, в самолете, он схватил за грудь стюардессу, а сотруднице секретной службы сделал такой напичканный непотребностями «комплимент» по поводу ее спортивной задницы, что другая бы на ее месте вчинила бы ему иск в сто миллионов — и выиграла бы дело!

Милена молчала, зная, что все, о чем говорит сын, чистая правда. То, что Делберт схватил на «борту номер один» какую-то официантку за грудь, ускользнуло от ее внимания, однако она слышала те ужасные пошлости и сальности, которые муж отпускал в адрес молчавшей и не смевшей возразить ему молодой агентши, явно не знавшей, как вести себя в подобной кошмарной ситуации, когда к тебе пристает сам президент США.

— Я поговорю с Грэгом, пусть допускает до охраны Делберта только мужчин… — залепетала Милена, а сын заявил:

— Мамочка, не в этом же дело! Не в этом! И ты прекрасно это сама понимаешь. Я не могу уже терпеть, как он постоянно тебя обижает. Как он пренебрегает тобой. Как он унижает тебя. Как он…

Милена обняла сына и прошептала:

— Мой мальчик, мне очень жаль, что ты оказался замешанным в наши с Делбертом проблемы.

— Мама! Проблема даже не в том, как Делберт ведет себя с тобой и другими женщинами. И даже не в том, какую кошмарную политику он проводит. Ведь мое предложение обвинить Старую Ведьму в связях с Москвой было чистой воды сарказмом. Однако Делберт принял это за чистую монету. Как и все эти абсолютные нули, подхалимы и карьеристы, которые его окружают. Они тотчас ухватились за эту идею, которая в итоге может стоить Делберту президентства. Впрочем, тогда наша страна будет избавлена от худшего в ее истории правителя…

— Не говори так, прошу тебя! — произнесла в ужасе Милена, а Тициан, усмехнувшись, ответил:

— Но ведь это так? Думаешь, я не читаю проклинаемую Делбертом либеральную прессу и не соглашаюсь с тем беспощадным правдивым анализом, которому они подвергают его так называемую смехотворную политику? И проблема не во всем этом, как я тебе уже говорил. Проблемой является сам Делберт! И меня не удивит, если рано или поздно кто-то решит эту проблему устранить…

Милена взглянула на себя в зеркало и ужаснулась — если ее увидят в таком виде, то пиши пропало. Она взяла себя в руки и произнесла:

— Как бы то ни было, мой мальчик, но он — твой отец…

— Может, нет? — с надеждой спросил Тициан, смотря на мать. А затем, смутившись, произнес: — Извини, мамочка, но ты уверена, что…

Милена поцеловала подростка в лоб и, рукой начесывая волосы на лицо так, чтобы скрыть следы слез, проговорила:

— Ты забываешься, мой дорогой. Это не тот вопрос, который сын, даже такой умный, как ты, может задавать своей матери, даже такой глупой, как я!

Тициан, еще больше смущаясь, пробормотал:

— Мамочка, я не хотел… Просто… Просто это было бы важно в случае, например, вашего развода. Тогда бы у него не было права требовать единоличной опеки надо мной, потому что он не является моим биологическим отцом. А то, что родила меня ты, сомнению не подлежит.

Недовольная своим отражением Милена вздохнула, открыла сумочку, вытащила солнцезащитные очки, надела их, а потом извлекла из одного из отделений тонкий шелковый платок. Элегантным жестом обвернув его вокруг головы, она осталась более или менее довольной и сочла, что крайне похожа на Жаклин эпохи ранних семидесятых.

— Мой дорогой мальчик, это не то, о чем матери обычно говорят со своими пятнадцатилетними сыновьями…

— Но не все матери пятнадцатилетних сыновей замужем за такими людьми, как Делберт! — заявил Тициан.

В этом сын был, безусловно, прав. Но, как ни крути, не могли же все быть замужем за 54-м президентом США.

— Мамочка, ты у меня такая красивая, — застенчиво произнес Тициан. — И далеко не глупая! Поверь мне, Злата на самом деле глупее тебя, просто она хитрая. И замужем за Джереми, который готов ради достижения своих целей идти по трупам. А его цель — определять политику США, а со временем, кто знает, и всего мира, не занимая никакой выборной должности. И это у него, надо признать, неплохо получается уже сейчас.

Нажав кнопку и снова приведя лифт в движение (долго оставаться в застрявшей между этажами кабине было недальновидно и, более того, крайне опасно: в «Зимнем Белом доме» у всех стен, в том числе и стен лифта, имелись уши), Милена произнесла:

— Мальчик мой, я тебя прошу — не иди на конфронтацию с отцом. Да, он твой отец, хочется тебе этого или нет. И он мой муж!

Двери лифта распахнулись, выпуская на этаж, на котором находились апартаменты Милены и ее сына. Делберт же обитал в противоположном крыле псевдофранцузского замка.

— Мамочка, ты так и не ответила на мой вопрос — счастлива ли ты? — произнес Тициан, и в этот момент около кабины лифта возникла одна из горничных — конечно же, молодая, конечно же, с большой грудью, конечно же, темнокожая. Делберт установил критерии отбора прислуги в свое флоридское поместье.

— Добрый день, мэм! Добрый день, мистер Грамп! — произнесла она, приветствуя их.

Милена машинально поправила очки и с досадой отметила, что свой последний вопрос Тициан задал громко и, что ужаснее всего, на английском. И что горничная наверняка его услышала.

— Добрый день! — произнесла Милена, не утруждая себя тем, чтобы вспомнить, как зовут эту особу. Вместе с сыном она прошествовала мимо замершей около лифта и явно что-то выжидавшей служанки. Показалось ли ей — или на губах этой особы застыла тонкая понимающая ухмылка?

Милена знала, что и в «Зимнем Белом доме», и в настоящем Белом доме в Вашингтоне сотрудники и прислуга считали ее гордячкой и снобом. И это только потому, что она никогда не звала никого из них по имени и не вела с ними ненужных разговоров.

Нет, никакой гордячкой или снобом она не была, просто она боялась вступать в какие бы то ни было отношения с абсолютно чужими людьми — кто сказал, что она должна вообще чирикать с этими личностями, половина из которых доносила обо всем ее мужу, а другая половина сплавляла пикантные подробности из жизни президентской четы оппозиционным либеральным СМИ?

Вот и сейчас, похоже, горничная услышала то, что для ее ушей не предназначалось.

Милена проводила сына в его комнату и, удостоверившись, что за дверью никто не маячит, произнесла по-герцословацки:

— Прошу тебя, не перечь отцу. И не говори о том, что проблема — он сам.

Падая на большую софу и вытаскивая из-под нее очередной номер комиксов, Тициан проговорил:

— Мамочка, но ты же сама знаешь, что он и есть проблема. Но любую проблему можно устранить. — А потом, взглянув на нее, добавил: — Поэтому повторяю в третий раз, мамочка, ты с ним счастлива?

Милена никогда не пыталась анализировать свои отношения с Делбертом с точки зрения того, счастлива ли она с ним или нет. Когда она вышла за него, он был миллиардером, владельцем строительной империи. И даже если она его не любила (а надо признать, она его не любила), было бы — если использовать любимое словечко Делберта — сущим идиотизмом отвергнуть его предложение о замужестве.

Теперь же он являлся президентом США, одним из самых могущественных лидеров в мире.

Какое отношение имел к этому вопрос о личном счастье жены президента?

— Забудь об этом! — произнесла она, а Тициан, кладя ноги к ярких кроссовках на софу, подытожил:

— Следовательно, нет. Что же, мне это важно знать для дальнейших шагов.

Милена вздрогнула. Она желала узнать, что имеет в виду сын, но в этот момент дверь распахнулась, и в комнату Тициана вошел отец-президент. За ним семенил прибывший другим самолетом пресс-секретарь Белого дома Стивен Маккиннон, толстяк со свиными глазками.

— Сын! Я рассказал Стивену о твоей гениальной идее обвинить Старую Ведьму в связях с кремлинами. Он с тобой поговорит, чтобы разработать стратегию…

В комнату заглянула и Лоретта, заявившая:

— Но Делберт, вообще-то, это моя прерогатива заниматься пиаром.

Стивен, выпятив в подражание шефу нижнюю губу, сказал:

— Ничего, Лоретта, была твоя, стала моя! Мы с Тицианом отлично друг друга понимаем. Так ведь, приятель?

Стивен выставил ладонь, явно ожидая, что Тициан ударит по ней, однако подросток, листавший комиксы, и не подумал это сделать. Пухлая рука Стивена повисла в воздухе, а Лоретта, цокая каблуками и выставляя напоказ все изгибы своего роскошного тела, облаченного в алый шелк платья, подошла к софе и опустилась на подлокотник. Ее когтистая рука хищницы легла на макушку Тициана.

— О, с Тицианом мы ведь тоже друг друга отлично понимаем? Так ведь, мой сладкий?

Милена отлично знала — глава пиар-штаба Лоретта вела непримиримую войну с пресс-секретарем Белого дома Стивеном, и теперь каждый из них, желая увеличить собственное влияние на Делберта и потопить конкурента, пытался заручиться расположением его младшего сына.

— Классные сиськи! — громко заметил Тициан, уставившись на нависавшие над ним буфера Лоретты, и та, обычно не склонная к подобной реакции, смутилась и зарделась. Отец-президент оглушительно расхохотался и, подойдя к сыну, хлопнул его по плечу.

— Сразу видно — мой отпрыск! Настоящий Грамп! Ладно, Тициан, поговори с ними обоими, может, придумаете что-то хорошее для очернения Старой Ведьмы!

Милена вздохнула и вышла из комнаты сына, понимая, что он последует приказанию отца и будет дурачить недалекого Стивена и прожженную Лоретту, причем никто из них не догадается, что мальчик морочит им голову.

В одном Делберт был прав: сразу видно, что Тициан — его отпрыск. И Милена не знала, стоит ли этим гордиться или бояться этого.

— Злата сказала, что ты недовольна приездом Ясны, — произнес муж, когда они оказались одни в длиннющем коридоре.

Ага, дочурка успела уже настропалить отца и втюхать ему свою версию событий. Впрочем, она была недалека от истины.

Милена знала, что раньше Делберт и его первая жена, эта ужасная югославка, на протяжении нескольких лет вели настоящую «войну роз», однако это осталось в далеком прошлом: ведь развелись они уже больше двадцати лет назад. Теперь же они сделались лучшими друзьями, а Делберт был благодарен этой ужасной югославке за то, что она подарила ему двух сыновей и любимицу-дочку: больше отпрысков, чем вторая и третья жена вместе взятые.

— О, это совсем не так! — тихо проговорила Милена. — Просто я хотела знать, прибудет ли Ясна одна или со своим очередным молодым любовником…

Милена заметила, как исказилось лицо Делберта. Несмотря на тот факт, что он уже четверть века как развелся с Ясной и сам был после этого дважды женат, не считая бесчисленных интрижек, его бесил тот факт, что его бывшая заводила себе бойфрендов, причем с каждым годом все моложе и моложе.

— Ясна приедет одна! — пролаял супруг, а Милена добавила:

— Чудно. Я буду очень рада ее видеть. И кстати, Злата тебе уже сказала, что она готовит тебе сюрприз?

Она сделала паузу, зная, что Делберт тотчас пожелает узнать, какой именно. Так и произошло. Муж повернулся и уставился на Милену.

— Сюрприз! Какой такой сюрприз? — произнес он, на что Милена, изображая растерянность, ответила:

— Ах, похоже, я выболтала чужой секрет. Нет, нет, я больше ничего сказать не могу!

Делберт приблизился к ней и, выпятив нижнюю губу, заявил:

— Я не только твой муж, Милена, но и твой президент! Ты голосовала за меня, так что ты обязана, просто обязана сказать мне, что за сюрприз готовит мне Злата!

Милена внутренне усмехнулась. Злата и ее Джереми хотели обставить визит этой француженки в лучших традициях шпионских романов и осуществить все втайне, дабы Делберт ни о чем не догадался. А тут такая незадача!

И вообще, если бы Делберт только знал, что на выборах она голосовала не за него, а за Старую Ведьму, то, разумеется, тотчас бы подал на развод. Нет, сделала Милена это не потому что поддерживала политику Старой Ведьмы, а исключительно по той причине, что страстно желала ей победы и проигрыша мужу: иначе ей предстояло лишиться уютной нью-йоркской жизни.

Но ее голос против не помог, и Делберт все же стал президентом.

— Так какой сюрприз? — требовательно спросил муж, а Милена засюсюкала:

— Ах, лучше спроси ее сам… Ну хорошо, я тебе, так и быть, скажу, ведь ты в самом деле мой президент… Джереми и Злата пригласили эту самую… ну, как бишь ее зовут… Ту, что ноги свои не бреет… Француженку! А, Марианна дю Прэ!

Делберт дернулся и на секунду замер, громко втягивая носом воздух.

— Пригласили? Без согласования со мной? Президентом?

Милена вздохнула:

— Ты же знаешь, как Злата тебя любит. И Джереми, конечно, тоже чтит тебя как политического лидера нашей великой страны. Возможно, они только хотят сделать тебе приятное… Очень приятное…

Взор Делберта на мгновение затуманился, и Милена подумала, не вспоминает ли он акт животного совокупления, которому предался тогда с этой француженкой в Овальном кабинете.

Неужели ему было так с ней хорошо?

— Сделать приятное… — процедил Делберт, а Милена тихо добавила:

— Наверняка! Ведь дети так тебя любят! Правда, не забывай, что эта француженка все же безнадежно проиграла свои президентские выборы, а ты их триумфально выиграл. Так стоит ли тебе встречаться с политическими неудачниками? Это может бросить на тебя тень. Ведь все эти незначительные европейцы только и норовят погреться в лучах твоей славы, Делберт. Так и эта парижанка, не бреющая свои ноги…

Делберт снова резко втянул воздух (что было признаком крайнего раздражения) и произнес:

— Точно не идея моей Златы, это все малыш Джереми устроил. Я с ним еще поговорю, когда он приедет.

Милена еле сдержала улыбку. Похоже, зятю-манипулятору впервые предстоял неприятный разговор с тестем-президентом.

— Конечно, конечно, я уверена, что Злата тут ни при чем. Она ведь и так занята все время своими чудными близнецами. Когда не пытается дать тебе советы… — подлила масла в огонь Милена и невинно поинтересовалась: — Так какой будуар приготовить для нашей высокочтимой французской гостьи? Салон маркизы де Помпадур?

В «Зимнем Белом доме» в самом деле имелась крайне безвкусно обставленная комната с таким претенциозным названием.

— Да, да, прикажи подготовить. Она, видимо, останется здесь ночевать, — произнес супруг, не замечая тонкой иронии, которой был буквально пропитан вопрос Милены.

Он неуклюже поцеловал жену в щеку и отправился прочь, в свои апартаменты. Милена посмотрела вслед супругу. Они уже давно, наверное, не меньше десяти лет спали не только в разных постелях, но даже и жили каждый в своих комнатах или, как в случае с «Зимним Белым домом», каждый в своем крыле.

Дело было в том, что у Делберта время от времени были гости женского пола. Сначала Милена была шокирована, потом разозлена, но, в конце концов, смирилась с этим. Мужа все равно было невозможно переделать, а если бы даже было и можно, то она, вероятно, теперь все равно бы предпочла сохранить статус-кво.

Уж слишком много воды утекло, слишком много времени прошло с тех пор, как она ответила согласием на предложение Делберта стать его женой.

Заметив, что она оказалась в коридоре в гордом одиночестве, Милена, вздохнув, отправилась в свои апартаменты. Она толкнула дверь — и оказалась в просторной гостиной, обставленной не с вульгарной роскошью, как прочие помещения в поместье супруга, а в классическом английском деревенском стиле. На том, чтобы изменить обстановку, настояла сама Милена.

Снимая очки и стягивая с головы косынку, она прошлась по ковру и опустилась в глубокое кресло. Что же, к ним скоро пожалует эта француженка. А помимо этого, ужасная югославка и вторая супруга Делберта, актриса-неудачница. Муж любил время от времени устраивать подобные семейные сборища, он обожал находиться в центре всеобщего внимания. А вот Милена ненавидела такие празднества, в особенности те, на которых собирались бывшие жены Делберта. Одно дело — дети, они были кровью и плотью мужа, а вот для чего звать этих двух престарелых теток, одна из которых открыто ненавидела Милену, а другая была поглощена исключительно собственной персоной?

Милена когда-то неосторожно задала этот вопрос Делберту, и он, вспылив, заявил, что это не ее ума дело. Наверное, это в самом деле было так. Только речь шла даже не о том, чтобы собрать вокруг себя круг льстецов и зависимых от финансовых подачек Делберта персон — и ужасная югославка, и неудачливая актриса получили при разводе более чем щедрые отступные.

Милена поняла, что Делберт хочет продемонстрировать, в том числе и ей самой, что бывает с женами, которые из разряда нынешних переходят в разряд бывших.

Но если он хотел таким образом завуалированно ей пригрозить, то попытка пошла прахом. Милена, хоть и с трудом выносила обеих, но признавала, что дела у них в общем и целом шли отлично.

Так что быть бывшей женой Делберта Грампа было, в сущности, не так уж плохо.

Однако и ужасная югославка, и бездарная актрисулька были бывшими женами Делберта Грампа — строительного магната. Она же сама могла стать бывшей женой Делберта Грампа — президента.

И это были совершенно разные вещи.

Еще раз вздохнув, Милена поднялась из кресла и проследовала в ванную. Пустив воду в ослепительно-белую купель (Делберт в подобных случаях вызвал бы прислугу, однако Милена ненавидела, когда на ее половине появлялись незнакомые люди, которые к тому же наверняка «стучали» мужу), она отправилась в спальню, чтобы переодеться. Женщина чувствовала, что после перелета из Вашингтона во Флориду ей требовалась горячая ароматная ванна.

В спальне, на небольшом приставном столике из палисандрового дерева, стоявшем около задрапированного тяжелыми шторами окна, Милена заметила роскошную корзину цветов, ее любимых желтых роз.

Сердце Милены забилось сильнее, она постыдилась, что только что думала о таких вещах, как развод или даже вдовство. Да, Делберт был своеобразным человеком, в личном общении далеко не всегда легким, но, как-никак, она была его законной супругой. И он подумал даже о таком пустяке, как корзина ее любимых цветов к моменту их прибытия во флоридскую резиденцию.

Милена подошла к корзине и вытащила продолговатый конверт, видневшийся среди длинных розовых стеблей. Вообще-то, не очень-то похоже на Делберта, он никогда не прикладывал никаких писем или посланий. Потому что исходил из того, что и так должно быть понятно, кто прислал роскошную корзину цветов. Но, не исключено, он хочет сообщить ей что-то, возможно, отметить ее старания, с которыми она играла роль первой леди или, к примеру…

Сообщить ей, что сам разводится с ней и женится на этой француженке?

Открывая конверт, Милена улыбнулась. Нет, она не имеет права думать о подобных идиотских вещах. Потому что при всех его недостатках, коих у него было великое множество, Делберт мог быть ласковым, страстным, великодушным…

Но через мгновение вложенное в конверт послание, напечатанное на продолговатом листке бумаги, вылетело у Милены из рук. Женщина, дрожа и не в состоянии поверить своим глазам, уставилась на лежавший на полу картонный прямоугольник.

Милена никак не могла поверить, что в конверте находится именно такое послание. Но это значило…

Это значило, что цветы были не от Делберта. Или, возможно, от Делберта, но послание уж точно не от него. Потому что Делберт никак не мог знать ни эту страшную фразу, ни тем более имя, которым она была подписана.

Чувствуя, что ее охватывает ужас, Милена осторожно нагнулась и поддела письмо ногтями. Может быть, она ошиблась, может быть, это была идиотская шутка…

Только вот кто бы мог пошутить таким циничным образом? К примеру, Злата и ее Джереми. Или, например, ужасная югославка. Или даже эта француженка.

Но никто из них — и в этом Милена не сомневалась — не имел ни малейшего представления ни о кодовой фразе, ни об имени, которым она была подписана. На листке по-герцословацки и по-английски было написано:

«Бабочка вспорхнула с вьющейся розы, напуганная появлением в беседке графини». И подпись «Гордион».

Нет, не могло быть и сомнений, что это та самая фраза.

Милена уселась на пол и уставилась на послание. Она все эти годы думала, что все давным-давно закончилось. Что они оставили ее в покое. Что она никогда более не прочтет эту фразу.

Однако выходит, что нет.

Милена перечитала послание, а потом разорвала его на мелкие клочки и, следуя инструкции, направилась в туалет, чтобы смыть вещественные доказательства в унитаз.

Инструкция, которая была дана ей Комитетом государственной безопасности Герцословакии больше двадцати пяти лет назад, когда ее родина была еще коммунистической страной, а она сама — полной надежд студенткой, желавшей начать карьеру модели и получить возможность выехать за рубеж — если не в Париж, то хотя бы в братские страны социалистического блока, например в Россию.

И когда ее завербовал герцословацкий КГБ, сделав ее одной из своих многочисленных неформальных сотрудников, то есть простым агентом, в задачу которого входило поставлять информацию из студенческой среды, недовольной коммунистическим режимом, выявлять лидеров формирующегося подпольного студенческого движения, направленного на подрыв авторитета коммунистической власти, предоставлять сведения обо всем том, что могло бы интересовать могущественный герцословацкий КГБ.

Милена занималась вышеперечисленным спустя рукава, так как была вынуждена работать на КГБ, а не пришла туда по собственной воле.

Человеком, который тогда «вел» ее, был пузатый майор госбезопасности, которого следовало именовать «Гордион». С ним была согласована кодовая фраза, получив которую, Милена письменно обязалась выполнять любое поручение того, от кого эта кодовая фраза исходила.

Милена попыталась припомнить, сколько же лет прошло с тех пор, как ей в последний раз называли кодовую фразу. Это было давно, практически в прошлой жизни.

О своей недолгой работе на герцословацкий КГБ Милене вспоминать не хотелось. И, разумеется, о нем никто не знал.

Уж точно не Делберт.

Ведь если бы она сообщила тогда, еще до их свадьбы, о том, что по глупости сделалась агентом герцословацкого КГБ, то Делберт, еще тогда ужасно боявшийся силовых органов Восточной Европы (что теперь, после скандала с коварными русскими и его воцарения в Белом доме, превратилось в навязчивый пунктик), наверняка тут же бы ее бросил.

И она бы не была теперь первой леди США (что хорошо), однако у нее не было бы сына Тициана (что плохо).

Наверное, у нее был бы другой ребенок, однако Милена и помыслить не могла о том, чтобы поменять Тициана на кого-то другого. Нет, она не сожалеет, что все получилось именно так, как получилось.

Смыв ошметки послания в унитаз, Милена некоторое время смотрелась в зеркало, а потом, вздохнув, стала снимать косметику.

Значит, они все же решили возобновить с ней контакт. Только вот кто были эти самые они? Герцословацкий КГБ после крушения на ее родине коммунистического режима в начале девяностых приказал долго жить. И Милена, которая к тому времени была уже достаточно известной фотомоделью, причем фотомоделью по герцословацким меркам обеспеченной, приложила все усилия, чтобы получить доступ к столичным архивам КГБ и изъять из него досье, в котором было указано ее кодовое и настоящее имя и хранились все ее донесения.

Те донесения, которые она в свое время отправляла в КГБ.

Так поступала не только она, но и многие из герцословацкого бомонда — те, кто, как и она сама, был вынужден работать на органы госбезопасности.

Досье она изъяла. Завербовавший ее пузатый майор — она даже наняла частного детектива, чтобы тот следил за человеком, который раньше следил за ней самой — уволился, подался в бизнес, а потом несколько лет спустя скончался при не вполне выясненных обстоятельствах.

Мир его праху! Милена, однако, быстро убедилась, что, видимо, у КГБ и тех структур, которые пришли ему на смену, имелась вторая — тайная — картотека. Или майор все же кому-то что-то разболтал. Или…

Вариантов было множество.

Но факт оставался фактом: какое-то время спустя, когда она уже жила в Париже и стала лицом модного дома Жана-Поля Годо, ей снова пришлось столкнуться с человеком, который назвал ей кодовую фразу. И на которого ей пришлось работать.

Хуже всего было то, что, как со временем поняла Милена, герцословацкий КГБ то ли отдал, то ли, кто знает, продал кое-какие секретные архивные данные Москве. Милене было, в сущности, все равно, на кого работать, однако проблема заключалась в том, что она не хотела работать уже ни на кого, ее карьера резко пошла в гору, ее лицо (и тело) появлялось на обложках самых престижных глянцевых журналов, она получала более чем солидные гонорары.

А тут эта абсолютно идиотская история с работой на разведку, к тому же, выходит, русскую.

Поэтому ей удалось найти тогда выход из ситуации. И вот уже многие годы она ничего не слышала о людях, на которых работала. В тот момент, когда Делберт объявил о своем желании баллотироваться в президенты США, она, конечно, опасалась, что вся история вдруг вылезет наружу.

Ее страх только увеличился, когда Делберт победил на выборах. Потому что его с подачи Старой Ведьмы и так открыто обвиняли в том, что он работает на Кремль и что именно русские хакеры помогли ему победить на выборах.

Милена точно знала, что на Кремль супруг не работает, как точно знала и то, что если вдруг станут известны неприглядные факты из ее биографии, например, то, что она в течение нескольких лет работала на герцословацкий КГБ, а потом даже, судя по всему, на Москву, то…

То самым невинным последствием этого небывалого, невыдуманного скандала станет немедленная отставка Делберта.

Делберт, конечно, никогда и ни при каких обстоятельствах сам не откажется от власти, однако у него было достаточно могущественных врагов, в том числе и среди соратников по партии, которые спали и видели, как заполучить компромат на Делберта — и вынудить его покинуть Белый дом.

В политике Милена не разбиралась, однако понимала, что удержаться в президентском кресле Делберту при таком раскладе не удастся. Ему не наносило ущерба то, что до (и даже после) выборов стали известны пикантные подробности его личной жизни и несколько женщин заявили, что он их грязно домогался и даже переспал с ними.

Милена была тогда удивлена исключительно тем, что объявились всего пять или шесть дам. Вообще-то, должны были подать свой голос пять или шесть десятков. Но Делберт всегда хорошо платил за молчание, а его юристы умели заключать тайные соглашения, принуждавшие дамочек держать рот на замке под угрозой потери тех немалых денег, которые были им выплачены Делбертом.

Вскрывались и прочие грешки Делберта, которых водилось за ним великое множество. Его сомнительные сделки. Его шокирующие оскорбительные высказывания. Его попытка уйти от уплаты налогов. Его сомнительные финансовые схемы. Всплыл скандал, в котором был замешан названный его именем университет, который «кинул» несколько тысяч студентов. Пищевые добавки, которые он рекламировал и которые оказались полным фуфлом. Его автобиография, в которой он многих полил грязью и поведал миру истории — меньшей частью подлинные, а большей — вымышленные — о многих известных личностях, причем истории далеко не самые лицеприятные. Даже тот факт, что автобиография вместе со всеми историями была написана не самим Делбертом, хотя его имя значилось на обложке, а командой литературных негров, которым был обещан процент с продаж и которых Делберт в свойственной ему манере просто-напросто оставил ни с чем, поэтому они подали на него в суд (и в итоге, что интересно, проиграли процесс).

Историй было великое множество, и, вероятно, это было на руку Делберту, потому что публика, даже критически к нему настроенная, в какой-то момент просто пресытилась новыми разоблачениями в адрес кандидата в президенты, а впоследствии президента США, и все эти скандалы если и влияли на и без того рекордно низкий рейтинг мужа, то весьма незначительно.

Потому что все эти истории соответствовали эпатажному имиджу Делберта Уинстона Грампа и странным было бы не наличие подобных скандальных моментов, а их отсутствие.

Но одно дело — это истории самого Делберта, и совершенно другое — это история его жены. К тому же она ведь в самом деле работала на герцословацкий КГБ. А потом, выходит, и на коварных русских. А ведь Делберта упрекали в том, что он давно продался с потрохами Москве и был марионеткой кремлинов.

Милена была уверена, что это не так, потому что при всем при том Делберт был крайне расчетливым и осторожным человеком. Однако он не имел ни малейшего представления о том, что тем человеком, который продался иностранным спецслужбам и работал на Москву, была она, Милена.

И Милена страстно желала, чтобы так все и оставалось, чтобы никто и никогда не узнал об этом далеко не самом приятном факте ее биографии.

Она была уверена, что все осталось в прошлом, но прошлое снова протянуло свои клешни в настоящее.

И этого скандала, связанного не с ним самим, а с его женой (а всплытия подобного компромата Делберт и его команда, конечно же, не ожидают и не обладают необходимой стратегией, чтобы попытаться разрулить ситуацию), причем скандала, основанного не на предположениях и недоказанных фактах, а на фактах вполне реальных, президентству Делберта не пережить.

И выходит, что то, будет ли муж оставаться хозяином Белого дома или нет, зависело от нее самой. Ну, и от тех людей, которые много лет спустя решили снова возобновить с ней контакты.

Лежа в ароматной ванне, Милена напряженно размышляла о том, что же ей теперь предпринять. Ее шаги напрямую зависели от того, что же потребует от нее Гордион.

Старый, завербовавший ее Гордион, был давно мертв, однако имелся некто, кто прикрывался тем же именем.

Неужели они хотят, чтобы она теперь поставляла им информацию из Белого дома, из семьи президента? Потому что иначе зачем еще они объявились.

Милена подняла вверх ногу, пытаясь понять, не оплыли ли немного формы. Однако ее мысли крутились вокруг Гордиона.

Пока что они просто объявились, и она не знала, что от нее потребуется. Быть может, ничего. Но тогда зачем они послали это письмецо?

И вообще, каким образом они смогли подложить это послание в ее спальню? Выходит, что они получили доступ в охраняемую секретной службой, пусть и частную, резиденцию президента США? Или они внедрили своих людей в секретную службу? Маловероятно. Но полностью не исключено.

Или тот, кто работает на них, одновременно является прислугой в «Зимнем Белом доме»? Судя по всему, это уже ближе, надо будет узнать, кто был принят на работу недавно.

Или… Оставалась еще одна возможность, от которой Милену снова бросило в дрожь. На них работал кто-то из ближайшего окружения Делберта и, не исключено, что из его собственной семьи!

Конечно, работал — она сама. Но не исключено, что и помимо ее самой еще кто-то. Но кто? Кто?

Чувствуя, что у нее начинает трещать голова, Милена встала из ванны и, не вытирая пену, завернулась в большой махровый халат.

Ужаснее всего было бы, если бы на них работали Злата или Джереми. Хотя почему ужаснее всего?.. Ведь если они тоже работают на Москву, как, выходит, и она сама, то их можно будет держать на крючке. И заставить переменить к ней, Милене, отношение.

Хотя на роль осведомителя Москвы больше всего подходила ужасная югославка. Она ведь попросту убежала из Чехословакии, пусть и сорок лет назад, причем удрала оттуда на лыжах через австрийскую границу, потому как была в то время чемпионкой страны по лыжном спорту.

Милена вздрогнула. Вот почему Ясне удалось без проблем пересечь охраняемую границу! Потому что она уже тогда работала на них — и они намеренно отпустили ее на Запад, помогли ей завести знакомства среди сильных мира сего и стать первой женой американского миллиардера.

Милена обрадовалась, что обнаружила «крота», но потом приуныла. Ясны ведь в «Зимнем Белом доме» не было — она должна была прибыть то ли вечером этого, то ли утром следующего дня. И уж явно не пряталась где-то в стенном шкафу, тайно заявившись сюда пораньше.

Выходит, у Ясны имелись здесь свои люди, которым она дала поручение. Милена скептически хмыкнула, рассматривая свое лицо в зеркало. Да, в самом деле, придется снова делать уколы ботокса. Да и на круговую подтяжку неплохо бы лечь, однако Делберт заявил, что она должна сопровождать его в скором турне по странам Азии, а ведь она хотела, пользуясь его отлучкой, исчезнуть на несколько недель и посвятить время улучшению внешности.

И почему она не могла выглядеть всегда так же, как в двадцать четыре?

Рассматривая морщинки, Милена напряженно думала о том, что Ясна, будь она Гордионом, не рискнула бы перепоручать кому-то столь щекотливую миссию. Хотя ведь Милена отметает кандидатуру ужасной югославки лишь по той причине, что ее нет на данный момент в особняке, а не исключено, что Ясна с самого начала так задумала, попросив, к примеру, свою дочурку Злату подложить мачехе письмецо с невинным содержанием. И Злата, об истинной подоплеке, конечно же, не догадывавшаяся, с радостью исполнила эту просьбу своей громогласной и, не исключено, работающей уже больше сорока лет на Москву мамани.

Да, похоже, все сходилось… Милена вдруг ощутила, что головная боль прошла. Значит, Ясна… Ну что же, если вести ее поручено теперь ужасной югославке, то она ей покажет! Потому что они просчитались — никаких сведений она никому поставлять не будет. И не по той простой причине, что она так верна мужу или интересам своей новой родины, США.

Хотя и это тоже.

Просто Милена не желала стать причиной краха карьеры мужа. Потому что в таком случае он не просто лишит ее денег и сына, он попросту ее уничтожит — причем, вероятно, не только в финансовом и психологическом, но и в физическом плане.

Быть президентом Делберту ужасно нравилось, более того, он считал, что по-другому и быть, собственно, не может и что страна без него окончательно рухнет в тартарары. И на любого, абсолютно любого, кто лишит его места в Белом доме, причем лишит совершенно неожиданно и без малейшей вины с его стороны, он обрушит весь свой справедливый гнев. И растопчет это ничтожество. Даже если таковым будет являться его жена и мать его младшего сына.

Кроме того, Милене совершенно не улыбалось коротать остаток жизни или, по крайней мере, многие годы в федеральной тюрьме — а там она непременно окажется по обвинению в государственной измене и шпионаже, что в общем и целом соответствовало действительности.

Но только в том случае, если она сейчас пойдет на контакт с Гордионом и будет поставлять ему — или ей — информацию из самого центра власти.

И это значило, уязвимыми были не только она сама, но и сам Гордион, в данном случае — эта ужасная югославка. Потому как ей ведь тоже не захочется провести остаток жизни в тюрьме, а югославке было под семьдесят, у нее было трое взрослых детей и выводок внуков.

Поэтому — Милена улыбнулась и принялась втирать в лицо дорогущий крем — она найдет с Ясной общий язык и сумеет довести до ее сведения тот факт, что им лучше работать не против друг друга, а исключительно вместе.

И все же Милена волновалась, причем весьма сильно, когда спустилась к ужину в Золотую столовую, где собралось президентское семейство. Она долго выбирала, что же ей надеть, и остановила свой выбор на бирюзовом платье дома Годо. Вероятно, те годы, когда она работала на Жана-Поля, были лучшими в ее жизни. Или, во всяком случае, наиболее бурными…

Когда Милена появилась в Золотой столовой, практически все были уже в сборе, только сам глава семейства еще не появлялся. Профессиональным глазом Милена отметила, что все именно так, как к этому привык Делберт. Верный Франклин в белых печатках и с невозмутимым выражением лица стоял в стороне и наблюдал за тем, как прислуга бесшумно подает напитки и легкие закуски.

Милена легко кивнула в сторону старого дворецкого (она делала так же, как поступала в свое время и Жаклин, о чем тактично сообщил ей сам Франклин) и подошла к невысокой рыжеволосой особе, которая рассказывала что-то громким верещащим голосом.

— Добрый вечер, Шэрон, — приветствовала она вторую супругу Делберта, бездарную актрисульку, мечтой которой был «Оскар», однако которая, несмотря на свой почтенный возраст, не добилась ни единой номинации, причем не по причине интриг ее голливудских недоброжелателей, как Шэрон постоянно твердила, а вследствие полного отсутствия актерского таланта. И даже тем, что Шэрон время от времени снимали во второстепенных или эпизодических ролях в идиотских комедиях или не менее идиотских фильмах ужасов, она была обязана не своим способностям, а исключительно влиянию бывшего мужа и его друзьям — владельцам киностудий. Последние годы Шэрон подвизалась на ниве врачебных сериалов, играя стервозную профессоршу, гения нейрохирургии, но даже кастинг она прошла опять же благодаря Делберту, который замолвил словечко за свою бывшую жену перед кем надо.

— Ах, милочка, добрый вечер! — ответила та, обмениваясь с Миленой поцелуем в щеку, но даже не смотря в сторону хозяйки. — И тогда я поняла, что эти ничтожества пытаются принизить мою роль в нашем сериале. Интриги, интриги, интриги! Ведь весь сериал держится исключительно на мне, а они заявили, что так как рейтинги девятого сезона резко упали, то пока что никто не может гарантировать, что десятый, юбилейный, все же будет сниматься. А если и будет, то без моей героини, которая должна умереть, раздавленная поездом, в самом конце последней серии девятого сезона.

— Мама, ты не имеешь права разглашать подобные детали, — произнесла сидевшая на одном из диванов несколько толстоватая девица с блеклыми волосами — дочь Шэрон от Делберта, которую звали Эйприл.

Вообще-то, Эйприл родилась в марте, на несколько недель раньше положенного, но Делберт, рассчитывавший, что она появится на свет в апреле, в том же месяце, когда родилась и чтимая им матушка, настоял, чтобы ее все равно назвали именно так.

Эйприл, опять же благодаря отцу, снялась в нескольких незначительных фильмах, хотя Делберт и заявлял громогласно, что таланта у нее ни на грош и что лучше бы она занялась чем-то иным, например, вышла замуж за приличного биржевого брокера и родила Делберту парочку внуков.

И он был прав, как всегда, выдав то, что у всех и так вертелось на языке. Таланта у Эйприл было ни на грош, однако она, как и мамочка, не желала это признавать. Впрочем, девчонка была особой безобидной, в отличие от своей старшей сестрицы, Златы.

— Ах, в самом деле, я и забыла! — всплеснула руками Шэрон. — Ну, ничего, претензий у них не будет. Потому что если что, то я пригрожу им карами со стороны Белого дома! И вообще, почему Делберт не может подписать президентский указ, обязывающий их снимать меня во всех ролях, в которых я хочу?

Самое ужасное, что Шэрон не шутила, а задала вопрос на полном серьезе.

Эйприл хмыкнула и углубилась в свой смартфон, с которым возилась всегда и везде, ведя какой-то блог, впрочем, после избрания ее отца президентом набравший популярность.

— Наверное, потому что Верховный суд в два счета признает подобный декрет неконституционным! — раздался серебристый голосок Златы, которая, облаченная во что-то простое белое, но удивительно ей шедшее, вошла с Золотую столовую, сопровождаемая нянькой, державшей на руках прелестных близнецов. — Всем добрый вечер!

— Ах, но Делберт же назначил туда недавно своего человека! — затрещала Шэрон. — Так пусть суд принимает то решение, которое нужно Делберту!

Злата, усмехнувшись, произнесла:

— Думаю, что тебе все же проще сменить имя, Шэрон.

Это уже давно стало своего рода семейной шуткой — Шэрон придерживалась мнения, что ее карьера буксует в том числе и потому, что в Голливуде уже имеется «звезда» с таким именем — Шэрон Стоун. И что вторую с таким же именем голливудские боссы не пропустят.

Впрочем, когда какое-то время Шэрон снималась под роскошным псевдонимом, ситуация коренным образом не поменялась. Поэтому она все же вернулась к своему имени и на каждом углу заявляла о том, что была когда-то замужем за нынешним президентом и что у нее имеется от него дочка.

Шэрон раскрыла рот, явно не ведая, что возразить (подобное случалось с ней не больше трех раз в год), а в этот момент, шумя, звеня и пыхтя, в Золотую столовую вкатилась ужасная югославка Ясна, сопровождаемая своим зятем, Джереми, мужем Златы.

— Ах, какая ужасная погода! — заявила со своим раскатистым акцентом Ясна, и Милена поморщилась — разумеется, мамаша Ясны говорит с еще более явным акцентом, чем она сама, однако Злата, прекрасно это понимая, гнобит свою мачеху, постоянно намекая на то, что она не может понять то, что та говорит.

Ясна — когда-то обладавшая прелестной фигурой и ангельским личиком — превратилась в последние годы в дебелую матрону, обожавшую экстравагантные наряды на два, если не все три размера меньше тех, которые ей требовались на самом деле, сверкающие драгоценности и виски.

— Этот ураган, будь он неладен! — продолжила Ясна, тотчас завладевая всеобщим вниманием. — Как хорошо, что из Нью-Йорка мы летели вместе с милым Джереми! Моя дорогая девочка, тебе крайне повезло с мужем! Он у тебя такой умный и красивый!

Милена закатила глаза. Как всегда, когда Ясна появлялась в доме своего бывшего мужа, она тараторила без умолку и выдавала свое мнение по любому вопросу.

И эта опереточная особа является Гордионом? Милена еще раз взглянула на громогласно произносящую очередную банальность Ясну. А почему бы, собственно, и нет? Потому что маска, под которой скрывается Гордион, просто великолепная. Никто и никогда не посмеет заподозрить эту говорливую, безвкусно, но крайне дорого одетую особу в том, что она уже в течение сорока или даже более лет — герцословацкий, а теперь, по всей видимости, русский шпион.

Как и то, что шпионом является сама Милена.

Милена отметила кислое выражение лица Шэрон — та не выносила Ясну, но не потому, что та в свое время, когда Делберт с ней развелся, дала интервью, в котором обещала застрелить соперницу, чем наделала много шуму (и что позволило ей выбить из Делберта при разводе почти на двадцать миллионов больше, чем он изначально предлагал), а потому, что Шэрон, махровая эгоистка, не могла выносить присутствия кого-то, кто привлекал всеобщее внимание еще в большей степени, чем она сама.

Милена ощутила, что у нее вспотели ладони. Если Гордион — это Ясна, то она играет свою роль гениально. Вот уж кто точно заслужил «Оскара» за актерское мастерство и роль первого плана, а то и за достижение всей жизни.

Если…

Да, в этом, похоже, был весь вопрос. Если не Ясна, то кто еще? Отчего-то Милену не покидало ощущение, что за ней исподтишка ведется наблюдение. И она права: Гордион — некто из ближайшего окружения мужа.

Вероятно, из его семьи. И, более того, этот человек находился сейчас в Золотой столовой, в нескольких метрах от нее самой.

Только вот кто он?

Джереми, стройный, с аккуратным пробором брюнет, поцеловал Злату и подбросил кверху сначала одного из близнецов, потом другого. Золотая столовая заполнилась детским смехом — явление не такое уж и частое.

Наблюдая за ним, Милена, при всей неприязни к этой чете интриганов и манипуляторов, не могла не отметить, что Злата и Джереми были чертовски красивой парой и, вне всякого сомнения, любили и доверяли друг другу.

Увы и ах, ни светская красавица Злата, ни ее идеальный Джереми уж точно не могли быть Гордионом. Было бы, черт побери, неплохо, если бы русским шпионом, более того, координатором сети «кротов» в США, оказался бы, к примеру, циник Джереми или его зубастенькая Злата. Или, лучше всего, они оба. Но Милена понимала, что это крайне маловероятно. В биографии и того, и другой не было никаких моментов, когда они могли попасть в руки Кремля и продаться ему с потрохами.

Хотя…

Смотря с тонкой дежурной улыбкой на счастливого Джереми, который, вне всякого сомнения, был заботливым отцом, и на расцветшую подле него красавицу Злату, Милена припомнила, что в семействе Джереми лет десять или даже пятнадцать назад разразился дикий скандал: отец-бизнесмен предстал перед судом за мошенничество, а мать-политик, видный и весьма влиятельный член Демократической партии, некогда лучшая подруга Старой Ведьмы (пути господни в самом деле неисповедимы!), сама не скрывавшая президентских амбиций, была вынуждена отказаться от места в Сенате, потому что обвинялась в пособничестве мужу.

В итоге отец Джереми отправился за решетку на полгода, семейство было вынуждено выплачивать гигантскую многомиллионную компенсацию, карьера матери оказалась разрушена — и ее место в Сенате заняла Старая Ведьма.

Интересно (думала Милена), а если бы мать Джереми не оказалась тогда перед судом и продолжила свою политическую карьеру, звезда Старой Ведьмы так бы и не взошла и противником Делберта на минувших выборах стала бы его собственная сватья, или все-таки все сложилось бы так, как сложилось?

Как бы то ни было, политические хитросплетения Милену занимали гораздо меньше, чем тот факт, что семейство Джереми подозрительно быстро и без особых потерь для их роскошного образа жизни смогло выплатить компенсацию, а также гигантский штраф в пользу государства. И это несмотря на то, что отец Джереми объявил себя банкротом. А они ведь даже свой пентхаус на Верхнем Ист-Сайде не продали.

Конечно, было вполне вероятно, что у них где-то, наверное, даже в заграничных офшорах, существовала тайная кубышка, о которой финансовые органы США не имели представления. Или семейство Джереми, в том числе и он сам, продалось с потрохами иностранной разведке за то, что их новые покровители помогли им разделаться с серьезными долгами.

— Бирюзовый тебе не идет! — раздался голос Ясны подплывшей тем временем к Милене и лезущей к ней со своим поцелуем.

Причем произнесла она это по-герцословацки! И практически без акцента! Хотя раньше уверяла, что герцословацким не владеет и знает только несколько слов, не более.

Значит, врала? Значит, она в самом деле Гордион?

Милена знала, что бирюзовый ей идет как никакой другой, однако не поддалась на провокацию, позволив себе, однако, заметить:

— О, ты выглядишь отлично, но ты ведь поправилась?

Сдобное лицо Ясны, увенчанное башней из обесцвеченных в стиле «безудержных восьмидесятых» волос, скривилось — она ненавидела, когда кто-то упоминал о ее лишнем весе, с которым она никак не могла разделаться по причине любви к итальянской кухне.

Милена ждала, что Ясна, если она и в самом деле Гордион, даст какой-либо намек или обронит вроде бы невинную, но на самом деле роковою фразу. Однако та, запечатлев на щеке Милены поцелуй, пророкотала, на этот раз на своем кошмарном английском:

— А ты все худеешь и худеешь? А у тебя случаем не анорексия, дорогая моя? Или, быть может, рачок? Если надо, могу посоветовать хорошего онколога в Филадельфии.

— А, это тот, который делал тебе мастэктомию и в чьей клинике ты едва не отдала концы из-за неправильной дозировки наркоза? — осведомилась Милена, и лицо Ясны, еще больше, чем разговоры о ее лишнем весе ненавидевшей упоминания об удалении одной из ее молочных желез, дернулось, и первая супруга Делберта отвалила в сторону.

Так она или нет?

Милена, сладко улыбаясь, обвела присутствующих взглядом. Ну что же, если предположить, что Ясна не была Гордионом, то кто тогда им был?

Например, себялюбивая бездарь Шэрон? Милена едва не рассмеялась, однако, поразмыслив, пришла все же к выводу, что мысль эта не лишена логики. Ведь актриска, несмотря на более чем щедрые (хотя, конечно, не такие, как у Ясны) отступные при разводе с Делбертом, имевшем место шестнадцать или около этого лет тому назад, постоянно нуждалась в деньгах. Что значило: коварные русские могли купить ее с потрохами.

— Ах, мои любимые мальчики! — раздался громоподобный голос Ясны, когда в Золотую столовую один за другим вошли двое высоких, широкоплечих, удивительно друг на друга похожих молодых мужчин. Это были старшие сыновья Делберта от брака с Ясной — Делберт Грамп II, названный в честь отца, и Уинстон Грамп III, получивший имя в честь деда.

«Мальчикам», что одному, что другому, было далеко за тридцать, у каждого из них имелся выводок детей, однако в «Зимний Белый дом» они прибыли одни: отец-президент считал — наверное, не без основания — своих невесток идиотками, терпеть не мог малышни и делал единственное исключение для близнецов Златы.

Делберт-младший и Уинстон приветствовали Милену кивками, однако подойти не соизволили — они были на стороне свой матушки, которая находилась в контрах с мачехой, и не делали секрета из того, что считают Милену неудачной партией.

Взгляд Милены упал на возившуюся со своим смартфоном Эйприл. Нет, девчонка к этому точно не причастна! Хотя бы по причине своего нежного возраста. Однако следовало исподтишка расспросить ее, возможно, она что-то знает или даже полностью в курсе махинаций своей бездарной мамаши.

С бездарной мамашей Эйприл, Шэрон, оба сына Ясны расцеловались, как со второй матерью, хотя Милена была в курсе, что, когда та вышла замуж за их отца, Делберт-младший, тогда подросток, грозился убить мачеху, а Уинстон обещал ему в этом помочь.

А вот с единокровной сестрой у обоих молодых мужчин сложились гораздо более теплые и доверительные отношения, чем с сестрой родной. Милена не без удовольствия отметила, что оба сынка Ясны не одарили поцелуями не только ее саму, но и свою родную сестренку, Злату. И тот и другой явно считали, что она слишком зазналась и вместе со своим правильным муженьком оказывает влияние на папу-президента, в то время как оба молодца вынуждены заниматься бизнесом и к большой политике, да и малой, наверное, тоже, принципиально не допускаются.

А что, если кто-то из двух братьев? Только вот кто — Делберт-младший или Уинстон? Или, кто знает, может, они оба?

Представить, что одного увальня, что другого в роли шпиона, работавшего на коварных русских, Милена упорно не могла, однако понимала, что настоящий Гордион наверняка меньше всего похож на московского резидента. А так как именно оба братца меньше всего походили на оного, то, следовательно, шансы на то, что они таковыми являлись, были высоки.

Милена вздохнула. Как же все это сложно!

В Золотую столовую вкатился пресс-секретарь Стивен Маккиннон, которому было дозволено отужинать с президентской семьей, а вслед за ним, вихляя бедрами, вплыла Лоретта Роуз-Иден.

Их Милена тотчас отмела, однако потом поняла, что зря. Ведь предостаточно было известно фактов, когда шпионами оказывались высокопоставленные работники администрации. Так почему же им не мог быть Стивен или, скажем, Лоретта?

Тогда уж Лоретта, потому что она была безгранично цинична, жадна до денег и жестока. Найти в ее многочисленных шкафах скелет и ее завербовать коварным русским явно ничего не стоило.

А вот Стивен на роль шпиона, тем более координатора целой сети, которым, без сомнения, являлся Гордион, явно не годился. Ведь Стивен, и в этом Милена имела возможность убедиться множество раз, был туп как пробка. Именно поэтому Делберт и взял его на должность пресс-секретаря Белого дома. Умные личности на этом посту мужу не требовались.

Однако что если Стивен всего лишь играет роль своей жизни? И, прекрасно зная, что президент не выносит людей, в интеллектуальном плане его превосходящих, разыгрывает из себя дурачка?

Уфф, похоже сбрасывать со счетов нельзя решительно никого!

— О, как я рад, месье президент, что удостоился такой великой чести… — донесся до Милены пронзительный голос стилиста мужа, Луи-Огюста. Милена ощутила, что давно прошедшая головная боль вдруг снова ржавым гвоздем воткнулась в череп.

В Золотую столовую тяжелой медленной поступью вошел Делберт. Как обычно, в черном костюме. Как водится, с красным галстуком — муж вообще любил все красное, считая, что это цвет победителей.

А ведь он всегда был победителем.

Все мгновенно смолкли, даже вившийся около него гибкий стилист замолчал, хлопая длинными, как отметила Милена, явно накладными ресницами.

Раздались аплодисменты — это пресс-секретарь Стивен Маккинон ожесточенно захлопал в ладоши, приветствуя своего шефа. Постепенно к нему присоединились и все прочие присутствующие. Милена, смыкая и размыкая ладони, обвела тех, кто находился в Золотой столовой, взглядом.

Неужели один из них — Гордион, или она навыдумывала бог знает что?

Супруг купался в аплодисментах, а на его массивном лице играла счастливая улыбка. Милена давно поняла, что Делберт, несмотря на тот факт, что ему было за семьдесят, в эмоциональном плане находился на уровне восьмилетнего ребенка, причем ребенка капризного и плохо воспитанного.

И желающего получить только одно — всеобщее одобрение, более того, восхищение и безграничную любовь.

Делберт царственным жестом поднял вверх руку, и аплодисменты немедленно стихли.

— Эти идиоты в сенате только что проголосовали «за»! — важно произнес он, и Милена попыталась припомнить, о каком же законопроекте администрации мужа шла речь. То ли о строительстве стены на границе с Мексикой, то ли о радикальном снижении налогов. В любом случае после ряда поражений последних месяцев это был крупный успех супруга-президента — впрочем, успех единственный и явно сопряженный с рядом компромиссов, так как в Сенате после промежуточных выборов большинство принадлежало теперь демократам.

Делберт произнес короткую прочувственную речь, смысл которой, как обычно, сводился к тому, что он — самый успешный и прозорливый президент за все существование Соединенных Штатов.

Милена заметила медленно вошедшего в Золотую столовую сына. Отец-президент, на мгновение смолкнув, грозно посмотрел на младшего отпрыска, однако ничего не сказал — Делберт ужасно не любил, когда после него кто-то заходил в помещение.

Муж продолжил прерванную речь, а Тициан, улыбнувшись Эйприл, с которой он нашел общий язык, со всего размаху плюхнулся на диван подле нее и уставился в ее смартфон. Молодые люди, хихикая, стали переговариваться, а Делберт, на глазах багровея, вдруг заорал:

— Эй, вы, два бездельника! Когда говорит ваш президент, вы должны молчать!

Эйприл ойкнула, так как боялась вспышек гнева Делберта, которого не так уж хорошо знала, так как почти с самого рождения жила с матерью. Тициан же, не поднимая глаз на родителя (потому что тот превращался в бешеного быка, если кто-то пялился на него в тот момент, когда у Делберта было плохое настроение), демонстративно натянул наушники и включил музыку на своем смартфоне.

Делберт, которого в любой момент мог хватить апоплексический удар, подскочил к Тициану, сорвал у него с головы наушники и провизжал:

— Гадкий мальчишка, ты что себе позволяешь! Знаешь, что мой отец сделал бы со мной, если бы я посмел его ослушаться?

Тициан вздернул крутой, как у отца, подбородок и уставился на Делберта. Желваки у сына заходили, и Милена поняла, что он раздумывает над каким-то смешным и, что ужаснее всего, оскорбительным для родителя ответом.

Не хватало еще, чтобы он ляпнул нечто, отчего Делберт окончательно потеряет голову и устроит ему выволочку. Поэтому Милена подала знак нервничающему скрипачу, и тот вместе со своими коллегами заиграл. Полилась божественная прозрачная музыка, служившая для прислуги знаком, что можно подавать ужин, и из глубин столовой вышел невысокий толстенький человек в белом кителе, с абсолютно лысой головой и длиннющими черными усами — это был шеф-повар «Зимнего Белого дома», итальянец Джанфранко.

— Ах, синьор президенто, как же я рад вас видеть! — произнес он с сильным итальянским акцентом и отвесил поклон чуть ли не до земли.

Делберт, зависший над побледневшим Тицианом, несколько мгновений не двигался, а потом отошел от дивана и, одернув пиджак, повернулся в сторону шеф-повара. Лицо мужа было по-прежнему искажено гримасой ярости, однако его цвет постепенно пришел в норму.

Милена заметила ухмылки на лицах двух старших братьев Тициана — отпрыски Ясны относились к подростку с еле скрываемым презрением, и все потому, что Делберт часто ставил младшего сына в пример старшим, заявляя, что если кто и станет в их семье еще одним президентом, то явно не они, а Тициан.

Напряженная обстановка разрядилась, члены клана Грампов стали стекаться к огромному, расположенному в другой части Золотой столовой столу.

Милена заметила Ясну, подошедшую к положившему на диван ноги в кроссовках Тициану.

— Какие у тебя, мальчик, однако, плохие манеры! — сказала Ясна. — Мои ребята никогда так не вели себя с отцом!

Милена, тоже подойдя к дивану, проговорила:

— Ты права, Ясна, так они себя не вели. Они доставляли Делберту гораздо больше проблем. Например, когда твой старший попался с наркотиками и Делберту пришлось приложить большие усилия, чтобы отмазать его от тюрьмы. Или когда твоего младшего обвинили в нанесении тяжких телесных повреждений девице с пониженной социальной ответственностью, которую он пригласил к вам в пентхаус и с которой занимался черт знает чем на вашем супружеском ложе.

Ясна фыркнула. Она явно не знала, что сказать, и только пророкотала:

— Убери ноги с дивана! Знаешь, сколько он стоит?

— Двадцать шесть тысяч пятьсот сорок долларов, — ответил Тициан, показывая Ясне свой смартфон. — Вот, посмотрите, можно купить в интернет-магазине и выбрать удобный для вас день и час доставки.

Ясна отвалила в сторону, а Милена поймала на себе тяжелый взгляд Джереми. Тот, разглядывая ее и Тициана, явно о чем-то размышлял. И Милена многое бы отдала, чтобы узнать, о чем именно.

Перехватив ее взгляд, Джереми одарил ее своей очаровательной улыбкой пай-мальчика и присоединился к Злате и своим близнецам. Милена почувствовала, что ей отчего-то сделалось не по себе.

Подойдя к Тициану, она тихо заметила:

— Прошу тебя, не зли отца, тем более когда собралась вся семья.

— Они мне не семья, — ответил подросток, и Милена поняла, что он прав.

Вздохнув, она потрепала его по голове, но Тициан увернулся и пробормотал:

— Мама, я уже не маленький! Мне уже пятнадцать!

Уже или еще? Милена провела пальцами по щеке сына и добавила:

— Прошу тебя, через день все они разъедутся…

— Но мы-то с тобой останемся! — ответил Тициан, однако перечить не стал и, улыбнувшись, сделался похож на ангела с полотна какого-нибудь гениального итальянца эпохи Возрождения. Поэтому-то Милена и настояла на том, чтобы назвать сына не в честь отца, деда или прадеда Делберта — или самого Делберта, — а выбрать для него иное имя. Это был единственный, по сути, раз, когда она пошла против воли мужа и настояла на том, чтобы поступили в соответствии с ее желанием. Она не хотела никакого очередного Делберта, Уинстона или Исайи. Поэтому мальчика назвали Тицианом Леонардо.

Правда, острая на язык Злата уже тогда запустила слушок о том, что Леонардо мальчика нарекли не в честь да Винчи, и исключительно в честь Ди Каприо, по которому Милена якобы сохла и чьей подругой являлась.

Милена на самом деле, когда была фотомоделью, была шапочно знакома с голливудской звездой, даже когда-то давным-давно присутствовала на организованной им шикарной вечеринке (как, впрочем, и без малого четыреста других приглашенных представителей бомонда), однако никогда плотно с ним не общалась и уж точно не была его любовницей и не сохла по нему. Однако ей пришлось даже оправдываться тогда перед Делбертом, заявляя, что с Ди Каприо ее ничего не связывает. Причем Делберт, кажется, так и не поверил — и до сих пор запрещал жене и младшему сыну смотреть фильмы с участием Лео.

Повод выеденного яйца не стоил, все это походило на бурю в пробирке, однако таков был Делберт, и Милена понимала, что Злата отлично сыграла на подозрительности и мнительности своего эксцентричного отца и заронила в его душу зерно сомнения, которое дало ядовитые всходы, которые колосились, по сути, до сих пор.

— Мы с тобой останемся. Потому что это наша жизнь, не так ли? — произнесла Милена, понимая, что им надо немедленно пройти к столу — муж уже вещал об успехах своего президентства, а все внимали его панегирику самому себе. И было крайне странно, что его жена и младший сын ведут особый разговор где-то в другой части огромного помещения.

Тициан последовал за Миленой и опустился на предназначенный для него раззолоченный стул. Женщина увидела, как сидевший около него Делберт-старший отпустил своему младшему единокровному брату увесистый подзатыльник, а Тициан сделал вид, что ничего не заметил, и уткнулся в свой мобильный — впрочем, наушники он воткнуть в уши в этот раз не посмел.

Милена видела, что и Эйприл тоже копошится в смартфоне, явно не слушая то, о чем вещал ее отец-президент, все выступление которого сводилось к одной-единственной мысли: он — лучше всех и вся.

Похоже, Эйприл и Тициан понимали друг друга, причем очень даже хорошо, и их тянуло друг к другу. И Милена вполне могла бы принять такую вот, на пару лет его старше, подругу своего робкого сына, если бы не одно «но»: Эйприл была единокровной сестрой Тициана.

Наконец речь супруга закончилась, и Милена, подойдя к своему месту около Делберта, даже не успела опуститься на стул, потому что все вскочили, когда вышколенные официанты внесли золотые блюда с искрящимся шампанским. Пили, конечно же, за очередной оглушительный успех президента Делберта Грампа. Милена поразмыслила — все, что делал Делберт, оборачивалось успехом, причем всегда непременно оглушительным. Это было одним из любимых выражений Делберта, которым он постоянно пользовался, в том числе рассылая свои сообщения в «Твиттере».

Еще до того как подали закуску, слова попросила Злата, которая, очаровательно улыбнувшись, произнесла:

— Папочка, у нас к Рождеству для тебя сюрприз!

Свет тотчас потух, потом засверкали бенгальские огни — и Милена узрела среди них изящную, облаченную в желтое бальное платье эту француженку.

Что же, тайно привезенная из Европы неудачница, позорно проигравшая в прошлом году выборы у себя на родине, согласилась выступить в качестве живого презента для американского президента. Того самого, с которым она занималась сексом в Овальном кабинете и на поддержку которого, в первую очередь финансовую, отчаянно рассчитывала, желая наконец-то прийти к власти в своей стране.

— О, милый Делберт, как я рада тебя видеть! — приближаясь к несколько кисло выглядевшему Делберту, произнесла с типичным нью-йоркским акцентом эта француженка. Недаром же она в детском возрасте несколько лет жила в США — в ту пору, когда еще была любимой дочкой своего папаши, того самого, у которого пару десятилетий спустя отобрала его же партию.

Милена не без удовольствия отметила, что Делберт явно не рад визиту этой француженки, а та немного растерялась, поглядывая на нервничающих Злату и Джереми, затеявших эту комбинацию.

Поэтому, шагнув навстречу гостье, Милена протянула ей руку и проговорила:

— Ах, мадам дю Прэ! Какая приятная, надо сказать, неожиданность! Вообще-то, когда погас свет, я подумала, что сейчас вкатят огромный торт, а оттуда при свете бенгальских огней выскочите вы и исполните для нас стриптиз. Но я ошиблась!

Говорила она это с мягкой улыбкой, тихо, так, что даже не все расслышали, какие слова она обратила к Марианне, чье лицо сделалось точно такого же цвета, как и ее платье. Раздался истеричный смех сидевшей рядом Шэрон — та отлично слышала, что именно произнесла Милена.

— Но в любом случае мы рады вас приветствовать! Так ведь, Делберт?

Муж, единственный, кто не стоял, а сидел, неуклюже поднялся, и Марианна немедленно ринулась к нему, желая его расцеловать.

Однако Делберт остановил ее рукой и произнес:

— А, Марианна… Как ты добралась из Парижа сюда?

— На метле! — раздался голос Тициана, и французская гостья покачнулась. Явно не на такой прием в «Зимнем Белом доме» она рассчитывала.

Милена испуганно взглянула на мужа, опасаясь, что он снова вспылит, недовольный дерзостью младшего отпрыска, но на этот раз супруг хмыкнул и, благостно усмехнувшись, сказал на весьма неплохом французском (недаром у него была гувернантка из Лилля):

— А ты, кажется, набрала вес, дорогая? Но желтый тебе к лицу.

— А особенно к ее мегасиськам! — провозгласил Тициан, вообще-то никогда не позволявший себе подобные сальности, но отлично знавший, что отец их обожает.

Эта француженка выражением своего острого лица сделалась похожа на сказочную мымру, а Делберт, сияя, произнес:

— Это мой младший сын! Живой и непосредственный мальчик, так ведь? Весь в меня!

Милена вдруг поняла, что ужин удался.

Спустя два с небольшим часа гости постепенно разбрелись по комнатам гигантского особняка. Делберт отправлялся спать рано. Он всегда считал тех, кто празднует полночи, лентяями и — как оно может быть иначе — идиотами. А после того как он покинул Золотую столовую, члены клана Грампов быстро удалились в свои апартаменты — сказать друг другу им было нечего, а изображать дружную семью никто не собирался.

И меньше всего Милена, которая подобные приемы, где собирались бывшие жены Делберта и все его дети, а иногда даже и внуки, считала сущей пыткой. Однако Делберт обожал подобного рода сборища, на которых он главенствовал и солировал и лишний раз убеждался в том, что он — самый счастливый человек в мире, раз у него такая большая, крепкая и дружная семья.

Милена лично убедилась в том, что эта француженка отправилась в Салон маркизы де Помпадур — он был расположен на расстоянии по крайней мере полумили от крыла, в котором обитал Делберт.

Затем она заглянула на кухню и поблагодарила прислугу, а также пожала руку шеф-повару Джанфранко. То, что так поступала Жаклин, она вычитала в одной из книг о вдове президента Кеннеди.

Итальянец был явно тронут, делал ей комплименты, восторгался такой милой семьей, а Милена, рассеянно слушая его и сдержанно улыбаясь, думала, что в действительности в семье Делберта один ненавидит другого и она сама не является исключением: ее ненавидели, но и она ненавидела. И что если бы была ее воля, то она отказалась бы от этого клана, в котором, за исключением детей, да и то маленьких, ей никто не был симпатичен.

И один член которого, не исключено, являлся Гордионом и работал на коварных русских. Факт невероятный, однако, если поразмыслить, вполне допустимый. Ведь она сама работала раньше на герцословацкий КГБ — и была женой президента США.

Так почему бы среди множества личностей, которые составляли ближний круг Делберта, не нашлось место второму шпиону — или второй шпионке? Причем, в отличие от нее самой, шпионке не бывшей, давно завязавшей со своей горе-карьерой, а настоящей, связанной с коварными русскими и работающей на кремлинов.

Вот именно, никаких причин, почему так не могло быть, не имелось. А значит…

Милена заглянула к сыну — Тициан еще не спал, по-прежнему разглядывая что-то на своем мобильном, однако переоделся в пижаму. К тому, что настоящий Грамп всегда спит в именной пижаме с вышитыми золотой нитью инициалами, его сызмальства приучил отец.

А Тициан, несмотря ни на что, был настоящим Грампом — в этом у Милены не было ни малейших сомнений.

— Мама, а зачем эта французская шлюха приперлась сюда? — спросил он ее сонным голосом, когда Милена, отняв у него смартфон, отложила его в сторону и поцеловала сына в лоб.

Она могла бы ответить что-то безобидное, сделать вид, что не поняла вопроса, или просто его замять. Однако Милена вместо этого произнесла:

— Ну, а зачем шлюхи приходят к влиятельным пожилым мужчинам?

— Или чтобы потрахаться с ними за деньги, или чтобы получить от них деньги без трахания! — выдал удивительную для своего возраста сентенцию Тициан, и Милена, не в состоянии сдержать улыбки, ответила:

— Давай обойдемся без ругательств!

И, заметив ехидную усмешку сына, добавила:

— Но в общем и целом ты, конечно, прав!

— Имеется еще и третий вариант, мамочка! — проговорил, натягивая на себя одеяло, Тициан. — Шлюхи заявляются к пожилым влиятельным мужчинам, чтобы совершить что-то ужасное. Нет, я не об извращенном сексе, а о том, что они приходят, чтобы убить!

Милена вздрогнула, потому что в этот момент в окно что-то ударило. Она подскочила и подошла к нему — и только сейчас поняла, что ураган «Хиллари» полностью подмял под себя Флориду и что в окно стукнулась то ли оторванная пальмовая ветка, то ли мертвая птица.

Всмотревшись во тьму, Милена поежилась — ночь предстояла бурная. Впрочем, наверняка не для этой француженки — та в течение всего вечера пыталась завести с Делбертом разговор о том, что ей и ее партии требуется финансовая поддержка и что ради оной она готова пойти на все. Но Делберт, явно уже потерявший интерес к мадам, отделывался общими фразами, разыгрывал из себя джентльмена старой школы, что мог при желании делать на редкость убедительно, и отвергал все ее попытки говорить о политике и о том, на что именно готова эта француженка ради поддержки с его стороны.

Оказывается, мадам грозило то, что она сама некоторое время назад провернула со своим родным папашей: ее юная прелестная племянница, похожая на Белоснежку, но расистка до мозга костей, считала свою тетушку размазней и предательницей дела великого деда, который во внучке души не чаял, и объявила Марианне войну, желая свергнуть ее, спихнуть с поста лидера партии и самой перенять бразды правления.

И эта француженка не придумала ничего лучше, чем пытаться обольстить Делберта, не понимая, что хитрые Злата с Джереми вызвали ее в «Зимний Белый дом» с иной целью, желая досадить Милене и попытаться устроить мадам триумф — если не во французской политике, так хотя бы в постели американского президента. Ну, или в крайнем случае на ковре его спальни или подле рукомойника в президентской ванной.

А Делберт если кого на дух и не переваривал, так это неудачников, точнее канючивших и добивавшихся его милости неудачников. И, соответственно, неудачниц тоже. Поэтому чем яростнее мадам атаковала Делберта, тем быстрее нарастали его раздражение и нежелание ей помочь.

Похоже, в этот раз Злата и в особенности ее пай-мальчик и по совместительству прожженный циник Джереми явно просчитались. Этой француженке не только не обломится помощь со стороны Делберта, хотя бы неформальная и хорошо законспирированная, но она не удостоится и чести снова с ним переспать.

Какая, однако, жалость!

— Убить? — пробормотала Милена, не понимая, отчего сын говорит такие вещи. С чего он взял, что Делберта кто-то хочет убить? Вернее, наверняка имелась масса людей, желавших уничтожить Делберта, особенно много таких было среди фанатичных поклонников Старой Ведьмы — все еще не смирившихся с ее поражением, тем паче, что Старая Ведьма набрала по стране голосов на три с половиной миллиона больше, чем Делберт, но позорно «пролетела» с числом выборщиков от штатов, уступив в этом Делберту. И для этих умалишенных законно выбранным президентом США была именно что Старая Ведьма, а Делберт — подлым узурпатором, захватившим в свои грязные руки верховную власть. И наиболее отвязные из них были готовы решить проблему, которой являлся для них Делберт, путем физического устранения.

Однако Милена не сомневалась, что на территории «Зимнего Белого дома», надежно охраняемой секретной службой, таковых не было.

Или она ошибалась?

Милена взглянула на сына — и убедилась, что он уже заснул, выпятив во сне нижнюю челюсть и причмокивая (и так походя при этом на своего своенравного отца). Милена поцеловала Тициана, поправила одеяло, потушила свет и вышла из комнаты.

И столкнулась с Делбертом-младшим, который, казалось, был крайне удивлен, увидев ее выходящей из апартаментов сына.

— Что ты здесь делаешь? — выпалил он, таращась на Милену, а та, заметив, что у старшего отпрыска Делберта под пиджаком что-то топорщится, парировала:

— Это комната моего сына. А вот что ты здесь делаешь?

Делберт-младший замялся, а потом выпалил:

— Ну, я пришел… пришел извиниться за то, что поднял сегодня на малыша Тициана руку. Мне очень жаль…

Милена ни на секунду не поверила в произнесенное сбивчивым тоном извинение. До нее доходили кое-какие слухи о том, что Делберт-младший поднимал руку на своих четырех детей (в возрасте от семи до шестнадцати лет), причем регулярно. Однако эту привычку он перенял от своего отца, который не видел ничего зазорного в физических наказаниях отпрысков, о чем время от времени сообщал своим восторженным подписчикам в «Твиттере», а также в интервью, ввергая в шок либералов и прочих оголтелых фанатов Старой Ведьмы. Милена знала, что Делберт намеренно преувеличивал свою отцовскую суровость, потому что это позволяло ему заручиться поддержкой крайне консервативных избирателей, для которых эксцентричный нью-йоркский миллиардер, женатый третьим браком на иностранке и кичившийся своими любовными похождениями, был далек от идеала принципиального консервативного политика.

Да, если Делберт-старший играл свою роль, свято веря, что то, что он в данный момент пишет в «Твиттер», и есть правда, то Делберт-младший, кажется, приняв фантазии отца за чистую монету, претворял его суровые советы в жизнь, причем при воспитании собственных — в отношении этого у Милены сомнений не было — милых и несчастных детей.

— Тебе в самом деле жаль? — произнесла Милена и, подняв руку, дала пасынку оплеуху — не сильную, но ошеломившую напыщенного тридцативосьмилетнего мужика. — Мне тоже!

Делберт-младший попятился, а затем, неуклюже развернувшись, пустился наутек.

Милена, вдруг ощутив усталость, машинально вытерла руку о платье. Завтра — Сочельник, однако праздничного настроения у нее абсолютно не было. Да и с чего ему, собственно, быть?

Женщина заметила резко шагнувшего за угол коридора агента секретной службы, который наверняка видел, как она закатила пощечину сынку президента. Это повлечет за собой очередной виток сплетен, часть которых наверняка попадет в либеральные СМИ, горой стоявшие за Старую Ведьму и лютой ненавистью ненавидевшие Делберта.

Пожелав агенту, который таращился на нее, как на призрак, доброй ночи и прелестно улыбнувшись, Милена отправилась к себе в апартаменты.

По пути она встретила верного Франклина, который поклонился и спросил, не будет ли каких-либо распоряжений. На золотом подносе она заметила тонкую фарфоровую чашку с молоком, которую требовал себе Делберт, причем с тех пор, как вычитал, что такая же традиция якобы была у президента Джорджа Вашингтона.

— Нет, благодарю! И ложитесь спать, Франклин, больше вы президенту и мне не потребуетесь!

Дворецкий поклонился и, пожелав доброй ночи, отправился на половину Делберта.

Закрыв дверь, Милена осмотрелась и осторожно прошла в спальню. Более всего она опасалась, что снова обнаружит на столике послание от Гордиона с кодовой фразой. Корзина с желтыми розами была еще на месте, однако никакой новой записки не появилось.

Переведя дух и чувствуя, что у нее буквально камень с души свалился, Милена у зеркала небрежно сбросила платье, а затем в течение десяти минут делала гимнастические упражнения, простые, но невероятно действенные, а потом отправилась в ванную.

Открытку, воткнутую среди бесчисленных баночек и флаконов, она увидела не сразу, а уже когда лежала в купели и второй раз за день нежилась в покрытой ароматной пеной ванне. Она, рассеянно улыбаясь, думала о том, что все прошло не так уж и плохо и что мадам из Франции осталась с носом, и что ее наверняка в ближайшие месяцы, если не недели, сковырнет с поста лидера партии собственная честолюбивая и в еще большей степени, чем Марианна (что, вообще-то, было практически невероятно), беспринципная и охочая до власти племянница, когда ее взгляд, блуждая по обширной ванной, вдруг отметил странную деталь — и, приглядевшись, она увидела торчавшую меж флаконов открытку.

Открытка была периода президентской гонки, на ней был изображен Делберт, а на заднем плане его семья, в том числе и она сама, облаченная в золотистое платье. А на обратной стороне были начертаны уже знакомые ей слова: «Бабочка вспорхнула с вьющейся розы, напуганная появлением в беседке графини».

Подписи на этот раз не было, но она и так прекрасно понимала, от кого был этот привет. От Гордиона.

Который таким образом давал ей понять, что он находится рядом и наблюдает за ней.

Милена, заметив открытку — и уже зная, что на ней написано, — выскочила из ванны, да так неудачно, что поскользнулась и едва не полетела обратно, что могло бы закончиться для нее переломами.

Держа в руках открытку, женщина перечитывала бесхитростный текст снова и снова. И в ее голове крутилась одна и та же мысль.

Он здесь! Он здесь! Он здесь!

Милене сделалось очень страшно. Она не захотела снова погружаться в теплую воду. Завернувшись в халат (конечно же, с золотой монограммой — иных в резиденциях Делберта не водилось) и дрожа, она распахнула дверь в свои апартаменты — и вдруг вообразила, что Гордион поджидает ее здесь, в погруженной в полутьму комнате.

И что он пришел не затем, чтобы получить от нее сведения о муже-президенте, а чтобы убить ее.

В спальне никого не было, но Милена, дрожа еще сильнее, заставила себя заглянуть под кровать с балдахином, будучи практически уверенной в том, что там притаился монстр.

Как в ее старых детских кошмарах.

Никого там, разумеется, не было. Тогда Милена вылетела из спальни в гостиную, не сомневаясь, что Гордион восседает на диване и ожидает ее с кривой ухмылкой на лице. Пусть так, но тогда она хотя бы узнает, кто является этим мерзким садистом, нарушившим многолетнее молчание и явно работающим на коварных русских.

Она бы не удивилась, увидев на диване Ясну. Или одного из ее сыновей. Или Злату. Или Джереми. Или даже Шэрон.

Но все дело в том, что на диване никого не было!

Тяжело дыша, Милена вдруг поняла, что находится на грани нервного срыва. Она рассмеялась и сама повалилась на диван, на то самое место, на котором в ее разыгравшемся воображении должен был ожидать ее Гордион.

Нет, в самом деле, надо обратиться к врачу, не исключено, что непосредственное отношение ко всем этим участившимся истерикам и страхам имеет менопауза и что…

В дверь постучали — осторожно, но уверенно. Милена, за несколько секунд своих благостных размышлений успевшая расслабиться, вдруг задрожала снова, причем гораздо сильнее. Она поняла, что просто не в состоянии ступить на персидский ковер, подойти к двери и раскрыть ее.

Стук повторился. Прошла то ли минута, то ли целый час. Милена осторожно опустила ногу на ковер, а потом подошла к двери. Может статься, что это Делберт. Или что с Тицианом что-то случилось. Или…

Или за дверью стоял человек, который пришел сообщить ей, что пришло время расплачиваться с долгами! И пусть эти долги очень и очень старые — векселя к оплате будут предъявлены прямо сейчас!

Милена распахнула дверь, готовая увидеть за ней кого угодно — и увидела заместителя начальника секретной службы Грэга Догга. Вот кого-кого, а его она не подозревала!

Неужели…

— Мэм, — произнес он, уставившись на халат Милены, — приношу свои извинения за то, что смею тревожить вас поздно вечером, однако нам надо поговорить!

И, пользуясь тем, что она ничего не возразила, толкнул дверь и решительно шагнул в апартаменты Милены.

Милена, чувствуя все нарастающее беспокойство, закрыла дверь и посмотрела на Грэга Догга. И вдруг поняла, что он, черт побери, весьма привлекательный, брутального вида (как и полагается заместителю начальника секретной службы) мужчина.

Ощущая, что ее внезапно бросило в жар, женщина поправила ворот халата. Неужели только от присутствия в ее апартаментах чужого мужчины в поздний час?

Ведь с Делбертом они уже давно спали в разных кроватях — и обитали в разных мирах. А когда у нее был последний раз секс с мужем? Кажется, в середине года, на его день рождения, или что-то в этом роде.

А вот как часто занимается сексом мистер Догг? Понимая всю неуместность, более того, абсурдность этого вопроса, Милена еще плотнее запахнула халат и ледяным тоном произнесла:

— Чем могу быть полезна, мистер Догг?

Тот переминался с ноги на ногу, явно не зная, с чего начать. Немного оттаяв, Милена предложила гостю пройти в гостиную и указала на диван.

— Хотите что-нибудь выпить? — произнесла она, направляясь к бару, а потом сама же дала ответ: — Ах, вы же на службе… Но у меня имеются и безалкогольные напитки.

И вдруг ощутила себя в роли стареющей кокотки, пытающейся соблазнить студента. Интересно, а на сколько Грэг Догг младше ее? Впрочем, он тоже не мальчик, ему наверняка под сорок, но все равно он лет на восемь, а то и все десять младше ее, первой леди.

И в другое время она вполне могла бы проявить к нему интерес. Да, в другое время, которое теперь, однако, уже никогда не наступит.

— Апельсиновый сок? Тоник? Апельсиновый сок с тоником? — проговорила она, поворачиваясь к своему нежданному гостю.

— Мэм, мне очень жаль, что вынужден побеспокоить вас…

Милена усмехнулась:

— Вы это уже сказали. Так в чем же дело? Наверняка из-за непогоды в аэропорту никто больше не приземляется?

— Что? — произнес Догг, и Милена вдруг поняла, что пришел он к ней вовсе не для того, чтобы побалакать об урагане, накрывшем Флориду. Внезапно ее пронзил страх — а что, если он узнал что-то о…

О Гордионе? И о том, что жена президента США работала, пусть и давным-давно, на герцословацкий КГБ и на коварных русских? И что коварные русские снова объявились, желая, видимо, возобновить опасное сотрудничество?

Нет, откуда? Ведь если бы спецслужбам что-то и стало известно, то ее почтил бы визитом не заурядный заместитель начальника секретной службы, а чины из Федерального бюро расследований, Центрального разведывательного управления, Агентства национальной безопасности или, на худой конец, Министерства внутренней безопасности. Или из всех этих грозных ведомств сразу.

Заурядный, но такой чертовски привлекательный!

Да, пронюхать о Гордионе Грэг Догг никак не мог — если, конечно, только сам не был им! А что, если, имитируя какой-то важный полуночный разговор, он и заявился к ней сейчас, чтобы…

Чтобы передать пламенный социалистический (или теперь, видимо, уже олигархический) привет — так сказать, из Москвы, с любовью?

— Нет, не в погоде дело, хотя вы правы, мэм. Пик придется на завтра-послезавтра.

Догг наморщил лоб, вздохнул и взял протянутый Миленой бокал апельсинового сока. Себе же первая леди ничего не налила: ужин и так был плотным, ведь Делберт обожал все эти вкуснющие, но такие калорийные итальянские яства.

— Она предлагает себя президенту! — выдал наконец он и залпом осушил бокал, как будто там был не апельсиновый сок, а виски.

— Кто она? И что она предлагает президенту? — спросила, не понимая, что Грэг имеет в виду, Милена.

Она в самом деле ничего не понимала.

Заместитель начальника секретной службы вздохнул и сказал:

— Наша французская гостья. Она сейчас в апартаментах президента. Точнее, кажется, около них. Потому что у них была беседа, но президент ее выставил. Но французская гостья не пожелала уйти и устроила небольшое представление. И обратила к президенту пламенный монолог. Вообще-то, на французском, но моя мать, мэм, родом из Квебека. Французская гостья… — Он запнулся и, покраснев, выпалил: — Она в обмен на поддержку со стороны президента предлагает ему… Предлагает ему себя. Прямо здесь и сейчас!

Милена замерла, чувствуя, что кровь в висках запульсировала с неожиданной силой, и спокойно заметила:

— А президент, как я понимаю, отказывается воспользоваться столь неожиданным щедрым предложением нашей французской гостьи?

Догг кивнул и поднес было к губам бокал — и только потом осознал, что он пуст. Милена взяла у Грэга бокал, и на мгновение их пальцы соприкоснулись.

Женщину словно током ударило, однако она приложила все усилия, чтобы заместитель начальника секретной службы ничего не заметил.

Наливая ему сок, Милена услышала ответ:

— Да, именно так, мэм. Вы уж позвольте мне замечание о том, что мистер президент — тоже человек. И у каждого свои слабости… И ничто человеческое ему не чуждо. Однако в этот раз он проявил твердость и выставил французскую гостью за дверь, а она, голося и стаскивая с себя нижнее белье, устроила форменный скандал!

В этот раз… Подавая Доггу бокал, Милена подумала о том, что заместитель начальника секретной службы мог бы поведать ей о иных случаях, когда супруг-президент не проявил столь не свойственную ему моральную твердость.

И физическую тоже.

А еще она внимательно следила за тем, чтобы в этот раз не дотронуться до пальцев мужчины.

— Спасибо, мэм! — поблагодарил тот, а затем жалобно — что ему чрезвычайно шло — взглянул на Милену. — Просто ума не приложу, что нам в такой ситуации делать! Она ведь важный политик, к тому же в гостях в поместье президента по его приглашению.

— По приглашению его зятя и дочери, — заметила сухо Милена. — Дайте мне пару минут!

Оставив гостя одного в гостиной, Милена двинулась в гардеробную, где, скинув халат, замерла на мгновение перед зеркалом обнаженной.

Интересно, она бы понравилась Грэгу?

Схватив строгий костюм, Милена запретила себе думать о подобном. Потому что она ведь, по сути, ничем не отличается от закатившей концерт Марианны, которая пыталась соблазнить Делберта.

Милена, завязав волосы в тугой хост, критически осмотрела свое отражение и осталась довольна. А затем вернулась в гостиную — и увидела Грэга Догга, стоявшего около каминной доски и рассматривавшего открытку.

Ту самую, которую прислал ей Гордион — и которую она притащила из ванной в гостиную и оставила лежать где-то в гостиной.

— Открою секрет, мэм, я ведь, хоть и республиканец, на первичных выборах поддерживал не вашего супруга. Однако не говорите ему об этом, иначе я наверняка лишусь места.

Он одарил Милену задорной улыбкой и положил открытку на каминную доску. Милена на мгновение закрыла глаза — это что, тонкая игра? И Грэг Догг, от которого практически зримо исходили флюиды животной страсти, в самом деле Гордион и заявился, чтобы поморочить ей голову и насладиться своим триумфом?

Или он абсолютно ни к чему не причастен и она наводит напраслину на невиновного служаку?

Или…

— Завалялась тут со времен предвыборной кампании, — пробормотала Милена, не понимая, отчего она вдруг оправдывается. Ведь Грэг ни в чем ее не обвинил.

Впрочем, он явно забыл об открытке, а Милену терзал вопрос: увидел ли он и прочитал ли текст, написанный на обратной стороне?

Послание от Гордиона?

— Ну что же, проводите меня к президенту! — заявила Милена, решив, что задаваться подобными вопросами не время.

Грэг Догг распахнул дверь и пропустил первую леди в коридор. Они несколько долгих минут шли по гигантскому особняку Делберта, Милена молчала, а Грэг переговаривался по рации со своими сотрудниками.

Даже если Грэг и есть Гордион, то он, надо признать, чертовски привлекательный куратор шпионов — в отличие от завербовавшего ее толстого майора, пусть земля будет ему пухом!

Интересно, все кураторы такие?

Милена нервно усмехнулась, и Грэг удивленно взглянул на нее, однако, разумеется, ничего не сказал и ни о чем не спросил.

Впрочем, он ведь мог списать ее поведение и на комичность всей ситуации, в которой они оказались по вине этой француженки!

До Милены донесся звонкий, несколько подвывающий голос их заморской гостьи, вещавшей что-то на французском. Милена понимала ее, так как за годы, проведенные в Париже в качестве первой модели дома Жана-Поля Годо, она сносно научилась болтать на этом языке.

Они уже находились в крыле особняка, в котором обитал Делберт, и Милена заметила множество растерянных сотрудников секретной службы.

— Делберт, мой милый, нам же было так хорошо тогда! Ты ведь сказал, что любишь меня! А я поняла, что ты — единственный мужчина, который…

Завернув за угол, Милена увидела пикантную картину: практически полностью обнаженная французская гостья тарабанила в раззолоченную дверь спальни Делберта. Крашеные светлые волосы Марианны разметались, а груди у нее, как отметила машинально Милена, практически-то и не было. Так, какое-то недоразумение, а не грудь! Интересно, что Марианна всегда производила впечатление женщины с солидным бюстом — и, заметив специальный хитроумный бюстгальтер, валявшийся на ковре, Милена поняла, что все это была иллюзия.

Как и сама Марианна с ее псевдоконсервативной программой.

Поэтому-то, занимаясь сексом с Делбертом в Овальном кабинете, Марианна тогда сняла трусики, но отнюдь не бюстгальтер. А сейчас, похоже, дело было швах, раз она стащила и его.

Только отчего она снова бросила его к постаменту с бюстом Теодора Рузвельта — неужели Марианна всегда клала детали своего интимного туалета около изображений сильных мира сего?

Каким таким единственным мужчиной был Делберт, Милена и все окружающие так и не узнали, потому что Марианна несколько театрально зарыдала и опустилась в изнеможении на ковер.

— Ах, Делберт, я предлагаю тебе себя — себя и Францию! Мы твои!

— Мадам, вынуждена вас огорчить — предложить моему супругу вы можете пока что исключительно свои сомнительные прелести, но никак не вашу страну. Потому как оной не управляете. И вряд ли когда-то будете.

Милена подошла к этой француженке и, поддев ногой бюстгальтер, отшвырнула его в сторону гостьи.

Марианна, злобно взглянув на нее, выпалила:

— Делберт любит меня! Он сам мне это сказал!

Милена сладко улыбнулась, чувствуя, однако, что сердце у нее заныло.

— Неужели? Но, как вы знаете, мадам, мой муж часто самым непредсказуемым образом меняет свое, казалось бы, устоявшееся мнение. Что же касается вас, то он, вероятно, оценил качество вашего секса и пришел к выводу, что продолжение ему не требуется. Кстати, у вас прелестный минималистичный бюст!

Ругаясь, как обитательница бедных парижских кварталов, Марианна схватила бюстгальтер, подскочила и будничным тоном заметила, на этот раз на безупречном английском:

— Ладно, если не хочешь, так и не получишь меня, Делберт! Но уверяю тебя, ты об этом еще пожалеешь!

Милена поняла, что все это представление было не криком души (или даже тела) исстрадавшейся, изнемогавшей от любви женщины, а частью спектакля прожженной политической чаровницы, которая, настропаленная Джереми и Златой, в этот раз просчиталась.

— Уверена, что настанет и ваш звездный час, мадам, — произнесла Милена, — но, вероятно, вам сначала следует самой стать президентом своей страны, чтобы говорить на равных с моим мужем.

Марианна фыркнула, а Грэг Догг подал ей халат с монограммой «Зимнего Белого дома».

— Прошу вас, мистер Догг, проводите нашу французскую гостью в будуар маркизы де Помпадур. И убедитесь, что мадам дю Прэ не простудилась после долгого стояния около спальни президента в полуголом виде. В Сочельник это было бы фатально. Впрочем, ведь вы завтра покинете нас, Марианна?

Та, снова фыркнув, удалилась, не соизволив дать ответ, на который Милена, однако, и не рассчитывала. Выждав несколько секунд, она подошла к двери и потянула ручку — дверь была заперта.

— Делберт, она ушла! Это я. Ты меня впустишь?

Молчание было ей ответом. Милена постучала. Сначала негромко, потом все сильнее и сильнее. Вдруг ее охватило беспокойство — а что, если эта француженка сделала с Делбертом нечто ужасное?

Или его из-за переживаний хватил инфаркт или инсульт и он, обездвиженный и нуждающийся в помощи, лежит на полу своей роскошной президентской спальни?

Милена снова дернула ручку закрытой изнутри двери, а потом повернулась к окружившим ее агентам секретной службы.

— У вас есть ключи?

Агенты переглянулись — ключей ни у кого не было, но они, оказывается, имелись у Грэга Догга. Тот, вызванный по рации, возник через пару минут и, вынув из кармана пластиковую карточку, сказал:

— Это какая-то ошибка. Никаких ключей от спальни президента у меня, конечно же, нет и быть не может. Однако попробуем проникнуть туда старинным способом.

Он засунул карточку в тонкое отверстие между дверью и косяком, несколько мгновений колдовал над ней — и вдруг Милена услышала глухой щелчок. Дверь приоткрылась, и на пол коридора упал янтарный прямоугольник света из апартаментов Делберта.

— А вы бы могли подрабатывать грабителем-виртуозом! — сделала ему комплимент Милена и заметила, как заместитель начальника секретной службы залился краской.

Агенты переминались с ноги на ногу в коридоре.

— Мэм, если хотите, я могу вас сопровождать, — произнес Догг, — но, боюсь, если все в порядке, то президент не одобрит нашего вторжения в его частную жизнь.

Он был прав, только из чувства деликатности выбрал весьма мягкую формулировку. Не одобрит! Да Делберт будет рвать и метать и уволит к чертовой прабабушке половину, если не всю секретную службу, если вдруг вообразит, что те решили шпионить за ним.

Милена попросила всех разойтись, а Грэга Догга остаться.

— Если что, то вы придете мне на помощь! Мне и президенту, я хотела сказать, — проговорила она, и мужчина кивнул.

Милена шагнула в апартаменты мужа, в которых бывала не так-то часто. Она помнила, к какому скандалу привело оглашение СМИ, поддерживавших Старую Ведьму и иже с ней, того факта, что Делберт Грамп и его супруга спят в разных спальнях.

В гостиной беззвучно работал гигантский, во всю стену, плазменный телевизор, Милена увидела ночную информационную программу одного консервативного канала, который обожал смотреть Делберт и непроверенным сведениям которого верил, хотя, будучи президентом, мог получить точнейшие данные по любому интересующему его вопросу.

Милена заметила свет в ванной, заглянула туда и увидела груду смятых, валявшихся на полу полотенец. Но самого Делберта там не было.

Не может быть, что он не слышал дикого бедлама, устроенного этой француженкой. Хотя, может, и слышал, но решил проигнорировать. Однако ведь потом все равно не открыл дверь, хотя должен был понять, что опасность миновала и что теперь в дверь стучится жена.

Но отчего-то не сделал этого…

Тревога нарастала, Милене в голову вдруг пришла мысль о том, что если Делберт, предположим, умер, то вся полнота власти перейдет теперь к новому, 55-му президенту, нынешнему вице-президенту, которого Делберт в свое время взял на эту должность только по той причине, что тот был наиболее неподходящим кандидатом. И, соответственно, наименее опасным для самого Делберта.

А что будет тогда с ней, превратившейся из первой леди в первую вдову?

Заходя в спальню мужа, в которой горел рассеянный свет ночника, Милена вдруг поняла, что его смерть — это лучшее, что может случиться. Потому что тогда и коварные русские, и Гордион разом оставят ее в покое. Перестав быть женой Делберта и сделавшись его вдовой, она разом потеряет всю ценность как агент.

Потому что нет человека более беспомощного и ненужного, чем бывшая первая леди. Так, во всяком случае, сказала когда-то Жаклин, а уж она-то должна была знать.

Только вот о чем это она думает? Видимо, о смерти мужа-президента. И только для того, чтобы решить собственные застарелые проблемы.

Милена уставилась на кровать, на которой возлежало массивное тело Делберта. Так и есть, он не дышал и был мертв!

Однако в этот момент до нее донесся рык — и Милена поняла, что муж храпит. На широкой, обтянутой пижамой с золотой монограммой на груди покоился его золотой же президентский смартфон.

Милена подошла ближе и увидела, что супруг спит и из ушей у него торчат затычки. Наверняка взбешенный поведением этой француженки, он заперся в своих апартаментах и заткнул уши, чтобы не слышать ее вопли, а затем улегся на кровать, чтобы выдать в «Твиттере» новое сообщение.

И за этим элементарно заснул.

Милена взяла смартфон мужа и положила его на столик около огромной кровати, принадлежавшей раньше какому-то то ли герцогу, то ли даже императору, купленной в Европе и привезенной в Новый Свет.

Она опустилась на край кровати, примостилась около мужа и погладила его по руке. Супруг издал громогласную руладу и зачмокал во сне губами.

Она ведь когда-то любила его… Впрочем, врать она могла другим, например, пронырливым журналистам или назойливым родственникам, но никак не себе. Делберта она никогда не любила, а вот любил ли он ее?

Наверное, любил, раз попросил именно ее стать своей третьей женой, а не, к примеру, ту же Лоретту или любую иную фотомодель, актрису или светскую даму.

Милена склонилась над мужем и поцеловала его в розовую щеку. Потрепав его знаменитые крашеные волосы, она поправила подушку, подошла к шкафу и вынула из него одеяло. Вытащить то, на котором покоился Делберт, из-под него, весившего не меньше двухсот тридцати фунтов, было для нее делом непосильным.

Муж, по мнению многих, самый могущественный человек в мире (а уж по своему собственному — во всей Вселенной!), мирно спал, при этом похрапывая. Не гася ночника (спать в кромешной темноте супруг ужасно не любил, что было истинной причиной того, что они спят в раздельных спальнях), Милена вернулась в гостиную, погасила свет в ванной и выключила столь любимого Делбертом политического комментатора, любившего презентовать слухи и сплетни из разряда «теории заговора».

Затем она вышла в коридор и увидела в напряжении ожидавшего ее Грэга Догга.

— С президентом все в полном порядке, — произнесла она, — он просто спал. Спит и сейчас.

Лицо Догга расслабилось, и Милена, поддавшись внезапному импульсу, заметила:

— Вам тоже стоит отдохнуть. Думаю, до шести утра теперь все будет спокойно.

Грэг усмехнулся и ответил:

— Мэм, приятно услышать от вас такое, мне в самом деле надо прилечь. Вас проводить до ваших апартаментов?

— Да! — сказала Милена еще до того, как мозг велел ей отказаться. И снова они шли по пустому, огромному, столь нелюбимому Миленой дому и молчали. Но удивительно, что от этого совместного с Грэгом молчания у Милены пела душа. Только один тот факт, что он был рядом, поднимал ей настроение.

— Доброй ночи, мэм, — произнес заместитель начальника секретной службы, и Милена вдруг поняла, что они оказались около двери ее апартаментов. И как это они так быстро добрались до них?

Она ничего не ответила, глядя в широкую спину медленно, по-кошачьи удалявшегося Грэга.

Ей так и хотелось окликнуть его, пригласить зайти, выпить — хоть виски, хоть снова апельсинового сока. Просто поговорить с ним. Или даже помолчать. Главное, знать, что он рядом.

Однако она понимала, что ни за что и ни при каких обстоятельствах не может позволить себе подобное. Да и Грэг наверняка бы отказался от ее предложения — быть уволенным президентом США с «волчьим билетом» ему, молодому и явно рассчитывавшему подняться по карьерной лестнице, вряд ли хотелось.

Как и заводить роман, хотя бы исключительно в фантазиях и совершенно платонический, с первой леди он тоже никогда бы не стал.

Или, быть может…

— Грэг! — окликнула Милена мужчину, и тот быстро, чересчур быстро обернулся.

Он что, ждал, что она его окликнет?

— Да, мэм? — произнес он странным, сдавленным тоном.

Милена сжала кулаки. Нет, она не имеет права, она не может поддаться сиюминутным желаниям. Даже если она и пригласит к себе посреди ночи заместителя начальника секретной службы, чтобы, к примеру, обсудить… обсудить инцидент с этой француженкой (хотя, что тут, собственно, обсуждать), то он ведь все равно не прижмет ее к себе, не поцелует, не возьмет на руки и не отправится с ней в спальню.

Потому что она была первой леди США, а он — ее телохранителем. Как глупо и пошло, прямо как в этом старом, как бы сказал Делберт, идиотском старом, но таком пронзительном фильме с ныне покойной Уитни Хьюстон и еще, слава богу, живым, но превратившимся в грандиозную развалину Кевином Костнером.

Господи, да она что, хочет переспать с Грэгом Доггом? Или, что намного хуже, влюбилась в него?

— И вам тоже доброй ночи, Грэг! — проговорила Милена тихо и вдруг поняла, что назвала его по имени.

— Спасибо, мэм.

Он развернулся — причем намного медленнее, чем до этого повернулся на ее зов — и двинулся дальше по коридору, оставляя апартаменты первой леди у себя за спиной.

И только опять же в идиотских фильмах телохранитель в подобных сценах разворачивался и бежал навстречу своему высокопоставленному объекту, который тоже плюет на все условности и забывает все приличия и в экстазе сливается с ним на фоне заходящего (или, в качестве разнообразия, восходящего) солнца.

Милена внезапно поняла, что не имела ничего против того, чтобы слиться в экстазе с Грэгом Доггом. Хоть на фоне заходящего, хоть на фоне восходящего солнца, или даже луны или звезд.

«Спасибо, мэм». Вот и все, что она услышала от него. Но на что она надеялась, что она ожидала? Надо бы разузнать, есть ли у него жена и, возможно, дети? Или хотя бы подруга…

Милена зашла в свои апартаменты, заметила лежавшую на каминной доске открытку — и онемела. На ней появилась приписка: «Гордион».

Ведь до этого на ней была всего лишь одна кодовая фраза, а теперь… теперь появилось и имя того, кто ее начертал!

Неужели Гордион, который, кажется, и так облюбовал ее апартаменты, снова в них проник, пользуясь ее отсутствием, и, словно издеваясь, добавил свою агентурную кличку?

Нет, не словно, а очень даже целенаправленно и безо всякого стеснения.

Милена вздрогнула, пронзенная мыслью о том, что имя мог приписать и Грэг, пока она переодевалась — она ведь видела открытку у него в руках. Или он мог сделать это позднее, получив задание сопроводить эту француженку в ее будуар, а по пути заглянув на пару мгновений в апартаменты первой леди.

Или это был кто-то совершенно другой?

Милена хотела было сначала выйти в коридор и спросить одного из дежуривших неподалеку агентов, не заходил ли в ее отсутствие кто-либо в ее апартаменты. И если да, то кто. Но потом поняла, что этот вопрос прозвучал бы слишком уж странно. Это наверняка приведет к ненужным слухам, не дай бог, еще окажется в виде донесения на столе у мужа.

И вдруг Милена поняла, что больше всего боится, что агент мог бы ей сообщить, что в апартаменты заглядывал Грэг Догг. И тогда бы ее мечта слиться с ним в экстазе оказалась разбитой.

Но ее мучил все тот же вопрос: если не Грэг, то кто? Кто?

24 декабря, 7:30–23:30

Утро Сочельника прошло на редкость тихо. Завтракал Делберт всегда рано, не позднее половины восьмого, причем не делал скидки ни на праздничный день, ни на чью-то болезнь. И даже те члены его семьи, которые предпочитали нежиться в постели, собственно, и делали это, однако предварительно посетив Белую столовую (Золотая использовалась только для вечерних мероприятий) и отзавтракав в обществе мистера президента. Тех, кто пропускал завтрак или хотя бы только опаздывал на него, появляясь после мистера Грампа, Делберт открыто презирал и мог применить штрафные санкции, посему никто, даже из закоренелых «сов», не рисковал вызвать на себя гнев хозяина Белого дома.

Завернутый в халат со своей вышитой золотой монограммой (не тот, в котором он уснул, как отметила Милена, а другой, утренней расцветки: халатов у мужа было не меньше двух дюжин, причем в одной только резиденции, поэтому она долго смеялась, когда пресс-секретарь Белого дома, Стивен, когда-то с гневом отверг инсинуацию либеральной, столь преданной Старой Ведьме и ее последышам прессы о том, что президент-де проводит вечера, сидючи в халате, поедая пиццу и смотря по телевизору россказни консервативных комментаторов вместо того, чтобы заниматься государственными делами, не придумав ничего умнее, чем заявить, что у президента США нет халата) Делберт с аппетитом завтракал, поглощая яичницу с беконом и запивая ее крепчайшим черным кофе.

— Мистер президент, — произнес верный Франклин, отодвигая стул для Милены, — мадам дю Прэ просила передать, что ей нездоровится и что она останется в постели.

Милена громко — намеренно громко — хмыкнула, а Делберт, пробегая глазами бульварное издание, которое обожал и которое всегда хвалебно отзывалось о нем (государственные документы за едой Делберт читать ненавидел, хотя, впрочем, и не только за едой), прожевав кусок бекона, проговорил:

— Наверное, вчера переохладилась.

Делберт-младший и Уинстон, сидевшие за столом вместе, злорадно хихикнули, а Злата пропела, обращаясь к Франклину:

— А где кашка для моих ангелочков? Почему вам требуется так много времени, чтобы приготовить обычную кашку?

— Прошу прощения, мэм. Сию секунду осведомлюсь на кухне, — ответил Франклин, однако в этот момент появилась Хантер Рогофф, как всегда, в черном, как всегда, с непроницаемым лицом, и поставила две тарелочки с кашкой перед отпрысками Златы и Джереми.

— Прошу, мэм! — произнесла она тихо, но, как была уверена Милена, с затаенной, что ли, угрозой. В любом случае Злата не стала дальше нудеть и принялась кормить своих близнецов, сюсюкая и восторгаясь. Милена отлично знала, что и воспитанием, и кормежкой детишек занимаются высокопрофессиональные няньки, но Злата всегда разыгрывала заботливую мать, когда появлялась с детьми в доме отца-президента.

Милена краем глаза уставилась на Хантер. Вот если кто и походил на роль Гордиона, так именно она. Такая задушит на кухне нерадивого официанта голыми руками, а потом переступит через труп и, подхватив поднос с шампанским (или именно что детской кашкой), двинется потчевать гостей. Да что там задушит — хребет сломает!

И фамилия у нее была подозрительная, кажется, русская, хотя и переделанная на западный манер. И никто толком не знал, почему Делберт, вообще-то всегда отдававший предпочтение мужчинам, вдруг нанял себе в управляющие гигантским поместьем, по сути, ставшим не только зимним, но и новым Белым домом, эту хладнокровную и навевавшую тихий ужас особу женского пола.

— А что за крики были посреди ночи? — осведомилась Ясна, увешанная, как всегда, прямо с утра отборными драгоценностями — еще бы, с учетом щедрых отступных Делберта, таких безделушек у нее было пруд пруди.

— Марианна папу домогалась, — кратко заметил ничего не евший за завтраком и возившийся со своим телефоном Тициан.

Восседавшая напротив него Эйприл оторвала глаза от своего аппарата и, прыснув, с нежностью взглянула на единокровного брата.

Милена дала себе слово, что запретит сыну общаться с Эйприл. Нет, как сестра она была выше всех похвал — не в пример жестоким Делберту-младшему и Уинстону и надменной Злате, девица явно благоволила к подростку. Но, кажется, чересчур благоволила. Не хватало еще, чтобы они начали испытывать друг к другу нежные чувства и… О возможных последствиях иного плана Милена даже и думать не хотела, но у нее все равно пропал аппетит.

— Мне только фруктовый салат и кофе с молоком, — произнесла она, обращаясь к одному из официантов. А затем, взглянув на Хантер Рогофф, сказала:

— Мадам дю Прэ требуется медицинская помощь?

— Хороший психиатр ей требуется! — заверещала Ясна, а Тициан резюмировал:

— Сексопатолог!

Эйприл снова прыснула и даже положила смартфон на стол. Сын, откинув длинную светлую прядь, улыбнулся единокровной сестре. Милена ощутила сильное беспокойство.

— Мистер президент, прибыли мистер Бартон и мистер Флинт, — доложил Франклин, а Делберт, сложив газету и бросив ее на пол (его давняя привычка, означавшая, что с прессой он разделался), неспешно допил кофе и проговорил:

— Проводи их ко мне в кабинет. — Затем, поднявшись, с мечтательной улыбкой добавил: — Что же, желаю всем хорошего Сочельника! У меня, увы, кое-какие дела в первой половине дня. Но потом все время будет принадлежать вам, моей семье! А сейчас надо озаботиться делами государства. Настало время кое-кого уволить.

Он удалился, а Шэрон, щедро намазывая масло на тост, сказала:

— А кого он будет увольнять? Этого кошмарного Бартона или этого еще более кошмарного Флинта?

Все посмотрели на Джереми, который считался серым кардиналом и всегда был в курсе планов тестя-президента. Но муж Златы, спешно поцеловав ее, бросился вслед за Делбертом.

— Делберт, подожди. Не торопись, нам надо сначала взвесить все за и против.

Милена, размешивая кофе, подумала, что, похоже, муж принял какое-то важное решение, не проконсультировавшись с Джереми. Что же, по всей видимости, наступали новые времена. В том числе и для «сладкой парочки» интриганов семейства Грампов.

— А что, Джереми не в курсе? — спросила Шэрон, как всегда, своим простоватым замечанием попав в десятку. — Но ведь, дорогая, Делберт с ним раньше всегда советовался!

— Видимо, отныне не всегда! — заявила Ясна, триумфально поглядывая на Злату. Милена знала, что мать с дочерью не переваривают друг друга и что это является продолжением каких-то старых семейных конфликтов: Ясна с самого начала тряслась над своими сыновьями-погодками, пренебрегая дочерью. А та из кожи вон лезла, чтобы заслужить любовь могущественного отца и при разводе тотчас заняла его сторону, обвиняя мать во всех смертных грехах.

Злата дернулась, пронеся ложку с кашкой мимо рта одного из близнецов и вместо этого ткнув ему в пухлую щечку. Ребенок отчаянно заголосил. Встав и указав няньке на плачущего малыша, Злата схватилась тонкими пальцами за виски и заявила:

— Это становится невыносимо! Просто невыносимо!

Она выбежала из Белой столовой, а Ясна, щелкнув пальцами, удовлетворенно заявила:

— Где мой стейк? Я же сказала, что хочу на завтрак стейк!

А потом притворно вздохнула и обратилась как будто к сыновьям (а на самом деле ко всем присутствующим):

— Ваша сестренка уже в детстве была чересчур нервной. Думаю, это у нее пошло с тех пор, как она вообразила, что домовой попытался затащить ее в шкаф.

— Это я был! — похвалился Делберт-младший, явно ожидая похвалы от собравшихся.

Тициан, снова занявшийся мобильным, проговорил, не отрываясь от экрана:

— А я думал, это Ясна была.

Делберт-младший, багровея, начал подниматься из-за стола, а Милена, вспомнив, как он напал на Тициана накануне, холодно заявила:

— Делберт, не забывай, что ты в гостях в доме отца-президента, поэтому и веди себя соответствующе!

Делберт, побагровев еще сильнее, просипел:

— Я, может, тоже стану президентом!

— Ты уже президент, — заметил иронично Тициан. — Отец сделал тебя президентом своей строительной компании. А, ты имеешь в виду, что станешь президентом США, как и папа. Вынужден тебя разочаровать — им стану я! Так что место, любимый братец, уже занято.

Эйприл громко расхохоталась, длинные ресницы Тициана затрепетали. Милена поняла, что подростков надо как можно быстрее развести и держать друг от друга как можно дальше.

Смотря на смартофоны двух младших отпрысков Делберта, Милена вдруг осознала, что в цифровую эпоху держать на расстоянии двух влюбленных друг в друга тинейджеров, являющихся, по странному стечению семейных обстоятельств, единокровными братом и сестрой, вряд ли получится.

— Бонжур, мои дорогие! — раздался манерный голос стилиста Луи-Огюста, который, напрочь игнорируя незыблемые правила и тот очевидный факт, что президент уже удалился, явился на семейный завтрак в Белой столовой в немыслимом наряде (перстни, стразы, позументы). — Надеюсь, я не опоздал?

Вообще-то, Делберт — и Милена знала это совершенно точно — не был трудоголиком. И в праздники, и на выходных он постоянно предавался тому, что так тешило его душу, — игре в гольф, встрече со старыми приятелями, просмотру в личном кинотеатре любимых фильмов.

Но, сделавшись президентом, он был вынужден изменить свой привычный ритм жизни — теперь его вмешательство в дела страны и мира требовалось в любое время дня и ночи, триста шестьдесят пять дней в году. Делберт был ужасно недоволен этим фактом, пытался сохранить привычный график, однако быстро убедился, что из этого ничего не выйдет. И посему скрепя сердце занимался государственными делами и накануне праздников, и в сами праздники.

Так было и в Сочельник, когда к нему в «Зимний Белый дом» пожаловал помощник по национальной безопасности, адмирал в отставке Майк Флинт, а также Бизз Бартон, считавшийся неким подобием американского Распутина.

Встречая обоих в холле, Милена отметила, что Флинт, высокий худой морщинистый военный, взволнован, а Бартон, приземистый плотный свежего вида бородатый субъект, наоборот, сохраняет невозмутимое спокойствие.

Кажется, речь шла о старых скандалах, еще со времен президентских выборов, когда Делберта упрекали в тайных связях с коварными русскими и в том, что именно вмешательство их хакеров, обнародовавших весьма неприглядные документы предвыборного штаба Старой Ведьмы, и привело к победе мужа.

Сенат, большинство в котором теперь составляли демократы, с утроенной силой принялся за тянувшееся два года расследование, и в последние недели в отставку подали некоторые значительные лица из администрации Делберта.

Супруг был уверен, что все это происки Старой Ведьмы и что вся эта катавасия и яйца выеденного не стоит, однако нападки на Белый дом, который подозревали в сокрытии фактов сотрудничества с Москвой, лишь усиливались.

Майк Флинт утаил тот факт, что еще во время предвыборной гонки встречался с коварными русскими, и теперь ему вменялась в вину попытка обмана Сената. Кое-кто говорил и о государственной измене, а это могло привести к крайне непредсказуемым последствиям и для самого Делберта.

— Ну и погодка, — произнес Флинт, пожимая руку Милене, — еле к вам долетели.

Бизз Бартон, исподлобья взглянув на Флинта, процедил:

— Ураган, наверное, отражает положение в Белом доме.

Милена не знала, что ответить, но тут подоспел Джереми, тотчас оттеснивший ее и заявивший:

— Президент ждет вас. Прошу, джентльмены!

Он увел их за собой, а Милена вернулась в Белую столовую — там по-прежнему завтракал Луи-Огюст, рассказывая какую-то сплетню Шэрон. Милена еле сдержала вздох.

Появилась Хантер Рогофф, которая спросила:

— Не могли бы вы отдать распоряжения поварам? Они хотят знать, что приготовить сегодня на ужин.

Милена заглянула на кухню, отдала распоряжения (было важно, чтобы повара не забыли подать столь любимый Делбертом яблочный пирог), а затем столкнулась в коридоре со Златой.

Та, буквально схватив ее за локоть, затащила Милену в одну из пустых комнат.

— Что ты себе позволяешь! — заявила падчерица, а Милена, освободившись от ее походивших на когти пальцев, холодно заявила:

— Это что ты себе позволяешь!

Тяжело дыша, Злата выплюнула ей в лицо:

— Я ведь знаю, что ты напропалую интригуешь, чтобы убедить отца в том, что мне и Джереми доверять нельзя. Чтобы подорвать его доверие к нам обоим. Чтобы…

Милена смотрела на двигающийся алый рот падчерицы, игнорируя ее несостоятельные обвинения. Выходило, что Делберт изменил отношение к Джереми и, похоже, решил поступать не в соответствии с директивами своего прыткого зятя, а по своему разумению. И этого ни Джереми, ни Злата вынести, конечно же, не могли.

— …иначе тебе придется ой как плохо! — закончила свою тираду Злата, а Милена, уловив ее последние слова, еще холоднее произнесла:

— Ты мне угрожаешь?

Падчерица, вскинув подбородок и прищурившись, ответила:

— Милена, не строй из себя идиотку. Ты, конечно, не гений, однако особа весьма смышленая. Ты, разумеется, поняла, что я имела в виду! Так что заруби это себе на носу — иначе будет хуже!

Она с гордо поднятой головой удалилась, а Милена усмехнулась — не признаваться же Злате в том, что она просто отключилась, когда та поливала ее грязью, суля неприятности.

Однако положение, судя по всему, было весьма шаткое — для Джереми и Златы. Иначе бы любимая дочурка Делберта не рискнула завести с ней столь откровенный разговор.

Меньше всего Милену занимал вопрос, как дела у французской гостьи. Тем не менее пора ей было отправляться в обратный путь. Однако гостья заперлась у себя в будуаре, велев подать завтрак, и не давала ни малейших намеков на то, что собирается покинуть «Зимний Белый дом».

Решив оставить эту француженку в покое (рано или поздно уберется восвояси), Милена поднялась к себе — и увидела в коридоре Грэга Догга. Ее сердце забилось с утроенной силой, однако она приказала себе ничем не выдавать своего волнения. Тем более рядом было несколько подчиненных Грэга.

— Доброе утро, мэм, — произнес он как ни в чем не бывало. А и правда, ничего ведь не произошло. Ну, почти ничего. — Метеосводка на ближайшие два дня просто катастрофическая. «Хиллари» разбушевалась не на шутку. Удивляюсь, как еще удалось приземлиться рейсу из Вашингтона.

Милена поймала себя на мысли, что любуется Грэгом. Кажется, пауза слишком затянулась, и она, чувствуя, что против своей воли заливается краской, проговорила:

— В самом деле?

Грэг, взглянув на нее, подтвердил:

— В самом деле, мэм. Так что не исключаю, что джентльменам придется задержаться, по крайней мере, на сутки, а то и на двое, хотя они намеревались лететь после беседы с президентом обратно в Вашингтон, к своим семьям. Потому что…

Запищала его рация, Догг извинился и выслушал сообщение. Его лоб прорезала поперечная морщина, и Милена, пользуясь тем, что все прочие тактично удалились, оставив первую леди и своего шефа наедине, в открытую наслаждалась обществом Грэга Догга.

Наверняка в постели он божественен…

Милена запретила себе об этом думать, и в голову тотчас полезли совершенно неприличные мысли.

— Прошу прощения, мэм, однако только что пришло сообщение, что к нам направляются еще два самолета. Один с вице-президентом, а другой с китайским послом.

Похоже, назревал какой-то кризис, причем нешуточный, однако Милене вдруг стало на это наплевать. Ей хотелось одного: остаться стоять в коридоре и пялиться на заместителя начальника секретной службы.

— У вас будут какие-то распоряжения, мэм? — спросил он, и Милена едва не произнесла в ответ то, что вертелось у нее на языке:

— Поцелуйте меня, Грэг!

— Прошу прощения, мэм? — услышала Милена озадаченный голос мужчины — и вдруг с ужасом поняла, что произнесла эту сакраментальную фразу вслух.

Милена в ужасе взглянула на Догга и пробормотала:

— Я хотела сказать, просветите меня, Грэг, что же случилось…

Тот усмехнулся и заметил:

— Не пристало мне вмешиваться в политику, мэм, однако не смею отказать вам в вашей просьбе. Кажется, демократы накануне Рождества перешли в наступление, и президенту, чтобы утихомирить страсти, придется пожертвовать или Флинтом, или Бартоном. Но, боюсь, для отставки одного из них уже слишком поздно и сейчас речь идет о политическом будущем вашего мужа, мэм.

Неужели Делберту придется самому уйти в отставку? Милена знала, что муж никогда не пойдет на такой шаг, даже если ему приставят к виску пистолет. И не потому, что он до такой степени цеплялся за свою должность, а потому что ничуть не сомневался в том, что он, Делберт Уинстон Грамп, никогда не ошибается. А раз так, то и нет причин перенимать за что-то ответственность и тем более подавать в отставку.

Не исключено, однако, что подобной точки зрения придерживались иные.

Но как же будет хорошо, если Делберт вдруг перестанет быть президентом! Тогда она сможет развестись с ним — и выйти замуж за Грэга?

— А кроме того, мэм, этот смешной северокорейский диктатор прошедшей ночью снова провел подземное испытание ядерного оружия. А мистер президент ведь заявил, что если это случится еще раз, то он серьезно задумается об адекватных карательных мерах в отношении Северной Кореи. Тем более что небольшая победоносная война отвлечет внимание населения от всей это бодяги с предстоящим импичментом, который затевают сторонники Старой Ведьмы. И многие уверены, мэм, что ваш супруг готов нанести превентивный ядерный удар по секретным лабораториям нашего северокорейского приятеля, дабы показать всему миру, что он, американский президент, не бросает, в отличие от своего мягкотелого предшественника, слов на ветер. Ну, и перевести внимание граждан внутри страны с импичмента на военную победу.

То, что толстопузый тип из Северной Кореи что-то снова взорвал на своих коммунистических полигонах, Милена как-то пропустила — ей было на это решительно наплевать. Однако ей было так заманчиво и сладко слушать объяснения Грэга.

— И так как ваш супруг, мэм, с утра опубликовал в «Твиттере» сообщение, что примет меры в отношении Северной Кореи в течение сорока восьми часов, сюда, во Флориду, тотчас бросился китайский посол, ведь китайцы более всего опасаются не согласованной с ними реакции возмездия в отношении нашего северокорейского приятеля. И начала крупномасштабной войны в Азии…

Война в Азии, пусть даже крупномасштабная, или даже ядерная, Милену занимала гораздо меньше, чем меню на ужин в Сочельник. Потому что меню напрямую зависло от ее приказаний поварам, а вот к глобальной политике она не имела ни малейшего отношения: Делберт все равно делал то, что пожелает.

Хотя до последнего времени он делал то, что желал Джереми, а вместе с ним и Злата.

— Посему вашему супругу, мэм, в праздничные дни предстоит разруливать два небывалых кризиса: самый крупный со времен «Уотергейта» внутриполитический, связанный с обвинениями в связи с коварными русскими, и самый крупный со времен Карибского кризиса внешнеполитический, который может окончиться войной в Азии, а если в дело вмешаются Китай и те же самые коварные русские, и Третьей мировой! И все это, не исключено, в Рождество и до Нового года!

— Что же, — промолвила Милена, любуясь Грэгом, — тогда мне не придется ломать голову над меню на новогоднюю вечернику. Ведь Новый год, не исключено, уже не наступит?

Грэг Догг улыбнулся, желая что-то ответить, но тут снова запищала его рация. Извинившись, он сослался на то, что его зовут дела, и оставил Милену в одиночестве.

Она зашла к себе в апартаменты, уверенная, что Гордион снова нанес ей визит. И снова задумалась над тем, что опять встретила Грэга около двери в свою комнату. Он что, вновь здесь побывал?

Однако если Гордион и навещал ее, то нового послания не оставил. Милена, чувствуя усталость, опустилась на диван — и услышала громкий стук.

Отчего-то уверенная, что это Грэг, она открыла дверь, однако вместо него увидела Ясну. Та, оттолкнув ее, прошла в гостиную.

— Ты что себе позволяешь! — закричала она на отличном герцословацком. — Ты кто такая, чтобы настраивать Делберта против его старших сыновей? Понимаю, ты хочешь, чтобы все досталось твоему избалованному трутню, Тициану, однако не видать ему ни строительной фирмы, ни руководства «Грамп-фондом» как своих ушей!

И почему сначала дочурка, а потом мамаша заподозрили ее в попытках оказать на Делберта воздействие в ущерб их, дочурки и мамаши, интересам?

Милена никогда не заикалась о том, что Тициан должен со временем перенять бразды правления строительной империей, которой руководил теперь Делберт-младший, или «Грамп-фондом», в котором главенствовал Уинстон.

Впрочем, она в самом деле считала, что оба старших отпрыска Делберта не справлялись с делами и что Тициан через несколько лет мог бы действительно сменить их на одном или на другом посту. Или на обоих сразу.

Ясна продолжала выплевывать угрозы, а Милена кратко заметила:

— Хочешь виски? Ты ведь наверняка любишь выпить виски с утреца. Под стейк очень даже хорошо идет.

Ясна запнулась, а потом прошипела:

— Учти, дрянь, я за тобой очень внимательно наблюдаю! И если твои интриги затронут интересы моих мальчиков, то тебе и твоему Тицианчику не поздоровится!

Придвинувшись к Ясне, Милена ответила ей в тон:

— А если ты будешь угрожать мне и тем более моему сыну, то я приложу все усилия, чтобы тебе и твоим мальчикам пришлось ой как худо. Все же не забывай, что спишь с Делбертом не ты, а я!

Хотя это не вполне соответствовало действительности: если она и спала с Делбертом, то не чаще раза в несколько месяцев. Но Ясне это было знать вовсе не обязательно.

На лице Ясны зажглась и тотчас потухла торжествующая улыбка, и она буквально пропела:

— Хорошо, как знаешь, Милена! Ну, мне пора! Меня ждет мой утренний виски!

Она выплыла из гостиной, громко, наверняка нарочно, хлопнув входной дверью. Озадаченная Милена никак не могла взять в толк, что это значило и отчего Ясна заявилась к ней, дабы на пустом месте устроить дикий скандал. Да, они не любили друг друга, но ведь той должно быть понятно, что никаких попыток спихнуть ее «милых мальчиков» с их постов она не предпринимала.

Во всяком случае, пока что.

Милена прилегла на диван, однако быстро заметила, что расслабиться не получится. Ее мысли возвращались к Грэгу. К ее шикарной, но, по сути, столь пустой жизни с Делбертом. К ее обязанностям первой леди, которые она ненавидела. К внезапно снова объявившемуся Гордиону. Даже к замаячившей на горизонте возможности отставки Делберта — или процедуре его отстранения от власти партией Старой Ведьмы, которая теперь задавала тон на Капитолии. Даже к возможной Третьей мировой.

И снова к Грэгу.

Понимая, что покоя ей не найти, Милена поднялась, перед зеркалом привела себя в порядок и отправилась на кухню, дабы проверить, на какой стадии находится подготовка праздничного ужина.

Находясь на большой лестнице, она услышала возбужденные голоса и заметила шествовавшего по коридору Делберта с красным лицом и выпяченной нижней губой, что означало крайнюю степень упрямства и озлобленности.

— Нет, Делберт, я не подам в отставку! — кричал практически бежавший за ним Майк Флинт, советник по национальной безопасности. — Я сказал тебе всю правду! Как тогда и на слушаниях в Конгрессе. Коварные русские меня элементарно подставили.

Ухмылявшийся Бизз Бартон буквально пропел:

— Подставить можно только тогда, когда есть при помощи чего подставить, не так ли? Или я слишком сложно формулирую для твоего мозга заправского вояки, Майк?

Оба — Флинт и Бартон — не переваривали друг друга и с самого начала боролись за влияние на Делберта. И, похоже, победу одерживал все же Бартон.

Делберт вдруг развернулся и, вперив в обоих свой знаменитый немигающий взгляд, выдал свою коронную фразу:

— Ты уволен!

Бартон, чье лицо расплылось в довольной улыбке, толкнул Майка Флинта в бок локтем и заметил:

— Что же, Майк, президент прав — тебе давно пора в отставку. Не хочешь уходить по собственной воле, тебя вышвырнут из Белого дома, как котенка. Точнее, как захаживавшую на кусок проплаченного сыра к коварным русским грязную старую крысу!

— Делберт, прошу тебя, не принимай поспешных решений, ведь вся эта комбинация демократов рассчитана на то, чтобы вывести тебя из равновесия и в итоге… — раздался взволнованный голос подоспевшего Джереми, который явно благоволил к Флинту, бывшему марионеткой в его руках и находившемуся на ножах со столь опасным и умудренным опытом Бартоном.

— Я тебя не спрашивал! — отчеканил Делберт, даже не взглянув на зятя, с лица которого, и без того аристократически-бледного, схлынула вся краска. Милена знала, что Делберт раньше никогда не разговаривал в таком тоне с Джереми.

— Ну, Майк, старина, собирай вещички и на выход, — продолжал издеваться над поверженным врагом Бартон, а президент Грамп гаркнул:

— И ты, Бизз, тоже уволен!

Бартон, сначала явно не осознав, что имеет в виду Делберт, с ухмылкой взглянул на него, а потом ухмылку с его полного бородатого лица стерли словно грязной тряпкой.

— Но, Делберт, ты не можешь просто взять и уволить меня! Я обеспечил тебе победу на выборах. Я — главный идеолог «грампизма». Я…

— Ты, — произнес муж-президент, чье лицо наливалось кровью все сильнее и сильнее, — никто и ничто, Бизз! Запомни — без меня ты ноль без палочки! Даже и не ноль, а величина отрицательная! И не говори мне, что я могу, а чего нет, потому что я — президент. А ты… А ты только что уволенный советник!

Бартон, держась за грудь, привалился к стене, то ли разыгрывая сердечный приступ, то ли в самом деле став жертвой стресса. Делберт кинул ошеломленному Джереми:

— Позаботься о них. Флинту нужен бокал коньяка. Хотя нет, лучше целая бутылка. Ты ведь такое любишь, Майк? И Биззу требуется врач. Ну, или знатный пинок коленом под его жирный зад. Думаю, ты, как любитель фитнеса, справишься и с тем, и с другим!

Сам же президент прошествовал к лестнице и, заметив Милену, которая получила от сцены, которой стала свидетельницей, колоссальное удовольствие, произнес:

— Пойдешь со мной. Прилетел китаец. До этого до меня уже пытался дозвониться его шеф из Пекина, но я был занят. Надо встретить.

Джереми, бросив стонущего Бизза и шатающегося Майка, кинулся вслед за тестем.

— Делберт, я с большой охотой могу присутствовать при твоей беседе с китайским послом. И, думаю, тебе надо принять сначала звонок из Пекина, потому что…

Делберт, чье лицо постепенно принимало нормальный оттенок, отрезал:

— Лучше с большой охотой отправься к своей жене и вашим очаровательным близнецам. Ты им нужнее, чем мне на конфиденциальном разговоре с китайцем. — Затем, обращаясь к Милене, спросил: — Где этот идиот Луи? Пусть приведет с порядок мои волосы!

При помощи подоспевшего Грэга, который отдал распоряжение по рации, в два счета разыскали стилиста, прискакавшего со своим алюминиевым кофром и прямо на лестнице сноровисто причесавшего и облившего порцией лака для волос кудри президента.

Милена поправила съехавший в сторону галстук мужа и поцеловала его в отвислую щеку.

— Ты был неподражаем, — прошептала она, а Делберт, усмехнувшись, заявил:

— Знаю, дорогая!

Затем, взяв ее за руку, отправился с ней вниз по лестнице. Милена вдруг ощутила, что, несмотря на все, любит этого эксцентричного и жестокого человека. Любит? Она была уверена, что никогда его не любила. Во всяком случае, когда вышла за него замуж.

Так неужели она полюбила его в браке? В том самом, который оглушительно трещал по швам и который был для нее сущей пыткой?

Милена обернулась — и заметила Грэга, стоявшего около распластавшегося на полу Бизза и отдававшего по рации распоряжения.

Когда они подошли к холлу, муж вдруг выпустил ее ладонь и сказал:

— Иди позади меня, Милена!

Она знала, что он придерживался мнения, что первым всегда должен следовать он, президент. А все остальные — на несколько шагов позади.

Милена задержалась, пропуская супруга вперед, и вдруг ощутила, что если когда-то его и любила, то разлюбила. И что ей опять предстоит роль живой куклы, пожимающей руку очередному важному политику, улыбающейся ему и говорящей ему банальные фразы.

Как же ей все это надоело! Интересно, а нельзя ли навести справки у подчиненных Грэга на предмет, есть ли у него жена или подруга? Может, он в разводе? При такой напряженной работе это было бы неудивительно. И для нее идеально.

В холле уже ждал, заметно волнуясь, китайский посол, чьего имени Милена не запомнила, а если честно, и не хотела запоминать.

Да, идеально, потому что тогда она не станет причиной расставания Грэга с женой или тем более с семьей. Потому что у него наверняка были и дети, возможно, даже не один. Интересно, сколько им лет?

Китаец, механически пожав руку Милене и даже не сделав ни одного комплимента, сразу взял быка за рога, заявив на идеальном английском:

— Мистер президент, Политбюро в Пекине выражает крайнюю озабоченность вашим последним твиттом об акте возмездия в отношении Пхеньяна.

Делберт отечески усмехнулся и, положив китайцу, который был на две, если не все три головы ниже его, руку на плечо, произнес:

— А что, Политбюро в Пекине читает мой «Твиттер»? Похвально, очень похвально!

Милена продолжала размышлять. В голову опять лезли непристойные мысли — и если бы стоявший в двух метрах от нее муж и тем более чопорный китаец узнали, о чем она думает в то время, как они пытаются предотвратить Третью мировую, у них глаза бы на лоб полезли.

И, возможно, не только глаза. И, вероятно, не только на лоб…

— Мистер президент! — тон китайца, обычно абсолютно флегматичного, сделался практически истерическим. — Не время для шуток!

В иной ситуации Делберт, конечно же, вспылил бы в ответ на подобное замечание, однако в этот раз он играл роль мудрого политического мужа. Снова похлопав китайца по плечу, он совершенно спокойно продолжил:

— Посол, давайте обсудим это в моем кабинете. Кстати, вы ведь не были у меня здесь, в «Зимнем Белом доме»? Так разрешите вам показать его и довести до вашего сведения, что в нем имеется сорок шесть спален и пятьдесят девять ванных комнат, не считая…

Делберт увлек за собой азиата, а Милена одарила свиту посла КНДР надменной улыбкой и, заметив подоспевшую Хантер Рогофф, произнесла:

— Займите их чем-нибудь. Проводите их в… в Пурпурную гостиную…

— Думаю, будет лучше разместить их в Дубовой. Она неподалеку от кабинета президента.

Милена пожала плечами. Ей было решительно наплевать на то, где в итоге окажутся китайцы. Все ее мысли вертелись вокруг Грэга.

Внезапно она заметила шествовавшую по анфиладе комнат Марианну дю Прэ, которая, завидев ее, резко свернула в сторону.

— Она еще здесь? — вырвалось у Милены, а Хантер Рогофф, на лице которой возникло некоторое подобие улыбки, абсолютно ей, впрочем, не шедшей, заметила:

— Мадам изъявила желание лететь обратно в Париж, однако аэропорт Орландо в связи с ураганом «Хиллари» закрыт. Тогда мадам изъявила желание лететь хотя бы в Нью-Йорк, однако это невозможно по той же причине.

— Я поговорю с президентом, — сказала Милена. — Пусть он отправит ее куда угодно на «борту номер один». Но сначала ему, кажется, надо предотвратить Третью мировую.

— Или начать ее, — заметила Хантер, лицо которой было совершенно серьезно, и Милена вдруг спросила:

— А ведь у вас русские предки, так ведь?

И добавила по-русски, который изучала в качестве иностранного языка в школе:

— Или вы сами родом из России?

На лице Хантер не дрогнул ни один мускул, и она отчеканила на английском:

— Извините, не поняла, что вы мне сказали на каком-то иностранном языке. Это что, русский? Или ваш родной герцословацкий?

— Вы уходите от ответа, Хантер. И сами задаете мне вопросы, игнорируя мои.

Хантер Рогофф, осклабившись, заметила:

— Вообще-то, моя личная жизнь вас не касается. Так же, как и меня ваша. Потому что меня наняли не вы, а ваш муж. И именно он платит мне жалованье. Но, так и быть, удовлетворю ваш интерес. Рогофф — моя фамилия по мужу, с которым я давно в разводе. И его предки в самом деле имеют русские корни, какие-то белогвардейцы, кажется, даже с дворянскими титулами, бежавшие в США от вашей революции чуть ли не сто лет назад.

Она, не мигая, посмотрела на Милену, и та отвела взор. И зачем она так, в лоб, спросила ее об этом? Потому что подозревала, что Хантер и есть Гордион.

— А теперь вынуждена покинуть вас. Мне надо разместить наших гостей в Дубовой гостиной.

Наблюдая за тем, как сноровисто Хантер дирижирует китайской делегацией, Милена так и не поняла, к какому выводу она в итоге пришла. Хантер могла быть Гордионом. Но кто знает, была ли она им на самом деле?

Видимо, ответ на этот животрепещущий вопрос ей мог дать только сам Гордион. Вот только где его найти.

Милена вздохнула. Наверняка здесь, в «Зимнем Белом доме».

— Ах, птичка моя, что там происходит? — бросилась к Милене Шэрон, как только та зашла в Золотую столовую, в которой слуги уже ставили и наряжали елку для предстоящего Рождества. — Говорят, что мы на грани ядерной войны?

— Говорят, что Флорида в результате глобального потепления рано или поздно окажется на дне океана, — парировала Милена, которая не хотела вести пустопорожние разговоры с Шэрон и содрогалась от ее обращения «птичка моя».

Вот уж кто точно не Гордион, так это она. Хотя на месте Гордиона она бы приняла именно такую личину — и никто бы никогда не заподозрил, что эта взбалмошная актриса-неудачница, доводящая всех до белого каления своими стенаниями по поводу интриг голливудских боссов, и есть шпион коварных русских.

— Птичка моя, но Делберт ведь отрицает, что глобальное потепление вообще существует! — заявила, всплеснув руками, Шэрон. Кто-то из прислуги выпустил из рук золоченый шар, и тот, упав на мраморный пол, с тонким звоном разлетелся на мириады сверкающих осколков.

— Значит, тогда нам и говорить не о чем? — продолжила Милена, прекрасно это зная и краем уха слушая, как верный Франклин сдержанным, но весьма недовольным тоном объяснял нерасторопному слуге, что елочные украшения принадлежали самой Жаклин Кеннеди.

Милена, быстро посмотрев на Шэрон, добавила:

— А у твоей дочери есть друг?

— У Эйприл? — Шэрон глуповато приоткрыла рот, и Милена подумала, что если она и есть Гордион и в течение уже многих лет, если не целых десятилетий, играет эту роль, то играет ее гениально.

После разоблачения Шэрон и водворения ее в тюрьму для отсидки трех тысяч пожизненных сроков надо будет не забыть позвонить в Академию киноискусства и предложить им все же выдать Шэрон столь необходимый ей «Оскар».

— А у тебя имеется другая? — спросила Милена и вдруг подумала, что у Гордиона, не исключено, в самом деле имелась иная, настоящая семья, помимо той, с которой он — или она — по легенде, жил на просторах Соединенных Штатов.

И, не исключено, настоящая дочь. Тут Милена отчего-то снова подумала, есть ли у Грэга дети. А потом в голову вновь полезла всякая похабщина.

— У нее был приятель, однако какой-то неприятный такой, из этих бородатых компьютерщиков, — поморщилась Шэрон. — Я была рада, что он ее бросил! Бедняжка так переживала. А вот я была так рада!

— На твоем бы месте я приложила все усилия для того, чтобы твоя Эйприл снова сошлась с этим бородачом, — заявила Милена. — Или с любым другим молодым, ну, или не очень человеком. Только не с моим сыном! Это, надеюсь, понятно?

Шэрон затрясла головой:

— Милена, на что ты намекаешь? Неужели ты хочешь сказать, что Эйприл и Тициан…

Милена холодно усмехнулась:

— Я ни на что не намекаю, а просто довожу до твоего сведения, Шэрон. Делберту это очень не понравится. Очень! И он может принять решение больше не оплачивать твои долги. Я ведь в курсе, что ты постоянно обращаешься к нему за помощью и что он тебе никогда не отказывает. Так вот, если ты не утихомиришь свою дочку, то я сделаю так, что в следующий раз ты получишь от ворот поворот. Это понятно, птичка моя?

Кто-то из прислуги грохнул второй шар, и Милена, бросив Шэрон, устремилась к елке. Последующие два с лишним часа прошли в суматохе, и у Милены не было времени, чтобы подумать о Грэге.

Ну, почти не было. Потому что когда Милена, наконец, позволила себе сделать паузу, наслаждаясь чаем из розовых лепестков, приготовленным и поданным в фарфоровой чашечке верным Франклином (Хантер куда-то запропастилась: то ли все еще обихаживала китайцев, то ли намеренно бросила ее одну, обидевшись на нетактичные расспросы), около нее возник Грэг, и Милена едва не поперхнулась.

— Мэм, у меня, увы, неутешительные новости.

Милена, взглянув на него, произнесла:

— Неужели началась Третья мировая?

Грэг усмехнулся и сказал:

— Разрешу себе заметить, что у вас чудное чувство юмора, мэм. Дело в следующем: только что приземлился вертолет в вице-президентом, однако по причине усиливающегося урагана тот попал во внештатную ситуацию и едва не разбился.

Милена подумала, что потеря была бы небольшая. А вот если бы на борту спикировавшего вниз вертолета находился Делберт?

— С вице-президентом все в порядке, он уже присоединился к беседе президента с китайским послом. Однако, похоже, и сам посол, и сопровождающие его лица, и все прочие, кто находится на территории «Зимнего Белого дома», не смогут покинуть его в течение ближайших двадцати четырех, а то и сорока восьми часов. Потому что «Хиллари» разбушевалась не на шутку.

Милена, полностью упустившая это из виду, подошла к портьере и отдернула ее. И отшатнулась от вида непогоды, царившей снаружи.

— Что это значит — не смогут покинуть? — проронила она. — Эта франц… Я хотела сказать, мадам дю Прэ вылетает ведь в… В общем, куда ей нужно, туда и вылетает. Наши китайские гости тоже ведь отправятся восвояси. Да и вице-президент, а также мистер Бартон и мистер Флинт явно не захотят задержаться здесь, а предпочтут отпраздновать Рождество в кругу семьи.

Грэг, выслушав ее, заметил:

— Все это так, мэм. И мистер Флинт, и пришедший в себя мистер Бартон пожелали еще несколько часов назад покинуть поместье, однако в данный момент это невозможно по метеорологическим причинам. Мне неприятно это говорить, мэм, но «Зимний Белый дом» отрезан от цивилизации по крайней мере на сутки! Во всяком случае, пока «Хиллари» не сменит гнев на милость. А согласно прогнозам военных синоптиков, это произойдет не ранее завтрашнего вечера, а то и послезавтрашнего утра.

Милена, завидев наконец-то явившую себя народу Хантер Рогофф, подозвала ее жестом к себе и вкратце передала то, что только что услышала от Грэга.

Кулиса: президентский вертолет во время урагана падает, все погибают, выживают только она и Грэг. И оказываются на необитаемом острове, где, абсолютно нагие (одежду, вплоть до нижнего белья, сорвало ураганом!), предаются…

— Мне это известно, — оборвала видение своим постным голосом Хантер. — Поэтому я все время была занята тем, что пыталась разместить всех, кто оказался в этом Ноевом ковчеге, по комнатам «Зимнего Белого дома»!

— Ноевом ковчеге? — переспросил Грэг, и Хантер осклабилась:

— Ну, все ведь в воде. И тут каждой твари по паре.

Милена, крайне недовольная тем, что эта бесцветная особа, кажется, заигрывала с Грэгом, ее Грэгом, произнесла, вспомнив слова мужа, обращенные к китайскому послу:

— В «Зимнем Белом доме» сорок семь спален и пятьдесят девять…

— …ванных комнат. Мне это отлично известно, — бесцеремонно перебила Милену Хантер Рогофф. — Однако не все из них обитаемы и готовы к приему гостей. Причем ведь некоторые наши гости, как, например, китайцы, хотят держаться вместе, а прочие, как мистер Флинт и мистер Бартон, желают находиться друг от друга на расстоянии, по крайней мере, трех парсеков.

— Или даже всех четырех! — заметил с улыбкой Грэг, и настроение у Милены испортилось окончательно. Неужели ему нравятся идиотские шуточки этой непроницаемой, словно в белизне выполосканной особы?

— Быть может. Но мне удалось эту нелегкую логистическую проблему решить в кратчайшие сроки. Президент будет доволен. Ах, вот и он!

В самом деле, в гостиную входил, потирая руки, сияющий Делберт, за которым — на расстоянии нескольких метров — шествовали вспотевший китайский посол, взбудораженный вице-президент Фартинг и поникший Джереми.

— Кстати, — заметил Грэг, доверительно обращаясь к Милене (Хантер, даже не извинившись, отошла от них), — знаете, какое мне приходит на ум сравнение, с учетом нашей нынешней ситуации? Отнюдь не библейское, как мисс Рогофф.

Милена взглянула на него — и сцена на необитаемом острове вдруг снова возникла у нее в уме. Пришлось даже закусить губу, чтобы не застонать.

— «Десять негритят» Агаты Кристи? Вы ведь читали? Роскошный дом, гости, каждому из которых есть что скрывать, и убийство! Возможно, даже и не одно!

Тут раздался громкий голос президента Грампа:

— Старуха «Хиллари» за окнами бесится, словно ей проплатила Старая Ведьма. Весь мир сошел с ума. А я пришел к вам, дабы сообщить добрые вести. Но, прежде чем я перейду к ним, хочу обратиться к тому, что гораздо важнее. Всех с наступающим Рождеством!

…Милена, опустившись на диван в пустом салоне и предоставив всех многочисленных гостей самим себе, предавалась мечтаниям (роман на острове развивался все стремительнее и неистовее), как вдруг около нее появился тот, кто был главным героем ее снов наяву, — Грэг Догг.

— Мэм, вот вы где. С вами все в порядке? Вам нехорошо, мэм? На вас просто лица нет!

Милена, стеклянным взором уставившись на Грэга, пробормотала:

— О, мне хорошо Грэг, мне даже очень хорошо…

Она запнулась, понимая, что фата-моргана исчезла и что она опять оказалась в суровой, а с учетом бесчинств «Хиллари», и весьма мокрой реальности.

— Мэм, понимаю, что ситуация далеко не самая идеальная, а момент более чем неподходящий…

— В чем он был прав, так, безусловно, в этом.

— Но, думаю, вам лучше подняться в комнату сына.

Милена воззрилась на Грэга и лениво спросила (едва удержавшись от того, чтобы не привлечь его к себе и не поцеловать):

— Деятельная Хантер хочет подселить к нему парочку китайцев? Или мадам дю Прэ, оставшуюся без крыши над головой? И без своей партии…

Грэг, взяв ее за руку (отчего сердце у Милены, казалось, остановилось), сказал:

— Мэм, президент чем-то очень недоволен. И только что ударил вашего сына по лицу. Вам лучше подняться наверх.

Никогда еще в своей жизни Милена так быстро не бегала — и никогда не проклинала эти бесконечные коридоры и длиннющие лестницы «Зимнего Белого дома».

Делберт ударил Тициана — но отчего? Неужели мальчик вывел его из себя каким-то своим циничным, отпущенным с типичной юношеской бравадой замечанием?

Но ведь Делберт раньше в таких случаях ворчал, мог вскипеть, даже ударить кулаком по столу или запульнуть (правда, не в Тициана, а в стену) смартфоном или тем, что у него было в руке, если сын вывел его из себя окончательно.

Но ударить его… Тем более по лицу… Такого еще никогда не было!

Милена, заметив толпившихся около комнаты Тициана агентов секретной службы, растолкала их и проникла в помещение.

Тициан сидел на диване, прижав к рассеченной губе, из которой сочилась алая кровь, тонкую белую руку. Подросток был смертельно бледен, в глазах у него стояли слезы.

Милена заметила стоявших в углу и ухмыляющихся Делберта-младшего и его братца Уинстона, а в другом — индифферентную Злату и забывшую на время свой мобильный и уставившуюся куда-то в сторону Эйприл.

Делберт, подобно горе, возвышался посреди комнаты, и в руках у него была какая-то тетрадка, точнее, как распознала Милена, старый выпуск столь обожаемых Тицианом комиксов.

И из-за этого весь сыр-бор?

— Что тут происходит? — воскликнула она и только по удивленной реакции собравшихся поняла, что задала во всеуслышанье этот вопрос не по-английски, а на родном герцословацком.

Милена быстро поправилась и выпалила ту же самую фразу на английском.

— Вот что здесь происходит! — брызжа слюной, ответил супруг-президент, швыряя ей под ноги книжицу. Милена, не понимая, отчего Делберт до такой степени разошелся, нагнулась, чтобы ее поднять, и вдруг заметила, что это вовсе не комиксы.

Это был порножурнал, только вместо обнаженных женщин в нем были фотографии голых мужиков. Милена, подняв взгляд на Делберта, строго сказала:

— Откуда это здесь?

Супруг, тряся своей крашеной гривой, заявил:

— Это ты лучше своего изнеженного сыночка спроси! Это я у него из-под софы вытащил!

Милена посмотрела на Тициана, который, сжавшись в комок на софе и вытирая заплаканное лицо и окровавленный подбородок, проводил какие-то манипуляции со своим мобильным. Делберт, кряхтя, подлетел к нему, вырвал у подростка смартфон и швырнул его об стенку.

— Поди, и по этой штуковине всякую гомогадость смотришь! Милена, почему ты родила мне этого маленького извращенца?

Милена, подойдя к сыну, произнесла:

— Делберт, если мы это и будем обсуждать, то не в присутствии посторонних!

Но мужа было не унять.

— Тут нет посторонних, Милена, а только моя семья! Два моих старших сына, вернее, два моих нормальных сына, и мой младшенький… «Голубой»!

Делберт буквально выплюнул последнее слово, а Милена снова заметила ехидные улыбки на физиономиях старших нормальных братьев.

— Это ты виновата, ты! — бушевал муж. — Ты с ним носилась, как с девчонкой, даже имена придумала какие-то… извращенные!

— Это гены, Делберт, в том числе и твои, — ответила Милена, желая завершить дискуссию, а супруг проревел:

— Уж точно не мои! Все Грампы всегда были нормальными! Это все ты, Милена!

Женщина не стала ему возражать — если муж завелся, то перечить ему было рискованно. Тем более что Делберт никогда не был в состоянии внять аргументам, более того, всегда становился на дыбы, если кто-то укладывал его на обе лопатки при помощи логики и знаний.

— А ты что, досконально изучил сексуальную жизнь всех Грампов? — буркнул Тициан, не смотря на отца. — Всех-всех, начиная с нашего прародителя в тринадцатом веке? И как же это тебе удалось? Медиумов, что ли, к опросу предков привлек?

Муж ринулся на сына, но Милена преградила ему путь. Лицо Делберта было искажено гримасой, глаза налились кровью. Еще немного — и он бы снова ударил Тициана.

Этого она допустить никак не могла.

— Пусть щенок заткнется! — заявил Делберт, тяжело дыша. — Или я за себя не ручаюсь.

— Ну, или я за себя не ручаюсь, папа, — ответил ему унаследовавший легендарное грамповское упрямство Тициан. — Потому что если ты еще раз поднимешь на меня руку, то я тебя убью. Возьму пистолет — и пристрелю. И половина Америки и весь цивилизованный и даже не очень мир вздохнут наконец спокойно!

Муж начал надуваться, а его лицо приняло свекольный оттенок, а Милена истошно закричала:

— Прекратите немедленно! Оба! Или за себя не ручаюсь я!

Супруг и сын уставились на нее с благоговейным ужасом, потому что никогда еще не слышали, чтобы Милена кричала, тем более истошно. Другие члены клана тоже воззрились на нее с изумлением.

— Прошу всех удалиться и оставить меня с мужем и сыном наедине! — произнесла она тихо, и, надо же, никто не посмел возражать или отпустить комментарий: все присутствующие немедленно покинули помещение, а уходившая последней Эйприл даже прикрыла дверь. При этом посмотрев в сторону Тициана с затаенной тоской.

Милена вдруг подумала, что проблема с возможной связью Эйприл и Тициана, слава богу, разрешилась. Теперь, когда вскрылось, что сын является геем…

— Делберт, ты не имел права поднимать руку на Тициана, — сказала она, и муж, уже немного успокоившись, заявил, выпячивая нижнюю губу:

— Просто сегодня какой-то сумасшедший день! Один рождественский подарочек за другим. Сначала этот крайне неприятный разговор с Бартоном и Флинтом, которых я уволил. Потом китаец, который в случае военных действий против Северной Кореи грозит всяческими карами — экономическими и милитаристическими. И, наконец, выясняется, что мой сын, на которого я возлагал такие надежды, «голубец»!

Делберт выдал бранное слово так, как будто вырыгнул рогатую жабу. И Милена поняла — вовсе не тот факт, что Тициан оказался геем, вывел мужа из себя — ведь Делберт провел всю жизнь в либеральном Нью-Йорке, у него была масса друзей из Голливуда, придерживавшихся нетрадиционной ориентации. И для Делберта это никогда не было проблемой — впрочем, для прежнего Делберта.

Но не для 54-го президента США Делберта У. Грампа.

Ему претила мысль о том, что его сын оказался таким. Его сын, которого он уже видел наследником своих идей и своего места в Белом доме.

— Папа, не беспокойся ты так, я, как ты и хочешь, через тридцать лет или около того стану президентом США. Первым голубым президентом! — усмехнулся сын, и Делберт, уже не буяня, придвинулся к сыну и заявил:

— Мне плевать, кто тебе нравится и с кем ты намереваешься спать. Но факт твоей голубизны будет использован моими врагами против меня. Поэтому будешь обо всем молчать!

Тициан усмехнулся:

— После твоих воплей, папа, и этой знатной склоки, на которой присутствовала вся наша предружная семья, будет сложно молчать. Кстати, папа, правду ли говорят, что у тебя в восьмидесятые, когда ты был еще женат на Ясне, имелась классная сисястая любовница, которая до смены пола была мужчиной?

Тициан явно желал спровоцировать Делберта, поэтому Милена, положив подростку руку на плечо, заявила:

— Вам обоим надо успокоиться. Давайте поговорим об этом после Нового года.

— А что тут говорить? — заявил, вытирая кровь с подбородка, Тициан. — Я, как выразился папа, «голубец». И, возможно, представлю вам после праздников своего друга. Нелегального мексиканского мигранта! Мигель такой душка!

Сын сказал это явно в пику Делберту, который вел отчаянную борьбу с нелегальными мигрантами из Мексики и обещал построить стену, что однако не выполнил.

Президент, одарив сына тяжелым взглядом, произнес:

— Да, поговорим после праздников. Потому что мне надо вернуться к китайцам, они ведь застрянут из-за непогоды здесь на сутки, если не больше. Что, однако, не так уж и плохо — смогу обработать их как следует.

— О, тебе нравятся китайцы, папа? — вставил Тициан, а Делберт, развернувшись, шагнул к двери. Открыв ее и замерев на пороге, он сказал, так и не повернувшись к сыну:

— Ты меня очень разочаровал, сын! Очень!

— А вот ты меня, папа, нет. Потому что у меня относительно тебя уже давно нет никаких иллюзий!

Делберт вышел, гулко хлопнув дверью, а Милена, бросившись к сыну, попыталась его обнять.

— Мама, кровью измажешься! — произнес Тициан, отстраняясь от нее. — Вот ведь идиот! Он мой смартфон грохнул! И что теперь делать?

— Не смей говорить так о своем отце, — сказала Милена, вставая, чтобы пойти в ванную. Сыну требовался компресс.

— Да, а почему же он тогда смеет говорить так обо всех других, включая папу римского и английскую королеву? — съязвил Тициан.

Когда Милена вернулась с мокрым полотенцем, Тициан, сидя на полу, пролистывал послуживший камнем преткновения журнальчик.

Милена, присев рядом с сыном, обняла его и привлекла к себе.

— Он такой, какой есть. И ты это прекрасно знаешь. И он любит тебя, несмотря ни на что. И ты это тоже знаешь. А вот для меня не играет никакой роли, что ты предпочитаешь мальчиков.

Тициан, отшвырнув от себя журнальчик, угрюмо произнес:

— Да не нравятся мне парни, мама, только девчонки. Поверь мне, я — стопроцентный гетеросексуал.

Милена, понимая, что сыну, видимо, неприятно говорить о таких вещах, тем более с собственной матерью, скомандовала:

— Ложись, надо обработать твою губу.

Сын послушно улегся на софу и продолжил:

— Ты мне не веришь… Что же, конечно, а сам виноват, намеренно убеждал отца в том, что он прав. А тебе, мамочка, скажу: я понятия не имею, откуда у меня под диваном взялся этот журнальчик с голыми мужиками!

Бережно стирая с лица сына засохшую кровь, Милена проговорила:

— Ты не обязан оправдываться. Поверь мне, я люблю тебя, своего сына, и ничто не в состоянии…

Тициан, сорвав с лица полотенце, крикнул (очень походя при этом на своего папашу):

— Мама, я не гей! Если бы был им, то, поверь мне, не стал бы это отрицать. Но, повторяю, мне нравятся только девчонки. Этого журнальчика здесь утром не было. А потом сюда ворвался отец, направился к софе и вынул оттуда это сомнительное издание. И понеслось… И чтобы отплатить ему за то, что он ударил меня по губе, я публично признался в том, что я гей. Хотя им не являюсь!

Типичный Грамп! Делает наперекор всем и вся и во вред себе то, что от него никто не ожидает.

Милена, усевшись около сына, произнесла:

— Но если журнальчик не твой, то значит… То значит, тебе его подкинули!

— Мама, да ты у нас гений! — усмехнулся Тициан. — Конечно, подкинули! Причем, по всей видимости, пока я был на завтраке. Да и сама подумай, если у меня есть смартфон, при помощи которого я могу загрузить все, что мне хочется, в том числе терабайты порнухи любого окраса, зачем мне вообще нужен этот стародревний журналец с голыми волосатыми мужиками? Это же каменный век!

Сын был прав. Милена, взяв полотенце, все же оттерла кровь и поцеловала сына в лоб.

— Тебе надо будет объясниться с отцом.

— И не подумаю! — буркнул Тициан. — Пусть себе думает, что я «голубец». Надо было еще что-нибудь похлеще выдумать. Я и выдумаю!

Милена легонько ударила его полотенцем и сказала:

— Обязательно объяснишься! Ты же не хочешь, чтобы отец, заведенный ссорой с тобой, принял неправильное решение и, не сдержавшись, начал Третью мировую?

Тициан, помолчав, наконец примирительным тоном произнес:

— Ты права, мамочка. Извини! Об этом я как-то не подумал. Но если я скажу ему, что я не гей, то ведь он мне не поверит! Никто не поверит!

Милена, ногой поддев порножурнальчик, проговорила:

— У тебя есть пакет? Надо бы его сохранить, ведь это улика. Да, ты прав, отец не поверит. Поэтому надо найти того, кто подсунул тебе эту мерзость, желая дискредитировать тебя в глазах отца. И мне интересно узнать, кто сказал Делберту, что ты хранишь эту вещицу у себя под софой.

Она отчего-то вспомнила ухмыляющиеся рожи Делберта-младшего и Уинстона. Неужели кто-то из них? Впрочем, на это могла пойти и Ясна, и даже Джереми, желая, к примеру, вывести Делберта из психологического равновесия и вынудить принять его то решение, которое выгодно им.

— В любом случае, мамочка, это спланированная, а не спонтанная акция, потому что вряд ли кто-то совершенно случайно таскает с собой старинные, девяностых, кажется, годов выпуска порножурналы.

Милена задумалась. Она уселась рядом с сыном и, снова обняв его, сказала:

— Тебе нравится Эйприл?

Тот, явно не ожидая такого вопроса, густо покраснел. Значит, нравится…

— Мамочка, как ты можешь! Она же моя сестра, хоть и не родная. И вообще, может, я пошутил и я все-таки гей.

Милена подумала, что Делберт, скрепя сердце и скрипя зубами, примирился бы с сыном-геем (что, быть может, даже принесло бы ему голоса некоторых избирателей Старой Ведьмы), да и общественность восприняла бы это положительно.

Но Делберт никогда бы не принял роман между своей дочерью и своим сыном — не говоря уже о прессе, хоть консервативной, хоть либеральной, и тем более об избирателях.

Так что с точки зрения пиара Делберту был гораздо более выгоден сын-гей, чем дочка и сын, тайно влюбившиеся друг у друга.

— И ты ей тоже нравишься? — спросила Милена, и сын закричал:

— Мамочка, ты слишком много хочешь знать! Я же не спрашиваю тебя, как часто ты спишь с отцом? Так почему ты терзаешь меня интимными вопросами?

Как часто… Раз в полгода, дорогой сынок! Этого Милена, конечно, не сказала, но вдруг снова подумала о Грэге.

Вероятно, он был бы хорошим отчимом для Тициана и уж точно не поднимал бы на него руку, в отличие от родного отца.

— А теперь я хочу отдохнуть! — заявил сын. — Мама, у тебя наверняка тоже полно дел. Ведь в нашем доме решила вдруг переночевать чертова уйма народа.

Понимая, что больше ничего из сына вытянуть не удастся, Милена напомнила ему о предстоящем праздничном ужине и вышла прочь, прихватив с собой завернутый в пакет журнальчик.

Ей так хотелось увидеть Грэга, поговорить с ним — получить его совет. Однако Милена понимала, что это может привлечь ненужное внимание к ее слишком уж частому общению с ним.

Зайдя к себе на половину, она долго размышляла, куда же спрятать пакет с журналом, который был уликой. Да так, чтобы горничная его случайно не нашла и не выбросила. И не растрезвонила всем и вся, что первая леди прячет у себя в апартаментах дрянной журналец с голыми мужчинами.

Наконец, она сунула его под одну из полок с обувью, не забыв для себя отметить, что при первой же возможности передаст его Грэгу и попросит его людей проверить сие печатное издание на факт наличия отпечатков пальцев, зашла в ванную, чтобы вымыть руки, и увидела на зеркале надпись своей же губной помадой.

«Пламенный привет от Гордиона».

Милена тотчас бросилась ее стирать, чувствуя, что у нее сильно-сильно колотится сердце. Вдруг она подумала: а не причастен ли Гордион к попытке очернить Тициана? Эта мысль показалась ей разумной, и она, чувствуя тупую боль за грудиной, вернулась в гостиную и плюхнулась на софу.

Одно дело — пугать и шантажировать ее. И совсем другое — пытаться навредить ее сыну. Этого она так не оставит.

И надеяться она могла только на саму себя, потому что доверять не могла никому. Даже Грэгу. Потому что не могла полностью исключить то, что он все же может являться Гордионом и работать на коварных русских.

Ужин в Сочельник протекал весьма странно. Члены семьи, а также некоторые ближайшие работники Делберта собрались в Золотой столовой, пышно декорированной и превращенной в замок Санта-Клауса.

Даже эта француженка, пересилив себя, появилась, впрочем, она уже успела напиться вдрызг и, полулежа в кресле, вливала в себя один за другим бокалы коллекционного, французского же шампанского.

Только вот китайский посол вместе со своими людьми отсутствовал — сначала он требовал предоставить ему возможность вылететь обратно в Вашингтон, потом долго говорил о чем-то с пекинским начальством и, наконец, заполучив целое Восточное (как и подобает представителю Поднебесной) крыло «Зимнего Белого дома», заперся у себя в апартаментах и, сказавшись больным, отказался принять участие в торжественном ужине.

Часы показывали начало девятого, а Делберта еще не было, хотя он всегда — именно что всегда! — ужинал ровно в восемь. И, став президентом, строго придерживался устоявшихся ритуалов, поставив своему штабу жесткое условие, что никаких вечерних встреч и совещаний у него не будет.

Опаздывать было не в его стиле. Облаченная в сверкающее серебристое платье, Милена вопросительно посмотрела на стоявшего у дверей Грэга (полчаса назад она отдала ему пакет с журналом, и Догг обещал, что его люди в ближайшие часы пробьют найденные на нем отпечатки пальцев), и тот, подойдя к ней, тихо произнес:

— Президент у себя в кабинете.

Прошло еще несколько минут. Злата (в зеленом и своих любимых изумрудах) шушукалась с облаченным в смокинг Джереми. Их близнецы, за которыми присматривала нянька, уже почивали. Ясна была в пурпурно-лиловом, вся в бриллиантах, причем таких невероятных размеров, что создавалось впечатление, что она нацепила на себя дешевые подделки. Как и эта француженка, Ясна напивалась с невероятной быстротой, только не коллекционным французским шампанским, а довольно посредственным шотландским скотчем. Стилист Луи-Огюст, на этот раз без всякой мишуры, а тоже в смокинге, правда, розового цвета, ухаживал за ней, рассказывая глуповатые анекдоты.

— Мэм, — произнес возникший около нее Франклин. — Изволите начинать?

Милена увидела обеспокоенную физиономию шеф-повара Джанфранко, выглядывавшего из смежной комнаты, и сказала:

— Нет, мы все ждем президента.

И почему Делберт задерживается? Уж не случилось ли чего?

Шэрон была в белом, Лоретта, как водится, в алом, и только Эйприл не удосужилась надеть что-то подходящее к празднику, а пришла в длинной майке с надписью: «Отвали, паря!»

Видимо, эта надпись предназначалась Тициану, который в смокинге и с вспухшей губой выглядел удивительно взросло и крайне жалко одновременно. Молодые люди, сидя в разных концах Золотой столовой, уткнулись в свои мобильные и ни разу не обменялись взглядами.

Задумавшись над тем, откуда у сына смартфон, ведь Делберт раскокал его аппарат, и присмотревшись, Милена поняла, что Тициан реактивировал старую модель, которой, вообще-то, уже не пользовался. Милена была страшно рада, что Эйприл дуется на ее сына, точнее, судя по всему, смертельно обижена. Видимо, за то, что он делал ей авансы и отвечал на ее знаки внимания, а сам, противный, оказался геем!

Великолепно, просто великолепно, что Тициан еще ничего ей не рассказал — и не признался, что все это выдумки, причем не его, а того, кто пытался столкнуть его лбом с Делбертом. Ведь тогда бы Эйприл снова перешла в наступление — и…

О том, что последовало бы за этим, Милена не хотела и думать. Так что пусть Тициан день-другой, до конца этого кошмарного семейного слета в «Зимнем Белом доме» побудет для всех, в первую очередь для Эйприл, «голубым».

— Так где же Делберт? — не выдержала первой Ясна и громко икнула. — Я уже проголодалась! Или он все увольняет нерадивых советников, бомбит узкоглазиков и переваривает тот факт, что его младший сынок оказался «заднепроходцем»?

Она оглушительно расхохоталась, а Ясна, суя в руки Луи-Огюсту пустой бокал, заявила:

— В твоем полку прибыло! Смотри, не соблазни сына президента! А то тебя без суда и следствия навечно отправят в Гуантанамо!

Луи-Огюст подобострастно хихикнул, а Милена произнесла (достаточно громко, чтобы ее услышали те, кто стоял рядом):

— Франклин, миссис Грамп больше не наливайте!

— Какой миссис Грамп? — пьяно закричала Ясна. — Их тут целых три! Или уже четыре?

И на кошмарном французском с диким произношением обратилась к молчавшей Марианне:

— Мадам, мой бывший муж только трахал вас или уже сделал предложение руки, сердца, которого у него нет и в помине, и своей нелимитированной кредитной карточки?

Марианна, с ненавистью уставившись на Ясну, ответила на великолепном английском:

— Только трахал. Еще вопросы есть?

Снова икнув, Ясна требовательно заявила, тыча под нос Луи-Огюсту вновь опустевший бокал:

— Налей мне! Потому что мы приглашены вроде бы на Рождество, а такое впечатление, что на похороны. Где Делберт, черт подери? Он что там, умер?

Милена поднялась и вышла из Золотой столовой. С каким бы удовольствием она заперлась в своих апартаментах, предоставив гостей самим себе! Или вообще улетела бы обратно в Нью-Йорк. Или…

Она увидела выскользнувшего вслед за ней Грэга.

— Мэм, — начал он, а Милена проговорила:

— Называйте меня Миленой. Так проще!

Грэг, запнувшись, посмотрел на нее и продолжил:

— Мэм. Прошу прощения, Милена. Я хотел сказать, что вы выглядите сногсшибательно. — И, смутившись, добавил: — Надеюсь, я не позволил себе лишнего.

Милена ответила:

— Отнюдь. В свою очередь, приношу свои самые искренние извинения, Грэг, за этот паноптикум. Да, работка у вас нелегкая. Кстати, скажите, Грэг, вы женаты?

Она решилась просто спросить то, что ее так занимало. А что, если он скажет, что да? Она что, спросит, любит ли он свою жену, и невинно поинтересуется, не намеревается ли он с ней разводиться?

Впрочем, чтобы стать любовником первой леди, ему не требовалось разводиться с супругой.

На лице Грэга промелькнуло удивление, и он сказал:

— Был, мэм… То есть Милена. Но в разводе.

Ага, в разводе! Милена вдруг поняла, что глупо улыбается. Господи, что подумает Грэг? Впрочем, отступать было поздно и ей было решительно наплевать, что он подумает.

Пусть думает, что хочет.

— А дети? — осторожно спросила она, и Грэг, чуть усмехнувшись, сказал:

— Дочка. Девяти лет. Но она живет с моей бывшей. Увы, мы разошлись не самым мирным образом, и она получила единоличное право опеки. Тем более они переехали в Орегон.

Милена подумала, что бывшая Грэга наверняка стерва наподобие Ясны, Лоретты или этой француженки, которая получает гигантское удовольствие от страданий партнера, хотя бы и бывшего.

— Надеюсь, я не позволила себе лишнего, — сказала Милена, не зная, чем заполнить внезапно возникшую столь тягостную паузу, а Грэг, снова усмехнувшись, сказал:

— Разве что самую чуточку, мэм. То есть Милена. Но я хотел узнать, стоит ли мне сопровождать вас. Не забывайте — в резиденции президента находятся наши враги!

Мгновенно пришедшая в ужас Милена попыталась понять, откуда он узнал о Гордионе. Но у нее отлегло от сердца, когда Грэг продолжил:

— Ведь китайский посол приволок с собой тринадцать человек! У тех, что были с оружием, мы его, конечно, изъяли. Но кто знает этих китайцев, нет у меня к ним доверия, мэм. То есть Милена. Они — наши враги!

— А еще говорите, что поддерживали на промежуточных выборах не Делберта, а кого-то другого, — улыбнулась женщина. — Это ведь его слова!

Заметив, как смутился Грэг, она сказала (несмотря на то, что хотелось предложить полностью противоположное):

— Благодарю, но я справлюсь одна. Не думаю, что на меня нападут китайцы и попытаются сделать мне харакири. Хотя, кажется, харакири делают японцы… И сами себе… Лучше вы, Грэг, держите под контролем ситуацию в гостиной. А то некоторые дамы явно перебрали с алкоголем.

Милена направилась к кабинету мужа. Постучала и не получила ответа. Предчувствуя недоброе, она толкнула тяжеленную дубовую дверь — и прошла в кабинет.

Огромный, в тяжеловесном патрицианском стиле, кабинет представлял собой небольшой музей: вдоль стен располагались витрины с предметами, которые принадлежали бывшим властителям Белого дома — например, пистолет, которым стрелялся на дуэли Джордж Вашингтон, шпага Томаса Джефферсона, топор лесоруба Авраама Линкольна, пробитая пулей шляпа Улисса Гранта, охотничий нож Теодора Рузвельта, пишущая машинка Франклина Рузвельта, фарфоровая чашка Джона Кеннеди, коробка с сигарами Билла Клинтона и масса других занятных экспонатов.

Делберт восседал в троноподобном кресле, развернутом спинкой к двери. Милена увидела его покоившуюся на подлокотнике руку и вдруг с ужасом поняла, что она не шевелится.

Неужели произошло то, о чем она мечтала: Делберт на самом деле умер?

— Это ты, Милена? — раздался глухой голос мужа, и женщина испустила вздох — то ли от облегчения, то ли от разочарования.

Делберт был, вне всяких сомнений, жив.

Милена подошла к нему и увидела, что муж, нахмурившись, выпятив нижнюю губу и сцепив руки на животе в замок, о чем-то напряженно размышляет.

— Тебе плохо? — спросила она, прикладываясь к щеке мужа, а тот, не глядя на нее, сказал:

— Уж точно не хорошо! Проблемы, нападки, интриги! Не так я представлял себе работу на посту президента, не так! Знал бы тогда, добровольно на это бы не пошел. И пусть нами бы правила Старая Ведьма — ничего, выплыли бы! Может, она бы нашла выход из всех этих кризисов и тупиков, она ведь баба умная.

Милена поняла: раз муж положительно отзывается о Старой Ведьме, он явно пребывает в унынии.

— Флинт и Бартон предали меня! — вещал он. — Джереми ведет двойную игру и позиционирует себя как моего преемника. Нет, вы только это себе вообразите! И, что самое ужасное, Злата с ним заодно. Моя Злата… Китайцы уперлись рогом и не хотят сдавать этого жирного психа, хотя его надо проучить и запульнуть в его коммунистический ад пару-тройку ядерных бомб.

— Ты уверен? — спросила Милена, а муж, выйдя из задумчивости, ударил волосатым кулаком по столу.

— Я президент, не забывай! Я никогда не ошибаюсь! И всегда во всем уверен! — Он опять сник и заметил: — И тут еще эта история с Тицианом. Мне плевать на то, с кем он спит, хотя с кем может спать пятнадцатилетний подросток? Правильно, раньше спал с плюшевым медвежонком, а сейчас со своим смартфоном! И ни с чем иным!

Делберт, Милена это точно знала, несмотря на всю свою эксцентрику и образ жизни, придерживался весьма старомодных, даже чопорных взглядов. Кто бы мог подумать…

— Я должна сказать тебе, что на самом деле… — начала она, но Делберт, поднявшись, не пожелал ее слушать.

— Ты мать и ты обязана его защищать, и это вполне естественно. Но мальчишка отбился от рук. Как будто нарочно выдумал свою голубизну, чтобы позлить меня!

Внутри Милены шла борьба: сказать мужу правду или нет?

— Ты был неправ, ударив его, — произнесла она вместо этого, решив, что будет неплохо немного проучить супруга. Чтобы в следующий раз не обижал Тициана.

— Ладно, мой отец меня стегал так, что я потом неделями сидеть на заднице не мог! Но это были совершенно иные времена. Но признаю, что погорячился. — Он зашагал к двери, на ходу продолжая: — Я принял ряд решений, Милена. Они не всем понравятся, но я не обязан кому-либо угождать. Недаром я — Делберт Грамп!

… Ужин, несмотря на все, протек на редкость беспроблемно. Меню было выше всех похвал, Делберт был в ударе и снова забыл о проблемах как внутри семьи, так и в Белом доме и в мире. Он шутил, громогласно смеялся и расточал комплименты.

Но Милена, отлично изучившая повадки мужа, понимала, что это своего рода подготовка к апофеозу — и тот не заставил себя долго ждать.

Когда внесли десерт (Джанфранко превзошел себя и подал сразу девять разнообразных тортов), Делберт, сидевший во главе стола, поднялся и заявил:

— Перед тем как перейти к сладкому, вам придется проглотить несколько горьких пилюль! У меня для каждого из вас есть индивидуальный подарок на Рождество!

Голос его звучал дружелюбно, но лицо уже пошло красными пятнами — верный признак того, что Делберт был на взводе.

— Эй, люди, подайте по куску торта вон тем двум джентльменам.

Официанты бросились к Биззу Бартону и Майку Флинту.

— Ты, Майк, и ты, Бизз, все еще надеетесь, что я изменю решение? Куда там! Вы оба уволены. Но помимо этого я дал распоряжение генеральному прокурору начать против вас обоих расследование по факту превышения полномочий и разглашения сведений, представляющих государственную тайну! Вы оба толкали меня в объятия коварных русских, ведь так? А это может значить только одно: вы продались Кремлю!

Милена поняла — муж решил сбросить балласт и, избавившись от двух наиболее одиозных фигур из своего окружения, свалить на них все те грехи, в которых обвиняли его самого.

Флинт молчал, Бартон хотел что-то возразить, но президент властно поднял руку.

— Заткнись и слушай, Бизз. Ты и так считаешь, что ты самый умный на планете. Но твое время прошло. Ты так забодал меня своими лекциями об истории и политологии, что я рад, что никогда больше не услышу твоего скрипучего голоса. Тем паче что на планете самый умный не ты, а он!

Он ткнул рукой, в которой была зажата вилка, в Джереми.

— Кусок торта для джентльмена! Отлично. Да, Джереми, ты в самом деле самый умный парень на планете, а может, и во всей Вселенной. Во всяком случае, ни ты сам, ни моя дочка, твоя жена, в этом не сомневаетесь. Но ум — это далеко не все! Вот я по сравнению с тобой идиот, но президент-то я! А ты… А ты всего лишь слащавый типок из либерастской, раньше изо всех сил поддерживавшей Старую Ведьму семейки, который трахается с моей любимой дочкой. Так ведь, Злата, малышка?

Злата со слезами на глазах взирала на отца, а тот продолжал:

— Кусок торта и ей тоже. Только крохотный, моя дочка ведь помешана на диетах и калориях. Как и на том, чтобы управлять при помощи идей своего прыткого супруга мной, президентом! Запомните, шарлатаны, мной никто не управляет! Потому что я неуправляемый!

Он рассмеялся своей шутке, и хохотом вслед за ним залилась лишь изрядно пьяная Ясна.

— Но теперь ты больше не мой советник, Джереми. А ты, Злата, все уши прожужжала мне о том, что детишкам в Третьем мире ужасно живется и что мы не имеем права сокращать помощь этим трутням. Так вот, я приказываю, чтобы вы оба еще до Нового года сами поехали в этот самый Третий мир и, засучив рукава, работали там, спасая этих самых детишек. Денег американское правительство вам даст, но сидеть будете там, во всех этих ужасных странах, и до той поры, пока я вам не разрешу вернуться. Своих ангелочков вы, конечно, оставите на попечение родителей Джереми в Нью-Йорке.

— Но папа… — начала было Злата, однако Делберт заявил:

— Моя хорошая, твое время перечить мне прошло. Окончательно.

Ясна снова расхохоталась, выкрикнув:

— Что, доченька, съела? Езжай помогать всему этому отребью, о котором ты всегда заботилась только издалека, лишь для того, чтобы прослыть филантропкой.

По мановению президентской руки с зажатой в ней вилкой перед ней поставили кусок торта, точнее, почти уже целый торт.

— Ясна, заткнись! В кого ты превратилась из худющей секс-бомбы, в которую я тогда втюрился до потери пульса? В жирную, вечно пьяную нимфоманку, которая трахается с охочими до денег, кстати, моихденег, жиголо, что младше твоих сыновей лет эдак на десять, а то и все двадцать.

Ясна икнула, а президент изрек:

— Хочешь и дальше получать от меня финансовую помощь, чтобы, в частности, кромсать свою массивную рожу у пластических хирургов, пройдешь курс лечения от алкоголизма. Причем не в клинике для богачей где-нибудь в Санта-Монике, а в альтернативном проекте на Филиппинах. Они там работают на сухую, приковывают пьянчуг к стенам, натравливают на них голодных собак — и добиваются удивительных результатов! Тебе это явно пойдет на пользу!

Ясна заплакала, причитая, что он не может обращаться так с ней, матерью своих сыновей, а Делберт заявил:

— Могу. Еще как могу. Кстати, о сыновьях. Им тоже по куску торта! Хотя нет, не заслужили! Ты, Делберт, бездарь и бестолочь. Думаешь, я не знаю, что ты профукиваешь мои деньги и разрушаешь мою строительную империю, которую я вверил тебе?

Делберт побледнел, а его братец Уинстон усмехнулся.

— Не лыбься, Уинстон. Ты используешь деньги из «Грамп-фонда», которым я поставил тебя руководить, для того, чтобы просаживать в казино огромные суммы и устраивать оргии с дюжиной шлюх?

— Я, по крайней мере, не «голубец», как он! — огрызнулся Уинстон, а отец заявил:

— А может, было бы лучше, если бы ты им был! Ты такой же бездарь и бестолочь, как и твой братец. Поэтому в конце года оба сложите полномочия и добровольно запишетесь в ряды нашей доблестной американской армии.

Братцы разинули рты, а президент продолжил:

— Меня обвиняют в том, что я затеваю войны, а мои сынки сами не служили? Так идите и послужите, мальчики! Вам это наверняка понравится! Документы подадите сразу после Рождества.

Милена не без злорадства подумала, что сыновья президента, отправившиеся в армию, это сильный ход!

Раздался нервный визг — это Шэрон, поперхнувшись вином, натужно кашляла.

— Ах, Шэрон, опять ты под ногами путаешься… Ладно, дайте и ей кусок торта. Нет, ты вроде бы вменяемая, но бесишь меня тем, что считаешь себя непризнанной звездой. Мне осточертело просить голливудских боссов, которые к тому же все повально за Старую Ведьму, дать тебе еще один шанс. Поэтому с нового года займешься делом и присоединишься к Злате и Джереми. Что ты будешь там делать? Ну, например, обучать детишек в Третьем мире актерскому мастерству!

— Папа! — раздался голос Эйприл. — Можно я тоже туда поеду?

Делберт с удивлением посмотрел на нее.

— Гм… Для тебя, дочка, у меня подарка не было, но если хочешь, езжай со своей занудливой маманей. Только учти, там во многих местах мобильной связи нет. Так что придется выживать без твоего смартфона!

Эйприл, кажется, заколебалась, а тут к ужасу Милены подал голос и Тициан:

— А мне с ними можно?

Делберт, вздохнув, заявил:

— И ему тоже кусок торта, хотя он не заслужил. Нет, никуда ты не поедешь. Есть тут одна клиника в Аризоне, там лечат таких, как ты! Делают из них настоящих мужиков. Туда и направишься, мой мальчик!

Тициан пожал плечами, а Милена не стала возражать — когда Делберт узнает, что его сын вовсе не гей, то, конечно, отменит свое абсолютно идиотское распоряжение.

Но она все равно не допустит, чтобы Тициан присоединился к Эйприл, которая отправится на край света.

— Так, кто у нас тут еще остался? Ах, ну конечно, ты, Уилли! Наш вице-президент Фартинг, который, в сущности, не стоит ни пенса!

Делберт обратил взор на благообразного, с благородными сединами, коими он ужасно гордился (кажется, еще больше, чем своей должностью) вице-президента Уильяма Фартинга.

— Ты, мерзавец, все время делал вид, что на моей стороне, а сам плел против меня интриги то с Биззом, то с Майком. Уволить я тебя, увы, не могу. Но знай, когда пойду на перевыборы через два года, то без тебя. Выберу себе кого-нибудь получше!

Вице-президент позеленел, а Милена поняла: он явно намеревался унаследовать пост от Делберта и после истечения полномочий своего босса на волне его популярности въехать в Белый дом. А теперь его честолюбивые мечты пошли прахом.

— Так что, извини, подарок не моментальный, а как бомба с замедленным действием, но мне будет очень приятно третировать тебя оставшиеся два года и сваливать на тебя ответственность за все проблемы. Ага, кто еще?

Пресс-секретарь Стивен Маккиннон явно нервничал, так как по его крутому лбу ручьем катился пот. И не зря.

— И ему тоже! Хотя нет, я передумал! Торта он не получит, не такая уж ты и важная птица, Стивен, не так ли?

— Не такая, мистер президент! — проблеял тот. — Только не увольняйте меня…

Делберт расхохотался.

— Уволить — тебя? Нет, Стивен, ты мне нужен! Ты ведь такой феерический идиот, что все эти либералы, которые спят и видят себя под пятой Старой Ведьмы, атакуют тебя за твои кривляния, твои глупости, твою неверную грамматику, в конце концов. И все стрелы летят в тебя, а не в меня. Так что в Белом доме ты незаменим!

Стивен шумно вздохнул, а Делберт добавил:

— Но не в должности пресс-секретаря! Ее займет с января Лоретта. А ты, Стивен, займешь ее место главного пиар-стратега. Знаю, пиар не твой конек, однако ты только делай вид и пыжься, что у тебя отлично выходит, перед журналюгами, а остальное сделают за тебя твои умные безымянные сотрудники.

Встрепенувшись, Лоретта заявила:

— Но, Делберт, я вовсе не хочу становиться пресс-секретарем. Это просто смешная должность. Да ты и не можешь доверить этому придурку разработку жизненно важных пиар-стратегий, призванных…

— Для тебя я, милая моя, мистер президент! — сказал Делберт, мягко улыбаясь. — Даме тоже кусочек. Она все-таки заслужила. Но ты засиделась на старом месте, плетешь интриги, снюхалась с Джереми, который мнил себя моим преемником. Так что развлекай теперь либеральных журналистов! Они полюбят тебя, как пить дать!

Лоретта всхлипнула, а Милена изумилась: неужели эта особа умела плакать?

Президент Грамп обвел взглядом присутствующих и добавил:

— Ну, кто у нас остался без рождественского подарка? Ах, Марианна…

Французская гостья вздрогнула, а Делберт произнес:

— Всем отлично известно, какой подарок ты бы предпочла получить. Впрочем, ты отчего-то вбила в свою очаровательную головку, что ты сама являешься подарком, и упорно навязывала себя мне. Однако мне не нужны дары, которыми уже успели полакомиться другие!

Он усмехнулся, а Марианна, вскочив с кресла и исторгая французские ругательства, бросилась было к выходу. Но то ли по причине того, что была изрядно подшофе, то ли потому, что задела ногой ковер, покачнулась, взмахнула руками — и полетела на пол.

— Вот так происходит со всеми, кто смеет идти против меня! — проговорил, ничуть не удивившись, президент. — И с теми, кто меня ругает! Такая же участь — оказаться поверженными — ожидает всех моих критиков!

Милена знала, что это не фигура речи — Делберт на самом деле свято в это верил.

— У нас от тортов еще что-то осталось? — произнес он, а шеф-повар ответил:

— О, разумеется, синьор президенто! Может быть, вы сами хотите попробовать…

Тот поднял руку, призывая к молчанию, и, всмотревшись в лица своих родных и близких, заявил:

— Что же, помогите же кто-то нашей французской гостье и выпроводите ее из столовой. Так-то лучше… Итак, каждый получил, что хотел? Вернее, чего не хотел. Но чего хочу я!

Родственники и подчиненные Делберта переглянулись, а Милена вдруг поняла, что из присутствующих, не считая прислуги, подарка не получила только одна персона — она сама.

— Милена, моя прелестная третья супруга! — раздался громовой голос Делберта. — Думаешь, что я забыл тебя? Никак нет! Настал и твой черед!

Милена почувствовала, что на нее устремлены взгляды всех тех, кто собрался в Золотой столовой. Ей сделалось крайне неуютно. Неужели Делберт сейчас вручит ей подарок, вернее, огласит ту кару, которой она подвергнется за то, что…

Действительно, за что, собственно?

Неужели ему стало что-то известно о том, что ее четверть века назад завербовал герцословацкий КГБ? И что она поставляла информацию коварным русским? И что коварные русские решили реактивировать свои с ней отношения?

Милена тревожно взглянула на застывшего с каменным лицом у одной из входных дверей Грэга. А что, если муж узнал о том… О том, что она изменила с заместителем начальника секретной службы?

Хотя бы и пока что в фантазиях — правда, в фантазиях безудержных и разнузданных.

— Подайте моей супруге кусок торта! Хотя нет, не подавайте! Потому что не стоит ее закармливать сладким — ты ведь помнишь, дорогая, что, согласно брачному договору, ты не имеешь права весить больше шестидесяти килограммов?

Милена слабо улыбнулась, не понимая, как трактовать слова Делберта о брачном контракте. Это что, намек на развод?

О, если бы это было так…

Милена снова бросила мимолетный взгляд на Грэга.

— Так что не подавайте моей супруге ничего! Потому что для нее у меня имеется подарок получше!

Выйдя из-за стола, президент прошествовал к Милене, протянул ей бархатный футляр и поцеловал ее в щеку.

— Со скорым Рождеством, дорогая! Это для тебя!

Милена раскрыла футляр, и в лицо ей брызнули разноцветные искры. Это было шикарное ожерелье в столь любимом Делбертом помпезном стиле: из бриллиантов, рубинов, изумрудов, сапфиров и жемчужин.

Милена, уже набившая руку на оценке подобных вещиц, подумала, что ожерелье потянет никак не меньше, чем на три четверти миллиона. Если не на целый миллион.

— Разреши, дорогая, — произнес Делберт, вынул ожерелье из футляра, явно желая, чтобы все увидели его презент (Милена заметила, как округлились глаза у Ясны и как губы Шэрон сжались в красную полосу), и надел его жене на шею.

— Спасибо, Делберт, — произнесла еле слышно Милена, вдруг чувствуя, что на глаза у нее наворачиваются слезы. О, если бы Делберт знал…

Если бы знал, то, конечно, не подарил бы драгоценное ожерелье ценой в миллион. А, скорее всего, выгнал бы ее из особняка, невзирая на бушевавший за окнами ураган.

— Посмотрите на единственного близкого мне человека, который за последний год не доставил мне ни хлопот, ни огорчений, ни разочарований! — заявил президент Грамп, беря жену за руку. — Милена, я так тобой горжусь! И люблю тебя! Я, президент США!

Милена опустила ресницы, чувствуя что вот-вот расплачется. Нет, не от чувства благодарности и не из-за того, что слова — и подарок — Делберта так ее тронули. А потому, что представила себе, что после праздников они вернутся обратно, она запрет ожерелье, которое вряд ли когда-либо снова наденет (уж чересчур вычурный был стиль — явно в духе коварных русских), в банковскую ячейку — и ее жизнь первой леди США, скучная и однообразная, потечет дальше.

А ведь не этого она желала, совсем не этого! Милена снова посмотрела на Грэга, на этот раз не стесняясь и не отводя глаз. Встрепенувшись, Догг взглянул на нее и слабо улыбнулся.

Милена улыбнулась в ответ. И плевать, что вездесущие шпионы и недоброжелатели и, возможно, сам Делберт заметили это. Она наконец-то сделала то, что так хотела.

— А торты должны быть все съедены! — заявил Делберт, отпуская руку Милены и возвращаясь на свое место. — Дайте-ка и мне два куска! Я ужасно голоден!

Одарить всех одним, а себе потребовать сразу два — в этом и был весь Делберт. Милена, прижав руку к шее, на которой колыхалось тяжеленное ожерелье, опустилась на свой стул.

Делберт же, за которым следовал один из официантов с подносом, на котором возвышались две тарелочки с тортом, сказал:

— Вы тут развлекайтесь, а мне пора. Навещу нашего китайского гостя и заодно угощу его тортом. Он, говорят, страшно охоч до сладкого. Так что насладимся сладостями и побалакаем о переделе мира. Всем незабываемого Рождества!

Президент Грамп важно удалился, и Милена ощутила, как присутствующие, не сговариваясь, исторгли коллективный вздох облегчения.

— Мама, он не может заставить нас идти в армию! — Делберт-младший и Уинстон, чуть ли не плача, бросились к опрокидывавшей в себя очередной бокал скотча Ясне. — Сделай же что-нибудь!

Злата и Джереми, встав из-за стола и подойдя к окну, за которым хлестал ливень и завывал ветер, о чем-то шептались. Милене было все равно, о чем именно.

Шэрон, подойдя к ней, завистливо уставилась на ожерелье и протянула:

— Надо же, тебе повезло, птичка моя! И с чего это Делберт так на тебя расщедрился?

Милена мягко улыбнулась.

— Быть может, потому что я — его жена, рыбка моя?

Шэрон, не понявшая сарказма, пробормотала:

— Но я ею тоже была, хотя и недолго. Но таких вещиц, как тебе, мне он никогда не дарил. А вот тебе дарит. И Ясне тоже дарил. А я чем плоха?

— Ты — американка, а они обе иностранки! — заметила возникшая около нее Эйприл, как всегда, с мобильным в руке. — Вот ведь будет шуму, если станет известно, что президент Грамп, обещавший радикально сократить приток мигрантов, сам одаривает двух мигранток, к тому же из бывшего соцлагеря, а истинную американку обделяет.

К ним присоединился Тициан, но Эйприл, едва завидев его (и делая вид, что в упор его не замечает), тотчас отвалила в сторону.

— Эйприл, послушай, нам надо поговорить, — начал подросток, но девица, воткнув в уши наушники, ускорила шаг и выбежала из Золотой столовой.

Милена в который раз посмотрела на Грэга, и тот — надо же! — в этот же самый момент тоже посмотрел на нее. И они, как тинейджеры, пожирали друг друга глазами, не обращая внимания ни на кого из присутствующих.

К реальности ее вернуло замечание Шэрон:

— Ну, может, ты и права, Милена, но предпочту, чтобы моя дочка была… гм… ты уж извини за мою прямоту, нормальной. И готова за это в качестве компенсации не получить ожерелье ценой в черт знает сколько!

Милена, рассеянно взглянув на искаженное злобной гримасой лицо Шэрон, вдруг подумала, что эта актриса-неудачница, наверное, может в редкие моменты своей никчемной жизни быть крайне опасной.

А также о том, что Шэрон хватит удар, когда она узнает, что Тициан все выдумал, желая позлить отца и став жертвой чьей-то интриги. Только чьей?

Милена уставилась на Шэрон.

— А может статься, и с ребенком все будет в порядке, и ожерелье за миллион в качестве подарка от мужа в сейфе лежит, — пропела она, и Шэрон, даже не соизволив ничего ответить, резко дернув плечом, отошла прочь.

Проклятое ожерелье натирало кожу и давило на легкие. Милена хотела одного — немедленно его снять, однако понимала, что Делберту это не понравится.

Но Делберту не понравится многое из того, что она хотела сделать.

— Мэм, какие у вас будут распоряжения? — произнес Франклин, и Милена чуть было не сказала ему, чтобы он начал укладывать ее чемодан, потому что она решила покинуть «Зимний Белый дом».

И президента.

— Нет, никаких распоряжений не будет! — произнесла она, и в этот момент к дворецкому подошел кто-то из младшей прислуги и тихо доложил, что президент желает, чтобы ему в кабинет подали колы и еще торта.

— Колу, прошу вас, диетическую. И скажите ему, что торта не осталось, — проговорила Милена, взглянув на горы сладостей на столе.

— Всенепременно, мэм, — ответил Франклин. А потом добавил: — Счастливого вам Рождества!

Милена пожелала старому дворецкому того же и, убедившись, что родичи и приближенные Делберта, разбившись на мелкие группки, о чем-то судачат, направилась к выходу.

Ее присутствие было излишне.

— Добилась, чего хотела? — услышала она серебристый голос и, обернувшись, заметила Злату.

— Поверь мне, я ничего не добивалась, — произнесла Милена совершенно спокойно. — Делберт сам…

Лицо Златы пошло некрасивыми бурыми пятнами.

— Не ври! Конечно, добивалась! Ты — мерзкая, подлая, гадкая тварь! Ты…

Она затряслась в рыданиях, а подоспевший Джереми строго проговорил:

— Не смей подвергать мою жену нападкам!

Милене сделалось очень смешно. Это она-то подвергала Злату нападкам? А может, все было наоборот? Но в семействе Грампов, как она прекрасно знала, правда никогда высоко не котировалась.

Поэтому, ничего не отвечая, она вышла в коридор и подошла к большому окну, за которым можно было различить только черно-сизую стену дождя.

Как бы ей хотелось оказаться там — как можно дальше отсюда.

— Муж сделал вам великолепный подарок, мэм, — услышала она знакомый голос и, не оборачиваясь, произнесла, дотрагиваясь пальцами до холодного стекла:

— Грэг, я же просила звать меня Миленой.

— Да, я помню. Но, кажется, нам не стоит переходить определенные рамки, мэм. Вашему супругу это не понравится. Хотя повода для этого нет ни малейшего!

Милена резко обернулась и, уставившись в мужественное лицо Грэга, хотела было что-то сказать, но сдержалась.

Конечно же, повод был. И этот повод стоял в каких-то пяти дюймах от нее.

— Он ведь жесткий человек, ваш супруг, — добавил Грэг. — И карает тех, кто идет против него.

Неужели этот статный мачо элементарно испугался мести Делберта? Милена ощутила, что на глаза навернулись слезы, на этот раз слезы обиды.

Впрочем, она не имеет права осуждать Грэга. Он был еще молод, полон энергии, желал сделать карьеру. В конце концов, у него были бывшая жена и дочка девяти лет, которых требовалось содержать.

Так почему же он должен был идти на такое безумие, как интрижка с первой леди?

Быть может, по той простой причине, что Грэг… Что Грэг любил ее?

— Грэг… Я… Я… — Милена ощутила, что слезы катятся по ее щекам и что перед глазами возникла прозрачная пелена. — Я хочу сказать, что…

Люблю тебя! Ну, или, по крайней мере, хочу оказаться с тобой в постели.

— Мэм, не говорите того, что может быть опасно и о чем будете впоследствии сожалеть, — раздался его спокойный голос, и Милена была рада, что слезы застилают ей глаза и что она не видит его лица. Столь же красивого, сколь и безжалостного.

— И еще, мэм, это не вы должны сказать мне, а я должен внести ясность и довести до вашего сведения, что…

В этот момент из Золотой столовой донесся грохот посуды и дикий вопль. Грэг, извинившись, метнулся в сторону.

Милена осталась в коридоре, снова повернувшись лицом, по которому градом катились слезы, к окну. Он так и не успел довести до завершения свою фразу, но и так было понятно, что он хотел сказать.

Что он, конечно, польщен, однако не намерен становиться любовником первой леди. И что она должна понять, должна осознать, должна образумиться и так далее и тому подобное.

Но в этом-то и дело: Милена больше не хотела понимать. Не хотела осознавать. Не хотела образумиться.

Хотя и знала, что Грэг прав. И что надо. Но она всю жизнь поступала как надо. Так почему бы раз в жизни не поступить как хочется!

Милена не вернулась в Золотую столовую, так как ей было совершенно наплевать на то, что там произошло: наверное, упившаяся до чертиков Ясна что-то учудила. Или подрались Делберт-младший и Джереми. Или Злата, впав в истерику, забралась на стол и, расшвыривая своими идеальными ножками тарелки, сплясала канкан. Или…

Ей было на это решительно наплевать.

Милена поднялась к себе и, чувствуя усиливающуюся головную боль, не переодеваясь (только сняв с шеи проклятое тяжеленное ожерелье и положив его на каминную доску), прилегла на диван. Она не пыталась понять, не побывал ли Гордион в ее комнате и не оставил ли он новую весточку. На это ей тоже было наплевать не менее решительно.

Она прикрыла глаза, желая расслабиться и, ни о чем не думая, просто лежать — хотя бы четверть часа. А потом (но об этом думать не хотелось, пока не истекли отпущенные ей же самой пятнадцать минут) подняться, привести себя в порядок, снова украсить шею ошейником за миллион баксов и спуститься вниз, к гостям.

Ко всем этим гиенам, шакалам и выдрам, которые собрались в Золотой столовой.

…Милена проснулась внезапно, как будто ее кто-то толкнул. Раскрыв глаза, она не могла сначала понять, что с ней происходит. И только потом осознала, что она находится у себя в апартаментах, в которых царила полная темнота.

Кто-то настойчиво барабанил в дверь. Интересно, сколько же она в итоге проспала? Явно не четверть часа, которые желала провести, просто лежа с закрытыми глазами и ни о чем не думая.

Неужто пару часов?

Спотыкаясь (левая нога затекла от неудобной позы на диване), Милена подошла к двери и распахнула ее.

Перед ней стоял Грэг.

Милена, чувствуя, что сердце готово выскочить у нее из груди, поняла: сейчас или никогда!

Она шагнула к нему, желая обвить руками его шею и поцеловать, но замерла, так как увидела, что на его лице застыло выражение безграничного ужаса.

— Что-то с Тицианом? — выдохнула Милена, тотчас забывая о том, что только что хотела увлечь Грэга в постель. Ну, или хотя бы на диван в гостиной. Или даже на ковер…

Неужели с сыном что-то случилось? Он мог снова вывести из себя Делберта, а тот — вмазать ему как следует. Или один из старших братьев поднял на мальчика руку и…

— Мэм! — произнес Грэг, тяжело дыша. — У меня для вас крайне неприятное известие. Вашего супруга, президента Грампа, только что нашли в кабинете. Мертвым. Кто-то его застрелил!

«Живя в коммунистической стране, я всей душой ненавидела коммунистический режим и тайно боролась с ним!»

Из речи, произнесенной на съезде Республиканской партии Миленой Грамп, супругой кандидата в президенты США Делберта У. Грампа

Милена Бравс ненавидела школу, не понимая, для чего ей надо учить историю коммунизма своей герцословацкой родины, русский язык и всякую химию с физикой.

Ведь имелись намного более занятные вещи!

Например, целоваться с мальчишками. Или мотаться на электричке (на этот раз с лучшими подругами) из провинциального городка, в котором она жила вместе с родителями, в расположенную в семидесяти километрах столицу, Экарест, дабы поглазеть на клевую жизнь.

Или самой стать частью этой клевой жизни.

Милена, которой в мае, незадолго до выпускных экзаменов, к которым она толком не готовилась, минуло семнадцать, не была наивной. Конечно, она знала, что человек она далеко не умный — в отличие, скажем, от Снежаны, которая шла на золотую медаль, или от Эрики, которая считалась городским гением.

Но отец Снежаны был вторым заместителем горкома, что и объясняло более чем снисходительное отношение к ней учителей и директрисы. А Эрика… Несчастная Эрика, конечно, обладала светлой головой, однако — и в этом Милена не сомневалась — важно не то, что в голове, а то, что на голове. А на голове у Эрики было некое подобие вороньего гнезда, а помимо этого у Эрики были жирные волосатые ноги, угри по всему лицу, крошечный срезанный подбородок и гусарские усики.

Милена не сомневалась, что Эрика станет счастливой, окончив университет в двадцать, защитив кандидатскую диссертацию в двадцать пять, докторскую в тридцать и в тридцать пять заделавшись самой молодой профессоршей в стране.

Только можно ли было это назвать счастьем?

Перспективы, которые открывались перед Снежаной, были более привлекательны. Снежана была, может, далеко не самой красивой девочкой в их школе, но, безусловно, самой эффектной. Но согласитесь, легко быть эффектной, если твои родители — столпы местного общества: прикреплены к спецраспределителю, обитают вместе с тобой в гигантской двухъярусной квартире на проспекте маршала Хомучека, а твой родной дядька, работающий в МИДе, чемоданами привозит тебе барахло с загнивающего Запада.

Например, из Парижа.

Ах, Париж… Милена, в числе прочих бывавшая в гостях в двухъярусной квартире родителей Снежаны, видела глянцевые журналы мод, на которых были изображены изгибавшиеся в немыслимых для герцословацкого гражданина позах молодые красавицы — и многие из них на фоне Парижа и предместий.

Триумфальная арка. Эйфелева башня. Елисейские Поля. Люксембургский сад. Набережная Сены. Лувр. Версаль. Фонтенбло…

Снежана ставила в известность каждого встречного и поперечного о том, что прошлым летом была вместе с дядькой-дипломатом в Париже. Правда, всего два дня, но ведь была!

И почему все самое хорошее в жизни выпадает тем, кто этого не заслуживает?

Нет, Милена не завидовала Снежане. Съездила — и съездила. Всего на два дня. Только Снежана задавалась так, как будто провела там две недели или даже два месяца.

Проблема была в следующем: почему родители ее, Милены, не были в состоянии послать свою дочь в Париж — хотя бы на два дня?

Но и это было понятно: сложно оказаться в Париже, если твой отец — мастер-наладчик на большом консервном заводе, а мать — уборщица в горисполкоме. Том самом, где резидировал отец Снежаны.

Жизнь крайне несправедливая штука, это Милена уяснила уже давно, однако почему она должна быть до такой степени несправедливой?

Поэтому-то вместе с подругами, родители которых тоже были далеко не представителями городской элиты, она и ездила на выходных в тряской, скрипучей, забитой неулыбчивыми людьми, авоськами с докторской колбасой и сумками с иным дефицитом электричке.

Стоял конец восьмидесятых. Жизнь в социалистической Герцословакии менялась: появились ярко одетые, увешанные большими фотоаппаратами иностранные туристы. А продукты в магазинах исчезли.

В Экаресте Милена с подругами посещали не музеи, не картинные галереи и даже не театры. Они отирались или около ГУМа, в котором зачастую можно было перехватить дефицитный, до провинции не доходящий товар. Например, польскую косметику. Или венгерские капроновые чулки. Или болгарские лифчики.

Однако Милену не занимало стояние в бесконечных очередях, споры из-за места с обозленными тетками и толчки в спину от беспардонных мужиков.

Более всего ее впечатляли роскошные, похожие на настоящие дворцы гостиницы в центре столицы — причем не какие-то, а вполне определенные. Те, где селились иностранцы.

Усевшись с подружками в расположенном напротив самого известного и крутого из таких отелей, «Москвы», скверике, они лузгали семечки, комментировали прохожих — и издали любовались той недоступной жизнью, которая, словно кадры из волшебного фильма, развертывалась с другой стороны дороги.

— Ты только погляди! Вот ведь фря! — заметила одна из подружек, со смехом указывая на дамочку, явно иностранную, облаченную в смешной комбинезон. — Прямо чучело огородное!

Но это чучело огородное, с поклонами сопровождаемое распахнувшим дверцу швейцаром в опереточной форме, уселось в подкативший лимузин герцословацкой сборки и отбыла восвояси.

Попадались и другие дамочки — разодетые в пух и прах, как иностранные, так и местного розлива. Некоторые лица Милене были знакомы — она видела их по телевизору или в герцословацких фильмах. Это были представители столичного артистического бомонда.

Но попадались и прочие, вертлявые, расфуфыренные, тараторившие по-герцословацки, причем зачастую с ужасным провинциальным выговором. Эти особы, часто перемещавшиеся пестрой стайкой и без проблем сновавшие мимо грозного швейцара и стеклянной будки, в которой, читая газеты, восседал пузатый милиционер, всегда сопровождали мужчин.

То вальяжных иностранцев, то иностранцев попроще, то известных герцословацких актеров, то актеров менее известных, то просто насупленных, явно крутых, как говорили в последние годы, после смерти маршала Хомучека, правившего железной рукой Герцословакией в течение многих десятилетий, и начала новой, увлекательной, бурной жизни и сопряженных с этим социальных и политических преобразований.

— Это известный фарцовщик, — давала разъяснения наиболее сведущая из подруг, у которой отец работал в милиции. — А этот содержит подпольное казино. А у этого целая сеть подпольных борделей!

— А кто такой фарцовщик? — спросила тихоня, а другая, душа компании, заливаясь гоготом, добавила:

— Деревня! Ты еще спроси, что делают в борделе!

— Борделят? — ужаснулась тихоня. И на этот раз Милена не смогла сдержать улыбки.

А однажды они, придя в сквер, увидели, что он закрыт, так как по аллеям двигались тощие волосатые фотографы, щелкавшие высоченных девиц в развевающихся одеждах и с немыслимыми прическами.

— Фотосессия! — заявила одна из подруг с завистью. — Вы же слышали, что в Экаресте выходит теперь свой журнал мод. Наш, герцословацкий. Причем не такой отстой, как все эти смешные «Колхозницы» и «Ткачихи на посту». А такой, как на Западе — с настоящими фотомоделями!

Прильнув к чугунной решетке сквера, Милена наблюдала за тем, с какой грацией девицы порхают по дорожкам. За тем, как они меняют в отгороженном ширмами закутке наряды. За тем, как фотографы отдают им распоряжения.

Главным же был, как уяснила для себя Милена, невысокий лысый тип в ярко-желтом кожаном плаще, красных штиблетах и с длинным клетчатым шарфом.

— Ну, айда в кафе-мороженое! — потянули Милену подруги, а девушка вдруг поняла: она ведь ничем не хуже, а даже лучше этих надменных девиц-фотомоделей. И они живут в том мире, куда она так хотела попасть и который для нее пока что был закрыт. Примерно как закрыт вход в сквер, в котором шла фотосессия.

Милена посмотрела на подруг, и ей стало ясно: сейчас или никогда!

— Ну, вы идите, я знаю, где вас найти! — сказала она девицам, и те убежали, оставив ее одну около решетки.

В голове Милены созрел план. Если ей кто и мог помочь, так это вот этот пестро одетый лысый тип с шарфом и в штиблетах. Прислушавшись к репликам тех, кто находился в сквере, Милена уяснила, что его зовут Лариосик и что он является — и тут Милена затаила дыхание — заместителем главного редактора журнала мод «Стильный Экарест».

Ждать пришлось долго, подруги наверняка волновались, одна из них даже пришла за ней, но Милена сказала, что у нее крайне важное дело, и осталась около забора.

Дело и правда было крайне важное. Она хотела заставить этого самого Лариосика взять ее в фотомодели. Ведь кто, если не он, мог помочь ей начать карьеру в этом шикарном сверкающем мире.

Сначала Экарест, а там и Париж. И Елисейские Поля, и набережная Сены, и Фонтенбло…

Наконец сделали паузу, и Милена просто перелезла через забор и, приземлившись на траву, направилась к стоявшему около старого вяза Лариосику, курившему сигарету и попивавшему поданный ему ассистенткой кофе.

— Извините, — проговорила Милена, и Лариосик, видимо, перепугавшись, дернулся и расплескал кофе себе на желтый плащ.

— Овца, ты меня едва до инфаркта не довела! Ты что, слепая? — начал он, однако осекся, взглянув на Милену. На его некрасивом лице возникла сальная улыбка.

— Извините, — Милена окончательно смутилась. — Я не хотела. Давайте я вытру.

Сорвав с шеи шарфик (дорогой, из шелка, подаренный ей родителями на шестнадцатилетие), Милена принялась старательно оттирать кожаный плащ Лариосика.

— Ты мне и штаны вытри! — усмехнулся тот, и Милена беспрекословно выполнила это. При этом Лариосик отчего-то все тыкал ей своей ширинкой в лицо. Милене было неприятно, однако она терпела, так как перед глазами маячили красоты Парижа.

— Фотомоделью, поди, хочешь стать? — произнес хрипло Лариосик, и Милена, отдернув руку от его штанов, кивнула.

Тот все так же хрипло проговорил:

— У меня глаз наметанный, я вижу, что у тебя есть реальный шанс, девочка. Однако ты ведь понимаешь, что таких, как ты, сотни?

Милена снова кивнула и попыталась подняться, а Лариосик, положив ей руку на голову, заявил:

— Нет, нет, сиди так. Из-за кустов тебя отсюда не видно. Так понимаешь?

Милена опять кивнула, а Лариосик заявил:

— Но ведь в итоге я решаю, кого будут фотографировать, а кого нет. И если я скажу, что в следующий раз на фотосессию, которая, кстати, будет проходить на яхте, надо взять тебя, то тебя возьмут!

— Спасибо, — пробормотала Милена, не веря своим ушам, получилось — и так легко!

— Но могу сказать, чтобы тебя не брали, и тогда тебя нигде и никогда не возьмут. Я, сама понимаешь, человек влиятельный. — Голос Лариосика стал бархатным. — Но чтобы оказаться на следующей фотосессии, тебе надо пройти кастинг. Знаешь, что это?

Милена отрицательно качнула головой, а Лариосик добавил:

— Своего рода экзамен на право стать фотомоделью. И, если хочешь, ты можешь пройти его прямо сейчас!

— Хочу, — заявила Милена. — Мне что, надо пройтись как манекенщица по дорожке? Позировать фотографу…

Лариосик схватил ее жесткими пальцами с нестриженными, желтыми от никотина ногтями за подбородок и сказал:

— Это лишнее. Такой милашке, как ты, надо пройти кастинг совершенно иного плана. Ты ведь готова на все? Учти, жизнь фотомодели полна неожиданностей!

— Я знаю, — ответила Милена, которая читала о невероятных карьерах западных манекенщиц в «Стильном Экаресте». — И я готова на все!

Лариосик повлек ее за вяз и прошептал:

— Тогда давай, девочка! Сама понимаешь, что в нашем деле надо уметь ублажить начальство. Так что ублажи меня!

И Милена вдруг заметила, что он расстегивает ширинку. Девушка отпрянула, а Лариосик заявил:

— Ну, давай же! Чего ты? Не строй из себя девственницу! Я что, таких, как ты, не знаю?

Девственницей Милена не была, но и шлюхой, наподобие Арины из параллельного класса, тоже.

И она имела представление о том, чего добивался от нее Лариосик, застывший перед ней с расстегнутой ширинкой.

— Учти, девочка, я могу и передумать. Думаешь, другие ломаться будут? Подумай об уникальном шансе.

Милена не двигалась. Лариосик, матерясь, застегнул ширинку.

— Отвали! Нам надо работать. А таких, как ты, хоть пруд пруди.

Милена произнесла:

— Хорошо, я согласна. Только с закрытыми глазами…

— Да хоть с зажатым носом! — гаркнул Лариосик и снова с мерзким звуком расстегнул ширинку.

Милена, тяжело дыша и чувствуя рвотные позывы, сидела на траве, прислонившись к могучему вязу. В последний момент она все же не смогла решиться на то, чтобы… чтобы сделать то, чего столь настоятельно требовал от нее Ларисок. Тот был, конечно, в гневе и, с треском застегивая ширинку, обозвал ее «тупой девственницей» и «вшивой школьницей».

Милена почувствовала себя премерзко, когда, чуть ли не плача, заявила, что все же сделает это, но… не здесь и сейчас, в парке, а в другом месте, где их никто не сможет увидеть. И пусть она поступит не как комсомолка, но она поступит правильно. И пусть это цена за начало карьеры, которая, она не сомневалась, сложится удачно. Лариосик, окинув ее презрительным взглядом, сказал, чтобы она подошла к восьми, тогда он даст ей адрес, по которому ей на днях надо будет прийти.

Милена перелезла через забор и взглянула на часы, размещенные на фасаде гостиницы «Москва». Она увидела своих подруг, которые явно ее искали — и метнулась в сторону. Меньше всего ей хотелось столкнуться с ними. Перебежав через проспект, еле увернувшись от истошно сигналящих автомобилей, Милена зашла в первую попавшуюся чебуречную и, усевшись на шаткий табурет, заплакала.

Впрочем, сжевав чебурек и запив его жидким чайком, она привела себя в порядок в грязноватом женском туалете, а потом долго полоскала рот. И снова плакала.

…К скверу она подошла загодя, без двадцати восемь, боясь упустить Лариосика. И к своему ужасу увидела, что аллеи пусты. Не было видно не Лариосика, ни манекенщиц, ни фотографа.

Кружа около сквера, Милена чувствовала, что близка к обмороку. Но как же так, он ведь сам ей сказал, чтобы она подошла к восьми. Быть может, он еще сюда подъедет…

— Гражданочка! Стоять! — услышала она голос и вздрогнула, увидев приближающегося к ней милиционера — того самого толстяка, который торчал в стеклянной будке около гостиницы «Москва».

Он подошел к ней и произнес:

— Они уехали, когда еще семи не было.

— Не может быть! Мы договаривались на восемь, — вырвалось у Милены, а милиционер, сплюнув на асфальт, хитро заметил:

— Трюк простой, но эффективный, как ты сама видишь. Забивает тебе «стрелку» на восемь, а сам уматывает в семь. Он это почти каждый раз проворачивает, когда они в сквере щелкаются. У меня тут пост, я за всем наблюдаю.

— Что значит — почти каждый раз? — спросила Милена, чувствуя, что сердце ухает куда-то вниз.

— То и значит, гражданочка. Но тебя должно больше интересовать, что значит, что я за всем тут наблюдаю, — проговорил с плотоядной усмешкой страж закона. — Я же видел, чем ты с ним занималась.

Милена развернулась и попыталась убежать, но милиционер, несмотря на весьма массивное телосложение, был на редкость прыткий. Схватив Милену за шиворот, он прошипел, другой рукой шаря по ее карманам и выуживая ее ученический проездной на электричку:

— Что, как ты думаешь, с тобой произойдет, если я обо всем расскажу? Ага, как тебя зовут? Милена Бравс! Адрес указан и школа. Живешь не в Экаресте, а в области. Ага, все ясно, Милена! Тебя не только из комсомола и школы выпрут, а еще и на учет поставят! А то и под суд отдадут! Еще бы, ты ведь проституцией занималась, причем в общественном месте! Можно сказать, в самом сердце столицы.

— Я не проститутка, вы что. И вообще, у нас ничего не было, я отказалась, — залепетала Милена, надеясь на чудо, на что милиционер ответил:

— Не ври! Я все видел, и мое слово гораздо весомее твоего. Он тебя использовал и укатил, а мне с тобой тут возиться.

— Отпустите меня, дяденька милиционер, пожалуйста, — заныла, давя на жалость, Милена. — У меня мама больная, бабушка при смерти.

Мать у Милены была здорова, как кобыла, а бабки, что одна, что другая, скончались уже много лет назад.

— Так и ходила бы за бабкой вместо того, чтобы тут в кустах мужиков обслуживать, — заявил с усмешкой милиционер. — Отпущу, но сначала тебе придется свою свободу отработать.

Милена в ужасе зажмурилась, а потом бухнулась на колени. Милиционер закряхтел.

— Идиотка, поднимись сейчас же! Еще увидят. Я человек семейный, порядочный, такой гадостью западной не занимаюсь.

Милена раскрыла глаза.

— Говорю же вам, я не такая.

— Такая — не такая, какая, собственно, разница! Кое-кто из клиентов в «Москве» любит таких невинных деревенщин, как ты. Они в постели вроде особенно раскрепощенные.

Милена залилась румянцем.

— Ну, ты еще заплачь! И только не надо давить на жалость, гражданочка! Пойдешь со мной, отработаешь с одним человечком, денег с него получишь, мне отдашь — и дуй к себе домой! А если понравится и заработать захочешь, то всегда пожалуйста. Ко мне обращайся, я тебе с клиентами помогу. Беру по-божески, половина на половину. Другие вон только треть оставляют. А я добрый, у меня самого дочки в твоем возрасте. Кстати, одну тоже Миленой кличут.

Милена сообразила: дядя милиционер, сидевший около доходного места, отеля, в котором останавливались иностранцы и крутились представители столичного бомонда, работал типичным сутенером, поставляя всем желающим (конечно же, кредитоспособным) девиц для сексуальных утех. И, видимо, гарантируя им, что все будет шито-крыто и без малейшего намека на скандал.

— А Лариосик тут часто бывает? — спросила Милена, и милиционер на нее зашипел:

— Дурочка, забудь об этом вертопрахе! Не чета он тебе. Да все равно не помог бы стать фотомоделью. У них там такие решения другие люди принимают. А он так, мелкая сошка.

Милена сникла, а милиционер, беря ее за локоток и ведя в направлении гостиницы «Москва», произнес:

— Так что давай не болтать, а делом заниматься. Человек ведь ждет. А это очень серьезный клиент. И платит много. Причем в английских фунтах!

Перейдя с милиционером через дорогу, Милена услышала:

— Так, иди в переулок, вон там, справа. Там дверь железная, зеленая. Там и жди! И учти — если сбежишь, так я тебя в два счета найду. У меня ведь твой билет с именем и адресом. И тогда тебе плохо придется, Милена Бравс!

Он зашагал к парадному входу в отель, а Милена поплелась в проулок. Может, в самом деле сбежать, пока не поздно?

Но весь ужас был в том, что уже давно было поздно. Тем более что милиционер забрал у нее проездной на электричку и кошелек — вернуться назад, домой, она элементарно не могла.

А что, если этот самый клиент, который наверняка иностранец, поможет ей выехать за рубеж и сделать карьеру фотомодели?

Зеленая железная дверь распахнулась, и Милена увидела физиономию милиционера.

— Заходи, — сказал он, буквально втаскивая ее в длинный темный коридор. — Вот, держи. — Он сунул ей в руки пластиковый пакет. — Презервативы, интимный гель, наручники. Клиент любит с выкрутасами. По-английски умеешь?

— Не очень, — ответила Милена, вспомнив, что у нее, вообще-то, на носу выпускные экзамены, в том числе и по иностранному языку. Может, различать все эти кошмарные временные формы клиент поможет?

Они тем временем поднимались куда-то вверх по неосвещенной пожарной лестнице.

— Ни с кем, кроме него, не говори, ни на что не обращай внимания. Дежурная по этажу предупреждена, — вещал милиционер. — Ага, вот и пришли!

Он распахнул тяжелую дверь, и в глаза Милене ударили снопы света. Она ступила на красную ковровую дорожку, увидела лепнину на потолке, шелковые обои, золоченые канделябры.

Неужели она находилась не в сказке, а в центре Экареста?

Впрочем, если это и была сказка, то жуткая. Милиционер за ней не пошел, а дал напутствие:

— Номер восемьсот восемь, с левой стороны. Ну, давай! Потом, когда все закончится, вернешься тем же путем. Меня дежурная предупредит, я тебя внизу караулить буду. С богом, Милена!

Милена не удивилась, если бы этот смешной тип, который, вне всякого сомнения, был предприимчивым мерзавцем, отечески чмокнул ее в лоб.

И отправил бы затем к клиенту.

Девушка, зажав в руке пакетик, двинулась по коридору. Внезапно одна из дверей открылась, оттуда вышел пожилой, но хорошо сохранившийся мужчина с тонкими усиками и в иностранном прикиде.

— Buongiorno, — произнес он, вскидывая брови, и Милена пробормотала отчего-то по-немецки (второй иностранный, преподаваемый в школе, она знала еще хуже, чем первый):

— Гутен таг.

Иностранец подмигнул ей, но тут из недр номера появилась разряженная, благоухающая парфюмом дама средних лет. Завидев Милену, она нахмурилась и, напустившись на своего тотчас поникшего спутника, выдавая с пулеметной очередью что-то весьма нелицеприятное, видимо, по-итальянски, захлопнула перед носом девушки дверь.

Милена прыснула, отчего-то вспомнив старые фильмы с Софи Лорен, и пошла по коридору дальше. И заметила дверь с номером «808» — она была приоткрыта.

Милена постучала, а затем, набрав в легкие воздуха, шагнула в просторный коридор.

Она не знала, что говорить, поэтому произнесла:

— Hello?

Причем вышло именно что с вопросительной интонацией, как-то жалко и беспомощно.

Раздались шаги. Отчего-то она ожидала, что тип, которого ей предстояло обслужить, будет старым, жирным и вонючим — некое подобие прокисшего сеньора Помидора. Но вместо этого в коридоре появился симпатичный светловолосый мужчина лет сорока, с голой мускулистой грудью и обернутым вокруг бедер полотенцем.

— Привет, — проговорил он на неплохом герцословацком, хотя с явным английским акцентом. — Закрой, пожалуйста, дверь.

Милена подчинилась, и пакет, выскользнув, упал на пол. Она бросилась его поднимать, а мужчина, уже стоя около нее, взял ее за руку и произнес:

— Оставь. Это не важно. Какая же ты все-таки красивая…

Милена ощутила, что у нее по всему телу пошли мурашки. То ли от страха. То ли… То ли от комплимента, который ей сделал незнакомый, но, кажется, плененный ее внешностью мужчина.

Клиент за руку отвел ее в просторный зал, в котором работал телевизор с выключенным звуком: шли вечерние новости.

Милена подумала, что родители наверняка беспокоятся, ломая голову, где же она задержалась. И не в состоянии поверить в то, что их дочка находится в Экаресте, в гостиничном номере какого-то иностранца, к которому она заявилась, чтобы заняться платным сексом.

Милена хмыкнула.

— Ты ведь делаешь это в первый раз? — проговорил клиент, подходя к ней и вдруг целуя в губы. Милена закрыла глаза. Нет, она не могла сказать, что это было неприятно. Просто как-то необычно.

С хулиганом и второгодником Акимом, с которым она потеряла невинность прошлым летом, все было иначе.

Но если это был ее первый раз (за которым последовал второй и третий, после чего Милене стало скучно, а Акима загребли в подростковую колонию за попытку ограбления универмага), то, стало быть, сегодня, в сквере, с этим хлыщом Лариосиком был ее четвертый?

А теперь, в номере улучшенной планировки гостиницы «Москва», в объятиях этого привлекательного иностранца предстоял пятый.

Тем не менее Милена молча кивнула, понимая, что не стоит рассказывать клиенту правду. Все это походило на спектакль, но на такой чувственный и возбуждающий спектакль!

Клиент, обвивая ее руками, забормотал что-то по-английски, так что Милена, сконцентрировавшись, поняла отдельные слова, которые свидетельствовали о том, что клиенту было очень хорошо и что он считает ее чертовски красивой.

Он так плотно прижимался к ней, что Милена почувствовала под обвивавшим его бедра полотенцем напряжение. Она отпрянула, а разгоряченный клиент, вперив в нее взгляд затуманенных от похоти глаз, пробормотал:

— Что же, настал момент познакомиться с моим Джоном…

И скинул на пол полотенце.

…Чуть больше чем через час Милена выскользнула из номера. В коридоре никого не было.

Клиент, уже одетый, на прощание произнес:

— Ты на редкость талантливая девушка. Ты ведь послезавтра придешь ко мне?

— Посмотрим, — ответила Милена уклончиво и, не слушая то, что продолжал бормотать англичанин, быстро зашагала к черной лестнице.

Ее рука сжимала большие необычные купюры с портретом английской королевы — как и было обговорено, клиент оплатил секс в фунтах. Юркнув из освещенного коридора на темную лестницу, Милена вздохнула и прижалась спиной к холодной стене.

Нет, она не могла сказать, что было как-то плохо. Или мерзко. Или неприятно. Она даже получила удовольствие и сама возбудилась. Тем более что англичанин был нежен, хотя и заводился от разного рода игрушек, которые привез с собой из своего Бирмингема.

Но все равно на душе было как-то пусто. Выходит, что она — шлюха? Милена вспомнила, что этим неказистым словом в ее родном городке именовали местную пьянчужку Галку, которая шлялась по улицам, приставала к порядочным (и не только) мужчинам и напивалась вдрызг каждый божий день.

Неужели она теперь стала такой же, как Галка? Милена нервно усмехнулась и, вытащив купюры с королевой в диадеме, в очередной раз их пересчитала.

По договоренности с милиционером клиент вручил ей двести фунтов стерлингов. Но, помимо этого, за проявленное усердие, как он выразился (если она, конечно, правильно поняла его английский), он надбавил еще пятьдесят.

Выходит, из согласованных двухсот половина ее — это, значит, сто. А вот о пятидесяти сверх положенного милиционеру знать и вовсе не надо. В конце концов, это она усердие проявляла, а не он, значит, ничего он не получит!

Милена сняла туфлю и, свернув бумажку с портретом королевы в несколько раз, запихнула ее под стельку. Так-то лучше.

А затем понеслась по лестнице вниз, думая о том, что, вероятно, имеет смысл навестить англичанина послезавтра, как он того хочет. Ведь секс с ним хоть и был необычным и наверняка извращенным, с учетом его странных желаний и еще более странных игрушек, но…

Но ей понравилось!

Да, выходит, что она действительно шлюха. Может, ей теперь набиться в подруги к Галке и вместе с ней, горланя похабные частушки, бродить по улицам ее родного городка? Эта мысль рассмешила Милену настолько, что она громко расхохоталась.

Она была на первом этаже и заметила фигуру, маячившую в плохо освещенном коридоре. Так и есть, жадный милиционер уже поджидал ее. Подходя к нему, Милена произнесла, протягивая ему руку с сотней фунтов стерлингов:

— Вот, ваша доля. Сто. Он дал двести, как и договаривались.

В этот момент в коридоре вдруг зажегся свет, и Милена, инстинктивно прикрыв глаза, а потом распахнув их, к своему ужасу поняла, что перед ней стоит вовсе не милиционер, а незнакомый пузатый мужчина в длинном черном плаще.

Девушка попятилась, но тип вдруг схватил ее за руку и проговорил:

— Нет, куда же ты, милая! Нам надо поговорить!

— Ничего нам говорить не надо! — заявила в раздражении Милена, вырываясь. Ну и наглец милиционер, прислал вместо себя своего дружка — или, кто знает, нового клиента? Нет, так решительно не пойдет! Она ведь, как ни крути, может, и занималась сексом за плату, однако она не из разряда Галки.

А, видимо, из разряда тех «ночных бабочек, которые порхали около гостиницы «Москва».

— Думаю, что надо, — мягко ответил мужчина и, вынув из кармана красную книжицу, развернул ее перед лицом напуганной девушки. Милена увидела большую фиолетовую печать, подписи и три грозные буквы: «КГБ».

— Комитет государственной безопасности Герцословакии, — добавил мужчина. — Ты, милая, задержана. А теперь прошу пройти со мной. И советую без глупостей, потому что все это может закончиться для тебя очень плохо!

Милена встрепенулась и уставилась на металлическую дверь, которая со скрипом распахнулась. Наконец-то в комнату для допроса, в которой имелся привинченный к полу металлический стол, а также два крайне неудобных стула, кто-то вошел.

Тип из КГБ привез ее на служебной машине в какое-то большое мрачное здание и сдал на руки молчаливым субъектам в форме. За несколько минут поездки по ночному Экаресту Милена, трясясь от страха и давясь слезами, поведала кагэбэшнику все, что с ней произошло, ничего не утаивая.

Даже историю с Лариосиком в сквере.

Тот слушал, не задавая вопросов, а Милена умоляла ее отпустить и, самое главное, ничего не сообщать родителям.

— Милая, решать это не в моей компетенции. Но ты ведь понимаешь, что по самые свои изящные ушки в первосортном дерьме. А теперь я сдам тебя на руки товарищам, тебе предстоит допрос по всей форме!

Оказавшись в комнате для допросов, Милена покорно опустилась на стул и вспомнила, как ее шмонали неулыбчивые, грозного вида тетки, одна из которых велела ей раздеться догола, а потом, грубо схватив короткопалой рукой в резиновой перчатке за самый низ, проорала:

— Имеются следы недавнего коитуса!

Милене велели одеться, конфисковали иностранную валюту, в том числе и спрятанную под стелькой заначку, и затем снова сдали на руки людям в форме, которые препроводили ее сюда, в это ужасное помещение.

У девушки уже не было сил плакать, она потеряла счет времени. Наверняка уже глубокая ночь или, не исключено, раннее утро. Подруги уехали из Экареста домой без нее, а родители сходят с ума, не зная, что их дочка, два раза за вечер занявшись сексом с незнакомыми мужчинами (причем один раз за деньги), сидит сейчас в здании КГБ Герцословакии и ожидает допроса.

На пороге показался все тот же полный тип, который задержал ее в гостинице. Закрыв дверь, он подошел к столу и участливо спросил:

— Что, страшно?

Милена кивнула и всхлипнула — хотя в самом деле было страшно, она била на жалость. Господи, он ведь прав — она по самые уши в дерьме!

Стоя рядом, субъект произнес:

— Да, Милена Бравс, ученица десятого класса среднеобразовательной школы номер восемьдесят три… Ты понимаешь, что ты совершила?

Милена молча кивнула и всхлипнула еще сильнее.

— Нет, думаю, не понимаешь, Милена. Кстати, имя у тебя красивое. У меня так дочку зовут.

Милена подумала, что неужели у всех ментов и кагэбэшников имеется дочка по имени Милена? Или это стандартный трюк, чтобы расположить к себе? Впрочем, имя в начале семидесятых было популярное. Так что не исключено, что и тот, и другой говорили правду.

Но легче от этого не было.

— Извини, что тебе пришлось ждать так долго, но мне надо было сделать несколько важных телефонных звонков.

Милена окаменела и уставилась на кагэбэшника. Не хватало еще, чтобы он связался с ее родителями и…

И поведал обо всем!

— В том числе я позвонил твоим родителям. У вас телефона нет, но у соседей ведь имеется. Говорил с твоим отцом. Не трясись ты так. Пока что о том, что ты здесь, им неизвестно. Я поведал, что ты, находясь в Экаресте, проявила доблесть и помогла нашей славной герцословацкой милиции в поимке одного особо опасного преступника. И что ты пока еще в столице, но тебя скоро привезут домой. И что с тобой все в полном порядке. Твой отец всей этой чуши, конечно же, поверил. Любой бы поверил, если бы получил звонок из КГБ…

— Спасибо, товарищ, — еле слышно произнесла Милена, вдруг понимая, что не знает имени своего собеседника (того, что было написано в показанном ей мельком бордовом удостоверении, она не то что не запомнила, но и прочитать не успела), а субъект, потрепав ее по плечу, сказал:

— Можешь называть меня… Гордион! Да, именно так! Товарищ Гордион! Ну, или без «товарища», а то как-то глупо звучит. Это мое имя для тех, кто со мной сотрудничает!

Милена в непонимании уставилась на него, а Гордион продолжил:

— Ну, тебе ведь семнадцатый год, Милена, ты спишь с иностранцами за деньги и, помимо этого, сосешь члены всяким тунеядцам в городских парках. Так что нечего на меня таращиться с таким неподдельным изумлением.

Милена снова всхлипнула, причем на этот раз вовсе не наигранно, а очень даже по-настоящему.

— Не ломай дешевую комедию! — вкрадчиво продолжил Гордион, заходя с другого конца стола и опускаясь на стул. — Хочешь, поведаю, сколько статей Уголовного кодекса Герцословакии ты нарушила? Много!

Милена заплакала: слезы, которые, как она думала, уже иссякли, хлынули по щекам горячими ручьями. А Гордион монотонно вещал:

— Статья сорок три «Мошенничество». Статья сто одиннадцать «Тунеядство». Статья двести один «Оказание сопротивления представителям государственной власти». Статья двести восемьдесят семь «Проституция». Статья триста шестнадцать «Незаконное владение иностранной валютой». Статья триста семнадцать «Незаконные финансовые операции с иностранной валютой». Статья…

Милена зарыдала во весь голос, а Гордион продолжил:

— Хоть ты и несовершеннолетняя, но по совокупности получишь лет эдак шесть-семь подростковой колонии. И это если судья добрый попадется! Но мы можем постараться, что и все девять-десять. А ведь если еще и знаменитую четыреста четвертую статью припаять, «Шпионаж», то пиши пропало, девочка! Так и пожизненное схлопотать можешь. А при самом неблагоприятном, но не таком уж нереальном раскладе и расстрел!

— Никакая я не шпионка! — простонала Милена. — Я только… Я только сексом с ним занималась! Я же вам говорила, это все тот милиционер из стеклянной будки меня заставил. Он меня шантажировал.

Гордион осклабился:

— Ну, ты мне зубы не заговаривай! Этого оборотня в погонах мы уже задержали и допрашиваем. И он уже сознался в работе на иностранную разведку! Кстати, этот англичанин, которого ты ублажала, ведь тоже шпион! Прикрывающийся личиной британского бизнесмена, якобы налаживающего связи с нашей великой страной!

Трясясь, Милена помертвевшими губами пробормотала:

— Сколько мне грозит?

Усмехнувшись, Гордион снова встал, подошел к ней и, опять положив ей руку на плечо, сказал:

— Это все будет зависеть от тебя, Милена. Пока что всем этим вещам я хода не дал. Но могу сделать это в любой момент.

— Неужели нет иной возможности? — продолжила девушка, отчего-то таращась на маячившую перед ней ширинку Гордиона.

В конце концов, терять ей больше нечего.

— Умница! Конечно же, есть! Только не надо пытаться соблазнить меня, Милена, это делает тебя похожей на привокзальную шлюху. А ведь ты благовоспитанная советская старшеклассница, только по глупости угодившая на скользкую дорожку.

Милена снова заплакала, а Гордион сказал:

— Ладно, когда много и часто ревут, это тоже действует на нервы. И смазывает эффект. Так что предлагаю тебе следующее. Ты подписываешь вот эту бумагу — и мы обо всем забываем!

Он извлек из-под мышки папку, раскрыл ее и положил перед Миленой, вручив ей ручку с золотым пером. Вытерев слезы, Милена вчиталась.

«Я, Милена Бравс, родившаяся 29.04.1972, зарегистрированная по адресу… настоящим изъявляю желание, по собственной воле и без принуждения, стать информатором Комитета государственной безопасности Герцословакии…»

Милена подняла глаза на Гордиона и спросила:

— Вы что, хотите, чтобы я стала вашим агентом?

— Ты уже им стала, Милена! — ответил тот мягко. — Теперь надо только скрепить это твоей подписью. Кстати, забыл сказать: все, что здесь происходит, снимается на скрытую камеру. Для нашего архива, так сказать.

Милена тяжело вздохнула.

— А что мне надо делать? Спать с иностранными шпионами?

Гордион пододвинул ей ручку:

— Если Отчизна прикажет, будешь спать. И не только со шпионами. Однако я тебя в этой роли не вижу. Тем более что для работы с иностранцами, особенно шпионами, у нас имеются проверенные кадры.

Милене отчего-то пришли на ум «ночные бабочки» из гостиницы «Москва». Наверняка они все поголовно стучат КГБ.

— Ты, Милена, окончишь школу и поступишь в столичный вуз.

Милена вздохнула:

— Я экзамены не сдам… да и в вуз, даже самый плохенький, с моими оценками меня не возьмут.

— Сдашь! — парировал Гордион. — И возьмут! Потому что если мы надавим, то тебе и золотую медаль выдадут. Но этого мы, конечно, делать не будем, потому что это возбудит подозрения. А вот вполне средний аттестат ты получить сможешь. И место в каком-нибудь лингвистическом институте мы тебе обеспечим, там у нас все равно квота имеется. Но ты сначала подпиши!

Взяв ручку, Милена спросила:

— А вы не врете? Вы точно мне аттестат обеспечите? И место в институте?

Гордион протянул:

— КГБ никогда не врет, Милена! Если надо, мы из тебя и фотомодель сделаем! Думаешь, под чьей крышей находится этот самый «Стильный Экарест»? То-то же!

Милена быстро подписала бумагу, а затем протянула ручку Гордиону. Тот, забрав и документ, и ручку, просиял:

— Отлично Милена! Отныне ты работаешь на Комитет. Только учти — прекратить сотрудничество с тобой можем только мы. Хотя мы никогда не разрываем старых связей! Даже если ты в течение долгого времени ничего о нас не будешь слышать, это вовсе не будет значить, что соглашение расторгнуто. Мы рано или поздно объявимся.

— А вы точно можете сделать из меня фотомодель? — поинтересовалась Милена. — Точно-точно?

Гордион, сгребая папку, заявил:

— Запросто! Однако, прежде чем мы окажем тебе эту услугу, ты должна поработать. Для начала собери сведения о том, о чем болтают твои друзья и подруги. Ты ведь захаживаешь к этой самой Снежане, у которой отец в вашем городе второй секретарь горкома? Так вот, записывай ее высказывания о Советской власти. Нас интересует то, чем занимается ее отец, а также дядя-дипломат. И вызови Снежану на откровение — разузнай, чем она занималась, находясь с дядей в Париже! Все записывай и передавай мне! Встречаться пока что будем раз в две недели, в конспиративной квартире здесь, в Экаресте.

Милена в ужасе спросила:

— Вы думаете, что дядя Снежаны — шпион? И что она, быть может…

— Вскрытие покажет! — заявил, хохотнув, Гордион. — И вот еще что, Милена. Может так случиться, что на связь с тобой выходить буду не я, а кто-то другой. На этот случай предусмотрена кодовая фраза. Тому, кто тебе ее сообщит, ты обязана подчиняться беспрекословно и выполнять все его указания. Это, надеюсь, понятно?

— Неужели все? — спросила Милена. — А если он прикажет лягушку поцеловать? Или ежика изнасиловать?

— Поцелуешь и изнасилуешь, милая моя! — ответил, поднимаясь со стула, Гордион. — И даже пристрелишь волка и голыми руками спустишь с него шкуру, если понадобится. Ты ведь сама только что письменно дала согласие на то, что можешь быть использована КГБ Герцословакии в любых целях по усмотрению твоего куратора. А таковым являюсь я. КГБ Герцословакии или всеми теми организациями, которые придут ему на смену!

Милена затрясла головой — с чего это КГБ должен прекратить существование? Однако политикой она не интересовалась и задавать этот явно непростой вопрос не стала.

— И еще. Может так случиться, что к тебе обратятся товарищи из Москвы.

— Из гостиницы «Москва»? — уточнила Милена. — Вы имеете в виду тамошних «ночных бабочек»?

Гордион повысил голос:

— Из Москвы, столицы Советского Союза, дурочка! Ведь тамошний КГБ — большой брат нашего здешнего, герцословацкого. И особо важные, завербованные нами агенты поставляют сведения и туда. Вот станешь особо важным агентом, а потенциал у тебя имеется, тогда и Москва обратится к твоим услугам. Так что имей в виду!

Милена пожала плечами — Москва была для нее чем-то таким же далеким и недоступным, как и Париж. Хотя Париж манил ее гораздо сильнее.

— Ну, это так, в целях общей информации. Может, ты не оправдаешь возложенных на тебя надежд и интереса для Москвы представлять не будешь. Значит, станешь только на нас работать. Ага, где мы остановились? Кодовая фраза!

Покопавшись в кармане, он выудил оттуда конверт и извлек полоску бумаги с текстом, который прочел и хмыкнул:

— Ну и выдумщики! Это же умники из одного спецотдела такое изобретают. Намеренно придумывают такие фразы, с которыми никто иной, кроме куратора или человека, занявшего его место, к агенту обратиться не может. На, читай и выучи наизусть!

Он положил полоску бумаги перед Миленой, и та, шевеля губами, прочла следующую напечатанную на машинке фразу:

«Бабочка вспорхнула с вьющейся розы, напуганная появлением в беседке графини»

— Это что, и есть кодовая фраза? — поморщилась Милена. — Длинная какая-то… Они что, из дешевого романа ее взяли?

Гордион заявил:

— Тебе какая разница-то? Давай, учи наизусть! И учти, каждое слово должно быть на своем месте! Если будет малейшее несоответствие, то имеешь право не подчиняться.

Милена несколько раз повторила странное предложение про розу, бабочку, беседку и графиню. Если что у нее и было безупречного, так это память! Проблем с тем, чтобы запомнить стихи и рассказать их на уроке в школе, у Милены никогда не возникало.

Гордион забрал полоску бумаги с кодовой фразой и потребовал:

— Повтори!

Милена повторила, причем несколько раз. Гордион ухмыльнулся, оставшись явно довольным.

— Отлично. Кодовая фраза будет приложена к твоему делу.

— На меня завели уголовное дело? — испуганно произнесла девушка, а Гордион хмыкнул:

— Дело в специализированном архиве КГБ! Там хранятся документы на всех, с кем мы сотрудничаем. И папочка с подписанным тобой соглашением, кодовой фразой и всеми твоими донесениями там тоже появится. Ну что же, думаю, на этом завершим. Получишь сейчас свой проездной и поедешь домой. Ах, вот еще…

Он вынул из другого кармана две бумажки по пять форинтов.

— Вот, на прожигание жизни! И советую больше проституцией не заниматься, милая моя. Ну, разве что за очень большие деньги!

Забирая десять форинтов (конечно, далеко не те сто пятьдесят фунтов стерлингов, которые она могла бы иметь), Милена спросила:

— А английский шпион? Что с ним будет?

— Будет тоже на нас работать, — ответил, подойдя к двери и нажимая кнопку звонка, Гордион. — Ведь в его номере были установлены камеры, записавшие, как он занимался извращенным сексом с несовершеннолетней, то есть с тобой. За это он мог получить от пятнадцати до двадцати пяти лет наших лагерей. Поэтому он уже подписал соглашение. Ну, встретимся через две недели! Где и когда, тебе еще сообщат!

Трясясь в утренней, практически пустой (все ехали на работу в ином направлении: в Экарест) электричке, возвращаясь обратно домой, Милена все размышляла о том, что, не исключено, вся операция и затевалась с тем, чтобы прижать к ногтю этого англичанина и заставить его поставлять сведения КГБ. Ведь не случайно в его номере оказалась камера, а милиционер привел к нему несовершеннолетнюю.

Но какая теперь была разница?

Милена задремала и едва не проехала свою остановку. Больше всего она боялась реакции родителей, в особенности отца, который, бывало, порол ее ремнем. Однако родители встретили ее радушно, они явно гордились своей дочерью, которая помогла задержать особо опасного преступника.

— О подробностях мне распространяться запрещено, потому что я дала расписку о неразглашении, — отвечала на все вопросы Милена. — И никакой это не подвиг! На моем месте точно так же поступил бы любой гражданин Герцословакии!

Ей позвонили в конце новой недели — она была в школе, на уроке биологии, когда ее вызвали в учительскую. Милена испугалась, что с родителями что-то случилось, но выяснилось, что человек, представившийся ее дядей, на самом деле был Гордионом. Он сообщил ей место и время новой встречи, а также спросил, как продвигаются дела со сбором информации о родственниках Снежаны.

Милене пришлось поднапрячься. Она старательно подслушивала разговоры, которые Снежана вела с приближенными к ней одноклассницами в туалете, в столовой, на переменах, делая кое-какие пометки. А потом даже сумела заполучить приглашение на вечеринку на даче родителей Снежаны, позволивших любимой дочурке перед началом экзаменационного периода еще раз как следует гульнуть.

Милена в завистью осматривала трехэтажный дом из гранита, окруженный высоченными соснами и стоящий на берегу кристально чистого озера. Ей тоже хотелось так жить! Но у ее родителей был садовый участок с крошечной хибарой, где они выращивали картошку, помидоры и баклажаны. Милена ненавидела там вкалывать, но теперь, ссылаясь на подготовку к экзаменам, ей можно было уклониться от поездок за город в переполненном дачном автобусе.

Вместо этого она на иномарках, в компании развеселых друзей Снежаны, отправилась в загородный особняк ее родителей.

Милена только делала вид, что пьет алкоголь, потребляя на самом деле соки и минералку. Все прочие гости быстро напились, языки у них развязались, и многое из того, о чем они говорят, Милена быстро конспектировала, размышляя над тем, что надо бы попросить у Гордиона портативный диктофон, на который она бы могла записывать крамольные высказывания явно не благоволивших к верховной власти в стране представителей провинциальной «золотой» молодежи.

Такой диктофон Милена видела в недавно показанном по Центральному телевидению фильме про Джеймса Бонда. Выходило, что она сама тоже некое подобие агента 007.

А затем начались оргии, в которых Милена участия не принимала. К ней подкатывали несколько молодых людей, но Милена прекрасно помнила, что она на задании. Да и к тому же они не могли сравниться с англичанином, который, конечно, был козлиной-извращенцем, но секс с которым был так хорош и горяч.

Зато, не обремененная участием в секс-марафоне, она могла шататься по дому и участку и записывать, кто с кем и чем занимался.

Такое Милене нравилось.

Гордион, просматривая во время конспиративной встречи записи Милены и выслушивая ее подробные рассказы, заявил:

— Технику пока что не получишь, однако мысль хорошая. Кто кого трахал, в какой позе и с кем вместе, меня не особо интересует. Хотя… Занятно, что дочурка главного эндокринолога вашего города предавалась лесбийским нежностям с внучкой председателя Горсовета. Неплохо, неплохо… Фотоаппарат бы тебе, конечно, не помешал, однако хватит пока что и устных свидетельств. И кто бы мог подумать, что племянник первого секретаря окажется в постели одновременно с девицей и с парнем. Отлично, просто отлично!

Милена ощутила гордость за себя и расцвела от похвалы Гордиона.

— Однако работай над Снежаной, ее папашей и дядькой. Хотя прочие сведения тоже весьма важные. Давай, следующая встреча через две недели, в это же время, здесь же. И мне требуются удобоваримые сведения о причастности дяди из МИДа к шпионажу!

— А что, если он не причастен? — спросила Милена, на что Гордион пролаял ей в лицо:

— Так добудь сведения, что причастен! Задание ясно? Тогда вперед и с песней!

Пришлось как нельзя кстати то, что Снежану бросил ее прежний ухажер, красавец Теймаз, сынок главного режиссера городского театра оперетты. Милена тотчас подставила подруге плечо, утащила за собой в кафе «Зайчонок», где они поглощали разноцветное мороженое с липким малиновым сиропом, и дала как следует выговориться.

А затем они отправились на квартиру к Снежане, где Милена напоила ее коньяком из папочкиного бара. И подруга поведала много интересного — того, что она, будучи трезвой, никогда бы не рассказала.

Милена узнала много крайне интимных деталей о Теймазе, который, как оказалось, был еще тем фруктом. А попутно и о его папочке-режиссере и мамаше-депутатше. Интересен был факт, что мамаша-депутат, как проговорилась Снежана, вместе с ее папашей — вторым секретарем горкома — занимались хищениями социалистической собственности в особо крупных размерах, были связаны с местными криминальными авторитетами и организовали с ними подпольный рынок дефицитных товаров.

Обо всем об этом Милена поведала Гордиону, который остался крайне доволен и даже вручил ей конверт с восьмьюдесятью форинтами. Мать Милены в месяц получала шестьдесят пять.

— Молодчина! А про дядю из МИДа что-то сказала?

— Нет, но я думаю, что никакой он не шпион.

Гордион щелкнул ее по носу.

— Твое дело не думать, а исполнять то, что я, твой куратор, приказываю! Копай под дядьку! Хотя сведения о папаше очень занятные.

Про дядьку накопать ничего не удалось, но Гордион наседал и начал сердиться и даже в последний раз не вручил конверта с деньгами. Тогда Милена приняла нелегкое решение: во время следующей конспиративной встречи она заявила:

— Наконец-то Снежана призналась в том, что ее дядька как-то по пьяной лавочке сболтнул, что его завербовали французы. И что в Париж они ездили, чтобы передать секретные документы. Только какие, она сама не знает.

— Точно французы? — переспросил Гордион. — Наверняка девчонка перепутала. Не французы, а американцы. ЦРУ! А что за документы? О наших военных базах на Адриатике?

Милена клялась и божилась, что ничего более из Снежаны вытащить не удалось, потому что та сама не в курсе.

— Ладно, но это то, что нам нужно. Вкупе с махинациями папаши потянет на солидный срок. Ты молодец! Выпишу тебе премию!

Премия составляла сто пятьдесят форинтов, которые Милена спустила по мелочовке. Гордион не обманул: к экзаменам она, с учетом ее агентурной деятельности, не готовилась вообще, однако выяснилось, что получила хорошие оценки по всем итоговым контрольным и заработала удобоваримый аттестат.

Отец даже прослезился, а мать подарила ей десять форинтов — огромные для нее деньги. Милена с благодарностью приняла дар, впрочем, не сообщая родителям, что накануне потратила просто так в пять раз больше. Родителей она любила: никто не виноват, что они у нее такие простые трудяги!

Все готовились к выпускному вечеру. Платье Милены шила лучшая городская портниха, которой она заплатила за срочность. Но праздника не вышло, потому что накануне выпускного арестовали отца Снежаны, мать Теймаза, а также ряд других городских «шишек». А помимо этого, как шушукались на выпускном, на котором должны были вручать золотую медаль самой Снежане, но которая не появилась, в Экаресте КГБ взял ее дядьку-дипломата, оказавшегося американским шпионом!

Услышав это, Милена почувствовала себя не в своей тарелке и, сказавшись больной, ушла с выпускного. Отец Снежаны, вне всякого сомнения, был преступником и заслуживал серьезного наказания. Как и все прочие личности, которых взяли в городе.

Но о связях дядьки-дипломата с иностранными разведками она ведь все выдумала — под массивным нажимом Гордиона! Получается, что из-за ее россказней под следствием оказался невинный человек.

Она попыталась довести это до сведения Гордиона во время их следующей встречи (была жара, Экарест изнемогал от зноя), но тот и слышать ничего не пожелал.

— Не мути воду, Милена! Понимаю, тебе жалко подругу, однако ее дядька уже дал признательные показания. Он не только на ЦРУ работал, но еще и на австрийцев и, как ты правильно предположила, французов. Вот ведь скот!

Милена смолкла. А что, если дядька и в самом деле был шпионом и она, обвинив его в предательстве Родины, попала пальцем в небо. Или все дело в том, что показания были сфабрикованы, вернее, выбиты из дядьки… О методах КГБ, в особенности в эпоху грозного маршала Хомучека, Милена была наслышана.

— Так что не забивай голову всякой ерундой! Дядька — отработанный материал. Кстати, благодаря тебе я иду на повышение. Однако по-прежнему буду тебя курировать. Ты — крайне ценный кадр!

Раньше его слова стали бы бальзамом на душу, но теперь Милена отчего-то ощущала себя премерзко.

— Его расстреляют? — спросила она упавшим голосом, а Гордион ответил:

— Приговор вынесет справедливый герцословацкий суд. Но я же сказал, что тема закрыта. Итак, у меня для тебя радостные новости. Будешь учиться в Институте международных отношений. Пробить тебе там место было ой как непросто, однако отправлять тебя в какую-то филологическую глушь было бы просто глупо. Ты отлично зарекомендовала себя в деле о шпионаже в МИДе, поэтому надо использовать твои таланты на полную катушку!

Милена поняла: Гордион хочет, чтобы она опять помогала ему фабриковать дела, при помощи которых он сам делал карьеру.

— А может, все-таки лингвистика? Потому что в Институте международных отношений я не потяну. У меня английский никакой, а немецкий еще хуже…

— И поэтому хочешь идти именно на лингвистику? Тебя уже зачислили. А языки подтянешь, к тому же ты туда не столько учиться идешь, сколько Родине служить! Чует мое сердце, что там полно потенциальных шпионов! Или шпионов настоящих.

Милена, вздохнув, смирилась с выбором Гордиона. Что же, если ему нужны шпионы… Но она дала себе слово, что изобретать сведения, даже несмотря на давление со стороны куратора, никогда больше не будет.

Или, во всяком случае, постарается.

— А как насчет карьеры фотомодели? — спросила она. — Вы же обещали!

Гордион окинул ее скептическим взором и произнес:

— А не переоцениваешь ли ты себя, милочка? Впрочем, почему бы не позволить тебе работать на два фронта — институт и столичный бомонд? Там ведь тоже ренегаты и хулители нашей славной системы окопались. Ладно, попробую что-нибудь сделать.

Впрочем, Гордион не торопился сдержать данное слово, так что Милене пришлось еще несколько раз напомнить ему об обещании. В Институте международных отношений она чувствовала себе крайне неуютно: на курсе учились дети очень влиятельных родителей, а также представителей нарождающегося класса предпринимателей, у которых была куча денег.

А ее предки вкалывали на консервном заводе и со шваброй и метлой. Милена чувствовала пренебрежительное к себе отношение, тем более что языками она толком не владела, а преподаваемые предметы были для нее книгой за семью печатями.

— Ты или кому-то дала, или тебя сюда внедрили, чтобы та на нас «стучала»! — заявила ей без обиняков одна из сокурсниц. — Так что колись — какое из этих предположений верно?

Холодея, Милена заявила:

— Ну, пришлось переспать с проректором по учебной части.

Сокурсница, прищурившись, взглянула на нее и заявила:

— Он хоть женат и имеет четырех отпрысков, но на стороне спит только со смазливыми студентиками. Это всем известно. Так что, милочка, ты не шлюха, что было бы приемлемо, а стукачка!

Сердце Милены оборвалось, а сокурсница вдруг тихо добавила:

— Впрочем, как и я сама! Рыбак рыбака видит издалека. У тебя ведь Гордион куратор?

Милена ничего не ответила, а сокурсница хмыкнула:

— Ну да, он намекал что-то о еще одном ценном кадре на курсе. Я все гадала, кто же это. Но учти — это моя «поляна». И «окучивать» курс буду исключительно я. Нам двум тут не развернуться. Так что уходи подобру-поздорову. Иначе придется уйти по-плохому!

Милена переговорила на этот счет с Гордионом. Тот, вытирая слезы смеха с уголков глаз, заявил:

— Ну дает! В два счета тебя раскусила. Впрочем, рыбак рыбака видит издалека, девочка. Ладно, понимаю, что ничего хорошего из вашего тандема не выйдет. Поэтому переведешься в другой институт, попроще. Тот, где будешь единственной моей подопечной.

Спрашивать Гордиона, сколько у него подопечных вообще, Милена не стала. Он сдержал слово — и после мучительного семестра в Институте международных отношений, еще до экзаменов, Милена оказалась студенткой только что открывшегося Института дизайна и моды.

Однокурсники были там совершенно иными, имелись тоже блатные, однако большей частью это были выходцы из простых семей, как и она сама. Милена тотчас почувствовала облегчение — никто ее на задирал, никто не указывал ей на место. Да и учеба была ей по плечу и доставляла удовольствие.

И все было бы отлично, если бы не обязанность собирать информацию и поставлять ее Гордиону, с чем она, однако, справлялась вполне успешно.

Наконец, он сдержал свое слово — и она попала в святая святых, редакцию «Стильного Экареста», располагавшуюся в одной из столичных высоток. Сразу сделать ее моделью не мог даже Гордион, однако Милена получила полставки ассистентки в редакции.

Больше всего она боялась встречи с Лариосиком. Еще бы, ведь все началось тогда с этого ужасного инцидента в сквере около гостиницы «Москва» — места, которого Милена теперь всячески избегала.

Однако ее страхи оказались напрасны: Лариосик, как всегда, в желтом плаще и красных штиблетах, громогласный и безапелляционный, просто-напросто не узнал ее! Впрочем, Милена заметила, как он уставился на ее грудь, пожимая ей руку — и с силой выдернула ее из клешней Лариосика.

— Какая у нас будет работать красавица! — заявил он хрипло. — Прямо хоть на обложку бери!

Милена решила, что никогда и ни за что больше не решится на те безумства, на которые пошла в прошлом году, вообразив, что карьера фотомодели так легка.

Сотрудники в редакции были дружные и немного сумасшедшие, однако все как один влюбленные в свою работу. Попадались и мерзавцы вроде Лариосика, но Милена не сомневалась, что подобные личности имелись в любом коллективе.

А вот главный редактор «Стильного Экареста», надменная величественная Регина заявила без обиняков:

— Тебя нам дали в нагрузку от КГБ. А это значит, что ты, девонька, стукачка. И не пытайся оправдываться! Думаю, человек ты неплохой, однако попалась в сети наших органов. Но это не дает тебе права собирать тут информацию и сбагривать ее в Комитет. Так что учти, ты у меня будешь на особом счету!

А это значило, что Регина постоянно ее шпыняла, давала наиболее тяжелые поручения, никогда не была довольна ее работой и каждый раз, заметив слезы в глазах Милены, со сладкой улыбкой заявляла:

— Выкинуть на улицу я тебя, увы, не могу, так как тебя защищает всемогущая длань КГБ. Однако ведь ты сама можешь уйти от нас, не так ли? Учти, я организую грандиозный праздник по случаю твоего увольнения по собственному желанию!

Но Милена дала себе слово, что не уволится из редакции — и что попадет на обложку «Стильного Экареста». Раньше для этого требовалось переспать с Лариосиком, который по-прежнему отвешивал ей комплименты, а однажды прямо заявил, что если она займется с ним сексом, то карьера ей обеспечена.

Но Милена не хотела попасть на обложку таким образом, к тому же она была уже не та провинциальная дурочка, какой была год назад. И понимала, что если и станет любовницей Лариосика, то это все равно никак ей не поможет: решение о том, какая фотография попадет в журнал и тем более на обложку, в итоге единолично принимала Регина.

А та ни за что не пропустила бы изображение Милены по той простой причине, что ненавидела ее.

Милена пыталась угодить главной редакторше, выполняя все ее поручения быстро и четко. Однако та, не забывая благодарить, тотчас давала ей новое, еще хлеще. Узнав, что Регина обожает кофе с молоком, Милена как-то утром поставила ей большую чашку с оным напитком на стол в бюро. А когда Регина заявилась, она вызвала Милену к себе и, указав наманикюренным пальцем на чашку, пропела:

— Разве я просила? Забери. И делай только то, что тебе приказано делать. Неужели это так сложно понять? Я думала, что на КГБ работают более-менее вменяемые личности.

Милена узнала, что первый супруг Регины, которого она страстно любила, был известным диссидентом, выступавшим против маршала Хомучека, за что поплатился многолетним заключением в лагере, где и скончался от туберкулеза. Регина против власти не выступала, тем более что времена после кончины пожилого диктатора кардинально изменились, однако ненавидела все, что было связано с официозом и в особенности с Комитетом.

Через несколько месяцев Милена стала своей в редакции, заслужив всеобщее уважение и даже восхищение. Однако понимала, что карьера модели ей не светит и что она до конца жизни так и останется нелюбимой девочкой на посылках, в то время как иные в одно мгновение становятся известны на всю страну.

Гордиону Милена старалась поставлять как можно меньше реальной информации из редакции, а когда заметила, что он, наоборот, требует как можно больше, то стала пичкать его светскими сплетнями.

— Мне нужно иное! — заявил он как-то в раздражении. — Наверняка там окопались враги народа. Например, эта ваша главная редакторша. У нее ведь первый супруг был знатным врагом народа!

Милена быстро заявила:

— Да нет, она никогда ничего такого крамольного не говорит. И вообще, она человек неплохой…

Не хватало еще, чтобы по ее вине Регина потеряла работу, а то еще и свободу. Конечно, если бы на ее место пришел Лариосик или кто-то иной, то это значительно облегчило бы участь самой Милены, но девушка помнила о судьбе дяди Снежаны. Тот предстал перед судом, и ему грозил расстрел, однако, на свое счастье, бедолага скончался во время процесса от обширного инфаркта.

— Все враги народа люди неплохие. Пока не начинают вредить нашей великой Родине! — нравоучительно заявил Гордион. — Думаешь, я тебя просто так устроил в редакцию? Модели, как сама уже усекла, из тебя не выйдет, так что собирай информацию об этих подозрительных типах. Они ведь наверняка постоянно выражают недовольство нашим строем?

Коллеги — и в этом он был прав — каждый день хулили действующую власть, беззастенчиво проходились по личностям членов Политбюро, о которых знали массу пикантных историй, травили политические анекдоты и ругали на чем свет стоит социализм. При желании Милена могла бы засадить в тюрьму их всех. Однако вместо этого ответила:

— Да нет, они личности лояльные. Может, только один или два отщепенцы.

— Кто? — пожелал узнать Гордион, и Милена подумала о Лариосике, который в открытую рассказывал своим коллегам-мужчинам о том, как опять «подцепил знатного бабца» и что «она опять для меня в кустах расставилась, а я ее, конечно, послал потом в темный лес».

— Да есть там один, — заявила она. — Лариосиком зовут. Ужасный антисоветчик! Думаю, с ним надо серьезно поработать.

Поэтому когда пару недель спустя Лариосик не пришел на работу, а затем по редакции разнесся слух, что его арестовали прямо в собственной квартире, во время оргии, Милена не смогла сдержать злорадной улыбки. Так ему и надо! За нее саму, за всех тех девушек, которым он морочил голову до нее и склонял к непристойным вещам. И за всех тех, которые теперь ограждены от участи стать жертвами Лариосика.

Регина, вызвав Милену к себе в кабинет, отчеканила:

— У нас же была договоренность. Ты поставляешь своим комитетчикам невинные байки, а за это я держу тебя здесь. Но ты сдала им Лариосика. И не пытайся возразить — ты сдала, кто же еще!

— Я и не возражаю, — тихо ответила Милена. — Только он был похотливым сатиром, и вы это отлично знали и его покрывали.

Регина, уставившись на нее, проронила:

— Какая, однако, высокоморальная особа работает на КГБ! Это что-то новенькое! Ага, понимаю, он наверняка и твоими прелестями полакомился, однако к карьере модели это не привело? Что же, не надо быть идиоткой!

Милена с вызовом посмотрела на Регину и ответила:

— Вы строите из себя святую, а на самом деле способствовали всем этим мерзостям, которыми он занимался. Так чем же вы лучше его? Ничем. Даже еще хуже.

Регина, поднимаясь из-за стола, произнесла:

— Может, ты и права, однако не тебе учить меня жить. Вот потеряешь любимого мужа, которого посреди ночи заберут по ложном доносу, будешь знать. Да, Лариосик был последней сволочью, однако он был последней сволочью, работавшей в руководимой мной редакцией. И никакого права сдавать его Комитету ты не имела. Поэтому проработаешь до конца месяца — и убирайся восвояси!

Милена растерянно посмотрела на начальницу и проговорила:

— Но сегодня двадцать шестое…

Регина расплылась в улыбке:

— Верно подмечено! Вот до тридцатого поработаешь — и убирайся на все четыре стороны. Причем не советую катать на меня «телегу» или навешивать на меня черт знает что. Не поможет. Потому что у меня имеются связи на самом верху!

Милена знала, что эпатажная жена нового Генерального секретаря благоволила к Регине и всячески поддерживала работу «Стильного Экареста».

— А если тебя все равно против моей воли здесь оставят, то я всем расскажу, что ты за птица. И почти у каждого имеется в семье репрессированный. Мы тут тебя со света сживем, девонька, за неделю. Сама с крыши нашей высотки спрыгнешь! И вообще, я уволила бы тебя прямо сейчас, однако у нас ведь тридцатого открытие Недели высокой моды. Вот подсобишь с этим — и больше не приходи. Мне стукачки, как я уже говорила, не нужны!

А тут, как назло, Гордион угодил в больницу с гипертоническим кризом. Милена не знала, к кому обратиться — да и сомневалась, стоит ли обращаться. Даже если Гордион и сумеет сделать так, чтобы она осталась работать в редакции, то Регина все равно не даст ей житья. Да и прочие коллеги тоже, а ведь главная редакторша грозилась рассказать им о том, что Милена попала к ним по линии КГБ.

И почему Гордион действовал так топорно?

Милена всю ночь проплакала, уткнувшись в подушку (обитала она в общежитии института, в котором училась), однако к утру поняла, что ничего уже не изменить. Ведь если ей и удастся зацепиться за редакцию, то она все равно окажется в положении ассистентки. А ей хотелось оказаться перед камерой, пройтись по подиуму, представить новую коллекцию экарестских модельеров на Неделе высокой моды, на которую — невиданное дело! — прибыли известные западные модельеры.

Поэтому-то она и требовалась Регине, поэтому-то та и не могла уволить ее прямо сейчас. Однако тридцатое число станет ее последним рабочим днем. Та самая пятница, когда во Дворце съездов откроется Неделя высокой моды Герцословакии.

Эти дни неумолимо приближались. Вот настала и заветная пятница — в редакции к тому времени царил сущий аврал. «Стильный Экарест» координировал первую в истории социалистической Герцословакии Неделю высокой моды, которая проходила совместно с мэтрами из Парижа, Милана и Лондона и была приурочена к Фестивалю дружбы, организованному под патронажем супруги Генерального секретаря.

День был сумасшедший, телефоны разрывались, Милена не пошла на занятия в университет, так как в редакции работы было невпроворот. Однако благодаря ее организаторскому таланту все проблемы волшебным образом разрешились, и когда Милену вызвала к себе Регина, девушка не сомневалась, что та переменила решение.

Главная редакторша сказала:

— Надо отдать тебе должное. То, что подготовка прошла без сучка без задоринки, по большей части твоя заслуга. Для нашей редакции ты незаменима.

Милена почувствовала легкое головокружение — начальница еще никогда ее не хвалила.

— Но у меня для тебя еще одно задание. Вот-вот придут две девицы, которые с нового месяца станут работать у нас в редакции. Введи их в курс дела. А потом возьми свои манатки и убирайся к чертовой бабушке. Они займут твое место, а ты нам больше не нужна!

Милена поняла, что это конец, Регина не собиралась менять свое мнение. Упрашивать ее Милена тоже не собиралась, как, впрочем, и оказывать давление на главную редакторшу через Гордиона.

Значит, так тому и быть…

Редакционные коллеги в полном составе отбыли во Дворец съездов, а Милена осталась одна в опустевшей редакции. Регина и не подумала о том, чтобы взять ее с собой — хотя бы напоследок, хотя бы в качестве компенсации за ее упорный труд.

Заявились две девицы, которых Милена возненавидела с первой секунды. Они, конечно, ни в чем виноваты не были, однако они пришли, чтобы занять ее место. А ей самой ничего не оставалось, кроме как собрать свои немногочисленные вещи и убраться прочь, в то время как во Дворце съездов шло торжественное открытие Недели высокой моды.

Раздался телефонный звонок. Милена, которой меньше всего хотелось говорить с кем-то из коллег, подняла трубку.

— Миленочка, у нас полная катастрофа! — услышала она вопль новой заместительницы Регины. — Такси с нашими девушками попало в аварию! Бедняжки сейчас в больнице, а у нас через сорок минут начало! Нам нужны две, а лучше — три новые манекенщицы! Организуй их нам живо и приведи их во Дворец съездов.

И повесила трубку. Милена уставилась в стену, на которой висел календарь с Сидни Кроуфорд, чувствуя, что во рту у нее пересохло.

Конечно, она могла быстро позвонить паре-тройке второстепенных фотомоделей, которые бы немедленно изъявили желание отправиться во Дворец съездов.

Или она могла не звонить им…

Войдя в зал для конференций, Милена скептически посмотрела на двух несколько провинциального вида девиц, которым она должна была передать бразды правления, и заявила:

— Едем во Дворец съездов. Вы там требуетесь.

Девицы — не дурнушки, но явно не из разряда манекенщиц — закричали от радости, и Милена вместе с ними вышла из редакции, спустилась в метро и через двадцать минут была у расположенного в самом центре столицы Дворца съездов.

На проходной их уже ждали — и заместительница Регины пришла в ужас, завидев двух девиц, которых презентовала ей Милена.

— Нет, нет и нет! Не может быть и речи о том, чтобы они отправились на подиум! Это же две жирные коровы! Нас западные коллеги элементарно засмеют!

Милена, отлично знавшая, что две девицы были, как точно выразилась заместительница, жирными коровами, пожала плечами:

— Ну, до других я не могла дозвониться. Но разве они так плохи? Впрочем, может, мне самой попробовать? Я ведь брала уроки, как ходить по подиуму, знаю…

Заместительница уставилась на нее, и лицо дамы просветлело.

— А ведь ты — не такой плохой вариант! Как я сама об этом не подумала? У тебя и личико и, главное, фигура что надо! Давай, живо в гримерную!

Милена с бьющимся сердцем последовала за ней и попала в тот мир, в котором так давно хотела оказаться. Стилисты, фотомодели, вешалки с невероятными нарядами. Гомон, крики, смех, слезы…

Она уже стояла перед зеркалом в одном исподнем, и стилист быстрыми мазками наносил ей на лицо тональный крем, как вдруг раздался грозный голос Регины:

— А эта что здесь делает?

Заместительница ответила:

— У нас другого выхода не было, Региночка. Нам и так двух человек не хватает…

— Теперь хватает! — заявила Регина. — Я договорилась с нашими парижскими коллегами, две их девочки пойдут в наших нарядах!

Она указала на двух длиннющих тощих особ, маячивших за ее спиной. Милена поняла, что была так близка к своей цели — и все же потерпела поражение.

— А ты принеси им кофе! — с доброй улыбкой обратилась она к Милене. — А потом можешь идти домой!

Ее позвали, и Регина уплыла прочь, направляясь к расфуфыренному французскому дизайнеру.

И тотчас все те, кто кружился около Милены, перекинулись на двух девиц, что привела с собой Регина. Милена была вынуждена наблюдать, как их облачают в наряды, готовя к выступлению на подиуме.

Милена все еще надеялась на чудо, но чуда не произошло. Наконец кто-то крикнул:

— Экарест готовится!

Француженки, хлопая глазами, конечно, не поняли, что было произнесено на непонятном им языке. Кто-то, всучив Милене в руки бумаги и связку ключей, заявил:

— Веди их на сцену. Их выход через семь минут! А это отдашь заместительнице Регины.

Меньше всего Милена хотела сопровождать француженок на сцену. Однако делать было нечего. А потом… Потом не оставалось ничего иного, кроме как покинуть Дворец съездов и отправиться в институтское общежитие.

На английском (за месяц работы в редакции Милена значительно его улучшила, читая модные журналы) попросила девушек следовать за ней, а затем добавила то же самое на французском (уже около полугода она занималась с репетитором и освоила азы). Те, обрадовавшись, защебетали на французском, а Милена поморщилась.

Они работали в Париже, а она, как фанера, пролетела над этим самым Парижем, не сумев стать фотомоделью даже в Экаресте. Может, все дело в том, что у нее нет таланта? Или, что хуже, она рождена быть не фотомоделью, а работать секретаршей?

Она повела девиц по коридорам к сцене — дорогу Милена знала, так как уже несколько раз за последние месяцы сопровождала показ столичных дизайнеров во Дворце съездов.

Осталось еще чуть-чуть, и они окажутся около сцены. Вдруг одна из француженок заскулила, что ей надо в туалет.

Милена уставилась на нее — а раньше сходить не могла? Или потерпеть, пока показ, и так длящийся всего несколько минут, не завершится?

— О, я всегда так волнуюсь! У меня нервы такие тонкие, — щебетала девица и, не спрашивая разрешения, ринулась к двери с изображением женщины.

Вторая тоже потянулась за ней, Милена попыталась их задержать, но францужанки, уверив, что им потребуется всего минуточка, упорхнули.

Вокруг сновали люди, слышался гомон, с расположенной рядом сцены гремела музыка. Милена снова взглянула на часы — и вдруг в голову ей пришла идея.

Она быстро подошла к двери и дернула ее. Та, конечно же, открылась. Тогда Милена принялась судорожно подбирать ключи со связки тех, что ей вручили, надеясь на то, что один из них подойдет.

Судьба была на ее стороне: подошел второй. Она быстро повернула его в замке, отлично зная, что открыть его изнутри будет нельзя.

Через несколько мгновений она увидела, как ручка дергается, и услышала приглушенные голоса француженок.

— Ах, дверь отчего-то не открывается… Но как же так! Почему она закрыта?

— Потому что я ее закрыла! — пробормотала Милена по-герцословацки и кинулась обратно в гримерную, на ходу сунув бумаги и связку ключей в урну.

— Француженки куда-то делись! — заявила она. — Я на мгновение отвернулись, а они черт знает куда исчезли!

— Экарест — выход через три минуты! — раздался голос в динамиках, и один из столичных дизайнеров, наряды которого должны были сейчас представляться, впал в ступор.

— Сколько вам надо, чтобы одеть меня? — спросила Милена, обращаясь к одной из онемевших помощниц. — Грим на лицо мне уже нанесли.

Им хватило двух с небольшим минут: благо, что в запасе имелись несколько платьев, которые модельер, вообще-то, презентовать не собирался, однако делать было нечего.

Милена босиком кинулась по коридору, держа в руках туфли на высоченных каблуках. Из женского туалета слышались тонкие крики на французском и глухой стук, но по причине всеобщего галдежа никто не обращал на это внимания.

Около выхода на сцену металась заместительница Регины, ломая рука и закатывая глаза. Показ экарестской моды ужа начался, а манекенщицы еще были не все.

— Где они? — в ужасе произнесла заместительница, а Милена, напяливая на ноги туфли и не имея времени их застегнуть, ответила:

— Кажется, их пробил понос или что-то в этом духе. Так что вместо них на подиум выйду я!

Времени на препирательства все равно не было, так как первая группка девиц, уже показавших наряды, вернулась обратно за кулисы.

Милена ступила в свет софитов и, вспомнив то, чему учили на курсах, просто зашагала вперед. Будь что будет…

Перед ней раскинулся огромный зал. Вынырнув из снопа света, Милена увидела сотни, нет, вероятно, даже тысячи людей, уставившихся на нее. Все было, как во сне. Автоматически Милена отметила изумленное лицо Регины, а также мягкую улыбку на физиономии супруги Генерального секретаря, сидевшей между Региной и расфуфыренным иностранным дизайнером.

Милена ощутила необычайный прилив энергии, элегантно развернулась — и вдруг почувствовала, что летит вниз. Ну, конечно же, незастегнутые туфли на высоченном каблуке…

Она попыталась удержать равновесие, но не смогла. И со всего размаху приземлилась на подиум. Лежа на пыльной черной поверхности, спиной чувствуя яркий свет софитов, Милена поняла: это конец.

Она попыталась встать, балансируя руками, сделала еще несколько шагов — и снова полетела вниз. Послышались отдельные смешки и свист.

Милена снова поднялась — и снова упала. Она даже не помнила, как сумела-таки проковылять за сцену, где ее встретила заместительница Регины с побелевшим лицом.

— Что ты творишь, идиотка! Это ведь такой позор! Там супруга Генерального секретаря и все иностранцы. И пресса!

Меньше всего Милена хотела вступать с ней в ненужную дискуссию. Она отошла в сторону, уступая место другим девушкам.

Это, конец, это конец, это конец… Мысль билась в голове Милены, нарастая с каждым ударом сердца.

— Кто пойдет в подвенечном платье? — раздался крик, и Милена, словно очнувшись, отшвырнула туфли, которые все еще держала в руках, в сторону и заявила:

— Я!

К ней тотчас устремилась помощница дизайнера, но заместительница Регины истошно завопила:

— Только не она! Она не умеет ходить на каблуках.

— Умею! — холодно заявила Милена. — Просто так вышло. Ну, вы будете терять время или готовить меня к выходу?

Полминуты — и ее тело облегло феерическое подвенечное платье из серии венцов каждой модной коллекции, которыми завершались демонстрации на подиуме. Кто-то нагнулся, чтобы помочь ей встать в невероятной формы туфли на высоченной платформе, но Милена заявила:

— Я пойду босиком!

Дизайнер заголосил, заместительница Регины начала грубо ругаться, а Милена снова шагнула в свет софитов.

Летчики, которые потерпели крушение самолета и выжили, должны немедленно снова сесть за штурвал. Иначе они никогда больше не смогут это сделать.

Милена грациозно скользнула по подиуму, чувствуя, что ее сердце переполняет радость. Да, это именно то, чего она хотела, к чему она так стремилась.

Она остановилась перед вскинувшей тонкие выщипанные брови супругой Генерального секретаря, начавшей вдруг аплодировать, и остолбеневшей Региной, явно не ожидавшей снова увидеть ее на подиуме.

Милена сделала реверанс, потом покачнулась, и при этом по залу прошел ропот, а затем снова сделала реверанс, и раздались громовые аплодисменты — все поняли, что это всего лишь намек на ее падение в прошлый раз.

Оглушенная хлопками, Милена скользнула за кулисы и позволила помощницам сорвать с ее тела подвенечное платье. На своей свадьбе она ни за что не наденет эту кошмарную тяжеленную робу!

К ней подскочил бледный как смерть дизайнер, и Милене было все равно — пусть он хоть четвертует ее сейчас. Она сделала то, о чем так давно мечтала. И что принесло ей колоссальное удовольствие.

— Милая моя, вы чудо! Они все в диком восторге и снова требуют вас! Жена Генерального в восторге, иностранцы в восторге…

Милену опять облачили в платье, и дизайнер, ведя ее под руку, ступил с ней на сцену. Их приветствовали несмолкающими овациями. Милену ослепили залпы вспышек фотоаппаратов. Однако она увидела стоявшую и мягко аплодировавшую супругу самого могущественного человека в стране.

А вот место рядом с ней было пусто — Регина куда-то исчезла.

Когда Милена снова оказалась за кулисами, то поняла, куда удалилась Регина. Та стояла прямо перед ней. Регина отвесила ей знатную оплеуху.

— Довожу до всеобщего сведения, — заявила она громко, — эта девица работает на КГБ!

Однако ее слова потонули в бравурной музыке, которая разнеслась по залу. Милена же, ничуть не смущаясь, ответила:

— Довожу до всеобщего сведения: Регина покровительствовала сексуальным истязаниям несовершеннолетних со стороны своего заместителя, который, кстати, сейчас под следствием!

Регина побледнела, желая что-то сказать, возможно, снова ее ударить, но в этот момент за кулисами появилась супруга Генерального секретаря со свитой.

Милена, которую не занимал вопрос, услышала ли первая леди Герцословакии то, что она сказала, кинулась в угол, где освободилась от ненавистного платья. А затем направилась обратно в гримерную, чтобы облачиться в свою нормальную одежду.

Через несколько минут туда вошла Регина, все еще бледная, но с дьявольским огнем в глазах.

— Мы получили похвалу из высочайших уст. Точнее, ты получила похвалу! Тобой очень довольны, более того, от тебя в восхищении. Хотят, чтобы ты и впредь выступала на показах мод. Однако я клянусь, что этого не будет! Экарест, по сути, деревня, ты здесь карьеры не сделаешь, даже если у тебя теперь в поклонницах наша мать Отечества!

— Это мы еще посмотрим, — дерзко глядя Регине в глаза, заявила Милена.

— Я тебя опорочу, — прошипела Регина, подойдя к ней. — Я сотру тебя в порошок. Я…

— А я скажу своему куратору, что вы поливали грязью супругу Генерального секретаря и назвали ее «жирной коровой», «напыщенной деревенщиной», «драконом в старомодной юбке» и «обожравшейся свиньей в ермолке». Что, как думаете, тогда будет? И, главное, как долго вы продержитесь еще в главных редакторах?

Регина тяжело задышала, в ее глазах вдруг промелькнул страх.

— То-то же, — заявила Милена. — Тогда предлагаю перемирие. Я по-прежнему работаю в редакции и кормлю своего куратора невинными сплетнями. Согласны?

В этот момент в гримерную ворвались две трепещущие от гнева плоскогрудые француженки, которые, вопя, тыкали пальцем в Милену. Регина, выслушав их, триумфально заметила:

— Ты закрыла их в туалете? Нет, такие в моей редакции работать не будут! Ты уволена! И не грози мне, тебя я точно не боюсь. А теперь извини, мне пора к моей покровительнице. Забирай манатки и катись к черту!

Регина вышла, уводя за собой разъяренных французских моделей, а Милена пожала плечами. Ну что же, она еще посмотрит, чья возьмет. И на работу она в понедельник, конечно же, явится, пусть Регина только попробует выставить ее за дверь. Она приложит все усилия, она будет бороться, она…

Она не позволит разрушить свою мечту, которая уже начала воплощаться в жизнь.

Размышляя над тем, что схватка с Региной, конечно, будет тяжелая и что никто не гарантирует ей победы, Милена вдруг услышала у себя за спиной тактичное покашливание.

Обернувшись, она заметила невысокого, облаченного во все черное мужчину с гривой светлых волос, с завитыми усиками и мушкетерской бородкой. Она определенно где-то уже видела это лицо, причем на страницах журналов — иностранных журналов!

Господи, да это же сам…

Гость подал ей руку, увенчанную перстнями, и сказал на английском с сильным французским прононсом:

— Мадмуазель, меня зовут Жан-Поль Годо! Я в восхищении от вашего мужества и от вашей изобретательности! Босиком на подиуме — до этого не додумался даже я!

Жан-Поль Годо был одним из ведущих парижских модельеров, владельцем дома мод и одним из самых могущественных людей мира глянца и гламура.

Милена, смущенная его замечанием, стала оправдываться. Она ведь всего лишь хотела, чтобы…

— О, не надо оправдываться! Вы, дитя мое, действовали по наитию. И это в нашей профессии самое важное. Вы готовы пойти на все, чтобы достичь успеха. Вы изобретательны. Вы — неотшлифованный бриллиант! И вы та, кто мне нужен.

Милена снова пустилась в объяснения, что…

Месье Годо, взмахнув рукой (с перстнями и черными кружевными манжетами), перебил ее:

— О, к чему слова, дитя мое? Как ловко вы заперли этих двух дурочек в дамской комнате! На вашем месте я поступил бы точно так же. Именно это я и сказал этой занудной старой стерве, которая все время пыталась впечатлить меня — меня! — своими познаниями в истории моды. Что может быть скучнее, чем вчерашний день!

Милена поняла, что под занудной старой стервой Жан-Поль Годо подразумевает Регину. Не успела она подумать о главной редакторше, как та возникла за спиной мэтра и застрекотала на отличном французском, обвиняя, как поняла Милена, ее во всех смертных грехах и принося глубочайшие извинения.

— Эта особа, увы, до недавнего времени работала в моем журнале, однако я только что ее уволила! Я не потреплю, чтобы…

Месье Годо, опять взмахнув рукой (видимо, это был его фирменный жест), перебил Регину:

— Какая небывалая удача! Потому что, мадам, я хотел просить вас о возможности взять эту прелестную юную даму с собой в Париж. Все эти годы я, как и мои коллеги-дизайнеры, искал свою музу — и наконец нашел ее здесь, в Экаресте!

Регина, казалось, была близка к обмороку, а Милена не могла поверить, что сам Жан-Поль Годо сказал нечто подобное.

Он хочет взять ее с собой в Париж?

Подойдя к ней и напрочь игнорируя маячившую за его спиной Регину, мэтр произнес:

— Дитя мое, вы сами не осознаете, насколько талантливы. С какой грацией, с каким неподдельным изяществом вы вышли из конфузливого положения на подиуме. Более того, вы использовали его потом, когда появились в подвенечном платье. Само платье, надо сказать, всего лишь бездарный плагиат жемчужины моей позапрошлогодней коллекции, но не в этом дело. Вы та, кто мне нужен!

Милена не могла поверить, что это происходит с ней. Если это был сон, то она хотела, чтобы он длился вечно.

Жан-Поль Годо сказал:

— Послезавтра я возвращаюсь в Париж. И хочу, чтобы вы полетели со мной. Я предлагаю вам работу манекенщицы в моем доме мод. Дитя мое, вы ведь согласны?

«А я думал, что быть президентом гораздо легче!»

Из частной беседы 54-го президента США Делберта У. Грампа

25 декабря, 0:20–06:30

Прежде чем войти в кабинет Делберта, Милена на мгновение прикрыла глаза.

— Мэм, понимаю, что вам не по себе, — произнес стоявший около нее Грэг Догг, — поэтому снова скажу, что не считаю хорошей идеей…

Милена шагнула в раскрытую дверь кабинета. Заместитель начальника секретной службы последовал за ней.

Все те нескончаемые минуты, пока они следовали от ее апартаментов к кабинету Делберта, Милена думала только об одном:

«Свершилось! Свершилось! Свершилось!»

Не исключено, что на ее лице отразился триумф, потому что Грэг время от времени странно на нее поглядывал, давая краткие пояснения.

Тело обнаружила одна из горничных. Причастность самой горничной к убийству 54-го президента США практически исключена, однако ее уже допрашивают. Из-за урагана «Зимний Белый дом» полностью отрезан от цивилизации — никто, например, команда экспертов из ФБР, АНБ, Министерства внутренней безопасности, сюда в ближайшие часы прибыть не сможет. А ведь это ЧП номер один — впервые с момента убийства президента Кеннеди в ноябре 1963 года властитель Белого дома стал жертвой преступления.

— Он точно убит? — перебила его Милена, и Грэг, указывая рукой на нужный коридор, ответил:

— Точно. Это не несчастный случай и тем более не суицид.

Милена едва сдержала нервный смешок. Делберт был определенно последним человеком на Земле, более того, во Вселенной, как нашей, так и всех параллельных, который бы покончил с собой.

А потом они оказались около кабинета Делберта. Милена сделала шаг, и Грэг вдруг произнес:

— Мэм, мои самые искренние соболезнования. Мне очень жаль.

Посмотрев на Догга, она слабо улыбнулась, но ничего не ответила. Да и что она могла сказать?

«Спасибо, Грэг, очень мило с вашей стороны. А вот мне ничуточки!»

Милена вдруг подумала, что должна вести себя подобающе. И брать пример с Жаклин. Да, ведь ей, как и супруге Джона Кеннеди, пришлось стать вдовой президента. Причем в случае президента Кеннеди до сих пор не было ясности в том, кто это совершил. Убийца-одиночка Ли Харви Освальд или кто-то иной, возможно даже, что и не в одиночку, а в ходе широкомасштабного заговора.

Милена оказалась в президентском кабинете и увидела, что с того момента, как она его покинула, изменилось немногое. Делберт по-прежнему сидел в кресле, повернутом спинкой к двери, а его рука по-прежнему покоилась на подлокотнике.

Господи (и эта мысль вдруг пронзила Милену, как копье), но кто застрелил Делберта?

Она осторожно, словно боясь потревожить спящего супруга, обошла кресло и, затаив дыхание, увидела: он далеко не спит — а убит. Правая часть его черепа превратилась в кровавое месиво: кто-то напрочь снес ее выстрелом. На левой же половине лица застыла маска безмятежности, словно Делберт не ожидал, что некто, по всей видимости, стоявший около него, вдруг выпустит ему в голову пулю.

— В ухо, — услышала она голос Грэга и содрогнулась. — Конечно, необходимо экспертное заключение, но никакие эксперты в течение ближайших часов прибыть сюда не смогут. Так что основываюсь на своих знаниях судмедэксперта: выстрел был произведен примерно час назад!

Милена пожала плечами. Выходит, она спала в тот момент… в тот момент, когда кто-то пристрелил ее мужа?

— Исхожу из того, что некто, находившийся в непосредственной близости от президента, взял пистолет из витрины, приставил к его уху — и спустил курок!

— Из витрины? — переспросила Милена, стараясь не смотреть на мертвого мужа.

Грэг указал на экспонаты президентской коллекции Делберта, а потом на покоившийся на другом краю стола старинный пистолет.

— Судя по всему, выстрел произведен из него. Это же пистолет, принадлежавший самому Джорджу Вашингтону, не так ли? Из которого он стрелялся в молодости на дуэли.

Милена осторожно подошла к другому краю стола, протянула было руки к старинному оружию, но ее остановил окрик Грэга:

— Мэм, прошу вас ни к чему не прикасаться! На пистолете могут быть отпечатки пальцев убийцы, хотя я это практически исключаю, а помимо этого, следы его ДНК.

Отдернув руку, Милена нагнулась и стала рассматривать матовую рукоятку древнего пистолета. Неужели Делберт был застрелен из экспоната своей собственной коллекции?

— Вы случайно не в курсе, был ли пистолет исправен? — произнес Грэг, а Милена, посмотрев на него, медленно проговорила:

— Я в самом деле в курсе. Делберт ведь фанат оружия. Точнее, был им.

Она встала так, чтобы не видеть восседавшего в кресле мертвеца, у которого отсутствовала половина лица.

— И когда он приобрел этот пистолет, кажется, лет семь или восемь назад, то первым делом велел восстановить его огнестрельную функцию и даже как-то сам стрелял из него на одной вечеринке. Более того, пистолет хранился в коллекции заряженным! И об этом, надо сказать, многие знали. Точнее, Делберт сам громогласно заявлял об этом, где только мог.

— Что же, мэм, это многое объясняет, — ответил Грэг. — Потому что убийца не мог, естественно, надеяться на то, что лежащий в витрине стародревний пистолет, во‑первых, исправен, а во‑вторых, заряжен и может быть использован по назначению.

У Милены вдруг вырвался нервный смешок, и она сказала:

— Вы не находите, Грэг, что это более чем странно: пистолет, принадлежавший одному президенту, стал орудием убийства другого?

Она вдруг почувствовала, что дрожит. Приблизившись к ней вплотную, Грэг добавил:

— Мэм, понимаю, как вам тяжело. Еще раз мои соболезнования. Не лучше ли, если вы покинете…

— Нет, не лучше! — ответила быстро Милена, пытаясь взять себя в руки, что, однако, плохо получалось. — Как это все произошло? Кто-то проник в кабинет Делберта и…

Грэг приблизился к креслу с мертвецом и, склонившись над невидимой Милене снесенной выстрелом половиной головы, проронил:

— Судя по всему, убийца находился в кабинете, а не проник сюда тайно, и президент, быть может, даже беседовал с ним. Убийца, к примеру, поддакивая вашему мужу, подошел к витрине, вынул оттуда пистолет, который, как он знал, в рабочем состоянии и даже заряжен, приблизился к вашему супругу, приложил пистолет к его уху. И спустил курок!

Милена, слушавшая Грэга с закрытыми глазами, вдруг поняла: так оно и было. Грэг отлично смог восстановить картину происшествия. Но, собственно, почему: потому что он такой профессионал или потому что знал о том, что произошло здесь на самом деле, гораздо больше, нежели говорил?

— Но ведь звук выстрела из этого древнего пистолета должен быть очень громкий! — заявила Милена. — И наверняка привлек бы внимание или прислуги, или ваших агентов.

Она осеклась, уставившись на работавший телевизор, а Грэг сказал:

— Он орал на полную мощь, когда я вошел. Я отключил звук.

Так точно, Делберт ведь был глуховат.

— И к тому же, мэм, не забывайте, что после избрания вашего супруга президентом в «Зимнем Белом доме» были проведены работы по усилению мер безопасности. Но помимо этого, насколько я помню, в некоторых помещениях была усилена звукоизоляция, так, чтобы снаружи нельзя было подслушать.

Милена поняла, что Грэг прав.

— И одним из этих помещений был, что вполне понятно, кабинет президента. Так что выстрел, и вы верно это заметили, был ужасно громкий, ведь пистолет-то работы середины восемнадцатого века. Однако его элементарно никто не услышал!

— Но почему этот пистолет? — произнесла, чувствуя, что у нее кружится голова, Милена. — Это ведь какой-то абсурд!

— Не скажите, мэм. Во-первых, убойная сила такого старинного оружия, при всем его несовершенстве, намного выше, чем ряда современных моделей. Во-вторых, наш убийца использовал вполне целенаправленно не современное оружие, которое могло бы привести прямиком к нему, а дуэльный пистолет Джорджа Вашингтона, который ваш супруг хранил прямо здесь. Потому что современное оружие можно отследить, каждый экземпляр имеет номер и свою историю, которая расскажет, кто им владел прежде, и продал убийце. Так что древний пистолет из витрины — идеальное оружие, мэм! О, убийца хитер и изворотлив, мэм.

Милена вдруг закричала:

— Вы так о нем говорите, как будто восхищаетесь этим извергом. Кто убил президента, Грэг? Кто?

Заместитель начальника секретной службы несколько мгновений молчал, а потом тихо заметил:

— Прошу прощения, мэм, если оскорбил ваши чувства. Конечно, мои восторги по поводу мнимых интеллектуальных способностей убийцы президента более чем неуместны. Даю вам слово, что убийца будет пойман и предстанет перед судом, и будет приговорен к заслуженной смертной казни, или будет ликвидирован в ходе задержания еще до суда.

Милена закрыла лицо руками. А потом подумала о том, что Жаклин на ее месте ни за что бы не впала в истерику. А вот она сама была на грани оной. Что же, она ведь не Жаклин.

— Это вопрос, который задаю себе и я, мэм. На данный момент могу ответить, что не знаю. Я лично допрошу горничную, которая обнаружила тело президента, однако не думаю, что она к этому причастна, хотя полностью такое исключить нельзя.

Милена снова нервно рассмеялась:

— Уж если кто и убил Делберта, то точно не прислуга!

Она вдруг осеклась. Конечно, не прислуга. А что, если, к примеру, за этим стоит Гордион?

Милена быстро взглянула на нахмурившегося Грэга Догга. Рассказать ему или нет? И поняла, что лучшей подозреваемой в убийстве собственного супруга-президента, чем вдова-иностранка, к тому же уроженка страны соцлагеря, более того, работавшая на КГБ, и не найти.

— Вы хотите что-то сказать мне, мэм? — произнес Грэг, а Милена, понимая, что ничего ему рассказывать не следует, ответила:

— Нет-нет. Просто я думаю, кто это мог быть!

Грэг кивнул и сказал:

— Это вопрос, который нам предстоит выяснить. Однако с учетом того, что «Зимний Белый дом» полностью отрезан от внешнего мира, это может означать одно: убийца — один из нас!

Милена вздрогнула. Да, он ведь прав!

— Вы уверены, что никто не мог проникнуть извне и… И убить моего мужа? — спросила она дрожащим голосом, и Догг отчеканил:

— Это полностью исключено, мэм. Не во время такого урагана. Да и мои люди охраняют все подступы к особняку. И даю руку на отсечение — сюда никто не проник! Однако будет занятно узнать, не покинул ли кто-либо особняк. Мои люди уже выясняют это!

Милена посмотрела на Грэга и вдруг поняла, что он может быть на редкость жестким, вероятно, даже жестоким.

Не поэтому ли от него ушла жена и, забрав дочку, фактически бежала на другой конец страны?

— Грэг, — сказала Милена и запнулась, так как поняла, что в самом деле хотела спросить, отчего он развелся с женой. — Грэг, а кто, по-вашему, за всем этим стоит?

Воцарилась короткая пауза, и Догг ответил:

— Кто-то из тех, кто находится на территории «Зимнего Белого дома», мэм. Или, во всяком случае, до недавнего времени находился. Хотя, как я уже сказал, и подступы отлично охраняются, и я исхожу из того, что убийца все еще где-то в особняке!

Милена кивнула. Что же, она тоже так считала. А что, если Гордион… Она запретила себе об этом думать.

— По сути, мэм, имеется не так много вариантов. Мы ведь все стали свидетелями вручения вашим супругом, ныне покойным президентом, рождественских подарков всего пару часов назад. Вероятно, это и стало причиной преступления!

Милена вздрогнула, ее взгляд упал на золотой поднос, на котором стоял хрустальный графин с темной жидкостью (наверняка столь любимой Делбертом колой!) и хрустальный же бокал.

— Будем откровенны, мэм: президент был не самым легким человеком. И у него имелась масса недоброжелателей и даже врагов. В том числе, как показала сцена в Золотой столовой, и среди членов собственной семьи.

Милена снова вздрогнула.

— Увы, мэм, но не исключено, что мы имеем дело не с политической, а с семейной подоплекой данного преступления. Думается, каждый из близких родственников вашего супруга имел более или менее веские основания, чтобы… чтобы предотвратить осуществление планов, которые озвучил президент во время ужина! Все, кроме вас, мэм!

— Кроме меня? — спросила Милена, и Грэг добавил:

— О да, кроме вас. Ведь, в отличие от бывших жен и детей, а также ближайших сотрудников, вы не только не были подвергнуты критике, но и были награждены шикарным колье. Так что у вас не было ни малейшего повода желать своему супруг смерти. Хотя в дешевом детективном романе именно вы и оказались бы убийцей, мэм!

Милена уставилась на Грэга, и его губы сложились в трагическую ухмылку.

— Приношу свои извинения за очередное неуместное замечание, мэм! Итак, категория подозреваемых номер один: родственники.

Милена быстро перечислила их в уме. Ясна, не желавшая отправляться на лечение в клинику; ее детишки Делберт-младший и Уинстон, не желавшие идти в армию; Злата и Джереми, не желавшие ехать к черту на кулички и лишаться роскошной жизни; Шэрон и даже Эйприл, не желавшие выполнять прихоти Делберта…

Наконец, Тициан. Нет, кто угодно, но только не Тициан. Потому что ее сын к этому ужасу не имеет ни малейшего отношения.

Ни малейшего!

— Категория номер два, мэм: сотрудники.

Стивен и Лоретта, которым было предписано поменяться должностями и которые явно хотели этому воспрепятствовать; Бизз Бартон и Майк Флинт, попавшие в опалу и уволенные со своих должностей — и желавшие отомстить за это Делберту; наконец, эта француженка, не получившая того, что она так страстно желала, и убившая Делберта в припадке ярости. Или Хантер Рогофф: никогда не знаешь, что у нее на уме.

И даже Уилл Фартинг, вице-президент и теперь, после смерти Делберта, новый, 55-й, президент Соединенных Штатов Америки.

Людей убивали и за гораздо меньшее.

— Сюда же относятся, конечно же, и агенты секретной службы, а также многочисленная прислуга «Зимнего Белого дома», мэм.

Милена кивнула. Нет, в то, что убийцей был садовник, она не верила. Тем более что их садовники были премилыми людьми! Только вот имен их она не помнила.

— Категория номер три, мэм: враги нашей страны.

Милена вцепилась в столешницу, чтобы не упасть. Кого он имеет в виду?

— Например, наши китайские партнеры, мэм. Ведь не исключено, что реакция президента в вопросе решения корейского конфликта не совпала с желаниями Пекина. Не забывайте, что сопровождающие китайского посла личности — поголовно представители китайских спецслужб!

Милена кивнула: если бы это было так… Но что-то она сомневалась, что китайцы пошли бы на такую глупость. Хотя Делберт грозил ядерным ударом по Северной Корее и, не исключено, осуществил бы это — и Пекин был категорически против.

И в таком случае немедленная смерть американского президента стала бы идеальным выходом из весьма щекотливого положения на международной арене.

— Категория номер четыре, впрочем, отчасти пересекающаяся с предыдущей: иностранные киллеры или шпионы!

Как, к примеру, затаившийся где-то в «Зимнем Белом доме» Гордион. Милена посмотрела на сосредоточенного Грэга. А что, если он сам…

Нет, исключено, полностью исключено! Как до сегодняшнего вечера было исключено и то, что Делберта могут убить в его собственном поместье, нашпигованном представителями секретной службы. Заместителем начальника которой был именно Грэг. Кто как не он знал, что надо предпринять, дабы убить президента США и выйти сухим из воды, свалив при этом кровавое деяние на кого угодно: родственников, сотрудников, китайцев, шпионов.

— И, наконец, категория номер пять, мэм. Убийца — кто-то случайный! Версия самая маловероятная и даже, я бы сказал, наиболее фантастическая. Потому что представить себе не могу, чтобы кто-то просто так решил застрелить президента США! Или что в «Зимнем Белом доме» действует хорошо законспирированный маньяк.

Милена была того же мнения и, взглянув на Грэга, проронила:

— Благодарю вас. А к какой версии склоняетесь вы сами?

Грэг явно колебался, но наконец произнес:

— Мэм, если вы хотите знать, кого я подозреваю, то должен сказать, что…

В этот момент дверь кабинета распахнулась, и Милена вдруг вообразила, что это вернулся убийца. Однако вместо него в кабинет вкатился Уилл Фартинг, сопровождаемый Стивеном, Лореттой, а также Биззом Бартоном и Майком Флинтом. Следовавший за ним агент секретной службы развел руками, а Бизз Бартон заявил:

— Если это правда, то президент теперь ты, Уилл! И никакой паршивый охранник не может запретить тебе, самому могущественному человеку в мире, войти сюда!

Уилл Фартинг осторожно, с пугливым выражением глуповатого лица приблизился к креслу с мертвым Делбертом, осмотрел рану и заявил:

— Да, это правда! Или Делберт притворяется и всех нас дурит?

Приблизившийся к нему Бизз Бартон, на лице которого играла странная улыбка, заявил:

— Да нет, даже для Делберта это было бы чересчур. В самом деле убит!

Он взглянул на Фартинга и медленно сказал:

— Уволил меня — и умер. Ты видишь, что происходит с теми, кто идет против меня, Уилл?

Милена чуть не ахнула, неужели Бизз Бартон — человек, которого она считала в окружении мужа самым неприятным и самым опасным, сейчас прилюдно признается в убийстве Делберта?

— Что ты хочешь сказать, Бизз? — затрясся Фартинг, нервно поглаживая свои благородные седины, предмет своей гордости.

Бартон вдруг усмехнулся, и это была усмешка сказочного людоеда.

— А то, Уилл, что даже само Провидение решило, что я Америке нужен, а вот Делберт — нет. Поэтому он и умер! Это знак божий!

Он вскинул вверх руку с вытянутым указательным пальцем, и все, за исключением Милены и Грэга, посмотрели на потолок.

— А раз это так, то это значит, господу угодно, чтобы все делалось так, как я советую. Иначе все закончится так!

И он перевел руку с вытянутым пальцем на кресло с мертвым Делбертом.

Милена могла поклясться, что в глазах Бизза горели адские огоньки. Кто он — человек или демон?

Уилл Фартинг вдруг всхлипнул, а Бизз Бартон, тряхнув его за плечи, произнес:

— Ты ведь теперь президент США, Уилл! Кстати, надо озаботиться вопросом приведения тебя к присяге. И тебе потребуется вице-президент. Так и быть, я согласен!

Милена, которая не могла поверить, что эта невероятная сцена разыгрывается перед телом ее покойного, более того, убитого невесть кем мужа, проговорила:

— Надеюсь, присягу новый президент будет приносить не здесь, а в другом месте.

Все, словно по команде, повернулись в ее сторону, и Милена вдруг поняла, что все они хотят одного: чтобы она немедленно исчезла!

Да, Джеки Кеннеди была права — нет ничего более ненужного и бесполезного, чем бывшая первая леди.

И только в этот момент Милена поняла: она и есть бывшая первая леди. Ее статус супруги президента отменился в тот момент, когда некто поднес к уху Делберта дуэльный пистолет Джорджа Вашингтона и спустил курок.

Спустил курок, превращая ее во вдову президента.

Да, она никому не нужна. В особенности учитывая то, что ее муж всем мешал и мертвый гораздо более полезен всей этой своре шакалов, чем живой.

Раскинув руки, подобно зомби, Уилл Фартинг двинулся в сторону Милены.

— Ах, моя дорогая, какая ужасная трагедия! Мои соболезнования, мои самые искренние соболезнования!

Причем говорил он это самым недостоверным и театральным тоном, который Милене приходилось доселе слышать.

Она всмотрелась в лица бывших сотрудников мужа. Никто не скорбит, никто не шокирован. Более того, кажется, они все безумно рады, что так вышло.

Как будто они и убили Делберта!

Не дозволив Фартингу обнять ее и облобызать, Милена холодно заметила:

— Да, ты прав, Уилл. Это воистину ужасная трагедия. И самое время приносить соболезнования. Но не мне, а нашей стране. Потому что отныне ее президент — ты!

И оставив Фартинга с открытым ртом, Милена вышла из кабинета в коридор, который уже заполнялся зеваками.

А в ее голове отчего-то крутилась обидная, но столь справедливая фразочка Делберта о том, что Уилл Фартинг не стоит и пенса.

— Что ты с ним сделала! — раздался мощный рык, и сквозь толпу (растерянные слуги, притихшие родственники, явно не знавшие, как правильно себя вести, агенты секретной службы) к ней ринулась Ясна: плачущая, пьяная в стельку и перепачканная слезами, соплями и косметикой.

— Это она моего Делберта убила! Она, кто еще! — вопила Ясна, вдруг перейдя с английского на родной сербский.

Милена поморщилась и обратилась к Грэгу:

— Позаботьтесь о том, чтобы привести миссис Грамп в чувство. Она явно не в себе. С учетом выпитого ей скотча, впрочем, это совсем не удивительно.

Луи-Огюст, а также Делберт-младший и Уинстон пыталась удержать Ясну, но с таким же успехом они бы могли пытаться остановить мчавшуюся носорожиху.

Впрочем, путь ей преградил Грэг, который отвесил Ясне звонкую оплеуху. Та замерла, икнула и мгновенно притихла.

— Мэм, прошу вас, не нагнетайте ситуацию. Да, подтверждаю: президент Делберт Грамп умер, причем он стал жертвой преступления. С учетом этого прошу сохранять спокойствие и выполнять мои приказания, а также приказания моих людей. Ко всем тем, кто не подчинится, будет применена сила. Это понятно? Оливия!

Возникла невероятно привлекательная, практически модельной внешности высокая молодая женщина смешанного европейско-азиатского происхождения, с черной копной длинных блестящих волос, правая рука Грэга — агент секретной службы Оливия Чанг.

— Позаботься о миссис Грамп. Миссис Грамп, вы меня поняли?

Ясна, которая вдруг из агрессивной превратилась в истеричную, залилась слезами, бормоча что-то на непонятной смеси английского и сербского.

— Мои самые искрение соболезнования, мэм! Но для вас лучше всего пройти в свою комнату и прилечь. Оливия!

Агент Чанг, подцепив Ясну с одной стороны — с другой стороны это сделал пыхтевший изо всех сил Луи-Огюст, — потащила ее к лифту.

Милена стала свидетельницей того, как Грэг в течение считаных мгновений разрядил ситуацию, успокоил толпу и сделал так, чтобы все разошлись.

Повернувшись к Милене, он сказал:

— Мэм, вам лучше тоже пройти в свою комнату. Марк, проводи первую леди.

— Бывшую первую леди, — устало поправила его Милена. — Что же до вашего предложения, Грэг, то я и сама в состоянии.

Грэг взглянул на нее и заметил:

— Мэм, не стоит забывать, что по особняку бродит убийца. И это не предложение, а приказ!

Марк отконвоировал Милену к ее апартаментам, однако, оказавшись около дверей, Милена вдруг вспомнила, что в толпе родственников не заметила Тициана.

Но где был ее сын?

Она вспомнила фразу Грэга о том, что по «Зимнему Белому дому» бродит убийца. А что, если отправив на тот свет отца, он решит приняться и за сына?

Агент Марк, заметив, что Милена зашагала прочь от своих апартаментов, произнес:

— Мэм, прошу вас.

Милена вспылила:

— Я что, арестована? А если нет, то я хочу проведать своего сына. Если желаете, сопровождайте меня и убедитесь в том, что я не намереваюсь прихыкнуть собственного ребенка!

Бесконечные коридоры и лестницы сводили Милену с ума. Она, наплевав на все приличия (вот уж о чем думать в данный момент было глупо!), кинулась бежать. Агент молча бежал за ней.

Вот наконец и дверь комнаты Тициана. Милена толкнула ее — заперта. Женщина забарабанила в дверь, предчувствуя ужасное.

— Ломайте ее! — приказала она обескураженному агенту Марку. — Ну, живо! Или свяжитесь по рации со своим шефом, пусть он отдаст приказ. Мой сын находится в опасности.

Дверь раскрылась, и на пороге возник Тициан: заспанный, с растрепанными волосами, облаченный только в длинные трусы с Симпсонами. Его макушку венчали наушники.

— Мама, что такое? — произнес он, щурясь на свет, а Милена бросилась к подростку и прижала его к себе, покрывая лицо поцелуями. Ее душили слезы. Те самые слезы, которые она не могла выдавить из себя только что, внизу, в кабинете, где стояло кресло с убитым Делбертом.

— Мама, ты что? — сказал недовольными тоном сын. — Ну, чего ты плачешь? Что-то случилось? Отец опять что-то отчебучил?

Милена, подумав о том, что на ее месте Жаклин не стала бы заливаться слезами (в особенности в присутствии намеренно таращащегося в окно, за которым выл ураган, агента секретной службы), проговорила:

— Мальчик мой, отец умер.

Тициан зевнул и, отбрасывая со лба светлые кудри, заявил:

— Ну да, если бы! Глупая шутка, мама. Отец нас всех переживет и до ста, как того хочет, дотянет.

И вдруг умолк, всматриваясь в лицо Милены. Затем вдруг побледнел и спросил:

— Мамуленька, ты что, хочешь сказать, что это правда?

Он вдруг повернулся к агенту секретной службы, и тот, кашлянув, сказал:

— Вынужден подтвердить, мистер Грамп, что ваш отец… Мертв.

Тициан прижал к себе Милену и прошептал по-герцословацки:

— Мамочка, но ведь ты этого и хотела?

И намеренно громко произнес по-английски:

— Инфаркт? Инсульт? Пикантный несчастный случай во время сеанса орального секса с этой француженкой?

Милена заметила удивленное выражение лица агента Марка — не понимает он, что за юношеской бравадой Тициана скрывается попытка отгородиться от кошмарной, невероятной вести.

— Мистер Грамп, вашего отца убили! — поколебавшись, ответил агент. — Мои самые искренние соболезнования!

…Милена медленно прошла в Золотую столовую. За прошедшие с момента обнаружения тела Делберта три часа она успела поговорить по душам с Тицианом, который рыдал, как ребенок, — ведь он, несмотря на все, обожал отца. Отдать распоряжения Хантер Рогофф, которая, надо отдать ей должное, была почтительна и немногословна. Переодеться в скромный черный костюм в стиле Жаклин: она свято следовала ее заветам никогда не уезжать надолго, не прихватив с собой траурный наряд. Жаклин ведь знала, о чем говорила.

Она, Милена Грамп, выходит, теперь тоже.

И Грэга она больше не видела, но понимала, что он приперт к стенке — еще бы, в его присутствии был убит президент США. И единственное, что он мог сейчас сделать, это приложить все усилия, чтобы найти убийцу.

На лестнице она столкнулась с Уиллом Фартингом. Тот, сияя как новый пенни, в окружении свиты несся на всех парах в Малахитовый салон. Заметив Милену, он величественно — как и следует новому президенту — подошел к ней и сказал:

— Ах, милая моя, нам удалось дозвониться до членов Верховного суда. Но никто из них прилететь сейчас во Флориду, конечно, не в состоянии. Тем более по всему побережью ураган бушует. Однако мы получили «добро» на приведение меня к присяге любым человеком, имеющим статус федерального адвоката. Текст присяги у нас тоже есть. Ты ведь не откажешься сопроводить меня?

Милена не стала интересоваться, кто же будет приводить Фартинга к присяге — в толстых волосатых лапах Бизза Бартона (который, к счастью, был не юристом) она заметила явно спертую из кабинета Делберта Библию — ту самую, на которой он приносил свою присягу на ступенях Капитолия почти два года тому назад.

— Рада, что коллизия разрешилась, — ответила Милена, — но я, увы, не в состоянии сопровождать вас.

Фартинг, повеселев, не стал настаивать, а устремился со свитой в Малахитовый салон. Милена не стала напоминать им, что они, вообще-то, в гостях — в гостях у покойного Делберта. Пусть делают все, что пожелают.

Милена знала, что Жаклин обязательно бы присутствовала на приведении к присяге нового главы Белого дома.

И в который раз женщина подумала, что она не Жаклин.

Вместо этого она направилась в Золотую столовую — потому что там, как доверительно сообщил ей агент Марк, шла недостойная семейная грызня, которой следовало положить конец.

— …что меня занимает, каково завещание отца и кому он оставил контроль над своей строительной империей! — донесся до нее визгливый голос Делберта-младшего.

Милена, зайдя в Золотую столовую, замерла. Делберт покинул ее совсем недавно, пожелав всем незабываемого Рождества.

Что же, в одном он оказался прав: Рождество в этом году выдалось действительно незабываемое.

Словно по мановению волшебной палочки все вопли стихли, когда Злата, заметив Милену, усмехнулась и указала дланью на нее.

— Ах, наша новоиспеченная вдова! — пропела она своим серебристым голоском. — Милена, дорогая, это ведь ты папочку застрелила?

Милена, подходя к софе, на которой возлежала Ясна, заметила:

— Твоя мать слишком увлеклась спиртным.

— Ты не ответила на мой вопрос, дорогая! — завопила вдруг Злата. — Это ведь ты убила папочку? Ведь в случае его смерти ты получаешь сто миллионов плюс «Зимний Белый дом» и все свои побрякушки!

Милена, чувствуя на себе неприязненные взоры родственников, тихо произнесла:

— Ты преотлично осведомлена о пунктах завещания Делберта. Но если ты хочешь этим сказать, что у меня была причина убить его, то позволю напомнить, что, согласно этому же завещанию, ты, дорогая, получаешь триста миллионов долларов, а также пятьдесят процентов акций строительной фирмы Делберта! А твои очаровательные близнецы унаследуют от дедушки по двадцать миллионов каждый. Итого: триста сорок миллионов. Неплохо, не так ли?

— Как это — пятьдесят процентов акций? — взревел Делберт-младший. — Не может этого быть!

Милена подошла к бару и плеснула себе на донышко бокала виски. Наверное, даже Жаклин в такой ситуации не отказалась бы от спиртного. Только, конечно, не в таких количествах, как Ясна.

Она не стала прислушиваться к разборкам детишек Делберта, в которые вклинивались тонкий голосок Шэрон и басок пришедшей в себя при упоминании миллионов Ясны.

— Как же вы омерзительны! — проговорила Милена тихо, залпом опрокидывая в себя спиртное, однако родственники, словно по команде, стихли и воззрились на нее.

Хотя какие они ей родственники — стая гиен!

— Где ты была в момент убийства папочки? — снова стала наседать на нее Злата, а Милена поинтересовалась:

— А ты в курсе, когда точно имел место этот инцидент? Интересно знать, каким образом…

Молчавший до той поры Джереми, хмуря идеальные брови, резко заявил:

— Не смей клеветать на мою жену!

Милена, одарив его пасторальной улыбкой, отметила:

— Тогда пусть твоя жена не клевещет на меня.

Супруг Златы, побледнев, произнес:

— Ясно же, что никто из детей не мог поднять руку на своего отца! И что это дело кого-то пришлого, со стороны! Например, тебя, Милена!

Милена, снова улыбаясь, парировала:

— Ну, или тебя, Джереми. Ты ведь, как ни крути, тоже со стороны и пришлый. Как и я.

— Это она, кто же еще! — подала с дивана голос Ясна, а Милена сказала:

— Ну, или ты, моя дорогая. Ты ведь тоже пришлая! Не исключено, что вообще на югославскую разведку работала!

Ясна, пытавшаяся привстать, охнула и полетела обратно на подушки. А Милена, поразившись ее реакции, вдруг подумала: а что, если… Если ее предположение верно?

И Ясна, как и она сама, поставляла информацию в спецслужбы бывшего советского лагеря.

— Оставь мамочку в покое! — снова закричала Злата. — Ты лишила меня папочки, хочешь забрать и мамочку!

— Будь я убийцей, — подала вдруг голос Эйприл, — я бы тоже наседала на других, обвиняя их в том, что они виноваты. Это самый простой способ отвести подозрения от себя!

Началась новая перепалка, в которую включились Ясна и Шэрон. Чувствуя, что голова опять начинает трещать, Милена подумала, что с такими родственниками никакие враги не нужны.

Что не отменяло того факта, что, с большой долей вероятности, один из этих «милых родичей» убил Делберта. Вот только кто?

— Тициан! — произнес вдруг Джереми, и Милене стало не по себе. Поставив пустой бокал обратно, она сказала:

— Тициан в курсе. Он очень долго плакал, а потом наконец уснул. Я запрещаю его беспокоить.

Джереми, мягко улыбаясь, продолжил:

— Твой Тициан ведь обещал убить Делберта. Причем именно что застрелить. Мы все это слышали, ведь так? И у него был повод — вскрылось, что твой сыночек — извращенец!

Милена задохнулась от такой наглости, а Ясна, цокая каблуками, направилась к выходу, твердя на ходу:

— Ну конечно же, Тициан! Он и убил папочку! Если не эта стерва, то ее бастард! Господи, как все просто!

…Милена взглянула в лицо Грэгу и отчеканила:

— Да, мой сын обещал убить Делберта, но поверьте, он делал это во время каждой крупной ссоры. Все же, как и все Грампы, он крайне несдержан на язык.

Они находились в одном из пустых салонов, было почти четыре утра.

— Предположим, мэм, я вам поверю, — нахмурившись, заметил Грэг, — однако мы не имеем права пренебрегать ни единой возможностью.

Милена прошлась по слабо освещенному помещению и сказала:

— Но это просто смешно! Неужели вы в самом деле считаете, что Тициан убил своего отца?

Она обернулась, уставившись на непроницаемое лицо Грэга.

Похоже, он в самом деле так думал. А она еще мечтала оказаться с ним в постели. И, что самое ужасное, до сих пор еще мечтает.

От этого неприязнь к Грэгу усилилась.

— Мэм, я всего лишь выполняю свою работу. И свой долг перед Родиной. И перед вами, кстати, тоже. Разве вас не интересует, кто убил вашего супруга?

Подойдя к окну, за которым бесновалась стихия, Милена ответила:

— Тот, у кого были причины.

Грэг заметил:

— Мэм, на вашем месте я бы не стал публично делать такие заявления. Хотя, безусловно, вы правы. Тот, кто убил вашего супруга, имел на то веские основания.

Голос Грэга был глух и странен. Милена повернулась и уставилась на мужчину.

Догг, словно спохватившись, заметил:

— Во всяком случае, можно предположить, мэм… А ситуация следующая: по имеющимся у меня сведениям, которые сейчас, однако, уточняются моими людьми, никто «Зимний Белый дом» не покидал. Значит, убийца — один из тех, кто в нем находится. Новый президент, Фартинг, дал приказание до рассвета установить личность убийцы и изобличить его. Вашингтон в курсе, однако они не смогут прибыть к нам раньше, чем во второй половине дня, хотя и это маловероятно, так как «Хиллари» разбушевалась не на шутку. Но к тому времени, когда они смогут оказаться во Флориде, я намерен презентовать им убийцу президента — живого или мертвого!

Милена холодно заметила:

— Так ищите же его, Грэг! Но какое я имею к этому отношение? Ведь профессионал — это вы!

Догг приблизился к ней, и Милена снова уловила тонкий аромат его одеколона. Яркие картинки невыразимого непотребства вдвоем с Грэгом на необитаемом острове снова промелькнули у нее в уме.

— Да, мэм, это так. Я — профессионал. Как и мои люди, за каждого их которых я ручаюсь. На данный момент мы единственные, кто может вывести убийцу на чистую воду. Но не забывайте, что в Восточном крыле разместились китайцы — их посол уже оповещен о кончине президента, но не об обстоятельствах этого трагического события. И тем не менее китайцы наотрез отказались пускать нас в свои апартаменты, чтобы мои люди смогли их опросить. А если мы посмеем проникнуть туда силой, их посол грозит разрывом дипломатических отношений. А это, согласитесь, более чем странно: что китайцам скрывать, если они не причастны к убийству президента?

У Милены вырвался вздох облегчения, и она сказала:

— Ну, тогда все ясно! Его убили китайцы!

Грэг прошелся по ковру, и Милена снова уловила аромат его парфюма.

— Понимаю, это было бы проще всего. Хотя, признаюсь, не проще, а как раз сложнее. Понимаете, к какому дипломатическому кризису это приведет? И, не исключено, к самой настоящей Третьей мировой. — Он помолчал и добавил: — Но даже если это китайцы, то не понимаю, зачем им действовать так топорно?

— Чтобы свалить убийство на члена семьи? — высказала предположение Милена, хотя практически не сомневалась, что никакие это не китайцы, а кто-то из родственничков президента. Ну, или Гордион.

А возможно, Гордион, входящий в семью Делберта?

Милена вздрогнула, потому что дверь салона, в котором они находилась, без стука распахнулась, и на пороге возникла агент Оливия Чанг.

— Грэг, — произнесла она и поправилась, заметив Милену. — Сэр, у нас новые данные.

— Ну? — ответил Догг, а Оливия кашлянула. Грэг взглянул на Милену и проговорил:

— Мэм, думаю, нам придется пока что прерваться. Вас проводят в ваши апартаменты. Вам лучше прилечь.

Милена вышла, однако агент, который должен был проводить ее в апартаменты, отвлекся: к нему приблизился хитро улыбающийся Бизз Бартон и стал отдавать какие-то нелепые распоряжения.

Милена быстро подошла к плохо прикрытой двери салона и услышала приглушенный голос Оливии.

— Грэг, мне только что стало известно, что младший сын президента прилюдно грозился убить его. Застрелить!

Милена вздрогнула и услышала ответ Догга:

— Я в курсе. Однако я думаю…

— Не время думать! — раздался громкий голос агента Оливии. — Ты понимаешь, что с нами сделают за то, что мы не уберегли Грампа? А что, если это мальчишка? Он ведь неуравновешенный!

— Уверен, что это не он, — к облегчению Милены, возразил Грэг, а Оливия спросила:

— Почему ты пытаешься ее выгородить? И ее сына?

Милена поняла: речь идет о ней самой.

В этот момент раздался писк рации, а через несколько мгновений довольный голос Оливии:

— Это Санчес. Мальчишка во время беседы только что признался в убийстве отца! Я же говорила, что это он!

Дверь распахнулась, из нее быстрым шагом вышел Грэг, за которым следовала торжествующая Оливия. Милена бросилась вслед за Грэгом.

— В чем сознался Тициан? — крикнула она, а Оливия, схватив ее за локоть, причем пребольно, прошипела:

— Подслушивали наш разговор? А еще первая леди!

С силой вырвав локоть из цепких рук агента Оливии, Милена, напрочь ее игнорируя, заявила, обращаясь исключительно к Грэгу:

— Я имею право знать! Я его мать, а он несовершеннолетний! Учтите, без адвоката он ничего не скажет!

Оливия, хмыкнув, произнесла:

— Он уже и так достаточно без адвоката сказал.

А Грэг, направлявшийся к лестнице, глухо бросил, не оборачиваясь к Милене:

— Мэм, прошу вас следовать за мной!

— Ты что, с ума сошел… — начала Оливия, лицо которой исказилось от ярости, и Милена вдруг подумала, что, не исключено, у Грэга когда-то была с этой особой связь. Они расстались, и Оливия затаила на него обиду. И что она желает занять его место.

— Успокойся, Оливия. Миссис Грамп права, она — мать, а мальчик еще несовершеннолетний. Она же, как мы знаем, единственный родитель.

— А все почему? — заявила громогласно Оливия. — Потому что мальчишка убил своего же собственного отца! Жуть, да и только!

Пока они шествовали к комнате Тициана, Милена судорожно размышляла. Нет, она не верит в то, что Тициан причастен к убийству отца. Это глупость какая-то! Причем глупость несусветная и опасная!

Однако когда они оказались около двери, перевесили сомнения. А что, если в самом деле…

— Мама! — крикнул по-герцословацки Тициан, когда Милена зашла в его комнату. Сын был в майке и трусах. — Эти идиоты не понимают сарказма.

— Требую вести разговор на английском! — заявила Оливия, тотчас кидаясь к нескольким агентам, стоявшим вокруг Тициана и словно взявшим его в плен. — В чем он признался?

— В убийстве президента! — торжествующе заявил один из агентов, а Милена подошла к сыну и, притянув его к себе, поцеловала в лоб.

— Значит, убийство раскрыто по горячим следам, — начала Оливия, а Грэг прервал ее не терпящим возражения тоном:

— Вопросы задаю я. Итак, в чем, собственно, дело?

Один из агентов стал докладывать Грэгу, а Тициан, закатывая то и дело глаза и нервно кусая губы, бормотал по-герцословацки, совершенно в манере своего покойного отца:

— Идиоты, какие же они идиоты!

— Миссис Грамп! — заявил вдруг Грэг. — Прошу заставить вашего сына прекратить ругаться. Хотя бы и на иностранном языке. Причем ему уже было сказано, что здесь мы общаемся только на английском!

Милена подозрительно взглянула на Грэга: как он понял, что сказал Тициан? А потом вдруг до нее дошло, что даже человеку, не владеющему герцословацким, было несложно понять, что означает интернациональное слово «idiot».

Но кто гарантировал, что Грэг знал не только азы?

— А можно теперь я изложу свою версию, сэр? — оскорбительным тоном произнес Тициан, и Грэг, поблагодарив агента, прищурившись, повернулся к нему. Милене стало не по себе. Она взяла сына за руку и проговорила:

— Мальчик мой, ты не обязан свидетельствовать против себя.

Тициан грубо расхохотался (опять же, вылитый отец!) и заявил:

— Мама, неужели ты веришь в то, что я убил отца? Да, он постоянно действовал мне на нервы, я считал и считаю, что он не был готов к роли президента, однако я ведь любил его, черт побери!

Милена заметила тяжелый взгляд Грэга, устремленный на Тициана. Она бы многое отдала, чтобы узнать, о чем тот думает.

— Сэр, — по-прежнему издеваясь, проговорил Тициан, взирая на Грэга. — Когда ваши бравые агенты спросили меня, не убил ли я президента, то я ответил: «Да, всенепременно. Кто же еще, если не я. Причем не только того, кто является моим отцом, но еще и Кеннеди с Линкольном в придачу!»

Милена шумно вздохнула. Господи, это ведь типичный Тициан! Пятнадцатилетний колючий подросток, который любит доводить взрослых до белого каления, намеренно выводить их из себя и, как же иначе-то, давать заумные, выставляющие этих самых взрослых полными идиотами ответы.

Так было и в этот раз! Тициан просто, как принято теперь говорить, стебался над федеральными агентами, а те, приняв его слова за чистую монету, тотчас оповестили начальство, поверив в то, что Тициан сознался в убийстве отца.

— Так и сказал! Слово в слово! — подтвердили агенты, и Милена, выдвинув вперед подбородок, тихо спросила:

— Все разъяснилось? Теперь вы, быть можете, оставите нас в покое и начнете искать настоящего убийцу моего мужа?

Агент Оливия, сверкая глазами, крикнула:

— Он повторил признание еще раз. Грэг, он застрелил президента!

— Не одного, а целых трех! — продолжая издеваться, заявил Тициан. — Папочку, Кеннеди и Линкольна. И безуспешно стрелял в Рейгана и Форда. Сколько раз меня за это на электрический стул посадят?

Милена, держа сына за руку, подошла к двери и сказала:

— Если вы не уйдете, то уйдем мы. Хотя это и комната моего сына.

Грэг сделал жест, и агенты тотчас перегородили им дорогу.

— Извините, мэм, однако ваш сын не покинет комнату. Я хочу с ним поговорить.

— Что значит — не покинет комнату? — теряя самообладание, произнесла Милена. — Вы что, агент Догг, приняли его сарказм за правду?

Грэг, сумрачно посмотрев на нее, проговорил:

— Мэм, ваш сын сделал двусмысленное заявление. С учетом обстоятельств я не могу сбрасывать его со счетов. Конечно, вы можете присутствовать при разговоре, однако я предпочту, чтобы со мной осталась только агент Чанг.

Милена не желала, чтобы ее сына допрашивала, пусть и в тандеме с Грэгом, эта неприятная особа, от которой за версту несло желанием сделать быструю карьеру. Однако Тициан, проведя по волосам рукой, произнес:

— Мамочка, оставь нас, прошу тебя! Думаю, что агент Догг все же более восприимчив к сарказму, чем его подчиненные.

Милена, сопровождаемая прочими агентами, вышла. Таращась в закрытую дверь, она считала минуты, которые текли, словно часы. А что, если Тициану взбредет в голову, как и в случае с подозрениями в «голубизне», опять признаться в том, к чему он не имеет ни малейшего отношения, в убийстве отца-президента?

— Что, ты уже в курсе, что твой сынок убил Делберта? — услышала она скрипучий голос и, повернувшись, заметила Шэрон.

— А что, неужели ты хочешь сообщить нам хорошо законспирированную правду и сама признаться в этом преступлении? — спросила Милена, и Шэрон как ветром сдуло.

— Извините, но мама бывает ужасно глупа. Точнее, она всегда ужасно глупа. Даже в такой ситуации. — Милена увидела перед собой Эйприл. Только девчонки ей не хватало!

Милена ничего не ответила, а Эйприл продолжила:

— Я знаю, это не он. Потому что Тициан совершенно иной. Он… Он хоть и Грамп, но добрый. А ведь истинный Грамп не может быть добрым, не так ли?

Милена взглянула на девушку, а та продолжила:

— Он ведь мне нравился. И нравится… Жаль, что он гей. Но даже если бы это было не так, то у нас все равно не было бы шанса. Он — мой сводный брат. Однако это ничего не меняет, потому что я… я…

Она, вдруг расплакавшись, пробормотала что-то вроде «люблю Тициана», и в этот момент дверь раскрылась, и на пороге возник Грэг.

Милена тотчас потеряла интерес к Эйприл, к тому же та куда-то убежала. Оказывается, недооценила она девчонку, та оказалась совестливой.

— Мэм, прошу, — заметил Грэг, пропуская Милену в комнату сына.

Тициан, притихший и даже, кажется, плакавший, неуклюже сидел на диване, поджав под себя ноги и обхватив их руками.

— Думаю, инцидент исчерпан, однако вашему сыну запрещено покидать комнату. Он под домашним арестом. Мы ведь договорились, Тициан?

Сын кивнул, и Милена вдруг подумала, что Грэг стал бы отличным отчимом.

И, что самое смешное, он теперь вполне мог им стать, она ведь была свежеиспеченной вдовой, к тому же обладательницей солидного многомиллионного наследства.

И обладательницей титула Бывшая первая леди.

— А вот я не согласна, что инцидент исчерпан! — заявила, поджимая губы, агент Оливия. — Быть может, что касается Кеннеди и Линкольна это, конечно, шутка, но что касается президента Грампа…

— И Цезаря я тоже убил, а не Брут! — подал голос с дивана Тициан, а Грэг поднял руку:

— Прекратите оба! Ты, Тициан, отныне перестанешь щеголять своим подростковым сарказмом. Ты, Оливия, попытаешься войти в положение неуравновешенного тинейджера, только что потерявшего отца.

— Это я-то неуравновешенный? — произнес Тициан со смешком, а Милена по-герцословацки заметила:

— Прошу, сделай, как он говорит! Ради меня, сынок!

И быстро перевела эту фразу на английский, добавив:

— Рада, что мой сын больше не под подозрением.

— А я вот так не считаю! — заявила агент Оливия и вышла, громко хлопнув дверью.

— Мэм! — Милена вздрогнула, потому что Хантер Рогофф возникла около кресла, в котором она сидела и набиралась сил, абсолютно неожиданно. — Какие у вас будут приказания?

Милена горько вздохнула и сказала:

— Поверните время вспять, Хантер! Или оживите моего мужа.

— Это вопрос не ко мне, мэм, а к Иисусу, который, кстати, сегодня родился. Тот, кто убил Делберта, остановил свой выбор на весьма неслучайном дне, — ответила Хантер, и Милена вдруг произнесла:

— Скажите, а вы были любовницей моего мужа?

Хантер, ничуть не удивившись ее вопросу, словно ждала его, ответила:

— Да, первой. В это сложно поверить, но это было именно так. Причем я сейчас скажу вам то, о чем никто не знал — кроме Делберта и меня. Девственность он потерял в двадцать три года. Со мной. И я была на шесть лет его младше. Так у вас будут распоряжения, мэм?

Милена снова вздохнула и сказала:

— Спросите у нового президента Фартинга. Кстати, где он?

— Оккупировал Малахитовую гостиную и прилегающий к ней Сиреневый салон, мэм. Кажется, обсуждают новые назначения в администрации. Точнее, мистер Бартон диктует, а новый президент кивает своей столь благообразной седой головой.

Милена усмехнулась — что же, те, кто считал, что Делберт — самый ужасный президент за всю историю, просто не были еще знакомы с Уиллом Фартингом.

— А как настроение у слуг? — осведомилась Милена, и Хантер ответила:

— Препаршивое, мэм. Впрочем, иного было глупо ожидать. Все же Делберт, быть может, и был кошмарным президентом, но при этом он был щедрым хозяином. Правда, Франклина нигде не видно…

— Наверное, спит, — ответила Милена. — Не будите его. Да, сбылось его пророчество, Делберт стал последним президентом, которому он служил!

— Не совсем, — возразила Хантер. — Теперь глава нашей страны — президент Фартинг. Однако не думаю, что Франклин согласится работать на это полное ничтожество. Он и так с большим трудом дал себя уговорить остаться в Белом доме, когда туда въехали вы с вашим мужем, мэм.

Милена расхохоталась. Ей было наплевать, что подумают те, кто мог услышать ее смех.

— Вы неподражаемы, Хантер! Из ваших слов можно заключить, что мы с мужем были не полными ничтожествами!

Хантер Рогофф меланхолично заметила:

— Что правда, то правда, мэм. Знаете, я ведь его любила. И, что самое странное, до сих пор люблю. Не престало мне говорить такое жене, пардон, вдове президента, но это так. Ведь, в сущности, Делберт был неплохим человеком. Просто ему не было суждено встретиться с женщиной, которая его бы любила. Женись он на мне, все бы у него было в порядке. Не стал бы президентом, однако был бы владельцем сети престижных отелей, например. И он до сих пор был бы жив. Если у вас не будет больше распоряжений, то позволю себе удалиться. Уже почти шесть утра, пора готовить завтрак.

Милена проводила взором эту странную особу и задумалась. А ведь Хантер права. Делберт так и не встретил женщину, которая бы его любила, а ту, что его любила все эти годы, упустил.

Она поднялась, чувствуя, что ей необходимо прилечь. Милена вышла в коридор и наткнулась на яростно споривших Бизза Бартона и Майка Флинта. Дефилируя мимо них, она намеренно смотрела в сторону. Ей было все равно, из-за чего они сцепились и что делят на этот раз.

Милена поднялась к себе — и увидела сидевшего на широком подоконнике в коридоре Грэга.

— Мэм, — произнес он, — вы так и не прилегли?

Перед глазами Милены снова замелькали невероятной интенсивности картинки. Она и Грэг в одной кровати…

— Вы тоже, — ответила она. — Кстати, спасибо вам за то, что не обвинили моего сына в убийстве Делберта.

Грэг ответил:

— То, что он невиновен, ясно любому. Однако Оливия желает выслужиться. Да и ваш сын наболтал много лишнего.

— Это у него от отца! — заявила Милена, и в этот момент ожила рация Грэга. Тот, выслушав короткое сообщение, нахмурился и поднялся с подоконника.

— Что-то случилось? — спросила она обеспокоенно. — Что-то с Тицианом?

— Нет, с вашим сыном, мэм, все в порядке. Мне просто доложили, что, если не считать китайцев, которые никого к себе не пускают и отвергают любые попытки вступить с ними в контакт, все, кто вчера был в особняке, находятся в нем и сегодня. Все, за исключением дворецкого президента Франклина, которого со вчерашнего вечера никто не видел!

Милена хмыкнула.

— Уж не подозреваете ли вы его в том, что он — шпион коварных русских и, убив президента, бежал прочь под покровом ночи и урагана «Хиллари»? Отличный сюжет для дешевого романа. Не забывайте, что Франклину около восьмидесяти. И даже топ-шпион в его возрасте не способен на подвиги киношного Джеймса Бонда.

Извинившись, Грэг зашагал прочь по коридору. Милена, чувствуя, что не может допустить, чтобы второй раз за несколько часов под подозрение попал невиновный и явно не причастный к убийству Делберта, устремилась за ним.

— Мэм, вынужден просить вас пройти к себе в апартаменты.

— Грэг, — заявила Милена, — не забывайте, что это дом моего мужа, а теперь, после его смерти, согласно его завещанию, мой!

Они спустились по лестнице и направились в крыло, где обитали слуги.

— Франклин был последним, кто видел президента живым, потому что он принес ему колу и торт, — рассуждал Грэг будто бы с самим собой, однако явно позволяя Милене проследить ход своих мыслей.

— Вы ведь сами не верите, что это он! — заявила в сердцах Милена. — Восьмидесятилетний дворецкий убивает президента США? По какой, скажите мне, причине?

Грэг, ничего не ответив, продолжил рассуждать:

— Конечно, тот, кто видел жертву последним, всегда вызывает наибольшие подозрения. Но мы не знаем, действительно ли был последним, кто видел президента Грампа живым, Франклин или это был убийца.

Они остановились около двери одной из комнат, и Грэг резко постучал. Однако никто не спешил им открыть, из комнаты не доносилось ни единого звука.

— Мои люди уже были здесь, стучали, однако им тоже никто не открыл. Но они сочли, что Франклин встал и бродит по особняку. Однако это, по-видимому, все же не так!

Постучав еще рез, Грэг извлек из кармана какую-то металлическую штучку, вставил ее в замок — и спустя несколько мгновений дверь, тихо скрипнув, распахнулась.

— Мэм, прошу вас остаться в коридоре! Я сейчас вызову своих людей.

Милена, ежась, заметила:

— Господи, а вдруг ему стало плохо при вести о смерти Делберта, вдруг старика хватил инфаркт? И он, беспомощный, лежит на полу и смиренно ждет помощи?

Грэг шагнул в комнату, в глубине которой горел неяркий свет. Милена осталась в коридоре, однако ее вдруг охватил беспричинный страх — и она последовала за Грэгом.

Хотя страх был далеко не беспричинный: а что, если убийца мужа рыщет где-то поблизости?

Милена оказалась в старомодно обставленной комнате — тут жил Франклин, когда вместе с ними прилетал сюда из Вашингтона. Милена заметила ряды книг, старое радио, стол с линялой скатертью, на которой стояла ваза с искусственными цветами, — и услышала восклицание Грэга, донесшееся из смежной спальни.

Она быстро вошла туда — и увидела Грэга, замершего около кровати, на которой вытянулся одетый в свой смокинг дворецкого Франклин. Казалось, что он спит.

Однако он явно не спал, потому что из груди Франклина торчал тускло поблескивавший в рассеянном свете ночника кинжал.

Милена, охнув, оперлась о прикроватную тумбочку, на которой стояла фотография полной темнокожей женщины, покойной жены Франклина, бокал с водой на самом донышке, а также изящная фарфоровая чашка, и быстро отдернула руку.

Она ведь не должна подвергнуть контаминации место преступления. А то, что она находилась на месте преступления, сомнений быть не могло.

— Профессиональный удар, мэм, уж вы мне поверьте. Прямо в сердце. Он умер мгновенно, — произнес Грэг, осматривая окровавленную белую манишку.

— Он ведь точно мертв? — спросила в ужасе Милена, вдруг понимая, что в «Зимнем Белом доме» произошло второе убийство — второе за несколько часов!

— Мертвее не бывает, мэм. Похоже, смерть наступила около шести, если не больше, часов назад, хотя опять же я не эксперт. То есть Франклина убили практически сразу же после того, как был лишен жизни ваш супруг.

— Потому что он что-то знал? Или видел? — прошептала Милена, чувствуя, что ей становится дурно. Хотя она не хотела смотреть, но ее взгляд был прикован к рукоятке кинжала, торчавшего из груди Франклина.

— Вероятно, именно поэтому, — проронил Грэг, осматривая кровать, на которой лежал мертвый Франклин. — Дворецкий мог видеть, как кто-то входит или выходит из кабинета вашего мужа, и убийца решил без промедления избавиться от старика. Вот только как он заставил его улечься во всем параде на кровать и смиренно ждать, пока ему проткнут грудь кинжалом? Хотя он, конечно, мог вернуться к себе и прилечь, а убийца прокрался к постели и вонзил в него кинжал.

Кинжал… кинжал… Милену вдруг осенило, и она вскрикнула:

— Господи, да ведь это кинжал президента Теодора Рузвельта, тот самый, которым он убил во время охоты на Аляске гризли. Кинжал был в коллекции Делберта там, в его кабинете. — Она осеклась и сипло добавила: — В той же коллекции, в которой находился и пистолет Джорджа Вашингтона, из которого был застрелен Делберт.

Грэг, пристально глядя на нее, заметил:

— Кинжал мне тоже показался знакомым, мэм. Я ведь не раз бывал у вашего супруга в кабинете в течение этих двух лет. Только скажите — помните ли вы, был ли кинжал в одной из витрин, когда мы с вами осматривали кабинет? Или уже нет?

Милена закусила губу и неуверенно произнесла:

— Не помню… Извините, Грэг, но просто не обратила внимания. Там ведь масса экспонатов.

Грэг кивнул:

— Мэм, вам не за что извиняться. Я тоже не могу сказать, был ли кинжал или нет, хотя я по роду деятельности обязан обращать внимание на каждую мелочь. Но это мы еще выясним. Страшнее другое… — Он посмотрел на бездыханное тело Франклина и сказал: — Это уже второе убийство, совершенное в отрезанном от внешнего мира «Зимнем Белом доме». Причем второе убийство, совершенное в течение нескольких часов и при помощи экспоната из коллекции вашего мужа. Ведь и президента Грампа, и дворецкого Франклина убили вещью, которая принадлежала когда-то одному из бывших президентов США!

Милена вздрогнула и, чувствуя, что у нее вдруг начинают шевелиться волосы на голове, прошептала:

— Господи, Грэг? Что это значит?

Заместитель начальника секретной службы, насупившись, произнес:

— Это значит, мэм, что мы, по всей видимости, имеем дело с еще одной, шестой, категорией убийц: серийным убийцей, который находится на территории частной резиденции президента США и который совершил, по крайней мере, два убийства, использовав для этого предметы из коллекции вашего мужа, некогда принадлежавшие бывшим властителям Белого дома! — И, помолчав, добавил: — С серийным убийцей, точнее, маньяком-психопатом, который под прикрытием урагана «Хиллари» творит бесчинства здесь, в «Зимнем Белом доме», мэм! И этот маньяк-психопат, мэм, один из нас!

«Стать топ-моделью я смогла, упорно работая над собой и беспощадным трудом добиваясь поставленных целей…»

Милена Грамп, супруга кандидата в президенты США Делберта У. Грампа, в интервью американскому изданию журнала Vogue

Больше всего Милена опасалась, что Гордион заартачится и откажет ей в выезде за рубеж, тем более в Париж, являвшийся центром загнивающего Запада. И элементарно сделает так, чтобы власти Герцословакии отказали ей в выдаче заграничного паспорта.

Однако куратор пришел в восторг от открывавшихся перспектив и заявил:

— Девонька, я всегда верил, что ты — нечто особенное! Иначе бы не подцепил тебя тогда на крючок!

Милена вздохнула, вспоминая свою вербовку в результате идиотского — как еще назвать-то! — инцидента в гостинице «Москва». Это раньше ей казалось, что это кошмарное стечение обстоятельств. А некоторое время назад она поняла, что это была простая комбинация, разыгранная Гордионом при помощи милиционера из стеклянной будки. И все для того, чтобы заполучить нового стукача, точнее, в ее случае, новую стукачку.

— Поедешь! — заверил он ее. — Я все устрою. Проблем никаких не будет. О, мы выходим на международный уровень, девонька! Будешь собирать информацию в самом сердце буржуазного мира и поставлять мне! Мы с тобой такие дела сможем провернуть! Ты так запросто второй Мата Хари станешь!

Кто такая Мата Хари, Милена не знала, но ее это и не занимало: наверняка какая-то старая, давно отбросившая коньки шлюха, на которую ей якобы надо равняться.

А она не собиралась ни на кого равняться. Потому что сам Жан-Поль Годо выбрал не кого-то, а именно ее. И назвал ее своей музой.

В Париж Милена вылетела полторы недели спустя, увозя в чемодане свои нехитрые пожитки, а в голове — наставления Гордиона. Он намеревался превратить ее в шпионку международного класса и при помощи поставляемых ею сведений получить звание полковника, которым бредил уже давно.

Милена же, не переча Гордиону, думала во время их последней встречи, что шпионить ни за кем не собирается. И что, если Гордион и станет шантажировать ее этой дурацкой записью, на которой она занимается садомазосексом с тем симпатичным англичанином, то теперь ей на это решительно наплевать.

Потому что она в Париже, а они по-прежнему в Экаресте!

Однако несмотря на принятое решение, Милена кивала, уверяла, что будет получать директивы из герцословацкого посольства, и старательно записывала в тетрадный лист все то, что требовалось привезти из Парижа Гордиону, его жене, теще, а также сестре и двум теткам.

Этот список Милена разорвала и выбросила, когда вышла на улицу из конспиративной квартиры. Подхваченные летним ветром клочки бумаги полетели в синее небо, и девушка вдруг ощутила, что счастлива.

Но Париж оказался вовсе не таким, как она себе представляла. Точнее, очень даже таким: Елисейские Поля, Эйфелева башня, Триумфальная арка, набережная Сены…

Все это было именно таким, какое она видела на страницах глянцевых журналов.

А вот работа модели и музы Жана-Поля Годо была совсем даже не такой. В его доме моды, расположенном недалеко от площади Бастилии, ее встретили не то что с пренебрежением, а с откровенной враждебностью. Все — помощники и помощницы Жана-Поля, графические дизайнеры, портнихи, даже уборщицы и консьержи — и в первую очередь другие работавшие на Жана-Поля манекенщицы.

Они смеялись над ее ужасным акцентом. Над тем, что она не говорит по-французски. Над ее необразованностью. Над ее привезенным из Экареста гардеробом.

Над всем, буквально над всем.

К концу первой недели Милена, которой Жан-Поль предоставил маленькую квартирку в принадлежащем ему доходном доме, была готова покинуть Париж и вернуться в Экарест, о чем и сообщила мэтру, зайдя в его просторный, заваленный эскизами и образцами материи кабинет.

Жан-Поль, взяв ее за руку, подвел к вольтеровскому креслу, скинул с него кусок золотистой парчи и, усадив Милену на жесткое сиденье, обитое малиновым бархатом, произнес:

— Я ведь сам выходец с Пиренеев. Приехал в Париж с ужасным акцентом — меня здесь никто не понимал или делал вид, что не понимает. Когда я основал свое первое ателье, надо мной все хохотали, крутя пальцем у виска. Еще бы, все рассчитывали, что я разорюсь в течение первого года. Я и разорился. И думал над тем, какой вид самоубийства лучше: броситься с моста в Сену, повеситься в своем ателье или отравиться. Одно я знал точно: возвратиться в деревушку, где я родился и вырос, я не смогу!

— И какой вариант ты выбрал? — спросила Милена, на что Жан-Поль ответил:

— Отраву. Точнее, раздобыть яд было сложно, поэтому я решил накупить у дилеров у Гар-дю-Нор наркоты, смешать ее с моим любимом джином, выпить и заснуть вечным сном на кушетке в моей квартире, под крутящуюся пластинку Эдит Пиаф. Вот ведь было бы хлопот хозяину квартиры, которому я задолжал за полгода и который выставлял меня на улицу!

— И ты выпил? — спросила Милена, а Годо ответил:

— Как видишь, нет. Иначе бы сейчас не находился здесь и не разговаривал с тобой. Просто хозяин вместе с полицией и судебными приставами заявился в тот момент, когда я собирался уже свести счеты с жизнью, и выставил меня незадолго до Нового года на улицу. Я решил, что могу, конечно, напиться и наглотаться «колес» и лечь в сугроб — тогда, поверь, в Париже еще были сугробы! — и замерзнуть. Или элементарно начать все сначала. Кстати, потом, когда во второй год дела пошли лучше, а в третий я из ателье сделал свой дом моды и у меня появились первые шальные деньги, я не стал спускать их на развеселую развратную жизнь, против которой, как ты знаешь, я ничего не имею, я купил тот самый дом, в котором ютился и хотел покончить с собой. У того самого месье, что обзывал меня «сумасшедшим извращенцем» и «полным нулем», выставляя в морозный день на улицу.

Потрясенная его исповедью, Милена вытерла слезу и заметила:

— И ты хочешь сказать, что у меня все получится? А откуда ты знал, что у тебя выйдет? И почему ты решился не напиваться, и не вводить дозу, и не ложиться после этого в сугроб?

Жан-Поль подмигнул ей и протянул:

— Могу, конечно, сказать, что всегда надо идти вперед, что опускать руки грешно и всякое такое. Однако у меня элементарно не было больше денег на дозу или хотя бы дешевую выпивку, потому что, когда меня выбрасывали из квартиры, этот мерзавец-хозяин отобрал у меня всю оставшуюся наличность.

Милена расхохоталась и спросила:

— А на что ты тогда смог основать свое второе ателье?

Ресницы Жан-Поля, который не скрывал, что к женщинам относится равнодушно, затрепетали, и он произнес:

— Ну, тогда мне было двадцать, и мне поступало много предложений от богатых пожилых поклонников. Конечно, я их отвергал, пока у меня была крыша над головой, но, оказавшись на улице, понял, что иногда стоит поступиться принципами ради успеха в недалеком будущем.

Милена вдруг подумала о Гордионе и о том, что накануне в дом мод Годо забредал человечек, представившийся страховым агентом, а на самом деле оказавшийся представителем агентурной сети герцословацкой разведки во Франции. И что он без обиняков заявил, что она не имеет права и думать о том, чтобы вернуться в Экарест и что у него имеется для нее первое задание.

— О чем ты задумалась, дитя мое? — спросил Жан-Поль, беря ее за подбородок унизанными перстнями пальцами.

Милена покраснела, потому как не могла сказать ему, человеку, открывшему перед ней дверь в страну чудес, правду. Или даже хотя бы ее малую толику.

— О том, что ты прав. Правда, скажу сразу, продаваться пожилым поклонникам, и тем более поклонницам, я не намерена.

Жан-Поль просиял:

— О, твой французский, кстати, заметно улучшился! Ты схватываешь все на лету. Думаю, то же самое справедливо и относительно профессии модели. Мадмуазель Лилит, моя добрая знакомая, вернулась наконец в Париж после путешествия по Африке. Она станет твоей метрессой. И кстати, дитя мое, что касается богатых поклонников: всегда найдутся не только пожилые и страшные, но и молодые и красивые!

Мадмуазель Лилит оказалась дамой без определенного возраста, однако, судя по тому, что она часто упоминала свою закадычную подругу Коко Шанель и «золотые двадцатые», ей было далеко за семьдесят.

Когда-то она сама была манекенщицей, затем владелицей школы для манекенщиц, которую выгодно продала и, открыв для себя волнующий мир фотографии, отправилась в путешествие по Африке, запечатлевая на пленку дикие племена и девственную природу.

Ну, или то, что читатели глянцевых журналов подразумевали под дикими племенами и девственной природой.

Кроме того, мадмуазель Лилит была подлинной садисткой, потому что, прохаживаясь вдоль расположенного в ее шикарном доме под Парижем подиума, то и дело пребольно ударяла Милену по ляжкам тонкой резной палкой из черного дерева с платиновым набалдашником.

— Не так, мадмуазель, не так! Господи, вы самая непонятливая и неодаренная из моих учениц! И что такого в вас нашел Жан-Поль!

Когда Милена после очередной злобной тирады расплакалась, плюхнувшись на мраморный пол, мадмуазель Лилит, взирая на старомодные часы на золотой цепочке, дала ей ровно три минуты, а потом, щелкнув крышкой, заметила:

— Время снова приступить к занятиям, мадмуазель! Итак, повторяю…

Милена ничуть не удивилась, услышав сплетню о том, что любовником мадмуазель Лилит в оккупированном Париже был немецкий офицер, высокий чин в гестапо. Она и сама была гестаповкой!

Однако ее методы действовали, и когда Милена в следующий раз прошлась по подиуму в доме моды Годо, то все собравшиеся недоброжелатели, желавшие лицезреть ее окончательное низвержение, прикусили языки.

А кое-кто даже захлопал.

И все же Милена пожаловалась Жану-Полю на мадмуазель Лилит и в сердцах назвала ее «гестаповкой».

Тот прервал ее и заявил:

— Именно она дала мне деньги на мое второе ателье. А вовсе не все эти богатые мерзавцы, которым я требовался исключительно в качестве секс-игрушки. Лилит была влюблена в высокопоставленного гестаповца, это правда. И то, что его убили представители «Сопротивления» незадолго до бегства из города немецких войск, сделало ее такой. Она ведь любит его до сих пор! Они, и это я скажу только тебе, за день до его смерти тайно обвенчались в церкви Сен-Луи-ан-л’Иль.

— Она вышла замуж за гестаповца? — озадаченно произнесла Милена, на что Жан-Поль ответил:

— Дитя мое, очень интересно, за кого выйдешь в свое время ты!

Уроки мадмуазель Лилит не прошли даром (как, впрочем, сыграли свою роль и связи Жана-Поля): через несколько месяцев фотографии Милены были напечатаны в ряде глянцевых журналов. А апофеозом стало ее появление на показе мод дома Годо.

Сразу после этого посыпались заказы — Жан-Поль велел ей требовать в два раза больше и сказал, что очень рад.

— Конечно, ты будешь выступать не только на показах моих коллекций. Но ты навсегда останешься моей музой, Милена! Кстати, я задумал эпатажную серию черно-белых фотографий и хочу, чтобы ты мне позировала!

Скоро Милена переехала в собственные апартаменты на авеню маршала Фоша: она не могла поверить, что такое возможно и что со времени ее отъезда из Экареста не прошло и года.

Но это было правдой.

Она отослала родителям гигантскую посылку, забитую дарами известных дизайнеров, которыми были завалены кладовые дома Годо (каждый желал, чтобы мэтр использовал именно их вещи на своих показах или хотя бы в своих фотосессиях), и думать забыла о Гордионе и странных, более ее не тревоживших товарищах из посольства.

Однако как-то утром, когда Милена, вернувшись после утомительной фотосессии в ночном Версале, дремала, отмокая в ванной, раздался звонок в дверь. Подняв трубку домофона, она услышала почтительный голос консьержки:

— Мадам, к вам некий господин.

Судя по ее сдержанному тону, речь шла опять о каких-то репортерах или, что ужаснее, поклонниках.

— Скажите, что меня нет дома! — заявила Милена в трубку, искренне надеясь, что некий господин отлично услышит ее реплику собственными ушами.

— Он просит передать, что он от Гордиона, — добавила консьержка, и сердце Милены екнуло.

Не может быть, что экарестский кошмар, который она хотела забыть и который, как она была уверена, остался в далеком прошлом, снова настиг ее здесь — в Париже, в шикарном доме времен Третьей империи на авеню маршала Фоша!

— Пропустите его! — заявила Милена и, быстро завернувшись в халат, проследовала через нескончаемый холл к двери.

На пороге стоял невысокий тщедушный человечек, одетый в дешевый серый плащ, — пародия на агента восточноевропейской разведки. Однако повадки у него были, как у уголовника: пялясь на грудь Милены, он прошел в холл и присвистнул:

— А неплохо ты, крошка, здесь устроилась! А мы вынуждены в квартирке на окраине ютиться.

Фраза о том, что по Сеньке и шапка, так и вертелась у Милены на языке, однако она решила не нарываться на ненужные неприятности.

Тем временем тип прошелся в гостиную и в туфлях плюхнулся на дорогую софу, положив ноги на полированный, красного дерева столик.

— Да, очень даже хорошо устроилась, крошка! — повторил он, а потом добавил: — Настало время поработать и на Родину!

Этого-то Милена в прошедшие недели и месяцы опасалась более всего. Ведь понимала, что ни Гордион, ни герцословацкий КГБ ее в покое не оставят.

— Неплохо бы горло промочить, — заявил незваный гость, откровенно пялясь на Милену, а та, запахивая ворот халата, ледяным тоном (которому научилась у мадам Лилит) ответила:

— Вы же на работе. Или при исполнении. Или как это у вас, шпионов, называется…

Тип, резво вскочив с софы, придвинулся к Милене и прошипел:

— Шпионы — это иностранцы. Мы же разведчики! Ну не хочешь подавать, сам возьму. Мы люди негордые.

Он направился к бару и стал бесцеремонно перебирать бутылки с дорогим спиртным. Попробовав чуть-чуть раритетного коньяка, тип чмокнул, а потом самым наглым образом взял бутылку и сунул ее в принесенный с собой портфель. Милена аж онемела от такой беспардонности.

— Родина дала, Родина взяла, — произнес тип нравоучительно. — И вообще, пора тебе отдать Родине должок!

— Возьмете франками или лучше коньяком? — усмехнулась Милена, а тип, подойдя к ней, вдруг схватил ее за воротник халата, дернул, да так, что обнажилась грудь девушки, и заявил:

— Ты тут не строй из себя королеву подиума. Потому что твоей карьере легко положить конец, если только запустить слушок, что ты работаешь на герцословацкий КГБ.

Оттолкнув субъекта, Милена прикрыла грудь и ответила:

— Не думаю, что это кого-то заинтересует.

Тип причмокнул и ответил:

— Ну, я тоже не думаю. А как насчет того фильма, снятого в гостинице «Москва»?

Милена отвернулась. Гордион же поклялся, что уничтожил компрометирующий материал. Или он не соврал и гость просто блефует?

— Публикуйте, — заявила она наконец, снова поворачиваясь лицом к наглецу. — Моя популярность от этого только возрастет. Заявлю, что я жертва режима и что меня, несовершеннолетнюю, изнасиловали по заданию вашего КГБ. Так оно, в сущности, и было!

Тип, тяжело дыша, снова придвинулся к ней, но Милена заявила:

— Ни приближайтесь! Иначе вызову полицию! Хотите дипломатический скандал?

Субъект вздохнул, снова подошел к бару и, взяв еще одну бутылку, повертел ее в руках и также сунул в портфель.

— Ладно, не корчь из себя недотрогу. Я же вижу, что боишься. И это хорошо, потому что ты должна бояться. И, как я уже сказал, Родине заплатить все же надобно. И не только коньяком.

Он хихикнул, а потом, преобразившись, заявил безапелляционным тоном:

— Ты сделаешь все, что я говорю. У Годо крутятся политики, а также их жены. Например, жена президента Франции, жена премьера, а также любовница президента и любовница премьера. Не говоря уж о всякой шушере наподобие министров, депутатов Национального Собрания, а также журналистов и иже с ними.

Милена, ничего не отвечая, пристально смотрела на гостя. Тот же продолжил:

— Сконцентрируй внимание на тех, чьи имена здесь написаны.

Он вынул из кармана сложенный вдвое лист и подал его Милене. Та пробежала его глазами и произнесла:

— Вы хотите, чтобы я на полном серьезе шпионила за самим…

Тип вырвал у нее лист и произнес:

— Имена запомнила? Впрочем, они и так отлично известны. В особенности важны подробности того, что затевается в отношении ГДР. И относительно этого нового международного соглашения по глобализации торговли.

— А что, если я не соглашусь? — проговорила с вызовом Милена, а тип ответил:

— Ну, тогда может случиться все что угодно. Например, желтая пресса получит пленочку с порнофильмом, в котором ты в главной роли. Или копию твоего соглашения о работе на КГБ. Или и то, и другое! В конце концов, кто-то может плеснуть кислоты в твое красивое личико, и тогда карьера модели окажется в прошлом!

По его тону было понятно, что он отнюдь не шутил.

— Ты не понимаешь, девочка, что эти сведения требуются не только нам, но и нашим друзьям в Москве.

— В экарестской гостинице «Москва»? — осведомилась Милена, а тип процедил:

— Не зарывайся. Так же, как мы тебя в Париж послали, мы можем отсюда тебя и извлечь. У тебя ведь отличное прикрытие, причем не ложное, а самое настоящее. Тебя ведь пригласил на рандеву этот самый депутат?

Милена хоть и изумилась, но не подала виду: откуда они могли это знать?

— Вот и раскрути его. Важны любые сведения о боеготовности НАТО. О европейской интеграции. О трениях между союзниками. Ну, и «клубничка» о том, кто с кем спит, кому изменяет и какие государственные деньги крадет.

Милена молчала, а тип, открыв портфель и запихав туда дополнительно еще почти половину бара, подхватил батарею бутылок под мышку и направился к выходу.

— Будь любезна, открой мне дверь, а то руки заняты! Теперь я буду твоим куратором, твоим новым Гордионом. Зайду через две недели.

— Я буду тогда в Риме! — буркнула Милена, а ее новый куратор ответил:

— Ладно, тогда через три. А из Рима привези мне кофе и духи. И открытки с Колизеем и Ватиканом.

Он отчалил, а Милена долго сидела на пушистом ковре, размышляя над тем, что же делать.

Приглашение депутата, чья жена благополучно отдыхала где-то в Скандинавии, она в итоге приняла, хотя изначально не желала это делать. Он хоть и лез к ней с недвусмысленными предложениями, однако Милена, наученная мадам Лилит кое-каким приемам, отшила его в два счета.

Однако во время, надо признать, отличного вечера в одном из самых дорогих парижских ресторанов намотала на ус некоторые факты, которые, как она знала, могли бы понравиться Гордиону.

Когда тот зашел через три недели, он в самом деле остался крайне доволен и даже похвалил ее:

— Молодец, работай и дальше в этом духе! Наши товарищи в Москве наверняка будут довольны.

На этот раз Милена не рискнула спросить, что он имеет в виду: столицу СССР или экарестскую гостиницу.

Тем более что ответ был ей отлично известен.

В течение последующего года Милена регулярно поставляла сведения, которые почерпнула, общаясь с сильными мира сего, — в доме мод Годо, на многочисленных показах коллекций, во время приемов, вернисажей, посещений ресторанов, музеев и закрытых вечеринок. Последние в особенности интересовали нового куратора.

— Скажи, а вы чем там занимались? — донимал ее новый Гордион. — Вы там наркотики принимали и друг с другом напропалую трахались?

Милена, усмехнувшись, отвечала:

— Вам тоже достать приглашение? Если постараться, то получится.

Гордион обычно краснел и переводил разговор на другую тему.

Милена делилась с ним далеко не всей информацией, а наиболее безобидной, в первую очередь светскими сплетнями, которые, впрочем, разбавляла некоторыми не особо важными (и почерпнутыми по большей части из французской желтой прессы) фактами.

Однако Гордион и те, кто в далекой Москве получал поставляемые ею сведения, были довольны.

Милена же все время думала над тем, как ей добиться прекращения сотрудничества. Она понимала, что игра чревата очень большими неприятностями: если ее заметут западные спецслужбы, то мало не покажется.

Но игнорировать требования Гордиона она не могла — он в самом деле мог бы в одночасье положить конец ее карьере. А то и жизни.

Однако на второй год встречи стали все реже и реже, а потом новый Гордион вдруг не пришел на встречу, что вселило в Милену надежду. Она все ждала, что он заявится в самое неурочное время, однако этого все не происходило. Не навещал ее и никто другой из герцословацкого посольства. И она надеялась на то, что ее наконец оставят в покое.

А потом в странах соцлагеря вдруг начали одна за другой происходить «бархатные революции». Не осталась в стороне и Герцословакия. Прильнув к экрану телевизора в нью-йоркском отеле (куда она прилетела на показ мод), Милена с бьющимся сердцем следила за выведенными на улицы танками и людьми, забрасывавшими их цветами.

Через несколько дней последний Генеральный секретарь Коммунистической партии Герцословакии подал в отставку, и страна вдруг решила превратиться в демократию.

Наведя крайне осторожно, через частного детектива, справки, она узнала, Гордион № 2 попался на спекуляции спиртным (уж не тем ли, которое он изъял из ее бара?), также на причастности к различного рода финансовым манипуляциям и связям с алжирскими кланами в парижской криминальной среде. И был в срочном порядке объявлен персоной нон-грата и в течение двадцати четырех часов выслан в Экарест.

Где — вот ведь незадача! — был арестован в аэропорту сразу же по прибытии и скончался, выбросившись, когда его вели на первый допрос, из окна пятого этажа экарестской тюрьмы. Это произошло через два дня после задержания.

Или, как осторожно заметил в своем меморандуме частный детектив, был ликвидирован своими же вышестоящими подельниками, которые боялись оглашения своих имен и предпочли избавиться от попавшегося товарища.

Милена даже выпила за упокой души Гордиона № 2, однако поняла, что опасность еще не миновала.

Карьера Милены шла в гору, ее лицо украшало обложки самых важных журналов индустрии моды как в Европе, так и в Америке и даже в Азии. Ее гонорары, и без того астрономические, росли и росли. Ей приписывали фразу о том, что меньше чем за десять тысяч долларов она не встает с постели.

В действительности это было, по крайней мере, в пять раз больше.

Путешествуя по миру, Милена неизменно возвращалась в Париж, к Жану-Полю Годо, который стал для нее хорошим другом. Как-то она застала его в растрепанных чувствах, потому что скончалась мадам Лилит.

— Как же мне все надоело! — стенал модельер, и на этот раз Милене пришлось успокаивать его и убеждать, что уходить в буддистский монастырь — далеко не самая лучшая затея.

— Какая ты умница, Милена! Ты замечательный человек! И в тебе нет двойного дна, как во всех этих монстрах мира моды и шоу-бизнеса! — плакался, уткнувшись ей в плечо, пьяный Жан-Поль, а Милена лениво потягивала бордо и, щурясь на рубиновые языки потухающего пламени в камине, думала о том, что ее «милый друг» ошибается.

У нее было даже не двойное, а, вероятно, тройное дно.

И почему она думает о том, что бы сказал Жан-Поль, если может узнать это наверняка, попросив его совета? Ведь он был человеком креативным и способным ошарашить вариантом неожиданного решения неразрешимой, казалось бы, проблемы.

Наконец она решилась и произнесла:

— Жан-Поль, я должна тебе признаться. Дело все в том, что я — шпионка! Жан-Поль, почему ты молчишь? Понимаю, что ты шокирован и напуган, но мне нужно знать, как мне поступить. Жан-Поль?

Ответом ей был гренадерский храп: великий Годо спал, прикорнув у нее на плече, и пропустил ее чистосердечное признание.

Наутро Милена ужаснулась, поняв, что накануне перебрала бордо и чуть не угробила себя, а заодно и Жана-Поля. Тот, конечно, ничего не услышал, а если и услышал, то решительно не помнил.

Милена приняла решение никому больше ничего не говорить. Однако понимала, что не может оставшиеся годы жить в постоянном страхе, ожидая звонка в дверь и появления на пороге очередного Гордиона.

Когда по телевизору пошли кадры с народными массами в Экаресте, пытающимися взять штурмом мрачное здание, в котором располагалось центральное управление герцословацкого КГБ и в котором находился архив, то она поняла, что пришло время наведаться на родину.

Иначе могло стать поздно.

Прямо на следующий день Милена вылетела в Экарест и, оказавшись на улицах столицы, вдруг поняла, что то, что раньше казалось ей величественным и грандиозным, сейчас производит впечатление замшелого и провинциального.

Она никому не сказала о приезде в Экарест, даже родителям об этом не сообщила, так как не хотела привлекать ненужного внимания. Наряд Милена выбрала самый непримечательный — плащ с поднятым воротником, нацепила темные очки и хоть и дорогую, но скромной расцветки шелковую косынку из последней коллекции Жана-Поля.

Здание КГБ, который был упразднен одним из первых указов нового президента страны, было оцеплено, потому что архив, как объявили по телевидению, был достоянием народа: его собирались передать на изучение историкам и политологам, а затем опубликовать имена всех без исключения агентов.

Милена не могла допустить, чтобы ее имя было предано огласке. Тем более она понимала, что в первую очередь архив прошерстят, пытаясь отыскать фамилии известных людей.

А она уже стала известной личностью.

Проникнуть на территорию архива КГБ она, конечно, не могла, а если бы и могла, то все равно бы не отыскала свое дело среди многих тысяч папок, надежно сокрытых в подземных бетонных лабиринтах. Поэтому Милена обратилась за помощью к новому министру внутренних дел, чьи подчиненные заведовали изучением архива бывшего КГБ. Узнав, в каком ресторане любит теперь ужинать новая элита, Милена появилась там в очередном творении Жана-Поля — и сразу привлекла внимание находившегося там министра.

— Это же сама Милена! — услышала она восторженный шепот: да, она была самой Миленой, хватало только одного имени, упоминания фамилии даже не требовалось.

Министр подошел к ее столику и произнес:

— Ах, какие гости! И что привело вас в наши края из Парижа? Или Нью-Йорка?

— Желание увидеть вас! — честно призналась Милена, и министр быстро щелкнул пальцами, подзывая метрдотеля:

— Живо отдельный кабинет! Да так, чтобы нам никто не мешал.

…А полчаса спустя министр, уже порядком охмелевший, тискал Милену и шептал:

— Едем ко мне на дачу. Жены нет, она на Адриатике.

Милена согласилась поехать с ним на дачу, кстати, еще не так давно принадлежавшую последнему коммунистическому министру внутренних дел.

Там министр попытался овладеть Миленой прямо на шкуре бурого медведя, расстеленной перед камином, а Милена, отпихнув ошалевшего мужлана, сказала:

— У нас будет сделка, товарищ министр. То есть, конечно же, господин — так ведь теперь принято обращаться друг к другу на моей родине?

Министр, пуская слюни, замотал головой:

— Миленочка, разве тебе что-то нужно? Да ты и так чертовски богата и успешна. Разве тебе чего-то не хватает?

И снова полез к ней с объятиями.

— Именно что не хватает. Моего дела из архивов КГБ.

Воцарилась тишина, в которой Милена слышала, как тикают настенные часы. Министр, сглотнув, произнес:

— Черт, и ты, что ли, тоже?

Милена усмехнулась: надо же, оказывается, демократический министр, призванный вывести на чистую воду всех стукачей советского периода, и сам был таковым!

— Причем мне нужен как оригинал, так и копии. А помимо этого не только из центрального, но и из всех иных архивов. И, разумеется, все копии фильма из гостиницы «Москва». И все это как можно быстрее!

Министр подумал и произнес:

— Тут одними твоими сиськами, Миленочка, не отделаешься. Мне нужно триста тысяч долларов. Наличными.

В итоге сошлись на сиськах и ста семидесяти (это были все накопления Милены за два с половиной года упорного труда моделью).

Пришлось срочно смотаться в Париж, чтобы положить искомую сумму на тайный счет господина министра, а вернувшись, получить от него на той же даче кипу документов, а также три видеокассеты. Судя по ехидной усмешке министра, фильм он посмотрел.

— Хочу, чтобы ты сделала со мной то же, что и с этим белобрысым иностранцем, — заявил он, сбрасывая с себя одежду. — И тогда мы квиты, Миленочка!

Полученные от министра документы, а также видеокассеты Милена сожгла в лесополосе под Экарестом, рядом с большой свалкой, над которой кружилось, каркая, черное воронье.

Затем она навестила постаревших родителей, купила им шикарную квартиру в столице и поняла, что ее тянет обратно в Париж. Делать в Экаресте было больше решительно нечего. Хотя…

Она хотела навестить Гордиона — не того, второго, который был уже мертв и безвреден. А вот как обстояло дело с первым? Тем самым, который знал ее как облупленную?

И который мог в случае необходимости предъявить финансовые претензии, грозясь в противном случае сообщить всему свету некоторые неприглядные сведения из жизни Милены.

Она уже прикидывала, во сколько ей обойдется молчание Гордиона и, главное, где взять на это денег — ведь все накопления ушли на выкуп досье из архивов КГБ. Но когда Милена, получив опять же от министра, в качестве бонуса за выгодную для обеих сторон сделку, информацию, содержавшую настоящее имя и адрес Гордиона, отправилась на окраину Экареста, в район бетонных многоэтажек, то столкнулась во дворе обиталища Гордиона с траурной процессией.

Из подъезда как раз выносили обитый красным кумачом гроб, а всхлипывавший толстый мальчик держал большую черно-белую фотографию с траурной окантовкой: со снимка на нее взирал молодой, но все же легко узнаваемый Гордион.

Затесавшись в толпу, Милена узнала, что «соседушка» скончался от обширного инфаркта, не вынеся того, что его родное ведомство было закрыто и расформировано, а его самого грозили отдать под суд.

— А вы кем ему приходитесь? Племянница с Адриатики? — спросила одна из любопытных соседок-старушек, на что Милена, подумав, ответила:

— Нет, его крестная дочь.

Точнее, созданный Гордионом монстр — или было неверно обвинять в этом покойного: наверное, монстр дремал у нее внутри и Гордиону, хорошему знатоку человеческих пороков, просто удалось его разбудить.

Милена подошла к всхлипывавшему мальчику, кажется, внуку Гордиона, и поинтересовалась, не оставил ли дедушка после себя архив.

— У него в подвале ящики с бумагами стояли, которые он нам трогать запрещал. Говорил, что там находятся его питомцы. Но вчера пришли люди в черных плащах и все забрали.

Милена поразмыслила. Конечно, велик шанс, что копия ее досье, незаконно сделанная и вынесенная за пределы здания КГБ Гордионом, также находилась в этих ящиках, но страха она не испытывала.

Потому что знала, что Гордион ушел в небытие, наконец оставив ее в покое.

Она еще немного постояла, наблюдая за тем, как гроб с телом человека, которого она когда-то так боялась и который теперь был мертв, запихнули в нутро грузовика под разухабистые, бравурные такты похоронного марша, сунула мальчику с портретом стодолларовую купюру и, не оборачиваясь, ушла прочь.

Ушла, оставив свое темное прошлое за собой.

Потом она снова наведалась в ресторан к министру, и тот, просияв, бросился к ней:

— Миленочка, я так и знал, что ты вернешься! Ты ведь в восторге от меня как от мужчины?

Милена не стала травмировать министра, сообщая ему, что как от мужчины она от него не в восторге, а, скорее, в шоке, а поинтересовалась, где находятся документы, изъятые его людьми у Гордиона.

Министр наморщил свой министерский лоб.

— Гм, мои люди ничего у агентов не изымали, но идея превосходная. Надо устроить шмон у бывших кагэбэшников! Сейчас тут многие по Экаресту шатаются, и русские, и американцы. И тырят, где могут, секретные данные. Ничего, пусть тырят — мы их всех одним махом скоро накроем!

Милена не знала, говорит ли он правду или нет. Но от министра ничего так и не добилась.

Она снова вернулась в Париж, и жизнь закрутила ее с утроенной силой. Скоро страх сменился легким беспокойством, а то в итоге исчезло, уступив место занозистой мысли, ютящейся где-то в глубинах подсознания, что кто-то ведь, может, все-таки знает…

Но этот кто-то, если и знал, так и не объявлялся. Ни год спустя, ни пять лет спустя, ни десять лет спустя.

К тому времени Милена, побывав на Олимпе мира моды, начала плавное снижение. Ей было под тридцать, она по-прежнему получала большие гонорары, впрочем, переквалифицировавшись на рекламу парфюма, драгоценностей, автомобилей.

Отец к тому времени скончался, а маму она, став французской гражданкой, перевезла в Париж и поселила с собой.

Увы и ах, дом моды Годо разорился: но предшествовало этому сенсационное убийство Жана-Поля, совершенное его молодым любовником у порога особняка модельера в Сен-Клу. Милена искренне горевала на пышных, практически императорских похоронах Жана-Поля. А спустя неделю после его кончины стало известно, что его дом моды в долгах как в шелках и что его подминает под себя то ли японский, то ли тайваньский конгломерат.

Однако в самый последний момент инвестор дал задний ход, дом моды не получил новой финансовой подпитки и разорился. Милена была даже рада, что Жан-Поль этого не застал, умерев так же, как и жил: феерично и со вкусом.

— Миленочка, тебе пора замуж! — эту фразу Милена слышала от матери не менее раза в неделю. Она знала, что матери хочется понянчить внуков, а поклонников у Милены хватало. Ей несколько раз делали предложение руки и сердца весьма состоятельные люди.

Но дело было даже не в этом. Никто из них Милене не нравился. Да и к тому же она настолько привыкла в жесткому ритму своей зависящей от диктата календаря жизни, что не могла представить, что в одночасье станет женушкой какого-то миллионера.

— Мама, я не собираюсь замуж, — неизменно отвечала Милена, — а вот тебе можно и подумать о новом браке.

Так ей удавалось каждый раз замять эту тему, но чем реже ее приглашали на фотосессии и для участия в показах коллекций и чем больше времени она проводила в парижской квартире, тем чаще в голову лезли мысли о том, что мать, не исключено, права.

Как-то во время одного нудного приема в Нью-Йорке, куда ее пригласили в качестве почетного гостя, Милена, беседуя с архиепископом, вдруг ощутила, что кто-то самым беспардонным образом лапает ее за ягодицы.

Готовая выплеснуть нахалу в лицо шампанское из бокала, который она держала в руке, Милена повернулась и увидела высокого, крупного телосложения мужчину с гривой темных, уже седеющих волос.

— Классная задница! — произнес этот субъект и поднял вверх большой палец. — Так ведь, ваше преосвященство?

Нью-йоркский архиепископ не нашелся, что сказать, а Милена все-таки выплеснула шампанское в самодовольное лицо этого типа, который был, кажется, каким-то эксцентричным нью-йоркским строительным магнатом.

Он же, проведя пальцем по щеке, облизал его и провозгласил:

— Шампанское дрянь! У меня намного лучше! Кстати, у меня все лучше!

И, подмигнув оторопевшей Милене, отошел прочь. Архиепископ, смиренно вздохнув, проговорил:

— Делберт Грамп. Гроза и позор нашего Нью-Йорка. Хотя он себя считает вторым после господа. Или, вероятно, даже первым! Ужасный пошляк и эгоцентрик, но свои миллиарды, надо признать, зарабатывать умеет.

Милена тотчас выбросила из головы этого Грампа — да, фамилия была ей смутно знакома, кажется, не так давно этот субъект развелся со своей то ли второй, то ли уже даже третьей супругой, какой-то третьеразрядной голливудской актриской, и желтая пресса вовсю смаковала детали грязного расставания.

Нет, этот тип точно не по ней! Она никогда не выйдет замуж за подобного горлопана. Никогда!

Когда, покинув прием, Милена вышла на морозный воздух (стоял январь), то увидела, как перед ней затормозил бесконечный белый «Кадиллак» с затемненными стеклами. Дверца распахнулась, и она узрела физиономию Делберта Грампа.

— Ну, залезайте же! Или хотите мерзнуть? Такси сейчас поймать нереально!

Милена решила, а почему бы и нет, пусть этот тип довезет ее до отеля, а там они расстанутся.

И даже на чай ему давать, как таксисту, не придется.

Автомобиль плавно тронулся, а Милена, расположившись на крайне безвкусных, тигровой расцветки кожаных подушках, посмотрела на мистера Грампа. В молодости он явно был красавцем, а теперь, когда ему перевалило за пятьдесят, стал солидным мужчиной. А в неминуемой старости ему грозило превратиться в клоуна.

Закономерная эволюция всех себялюбцев и хвастунов.

— Ну-с, вот и шампусик! — произнес мистер Грамп. — Попробуй, он ведь в самом деле лучше этого пойла на приеме?

Милена слегка пригубила — миллиардер был прав. Грамп о чем-то болтал, потому что, как поняла Милена, обожал слушать только одного человека — самого себя.

Внезапно автомобиль остановился, и Грамп сказал:

— А теперь поднимемся ко мне!

Милена подняла одну бровь и ответила ледяным тоном:

— Прошу отвезти меня в отель!

Грамп усмехнулся и заявил:

— Мы и так в отеле! Самом лучшем в Нью-Йорке и, следовательно, во всем мире. Добро пожаловать в «Грамп-Плаза»!

Выйдя из «Кадиллака», Милена увидела высоченное, сверкавшее в ночи огнями прожекторов здание — недавно выстроенный небоскреб, носивший имя своего владельца, Делберта Грампа. В небоскребе в самом деле располагался в том числе и отель, а на самом верху находились апартаменты миллиардера.

Грамп просто отправился вверх по мраморной лестнице, оставив Милену у автомобиля. Она растерялась: что ей делать — развернуться и отправиться восвояси или пойти за ним?

Она выбрала второе. Золоченый лифт вознес их вверх, и Делберт Грамп хвастливо произнес:

— Это самый дорогой небоскреб в мире! И самый крутой!

Милена поняла, что все, что принадлежало Делберту Грампу, всегда было самое дорогое и самое крутое.

Они оказались в раззолоченном, выложенном розовым и желтым мрамором, малахитом, лазуритом и ониксом трехэтажном пентхаусе Делберта Грампа. Тот, проводя Милену по многочисленным, невероятно дорого и крайне безвкусно обставленным помещениям, называл цену той или иной картины или статуи.

Потом, распахнув дверь балкона, он шагнул в залитую огнями нью-йоркскую ночь. Милена последовала за ним, чувствуя резкие порывы колючего январского ветра.

Перед ней как на ладони лежал весь Манхэттен. Вид был завораживающий и пугающий.

Делберт Грамп, появившись с бутылкой шампанского и двумя хрустальными бокалами, заявил:

— Но лучшее шампанское у меня, конечно, здесь! Попробуй! У нас с тобой есть повод выпить!

Он вырвал пробку, и янтарная жидкость, пенясь, полилась в бокалы. Делберт Грамп поднял свой бокал и посмотрел на Милену. Та понимала, что сейчас попробует шампанское, отвергнет посягательства этого карикатурного типа и отправится к себе в отель, в старомодный и респектабельный «Уолдорф-Астория».

— Так за что же мы пьем? — произнесла Милена, а Делберт Грамп, одним залпом, словно это было дешевое пиво, осушив свой бокал (шампанское, как сразу поняла Милена, действительно было раритетное), ответил:

— За то, что ты станешь моей женой. Выходи за меня замуж! За меня, великого и неподражаемого Делберта Грампа!

«Что мне больше нравится в людях? То, что они такие идиоты!»

Делберт У. Грамп во время теледебатов в ходе президентской кампании

25 декабря, 06:30–09:05

Милена, выбежав из комнаты Франклина, на мгновение прислонилась к стене и закрыла глаза. Она чувствовала, что ее колотит.

В «Зимнем Белом доме» действовал маньяк-психопат, который убил сначала Делберта, а теперь безобидного престарелого дворецкого при помощи предметов, некогда принадлежавших предыдущим президентам США.

А ночь, в течение которой были совершены эти кровавые преступления, все длилась и длилась, никак не желая завершиться — эта одна из самых долгих ночей уходящего года, полная ужаса, смертей и инфернальных завываний никак не идущего на спад урагана «Хиллари».

И когда же это наконец закончится!

Вышедший за ней Грэг Догг произнес:

— Мэм, понимаю, что вам тяжело. И очень страшно. Поэтому разрешите мне проводить вас до ваших апартаментов и…

— Предлагаете мне запереться там, ожидая, что маньяк заявится ко мне? — закричала Милена, чувствуя, что в ней закипает злость. Злость на Грэга. На покойного Делберта. На саму себя. На ураган «Хиллари»…

— Он к вам не заявится, мэм, даю вам честное слово, что приложу все усилия, чтобы…

— Не ко мне, так к моему сыну? — Слезы градом катились по щекам Милены. — К кому-то из моих любимых родственничков? Почему, почему это происходит, Грэг?

Она заплакала и, не контролируя себя (или контролируя себя как никогда в жизни), бросилась на грудь Грэгу.

Милена ощутила тепло его тела, почувствовала аромат его дезодоранта, услышала ровное биение его сердца.

— Вы не боитесь, Грэг? — спросила она, поднимая заплаканное лицо и любуясь мужественными, словно высеченными из камня чертами Грэга.

— Мэм, мне по долгу службы запрещено бояться. Тем более в такой ситуации. Но разрешите вам дать платок, мэм. У меня был где-то тут, в кармане…

Милена, хоть и не была маленького роста, встала на цыпочки и потянулась — так, чтобы ее губы оказались около губ Грэга.

— Грэг, — прошептала она, — о, Грэг! Мне так хочется, чтобы ты…

Она хотела сказать «…поцеловал меня», ибо это было то самое, чего ей хотелось более всего, несмотря на убийство мужа, трагическую гибель Франклина и тот факт, что где-то поблизости рыскал кровожадный и явно абсолютно свихнувшийся маньяк, зацикленный на президентских раритетах.

Но в этот момент запищала рация Грэга, и он, вместо того чтобы проигнорировать ее и впиться в губы Милены, отодвинулся и произнес:

— Мэм, это может быть жизненно важно. Прошу извинить меня, мэм. Вот, кстати, и бумажный платок для вас.

Вручив ей шуршащую салфетку, Грэг принялся беседовать с кем-то из подчиненных. Милена, все еще стоя спиной к стене, вдруг ощутила, что ее душит хохот.

Она, первая леди США, хотя бы и бывшая, предлагает себя этому надменному красавцу, — а тот отшил ее, сославшись на какие-то неотложные дела!

Однако тотчас устыдилась своих мыслей: неужели она бы предпочла, чтобы Грэг, наплевав на всю сложность ситуации, в которой они оказались, прыгнул к ней в койку и предавался с ней сексуальным экзерсисам (всем тем, о которых она мечтала, изобретая историю о необитаемом острове), наплевав на тот факт, что в «Зимнем Белом доме» орудует маньяк-садист?

Вот именно такой Грэг — собранный, твердый, как скала, и не поддающийся искушениям — был ей гораздо ближе, чем другой, похотливый, сладострастный и столь откровенно похожий на Делберта.

На покойного Делберта.

— Мэм, вынужден просить вас пройти со мной. Мои люди сейчас прибудут сюда и займутся сбором улик на месте второго убийства.

Милена подчинилась и, отправившись в обратный путь по длиннющему коридору, спросила:

— Кто он, Грэг?

Тот, идя чуть поодаль, словно прикрывая ее своей широкой спиной, ровным тоном заметил:

— Кого вы имеете в виду, мэм?

— Грэг, вы прекрасно понимаете, кого я имею в виду! Убийцу! Маньяка! Того, кто застрелил Делберта и заколол Франклина. Вы же сами сказали, что он — один из нас, тех, кто находится в «Зимнем Белом доме». И вы наверняка подозреваете кого-то определенного, Грэг, я ведь права?

Он молчал, а Милена поняла: да, она права. Грэг определенно кого-то подозревал. И она должна была узнать, кого же именно.

— Так кто он, Грэг? — повторила она свой вопрос.

Мужчина внезапно остановился. Милене вдруг сделалось страшно, очень страшно. Грэг медленно развернулся, и, словно наваливаясь, на нее, произнес:

— Вы хотите знать, кто он?

И больше всего едва не попятившаяся Милена боялась, что Грэг Догг, человек, которого она до безумия хотела и который был столь недостижим, сейчас дьявольски усмехнется и проронит:

— Это же так просто, мэм. Он — это я!

И вслед за этим, утробно рыча, бросится на нее с ножом, пистолетом или топором, принадлежавшим одному из предыдущих хозяев Белого дома.

Но вместо этого Грэг проговорил:

— И я тоже очень хочу, мэм. Однако я не знаю. Пока что не знаю. Но сделаю все, чтобы узнать и… И самолично убить этого монстра, мэм! Вы уж мне поверьте!

И Милена поверила — моментально и беспрекословно.

Завтрак, начавшийся, как и было заведено, ровно в восемь, больше походил на пьесу абсурда. Тот, кто всегда заявлялся в восемь утра, был мертв, а его близкие с бледными лицами апатично жевали, пытаясь изобразить некоторое подобие нормального приема пищи.

Милена была крайне признательна Хантер Рогофф, что та, несмотря на убийство Франклина, ни на йоту не отклонилась от заведенного ритуала. Тосты были, как всегда, хорошо прожарены и хрустящи, кофе — выше всяческих похвал.

Когда — с опозданием — в Золотой столовой появился не отрывающий глаз от мраморного пола Тициан, то Ясна, резко отодвинув стул, заявила:

— Я не желаю есть за одним столом с этим грязным убийцей моего любимого мужа!

Милена, отыскав глазами Хантер, произнесла:

— Прошу вас, подайте миссис Грамп завтрак на кухне для прислуги!

Ясна, бормоча грязные сербские ругательства, выбежала (насколько позволяла ее грузная фигура и многочисленные, уже с утра нацепленные на бюст драгоценности) прочь, а оставшийся по причине кончины Делберта без работы стилист Луи-Оливье, причитая и вскидывая руки, унесся за ней.

Тициан плюхнулся вдали от всех и, взяв тост, принялся его жевать. Милена ободряюще улыбнулась, а сын, воткнув в уши наушники, отвернулся.

Милена, попивая кофе, переводила взгляд с одного милого родственника на другого. Вероятно, убийца кто-то из них. Но возможно ли это?

Почему, собственно, нет?

Например, та же Ясна — на ее месте Милена бы тоже разыгрывала безутешною вдову, хотя безутешной вдовой была, вообще-то, она сама, ибо Ясна развелась с Делбертом добрую четверть века тому назад.

Их детки, например, Делберт-младший и Уинстон?

Милена заметила, что медленно жующие и о чем-то шушукающиеся братья выглядели подавленными.

Злата и Джереми, как всегда, безупречно одетые, тоже вели неспешную беседу.

Или, к примеру, Шэрон или даже Эйприл?

Милена улыбнулась девушке, подумав, что не такая уж та и плохая. Вообще-то, даже хорошая. Вот если бы только она не приходилась Тициану сводной сестрой…

Сын же больше и не глядел в сторону Эйприл, и Милена была этому рада. Что же, значит, все обошлось.

Раздались громкие голоса, и в Золотую столовую вошел новый президент, Уилл Фартинг, окруженный своей свитой, полностью состоявшей из людей Делберта. Милена заметила, что около них крутится и агент Оливия — интересно, неужели она пытается втереться в доверие новому главе страны и заполучить место Грэга?

— Доброе утро! — произнес Фартинг, ослепительно улыбаясь, и Милена отчего-то вспомнила злую шутку мужа, что Уилл Фартинг сияет, как новый пенни. И при этом не стоит ни пенса.

Он уселся во главу стола и заявил:

— Как вы знаете, имело место второе убийство, однако этому немедленно будет положен конец!

При этом он выразительно взглянул на агента Оливию, и та подобострастно кивнула. Милена оглянулась, ища глазами Грэга, но того нигде не было.

— Как вы знаете, из-за урагана «Хиллари» Интернета в «Зимнем Белом доме» временно нет, однако у нас остались конвенциональные средства коммуникации. Команда специального назначения Министерства внутренней безопасности, несмотря на кошмарные погодные условия, уже на пути сюда. Они прибудут через пару часов, и мы будем избавлены от этого кромешного ужаса! И от общества этого бешеного зверя, который убил предыдущего президента!

Впрочем, судя по его мимике и жестам, новый президент вовсе не держал зла на этого самого «бешеного зверя».

И Милена вдруг подумала, что Фартинг, этот ноль без палочки, сам мог быть причастен к убийству Делберта. Почему бы и нет — ведь таким образом он сам становился самым могущественным человеком в Западном мире.

Или, к примеру, один из его свиты — Бизз Бартон. Майк Флинт. Стивен Маккиннон ила даже Лоретта. Потому что каждому из них смерть Делберта сулила перемены, причем исключительно положительные.

Раздались шаги, и появилась бледная, как тень, Марианна дю Прэ. Ни с кем не здороваясь, она опустилась на стул и по-французски попросила подать ей круассан.

— Начинается новая, триумфальная эра американской истории! — провозгласил Уилл Фартинг. — Потому что теперь, в час страшных испытаний, все как один должны сплотиться вокруг меня, вашего нового президента.

Милена поняла, что где-то уже слышала это, причем неоднократно. Ну конечно, Уилл просто наглым образом украл лозунги и обещания Делберта.

Вероятно, он на полном серьезе пытается копировать покойного, надеясь на поддержку сторонников Грампа. Однако харизма у Уилла была явно не та.

Возникло какое-то шевеление. Милена заметила китайца в черном костюме, ступившего в Золотую столовую. Агент Оливия немедленно метнулась к нему, но тот, низко поклонившись, произнес:

— Господин посол сочтет за честь, если господин новый президент США соизволит переговорить с ним в Перламутровом салоне.

Уилл Фартинг, скомкав салфетку, вскочил и, проведя по своим белоснежным сединам, ответил:

— Ах, ну конечно же!

Напрасно Бизз Бартон тянул его за рукав, видимо, стараясь урезонить: новый президент, явно не желая становиться марионеткой могущественного временщика, направился к выходу. Свите не оставалось ничего другого, кроме как потянуться за ним.

Пару минут царило невыносимое молчание, а потом в Золотую столовую ворвался Луи-Огюст, который, всплескивая руками, затараторил:

— Почему у Ясны и у меня идет обыск? Они, кажется, вообще обыскивают все апартаменты! Разве они имеют право?

Милена, поднявшись, вышла в коридор и увидела Грэга. Он стоял у окна, за которым по-прежнему выл ураган, начинавший, впрочем, постепенно утихать.

— Это вы отдали приказ? — спросила она, а Грэг, повернувшись к ней, повел плечами.

— Нет, Оливия. Потому что теперь она главная. Новый президент назначил ее новым главой секретной службы. Я же временно отстранен от занимаемой должности.

Милена нахмурилась.

— Почему?

Грэг усмехнулся:

— Потому что, вообще-то, следующим главой секретной службы должен был стать я после того, как наш нынешний шеф, между прочим, летящий сейчас вместе с командой специального назначения во Флориду, через два с небольшим года выйдет на пенсию. Но новый президент решил иначе. Оливия костьми легла, чтобы заполучить должность, о которой она так давно мечтала!

Милена помолчала и тихо произнесла:

— А что, если это она?

Грэг промолчал, а Милена продолжила:

— Ну, устроила все это, чтобы стать главой секретной службы.

— Мэм, — проговорил сухо Грэг, — Оливия, быть может, далеко не самый милый человек, однако, как я уже когда-то вам сказал, я ручаюсь головой за каждого из своих людей, в том числе и за нее!

Запищала его рация, и Грэг, обменявшись с кем-то парой фраз, сказал:

— Думаю, мэм, это вам будет интересно. Потому что, несмотря на то что я отстранен от работы, мне все же удалось кое-чего достичь. Ведь не все мои подчиненные считают, что Оливия заслужила новое назначение, а я — опалу. Прошу вас пройти со мной.

Они поднялись по лестнице, прошли в другое крыло — и увидели столпотворение около одной из комнат. Милена попыталась понять, чьи это апартаменты, а потом увидела искаженное, красное лицо Делберта-младшего.

— Мне это подсунули, придурки! — орал он, раскрывая свой мокрый большой рот. И, заметив Милену, ткнул в нее трясущимся пальцем: — Она и подсунула!

Ничего не понимая, Милена уставилась на одного из агентов, державшего в руках комиксы. И вдруг поняла, что это никакие не комиксы, а паскудные порножурнальчики с голыми мужиками, точно такие же, как и тот, что нашли у Тициана.

— Вы хотите обсуждать это прилюдно? — спросил его Грэг и толкнул Делберта-младшего в комнату. Милене же от тихо сказал:

— Отлично, что Оливия сейчас сопровождает нового президента на беседу с китайцами. Мы тем временем займемся поисками убийцы.

Закрыв за собой дверь, он, швырнув трясущемуся Делберту-младшему под ноги порножурналы, произнес:

— Это ведь вы привезли их с собой в «Зимний Белый дом»?

Сынок покойного президента, надувшись, заявил:

— Мне подложили! Она! Или ты!

Он ткнул пальцем в Грэга, а тот, прищурив глаза, ответил:

— Мистер Грамп, а вы в курсе, что мои люди исследовали экземпляр, найденный под софой вашего сводного брата Тициана, на предмет отпечатков пальцев. Наша мобильная лаборатория, которая у нас всегда под рукой, позволяет и не такое.

Милена заметила, как багровое лицо Делберта-младшего вдруг стало пепельным.

— И знаете, чьи отпечатки пальцев нашли на сем занимательном чтиве?

Сын Делберта молчал, а Милена не могла отвести от него взгляд. Господи, выходит, что именно Делберт-младший подбросил Тициану эти журнальчики!

— Я ничего не собираюсь говорить без моего адвоката! — буркнул тот, а Грэг, усмехнувшись, заметил:

— Позволю себе продолжить. На журнальчике нашли ваши отпечатки пальцев. Как, впрочем, и вашего брата Уинстона. Заполучить их образцы было нетрудно. И ни единого — заметьте, ни единого! — отпечатка Тициана! Вы можете это объяснить?

Делберт-младший молчал, а Грэг сказал:

— Думаю, что я могу. Вы с братом решили очернить в глазах отца-президента своего младшего брата, Тициана, в котором видели угрозу своему положению. Ведь президент Грамп явно благоволил к своему младшему сыну, считая вас и вашего брата бездельниками и неумехами. И вы решили открыть отцу глаза на пороки Тициана, впрочем, пороки мнимые, которые сами же и выдумали!

Милена, подойдя к Делберту-младшему, дала ему пощечину.

— Не смей бить моего сыночка, ты, подлая герцословачка! — раздался дикий визг, и на нее полетела туша Ясны, которую Грэг и Луи-Огюст удержали с большим трудом.

Милена вдруг поняла, что Ясна, вероятно, была в курсе этой мерзкой интриги. И, не исключено, сама и подала идею.

А знали ли о разыгрывавшейся комбинации вошедшие вслед за беснующейся Ясной абсолютно спокойные Злата и Джереми? Вероятно, все же нет, так как ни братья, ни Ясна не стали бы посвящать в это Злату и ее мужа, которых ненавидели.

— Вы ведь гей, мистер Грамп? — спросил вдруг совершенно спокойным тоном Грэг, и Делберт-младший, превращаясь в перезрелый помидор, заорал:

— Что за дебильный вопрос, ты, вонючка! Это мой младший братец «голубец», а я нормальный! Слышишь, удод? У меня жена, чертова куча детей! Я нормальный!

Подняв бровь, Грэг сухо ответил:

— Судя по вашим воплям, сэр, вы все же не в себе. Но если гей не вы, значит, это ваш брат Уинстон. Или, как вариант, вы оба?

Еле удерживаемая тщедушным Луи-Огюстом Ясна зарычала:

— Мои ребятки совершенно здоровы! Не то что мерзкий отпрыск этой герцословачки! Все знают, что герцословаки извращенцы.

Милене даже стало жаль Делберта и Уинстона, однако всего на одно мгновение. Они пытались очернить ее сына и были готовы к тому, что отец-президент пошлет его в закрытую клинику.

— То, что вы утверждаете, недоказуемо. И, самое главное, ненаказуемо. Если даже кто-то из моих братьев и подложил своему младшему братцу этот… этот журнал для мужчин, то это была всего лишь глупая шутка, не более! И вообще, это сугубо семейное дело! — спокойно заявила Злата.

Ясна моментально успокоилась (что лишний раз упрочило Милену в мысли о том, что все эти ее дикие истерики на самом деле инсценировки) и заявила:

— Спасибо, дочка! Я горжусь тобой, потому что ты помогаешь своим братьям.

— Об этом никто никогда не узнает, понятно? — угрожающе произнес Делберт-младший, наваливаясь на Грэга, но тут раздался голос Эйприл:

— Сорри, но я обязательно выложу эту историю в своем блоге, когда здесь снова появится Интернет. А теперь мне пора к Тициану!

И, оставив всех с вытаращенными глазами и отвисшими челюстями, выбежала прочь. Делберт-младший бросился было за ней, но дорогу ему перегородила Шэрон:

— Только тронь мою девочку! — заявила она. — И ты отправишься вслед за своим отцом!

Ясна угрожающе проронила:

— Я сотру твою девчонку в порошок. Я вытряхну из нее душу. Я вырву ей сердце.

Милена с доброй улыбкой спросила:

— Ясна, а это правда, что ты была завербована восточноевропейскими спецслужбами, прежде чем сорок лет тому назад бежала на Запад?

Ясна поперхнулась, и ее глаза, расширившись, сравнялись по размерам с качавшимися у нее в мочках ушей гигантскими сапфирами.

— Да как ты смеешь. Быть может, ты сама… — начала Злата, а Милена резко ее перебила:

— Мы ведем речь не обо мне, а о твоей матери. Ты ведь все эти годы поставляла информацию о Делберте? И всех тех, с кем он общался? Причем наверняка не только чехам, но и после падения «железного занавеса» коварным русским?

Ясна, уже придя в себя, стала орать, что это не так, однако Милена уже получила требуемый ответ. Итак, Ясна тоже…

Как и она сама. Забавно, что обе жены Делберта были шпионками. Интересно, а Шэрон тоже была кем-то завербована?

— Мои адвокаты уроют тебя! — бушевала Ясна, а Джереми произнес:

— Милена, не советую тебе распространять эти порочащие слухи. О тебе ведь тоже можно сочинить многое. Что ты тоже шпионка. Или что ты снималась в порно.

Милена, взглянув на идеального зятя, холодно ответила:

— Можно. Но только в случае с Ясной это будет правда.

Если уж идти ва-банк, то с широко открытыми глазами!

— Какое же у вас занятное семейство, — проронила Милена, обводя собравшихся взором. — Учтите, что если вы и впредь будете портить жизнь мне и моему сыну, то я пущу в ход все то, что мне о вас известно. В особенности о тебе, Ясна! Ты же не хочешь провести остаток жизни в тюремной камере? И о тебе, Делберт, тоже, и твоих истинных наклонностях. Ты ведь не желаешь скандала и развода со своей драгоценной супругой?

Милена была уверена, что нападки Грампов теперь прекратятся. Еще бы, они ведь не знали, что именно ей было известно и какие доказательства имелись в ее распоряжении.

И теперь она и Тициан могли жить спокойно.

Но тут Милена подумала об убийце, который творил свои бесчинства в «Зимнем Белом доме».

— Разрешу себе оставить вас наедине, — заметил со смешком Грэг. — Вам, мэм (проговорил он, обращаясь к Ясне), я бы все же рекомендовал заручиться помощью опытного адвоката, специализирующегося на делах по шпионажу. Или после того как все завершится, в срочном порядке покинуть США. Ведь кто знает…

Он удалился, а Милена, не желая более смотреть в лица своих так называемых родственников, последовала за ним.

— Спасибо, Грэг, — произнесла она, обращаясь к застывшему перед окном мужчине. — В особенности за то, что вы провели сопоставительный анализ отпечатков пальцев.

— Не за что, мэм. В этом и заключается моя работа. Кстати, я хотел вам сказать, что…

Запищала его рация, и он, выслушав, сорвался с места. Проводив его взглядом, Милена посмотрела на комнату Делберта-младшего, из которой доносился визгливый голос Ясны и увещевающий баритон Джереми, и быстро последовала за Доггом.

Она стремительным шагом вошла в Золотую столовую и увидела окруженного агентами шеф-повара, смешного итальянца Джанфранко. Обычно такой веселый, на этот раз Джанфранко выглядел угрюмым, даже злым.

— Еще раз повторяю, идиоты, что все это ошибка! Ничего такого я не говорил! — вещал он на отличном английском, и Милена вдруг поразилась тому, что всегда слышала от шеф-повара фразы с итальянской интонацией и нашпигованные итальянскими словами.

— Мистер Рикетти, — произнес Грэг, — значит, вы отрицаете, что сегодня утром сказали на кухне по-итальянски: «Слава богу, что старый пердун сдох. Как я рад, что это свершилось. Словно своими руками его укокошил. А может, и укокошил…»

— Это была шутка! — заорал, багровея, Джанфранко. — И она была обращена только к моему помощнику, который понимает по-итальянски, а не к другим бестолочам.

Грэг усмехнулся:

— Боюсь, вы недооценили языковые познания прочих слуг. Итак, вы признаете, что сказали это?

Джанфранко, выпятив вперед грудь, заявил:

— Признаю! И что с того? Я был вынужден потчевать этого старого мерзавца, хотя так желал, чтобы на выборах победила умница…

Его слова сменились хрипом: Джанфранко вдруг повалился на пол и, дрыгая конечностями, стал биться в конвульсиях.

Милена, наблюдая за тем, как один из агентов склонился над шеф-поваром, пытаясь оказать ему медицинскую помощь, поняла, что Джанфранко был фанатом Старой Ведьмы. Причем из разряда сумасшедших фанатов, каковые были и у покойного Делберта: они были готовы на все, вплоть до убийства!

Раздался дикий вопль, агент отпрянул — из его носа, который прокусил Джанфранко, текла кровь. А шеф-повар, в руках которого тускло сверкнул изъятый у нерасторопного агента пистолет, произнес, тыкая оружием в разные стороны:

— Никому не двигаться! Иначе открою огонь!

А потом вдруг с необыкновенной ретивостью подскочил с Милене, схватил ее за шею и приставил дуло к ее голове. Милена ощутила холодную сталь.

— Я убью ее, если кто-то двинется с места! И положите все оружие на пол! Ну, живо! Требую предоставить мне вертолет и пять миллионов «баксов» наличными.

Милена заметила, как посерьезнело лицо Грэга: тот медленно положил свой пистолет на пол, его примеру последовали и другие агенты.

— У вас есть полчаса! — вещал Джанфранко, таща Милену в коридор. — Иначе я убью первую леди.

«Бывшую первую леди», — мелькнула у Милены глупая мысль.

Джанфранко затащил ее в один из соседних салонов, отшвырнул в сторону и повернул ключ в замке. Милена, наблюдая за нервными движениями шеф-повара, произнесла:

— Вы сами понимаете, Джанфранко, что за полчаса они ничего организовать не смогут. Тем более вертолет и пять миллионов долларов. И это во время урагана.

Шеф-повар, посмотрев на нее, с мукой ответил:

— Мне очень жаль. Я не хотел, чтобы так вышло, но так уж получилось. Ваш муж был свиньей и тварью, а вот вы — настоящая леди! Он заслуживал того, чтобы его убили, не только по причине своей фашистской политики, но и потому, что ужасно обращался с вами.

Господи, они искали маньяка или шпиона, а Делберта убил фанат Старой Ведьмы!

— Но зачем вы зарезали Франклина? — слыша торопливые шаги за закрытой дверью, спросила Милена. Помощь была на подходе, и ее задача заключалась в том, чтобы заболтать Джанфранко, который наставлял на нее пистолет. — Он что, видел, как вы убивали Делберта? Разве вы не могли пощадить старика?

— Никого я не убивал! — натужно заорал шеф-повар. — Хотя, может, и хотел! Знаете, какое неземное удовольствие доставляло мне плевать в подаваемое вашему мужу блюдо? Или сморкаться! Или подбрасывать растертого таракана!

Милена почувствовала, что ей становится дурно, а Джанфранко заверил ее:

— Мэм, говорю же, только ему! Остальным я ничего такого не подкладывал. Я же не сумасшедший!

Как раз насчет этого Милена была не так уверена.

В этот момент раздался тяжелый удар в дверь, Джанфранко вздрогнул, а затем послышался выстрел. Милена инстинктивно отпрянула в сторону, спряталась за массивной софой и закрыла глаза, а когда открыла их, то увидела, что над ней склонился Грэг.

— Мэм, с вами все в порядке? — спросил он, а Милена, позволив мужчине подхватить себя на руки, обняла его за шею и пробормотала:

— Не знаю. Грэг. Это вы мне скажите.

— Он ушел! — раздался крик кого-то из агентов. — Сюда, в смежный салон. А оттуда, выбив стекло, наружу.

Милена ощутила на губах вкус океанской воды и услышала дикие завывания ветра. Грэг осторожно положил ее на софу и произнес:

— Кажется, с вами все в порядке, мэм. Извините, но мы должны найти этого психа.

— Он никого не убивал! — проронила Милена, чувствуя усталость во всем теле. — Он так сказал, и я ему верю. Он мог бы убить Делберта, но никогда бы ни за что не убил старика Франклина.

— Знаю, мэм, — кивнул Грэг, — потому что думаю, что я понял, кто истинный убийца. Это знатная головоломка, но я ее разрешил. Тут замешаны спецслужбы иных могущественных государств.

Милена на мгновение прикрыла глаза. Неужели все тайное станет явным?

— Так кто же убийца, если не Джанфранко? — взмолилась Милена. — Ясна? Ее сыновья? Злата? Джереми? Шэрон?

— Его засекли в районе Перламутрового салона! — сообщил кто-то Грэгу, и тот произнес:

— Мэм, не могу сказать, но это прояснится в ближайшие минуты. Сделайте мне одолжение — останьтесь здесь и никуда отсюда не выходите! Поверьте, так безопаснее! Потому что истинный убийца не ведает пощады!

Он быстро удалился, а Милена вдруг поняла, если с Грэгом что-то случится, то она этого не переживет.

Она поднялась на ноги и, ощущая ледяной ветер, который влетал в соседний салон через разбитое Джанфранко окно, быстро вышла в коридор. Они ведь вели речь о Перламутровом салоне…

Чтобы не попадаться Грэгу на глаза, Милена выбрала иной, гораздо более долгий путь по «Зимнему Белому дому». Когда она свернула в нужный коридор, то услышала на расстоянии двадцати метров голоса. Проходя мимо распахнутой двери другого салона, она вдруг заметила две фигуры — и окаменела.

Джанфранко, держа в руках пистолет, склонился над кем-то, кто в странной позе застыл перед раззолоченным стулом, положив, словно на плаху, голову на сиденье.

Из черепа несчастного торчал топор.

Джанфранко поднял глаза и заметил стоявшую прямо напротив него в коридоре Милену.

— Топор Авраама Линкольна, ведь так? — произнес он со странной усмешкой. — Линкольн ведь был, как известно, в молодости лесорубом.

Милена тоже узнала топор, гордость коллекции Делберта. И, смотря на мертвое тело и солидную лужу крови, успевшую уже натечь под стул, шепотом спросила:

— Это кто?

Джанфранко, схватив бедную жертву за волосы, приподнял голову и ответил:

— Китаец.

Милена, забыв об осторожности, приблизилась к стулу и, начиная дрожать, прошептала:

— Господи, это же сам посол!

Да, перед ней лежал посол Китайской Народной Республики, которому кто-то раскроил череп при помощи топора из президентской коллекции Делберта.

Кто-то, но точно не Джанфранко. Во-первых, Милена верила ему и не сомневалась, что он не причастен к убийству Делберта и Франклина. А во‑вторых, судя по луже крови, уже начинавшей свертываться, посла кокнули не меньше получаса или даже часа назад, а Джанфранко был в бегах не более пятнадцати минут и совершить убийство до этого точно никак не мог, так как находился в лапах агентов секретной службы.

Да и Грэг (и это было в‑третьих) был уверен, что шеф-повар не убийца.

— Точно грядет Третья мировая! — хмыкнул Джанфранко. — Только не с Северной Кореей, а с Китаем. Такого Пекин Вашингтону точно не простит. Еще бы, посла убили в резиденции главы США. Да как убили — топором из президентской коллекции! Все приверженцы теорий заговора кипятком будут писать. И, что самое невероятное, ведь все это правда! Как будто кто-то намеренно этот грандиозный дипломатический кризис организовал.

Он не успел договорить, потому что раздались выстрелы, и шеф-повар, как подкошенный, повалился на пол. Милена в ужасе обернулась и заметила стоявшую в дверном проеме агента Оливию Чанг, выпустившую в итальянца едва ли не всю обойму.

— Зачем вы убили его? — выдавила из себя Милена, понимая, что если бы стояла к Джанфранко чуть ближе, то пули поразили бы и ее. Но, может, Оливия на это и рассчитывала?

— Мэм, все в полном порядке, вам больше ничто не угрожает! — заявила, ринувшись к ней, Оливия, а Милена, смотря на бездыханное тело Джанфранко, прошептала:

— Мне и так ничего не угрожало! Почему вы его убили?

Отшвырнув ногой и так вывалившийся из руки мертвеца пистолет, Оливия заявила:

— Мэм, я спасла вам жизнь! Я собственными глазами видела, что он собирался вас застрелить, и предотвратила убийство первой леди.

Милена осела на пол, чувствуя, что ее душат рыдания. Да, она не плакала из-за смерти Делберта, а теперь у нее началась истерика из-за того, что Оливия застрелила их шеф-повара.

Салон наводнили агенты. Агент Чанг отдавала распоряжения, вбивая в головы подчиненных свою версию произошедшего: Джанфранко, зарубив китайского посла, хотел застрелить первую леди, а она этому доблестно помешала.

— Бывшую первую леди, — прошептала Милена и вдруг поняла, что ее никто не слышит.

Сидя на полу, прислонившись спиной к креслу, она таращилась на мертвого Джанфранко и стоявшего на коленях китайца, из головы которого торчал топор Авраама Линкольна.

А затем услышала голос Грэга и повернула к нему голову. Оливия его отчитывала, обвиняя в преступной халатности.

— Это я обезвредила убийцу президента, его дворецкого и китайского посла, пока ты прохлаждался черт знает где! — заявила запальчиво Оливия, а Грэг, выходя из себя, крикнул:

— Шеф-повар вовсе не убийца!

Оливия расхохоталась.

— Конечно, убийца! Я застукала его с поличным!

— Твоя версия наверняка не совсем правдива, — ответил в тон ей Грэг. — Ты так хочешь стать главой секретной службы, что изобретаешь заговоры там, где их нет! Поведать тебе и всем вам, что на самом деле произошло за последние часы? И сказать, кто в самом деле стоит за этими смертями? Я ведь разгадал шараду! Подлинный убийца — вовсе не этот несчастный паяц. Истинный киллер — это…

Грэг повысил голос, и в этот момент Оливия ткнула ему что-то в бок. Посыпались искры, раздался треск, и Грэг осел на пол. Милена поняла, что Оливия применила электрошокер.

— Он предал наши заветы! — объявила Оливия, ткнув в Грэга еще раз. — Я как исполняющая обязанности главы секретной службы помещаю Грэга Догга под арест! Оттащите его в одну из комнат и свяжите его по рукам и ногам. И заткните рот — вам запрещено с ним общаться. Он — предатель. Вполне возможно, что он был заодно к убийцей президента!

Она кивнула на мертвого Джанфранко. В салон вошел, прикрываемый агентами, новый властитель Белого дома.

— Мистер президент! Все три убийства благополучно раскрыты! — отрапортовала Уиллу Фартингу Оливия. — А убийца ликвидирован.

Милена же, глядя на мертвые тела, думала о том, что истинный убийца все еще на свободе и притаился где-то в «Зимнем Белом доме».

«Моя жизнь с мистером Грампом подобна раю!»

Милена Грамп в ток-шоу Опры Уинфри

Свадьба миллиардера Делберта Грампа и фотомодели Милены Бравс стала светским событием Нью-Йорка. А Милена, впечатленная напором Делберта, еще до венчания задумалась над тем, не делает ли она ошибки.

Однако у Делберта было не менее семи миллиардов причин, чтобы заставить ее изменить свое мнение.

Впрочем, еще до церемонии Делберт, сопровождаемый сворой адвокатов, заставил Милену подписать кипу документов.

— Наш брачный договор, детка. Но ты не читай, у нас времени на это нет. Просто подписывай — и дело с концом!

Милена подписала, так как ей не требовались деньги Делберта: в конце концов, у нее имелись свои накопления, хотя и несопоставимые с многомиллиардным состоянием Грампа.

Она знала, что не любит Делберта, однако ей льстило то, что он сходил по ней с ума. Да, он был эксцентричный, вульгарный, холеричный. Явный нувориш, более того, парвеню. Следовательно, они были одного поля ягоды.

Да, она не любила его, но с ним было весело. Делберт обожал шутки, хотя и по большей части злые, однако Милена знала: для него семья — важнее всего. А выйдя за него замуж, она становилась частью его семьи.

Она и ее ребенок.

— Ну, рожать тебе вовсе не обязательно, у меня и так уже два сына и две дочери, — огорошил он ее за десять минут до начала брачной церемонии, имевшей место на вертолетной площадке «Грамп-Плаза».

— Но мне хотелось бы… — начала Милена, которая вроде бы и не задумывалась все эти годы всерьез о ребенке, но вдруг, когда Делберт запретил ей становиться матерью, поняла, что желает именно этого.

— Какая разница, что ты хочешь, детка! — заявил муж, подавая ей сафьяновую коробочку. — Главное, что хочу я. Забудь о спиногрызах, беременность только портит женскую фигуру. Моя Ясна была тростинкой, а уже после первой беременности превратилась в тумбу и потом такой и осталась. Вот, лучше посмотри, что я тебе купил!

Он приобрел ей платиновый перстень с квадратным, канареечного цвета бриллиантом весом в девять каратов, и ждал от Милены криков восторга. Милена же, автоматически надев вульгарный, как и сам Делберт, аксессуар на палец, думала только об одном: она хочет стать матерью!

У нее была возможность отдать Делберту перстень и уйти с собственной свадьбы, однако Милена увидела сияющую матушку, которая была на седьмом небе от вести о том, что дочь выходит наконец замуж, да не за кого попало, а за американского миллиардера.

Тот факт, что ее дочь в течение десяти лет была одной из самых успешных и высокооплачиваемых моделей, матушку занимал не особо. Статус супруги американского миллиардера был для нее намного важнее.

Впрочем, заметив, как радуется Делберт, громогласно бахвалясь перед портными и стилистами, что перстень обошелся ему в двести двадцать тысяч долларов, Милена отбросила мысль бежать с собственной помпезной свадьбы.

В конце концов, всегда можно развестись. А статус разведенной жены миллиардера все же солиднее и, главное, прибыльнее, чем статус так и не вышедшей за миллиардера тридцатилетней фотомодели, чья карьера уже давно пошла на спад.

Поэтому, когда священник спросил, готова ли она взять в мужья Делберта Уинстона Грампа и жить с ним в горестях и радостях, пока смерть не разлучит их, Милена без особого промедления ответила:

— Да!

Потом был прием с уймой гостей: звезды шоу-бизнеса, политики, бизнесмены всех мастей. Скоро имена и лица смешались в голове у Милены, и единственными, кого она отчетливо запомнила, была пара: бывший президент и его деятельная жена, ныне сенаторша, которая, прижав Милену к себе и запечатлев на ее щеке поцелуй, произнесла так, чтобы не слышал Делберт:

— Мои поздравления, дорогая. Однако советую вам не подчиняться всем прихотям мужа. Думайте в первую очередь о себе и о своих детях. Иначе, быть может, будет поздно. Посмотрите на меня — я сделала своего мужа президентом, а пройдет несколько лет, и я сама стану президентом!

Милена взглянула на супруга сенаторши, бывшего главу Белого дома, который, хохоча над какой-то сальной шуткой Делберта, панибратски хлопал его по плечу. И этот красноречивый и харизматичный политик — продукт честолюбивых планов этой несколько невзрачной, безвкусно одетой дамы с плохой прической?

— Дорогая, разрешу себе дать вам совет. Любовь рано или поздно пройдет. Если вообще будет. А муж, даже бывший, останется. Поэтому рассматривайте мужа и брак как проект. Да, свой собственный проект, который служит только вашим целям! Желаю вам счастливой жизни с Делбертом Грампом! По возможности счастливой.

— А что, если я тоже захочу стать президентом? — донесся до Милены громовой голос Делберта, теперь ее мужа, которому бывший президент, видимо, поведал о планах супруги занять место в Белом доме.

— Тогда, Делберт, тебе придется конкурировать со мной на президентских выборах. И с треском проиграть их, дабы я смогла стать первой женщиной-президентом США! — заявила со стальной улыбкой сенаторша. — Или ты думаешь, что американцы выберут себе президента с такой, как у тебя, прической?

Делберт к свадьбе решил радикально сменить имидж, помолодеть, и выкрасил свои седеющие волосы в абсолютно искусственный, белесый, делавший его похожим на безумного ученого цвет. И при этом был твердо убежден, что этот новый стиль ему крайне к лицу.

Впрочем, Делберт никогда не сомневался в собственный правоте.

— Ну уж точно не с такой, как у тебя, дорогая! — заявил Делберт, хохоча. — Эй, идиот с подносом, шампанского для моих дорогих друзей, мистера президента и мадам сенатора!

Семейная жизнь с Делбертом оказалась турбулентной, роскошной и невероятно скучной. Милена давно поняла, что она для супруга всего лишь чрезвычайно дорогой аксессуар. Соответственно, от нее требовалось вести себя подобающим образом: в основном помалкивать, улыбаться и исполнять все прихоти и желания Делберта.

Милена же думала об одном, что снедало ее все месяцы после свадьбы, — о ребенке, которого она страстно хотела завести. Только Делберт сразу гневно выпячивал нижнюю губу и заявлял:

— Этот вопрос решен окончательно и бесповоротно! Не нужны мне больше никакие дети. От них одни проблемы. Да и наследство легче делить на четырех, чем на пять или шесть отпрысков!

И он настоял на том, чтобы Милена сделала себе перевязку фаллопиевых труб. Она противилась, она отказывалась, она плакала, но Делберт был неумолим.

— Если сделаешь это, то получишь то самое колье из грушевидных розовых бриллиантов, которое будет продаваться на «Сотбис» в конце года. Я тебе его куплю. А если нет…

Милена в итоге согласилась, однако вовсе не из-за колье. Она вдруг поняла, что жизнь с Делбертом, несмотря на массу неудобств, ее устраивала. Тем более что они теперь спали в разных спальнях и у каждого выработался свой распорядок дня. Они, обитая в одном пентхаусе в «Грамп-Плаза», могли, если хотели, днями, а то и неделями не попадаться друг другу на глаза.

Познакомилась Милена и с детьми Делберта от предыдущего брака: двумя сыновьями-подростками, Делбертом-младшим и Уинстоном, которые произвели на нее отталкивающее впечатление своими манерами, вернее, полным их отсутствием, а также с юной красавицей Златой, обращавшейся с Миленой так, словно она — злая сказочная фея.

Как-то Злата даже в сердцах сказала ей своим серебристым голоском:

— Вы пришлая, вы нам не нужны! Без вас было ведь так хорошо!

Имелась еще и дочка Эйприл от второй супруги. Эйприл было два или три года, однако Милена видела ее всего несколько раз и то мельком.

Чего нельзя было сказать о бывших женах Делберта: о его первой, матери двух сыновей и дочки, югославке Ясне, и второй — малоизвестной актриске Шэрон. И та, и другая регулярно появлялись в пентхаусе Делберта или в одном из его поместий, клянчили деньги, настраивали против новой жены и разносили по светскому обществу слухи и сплетни о семейном жизни миллиардера Грампа и «его герцословачки».

Милена начала даже всерьез подумывать о разводе, однако выяснила, что зря подписала брачный договор, не читая его. В случае развода она ничего не получала, но ведь она от Делберта ничего и не хотела! Однако в случае расставания с мужем ей запрещалось делать и то, и другое, и третье. Например, жить в Нью-Йорке, который Делберт считал своим городом. Выходить замуж повторно в течение пяти лет. Сниматься в модных журналах. Давать интервью…

Проще было остаться его женой: весь вопрос был только: чего ради?

Нет, Делберт умел быть щедрым, засыпал ее, в особенности в первые месяцы их семейной жизни, дорогими подарками, в основном вульгарно-гигантскими драгоценностями. Он восторгался Миленой, гордясь, что все ему завидуют: еще бы, у него такая жена!

Но этим все и ограничивалось. В домашней обстановке Делберт мог зачастую быть грубым, нетерпимым, злым. Выходил из себя по пустякам и говорил ужасные вещи. И если ему хотелось секса, то принуждал Милену заниматься им там, где ему приспичило.

Когда умерла мать Милены (быстротечный рак — не смогли помочь даже лучшие нью-йоркские врачи) и она прибыла в Экарест на похороны, она долго думала над тем, чтобы остаться. Нет, не в столице Герцословакии, которая навевала на нее только грустные воспоминания, а, например, в Париже, где у нее до сих пор имелась квартира.

Только это означало бы полный разрыв с Делбертом.

Похоронив мать, Милена улетела в Париж, где долго бродила по столь дорогим ей местам.

Наконец, она остановилась около особняка, в котором некогда размещался дом мод Жана-Поля Годо. Теперь там был какой-то иной дизайнерский бутик, и Милена, чувствуя, что на глаза наворачиваются слезы, быстро ушла прочь.

В парижской гостинице она почувствовала себя плохо, ее выворачивало наизнанку, она думала, что умрет. Видимо, это была запоздалая реакция на смерть матери. Или ностальгия по прежней жизни, вернуть которую было невозможно.

Находясь в полубессознательном состоянии, Милена вдруг вспомнила свои молодые годы. И все боялась, что дверь откроется и возникнет Гордион, который потребует от нее предоставить ему секретные сведения. Но ведь Гордион мертв.

Значит, к ней заявится мертвый Гордион!

Горничная, которая утром принесла Милене завтрак, обнаружила ее без сознания на полу спальни.

Врач, который осмотрел ее и взял анализы, вернулся в палату частной клиники, куда доставили Милену в срочном порядке, с улыбкой на лице.

— Мадам, у меня для вас отличная весть! Вы станете матерью!

Милена непонимающе уставилась на него и сообщила ему, что это абсолютно невозможно.

— Да, да, — заявил медик, — имевшее в вашем случае место хирургическое вмешательство не дает стопроцентной гарантии, что вы не забеременеете. У вас идет пятая или шестая неделя. Но если вы хотите прервать беременность…

Прервать беременность? Милена на мгновение закрыла глаза: Делберт, узнав, что ее доставили в клинику, немедленно вылетел в Париж. Надо отдать ему должное, он волновался о своей молодой жене.

Или о своем дорогом аксессуаре.

Милена знала, что Делберт будет рвать и метать. Что будет склонять ее к тому, чтобы прервать беременность. К тому, чтобы она, как водится, уступила его натиску.

— Разумеется, я оставлю ребенка, — произнесла Милена и положила руки на живот, в котором притаилось самое большое счастье ее жизни. — Как же может быть иначе, доктор?

«Люди уважают силу, а не правду!»

Делберт У. Грамп, 54-й президент США, в своей инаугурационной речи

25 декабря, 09:05–11:00

…Милена подошла к окну и увидела, что ураган снаружи начинает постепенно стихать. Кажется, уже рассвело, однако плотная сизая завеса скрывала от ее взора флоридское солнце.

В ближайшие час, два или, самое позднее, три должна была прибыть команда специального назначения, чтобы высвободить их из невольного заточения в «Зимнем Белом доме». Забрать и доставить в Вашингтон нового президента. И оттранспортировать туда же тело предыдущего.

Потому что еще до Нового года должны были состояться пышные похороны Делберта — на легендарном Арлингтонском кладбище, в непосредственной близости от могилы Джона Кеннеди. Таково было распоряжение нового президента Фартинга, который сам заявился к Милене, чтобы сообщить ей это.

Однако она не желала забивать голову деталями грандиозной церемонии похорон. Жаклин на ее месте наверняка повела бы себя иначе, однако Милена сделала окончательный вывод: она — не Жаклин. И никогда ею не будет.

И, вероятно, и не хочет ею быть.

— Уилл, — прервала она разглагольствования нового президента, — прошу тебя, брось все силы на поиски убийцы!

Фартинг, вздрогнув, уставился на нее своими водянистыми глазами, нервно пригладил и без того идеально зачесанные белоснежные седины и заявил:

— Убийца изобличен и обезврежен. Этот сумасшедший повар! Подумать только, никому доверять нельзя, никому! Спасибо, что убийца хоть повар, а не садовник или дворецкий!

Он расхохотался своей сомнительной шутке и добавил:

— Он ведь мог подсыпать в еду яд, причем не только Делберту, но и всем нам! И он был сторонником Старой Ведьмы! Значит, это она во всем виновата! Лоретта уже работает над кампанией по окончательной дискредитации Старой Ведьмы, ведь, не дай бог, она снова намылится баллотироваться в президенты и…

— Уилл! — заявила Милена непривычно громко для нее. — Убийца не пойман! Это не Джанфранко!

Фартинг выпучился на нее, а потом ответил:

— Ерунда, конечно же, это он! Я очень горжусь и крайне доволен новой главой секретной службы. Оливия — та, кто мне нужен!

— Уилл! Она ошибается. Или просто не хочет видеть и слышать, что Джанфранко не убийца! Убийца все еще на свободе!

Президент усмехнулся:

— Милена, понимаю, что события в «Зимнем Белом доме», в который, клянусь, больше нога моя никогда не ступит, ты уж не обессудь, произвели на всех нас крайне травматическое воздействие. Три убийства за несколько часов! И ты потеряла своего любимого мужа.

Милена шумно вздохнула. Если бы Уилл знал…

— Но убийца застрелен, и все закончилось!

— Нет! — крикнула Милена, а Фартинг разозлился:

— Тогда скажи мне на милость, кто тогда истинный убийца, если не этот сумасшедший повар, которого наверняка надоумила совершить это неслыханное злодеяние Старая Ведьма. Назови мне его имя, Милена!

Но назвать имени настоящего убийцы Милена не могла, потому что элементарно его не знала.

— Грэг Догг в курсе. Спроси у него, — заявила она, а президент Фартинг, снова поправляя свою идеальную седую шевелюру, ответил:

— Нет, он изолирован, потому что Оливия уверена, что он заодно с сумасшедшим поваром. И что он тоже работает на Старую Ведьму. Я отдал приказ, чтобы никто с ним не контактировал.

— Уилл, пропусти меня к нему! — взмолилась Милена, а Фартинг, вдруг подмигнув ей, произнес:

— Понимаю, ты на него глаз положила, Милена? Твое дело, однако, прежде чем заводить второго, похоронить сначала хотя бы первого мужа! Да и твой Догг вовсе не Онассис!

И, усмехнувшись, вышел прочь.

Милена сжала кулаки. Что же, на Уилла Фартинга, который не стоил ни пенса, не было никакой надежды. К Грэгу ей не пробиться. Все расслабились, наедаясь деликатесов и упиваясь спиртным и ожидая скорого прибытия команды специального назначения.

И не осознавая, что убийца все еще где-то поблизости!

Милена опустилась в кресло и закрыла глаза. Она должна была, нет, она была просто обязана разоблачить этого негодяя! И желательно до прибытия команды специального назначения.

Потому что если убийца и Гордион, новый Гордион, одно и то же лицо, то он обладает сведениями, которые в одночасье могли разрушить не только ее реноме и ее жизнь, но и реноме и жизнь ее сына.

А допустить это она никак не могла.

Но если Грэг вычислил истинного убийцу, то, стало быть, и она тоже была в состоянии это сделать?

Милена принялась думать, перебирая в голове факты, но быстро убедилась, что это ни к чему, кроме как к головной боли, не ведет.

Поднявшись из кресла, она отправилась к сыну. Если ей кто и мог помочь, так это Тициан. Не стучась, Милена распахнула дверь его апартаментов — и увидела Тициана на диване, обжимающегося с какой-то девицей.

Это была Эйприл.

— Немедленно прекратите! — закричала Милена, а сын, сумрачно взирая на мать, произнес:

— Ты что, стучать не умеешь?

Милена подошла к софе и схватила прикрывавшую обнаженную грудь Эйприл за руку.

— Ты же его сестра, хоть и не родная! — заявила Милена. — Как ты можешь!

Эйприл, вздохнув, сказала:

— Ничего подобного! Я тоже так думала до сегодняшнего дня, но мамочка на радостях по поводу поимки убийцы раскрыла мне тайну. Я — не дочь Делберта!

Остолбенев, Милена уставилась на девицу, которую по-прежнему обнимал Тициан.

— Да, Шэрон вышла замуж за папочку, уже будучи беременной от какого-то своего коллеги, малоизвестного актера, который за ней ухаживал и который погиб при нелепом несчастном случае, — произнесла Эйприл. — А спустя два дня Шэрон познакомилась с Делбертом. Поэтому-то я и родилась в марте, а не в апреле: только отнюдь не раньше положенного, как все уверены, точнее, как всех уверяет моя мамочка, а очень даже в срок. И она дважды делала анализ ДНК, который подтвердил: я — не дочь Делберта! Вам показать документы, которые мамочка мне продемонстрировала?

— А это развязывает мне руки! — заявил Тициан, смеясь. — Только не говори, мамочка, что я не сын Делберта. Даже если это так, то это ничего не меняет. Главное, чтобы моим папочкой не был тот же самый актер.

Милена, присев на кресло, проговорила:

— Твой отец, в этом не может быть сомнений, Делберт Грамп. Тем более что он сам как минимум пять раз делал сравнительный тест ДНК.

— Только, мамочка, никому ни слова! — сказал Тициан, вставая и подходя к ней. — Потому что если об этом узнает Ясна и ее детишки, то они приложат все усилия, чтобы лишить Эйприл ее части наследства. А так как мы и так получим больше всех, то не лишать же вообще Эйприл средств к существованию?

Он поцеловал Милену в щеку, и женщина вздохнула:

— Я никому не скажу. Буду очень рада, если детишки Ясны получат меньше того, что могли бы получить. Однако вы понимаете, что если вас застукают так же, как застукала я, то это вызовет массу ненужных вопросов и может привести к разглашению правды?

Тициан снова ее поцеловал и произнес:

— Мамочка, мы уже все продумали. Конечно, мы не можем стать официальной парой, по крайней мере, сейчас. Поэтому Эйприл, как того и хотел Делберт, полетит после Нового года далеко-далеко, помогать страждущим, а я отправлюсь вместе с ней! И там мы можем делать все, что захотим!

— Никуда ты не полетишь, тебе еще восемнадцати нет и ты несовершеннолетний и находишься под моей опекой! — отрезала Милена, а сын тотчас надулся:

— Полечу! Потому что иначе я потребую сменить мне опекуна. Я люблю Эйприл, а она любит меня. И даже если ты будешь нам мешать, когда мне стукнет восемнадцать, мы поженимся!

Он плюхнулся на диван и стал демонстративно лобызаться со своей единокровной сестрой, которая, как выяснилась, таковой вовсе не являлась.

Милена же подумала, что терять сына не намерена. И о том, что Эйприл, в сущности, неплохая девушка. А то, что она старше Тициана, даже хорошо. А также о том, что глуповатая Шэрон, оказывается, уже в течение семнадцати лет играла роль своей жизни — мать младшей дочери Делберта, которая таковой не являлась.

За такое даже семнадцать «Оскаров» маловато.

— Если вы не хотите отпускать его одного, что я прекрасно понимаю, то поезжайте с нами! — предложила вдруг Эйприл.

Милена усмехнулась, склонила голову набок — и вдруг подумала, что это не такая уж плохая идея.

Вернее, великолепная!

— Гм, и она будет там нас контролировать? — недовольно протянул Тициан.

Эйприл, подойдя к Милене и опустившись около нее на колени, взяла ее руку и пропела:

— Вы ведь классная мать! Не то что моя! И Тицианчик так к вам привязан…

— Неправда! — прогудел сын, а Эйприл продолжила:

— Конечно, правда. И вы смените обстановку после этого кромешного ужаса. И все будут в восторге от президентской вдовы, которая вместо того, чтобы затвориться в поместье или вести бурную никчемную светскую жизнь, помогает страждущим в далеких странах. Вы можете основать благотворительный фонд имени президента Грампа по борьбе с глобальным потеплением. И мы все вместе будем ездить по миру, получая удовольствие от жизни!

— И может, мамочка, ты еще встретишь нового мужа! Или хотя бы любовника! — вставил Тициан и, присев перед ней, взял Милену за другую руку.

Милена не стала посвящать сына о том, что, собственно, уже нашла любовника или даже мужа — во всяком случае, кандидата в оные.

— Теперь, когда все закончилось, — добавила Эйприл, а Милена, осторожно высвободив обе руки из рук двух искусителей, заметила:

— В том-то и дело, что нет! Убийца еще на свободе!

— Что?! — воскликнули Тициан и Эйприл в один голос, и Милена, поколебавшись, изложила им то, что ей было известно, впрочем, утаив некоторые касавшиеся Грэга подробности, к канве повествования совершенно никакого отношения не имевшие.

— Вот это да! — завизжал сын, прыгая на софе. — Мамочка, это прямо как в «Десяти негритятах»! Кто станет следующей жертвой? Я делаю ставку на Ясну!

— А я на Злату! — заявила, смеясь, Эйприл, и вдруг осеклась. В ужасе взглянув на Милену, она сказала:

— А что, если убийца поднимет руку на очаровательных близнецов Златы? Или на мою мамочку! Или на твою, Тициан! Или на нас с тобой?

Сын, упав на софу, ответил:

— Этот убийца не идиот. Он добился своего — свалил все на этого остолопа Джанфранко, поклонника Старой Ведьмы.

— Не называй ее так! — поправила его Эйприл. — Она отличная тетка, может, немного стервозная, однако для управления нашей страной как раз самое то. Уж извини, но твой папаша в Белом доме оказался совершенно случайно.

— Знаю, — промолвил Тициан. — Ты права. Старая Ведь… Я хотел сказать, она бы в самом деле была неплохим президентом США. Но, кто знает, может, еще и станет! После того как Фартинг, это напыщенное ничтожество с сединами, все бездарно профукает, и демократы через два года триумфально выиграют президентскую гонку.

Милена улыбнулась, подметив, как точно сын охарактеризовал нового президента. И убедилась в том, что Делберт был прав: у Тициана есть все задатки для того, чтобы лет через тридцать самому занять место в Белом доме.

— Ладно, мы отвлекаемся на ненужные мелочи, — продолжил сын. — Значит, мы должны сами изобличить убийцу, причем прямо сейчас.

Эйприл одарила его скептическим взором.

— Но зачем торопиться? Если, как ты думаешь, он больше убивать не будет, так как успешно нашел козла отпущения, то не проще ли дождаться скорого прибытия команды специального назначения?

— Не проще! — ответил Тициан. — Потому что никто не знает, что он еще задумал. Может, он хочет всех нас взорвать к чертовой бабушке? Или поджечь «Зимний Белый дом». Или…

Милена видела, что сын рвался в бой и что ему хотелось самому распутать детективный ребус. Не зря она пришла к Тициану.

— Но кто тогда Шерлок Холмс, а кто доктор Ватсон? — спросила Эйприл, а Тициан, встав в картинную позу, заявил:

— Шерлок Холмс, так и быть, я, а ты — мисс Марпл.

Они зашлись смехом, а Тициан, приняв серьезный вид, сказал:

— Надо, не теряя времени, приступить к расследованию. Я иду в кабинет папочки, ты — в комнату Франклина. А затем встречаемся в салоне, где нашли тело китайского посла. Раз Грэг Догг сумел вычислить убийцу, то и нам это под силу.

— А как же я? — спросила Милена, и сын, поцеловав ее, произнес:

— А ты, мамочка, пойдешь к себе и примешь трагический вид, который столь к лицу вдове президента США.

— Но ведь убийца… — проговорила Милена, но подростки уже унеслись. И она тихо добавила: — Ведь он где-то рядом…

Не желая отпускать Эйприл и Тициана одних, Милена сначала прошествовала за сыном в кабинет мужа. Тело Делберта уже убрали, однако ковер и кресло пропитались черной кровью.

Тициан, обмениваясь по мобильному сообщениями с Эйприл (в особняке из-за урагана «Хиллари» работала только локальная связь), осматривал кабинет, одновременно фотографируя все вокруг.

— Так, в коллекции еще много предметов… Теоретически убийца может укокошить всех нас. Но вряд ли при помощи допотопной пишущей машинки президента Кулиджа. Хотя если шибануть ей по кумполу…

Взглянув на мать, Тициан сказал:

— Мамочка, ты мне мешаешь! Не бойся, второй раз убийца здесь никого не укокошит.

Милена, не понимая, отчего сын был в этом так уверен, прошла в апартаменты Франклина, в которых находилась Эйприл. Тело дворецкого тоже забрали. На прикроватной тумбочке остались сиротливо стоять фотография его жены, бокал и фарфоровая чашка.

А потом они прошли в салон, где находился залитый свежей кровью стул, который послужил плахой китайскому послу.

Насколько могла судить Милена, то ли Биззу Бартону, то ли Майку Флинту удалось договориться со взбешенными телохранителями убитого посла и его свитой и убедить их, что единственное, что можно сделать, так это дождаться команды специального назначения из Вашингтона.

Пройдя в соседний, блиставший серебром салон, подростки уселись на диван и стали рассматривать сделанные ими фото. Завидев просветы во мгле, Милена подошла к окну. Неужели все скоро закончится?

— Скажи-ка, а почему на прикроватном столике Франклина стоят бокал и чашка? — услышала Милена голос сына и повернулась.

— Ну, он пил воду… и чай… — заметила Эйприл, а сын возразил:

— Нет, не пил, потому что убийца застиг его не во сне, вонзив в сердце нож, а еще до этого — об этом свидетельствует то, что Франклин был в форме. Иначе бы, ложась спать, он переоделся.

— Может, он прилег, так как почувствовал себя плохо, — предположила девушка, а Тициан заявил:

— Мамочка, ты ведь видела тело! Опиши его в подробностях!

Милена, закрыв глаза, выдавила из себя остатки воспоминаний.

— Вот видишь, твоя мама сама сказала, что Франклин как будто спал, — торжествующе заявила Эйприл, а Тициан, поджав под себя ноги, что выдавало его волнение, сказал:

— Но с чего бы он решил спать при всем параде? Да и прилечь, став свидетелем убийства президента, тоже как-то странно. А если ему сделалось плохо, почему же он походил на спящего?

Милена, взяв из рук Эйприл смартфон, рассмотрела фотографии и произнесла:

— Гм, эта чашка, что стоит у Франклина на прикроватном столике, тоже часть президентской коллекции. Это — любимая чашка президента Кеннеди.

Тициан схватил смартфон и стал лихорадочно листать фотографии.

— Ага! Но ведь у него на столике уже был бокал? Так зачем он тогда прихватил еще и чашку, к тому же из президентской коллекции!

Задумавшись, он замер, а потом стал снова листать фотографии.

— Странно, что на это никто не обратил внимания… Около тела папочки, на столе, возвышается золотой поднос с графином со столь любимой им колой, а также бокал. Но бокал-то чистый! Папочка из него не пил!

— И что из того? — спросила Эйприл, морща лоб, а Тициан, прыгая на софе, заявил:

— Есть у меня одна идея… Очень странная, но есть. Если мое предположение правильно, то мы имеем дело с чисто американским убийством!

— А что такое чисто американское убийство? — поинтересовалась Эйприл. — Маньяк с бензопилой? Обрушившиеся башни-близнецы? Убитый президент?

Тициан, прекратив прыгать, сказал:

— Мамочка, ты упомянула, что у агентов секретной службы имеется мобильная лаборатория. Ты ведь первая леди, пусть теперь и бывшая. Сделай так, чтобы они провели экспресс-анализ содержимого чашки и бокала с прикроватного столика Франклина. Это очень и очень важно, мамочка!

Милена вошла в Золотую столовую, потому что ей передали, что новый президент желает ее видеть.

Уилл Фартинг, сияя, как новый пенни, восседал во главе стола, а вокруг него собралась его свита, а чуть поодаль — дети и бывшие жены Делберта. Вслед за ней вошли, таинственно улыбаясь, Эйприл и Тициан и шлепнулись на свободный диван.

— Милена, дорогая моя, я слышал, что ты без моего дозволения отдаешь приказания агентам секретной службы? — заявил вроде бы ироничным, а на самом деле крайне раздраженным тоном Уилл Фартинг.

— Ты прав, Уилл. Или мне стоит обращаться к тебе «мистер президент»?

Милена прошла вперед и встала напротив Фартинга, около другого конца длиннющего стола.

— Гм? Ты все же пытаешься доказать свою бредовую теорию, что убийца еще не обезврежен? — спросил Фартинг и взглянул на стоявшую чуть поодаль от него агента Оливию Чанг.

Та, насупившись, вперила в Милену злобный взгляд.

— Не пытаюсь. А уже доказала.

Милена обвела всех присутствующих медленным взором.

— Что ты хочешь этим сказать? — подал голос Джереми, явно не на шутку встревожившись. — Разве убийца не мертв? А еще бродит где-то поблизости? Но у нас тут маленькие дети!

— Убийца действительно не мертв, — сказала Милена, — однако он не бродит поблизости. Он находится здесь, в Золотой столовой!

Джереми окаменел. Злата нервно кусала губы. Ясна фыркнула. Луи-Огюст подал ей бокал коньяка. Шэрон чихнула. Хантер Рогофф моргнула. Марианна дю Прэ зевнула. Делберт-младший посмотрел на Уинстона. Уинстон посмотрел на Делберта-младшего. Стивен Маккиннон вздрогнул. Лоретта усмехнулась. Бизз Бартон взял бороду в кулак. Майк Флинт нахмурился. Оливия Чанг сузила глаза.

А президент Уилл Фартинг дрожащим голосом проблеял:

— Как это — в Золотой столовой?

Милена пояснила:

— Очень просто. Убийца — один из вас!

Все загалдели. Кто-то кричал, кто-то хохотал, кто-то стенал, кто-то ругался. Но Милене была важна реакция одного-единственного человека.

Убийцы.

И убийца еле заметно напрягся.

Так и есть, Тициан не ошибся: виновен!

Милена подняла руку, и все немедленно стихли.

— До прибытия команды специального назначения у нас еще есть пара минут, поэтому поведаю вам эту незамысловатую историю чисто американского убийства. Лавры за разгадку которого, кстати, принадлежат этим двум молодым людям! — Она указала на Тициана и Эйприл. — Дело в том, что все мы ошибочно исходили из того, что все три убийства были совершены одним и тем же человеком. А это не так!

— Два маньяка в «Зимнем Белом доме»? — выпалил президент Фартинг, покрываясь потом.

— И, несмотря на три трупа, мы имеем дело только с двумя убийствами!

— А другой труп — это что, результат несчастного случая? — надменно прервала ее Оливия. — Или, скажите еще, самоубийства?

Милена одарила ее мягкой улыбкой.

— В самую точку. Мы действительно имеем дело с двумя убийствами и одним самоубийством.

Серебряный голос Златы прорезал воздух Золотой столовой.

— Папа точно не застрелил себя, он бы никогда не пошел на такое. Да и пистолет был найден не около его… его тела, а на другом конце стола, куда он никак не мог его положить. Франклин точно никак не мог бы заколоть себя в сердце, а если бы исхитрился и заколол, то не смог бы принять при этом позу безмятежно спящего человека. И китайский посол уж точно никак не мог раскроить себе затылок при помощи топора! Это определенно три убийства!

Милена заметила:

— Ты говоришь это так, как будто хочешь, чтобы все поверили в изначальную версию. Однако уверяю тебя, что команда судмедэкспертов, обследовав все три тела, подтвердит мои слова. Но нам, находящимся в отрезанном от мира особняке, события видятся именно так, как этого желает убийца. Тот, который присутствует сейчас здесь и внимательно слушает каждое мое слово. Может, он хочет что-то сказать?

Никто не шелохнулся. Милена увидела, что на лбу убийцы выступила испарина. Что же, убийца определенно боялся.

— Объясни, как такое возможно! — подала голос Ясна, причем тон ее был напуганным и просящим. — И скажи наконец, кто этот чертов убийца!

Милена ответила:

— Пусть лучше он сам это скажет. Не хочет. Ну что же, тогда я продолжу. Итак, возвращаясь к твоему вопросу, Уилл. Ты хотел знать, отчего я посмела задействовать в своих целях твою секретную службу. Твоя секретная служба провела совершенно несложный анализ содержимого бокала и фарфоровой чашки, обнаруженной на прикроватном столике в комнате дворецкого Франклина.

Она сделала паузу. Убийца прикрыл на мгновение глаза, и Милена отметила, что его левое веко слегка подергивается. Шалят нервишки!

— Экспресс-анализ установил, что в бокале находятся остатки сильного снотворного в убойной концентрации.

— Франклина что, отравили? — произнесла Шэрон. — Но даже если и так, то что это меняет? Только зачем тогда его еще и закалывать? Не понимаю!

— А что, помимо этого, было в чашке? — спросил Джереми, потирая виски, и Милена ответила:

— Следы воды. Посудомоечного средства. А также, на внешней части донышка, диетической колы!

Делберт-младший, давясь от истеричного смеха, спросил:

— Господи, что за чушь! Да кто вообще станет пить диетическую колу из фарфоровой чашки из президентской коллекции?

И осекся. Милена посмотрела прямо в глаза убийце, и тот, не выдержав, отвел взгляд в сторону.

— Ты прав, Делберт, — заметила Милена. — Кто? Думаю, ответ очевиден: твой тезка и отец, пятьдесят четвертый президент США, Делберт Уинстон Грамп. Только он мог взять фарфоровую чашку, принадлежащую к президентской коллекции, расставленной в его кабинете, и только он мог додуматься налить в нее колы!

Милена смолкла, а убийца нервно заерзал.

— И что дальше? — произнес Уинстон, а Милена сказала:

— Разве не понятно? Дальше и произошло убийство. Тот, кто находился в кабинете президента и увидел, что он пьет вульгарную колу из фарфоровой чашки, реликвии, принадлежавшей некогда президенту Кеннеди, взял другую реликвию, дуэльный пистолет Джорджа Вашингтона, приложил его к уху президента — и выстрелил!

Убийца шумно вдохнул.

— И кто был этим нечестивцем, убившим моего мужа? — завыла Ясна, и Милена мягко поправила ее:

— Моего мужа, если ты не против. Его застрелил тот, кто находился в кабинете и подавал ему колу и торт. Дворецкий Франклин.

Снова начался гвалт, который улегся, как только новый президент поднял руку и, поправив благородные седины, заявил:

— Он что, работал на Старую Ведьму? Это она ему Делберта «заказала»? В качестве мести за то, что президентом стал он, хотя большинство голосов избирателей получила именно она?

— Франклин работал на десятерых президентов, и Делберт был одиннадцатым главой Белого дома, которому он служил, — ответила Милена. — Думаю, что он изначально был крайне скептически настроен к нему, но дал себе слово выполнять свои обязанности, потому как благоговел перед президентом США как функцией. А Делберт его очень разочаровал, потому что нарушал, причем намеренно, все писаные и неписаные законы. Поэтому, когда Франклин увидел, что президент США позволяет себе пить колу из фарфоровой чашки своего предшественника, он просто его застрелил. Франклин ведь был фанатом традиций и фарфора. И не смог вынести зрелища, которому стал невольным свидетелем.

— И это все? — разочарованно протянула Злата. — Господи, мы окружены одними психами! Вся прислуга — маньяки!

Джереми же заметил:

— Не сходится. Но кто убил тогда самого Франклина?

Милена заявила:

— Никто. Он сам себя убил. Потому что он был никакой не маньяк и не сумасшедший, а гордый, хотя и чудаковатый старик со своими старомодными принципами. Поэтому, застрелив Делберта, он пошел к себе в комнату, написал письмо с признанием — он ведь не мог допустить, чтобы в этом жутком преступлении заподозрили невинного, — вымыл, но из-за шокового состояния не вполне тщательно, прихваченную фарфоровую чашку, размешал в бокале смертельную дозу снотворного, принял ее и в своей форме дворецкого улегся на кровать, где спустя несколько минут забылся тяжелым сном и затем скончался. То, что Франклин умер от передозировки снотворного, установит любой судмедэксперт. Как и то, что кинжал ему в грудь воткнули уже после кончины, что и объясняет небольшое количество крови на белой манишке. Если бы убийца воткнул кинжал в грудь живому человеку, то кровь била бы фонтаном и забрызгала все вокруг.

— Но кто воткнул ему в грудь кинжал? — закричал тонким голоском Бизз Бартон, и Милена пояснила:

— Убийца номер два. Хитрый подлый монстр, который давно втерся в доверие к президенту, потому что сам является резидентом иностранной разведки. Думаю, он работает на коварных русских, ведь так?

Милена взглянула на убийцу, и тот снова отвел глаза.

— Этот второй убийца, ведя наблюдение за Делбертом, собирал и поставлял коварным русским секретную, имеющую стратегическое значение информацию. Надо признать, что у них здорово получилось: внедрить шпиона в ближайшее окружение президента США! Это пахнет новой «холодной», а, быть может, и вполне горячей войной, не так ли, Уилл?

Президент Фартинг замялся, явно не зная, что ответить, и в смятении провел руками по своим благородным сединам.

— Убийца номер два, то есть наш шпион коварных русских, ведя наблюдение за Делбертом, стал единственным свидетелем совершенного Франклином убийства президента. А затем, навестив Франклина, обнаружил того мертвым или находящимся в коме в комнате. А рядом — письмо с признанием в убийстве Делберта. И наш шпион решил обратить эту чисто американскую трагедию себе на пользу!

Милена послала убийце очаровательную улыбку, и тот нахмурился.

— Он прихватил письмо Франклина, в котором тот признавался в совершенном убийстве, а затем принес из кабинета президента кинжал и воткнул его в тело к тому времени уже мертвого старика. И создал таким образом видимость того, что мы имеем дело со вторым убийством одной серии!

Убийца привстал, а затем опять сел.

— Ну, катавасия с Джанфранко была ему только на руку. Потому что давала великолепную возможность свалить все преступления на несчастного повара. Поэтому наш шпион действовал грубо и решительно. И каким-то хитрым или, кто знает, совершенно простым способом заманив китайского посла в пустой салон, раскроил ему череп топором Авраама Линкольна.

— Но зачем, черт побери?! — заверещал Майк Флинт. — Это создает нам такие кошмарные дипломатические, и не только, осложнения с Пекином, причем на многие десятилетия вперед…

Милена тонко улыбнулась.

— Ты сам дал ответ, Майк. Именно чтобы поссорить США и Китай, он и выбрал своей новой жертвой посла. В лучшем случае это привело бы к разрыву дипломатических отношений и затяжной экономической войне, а в худшем — к войне термоядерной. И смеющимися третьими в этой ситуации были бы…

— Коварные русские! — охнул президент Фартинг. — Кто этот шпион? Он действительно здесь? Назови его имя!

Милена, заметив, что убийца снова напрягся, ответила:

— Я не знаю его имени! Клянусь! Ребята восстановили картину преступления, и имя нашего шпиона не играло при этом никакой роли. Но они уверены, и я доверяю их интуиции, что он находится здесь!

Черты лица убийцы чуть разгладились, но Милена поняла, что ей он не поверил.

— Я президент, я требую, чтобы ты мне назвала имя шпиона коварных русских! — бушевал Уилл Фартинг.

Милена вздохнула.

— Уилл, разреши дать тебе совет: не копируй Делберта, все равно не получится. Я презентовала реконструкцию событий, и этого должно хватить. Найти и обезвредить нашего шпиона — дело твоих людей. Если они, конечно, с этим справятся. Ведь лучших ты велел взять под стражу.

Милена вышла из Золотой столовой, вслед ей неслись крики, вопли проклятия, стенания.

За ней выбежали Тициан и Эйприл. Сын, бросившись ей на шею, произнес:

— Мамочка, ты была неподражаема! Они все перед тобой трепетали. Тебе надо самой в президенты выдвигаться.

Милена усмехнулась.

— Уж чего точно не будет, так этого. Хотя бы по той причине, что я родилась не на территории США, а это исключает меня из числа потенциальных кандидатов в президенты.

Эйприл заговорщически проговорила:

— Я снимала убийцу своим смартфоном и запечатлела всю его мимику. Эксперты потом проанализируют — это будет лишним доказательством того, что именно он во всем виноват!

— Ну, не во всем, а только в одном убийстве, — беспечно заметил Тициан. — Мамочка, а теперь мы будем его на живца ловить?

— И не думай об этом! — строго произнесла Милена. — Мы об этом с вами договорились. Сейчас марш в комнату к Эйприл, запритесь и никому не открывайте, даже мне, до прибытия команды специального назначения. Она будет с минуты на минуту.

— Ну мамочка… — заканючил сын, но Милена была непоколебима.

Часы тонко пробили одиннадцать утра, и Милена увидела, как под дверь ее апартаментов кто-то просовывает конверт.

Она резко распахнула дверь — и узрела убийцу.

— Хотел вам на прощание оставить, — произнес Луи-Огюст, только на этот раз без театрального французского акцента, а на отличном английском с бруклинским акцентом, и наставил на нее небольшой пистолет.

— Ваше признание? — осведомилась Милена, поднимая письмо и стараясь не смотреть на дуло пистолета.

— Признание Франклина, — вздохнул Луи-Огюст. — Хорошую я комбинацию выдумал, а вы с детьми мне все порушили! Впрочем, я на вас не в обиде. Понятно же, что, самое позднее, сегодня вечером стало бы понятно, как на самом деле умер дворецкий, и картина происшествия бы прояснилась.

Милена спокойно осведомилась:

— Хотите совершить четвертое убийство?

Луи-Огюст усмехнулся.

— Господь с вами, мэм! Зачем мне вас убивать! Это не входило в мои планы, как не входило в них и убийство президента. Зачем он мне и тем, на кого я работаю, мертвым? Он был нужен живым, а теперь придется все начинать сначала. С большим трудом удалось сделать так, чтобы француженка Марианна порекомендовала меня, точнее, настоящего Луи-Огюста, который давно гниет на одном парижской кладбище, в чужой могиле, вашему супругу, он приблизил меня к себе, и я, смешной и взбалмошный «голубой» стилист, вошел в самый ближний круг президента США! И получил прямой доступ к секретам и тайнам вашей страны!

Луи-Огюст посмотрел на Милену и добавил:

— Знаю, что хотите у меня спросить. Да, это я вас пугал. И да, тем, на кого я работаю, известен занятный факт вашей биографии.

Милена похолодела, а Луи-Огюст (хотя звали его, конечно же, совершенно иначе), он же Гордион, продолжил:

— У нас были на вас далекоидущие планы, но смерть вашего мужа все переменила. Опасаться вам нечего, мэм. Мы не намерены сдавать вас. Потому что вы нам, не исключено, еще пригодитесь.

— Давайте условимся так, — сказала Милена. — Вы уйдете через мои апартаменты, а взамен пообещаете оставить меня в покое. Раз и навсегда!

Луи-Огюст, шагнув в гостиную, прикрыл дверь и опустил пистолет.

— Вы очень добры, мэм, и я могу дать вам эту гарантию, но, буду с вами честен, не думаю, что те, на кого я работаю, поддержат меня в этом.

Коварные русские!

— Однако благодарю, мэм. А теперь вам лучше уйти — все сочтут, что я проник в ваши апартаменты, то ли желая вас убить, то ли желая просто сбежать. Не забудьте прихватить признание Франклина. А мне пора. Сожалею, но встречаться с командой специального назначения у меня вовсе нет желания. Кстати, разрешите поинтересоваться, на чем я все же прокололся? И почему вы заподозрили именно меня? Методом исключения?

— Нет, — ответила Милена, — просто вы столь старательно подражали моему хорошему другу Жану-Полю, что я в какой-то момент поняла, что вы пусть и добротная, но подделка. Причем подделка намеренная, старающаяся ввести других в заблуждение.

Гордион вздохнул:

— Пардон, мэм, понимаю, переиграл. Но это совсем не мое амплуа. В следующий раз буду изображать кого-то совершенно иного. Но спасибо за совет на будущее.

И добавил по-герцословацки с утрированным русским акцентом:

— Прощайте, первая леди! До скорой, как говорится, встречи…

Подхватив конверт с признанием Франклина, Милена вышла из апартаментов и прикрыла дверь. Она подошла к окну — и услышала рокот садящихся на поле для гольфа мощных военных вертолетов.

Прибыла долгожданная помощь.

Год спустя

«Я стану первым президентом США, которого выберут на три срока подряд!»

Делберт У. Грамп в своем сообщении в «Твиттере» за день до президентских выборов (сообщение удалено после добавленной журналистом телеканала CNN ссылки, что Франклин Д. Рузвельт избирался президентом США четырежды)

«О нет! Нет! Нет!»

Милена Грамп в день похорон своего супруга, Делберта У. Грампа, 54-го президента США, в ответ на вопрос журналиста телеканала Russia Today о том, не намерена ли она сама со временем баллотироваться на пост президента США

— Мэм, — произнес сидевший перед Миленой председатель Республиканской партии, — думаю, у вас нет выбора! Ведь, как говорил Джон Кеннеди: «Не спрашивай, что твоя страна сделала для тебя, спроси, что ты сделал для своей страны!» Он хоть был и демократ, но тысячу раз прав.

Милена вздохнула и перевела взгляд на трех влиятельных республиканских сенаторов, восседавших на продавленных подушках старого дивана в особняке, расположенном в одной далекой стране.

Той самой, где Милена вместе с Тицианом, сопровождаемая Эйприл и Шэрон, трудились в благотворительном фонде по борьбе с глобальным потеплением имени Делберта Уинстона Грампа.

И вот эти гости, которые заявились к ней из Америки, причем со всем соблюдением конспирации.

— Боюсь, джентльмены, мне даже отказывать вам не надо, — произнесла Милена со смехом. — Вы хотите, чтобы я выдвинула свою кандидатуру в президенты Соединенных Штатов? Но вы же прекрасно знаете, что я не имею права это сделать. Я — уроженка другой страны.

Прошедший год был самым лучшим годом в жизни Милены. Сын физически и морально возмужал. Эйприл стала ей как дочь. Шэрон оказалась хоть и взбалмошной, но хорошей подругой.

Подругой, которой у нее никогда, по сути, не было.

Они помогали страждущим, и фонд разрабатывал новую экологическую концепцию в странах, уже сейчас затронутых глобальным потеплением. Большая часть наследства, полученная ею самой и Тицианом после смерти Делберта, пошла на нужды фонда. Сын так решил, а она поддержала его решение.

В конце концов, для счастья не требовались миллиарды, мраморные пентхаусы и длиннющие лимузины.

Счастье — это делать то, что тебе нравится и что помогает другим.

Милена, давно уже не использовавшая косметику и забывшая дорогу к пластическому хирургу, была счастлива.

Ну, или почти. Потому что она ушла с головой в работу фонда, радуясь тому, что сын счастлив с Эйприл: они действительно любили друг друга. Даже Шэрон обзавелась спутником жизни, молчаливым бородатым норвежцем, одним из работников фонда.

А вот она сама…

Милена отлично помнила свой разговор с Грэгом после прибытия в «Зимний Белый дом» (и благополучного бесследного исчезновения Луи-Огюста) группы специального назначения, вооруженных до зубов морских пехотинцев.

Она сама ворвалась в комнату, где удерживался Грэг, сама сняла с его рук и ног путы, сама вытащила кляп.

— Я люблю тебя, Грэг! — заявила она без обиняков. — Понимаю, момент не самый подходящий, но я люблю тебя!

Грэг, потирая красные запястья, пробормотал:

— Мэм, я очень польщен… И рад, что все благополучно закончилось. Как я понял, этому мерзавцу-стилисту, шпиону коварных русских, удалось-таки сбежать, но ничего, мы его поймаем.

Хотелось бы, чтобы нет!

Милена отогнала еретическую мысль, схватила Грэга и поцеловала.

Он осторожно отстранил ее и произнес:

— Мэм, я давно порывался сказать вам, но нам все время что-то мешало. Точнее, я трусил… Я очень польщен, однако я не могу быть с вами, мэм!

— Кто она? — кровожадно воскликнула Милена, а Грэг, еще сильнее потирая запястья и избегая смотреть на нее, ответил:

— Мэм, не она, а он. Дело в том, что… Что у меня с некоторых пор есть друг, мэм. Это и была причина развода с моей женой, ее переезда на другой край страны и ее нежелания делить со мной опеку над дочерью.

Милена отступила. Вздохнула. Прижала к себе Грэга. Поцеловала в лоб. Наконец проговорила:

— Ну что же, всего вам хорошего. Вам и вашему другу, Грэг. Он вас заслужил. Будет нужен хороший адвокат, обращайтесь ко мне. Он поможет вам получить право совместной опеки над дочерью. Да и вообще звоните. Может, навестите меня как-нибудь со своим другом, поужинаем вместе. Мы ведь теперь с вами старые друзья.

И медленно вышла прочь.

…Милена стряхнула с себя воспоминания годичной давности и уставилась на сидевших перед ней видных функционеров-республиканцев.

— Так что, джентльмены, ваш план изначально обречен на провал.

— Отнюдь! — заявил один из сенаторов. — Потому что мы вкупе с некоторыми из демократов, большинство которых и так минимально, намереваемся провести через Конгресс двадцать восьмую поправку к Конституции, разрешающую избираться в президенты и тем, кто не является гражданином США по рождению. И это откроет путь в Белый дом вам, мэм. Вам, первой женщине-президенту США!

Милена, явно заинтересовавшись (и думая, что Старая Ведьма вся пеной изойдет, если ей, Милене Грамп, в самом деле суждено такое), спросила:

— Но почему я, джентльмены? Ведь любой из вас может баллотироваться на пост президента и, кто знает, победить.

Другой сенатор ответил:

— Демократы снова выдвигают Старую Ведьму, и никому из нас ее на этот раз не остановить. А это будет полная катастрофа для нашей великой Америки. Нынешний президент Уилл Фартинг не стоит и пенса, как говаривал ваш гениальный муж, и его политика до такой степени провальная, что идти с ним на выборы — чистое безумие. Мы уже говорили с ним и в итоге все же убедили Уилла не выдвигаться на выборы в следующем году.

По тому, как сенаторы обменялись понимающими улыбками, Милена поняла, что у них имелся рычаг давления на Уилла Фартинга. Наверняка какой-то компромат, под угрозой опубликования которого они заставили его отказаться от выдвижения.

— Но это пока секрет. Все ожидают, что он пойдет на перевыборы и что Старая Ведьма размажет его по стенке. А тут мы подготовим всей Америке и Старой Ведьме сюрприз — мы тоже выдвинем в президенты женщину! Вас!

Милена, думая над тем, что в роли президента смогла бы в кратчайшие сроки осуществить многие из тех проектов, которыми была занята в данный момент, заявила:

— Так выберите женщину из своих рядов. Какую-нибудь сенаторшу, губернаторшу, бывшего госсекретаря, консервативную журналистку, в конце концов.

— Старая Ведьма ее с потрохами сожрет! — ответили сенаторы. — Она боялась только одного человека — вашего покойного мужа, мэм. И мы презентуем ей вас! Его вдову!

Милена поняла, что это, если все обставить как нужно, может сработать. И те, кто боготворил, как и прежде, ее мужа, проголосуют за нее.

Как и те, кто на дух не выносил Старую Ведьму.

— И Старая Ведьма не сможет твердить, что сделает все иначе и лучше, потому что она женщина. Потому что вы, мэм, тоже женщина! — выдал председатель Республиканской партии.

Милена тонко усмехнулась.

— Физиологический факт, сэр, не подлежащий сомнению. Допустим, я соглашусь… Я сказала, допустим. Мне нужны гарантии того, что республиканцы поддержат меня, а не будут торпедировать мою кандидатуру, как это было в свое время с моим мужем.

Пять минут спустя все гарантии были даны, а десять минут спустя зафиксированы на бумаге.

Милена, чувствуя, что у нее начинает кружиться голова, произнесла:

— Вы уверены, что делаете правильный выбор? Я ведь женщина… Я ведь иностранка… Я ведь говорю на английском с акцентом… Не самый типичный для республиканцев кандидат в президенты.

— Не кандидат, мэм, а президент! — заявил самый пожилой и авторитетный сенатор. — Да, мы уверены. Вы та, кто спасет нашу партию, нашу страну и наш мир. Потому что, мэм, вы вдова самого великого человека и самого крутого президента за всю историю США: Делберта Грампа!

— Так вы согласны, мэм? — тут же спросил председатель Республиканской партии, и Милена, пододвигая к себе письменные гарантии, проговорила:

— Да, джентльмены! Я готова вступить в гонку за место в Белом доме. И победить на выборах Старую Ведьму, как это сделал мой муж. И самой стать президентом!

Когда они ушли, Милена спрятала бумагу с гарантиями, а потом вернулась в офис.

— Что им было нужно, мамочка? — спросил сын, что-то печатающий на компьютере, а Милена ответила:

— Да так, одно одолжение… Сущий пустяк! Думаю, нам всем предстоят занимательные времена!

…Ночью Милена внезапно проснулась и увидела, что дисплей ее смартфона мигает. Только что пришло сообщение. Телефонный номер ей ничего не говорил: вообще-то, он был известен только узкому кругу лиц.

Она протерла глаза и прочитала:

«Бабочка вспорхнула с вьющейся розы, напуганная появлением в беседке графини. Мэм, вы сделали правильный выбор. Желаем удачи и поддержим вас на выборах, как только сможем. Подробности — после вашей инаугурации в должности президента США. Мы свяжемся с вами сами».

И подпись: «Гордион».

The End