Когда ему было шесть лет, Скотт Бэрроуз вместе с семьей побывал в Сан-Франциско. Он, его родители и сестра Джун, которая позже утонула в озере Мичиган, провели в мотеле неподалеку от пляжа три дня. Было холодно, город был окутан туманом. Широкие улицы сползали вниз, к берегу, словно огромные змеи. Скотту почему-то запомнилось, как отец заказал в ресторане клешни краба. Когда блюдо принесли, они оказались таких чудовищных размеров, что мальчик испугался — ему на секунду показалось, что не он и его родные будут есть краба, а наоборот.

В последний день путешествия отец отвез всех на автобусе на набережную, где собирались рыбаки. Скотт, одетый в вылинявшие вельветовые брюки и полосатую футболку, взобравшись на расшатанный пластиковый стул, с интересом разглядывал теснящиеся на берегу дома района Сансет — роскошные строения с лепниной на стенах, простые бетонные коробки, здания в викторианском стиле, обшитые широкими, гладко оструганными досками. Еще Скотт с родителями и сестрой побывал в музее Рипли «Хотите верьте, хотите нет». Промышлявший рядом с музеем уличный художник нарисовал шарж на семью Бэрроуз, изобразив всех четверых в виде человечков с непропорционально большими головами, балансирующих на одноколесных велосипедах. Затем Скотт вместе с остальными наблюдал за тем, как морские львы нежатся на пропитанных солью досках пирса. Мать Скотта с изумлением и восторгом смотрела на тучи белых чаек. Члены семьи Бэрроуз до этого никогда не видели моря, и шестилетнему Скотту поездка в Сан-Франциско показалась чем-то вроде путешествия на другую планету.

На обед они ели корн-доги и запивали их кока-колой из огромных пластиковых стаканов. Когда они пришли в местный аквапарк, оказалось, что там собралась целая толпа народу. Многие посматривали на север, в сторону залива, и указывали пальцами на остров Алькатрас, где находилась знаменитая тюрьма.

Вода залива в тот день была свинцово-серого цвета. Крутые берега острова чем-то отдаленно напоминали плечи охранника. Слева в густой дымке виднелась оранжевая громада подвесного моста через пролив Золотые Ворота. Верхняя часть мостовых опор тонула в тумане.

В заливе покачивалось на небольших волнах множество небольших лодок.

— Интересно, были ли случаи побега из этой тюрьмы? — спросил отец Скотта, ни к кому не обращаясь.

Мать Скотта слегка нахмурилась и достала из сумки брошюру путеводителя, тихонько бормоча под нос, что, насколько ей известно, тюрьма давно закрыта и остров Алькатрас теперь всего лишь достопримечательность, привлекающая туристов.

Отец дотронулся до плеча стоявшего рядом с ним мужчины, который напряженно вглядывался в воды залива.

— Скажите, на что вы смотрите?

— Он плывет с Алькатраса, — ответил мужчина.

— Кто?

— Да экстремал этот. Как бишь его зовут? Джек Лаланн. По-моему, это какое-то надувательство. У него связаны руки, а он плывет, да еще и лодку за собой тащит.

— Тащит лодку? Как это?

— На веревке. Видите вон ту посудину? Большую, вон там? Ну так вот, он собирается доплыть до берега, буксируя ее за собой.

Мужчина покачал головой с видом человека, окончательно уверившегося в том, что мир сошел с ума.

Скотт забрался по ступенькам на какую-то небольшую бетонную конструкцию, чтобы лучше видеть происходящее. Он в самом деле разглядел в заливе большую лодку, повернутую носом в сторону берега. Она была окружена более мелкими суденышками. Какая-то женщина похлопала Скотта по руке.

— Вот, держи, — сказала она с улыбкой и протянула ему бинокль. Благодаря сильным линзам Скотт разглядел в воде человека в бежевой резиновой шапочке. В волнах хорошо были видны его голые плечи. Он плыл, продвигаясь вперед резкими толчками ног.

— Там течение просто сумасшедшее, — сказал мужчина, обращаясь к отцу Скотта. — Да и температура воды, между прочим, градусов пятнадцать, не больше. Недаром никому никогда не удавалось совершить побег из островной тюрьмы. И об акулах тоже не забывайте. Так что я даю этому парню один шанс из пяти.

В бинокль Скотт увидел, что в моторных лодках, окружающих пловца, сидят люди в униформе и с винтовками в руках.

Вот человек в воде поднял руки и, сделав мощное движение ногами, еще немного продвинулся в сторону берега. Было видно, что веревка охватывает его запястья. Дышал он ровно. Если и знал об угрозе нападения акул, то внешне это никак не проявлялось. Это был Джек Лаланн, называвший себя самым выносливым человеком на земле. Через пять дней ему исполнится шестьдесят лет. В этом возрасте разумные люди не совершают сумасбродных поступков. Но, как узнал позже Скотт, чувство внутренней дисциплины, свойственное Джеку Лаланну, не зависело от его возраста. Это был не человек, а машина, запрограммированная на достижение поставленных целей. Вокруг пояса он был обвязан еще одной веревкой, которая, словно щупальце чудовища, тянула его вниз, в пучину. Однако пловец не обращал на это внимания, как и на тяжелый корпус лодки, который он, напрягая все силы, тащил за собой. Джек, приучившийся постоянно преодолевать трудности, даже привык к веревке, сковывающей его движения. Дома он ежедневно тренировался в бассейне, привязывая себя за талию к крюку, вбитому в бортик, и плавал в таком положении не менее получаса. Помимо этого, посвящал полтора часа в день занятиям с отягощениями и еще тридцать минут бегу. Когда, проделав всю эту чудовищную работу, Джек смотрел на себя в зеркало, ему казалось, что перед ним бессмертное существо, сгусток неисчерпаемой энергии.

Однажды он уже совершил заплыв от острова до Сан-Франциско — в 1955 году. Алькатрас в то время еще был тюрьмой. Джеку тогда исполнился сорок один год. Он был могучим мужчиной и уже приобрел известность как человек, обладающий невероятной выносливостью. Джек вел свое шоу на телевидении и владел несколькими фитнес-залами. Раз в неделю он появлялся на телеэкранах в черно-белом тренировочном трико, обтягивавшем его безупречное тело, и демонстрировал свои мощные бицепсы. Во время шоу, объясняя секреты того или иного упражнения, он время от времени ложился на пол и делал сотню отжиманий, опираясь на одни лишь кончики пальцев.

«Фрукты и овощи, — говорил он. — Побольше белка и как можно больше тренировок».

По понедельникам в еще одной специальной передаче на канале Эн-би-си Джек раскрывал телезрителям секреты вечной жизни. Нужно было только слушать повнимательнее.

Теперь, борясь с волнами, он вспоминал тот первый заплыв. Тогда, в 1955 году, когда он поведал о своем плане, ему сказали, что проплыть две мили в холодной воде, преодолевая сильное океанское течение, просто невозможно. Джек, однако, сделал это менее чем за час. Теперь, девятнадцать лет спустя, он исполнял то же самое, только со связанными руками и буксируя за собой лодку весом в тысячу фунтов.

Он не думал о лодке, течении и акулах. У него была только одна мысль — любой ценой добиться поставленной цели.

«Спросите у тех, кто всерьез занимается триатлоном, — скажет Джек позже, — есть ли предел человеческих возможностей. Он — здесь, в голове. Все то, что находится у вас между ушами, должно быть хорошо тренированным. А мышцы здесь ни при чем. Их можно заставить сделать все, что угодно».

В юности Джек был худосочным прыщавым подростком, обожавшим сладкое. Однажды в припадке гнева, вызванного избытком сахара в организме, он едва не убил топором собственного брата. После этого Джек словно разом прозрел и решил, что полностью переделает свое тело и раскроет все его скрытые возможности.

Он принялся тренироваться. Через некоторое время Джек уже мог выполнить тысячу прыжков вразножку и тысячу подтягиваний в течение девяноста минут. Затем сумел отжаться от пола 1033 раза всего за двадцать минут, после чего тут же, не отдыхая, забраться по канату на восьмиметровую высоту с привязанным к поясу грузом весом почти в 70 килограммов.

Джека стали приглашать на телевидение. Люди начали узнавать его на улице. Для публики он был одновременно ученым, магом и немного богом.

— Я не могу умереть, — говорил Джек своим поклонникам. — Это нанесет ущерб моему имиджу.

Теперь, находясь в холодной воде залива Сан-Франциско, он метр за метром продвигался в сторону берега. Джек плыл за счет мощных движений ног и рывков связанными руками — эту необычную технику он изобрел сам.

Берег уже был хорошо виден. Толпа зевак на нем заметно увеличилась. Где-то среди них находилась жена Джека — Элизабет. До встречи с ним она курила как паровоз и питалась исключительно пончиками. Однако, выйдя замуж за Джека, Элизабет всерьез занялась синхронным плаванием и добилась внушительных спортивных успехов.

— Вон он, — сказал кто-то, указывая вдаль — туда, где, напрягая все силы, плыл со связанными руками шестидесятилетний мужчина, таща за собой лодку. Джек Лаланн, пожалуй, ни в чем не уступал Гудини — разница состояла лишь в том, что он не пытался освободиться от своих пут.

Джек говорил людям, что возраст — это не что иное, как внутренний настрой. Именно в этом состоит секрет. Сейчас, в холодных водах залива Сан-Франциско, он чувствовал себя настолько хорошо, что, выбравшись на берег, пожалуй, вполне мог бы выполнить тысячу отжиманий. Между тем большинство мужчин, достигших возраста Джека, выглядели сутулыми, обрюзгшими, жаловались на боли в спине и боялись смерти. Но не он. Джек верил в то, что неизменно будет просыпаться, чувствуя внутри себя крепчайший металлический стержень, — и так до конца времен.

Стоя на берегу, Скотт приподнялся на цыпочки, чтобы лучше видеть. В эту минуту он забыл обо всем, даже о родителях. Для него разом перестало существовать все — кроме боровшегося с волнами пловца в резиновой шапочке. Гребок за гребком, дюйм за дюймом, преодолевая усталость, он продвигался вперед, и толпа зрителей подбадривала его криками. И вот наконец Джек Лаланн вышел на берег. Он тяжело дышал, губы посинели от холода, но пловец улыбался окружившим его репортерам. Его освободили от веревки, стягивавшей запястья, отвязали от пояса лодку. Вокруг Джека бесновалась восторженная толпа. Элизабет вошла в воду, и Джек подхватил ее на руки, словно пушинку.

Он выплыл на поверхность и издал отчаянный вопль. Глаза горели огнем от соленой воды, а легкие — от недостатка воздуха. Вокруг было темно — луну скрывала плотная пелена тумана. Поначалу он разглядел лишь верхушки волн. Но затем его глаз внезапно различил на гребнях какие-то оранжевые отблески.

«Вода горит», — подумал он и забарахтался, чтобы удержаться на поверхности.

Еще через несколько секунд пришло понимание того, что случилось.

Самолет разбился.

Скотт не произносил мысленно эти слова — они просто возникли у него в голове в виде страшных образов. Он снова ощутил запах горящего металла. Услышал крики. Увидел женщину с окровавленной головой, в волосах которой блестели осколки стекла. Незакрепленные предметы, на невероятно долгое мгновение взлетевшие в воздух, когда время словно остановило свой бег, — бутылку вина, женский кошелек, айпад девочки, сидевшей неподалеку, тарелки с едой. И затем — страшный лязг и скрежет металла, после которого весь мир вокруг Скотта разлетелся вдребезги.

Волна бьет его в лицо, и Скотт начинает активнее работать ногами, чтобы приподняться повыше в воде. Ботинки, намокнув и отяжелев, тянут его вниз, словно гири. Он умудряется снять их, после чего не без труда освобождается от одежды. Воды Атлантики холодны. Скотт начинает сильно грести руками. Волны с пенными гребнями выглядят совсем не так, как безобидная рябь на детских рисунках. Это длинные, могучие валы, между которыми катятся волны поменьше. Они атакуют Скотта, словно стая волков, проверяя его на прочность. Он делает круг вокруг места катастрофы. На волнах покачиваются догорающие обломки фюзеляжа и кусок крыла. Разлившееся по поверхности воды топливо либо уже выгорело, либо смыто волнами. Все говорит о том, что вскоре наступит полная темнота.

Борясь с приступами паники, Скотт пытается оценить ситуацию. Сейчас август, и этот факт в его пользу. Температура воды в Атлантике около 18 градусов. Это значит, что вполне можно погибнуть от переохлаждения, но все же есть шанс добраться до берега — при условии, что он находится недалеко.

— Эй! — кричит Скотт, чтобы подбодрить себя. — Я здесь! Я жив!

Ему вдруг приходит в голову мысль, что, кроме него, мог остаться в живых кто-то еще. Не может же быть, чтобы в авиакатастрофе уцелел всего один человек? Скотт вспоминает мужчину, сидевшего неподалеку от него, и разговорчивую жену банкира. Потом думает о Мэгги с ее солнечной улыбкой.

Потом он вспоминает о детях. Черт! На борту ведь находились дети. Кажется, двое. Ну да, мальчик и девочка. Сколько им было? Девочка была постарше. Ей, пожалуй, на вид можно было дать лет десять. А мальчику? Трудно сказать, но он был совсем маленький.

— Э-эй! — снова кричит Скотт и плывет к самому большому из обломков. Похоже, это остаток крыла. Почти добравшись до него, Скотт по температуре воды понимает, что металл горячий, и гребет в обратном направлении — ему вовсе не хочется, чтобы волны прижали его к обломку и он получил ожоги.

Скотт размышляет о случившемся и задается вопросом, как произошла катастрофа. Разбился ли самолет от удара о воду? Или он стал разваливаться на части в воздухе?

Странно, но его память этого не зафиксировала.

Прищурившись в темноте, Скотт вдруг чувствует, как его подхватывает огромная волна, и инстинктивно старается удержаться на гребне.

Внезапно что-то щелкает у него в левом плече, словно там лопается струна. В ту же секунду его пронизывает боль. Всякий раз, когда он пытается поднять руку, ему в плечо словно вонзают нож. Отчаянно работая ногами, Скотт пытается расслабить мышцы рук, надеясь, что это всего лишь судорога, но скоро становится ясно — плечевой сустав серьезно травмирован. Он старается как можно меньше двигать левой рукой, но все же понемногу загребает ею воду. Скотт ясно понимает: если боль усилится, он сможет действовать только одной рукой — и это при том, что он всего лишь крохотная песчинка в безбрежном океане.

Внезапно Скотт осознает, что у него, вполне возможно, кровотечение.

И тогда в его сознании возникает слово «акулы».

На несколько секунд его охватывает животный страх. Пульс мгновенно учащается. Скотт начинает резко толкать ногами и, глотнув соленой воды, кашляет.

«Стоп, — приказывает он себе. — Постарайся расслабиться. Если ты сейчас поддашься панике, то погибнешь».

Скотт замедляет движения и пытается осмотреться. Если бы ему удалось увидеть звезды, он смог бы сориентироваться. Но пелена тумана не позволяет ему это сделать. Куда плыть — на запад или на восток? Обратно в сторону Мартас-Вайнъярд или в сторону материка? Да и как узнать, где восток, а где запад? И потом, даже если бы он это знал, в темноте вполне мог проплыть мимо острова, с которого стартовал самолет.

Лучше плыть в сторону материка, решает Скотт. Если экономить силы и грести равномерно, время от времени отдыхать, не поддаваться панике, то рано или поздно он доберется до берега. В конце концов, Скотт Бэрроуз неплохой пловец и море видит не впервые.

«Ты можешь это сделать», — убеждает он себя. Проговорив мысленно эту фразу несколько раз, Скотт чувствует прилив уверенности в себе. Он знает, что длина паромной переправы между Мартас-Вайнъярд и Кейп-Код составляет семь миль. Но самолет, в котором он летел, направлялся в аэропорт Джона Кеннеди, а значит, держал курс на Лонг-Айленд, то есть на юг. Какое расстояние они успели преодолеть? Как далеко от берега самолет потерпел катастрофу? Сможет ли он, Скотт Бэрроуз, проплыть десять миль, гребя практически одной рукой? А двадцать? В конце концов, он всего лишь теплокровное живое существо, приспособленное для жизни на земле, а теперь оказавшееся в открытом море.

Компания Эй-эл-си ньюс, имеющая штат в пятнадцать тысяч сотрудников и ежедневную зрительскую аудиторию более двух миллионов человек, возникла в 2002 году. Один английский миллиардер вложил в создание компании сто миллионов долларов. Дэвид Уайтхед стал ее архитектором и отцом-основателем. Сотрудники за глаза уважительно называли его Председателем. Он был для компании фигурой такого же масштаба, как для американских войск генерал Джордж Паттон, бестрепетно стоявший под пулеметным огнем противника, в то время как пули вздымали фонтанчики земли у его ног.

Все руководители Эй-эл-си ньюс исходили из того непоколебимого факта, что лучше всего продаются новости, в которых присутствует элемент скандала. Для них именно его наличие или отсутствие определяло место того или иного события в новостной сетке. Этим критерием они руководствовались в оценке всего происходящего. Руководители компании были настоящими экспертами, способными предсказать продолжительность, ход развития и последствия той или иной шокирующей общественность истории. Нередко они бились об заклад между собой по поводу того, когда проштрафившийся политик принесет свои официальные извинения, каков будет их текст или к чему в итоге приведет нежданно-негаданно появившийся репортаж, рассказывающий о связи некоего губернатора с проституткой. Ставкой при этом могли быть наручные часы или ручка. Информационные хищники из Эй-эл-си ньюс пытались угадать возможность возникновения скандала в каждой новости, в каждом факте. Не случайно Дэвид Уайтхед любил напоминать, что Уотергейт вырос из расследования ерундового дела о незаконном проникновении в помещение.

В том, что касается новостей и скандалов, Дэвид был настоящим гуру. Ему довелось побывать по обе стороны баррикад. Прежде чем заняться созданием с нуля медиакомпании, он долгое время работал политическим консультантом и организатором предвыборных кампаний, занимаясь в том числе предотвращением и ликвидацией скандалов вокруг нанявших его кандидатов. С тех пор прошло тринадцать лет. За этот период было отработано 4745 суток эфира, или 113 880 часов новостей — о событиях на международной арене, политике, спорте и погоде, то есть 6 832 000 минут непрерывного вещания. Эти цифры впечатляли и могли даже напугать.

При этом руководство и сотрудники компании не были рабами новостей, о которых сообщали миру. Они не являлись заложниками чьих-то действий или, наоборот, бездействия. В этом и состояла Идея, которую Дэвид положил в основу создания Эй-эл-си ньюс, его особый подход к делу. Тринадцать лет назад, обедая в обществе того самого англичанина, который выразил желание инвестировать деньги в проект, он изложил свою позицию максимально просто и ясно.

— Все остальные реагируют на новости, — сказал он. — А мы будем новости создавать.

Суть нового подхода состояла в том, объяснил Дэвид, что, в отличие от Си-эн-эн или Эм-эс-эн-би-си, Эй-эл-си ньюс не просто транслирует новости, а излагает свою точку зрения на них, формирует новостной поток в соответствии со своими представлениями о том, что важно, а что нет. Разумеется, компания не чуралась сообщать о таких событиях, как смерть той или иной знаменитости или очередной сексуальный скандал. Но это было, так сказать, лишь подливкой. Главное же блюдо Эй-эл-си ньюс — создание определенной картины дня на основе собственной информационной политики.

Инвестору идея контроля над новостями понравилась. Дэвид знал, что так и будет. В конце концов, человек, решившийся вложить немалые деньги в создание медиакомпании, был миллиардером, а они любят все контролировать. Покончив с кофе, Дэвид и инвестор обменялись рукопожатием, подтвердив тем самым, что принципиальный вопрос решен.

— Как скоро вы сможете развернуть вещание в полном масштабе? — спросил англичанин.

— Если вы сейчас вложите в это дело семьдесят пять миллионов, мы будем в эфире через восемнадцать месяцев.

— Я дам вам сто миллионов с условием, что вы начнете вещать через полгода.

Дэвид кивнул — и выполнил взятое на себя обязательство, хотя это оказалось крайне сложно. Полгода пролетели быстро, но это было нелегкое время. Требовалось в срочном порядке подыскать подходящее помещение и оборудовать его всем необходимым, придумать логотип, подготовить оригинальную фоновую музыку. И, разумеется, создать команду. Для решения этой задачи пришлось прибегнуть к переманиванию звезд с других каналов. Внимание Дэвида привлек Билл Каннингем, ведущий второразрядного общественно-политического шоу. Это был весьма язвительный белокожий мужчина с острым как бритва умом и фактурной внешностью. Посмотрев один из его эфиров в течение всего нескольких минут, Дэвид понял, что Каннингем обладает огромным потенциалом, который удастся реализовать, если подобрать подходящий формат. Из Билла можно было сделать настоящего телепророка, лицо канала. Противники кандидатуры Каннингема даже считали, что включение его в команду чересчур персонифицировало бы бренд Эй-эл-си ньюс.

— Обучение в элитном университете — это еще не гарантия, что у человека достаточно мозгов, — заявил Каннингем Дэвиду во время их первого совместного завтрака. — В конце концов, какое-то количество серого вещества есть у каждого от рождения. А чего я терпеть не могу — так это распространенного в нашей элите убеждения, что все без исключения ее представители достаточно умны, чтобы управлять страной.

— Вы говорите так, словно выступаете на митинге. Все это лишь громкие слова, — заметил Дэвид.

— А вы, кстати, где учились? — поинтересовался Каннингем, весь подобравшись.

— В Академии ландшафтной архитектуры Святой Марии.

— Нет, серьезно. Я вот, например, в Стоунибруке. Это государственное учебное заведение. Так вот, всякие ублюдки, которые закончили Гарвард или Йель, со мной даже не здоровались. О девицах из этой категории я даже не мечтал. Мне пришлось шесть лет спать с девками из Джерси до тех пор, пока меня не пустили в прямой эфир.

Уайтхед и Каннингем сидели в небольшом кубинско-китайском ресторанчике на Пятой авеню и ели вареные яйца, запивая их крепким черным кофе. Каннингем, крупный молодой мужчина, сознательно старался выглядеть несколько простоватым, этаким рубахой-парнем, у которого что на уме, то и на языке.

— Что вы думаете о телевизионных новостях? — поинтересовался Дэвид.

— Что это дерьмо, — ответил Каннингем, жуя. — Телеканалы вечно пытаются всем втереть, будто они объективны и не становятся на чью-либо сторону. Но посмотрите, какие новости отбираются. Взгляните, кто их герои. Те, кто много и напряженно трудится? Черта с два. Какой-нибудь добропорядочный гражданин, который регулярно ходит в церковь и пашет на двух работах, чтобы его сын мог посещать колледж? Как бы не так! Вместо этого вам расскажут о том, как в Белом доме дочка простых работяг делает минет президенту. А что? Раз президент получал стипендию Родса, нормальная история. И это называют объективностью, а по-моему — самые настоящие ангажированность и предвзятость, причем в самом мерзком их виде.

Подошедший официант положил на столик счет, вырванный из специального блокнота с затертой копиркой. Этот счет с испачканным кофе уголком до сих хранится у Дэвида в рабочем кабинете. Он висит на стене, взятый в рамку. Возможно, для остального мира Билл Каннингем в то время был всего лишь второразрядным, ухудшенным и потому ни на что не годным вариантом Мори Повича, но Дэвид знал, что это не так. Уайтхед разглядел в нем звезду. Каннингем был звездой не потому, что он был лучше какого-нибудь Роберта, Патрика или другого человека из толпы. Фокус состоял в том, что он сам был этим Робертом или Патриком — нормальным человеком, живущим в ненормальном, сошедшем с ума мире. Его устами с экрана вещал здравый смысл. Как только Билла взяли в команду, все остальное встало на свои места само собой.

Дэвид понимал, что по большому счету Каннингем прав. Ведущие теленовостей изо всех сил старались показать, что они предельно объективны, но на самом деле были предвзятыми до мозга костей. Кроме того, Си-эн-эн, Эй-би-си, Си-би-эс и прочие каналы продавали новости, словно бакалейный товар в супермаркете, подбирая что-нибудь для каждой из основных категорий своих зрителей. Но людям не нужна была просто информация. Они хотели знать, что означает та или иная новость, как ее можно интерпретировать. Пытались понять, как им следует реагировать на тот или иной сообщаемый факт. Концепция Дэвида сводилась к тому, что если более чем в половине случаев зрители не получали нужных им ориентиров, они переключались на другой канал.

Суть идеи Дэвида Уайтхеда состояла в том, чтобы создать новостные СМИ, которые были бы для своих слушателей неким клубом единомышленников. Основу этой аудитории составили бы люди, которые много лет исповедовали те же взгляды, что и компания, и ее руководство. К ним должны были присоединиться те, которые не могли четко сформулировать свои убеждения. А также кто нуждался в ком-то, способном во весь голос сказать то, что накапливалось в их душах всю жизнь. За этими двумя группами могли бы последовать просто любопытные и колеблющиеся.

Эта обманчиво простая схема вызвала радикальные изменения в новостном бизнесе. Дэвиду, однако, она еще и помогла справиться со стрессом. Ибо, помимо всего прочего, работа в индустрии новостей связана с огромными психологическими нагрузками и частыми разочарованиями. Новостникам — мужчинам и женщинам — приходится реагировать на каждый чих, раздающийся в информационном поле, на каждом шагу раздувать из мухи слона в надежде, что на этот раз сенсация окажется не мнимой, а настоящей. По этой причине им часто приходится сталкиваться с такими вещами, как бесплодное ожидание, напрасное беспокойство и неоправдавшиеся надежды. Правда, у Дэвида ко всему этому был некоторый иммунитет.

Дэвид вырос в Мичигане, в семье рабочего автозавода компании «Дженерал моторс». Его отец, Дэвид Уайтхед-старший, за все время работы ни разу не болел и не пропустил ни одной смены. Как-то он решил подсчитать, к выпуску скольких машин приложил руку за свою тридцатичетырехлетнюю карьеру на участке конвейера, где собирали заднюю подвеску. Цифра, которую он получил, закончив расчеты, составила 94 610. Для него она стала подтверждением того, что жизнь прошла не напрасно. Схема, по которой отец жил, была проста — человеку платят, а он выполняет свою работу. Дэвид-старший никогда не мечтал о высшем образовании и довольствовался свидетельством об окончании средней школы. Он всегда с уважением относился ко всем, с кем его сводила жизнь, даже к закончившим Гарвард менеджерам, которые появлялись в цехах раз в несколько месяцев.

Дэвид-младший был единственным ребенком в семье и первым за всю историю Уайтхедов, который отправился учиться в колледж. При этом в знак уважения к отцу он отверг приглашение поступить в Гарвард, где ему предложили стипендию, и стал студентом Мичиганского университета. Именно тогда в нем проснулся интерес к политике. В то время пост президента страны занимал Рональд Рейган. Дэвиду понравились его простые манеры и твердый взгляд. На втором курсе он принял участие в выборах старосты и проиграл, на следующий год повторил попытку и потерпел еще более сокрушительное поражение. Видимо, для победы ему не хватало внешнего обаяния. Зато Дэвид умел строить стратегию предвыборной борьбы и имел немало идей на этот счет. Легко угадывал смысл ходов противоборствующей стороны и был способен предвосхищать их. Он знал, что нужно делать, чтобы победить, но не мог одержать победу сам. И Дэвид Уайтхед понял, что, если он захочет сделать карьеру в политике, его место не на сцене, а за кулисами.

Спустя двадцать лет, после тридцати восьми предвыборных кампаний, как на уровне отдельных штатов, так и общефедеральных, Дэвид Уайтхед вполне заслуженно пользовался репутацией человека, умеющего привести кандидата к победе. Более того, он смог превратить свою любовь к политическим играм в весьма прибыльный бизнес. Однажды среди клиентов, которых он консультировал, оказался кабельный телеканал, который решил прибегнуть к услугам Дэвида Уайтхеда, чтобы создать обновленную, более интересную схему освещения предвыборных баталий.

Именно этот эпизод, отраженный в его резюме, и положил в марте 2002 года начало всему.

Ночью Скотту снится голодная акула. Тело у рыбины мускулистое и гладкое, словно торпеда. Когда он просыпается, его мучает жажда. Приборы, которыми напичкана его палата, беспрерывно жужжат и попискивают. За окном из-за горизонта появляются первые лучи солнца. Скотт смотрит на мальчика, который еще спит. Телевизор в палате работает, но звук минимальный. На экране мелькают кадры, снятые в ходе спасательной операции. Похоже, в ней теперь участвуют и военно-морские силы, которые подключили к поискам своих водолазов и предоставили глубоководные аппараты, чтобы попытаться найти затонувшие обломки самолета и тела погибших. Скотт видит, как аквалангисты в черных гидрокостюмах шагают в воду с палубы катера береговой охраны и один за другим исчезают в волнах.

— Эту авиакатастрофу считают несчастным случаем, — вещает с экрана Билл Каннингем, высокий мужчина с пышной шевелюрой, сунув большие пальцы за широкие подтяжки. — Но и вы, и я — мы знаем, что несчастные случаи просто так не происходят. Самолеты ни с того ни с сего в океан не падают.

Взгляд Каннингема затуманен, галстук на груди завязан небрежно и перекошен.

— Дэвид Уайтхед, которого я знал, — мой босс, мой друг — не мог погибнуть из-за технической неисправности самолета или ошибки пилота, — продолжает ведущий. — Он был карающим ангелом. Настоящим американским героем. Я уверен, что речь идет о теракте, который совершили либо иностранные экстремисты, либо отечественные мерзавцы, представляющие интересы либеральных СМИ. Повторяю, дорогие мои, самолеты просто так с неба не падают. Здесь имела место как минимум диверсия. Возможно, самолет сбили со скоростного катера при помощи переносного зенитно-ракетного комплекса с инфракрасной системой наведения. А может, один из членов экипажа был террористом и после взлета подорвал на себе пояс шахида. В любом случае речь идет об убийстве, совершенном врагами свободы. Девять погибших, включая восьмилетнюю девочку. Причем эта девочка успела пережить страшную личную трагедию. Я держал ее на руках вскоре после того, как она появилась на свет. Я менял ей подгузник. Мне кажется, пришло время заправить баки наших истребителей. Пора задействовать спецназ. Погиб великий патриот, один из столпов свободы и демократии. Мы разберемся, в чем тут дело.

Скотт совсем выключает звук. Мальчик, немного поворочавшись в кровати, снова успокаивается, так и не проснувшись. Он еще не знает, что стал сиротой. Пока Джей-Джей спит, его родители и сестра остаются живыми. Они целуют его в щеки и ласково щекочут. Ему снятся события последней недели. Во сне он бежит по песку, держа за панцирь зеленого краба, пьет через соломинку апельсиновую газировку и ест хрустящие кусочки жареной рыбы. Когда мальчик проснется, то еще какое-то время будет воспринимать все это как реальность. Но потом он увидит лицо Скотта или вошедшей в палату медсестры и снова осиротеет — на сей раз уже навсегда.

Скотт приподнимается и смотрит в окно. Их с мальчиком сегодня должны выписать. Это значит, что они покинут больничный мир, в котором их окружают работающие приборы, где им каждые полчаса измеряют кровяное давление и температуру, кормят строго по расписанию. Тетя и дядя Джей-Джея приехали накануне вечером. У них были мрачные лица и красные от недосыпа глаза. Тетю, младшую сестру Мэгги, зовут Элеонора. Она спит в раскладном кресле рядом с кроватью мальчика. Ее муж, приходящийся Джей-Джею дядей, по профессии писатель. Он старательно избегает контакта с кем бы то ни было и похож на одного из тех идиотов, которые каждое лето отращивают бороду. Скотту он не нравится.

С момента авиакатастрофы прошло тридцать два часа. Это время в зависимости от обстоятельств может показаться одной секундой или целой вечностью. Скотту нужно принять душ — его кожа до сих пор покрыта солью от долгого пребывания в морской воде. Его левая рука висит на перевязи. У него нет удостоверения личности и брюк. Но, несмотря на это, он по-прежнему планирует отправиться в город, ведь у него намечена встреча с агентом. Скотт возлагает на нее большие надежды. Он верит, что ему удастся обзавестись новыми полезными связями. Друг Скотта по имени Магнус обещал заехать в Монток и забрать его из больницы. Скотт снова ложится. Он думает, что будет приятно встретиться с Магнусом — по крайней мере, впервые за последнее время увидит знакомое лицо. Они не очень близкие друзья — просто иногда вместе выпивают. Но Магнус принадлежит к тем людям, которые никогда не теряют присутствия духа и практически всегда пребывают в хорошем настроении. По этой причине Скотт накануне вечером позвонил именно ему. Он меньше всего хотел контактировать с кем-нибудь, кто начал бы охать и ахать, да еще и пускать слезу. Скотт был уверен: о том, что с ним случилось, говорить следовало небрежно и не слишком многословно. Когда он рассказал Магнусу, у которого дома не имелось телевизора, о произошедшем, тот отреагировал на это всего одним словом: «Прикольно». А затем предложил выпить пива.

Скотт замечает, что мальчик проснулся и не мигая смотрит на него.

— Привет, дружище, — негромко говорит Скотт ребенку, стараясь не разбудить его тетю. — Ну как, выспался?

Мальчик кивает.

— Хочешь, поставлю мультики?

Еще один кивок. Скотт находит пульт от телевизора и листает каналы до тех пор, пока на экране не появляются какие-то мультперсонажи.

— Это что — «Губка Боб»? — интересуется Скотт.

Мальчик снова кивает. Со вчерашнего дня он не произнес ни слова. В первые несколько часов после того, как они со Скоттом выбрались на берег, Джей-Джей все же что-то говорил, по крайней мере, отвечал на вопросы — как он себя чувствует, не нужно ли ему что-нибудь. А потом замолчал.

Скотт, чувствуя, что ребенок смотрит на него, украдкой вынимает из стоящей на столе коробки резиновую перчатку и встряхивает ее. В воздух поднимается облачко талька.

Скотт притворяется, что ему отчаянно хочется чихнуть. Он кривит лицо, делая вид, что сопротивляется позыву, но затем все же искусственно чихает. Ребенок улыбается.

Тетя мальчика просыпается и потягивается. Это весьма миловидная женщина. Лоб ее закрывает прямая челка. Скотт видит, как Элеонора медленно приходит в себя после сна, понимает, где она и почему, и на ее лице появляется выражение ужаса перед тем грузом, который вот-вот ляжет на ее плечи. Однако при виде мальчика Элеонора выдавливает из себя улыбку.

— Эй, привет, — говорит она, обращаясь к ребенку, и пытается руками привести в порядок волосы. Потом переводит взгляд на экран телевизора, а затем на Скотта.

— Доброе утро, — приветствует он.

Элеонора осторожно оглядывает себя, чтобы понять, все ли в порядке с одеждой.

— Извините, — оправдывается она. — Кажется, я не выдержала и заснула.

Эта реплика не требует ответа, поэтому Скотт просто кивает. Элеонора обводит взглядом палату.

— Вы не видели… Дуга? Это мой муж.

— Кажется, он пошел за кофе, — сообщает Скотт.

— Хорошо, — с облегчением произносит она. — Это хорошо.

— Вы с ним давно женаты? — спрашивает Скотт.

— Нет. Всего… семьдесят один день.

— Но кто же такое считает, — пытается пошутить Скотт.

Элеонора краснеет:

— Он хороший. Просто сейчас слишком взволнован, мне кажется.

Скотт замечает, что мальчик перестал смотреть на экран телевизора и внимательно наблюдает за ним и тетей. Заявление о том, что Дуг взволнован, кажется Скотту немного смешным на фоне того, что пережили он сам и ребенок.

— А у отца мальчика есть какие-нибудь родственники? — интересуется он. — Скажем, деверь у вас имеется?

— Вы хотите знать, есть ли у Дэвида братья? Нет. Его родители умерли, а он был единственным ребенком в семье.

— А ваши родители?

— У меня есть мать. Она живет в Портленде. Кажется, прилетит сегодня.

Скотт кивает.

— Вы с мужем живете в Вудстоке?

— В Кротоне. Это в сорока минутах езды от Вудстока.

Скотт на минуту задумывается, представляя небольшой домик в лесистой долине, легкие плетеные стулья на крыльце. Что ж, скорее всего, мальчику там будет неплохо. А может, и наоборот. Что, если у него возникнет чувство изоляции? А если муж Элеоноры окажется пьяницей, писателем-неудачником вроде персонажа, сыгранного Джеком Николсоном?

— А мальчик когда-нибудь у вас бывал? — спрашивает Скотт.

Губы Элеоноры сердито сжимаются.

— Простите, я не понимаю, почему вы задаете мне все эти вопросы.

— Видите ли, возможно, это выглядит как неуместное любопытство, но мне отчего-то не все равно, что будет дальше с этим ребенком. Все так сложилось, что он мне, можно сказать, не совсем чужой.

Элеонора кивает. Она выглядит напуганной. И боится она не Скотта, а тех осложнений, которые вот-вот возникнут в ее жизни.

— Все будет хорошо, — говорит она и гладит мальчика по голове. — Правда?

Ребенок не отвечает — он неотрывно смотрит на Скотта. Они словно играют в гляделки. Первым не выдерживает и моргает Скотт. Повернувшись, он выглядывает в окно. В это время в палату входит Дуг. На нем расстегнутый кардиган, надетый поверх простой клетчатой рубашки. В руке он держит чашку с кофе. При виде мужа лицо Элеоноры проясняется.

— Это мне? — спрашивает она, указывая на чашку.

На лице Дуга на секунду появляется выражение недоумения, но затем он понимает, что именно имеет в виду жена.

— Да, конечно, — он вручает ей кофе. По тому, как Элеонора держит чашку, Скотт понимает, что она почти пустая, и замечает, как на лицо женщины ложится тень печали. Дуг обходит кровать мальчика и останавливается рядом с супругой. Скотт чувствует, что от него пахнет алкоголем.

— Как пациент? — интересуется Дуг.

— Хорошо, — отвечает Элеонора. — Он поспал.

Глядя на спину Дуга, Скотт размышляет о том, сколько денег может достаться мальчику в наследство. Пять миллионов долларов? Пятьдесят? Его отец руководил телевизионной империей и летал на частных самолетах. Родители ребенка наверняка богаты.

В это время Дуг, засопев, поддергивает штаны, затем лезет в карман и достает оттуда маленькую игрушечную машинку. На ней еще сохранилась наклейка с ценой.

— Вот, держи, боец, — говорит он. — Это тебе.

«В море полно акул», — думает Скотт, глядя, как мальчик протягивает руку и берет игрушку.

В палату входит доктор Глэбман. Его очки подняты на лоб. Из кармана халата торчит ярко-желтый банан.

— Ну что, ты готов отправиться домой? — спрашивает он ребенка.

Скотт и мальчик одеваются. Придерживая одной рукой голубые мешковатые штаны от больничной униформы, Скотт неловко просовывает в них ноги. Медсестра помогает ему продеть левую руку в рукав куртки. В этот момент лицо Скотта искажает гримаса боли. Когда он выходит из ванной, Джей-Джей уже полностью одет и ждет его, сидя в кресле-каталке.

— Я дам вам имя и телефон детского психиатра, — тихо говорит доктор, обращаясь к Элеоноре и стараясь, чтобы ребенок его не услышал. — Он специализируется на случаях, связанных с посттравматическим стрессом.

— Вообще-то мы живем не в этом городе, — уточняет Дуг.

Элеонора бросает на него неприязненный взгляд.

— Разумеется, я позвоню ему сегодня же, — обещает она и берет у врача визитку.

Скотт пересекает комнату, опускается на колени рядом с Джей-Джеем и говорит:

— Все будет хорошо.

Ребенок качает головой, в его глазах появляются слезы.

— Я буду к тебе приезжать, — успокаивает Скотт. — Я оставлю твоей тете свой телефон, так что ты сможешь мне звонить. Ладно?

Мальчик отводит взгляд.

Скотт легонько притрагивается к его крошечной руке, не зная, что делать дальше. У него никогда не было ни детей, ни племянников, ни крестников. Он даже не уверен, что дети говорят на том же языке, что и взрослые. Постояв на коленях еще несколько секунд, Скотт поднимается и вручает Элеоноре листок бумаги с номером своего телефона.

— Серьезно, звоните в любое время, — предлагает он. — Не знаю, правда, чем я могу помочь, но… Если мальчик захочет поговорить или если вы…

Дуг забирает листок у жены, складывает его и сует в задний карман.

— Звучит неплохо, мужик, — отмечает он.

Скотт еще некоторое время стоит неподвижно, переводя взгляд с Элеоноры на ребенка, затем на Дуга. Это один из тех моментов, когда человеку кажется, будто он переходит какой-то рубеж и потому должен сказать или сделать нечто особенное — но не знает, что именно. Нужные слова приходят только потом, когда уже поздно. Скотт, как всегда в таких случаях, ощущает лишь острое чувство неловкости и, чтобы преодолеть его, крепко стискивает зубы.

— Ну ладно, — произносит он наконец и направляется к двери. Он искренне полагает, что уйти, оставив мальчика с родственниками, будет с его стороны самым лучшим и правильным. Однако, когда он шагает через порог, две маленькие руки вцепляются в его ноги. Повернувшись, Скотт смотрит на мальчика, прижавшегося к нему.

В коридоре и холле полно народу — пациентов и посетителей, врачей и медсестер. Скотт сначала кладет ладонь на голову мальчика, а потом поднимает его на руки. Ребенок обвивает руками его шею. Скотт отчаянно моргает, борясь с подступающими слезами.

— Не забывай, — шепчет он мальчику на ухо. — Ты настоящий герой.

Он еще какое-то время держит ребенка на руках, затем возвращается в палату и сажает его в кресло-каталку. Скотт чувствует на себе взгляды Элеоноры и Дуга, но смотрит только на мальчика.

— Никогда не сдавайся, — говорит он.

Затем поворачивается и выходит в коридор.

Полотно большое — два с половиной метра в длину и полтора в ширину. Первое, что бросается в глаза, — это свет. Два луча направлены под углом таким образом, что в центре холста они образуют световое пятно в виде цифры «восемь». Затем взгляд притягивают два черных прямоугольника, расположенные относительно друг друга, как лезвие и рукоятка раскрытого наполовину перочинного ножа. В лунном мареве тускло блестят металлические каркасы. На краю полотна видны языки пламени — они словно говорят о том, что происходящее не ограничено пределами картины. Многие посетители, внимательно осмотрев произведение художника, невольно пытаются заглянуть за границу холста и даже внимательно изучают раму, словно надеются увидеть там что-то еще.

Световые пятна в центре картины — не что иное, как головные прожекторы пассажирского поезда «Амтрак». Его служебный вагон лежит почти поперек исковерканных рельсов. Первый пассажирский вагон отцепился от служебного. Вместе они образуют некое подобие гигантской буквы Т. Пассажирский вагон, прежде чем остановиться, продолжал двигаться по инерции и протаранил локомотив. Удар, по всей видимости, оказался настолько силен, что локомотив едва не переломился надвое и приобрел форму латинской буквы V.

Яркий свет головных прожекторов делает почти непроницаемой окружающую тьму. Однако, внимательно приглядевшись, можно увидеть единственного изображенного на картине пассажира. Это молодая женщина в черной юбке и разорванной белой блузке. Ее спутанные волосы перепачканы кровью. Женщина босиком бредет среди груд искореженных обломков и смотрит широко раскрытыми глазами по сторонам. Она — жертва катастрофы, случайно выжившая после страшного удара, разом покончившего с ее прежней жизнью, с прежним уютным и привычным миром, который исчез под скрежет сминаемого металла.

Что ищет эта женщина? Кого она потеряла? Сможет ли перенести внезапное превращение из жены или матери, сестры или подруги, дочери или любовницы, из счастливого «мы» в одинокое и жестоко страдающее «я»?

И хотя посетителей ждут другие полотна, каждый какое-то время невольно всматривается в темноту у насыпи на этой картине, словно стараясь помочь женщине в ее бесплодных поисках.

Спасательный жилет оказывается таким тесным, что мешает ему дышать. Тем не менее Скотт затягивает лямки еще туже. И это бессознательное, инстинктивное движение он делает каждые несколько секунд, оказавшись в вертолете. Гэс Франклин сидит напротив Скотта, внимательно вглядываясь в его лицо. Рядом с ним расположился унтер-офицер ВМС Беркман в оранжевом комбинезоне и шлеме из блестящего черного пластика. Все трое находятся в кабине вертолета береговой охраны Эм-Эйч-65-Си «Дельфин», летящего над волнами. На горизонте Скотт видит смутные очертания скалистого берега Мартас-Вайнъярд. Но вертолет держит курс не на остров, во всяком случае, пока. Трехлапому псу-инвалиду придется немного подождать своего хозяина. Вспомнив о нем, Скотт какое-то время думает о своем питомце. Сниз — некрупный пес белого цвета с черным пятном на глазу. Его любимое занятие — игра в прятки в высокой траве. Год назад из-за развившейся раковой опухоли ему пришлось ампутировать правую заднюю лапу. Уже через два дня после операции пес вовсю карабкался вверх и вниз по лестнице. После звонка Гэсу Скотт из той же закусочной связался по телефону с соседкой, которую перед отъездом попросил позаботиться о собаке. Та сообщила, что Сниз в полном порядке и большую часть времени проводит на крыльце, греясь на солнце. Поблагодарив женщину, Скотт сказал, что вернется через пару дней.

— Не торопитесь, — успокоила его соседка. — Вам так много пришлось пережить. Вы столько сделали для того мальчика. Да что там, вы его просто спасли. Вы молодчина!

Мысли Скотта снова вернулись к собаке с отрезанной лапой: «Если животное может приспособиться к своему увечью, практически забыть о нем и жить полноценной жизнью, почему мне не под силу справиться со своими проблемами?»

Вертолет тем временем продолжает рассекать винтом влажный, густой, словно кисель, воздух. Скотт держится за сиденье здоровой правой рукой, левая все еще висит на перевязи. Дорога от берега до предполагаемого места катастрофы занимает двадцать минут. Глядя на расстилающееся внизу водное пространство, Скотт не может поверить, что проплыл такое расстояние.

Гэс подъехал к закусочной примерно через час после звонка Скотта на белом седане — служебном, как сразу же пояснил он. Скотт, дожидаясь его, пил воду без газа. Подойдя, Гэс передал ему комплект одежды.

— Надеюсь, с размером я угадал, — сказал он.

— Уверен, вещи будут в самый раз. Спасибо, — поблагодарил Скотт и отправился в туалет, чтобы переодеться.

Гэс привез ему хлопчатобумажную футболку и спортивные брюки свободного покроя с большими накладными карманами. Брюки оказались немного велики в талии, футболка — слегка тесной в плечах, поэтому процесс переодевания потребовал от Скотта немалых усилий. Зато, выйдя из туалета, он снова выглядел как совершенно нормальный человек, не привлекающий чрезмерного внимания и не вызывающий подозрений. Вымыв руки, он запихнул медицинскую униформу поглубже в мусорное ведро.

Глядя в иллюминатор вертолета, Гэс указывает рукой куда-то вниз и вправо. Посмотрев в том направлении, Скотт видит белый корабль береговой охраны, стоящий на якоре.

— Вы когда-нибудь раньше летали на вертолете? — спрашивает Гэс, с трудом перекрикивая шум двигателя.

Скотт отрицательно качает головой. Он художник. Кому придет мысль в посадить на борт вертолета человека его профессии? Впрочем, то же самое он думал по поводу частных самолетов — и вот как все обернулось.

Взглянув вниз, Скотт видит еще полдюжину судов, разбросанных по поверхности океана. Спасатели считают, что самолет затонул на большой глубине. Какая-то впадина — так они называли это место. Как объяснил Скотту Гэс, это означает, что на поиски «Лира» или того, что от него осталось, может уйти несколько недель.

— Это поисково-спасательная операция, — говорит Гэс. — В ней участвуют корабли военно-морских сил, береговая охрана и НУОА.

— Как вы сказали?

— Национальное управление по исследованию океанов и атмосферы, — улыбается Франклин. — У этих очкариков есть хитрые сонары. Кроме того, ВВС предоставили нам пару Эйч-Си-130. Плюс к этому в нашем распоряжении тридцать водолазов ВМС и еще двадцать из Массачусетского полицейского управления. Все они готовы приступить к работе в воде, как только мы найдем обломки.

Скотт какое-то время молчит, раздумывая, а потом спрашивает:

— Скажите, это обычное мероприятие для случаев, когда падает небольшой самолет?

— Нет. Все дело в том, что на борту были важные персоны. Такие операции проводятся по звонку самого президента.

Вертолет делает вираж вправо и облетает вокруг корабля береговой охраны. При этом корпус машины так накреняется, что если бы не дверь и не пристегнутый ремень, Скотт наверняка свалился бы в воду.

— Вы говорили, что, когда вы вынырнули, некоторые обломки плавали на поверхности, — кричит ему в ухо Гэс.

— Что?

— Вы видели обломки самолета на поверхности воды?

Скотт кивает:

— Они были охвачены пламенем.

— Это горело топливо, — поясняет Гэс. — Из чего следует, что в баках образовалась пробоина. Вам повезло, что вы остались целы.

Скотт кивает с отсутствующим лицом — он изо всех сил напрягает память.

— И еще я, кажется, видел крыло. Не могу сказать, какую именно часть. Впрочем, могло оказаться и что-то другое. Было темно.

Гэс кивает. Вертолет резко ныряет вниз. Скотту кажется, что его желудок подскакивает к горлу.

— Вчера утром рыбаки, вышедшие в море на лодке, обнаружили куски крыла неподалеку от Филбин-бич, — сообщает Гэс. — И еще поднос для раздачи питания, подголовник и сиденье от унитаза. Понятное дело, мы ищем не целехонький самолет. Похоже, он развалился на части. Не исключено, что в течение ближайших дней к берегу прибьет еще какие-нибудь предметы — все зависит от течения. Весь вопрос в том, развалился ли корпус самолета при ударе о воду или еще в воздухе.

— Простите. Мне хотелось бы сообщить вам больше. Но, как я уже говорил, похоже, в какой-то момент ударился обо что-то головой.

Скотт смотрит на океан. Бесконечное водное пространство простирается вокруг, сколько хватает глаз. Впервые ему приходит в голову мысль, что, может, это хорошо, что в момент катастрофы было темно. Если бы он увидел пустынную водную гладь вокруг себя, ему, возможно, не удалось бы доплыть до берега.

Гэс тем временем ест миндальные орешки из небольшого, герметично закрывающегося контейнера. В ситуации, когда любой другой человек наслаждался бы открывшимися ему красотами природы, он, будучи инженером, видит и оценивает лишь совместное действие природных факторов — земного притяжения, океанского течения, ветра. Таким людям, как Гэс, недоступна прелесть поэзии. Вернее, для них поэзия — в оригинальных технических решениях и целесообразности. Они ценят функцию, а не форму. Для таких, как Гэс, все в мире просто и ясно. Они редко испытывают сомнения и почти никогда не бывают ни ярыми оптимистами, ни законченными пессимистами.

Гэс Франклин родился в Стайвезант-Виллидж. Его отец был мусорщиком, мать — домохозяйкой. Гэс оказался единственным в школе чернокожим молодым человеком, с отличием окончившим Фордхемский университет. Он видел красоту не в природе, а в архитектуре римских акведуков и микрочипах. Согласно его представлениям, любую проблему можно было решить путем ремонта или замены вышедшей из строя детали. В сложных же случаях, по его мнению, следовало просто-напросто разобрать всю систему, а затем, устранив неисправность, опять собрать и запустить заново.

Именно так он относился и к своему браку. В итоге однажды дождливой ночью жена плюнула ему лицо и выбежала за дверь. «Ты бесчувственный!» — крикнула она за несколько секунд до этого. Гэс, услышав ее слова, нахмурился. Чувства у него имелись — в этом он нисколько не сомневался. Только они были другими, совсем не теми, в которых нуждалась его супруга.

Потому в ответ на слова, сказанные ею в сердцах, Гэс просто пожал плечами. А она плюнула ему в лицо и выбежала на улицу. Это случилось в 1999 году.

Утверждать, что Белинда была эмоциональной женщиной, — это все равно что не сказать ничего. И к тому же она не воспринимала никакую технику. Однажды она заявила, что латинские названия цветов уничтожают их таинственность. Стоя в коридоре и чувствуя, как плевок стекает по его подбородку, Гэс сделал вывод, что скорее всего его брак ремонту не подлежит. Они с женой были попросту несовместимы. А вот его жизнь в самом деле требовала системной перенастройки, начать которую следовало с развода.

В течение года, который они с Белиндой прожили в браке, Гэс пытался найти практические решения иррациональных проблем. Жена считала, что он слишком много работает. Однако на самом деле он работал меньше, чем большинство его коллег. Белинда хотела завести детей немедленно, а по мнению Гэса, с этим следовало повременить до того момента, когда он добьется успеха в карьере, что приведет к увеличению заработка и, следовательно, к переезду в более просторную квартиру — такую, в которой была бы детская комната.

В один прекрасный день Гэс усадил супругу за стол и устроил ей презентацию. С помощью графиков и диаграмм он продемонстрировал Белинде, что наилучшим моментом для зачатия будет сентябрь 2002 года, до которого нужно было подождать три года. Разумеется, при условии, что ему удастся достигнуть намеченных рубежей в продвижении по служебной лестнице и соответствующего уровня дохода. Белинда назвала его бесчувственным роботом. Гэс объяснил, что роботы бездушны по определению, а он вовсе не машина, потому что у него есть чувства — просто Гэс их контролирует, а она нет.

Их развод прошел довольно гладко — главным образом потому, что Белинда наняла адвоката. Он был заинтересован заработать побольше, а значит, используя категории Гэса, имел четкую и рациональную цель. И Гэс Франклин снова стал одиноким мужчиной, который в полном соответствии с материалами презентации, продемонстрированными в свое время Белинде, быстро делал карьеру в корпорации «Боинг». Через некоторое время ему предложили руководящую должность в отделе расследований Национального управления безопасности перевозок. На ней он проработал последние одиннадцать лет.

С годами его образ мыслей и восприятие мира стали меняться. Он понемногу перестал воспринимать окружающее как детали некой огромной машины. Занимаясь расследованиями крупных транспортных катастроф, он по долгу службы часто был вынужден сталкиваться со смертью и человеческим горем. При этом Гэс, как справедливо сказал в свое время Белинде, все же не был роботом. Он мог испытывать любовь, как и боль потери. Просто в молодости ему легче удавалось держать эти чувства внутри.

В 2003 году у его отца обнаружили лейкемию. Он умер в 2009-м, а еще через год скончалась от разрыва аневризмы мать Гэса. Пустоту, которая возникла после этого в его душе, невозможно было объяснить. Программа дала сбой. Гэс на себе ощутил горе — то, что видел много раз, работая в НУБП. Смерть предстала перед ним не как отвлеченное понятие, а как страшная и непреодолимая реальность.

Теперь, когда ему исполнился пятьдесят один год, Гэс Франклин чувствовал, что к нему начала приходить мудрость, в том числе способность понимать не только фактическую сторону происходящих событий, но и их воздействие на людские души. Авиакатастрофа — это трагедия, которая свидетельствует: на свете есть много того, что человек не может полностью контролировать.

Когда августовской ночью его телефон зазвонил, Гэс подумал и о жертвах катастрофы — экипаже и пассажирах. И, конечно, о двух маленьких детях, находившихся на борту.

Начал он с анализа фактов. Итак, частный самолет — модель, изготовитель, год постройки? — пропал с экранов радаров — аэропорт отправления, прибытия, последний сеанс радиосвязи, данные радиолокационных устройств, погодные условия? Опрос пилотов находившихся поблизости воздушных судов и диспетчеров других аэропортов никаких результатов не дал. После того, как было зафиксировано исчезновение самолета с экранов РЛС, больше его никто не видел.

Пока формировалась группа людей, которым предстояло заниматься поисками, были сделаны необходимые в подобных случаях телефонные звонки.

К тому моменту, когда Гэс оказался в машине, у него уже имелся список пассажиров пропавшего самолета. На основе скорости движения борта был намечен предполагаемый район поисков. О случившемся проинформировали командование ВМС и береговой охраны, которое выделило для проведения операции вертолеты и корабли. Когда Гэс добрался до аэропорта Тетерборо, осмотр поверхности океана уже начался. Хотя все еще оставалась надежда на то, что самолет совершил где-нибудь вынужденную посадку, но не смог сообщить об этом из-за отказа радиосвязи.

Первые обломки были обнаружены через двадцать два часа.

Элеонора хорошо помнит время, когда они были девочками. У них с Мэгги не имелось ничего такого, что принадлежало бы только одной. Все было общим: расческа, платья, полосатое и в горошек, тряпичные куклы — Энн и Энди. Девочки часто сидели вдвоем в ванной комнате фермерского дома перед зеркалом, расчесывая друг другу волосы. Из гостиной, где был включен проигрыватель с детскими пластинками, доносилась музыка, а из кухни слышался шум, свидетельствующий, что отец готовит. Мэгги и Элеонора Гринуэй, восьми и шести лет, или двенадцати и десяти, слушали одни и те же диски и влюблялись в одних и тех же мальчиков. Младшая, Элеонора, благодаря светлым волосам походила на эльфа. Мэгги обожала кружиться с лентой в руках до тех пор, пока ее не начинало пошатывать. Элеонора, глядя, как она танцует, радостно смеялась.

Элеонора никогда не думала о себе отдельно от Мэгги. Для нее словно не существовало слово «я». Все свои фразы она начинала со слова «мы». Потом Мэгги стала посещать колледж, и Элеоноре пришлось учиться существовать в одиночку. Она на всю жизнь запомнила, как тоскливо ей было в первый трехдневный уик-энд, когда слонялась по комнате в полной тишине. Элеоноре казалось, что крохотные жучки одиночества проникают в ее кости, и от этого у нее неприятно зудели руки и ноги. А в понедельник, когда она пришла в школу, у нее впервые возникла мысль познакомитсья близко с кем-то еще, кроме сестры. К пятнице она уже дружила с Полом Эйблом. А когда через три недели они поссорились, переключилась на Дэймона Райта.

Главное для нее было — никогда больше не оставаться одной.

Когда Элеонора стала взрослой, в ее жизни стали появляться, сменяя друг друга, самые разные мужчины. С Дугом она познакомилась три года назад в Виллиамсбурге. Ей к тому моменту исполнилось двадцать семь, она имела временную работу в нижнем Манхэттене и занималась йогой по вечерам. Жила Элеонора в трехэтажном доме без лифта в Кэррол-Гарденс, в квартире с еще двумя девушками. Последняя ее любовь, молодой человек по имени Хавьер, бросил Элеонору неделю назад. Разрыв произошел после того, как она обнаружила пятна помады на его трусах. С тех пор девушка почти беспрерывно рыдала. Подружки наперебой твердили Элеоноре, что ей следует какое-то время побыть одной. То же самое говорила и Мэгги. Но Элеонора, слушая ее, снова чувствовала тот самый мерзкий зуд в костях, который запомнился ей на всю жизнь.

Она провела выходные с Мэгги и Дэвидом. Предполагалось, что Элеонора поможет им с детьми, но на деле она два дня пролежала, глядя в окно и стараясь не расплакаться. Еще через два дня Элеонора в обществе нескольких коллег по работе оказалась на вечеринке в безалкогольном хипстерском баре. Там-то она и обратила внимание на Дуга. У него была густая борода, а одет он был в комбинезон. Ей понравились лучики морщинок, которые появлялись в уголках его глаз, когда он улыбался. Дождавшись момента, когда незнакомец подошел к стойке за очередным напитком, Элеонора заговорила с ним. Дуг сообщил ей, что он писатель и избегает работы, устраивая для своих друзей-гурманов обеды у себя дома. Он также рассказал о своей квартире и множестве хитроумных кухонных устройств. Есть там даже такие экзотические вещи, как машинка для изготовления домашней лапши и трехсотфунтовая винтажная кофеварка, которую он восстановил своими руками. Выяснилось, что в прошлом году Дуг стал делать даже собственную колбасу, закупая мясо в какой-то лавке в Гованусе. При изготовлении продукта важно избегать повышенной влажности фарша и не дать завестись в нем бактериям, вызывающим ботулизм. После этого вступления Дуг пригласил Элеонору отведать финальное изделие. Она заявила: это слишком рискованно.

Потом Дуг поведал ей, что пишет большой роман об Америке, который, впрочем, может оказаться макулатурой. Они с Элеонорой пили безалкогольное пиво «Пабст», не обращая никакого внимания на других участников вечеринки. Еще через час Элеонора отправилась вместе с Дугом к нему домой, где обнаружила, что он даже летом спит под фланелевыми простынями. Интерьер его квартиры был странным — такая обстановка могла быть в доме как у лесоруба, так и у выжившего из ума ученого. В одной из комнат стояло старое зубоврачебное кресло, которое Дуг любовно восстанавливал. На одном из подлокотников кресла был укреплен небольшой телевизор. В обнаженном виде Дуг походил на медведя, от которого пахло пивом и опилками. Лежа в постели под ним, у Элеоноры было такое впечатление, что она отсутствует, а Дуг занимается любовью с ее тенью.

Он сказал, что иногда обстряпывает не вполне законные делишки и слишком много пьет. «Эй, я тоже», — ответила Элеонора, и оба рассмеялись. Правда, однако, состояла в том, что на самом деле пьяницей ее назвать было никак нельзя, а вот Дуг действительно серьезно выпивал. Про свой роман он вспоминал нечасто и почти всегда по ночам. В эти моменты он испытывал приступы ярости и жалости к себе. Проснувшись вся в поту под фланелевой простыней, Элеонора не раз наблюдала, как он в бешенстве с треском отрывает планки от своего стола. Им служила дверь, положенная плашмя на козлы для распилки бревен.

Впрочем, днем Дуг был вполне мил. Он имел множество друзей, которые заглядывали в гости в любое время, так что у Элеоноры почти не было шансов даже ненадолго остаться в одиночестве. Дуг в таких случаях бросал любое занятие — он обожал, по его выражению, немного развеяться. А уж если речь заходила о какой-то кулинарной авантюре, он был готов на все — например, немедленно отправиться на Орчард-стрит за косточковыдавливателем для вишни или ехать куда-нибудь в Куинс покупать козлятину у каких-то гаитянцев. Он был настолько деятельным и энергичным, что Элеонора не успевала соскучиться, даже когда Дуг задерживался где-нибудь допоздна. Через месяц она переехала в его квартиру. Теперь, если ей когда-нибудь становилось одиноко, она надевала одну из рубашек Дуга и, сидя на полу в кухне, ела остатки его стряпни.

Через какое-то время Элеонора получила лицензию массажистки и стала работать в элитном бутике в Трибеке. Ее клиентами были кинозвезды и банкиры, вполне дружелюбные люди, которые давали ей щедрые чаевые. Дуг тем временем пробавлялся случайными заработками. Один его приятель занимался созданием ресторанных интерьеров и платил Дугу за то, чтобы тот искал и, найдя, восстанавливал старинные кухонные печи. Элеоноре казалось, что они с Дугом счастливы и живут той жизнью, какой и должны жить современные молодые пары.

Она познакомила Дуга с Дэвидом, Мэгги и их детьми, но сразу же поняла, что ему неприятно находиться в обществе такого успешного и богатого мужчины, как муж ее сестры. Обед проходил в столовой таунхауса Уайтхедов. При наличии детей организовать подобную трапезу было куда легче, чем пикник на свежем воздухе. Стол был рассчитан на двенадцать персон. Элеонора наблюдала за тем, как Дуг, выпив бокал французского вина, внимательно разглядывает кухонную технику — плиту на восемь конфорок фирмы «Вольф», дорогую морозильную камеру. В его взгляде она прочла зависть и презрение: «Вы можете позволить себе купить все эти хитрые штуковины, но талант, который нужен, чтобы со знанием дела ими пользоваться, не купишь». В метро на обратном пути Дуг обрушился на мужа сестры Элеоноры с яростной критикой, назвав его «сладеньким республиканским папенькой», и всю дорогу вел себя так, словно Дэвид их каким-то образом унизил, показал, что они ему не ровня. Элеонора ничего не могла понять. Она полагала, что ее сестра счастлива, Дэвид очень мил, а их дети — просто ангелы. Нет, Элеонора не разделяла политические взгляды своего зятя, но вовсе не считала его плохим человеком.

Что же касается болезненной реакции Дуга на чужое благополучие, то она была типичной для бородатых мужчин без определенных занятий. Богатство они осуждали и презирали, даже если сами к нему стремились. Дуг пустился в длинный монолог, которого хватило на всю дорогу до их с Элеонорой жилища на Уайетт-авеню. Он говорил о том, каким ужасным стал мир из-за таких типов, как Дэвид Уайтхед, способствующих распространению экстремизма и ненависти.

В конце концов Элеонора заявила, что не хочет больше его слушать, и улеглась спать на диване.

Они поженились и вскоре переехали в северную часть штата. Дуг вместе с друзьями решил открыть ресторан в Кротон-он-Хадсон. Идея состояла в том, чтобы построить заведение с нуля. Однако денег для проекта было мало, и один из приятелей Дуга в последний момент дал задний ход. Другой без особого энтузиазма повозился со строительством с полгода и сбежал обратно в Нью-Йорк, после того как спутался с местной школьницей и она забеременела. Теперь недостроенный ресторан, точнее кухня и несколько облицованных плиткой прямоугольных сооружений, медленно разрушаются, находясь в озерце стоячей воды.

Дуг иногда ездит туда на своем пикапе, но лишь затем, чтобы, глядя на развалины, напиться. Иногда, впрочем, он прихватывает с собой портативный компьютер и, поймав момент, когда на него вдруг накатывает вдохновение, некоторое время работает над своим романом. Но такое случается нечасто. Договор аренды истекает в конце года, и если Дуг не сможет превратить полуразрушенные строения в действующий ресторан, что уже практически невозможно, участок будет потерян, как и вложенные в проект деньги.

В какой-то момент Элеонора предложила попросить десять тысяч долларов взаймы у Дэвида на завершение строительства. Дуг в ответ плюнул ей под ноги и разразился длинной злобной тирадой, смысл которой сводился к тому, что Элеоноре, судя по всему, тоже следовало выйти замуж за какого-нибудь богатого ублюдка, как это сделала ее чертова сестра. Ночью он не пришел домой ночевать, и Элеонора, лежа в кровати, почувствовала, как в ее костях снова зашевелились мелкие жучки одиночества, вызывая невыносимый зуд.

Долгое время казалось, что союз Элеоноры и Дуга станет таким же, как большинство подобных браков — так и не зацветшим домашним растением, засохшим и погибшим из-за нехватки денег и краха радужных иллюзий.

А затем Дэвид, Мэгги и их дочь Рэйчел погибли, и на Элеонору с Дугом обрушилось немыслимое богатство.

Если смотреть на центральную часть триптиха, вполне можно убедить себя в том, что все в полном порядке и в произведении нет ничего необычного. Изображенная на переднем плане девушка, видимо, решила прогуляться по кукурузному полю. На вид ей лет восемнадцать. На лицо ее упала прядь волос. Она глядит с полотна прямо на того, кто смотрит на картину. Впечатление такое, будто девушка только что вынырнула из лабиринта высоких кукурузных стеблей. Небо над полем свинцово-серое, однако стоящая на краю зеленого моря девушка освещена оранжевыми лучами закатного солнца. Из-за них кажется, будто на ее щеках играет лихорадочный румянец. Одну руку она поднесла к лицу, прикрывая глаза, словно козырьком.

Именно цвет солнечных лучей привлекает внимание, заставляя того, кто смотрит на картину, задаться вопросом: «Каким образом художнику удалось передать его, а вместе с ним предгрозовое состояние природы?»

Слева от картины, отделенное от нее всего лишь дюймом белой стены, висит еще одно полотно таких же размеров. На нем изображен фермерский дом. Он стоит в дальнем конце большой лужайки. Благодаря перспективе дом по сравнению с девушкой на соседней картине кажется совсем маленьким. Двухэтажное строение со скошенной крышей обшито гладко оструганными и выкрашенными в красный цвет досками. Ставни на окнах закрыты. Если приглядеться, можно рассмотреть люк погреба, вырытого в земле на случай сильной бури. Он откинут, под ним открывается темная четырехугольная яма. Из нее высовывается мужская рука. Хорошо виден белый рукав рубашки. Можно заметить, что пальцы руки сжаты на ручке с внутренней стороны люка, выполненной в виде веревочной петли, а сама рука явно напряжена. Непонятно лишь одно, что именно делает человек: открывает люк или закрывает его?

Девушка на центральном полотне не смотрит на дом. Хотя часть лица закрыта растрепавшимися волосами, ее глаза, на которые падает тень от ладони, хорошо видны. Взгляд их устремлен вперед чуть в сторону, туда, где висит еще одно полотно триптиха. Посмотрев туда же, посетители выставки понимают, что именно девушка только что увидела.

Это торнадо.

Огромная, черная, бешено вращающаяся воронка — библейское чудовище, Божье наказание. Торнадо ломает и вырывает из земли деревья, расшвыривает их, словно ребенок игрушки, поднимает в воздух дома. Полотна расположены таким образом, что где бы ни находился заглянувший в зал посетитель выставки, ему кажется, что черный смерч движется прямо на него. Впечатление настолько сильное, что большинство зрителей невольно делают шаг назад. Полотно с изображением торнадо висит чуть криво, в правом верхнем углу рамы видна ощетинившаяся щепками трещина, и это еще больше усиливает ощущение опасности.

В глазах девушки на соседнем полотне ясно читается страх. Теперь становится понятно: она, возможно, подняла руку не для того, чтобы защитить глаза от солнца или отбросить с лица волосы. Девушка хотела заслониться от открывшегося ее взгляду ужасного зрелища. Переведя взгляд на полотно, на котором изображен дом, посетитель снова вглядывается в руку, вцепившуюся в веревочную петлю на люке погреба. И тут в его душе возникает четкое осознание того, что ход в спасительное подземелье сейчас будет закрыт. А затем посетитель вдруг с удивительной ясностью понимает, что и он сам, и все другие люди перед лицом опасности очень часто бывают совершенно одиноки.

Известная пословица гласит: «То, что нельзя купить за деньги, человеку все равно не нужно». И это чушь, поскольку на самом деле нет ничего такого, что нельзя было бы приобрести с помощью денег. Ровным счетом ничего. Купить можно все — любовь, счастье, мнение других людей. Нужно лишь заплатить требуемую цену. На земле вполне достаточно денег для того, чтобы сделать более или менее довольными всех, но для этого человечество должно научиться одной, казалось бы, очень простой вещи — делиться. Но, увы, деньги имеют свойство липнуть друг к другу, собираясь в крупные состояния, и в конце концов образуются огромные скопления, которые обычно называют богатством. И в этом виноваты не только люди. Спросите любую однодолларовую банкноту, и та скажет вам, что предпочитает находиться в обществе не таких же купюр, как она сама, а стодолларовых. Лучше быть десятью долларами на счете миллиардера, чем рваной и грязной бумажкой достоинством в один доллар в дырявом кармане бедняка.

В свои 29 лет Лесли Мюллер является единственной наследницей огромной империи высоких технологий. Дочь миллиардера и манекенщицы, она генетически принадлежит к расе хозяев. Таких, как она — детей, купающихся в деньгах успешных родителей, — сегодня можно встретить где угодно. Они используют часть богатства, которое перейдет к ним по наследству, чтобы создавать свои компании и способствовать развитию искусства. В 18, 19, 20 лет они покупают роскошную, невероятно дорогую недвижимость в Нью-Йорке, Голливуде и Лондоне. Эти новые меценаты курсируют между Давосом, музыкальным фестивалем в Коачелла и кинофестивалем в Сандэнс и предлагают художникам, музыкантам и кинорежиссерам весьма соблазнительные суммы и привилегию в общении с ними, которая для творческих людей зачастую не менее важна, чем деньги.

Красивые и богатые, эти люди не знают и не признают слова «нет».

Лесли — для друзей Лейла — была одной из представительниц этой новой породы людей. Ее мать, испанка из Севильи, в прошлом одна из лучших манекенщиц модельера Гальяно. Ее отец изобрел некое высокотехнологичное, революционное устройство, присутствующее во всех без исключения компьютерах и смартфонах, которые существуют на планете. По размерам своего состояния он занимает девятое место в мире, а сама Лейла Мюллер, получившая пока всего третью часть капиталов, выделенных ей отцом, находится в этом списке на 399-й позиции. Денег у нее столько, что по сравнению с ней другие богатые люди, с которыми доводилось встречаться Скотту, такие как Дэвид Уайтхед и Бен Киплинг, кажутся простыми наемными сотрудниками, работающими за гроши. Богатство, которым обладает Лейла, почти не зависит от колебаний рынка. Размер ее состояния таков, что она не разорится никогда. Ее капитал растет сам по себе, увеличиваясь на 15 процентов в год, то есть на несколько миллионов долларов в месяц.

Один только ежегодный доход с ее капитала делают Лейлу членом клуба 700 самых богатых людей планеты. Только подумайте об этом, попытайтесь представить размеры ее богатства. Скорее всего, вам это не удастся. Потому что осознать размеры состояния Лейлы может лишь тот, что так же богат, как она. Благодаря этому на ее жизненном пути не встречается никаких препятствий. Ей все дается без малейших усилий. Она в любой момент может исполнить любую свою прихоть.

— О боже! — восклицает она, входя в гостиную своего дома в Гринвич-Виллидж и видя там Скотта. — Я только о вас и думаю. Все утро смотрела телевизор и не могла отвести глаза от экрана.

Разговор происходит в роскошном четырехэтажном особняке из красно-коричневого камня. Он расположен на Бэнк-стрит, в двух кварталах от реки. Кроме Лейлы и Скотта, в гостиной находится также Магнус, которому Бэрроуз позвонил от военно-морской верфи. Набирая номер, Скотт представил, как приятель все еще сидит в машине, дожидаясь его у торгового павильончика. Оказалось, однако, что Магнус сидит в какой-то кофейне и пытается заигрывать с девушками. Когда Скотт сообщил ему о намерении поехать к Лейле, Магнус заявил, что может быть там через сорок минут или даже раньше. При этом в его голосе не слышалось ни тени обиды.

— Посмотри на меня, — говорит он после того, как служанка провожает их в гостиную и усаживает на диван. — Я весь дрожу.

Скотт видит, что его бедро в самом деле конвульсивно дергается. Оба понимают, что предстоящая встреча может навсегда изменить их творческие судьбы. В течение последних десяти лет Магнус, как и Скотт, лишь приблизился к посвящению в художники. Он пытается писать в мастерской, расположенной в помещении какого-то склада в Куинсе. У него есть шесть запачканных красками рубашек. Каждый день он прочесывает улицы Челси и Нижнего Ист-Сайда, заглядывая в окна. Каждый день звонит по множеству номеров, пытаясь добиться, чтобы его включили в список приглашенных на очередное сугубо профессиональное мероприятие — выставку или презентацию. Магнус — весьма обаятельный ирландец с очень приятной, чуть лукавой улыбкой, но в его глазах временами можно заметить отчаяние. Скотт, однако, без труда различает это, потому что еще несколько месяцев видел такое всякий раз, когда смотрел в зеркало. Отчаяние и жажду признания.

Жить подобной жизнью, как Магнус, — все равно что постоянно находиться рядом с пекарней и не иметь возможности даже попробовать хлеб.

Рынок произведений искусства работает примерно так же, как рынок акций. Цена той или иной картины составляет столько денег, сколько за нее готовы заплатить. А это, в свою очередь, зависит от того, насколько интересен художник и его работы по мнению экспертов и коллекционеров. Для того чтобы картины продавались за огромные суммы, их автор должен быть уже известным мастером либо добиться, чтобы кто-то из тех, к чьему мнения прислушиваются, признал его многообещающим живописцем. Человеком, способным это сделать, как раз и была Лейла Мюллер.

Она входит в комнату — кареглазая блондинка в черных джинсах и нарочито измятой шелковой блузке, босая, с электронной сигаретой в руке.

— Вот вы где, — говорит она и радостно улыбается.

Магнус встает с дивана и протягивает хозяйке руку.

— Я Магнус. Друг Скотта.

Лейла кивает, но не обращает на его руку никакого внимания. Помедлив немного, он ее опускает.

— Можно мне сказать вам нечто странное? — спрашивает она, усаживаясь на диван рядом со Скоттом. — В мае я летала в Канны с тем самым пилотом, который вел ваш самолет, — тот, что был постарше. Я в этом совершенно уверена.

— Джеймс Мелоди, — произносит Скотт, вспомнив одно из имен, которые он видел в списке погибших.

Лейла делает легкую гримаску — «вот ведь ужас, верно?» — после чего кивает и легонько дотрагивается до плеча Скотта.

— Вам больно?

— Что?

— Ваша рука болит?

Скотт шевелит рукой на новой перевязи.

— Не особенно, — говорит он.

— А этот маленький мальчик. Боже мой, какой же он оказался храбрый. Кстати, по телевизору только что рассказывали про похищение его сестры. Представляете?

Скотт озадаченно моргает.

— Похищение? — переспрашивает он.

— А вы не знали? — удивляется Лейла. — Ну как же, сестру мальчика похитили, когда она была еще совсем маленькой. Вроде бы кто-то проник в дом и выкрал ее. Она провела у похитителей около недели. Представьте себе — пережить такое, а потом погибнуть ужасной смертью. Это просто в голове не укладывается.

Скотт чувствует, как на него вдруг наваливается свинцовая усталость.

— Я хочу устроить вечер в вашу честь, — говорит Лейла. — В честь бесстрашного героя из мира искусства.

— Спасибо, не надо, — говорит Скотт.

— Ну же, не упрямьтесь. О вас все говорят. И не только о вашем с мальчиком чудесном спасении. Я видела слайды вашей новой серии работ, посвященной катастрофам. Мне эти картины очень понравились.

В этот момент Магнус громко хлопает в ладоши. Лейла и Скотт смотрят на него.

— Извините, — бормочет Магнус. — Скотт, я ведь говорил тебе! Говорил, верно?! Эти работы просто великолепны!

Лейла затягивается электронной сигаретой. «Вот оно, наше будущее, — думает Скотт. — Даже курение превращается в высокотехнологичный процесс».

— Не могли бы вы рассказать, что случилось? — просит Лейла. — Если, конечно, это не слишком тяжело.

— С самолетом? Он разбился.

Лейла кивает:

— Вы уже говорили об этом с кем-нибудь? С психотерапевтом или…

Скотт пытается представить себе разговор об авиакатастрофе с психотерапевтом.

— Кстати, — продолжает Лейла, — у меня есть знакомый специалист, голландец, который вам наверняка очень понравится. Он принимает в Трибеке. Его зовут доктор Вандерслис.

В воображении Скотта почему-то возникает бородатый мужчина, сидящий в кабинете за столом, который завален влажными салфетками.

— Я вызвал такси, но оно не приехало, — говорит Скотт. — Поэтому мне пришлось добираться на автобусе.

На несколько мгновений на лице Лейлы появляется озадаченное выражение. Затем она понимает, что Скотт делится с ней своими воспоминаниями, и наклоняется вперед, чтобы лучше слышать.

Скотт рассказывает ей о стоявшей на полу холщовой спортивной сумке, местами уже сильно потертой. О том, как он ходил взад-вперед по комнате и ждал, что за мутноватым окном вот-вот возникнет свет фар такси. Смотрел на часы, следя за почти незаметным, но неуклонным продвижением минутной стрелки по циферблату. В сумке лежала и одежда, но большую часть ее содержимого составляли слайды — снимки уже законченных его работ и эскизов новых, еще только задуманных. В них заключалась надежда Скотта. Его будущее, которое должно было начаться на следующий день. Он собирался встретиться с Мишель, своим агентом, в ее офисе. Скотт планировал провести в Нью-Йорке три дня. Мишель говорила, что он должен побывать на каком-то мероприятии — кажется, званом завтраке или обеде.

Но для осуществления этого плана прежде всего нужно, чтобы приехало такси. Скотту необходимо было добраться до аэродрома и сесть в частный самолет. Почему он не отказался от приглашения полететь на самолете? Ведь это означало, что ему придется путешествовать в компании совершенно незнакомых богатых людей, о чем-то говорить с ними — возможно, о своих работах. Или же, наоборот, провести весь полет в молчании, с ощущением того, что окружающие его игнорируют, ведь он для них никто и ничто.

Скотт был немолодым неудачником, жизнь которого потерпела крах. Он не сделал карьеры, не имел жены, детей, подруги и близких друзей. Даже его собака была трехлапой. Почему же он так напряженно работал в последние несколько недель? Почему фотографировал свои работы, кропотливо составляя портфолио? Чтобы избавиться от ощущения поражения?

Но такси так и не приехало, и он, схватив сумку, бегом бросился на автобусную остановку. Сердце его отчаянно колотилось, он обливался потом из-за августовской жары. Скотт добежал до остановки в тот самый момент, когда к ней подъехал автобус — огромный параллелепипед на колесах с освещенными сине-белым светом окнами. Поднявшись в салон, Скотт, задыхаясь, улыбнулся водителю. Усевшись у заднего окна, он принялся наблюдать за тем, как юноша и девушка, устроившись почти у самой кабины, самозабвенно целуются, не обращая внимания на домохозяек у себя за спиной. Пульс у Скотта наконец начал понемногу замедляться, однако в ушах продолжался шум.

Итак, у него появился второй шанс. Он знал, что его последние работы хороши. Но что, если ему все же не удастся воспользоваться представившейся возможностью начать все сначала? Можно ли в принципе вернуться в профессию художника, один раз уже загубив свои способности и утратив веру в себя? Скотт чувствовал себя, словно Наполеон на Эльбе. Хотел ли он в самом деле начать все с чистого листа? Ведь его жизнь на Мартас-Вайнъярд была спокойной, размеренной и вовсе не такой уж плохой. Ему нравилось, проснувшись утром, гулять по пляжу. Скармливать кусочки еды со стола своей увечной собаке, почесывать ее похожие на лопухи уши. И писать картины просто для собственного удовольствия, не ставя перед собой никаких целей.

Однако теперь у него появилась возможность все же чего-то добиться, оставить свой след в искусстве.

Но разве до этого момента Скотт совсем ничего не добился? Скажем, в глазах собаки он был лучшим человеком на земле. Они вместе ходили на фермерский рынок и смотрели на женщин в спортивных брюках для занятий йогой. Да, Скотту нравилась такая жизнь. В самом деле нравилась. Почему же он предпринял попытку изменить ее?

— Когда я сошел с автобуса, — говорит он, обращаясь к Лейле, — мне снова пришлось бежать. Дверь, ведущую в салон самолета, уже закрывали. И знаете, если честно, где-то в глубине души мне хотелось оказаться на аэродроме уже после того, как самолет улетел. Тогда я на следующий день встал бы пораньше и сел на паром, как все люди. Но мне все же удалось успеть на рейс.

Взгляд Скотта устремлен в пол, но он чувствует, что Лейла и Магнус смотрят на него.

Лейла, чьи глаза широко раскрыты, кивает и осторожно прикасается к его руке.

— Поразительно! — восклицает она. При этом, однако, не вполне ясно, что имеется в виду: то, что Скотт едва не опоздал на роковой рейс, или то, что он все же попал на борт самолета.

Скотт бросает взгляд на Лейлу. Она неотрывно смотрит на него. Скотту кажется, что так должна смотреть на хозяина маленькая певчая птичка, которая исполнила свою арию и теперь ждет, что в ответ ей насыплют в кормушку семечек.

— Послушайте, — с некоторой досадой говорит он, — с вашей стороны очень любезно встретиться со мной. И я очень рад, что вы хотите устроить в мою честь торжественное мероприятие. Но сейчас мне будет тяжело все это вынести. Сейчас я больше всего нуждаюсь в отдыхе для осознания произошедшего.

Лейла улыбается и кивает. Скотт дал ей то, что в данном случае не смог бы дать никто другой, — свидетельство очевидца. Благодаря этому она словно стала одной из участниц случившегося, доверенным лицом Скотта.

— Надеюсь, вы останетесь здесь, — предлагает она. — На третьем этаже есть гостевые апартаменты. У вас будет отдельный вход.

— Спасибо, — благодарит ее Скотт. — Очень любезно. Послушайте, я не хочу показаться грубым, но мне хочется спросить — зачем все это вам?

Собеседница Скотта в очередной раз затягивается электронной сигаретой и, выдохнув облачко пара, отвечает:

— Дорогой, не делайте из этого проблему. У меня здесь полно свободного пространства. Вы и ваши работы произвели на меня большое впечатление. А вам ведь нужна какая-то крыша над головой? Почему бы не сделать все максимально просто — и для вас, и для меня?

Скотт кивает. Он не чувствует ни напряжения, ни стремления к конфронтации. Он просто хочет понять, чем руководствуется Лейла в своих действиях.

— Я тоже не сторонник того, чтобы все усложнять, — произносит он. — Возможно, вы хотите, чтобы я поделился с вами некой тайной. Или просто желаете услышать историю, которую потом сможете рассказывать на вечеринках, угощая своих гостей коктейлями. Я задал свой вопрос только для того, чтобы между нами была полная ясность.

В течение нескольких секунд на лице Лейлы читается удивление. Обычно люди не разговаривают с ней таким образом. Затем она смеется.

— Видите ли, мне нравится общаться с людьми, совершившими что-то необычное, — признается она. — И еще я люблю натянуть нос телеканалам, транслирующим новости двадцать четыре часа в сутки. Это же настоящие хищники. Сейчас все СМИ на вашей стороне, но дайте срок — и они обратят всю свою мощь против вас. Моя мама прошла через это, когда отец ее бросил. Эту историю полоскали все таблоиды. То же самое произошло, когда у моей сестры возникла проблема с викоданом. А в прошлом году мне пришлось испытать нечто подобное на своей шкуре, когда Тони покончил с собой. Я хотела всего-навсего устроить выставку его работ, а они представили все так, будто это я снабжала его наркотиками.

Лейла продолжает, не отрываясь, смотреть на Скотта. Магнус, сидя на другом конце дивана, ждет, когда ему представится шанс блеснуть.

— Ладно, — говорит Скотт после нескольких секунд молчания. — Спасибо. Мне просто нужно… Понимаете, журналисты наверняка дежурят около моего дома с камерами и диктофонами. А я не знаю, что им сказать, кроме того, что «я просто плыл — и все».

Телефон Лейлы издает короткий воющий звук. Она берет его в руки и смотрит на экран. На ее лице появляется выражение, от которого у Скотта сжимается сердце.

— Что? — спрашивает он.

Она переворачивает устройство дисплеем к нему и показывает сообщение в Твиттере. Наклонившись ниже, Скотт всматривается в ряд цветных символов — прямоугольников, рожиц и прочих непонятных ему значков. Затем переводит взгляд на Лейлу:

— Я ничего не могу разобрать.

— Спасатели нашли тела, — объясняет она.

— Люди используют слово «деньги», словно говорят о неком объекте. Но это чушь, которая идет от незнания.

Бен Киплинг стоял у высокого фарфорового писсуара в отделанной деревом туалетной комнате ресторана «Сопреззи». Обращался он к Грегу Гуверу. Тот находился рядом с ним, у соседнего писсуара, и мочился на его вогнутую белую поверхность. Он делал это так неаккуратно, что мелкие брызги летели вниз, попадая на его украшенные бахромой кожаные мокасины ценой в 600 долларов.

— Деньги — это путь в открытый космос, — продолжал Бен.

— Что?

— В открытый… Это я упрощаю, понял? Деньги — все равно что смазка.

— Ты несешь какую-то хрень…

— Но это не…

Киплинг, закончив, застегнул молнию на брюках. Затем подошел к раковине, подставил руку под диспенсер с моющим средством и стал ждать, когда датчик уловит его тепло и выдаст в ладонь порцию пены. Ожидание затягивалось.

— Ведь вся наша жизнь, то, что мы делаем и что происходит с нами, — это трение, верно? — произнес он. — Каждый день мы идем вперед и пробиваем себе дорогу… — Бен начал нетерпеливо, с возрастающим раздражением шевелить поднесенной к диспенсеру рукой, но пены по-прежнему не было. — …Работа, жена, уличное движение, счета, все это…

Он ощупал корпус диспенсера в надежде найти что-то вроде краника или кнопки, но и это ни к чему не привело.

— Да хватит тебе, чего ты там возишься? — с недоумением спросил Гувер.

Киплинг, сдавшись, перешел ко второй раковине. Гувер, спотыкаясь, перебрался от писсуара к третьей.

— На днях я говорил с Лэнсом, — начал Грег.

— Погоди, — перебил его Бен. — Дай мне закончить. Так вот, всякие житейские трудности — это трение. Оно нас тормозит.

На этот раз диспенсер выплюнул щедрую порцию жидкого мыла. Киплинг с явным облегчением намылил руки.

— Как только человек утром встает с кровати, на него начинают давить всевозможные проблемы, — продолжил он. — Деньги облегчают его положение. Они вроде смазки, которая ослабляет трение. — Бен подставил руки под кран в надежде, что сенсор пустит струю воды. Снова ничего.

— …Черт побери… Чем больше у тебя денег, тем легче. — Отчаявшись, он просто стряхнул остатки пены на пол и подошел к автомату с бумажными полотенцами. Увидев, что он тоже управляется сенсором, Киплинг даже не попытался проверить, работает ли аппарат, и просто вытер руки о брюки своего костюма, сшитого на заказ за 1100 долларов. — …Ты понял, что я хочу сказать? Деньги уменьшают трение. Подумай про бедолаг, которые ютятся где-нибудь в мумбайских трущобах, и сравни их существование с жизнью, ну, скажем, Билла Гейтса. Когда имеешь столько денег, сколько он, в твоей жизни вообще не требуется каких-либо усилий. Ты вроде как астронавт в открытом космосе, в условиях невесомости.

Вытерев наконец руки, Киплинг повернулся и увидел, что у Гувера не возникло никаких проблем ни с диспенсером, ни с водой, ни с бумажными полотенцами.

— Понял, — отозвался Гувер. — Наверное, ты прав. Но я хочу сказать, что на днях разговаривал с Лэнсом и услышал от него много всяких слов, которые мне очень не понравились.

— Например? «Вознаграждение»?

— Ха-ха, смешно. Нет, я имею в виду другие слова. Например, ФБР.

Киплинг почувствовал, как в животе неприятно холодеет.

— Это не просто слово, — тихо произнес он.

— Что?

— Это… Ладно, не важно. С какой стати Лэнс вдруг заговорил о ФБР?

— Он сказал, что, мол, до него доходят разные слухи. Я спросил: «Что еще за слухи?» Но он не захотел говорить об этом по телефону. Нам пришлось встретиться в парке. В два часа дня, как каким-нибудь безработным бездельникам.

Киплинг, который явно занервничал, поочередно заглянул под двери кабинок, чтобы убедиться, что там никого нет.

— Он что, сказал, что нам надо…

— Нет, но, наверное, об этом подумал. Иначе с чего ему вообще затевать этот разговор? Если представить, что будет, когда у него возникнут проблемы…

— Ладно, ладно. Погоди…

Киплингу вдруг показалось, что он не проверил последнюю кабинку. Наклонившись, он заглянул под ее дверь и, убедившись, что внутри пусто, выпрямился.

— Давай не будем сейчас об этом, — предложил он. — Конечно, все надо обсудить, но… С теми парнями нужно заканчивать. Нельзя держать их в подвешенном состоянии.

— Конечно, но что, если они…

— Если они что? — спросил Киплинг после большой паузы — из-за выпитого шотландского виски он соображал медленнее, чем обычно.

Гувер выразительно поднял брови.

— Эти парни? — изумился Киплинг. — Ты что? Они же от Джилли.

— Ну и что? Черт возьми, Бен, любого можно взять за глотку.

— «Взять за глотку?» Это же не кино, не какой-нибудь «Заговор “Параллакс”»…

Гувер смял мокрые бумажные полотенца в комок и присел, сжав его в ладонях, словно баскетболист — мяч.

— У нас серьезные проблемы, Бен. Это все, что я хочу сказать. Чертовски серьезные…

— Я знаю.

— Мы должны что-то сделать. Ты не можешь просто…

— Я и не собираюсь. Успокойся, не будь девчонкой.

Киплинг подошел к двери туалета и распахнул ее. У него за спиной Гувер бросил мокрый бумажный комок в корзину для мусора и попал в цель, не коснувшись краев урны.

— Мастерство не пропьешь, — с гордостью произнес он.

То, что Билл Каннингем находится в постоянном конфликте с властями, никогда не было ни для кого секретом. В каком-то смысле это являлось важным элементом его имиджа — вечно недовольного, язвительного гения телеэкрана. Во многом благодаря ему Билл сумел заключить контракт с Эй-эл-си стоимостью десять миллионов долларов в год. Но точно так же, как с возрастом самыми заметными чертами лица у многих людей оказываются уши и нос, которые словно увеличиваются в размере, некоторые особенности личности становятся заметнее других. Со временем мы все становимся своеобразными карикатурами на самих себя — при условии, что нам удается прожить достаточно долго. Не избежал этого и Каннингем, за которым окончательно закрепилась репутация скандалиста и низвергателя авторитетов.

Возможно, именно поэтому ему и удалось остаться в эфире, несмотря на скандал с прослушиванием телефонов. Хотя, если бы он был честным человеком — а о Билле этого сказать нельзя, — ему следовало бы признать, что гибель Дэвида в значительной степени помогла ему удержаться на работе. Шок и вакуум власти в компании, возникшие после трагедии, позволили Биллу максимально использовать свой авторитет «неформального лидера», который, впрочем, основывался исключительно на моральном терроре по отношению к тем сотрудникам, которые не принадлежали к его поклонникам.

— Я хочу, чтобы мне сказали об этом прямо, — заявляет Каннингем. — Вы собираетесь вышибить меня отсюда именно сейчас, ни раньше, ни позже?

— Билл, прекрати, — морщится Дон Либлинг.

— Нет, я хочу, чтобы вы произнесли это под запись. Это даст мне возможность впаять вам иск на миллиард долларов и потом весь остаток жизни есть икру большой ложкой.

Дон тяжело смотрит на Каннингема.

— Господи, Дэвид мертв. Его жена мертва. Его… — Либлинг умолкает. Ему нужно сделать над собой усилие, чтобы продолжать. — Его дочь мертва, черт побери. А ты… я даже не могу произнести это вслух.

— Вот именно, — подхватывает Билл. — Ты не можешь, а я могу. И это делаю. Обо всем говорю открыто, задаю неприятные, неудобные вопросы — и именно поэтому миллионы людей смотрят этот канал. Если наши зрители включат его, чтобы послушать репортаж про гибель нашего босса, и увидят на экране припудренного и гладко причесанного ведущего, читающего текст с телесуфлера, они тут же переключатся на Си-эн-эн. Дэвид, его жена и дочь, которую я, между прочим, держал на руках во время церемонии крещения, лежат где-то на дне Атлантического океана. А вместе с ними и Бен Киплинг, которому, насколько мне известно, вот-вот должны были предъявить обвинение. И все называют это несчастным случаем, словно ни у одного человека на земле не могло быть веской причины, чтобы желать смерти этих людей. Если все так, то почему наш босс ездил в бронированном лимузине, а стекла в его доме способны выдержать выстрел из гранатомета?

Дон смотрит на Франкена, адвоката Билла, прекрасно понимая, что в борьбе между здравым смыслом и маркетингом победу в конечном счете одержит именно маркетинг. Франкен улыбается.

«Вот ты и сдулся», — говорит его лицо, обращенное к Либлингу.

Так или иначе, Билл Каннингем снова появился на телеэкране в понедельник, через три часа после того, как новость об авиакатастрофе разошлась по СМИ.

Он возник перед камерой с всклокоченными волосами, в сбившемся на бок галстуке и без пиджака. Билл имел вид человека, сломленного горем. Однако, когда он заговорил, голос его был сильным и звучным.

— Хочу сразу внести ясность, — сказал он. — Все наше общество, или, если хотите, цивилизация, потеряла великого человека. Он был моим другом и настоящим лидером. Я не сидел бы сейчас перед вами, а по-прежнему валял дурака в Оклахоме, если Дэвид Уайтхед не разглядел во мне потенциальные возможности, которые не мог увидеть никто другой. Мы вместе с ним создали этот канал. Я был его лучшим другом в то время, когда он женился на Мэгги. И являюсь, точнее был, крестным отцом его дочери, Рэйчел. Потому я считаю, что на мне лежит ответственность за то, чтобы его убийство было раскрыто, а виновные понесли заслуженное наказание.

Наклонившись вперед, Билл уставился прямо в объектив главной камеры.

— Да-да, я говорю об убийстве. А что еще это могло быть? Два самых влиятельных человека города, где живет огромное количество других важных персон, летят в самолете, и этот самолет вдруг исчезает где-то в водах Атлантики. Воздушное судно, прошедшее техническое обслуживание всего за день до катастрофы, управляемое пилотами высшей категории, которые не сообщали диспетчерам ни о каких неисправностях, вдруг пропадает с экранов радаров вскоре после взлета. Только представьте себе! Нет, никто не убедит меня, что в этом случае обошлось без грязной игры. Дело здесь нечисто.

В это утро рейтинги канала оказались на самом высоком уровне за все время его существования, да и затем продолжили движение вверх. Во вторник были обнаружены обломки самолета и первые погибшие. Местный житель, выгуливавший собаку на Фишер-Айленд, наткнулся на прибитое волнами к берегу тело Эммы Лайтнер, а ловец лобстеров извлек из воды тело Сары Киплинг. После этого Билл Каннингем, казалось, превзошел самого себя.

— Где Бен Киплинг? Где Дэвид Уайтхед? — Именно эти вопросы он задавал снова и снова с телеэкрана, обращаясь к аудитории канала. — Разве не странно, что, хотя на борту самолета находилось одиннадцать человек, семь тел так и не были обнаружены? И в том числе — двух мужчин, которые, скорее всего, и были целью неких темных сил? Если Бен Киплинг сидел рядом со своей супругой, почему ее тело найдено, а его — нет? И, наконец, где Скотт Бэрроуз? Почему он до сих пор пытается скрыться от внимания общественности? Может, потому, что каким-то образом причастен к случившемуся? Совершенно очевидно, что он знает больше, чем говорит, — заявил Билл.

С самого начала расследования кое-кто из участвовавших в нем передавал информацию в Эй-эл-си. Именно благодаря этому на канале узнали схему рассадки пассажиров в салоне самолета. И именно Эй-эл-си первым сообщил о том, что Киплингу собирались предъявить обвинение.

Не кто иной, как Билл Каннингем, рассказал всему миру, что сын Дэвида Уайтхеда, Джей-Джей, в момент прибытия на аэродром спал и что на борт самолета его внес на руках отец. Личная, персональная связь Каннингема с участниками происшедшей трагедии не давала зрителям переключиться на какой-нибудь другой канал. Их интересовало, что Билл скажет дальше. Проводя в эфире час за часом, Каннингем сам постепенно превращался в мученика, в человека, который, вопреки всему, отказывался сдаваться.

Но время шло, и становилось ясно, что все спекуляции по поводу авиакатастрофы, скорее всего, не имеют ничего общего с реальной действительностью. К тому же «Нью-Йорк таймс» в воскресном выпуске опубликовала статью объемом в шесть тысяч слов, в которой во всех деталях было рассказано, как компания Бена Киплинга отмывала миллиарды долларов, полученных из Северной Кореи, Ирана и Ливии. По этой причине Билл утратил интерес к раскапыванию этой истории. Ему оставалось только одно — указывать зрителям на нестыковки в официальной версии.

И тут ему пришла в голову идея.

Билл встречается с Нэймором в баре без вывески на Орчард-стрит. Он выбирает это место, поскольку рассчитывает, что жители, мерзкие либералы, обитающие в районе Вильямсбург Нижнего Ист-Сайда, не знают его в лицо.

Собираясь на встречу, Билл не надевает свои фирменные подтяжки, а рубашку заменяет футболкой, поверх которой натягивает короткую кожаную куртку. Выглядит он при этом как бывший президент, старающийся не выделяться из толпы — прямо-таки Билл Клинтон на концерте «Ю Ту».

Помещение бара украшено большими подсвеченными аквариумами с морской водой. Билл усаживается за столик позади одного из них, из-за которого хорошо видна входная дверь. Заказав будвайзер, он принимается ждать. Толща воды и стекло меняют очертания находящихся за аквариумом людей и предметов, словно зеркало в комнате смеха. Часы показывают начало десятого вечера, поэтому бар пока заполнен лишь наполовину. Потягивая пиво, Билл разглядывает сидящую за соседним столиком крашеную блондинку с довольно впечатляющим бюстом, но несколько толстоватую. У девушки явно азиатские черты лица, в нос продето кольцо. Филиппинка? Рядом с ней расположился какой-то мужчина, по всей видимости, ее приятель. Каннингем вспоминает девушку, с которой он в последний раз занимался сексом. Это была двадцатидвухлетняя студентка. Он наклонил ее, уложив грудью на стол, и в течение шести минут под аккомпанемент ее испуганного лепета: «Сюда же сейчас войдут!» — мощными толчками сотрясал ее тело, после чего излился на ее каштановые волосы.

Человек, которого ждет Каннингем, входит в бар в плаще, с незажженной сигаретой за ухом. Он непринужденно оглядывается, видит за аквариумом карикатурно увеличенную голову Каннингема и подходит к столику.

— Я так понимаю, ты выбрал это место, полагая, что здесь тебя никто не заметит, — говорит он, опускаясь на стул.

— Моя целевая аудитория — пятидесятипятилетние белые мужчины, которые накануне должны съесть не менее двух столовых ложек клетчатки, чтобы с утра как следует опорожниться в унитаз. Надеюсь, ты это ясно понимаешь?

— Проблема в том, что ты приехал сюда на лимузине, который припаркован у обочины и привлекает внимание всех, кому не лень.

— Черт, — бормочет Билл и, достав из кармана мобильный телефон, дает водителю указание поездить вокруг квартала.

Билл познакомился с Нэймором на приеме во время первого президентства Джорджа Буша-младшего. Их представил друг другу некий скользкий тип из какой-то неправительственной организации. Он шепнул Каннингему на ухо, что Нэймор — человек информированный. Тот почти сразу стал снабжать Билла весьма ценной информацией, а Каннингем — обхаживать его, угощая в ресторанах и покупая ему театральные билеты. Чтобы получить интересные сведения, Каннингему нужно было лишь оказаться на связи в тот момент, когда на Нэймора находила охота поговорить. Обычно это случалось в районе половины второго ночи.

— Так что тебе удалось выяснить? — спрашивает Билл, убрав телефон обратно в карман.

Прежде чем заговорить, Нэймор подозрительно оглядывается.

— С гражданскими все это нетрудно, — произносит он наконец. — Мы уже отработали отца стюардессы, мать пилота и родственников мальчишки.

— Элеонору и Дуга — так, кажется?

— Верно.

— У них, наверное, голова кружится от счастья, — ухмыляется Билл. — Это все равно что в лотерею выиграть. Парнишке, по моим подсчетам, досталось в наследство больше ста миллионов долларов.

— Но он ведь все-таки остался сиротой, — возражает Нэймор.

— Хотел бы я стать таким сиротой, — рычит Каннингем. — Моя мать растила меня в меблированных комнатах.

— В общем, жучки установлены во все телефоны. Кроме того, мы просматриваем все приходящие электронные сообщения раньше, чем сами адресаты.

— И как же ты это сделал?

— Я создал в сети ложный аккаунт. После нашего разговора ты получишь с него все данные в закодированном виде. Я также взломал голосовую почту Элеоноры, так что ты сможешь прослушать ее, когда будешь трахать кого-нибудь перед сном.

— Поверь, у меня и в течение дня бывает полно телок. Так что дома перед сном я если и сую во что-нибудь своего бойца, то только в лед, чтобы охладить его хоть немного.

— В таком случае у тебя в гостях я никогда не буду заказывать «Маргариту», — ухмыляется Нэймор.

Билл допивает свое пиво и делает знак бармену, чтобы он принес еще одну порцию.

— А что там с этим Нептуном? — спрашивает он. — С пловцом на длинные дистанции?

Нэймор отхлебывает большой глоток пива из своего стакана и, помедлив, отвечает:

— Ничего.

— То есть как ничего? На дворе 2015 год.

— Что тут сказать? Он какой-то реликт. Мобильного телефона у него нет, электронных писем никому не пишет, счета оплачивает по почте.

— Ты мне еще скажи, что он троцкист.

— Троцкистов больше не существует. Даже самого Троцкого так не назовешь.

— Наверное, потому, что он уже лет пятьдесят как на том свете.

Официантка ставит перед Биллом еще один стакан с пивом. Нэймор тоже повторяет заказ.

— По крайней мере, скажи мне, где этот чертов ублюдок находится и что он за тип, — тихо говорит Каннингем.

Нэймор какое-то время сидит молча, а затем спрашивает:

— Чем тебя так бесит этот парень?

— О чем ты?

— Я об этом пловце. Все считают его героем.

На лице Билла появляется такая гримаса, словно слова собеседника причиняют ему физическую боль.

— Это точно так же, если заявить, что все неправильное в этой стране делает ее великой.

— Не знаю, о чем ты…

— Речь идет о каком-то спившемся неудачнике, который случайно попал в компанию действительно выдающихся людей и теперь спекулирует на этом.

— Я тебя не понимаю.

— А я тебе говорю, он ноль, пустое место. Просто никто. Этот тип пытается привлечь к себе внимание, сыграв роль скромного рыцаря, в то время как настоящие герои — люди, добившиеся в жизни очень многого, — лежат на дне океана. Если в 2015 году мы называем такого типа героем, значит, сами не стоим и цента.

Нэймор задумчиво ковыряет в зубах. Резоны Каннингема его не касаются, но подоплека просьбы все же интересует — тем более что для ее выполнения, скорее всего, придется нарушить не один закон.

— Как бы то ни было, мальчика этот мужик спас, — говорит он.

— И что из этого? Есть собаки, которых специально натаскивают на поиск людей, попавших в снежную лавину. Этим псам вешают на шею бутылки с ромом. Кажется, эта порода называется сенбернар. Но это не значит, что я стану натаскивать своих детей таким же образом, чтобы они стали вроде сенбернаров.

Нэймор еще какое-то время молчит, о чем-то раздумывая, наконец говорит:

— В общем, домой он пока не вернулся.

Билл смотрел на собеседника с недоумением. Нэймор улыбается, не разжимая губ.

— Я фильтрую кое-какие разговоры. Возможно, он скоро появится.

— Но ты же не знаешь, где он, если я правильно тебя понял.

— Да. На данный момент не знаю.

Билл начинает нервно подергивать ногой, внезапно потеряв интерес ко второму стакану с пивом.

— Я хочу понять, с кем мы имеем дело. С дегенератом-алкоголиком? С секретным агентом? С помешанным?

— Возможно, он просто человек, который случайно попал на борт не того самолета и спас мальчишку.

Билл снова корчит недовольную мину.

— Ну как же, классическая героическая история. Всех уже тошнит от подобных сюжетов. Нет, все это дерьмо, я не верю. Тип заполучил место в этом самолете потому, что он весь из себя хороший и правильный? Три недели назад даже мне отказали, когда я хотел прокатиться на этой птичке, так что пришлось плыть на чертовом пароме.

— Ну ты-то определенно не из хороших парней.

— Да пошел ты. Я — американец, и не простой, а великий. Это важнее, чем быть хорошим мальчиком.

Официантка приносит Нэймору второе пиво.

— Вот что я тебе скажу, — заявляет он, отхлебнув из стакана глоток. — Если человек жив, он не исчезает навсегда. Рано или поздно этот парень пойдет в магазин или закусочную купить себе бейгл, или кто-нибудь сфотографирует его на мобильный телефон и выложит в Интернет. А может, герой просто позвонит кому-нибудь из тех, кого мы поставили на прослушку.

— Например, Франклину из Национального комитета безопасности перевозок.

— Я тебе уже говорил, с такими людьми это проблематично.

— Черт бы тебя побрал, ты говорил, что можешь поставить на прослушку кого угодно. Мол, выбери любую фамилию из справочника — это твои слова.

— Послушай, я могу влезть в его личную телефонную линию, но не в его спутниковый телефон.

— А как насчет электронной почты?

— Со временем возможно. Но мы должны соблюдать осторожность. После принятия закона о борьбе с терроризмом контроль стал очень жестким.

— Ты же сказал, что те, кто этим занимается, — жалкие любители. Вот и покажи себя.

Нэймор вздыхает и косится на крашеную блондинку. Пока ее приятель отлучился в туалет, она посылает кому-то эсэмэску. Нэймор думает о том, что, если ему удастся выяснить, как эту девушку зовут, меньше чем через пятнадцать минут он сможет любоваться ее сэлфи, сделанными голышом.

— Если память мне не изменяет, ты сказал, что нам следует вообще немного притормозить на какое-то время, — говорит он. — Я помню, как ты позвонил мне и заявил: сожги все, ляг на дно и жди моего сигнала. Разве это не твои слова?

Билл раздраженно взмахивает рукой.

— Это было до того, как типы из «Исламского государства» убили моего друга.

— Да мало ли кого они убили.

Билл встает и застегивает молнию своей кожаной куртки-пилота.

— Послушай, формула проста. При современном уровне технологий секретов больше не существует. Знаешь, что сейчас нужно? Супермозг, который имеет доступ ко всей информации — правительственной, персональной, к сводкам погоды, данным судмедэкспертов — словом, к сведениям из всех источников. И этот сверхинтеллект будет использовать такую информацию, чтобы составить картину реальности и определить, кто лжет, а кто говорит правду.

— И этот супермозг, конечно же, ты.

— Чертовски верно, — отвечает Билл и, выйдя из бара, направляется к своему лимузину.

Весь вечер Скотт сидит один и смотрит по телевизору передачи о себе. Но это вовсе не проявление нарциссизма. Во время просмотра у него возникает ощущение нереальности происходящего и кружится голова. Ему странно видеть на экране собственное лицо, свои детские фотографии — интересно, где и каким образом их раздобыли, — демонстрируемые многомиллионной аудитории в промежутках между рекламой мини-вэнов и подгузников для взрослых. Все это напоминает какую-то странную игру. Скотту в последние дни и так пришлось нелегко в роли объекта досужих слухов и ни на чем не основанных предположений. Теперь эти спекуляции перешли, судя по всему, в несколько другую плоскость. «Что он делал на борту самолета?» Всего неделю назад он был обычным, неприметным, никому не известным человеком. Сегодня же Скотт один из персонажей детективной истории — «Последний, кто видел жертв авиакатастрофы живыми. Тот, кто спас ребенка». День за днем он вынужден выступать в этой роли, отвечая на вопросы сотрудников ФБР и НКБП, раз за разом рассказывая о том, что он помнит, а что нет. День за днем видит в газетах заголовки статей и слышит безликие теле- и радиоголоса, дающие информацию о нем.

Герой. Они называют его героем. Это слово плохо вяжется с тем его образом, который создали СМИ, — законченного неудачника без серьезных амбиций, в прошлом запойного пьяницы, ныне живущего одним днем и не задумывающегося о будущем. Поэтому Скотт прячет лицо и избегает объективов камер.

Иногда его узнают в метро или на улице. Для случайных прохожих он не просто известная личность, а нечто большее. «Надо же, это вы. Вы спасли того мальчика. Я слышал, тебе пришлось вступить в схватку с акулой, брат. Это правда?» На улице к нему относятся не как к особе королевской крови или кинозвезде, а скорее как к своему соседу, которому невероятно повезло. Потому что он, собственно говоря, ничего особенного не сделал — просто плыл. Скотт один из них, обыкновенный человек с улицы, который совершил доброе дело. Поэтому, узнавая его, люди подходят к нему с улыбкой. Они пожимают ему руку, фотографируются с ним на память. Он выжил в авиакатастрофе и спас ребенка. Прикоснуться к нему — это вроде доброй приметы, все равно что потрогать счастливую монетку или кроличью лапку. Совершив невозможное, он доказал, что невозможного не существует. Как же после этого не прикоснуться к нему на счастье?

Скотт улыбается этим людям и старается быть с ними дружелюбным. Разговоры с ними — совсем не то, что предполагаемые беседы с журналистами. И все же ему приходится сдерживать себя. Он боится нагрубить кому-нибудь из них, так как чувствует — даже эти люди в глубине души ждут, что он окажется каким-то особенным. Им просто необходимо, чтобы в их жизни иногда происходило необычное, из ряда вон выходящее. Скотт понимает это и потому пожимает руки незнакомым мужчинам и обнимается с незнакомыми женщинами, но при этом просит не фотографировать его. Большинство из них относится к этой его просьбе с пониманием.

— Пусть этот эпизод останется между нами, — говорит Скотт. — Тогда он лучше запомнится нам обоим.

Многим людям нравится идея, что в эпоху, когда СМИ готовы растиражировать все на свете, у них в жизни будет уникальный эпизод, который сохранится только в их памяти. Впрочем, не все ведут себя тактично. Некоторые фотографируют Скотта совершенно беспардонно, не спрашивая его согласия. Есть и такие, кто искренне расстраивается, когда он отказывается позировать вместе с ними. На Вашингтон-Сквер-Парк одна старушка в подобной ситуации называет его ублюдком. Скотт в ответ кротко кивает и говорит, что она совершенно права. И слышат в ответ: «Пошел в задницу».

Если обычные люди признали тебя героем, ты теряешь право на одиночество и частную жизнь. Перестаешь быть обыкновенным человеком, выиграв в лотерее судьбы, и превращаешься в некое полубожество, символ удачи. Поэтому твои собственные желания уже не имеют какого-либо значения. Ты просто обязан играть отведенную тебе роль.

На третий день Скотт перестает выходить на улицу. Он живет на третьем этаже дома Лейлы, в гостевых апартаментах. Их интерьер выдержан в белых тонах — пол, стены, потолок и мебель. Скотт чувствует себя очень странно, просыпаясь в чужой комнате, на незнакомой кровати. Даже кофейные зерна, которые он засыпает в кофеварку, кажутся ему не такими, что хранятся на кухне у него дома. Ему непривычно даже прикосновение к жесткой махровой поверхности банных полотенец, которые он достает из шкафчика в огромной ванной комнате. Бар в гостиной полон дорогого шотландского виски и русской водки. Он изготовлен из вишневого дерева полвека назад. В первый вечер Скотт долго разглядывал его содержимое с видом человека, который, находясь в угнетенном состоянии духа, изучает содержимое оружейного шкафа. Как много на свете способов покончить с собой! В конце концов, закрыв бар, он накинул на него одеяло, передвинул стоящий рядом стул в другое место и больше не подходил и даже не смотрел в ту сторону.

Жена Киплинга — кажется, ее звали Сара — лежит на цинковом столе где-то в морге. И красавица-стюардесса, Эмма Лайтнер, тоже. Несколько раз в день Скотт просматривает список погибших. Дэвид Уайтхед, Маргарет Уайтхед, Рэйчел Уайтхед…

Скотту казалось, что он уже мысленно свыкся с тем, что случилось. Но когда стало известно, что удалось обнаружить тела, эта новость снова выбила его из колеи. Они были мертвы — все, кто находился на борту, кроме него самого и мальчика. Скотт вроде бы и раньше понимал, что других выживших быть не могло. Но только увидев репортаж по телевизору, в котором говорилось, что первые тела погибших в авиакатастрофе найдены, он окончательно поверил: другого исхода ждать не приходится.

Где-то в океане все еще оставались: трое членов семьи Уайтхед — мать, отец и сестра маленького Джей-Джея, пилоты Чарли Буш и Джеймс Мелоди, а также Бен Киплинг и охранник Уайтхедов. Все они были под водой, в темных морских глубинах.

Скотт понимает, что следовало бы отправиться домой, на остров, но этого сделать не удастся. Он чувствует, что по непонятным ему самому причинам не сможет жить так, как жил раньше. При этом «раньше» в данном случае означает девять дней назад. Вся жизнь Скотта, похоже, разделилась на две части — до катастрофы и после нее. Ему кажется, что он просто не сможет пройти по безлюдной грунтовой дороге к небольшим белым воротцам, войти в дом, надеть оставленные у порога старые тапочки без задников, достать из холодильника прокисшее молоко, взглянуть в полные грусти глаза своего пса-калеки. Да, это был его дом — того самого человека на телеэкране, который носил рубашки Скотта и смотрел в объектив на старых фотографиях — «неужели у меня в самом деле такие кривые зубы?». Он не мог заставить себя предстать перед множеством телекамер, отвечая на сыплющиеся со всех сторон вопросы. Говорить с людьми в метро — одно дело, а обращаться к многомиллионной аудитории — совсем другое. Это было не для Скотта. И вернуться туда, где жил раньше, он почему-то не мог. Что-то мешало ему это сделать. Поэтому Скотт продолжает часами сидеть на чужом диване и смотреть на верхушки деревьев и облицованные коричневым камнем здания на Бэнк-стрит.

Где в это самое время находится мальчик? Вероятно, в загородном доме в северной части штата Нью-Йорк. Всякий раз вечером, когда Скотт ложится спать, его начинает терзать одна и та же мысль. Даже во сне он думает о маленьком мальчике, затерявшемся в безмерном черном пространстве ночного океана. С трудом держась на поверхности, Скотт пытается по голосу, зовущему на помощь, отыскать ребенка в кромешной тьме. Но видение, к счастью, мучает его недолго. Ему на смену приходит спасительное забытье. Однако воспоминание о сне возвращается утром, когда Скотт пьет холодный кофе. Иногда ему кажется, что это не его кошмар, а мысли мальчика, которые каким-то непостижимым образом передаются ему, и никто, кроме него, Скотта, воспринимать их не может.

Скотт размышляет о том, возможно ли, что между ним и мальчиком за те восемь часов, которые они провели в океане, возникла какая-то особая связь. Скотт смог спасти жизнь маленькому человеку, удержать его на поверхности. Достаточно ли этого, чтобы считать, что жизнь прожита не зря? Мир знал спасенного ребенка как Джей-Джея, но Скотту кажется, что для него он навсегда останется просто «мальчиком». Сейчас он находится в безопасности, с ним его новая семья — тетя и ее, судя по всему, не слишком порядочный и весьма корыстный муж. Мальчик в мгновение ока стал мультимиллионером, и хотя сейчас ему еще нет и пяти лет, скорее всего, он никогда в жизни ни в чем не будет нуждаться. Скотт спас ему жизнь, дал будущее, возможность быть счастливым. Разве этого недостаточно?

Скотт, просидевший взаперти уже два дня, набирает номер справочной службы и выясняет телефонный номер тети мальчика. Часы показывают девять вечера. Набрав нужную комбинацию цифр и прислушиваясь к звучащим в трубке гудкам, Скотт гадает, что ребенок делает в эту минуту.

После шестого гудка трубку снимают, и Скотт слышит голос Элеоноры. Он представляет себе ее лицо, ее печальные глаза.

— Алло?

В голосе Элеоноры слышны тревожные нотки — впечатление такое, что она не ждет от позднего звонка ничего хорошего.

— Здравствуйте, это Скотт.

Не дослушав, Элеонора говорит:

— Послушайте, мы ведь уже сделали заявление. Пожалуйста, уважайте наше право на частную жизнь.

— Нет-нет, это Скотт. Художник. Ну, из больницы.

Голос Элеоноры немного смягчается.

— Ох, извините. Просто нас никак не оставят в покое. А ведь он всего лишь ребенок, понимаете? Его мать и отец…

— Понимаю. Почему, вы думаете, я от всех прячусь?

— Мы бы тоже с удовольствием куда-нибудь спрятались. Я хочу сказать, что все это очень тяжело.

— Не сомневаюсь. А мальчик…

В трубке повисает тишина. Скотт понимает: в эту минуту Элеонора раздумывает о том, заслуживает ли он доверия и что можно ему рассказать.

— Джей-Джей? Вы знаете, он почти не говорит. Мы свозили его к психиатру, то есть я свозила. Доктор сказал, что ему нужно время. Поэтому я стараюсь на него не давить. И еще он не плачет. Ему четыре года, поэтому я не знаю, все ли он понимает. Но я все-таки думала, что Джей-Джей будет плакать.

— Думаю, он просто пытается осознать, что произошло, — говорит Скотт. — Это ведь страшная травма. Но все равно, это для него еще и урок того, что такое жизнь и окружающий мир. Дети познают его. Даже такие страшные события помогают им в этом. Они узнают, что самолеты иногда разбиваются, люди умирают.

— Я это понимаю, — соглашается Элеонора.

На какое-то время в разговоре наступает неловкая пауза. Оба — и Элеонора, и Скотт — думают, что еще сказать.

— Дуг, кстати, тоже говорит очень мало, — нарушает молчание Элеонора. — И в основном о деньгах. Мне кажется, эмоционально он все еще не может переварить все случившееся.

— До сих пор?

— Да. Знаете, он не очень-то добр к людям. Может, потому, что у него было трудное детство.

— Правда? Когда, лет двадцать пять или тридцать назад?

Скотт чувствует, что после этих его слов Элеонора улыбается.

— Перестаньте, — говорит она.

Скотту нравится ее голос. Он чувствует в нем теплые нотки, и создается впечатление, что они с Элеонорой давным-давно знакомы.

— Знаете, я не мастер строить беседы. Особенно с женщинами.

— Ну уж нет, на эту наживку я не клюну, — отрезает Элеонора.

Они еще некоторое время разговаривают о разных пустяках. Элеонора встает рано, как и мальчик, а Дуг спит допоздна — потому что поздно ложится. Джей-Джей любит поджаренные тосты на завтрак и в один присест может съесть целый контейнер клубники. Ему нравится наблюдать за насекомыми во дворе. В те дни, когда у Джей-Джея неважное настроение, они с ним сидят на крыльце и приветственно машут водителям проезжающих мимо грузовиков.

— В общем, это обыкновенный ребенок, — подытоживает Элеонора.

— Как вы думаете, он понимает, что произошло? — спрашивает Скотт.

После долгой паузы Элеонора отвечает вопросом на вопрос:

— А вы?

Ответ существовал, просто они его еще не получили. Именно это говорил своим боссам Гэс Франклин, когда они начинали на него давить. Со времени авиакатастрофы прошло десять дней. Все обнаруженные и извлеченные из воды обломки свозились в ангар военно-морской базы на Лонг-Айленде: шестифутовый фрагмент крыла, откидной столик, часть кожаного подголовника. Сюда же должны были привезти и тела остальных погибших, если они окажутся вблизи того места, где найдены обломки воздушного судна, а не будут выброшены волнами на берег, как было с Эммой Лайтнер, или попадут в рыбацкие сети, как в случае с Сарой Киплинг. Останки двух погибших женщин были отправлены в местные морги, и забрать оттуда их удалось лишь по прошествии определенного времени и после предъявления официального предписания федеральных властей. При расследовании авиакатастроф, случающихся в прибрежных водах, вопросы юрисдикции и полномочий всегда были серьезной головной болью.

Поисковая операция продолжается день за днем. Снова и снова аквалангисты надевают гидрокостюмы, пилоты вертолетов запускают двигатели своих машин, капитаны кораблей береговой охраны изучают на карте новый квадрат. Затем все участники операции принимаются за свою монотонную, крайне утомительную и весьма небезопасную работу. В океанской пучине царит темнота. Течение то и дело меняет направление. То, что тяжелее воды, опускается на дно. Так или иначе, чем больше проходит времени, тем меньше шансов найти объекты поисков. Иногда, когда тот или иной участок кажется перспективным, Гэс садится в вертолет и отправляется на флагманское судно. Стоя на палубе, он помогает координировать действия поисковых групп, наблюдая за чайками. Но даже в этих случаях Гэс практически бездействует. Он авиационный инженер, специалист по самолетам и способен обнаружить неисправность в системе любого воздушного судна. Проблема состоит в том, что для того, чтобы применить свои знания, Гэс должен иметь возможность изучить эти системы — силовую, гидравлическую и прочие. А в его распоряжении имеется лишь небольшой кусок крыла.

Впрочем, даже в этом случае можно представить картину катастрофы. По фрагменту крыла эксперты определили, что самолет упал в воду вертикально, под прямым углом, словно морская птица, ныряющая за рыбой. Это нетипично для самолета, экипаж которого пытается планировать. Такой угол падения предполагает ошибку в пилотировании или намеренный ввод машины в штопор. Правда, Гэс напомнил всем остальным, что самолет мог снижаться под естественным острым углом к поверхности океана, но в последний момент удариться носом о большую волну и войти в воду вертикально именно по этой причине. Другими словами, ничего нельзя было сказать с полной уверенностью.

Через несколько дней после катастрофы с Блок-Айленда был замечен крупный обломок хвостовой части самолета. Это дало возможность в первом приближении оценить состояние гидравлической системы. Она, судя по всему, дефектов не имела — по крайней мере, на первый взгляд. На следующий день на пляже Монток были найдены два чемодана — один из них практически не пострадал, второй оказался открытым и, разумеется, пустым. Все это напоминало поиски иголки в стоге сена, но почти каждый день приносил какую-нибудь новую находку. Однако четыре дня назад удача отвернулась от участников операции. С тех пор не удалось обнаружить ровным счетом ничего. Теперь Гэс опасается, что фюзеляж самолета так и не удастся найти, как и тела остальных погибших.

Каждый день на него наседают вашингтонские руководители, на которых, в свою очередь, оказывают весьма жесткое давление генеральный прокурор и некий рассерженный миллиардер, требующий как можно быстрее найти ответы на все вопросы и покончить с этой историей.

Ответы есть, просто мы их еще не знаем, убеждает сам себя Гэс Франклин.

В четверг, сидя за большим столом, за которым устроились еще двадцать пять чиновников, он рассказывает о ходе поисковой операции, повторяя то, что и так всем известно. Совещание проходит в принадлежащем федеральному правительству здании на Бродвее. Агент ФБР О’Брайен и представитель комиссии по ценным бумагам и биржам Хекс чувствуют себя здесь словно рыба в воде, как и примерно полдюжины их коллег. Для О’Брайена расследуемая авиакатастрофа — лишь часть другой, более масштабной истории, свидетельствующей о террористической угрозе и попытке ущемить интересы США. Для Хекса она — один из эпизодов войны, которую ведут против американской экономики миллионеры и миллиардеры, тратящие огромные средства ради того, чтобы с выгодой для себя нарушать все законы и правила. Гэс Франклин — единственный человек в зале, который рассматривает это происшествие как нечто уникальное, непохожее на другие катастрофы самолетов.

Как на случившееся с совершенно конкретными людьми и совершенно конкретным воздушным судном.

Рядом с Гэсом сидит руководитель частной охранной фирмы, отвечавшей за безопасность семьи Уайтхед. Он описывает процедуру, используемую возглавляемой им компанией для оценки возможных рисков. С ним на совещание прибыли еще шесть человек, которые, повинуясь жестам руководителя, один за другим передают ему какие-то документы. В этот момент он говорит:

— …в постоянном контакте с сотрудниками министерства внутренней безопасности, поэтому, если бы возникла какая-либо угроза, мы смогли бы узнать об этом уже через несколько минут.

Сидя за столом, Гэс смотрит на свое отражение в оконном стекле. Мысленно он находится на палубе катера береговой охраны и продолжает вглядываться в бесконечную череду волн или стоит на капитанском мостике фрегата военно-морских сил и изучает данные, поступающие с гидролокатора.

— Я лично внимательнейшим образом изучил всю информацию, собранную нашими сотрудниками за шесть месяцев, предшествовавших катастрофе, и могу с полной уверенностью сказать: мы ничего не упустили. Если кто-то и охотился на Уайтхедов, то он никак себя не обнаружил, — заканчивает свое выступление руководитель охранного агентства.

Гэс благодарит его и дает слово агенту Хексу, который начинает с рассказа о правительственном расследовании, касающемся Бена Киплинга и его инвестиционной компании. Он сообщает, что, как и планировалось, на следующий день после авиакатастрофы, то есть в понедельник, целому ряду людей были предъявлены обвинения, но гибель Киплинга позволила его партнерам сделать из него козла отпущения. Все они заявили, что схемы отмывания денег, которые поступали из государств, входящих в санкционный список, были исключительно его детищем и по документам реализовывались Киплингом как совершенно легальные. Поэтому никто ни о чем не знал и не мог даже заподозрить что-либо подобное. В общем, им удалось вывернуться. Каждый из них заявлял: «Я в данной ситуации не преступник, а жертва».

Часть счетов фирмы, а точнее, восемнадцать из них, заморожены. Общий объем находящихся на них средств — шесть миллиардов сто миллионов долларов. По мнению следствия, эти деньги поступили из пяти государств — Ливии, Ирана, Северной Кореи, Судана и Сирии. Из распечатки телефонных переговоров Киплинга ясно, что Барни Калпеппер звонил ему за пять минут до вылета с Мартас-Вайнъярд. Содержание разговора Калпеппер сообщить отказался. Однако совершенно ясно, что цель звонка состояла в том, чтобы предупредить Киплинга, что ему собираются предъявить обвинение.

С точки зрения самого Хекса и его руководства из комиссии по ценным бумагам и биржам, авиакатастрофу организовало одно из враждебных США государств, чтобы заставить молчать Киплинга и завести в тупик расследование. Возникает вопрос: когда именно Киплинги были приглашены лететь одним рейсом с Уайтхедами? Генеральный директор охранной фирмы, справившись с имеющимися у него данными, заявляет, что в день катастрофы в 11:18 поступил доклад от телохранителя семьи Уайтхед. В нем сообщалось о беседе с главным охраняемым лицом — Дэвидом Уайтхедом, условное обозначение Кондор, в ходе которой тот сказал, что Бен и Сара Киплинг полетят обратно в Нью-Йорк вместе с ним и его семьей.

— Скотт, — негромко произносит Гэс.

— Что? — переспрашивает Хекс.

— Художник, — поясняет Гэс. — Он сказал, что Мэгги пригласила Сару и ее мужа. Она сделала это утром в воскресенье на местном фермерском рынке. Скотт к этому времени тоже получил аналогичное приглашение. Проверьте по записям, но мне кажется, это произошло в пятницу днем. Он случайно встретил Мэгги и ее детей в какой-то кофейне.

Гэс вспоминает свой последний разговор со Скоттом, который происходил в такси рядом с кладбищем. Франклин надеялся выяснить все поподробнее, попросить Скотта вспомнить по минутам: как он поднимался на борт, как проходил полет — все до мелочей. Но ему помешали О’Брайен и Хекс.

«За отсутствием фактов мы рассказываем друг другу истории», — думает Гэс.

Именно этим занимаются и СМИ — Си-эн-эн, Твиттер, «Хаффингтон пост» — круглосуточными, ни на чем не основанными спекуляциями. Издания с более приличной репутацией стараются придерживаться фактов и строить свои комментарии на их основе. Однако остальные действуют иначе — придумывают версии, зачастую совершенно неправдоподобные, превращают трагедию в некое подобие мыльной оперы, в которой в качестве главных персонажей выступают донжуан-художник и его богатые покровители.

Гэс думает о маленьком мальчике, который живет теперь со своими тетей и дядей где-то в долине реки Гудзон. Два дня назад он ездил туда, сидел у них на кухне и пил травяной чай. Для допроса малолетнего ребенка не бывает подходящих моментов. Нет для этого и специальной методики. Трудно полагаться даже на воспоминания взрослых людей, а тем более — на слова малыша, перенесшего психологическую травму.

— Он очень мало разговаривает, — сообщила Элеонора, ставя перед Гэсом чашку с чаем. — С тех самых пор, как мы привезли его сюда. Доктор считает, что это нормально. Ну, не то чтобы совсем нормально, но и ничего необычного в этом нет.

Ребенок сидел на полу и играл с пластмассовым погрузчиком. Дав ему время привыкнуть к присутствию в доме постороннего мужчины, Гэс осторожно опустился на пол рядом с ним.

— Джей-Джей, — сказал он, — меня зовут Гэс. Мы с тобой уже встречались. В больнице.

Мальчик, подняв голову, прищурился, внимательно глядя на него, а затем снова занялся своей игрушкой.

— Я хотел немного поговорить с тобой про самолет. Про то, как ты летел на самолете с мамой и папой.

— И сестрой, — поправил Гэса мальчик.

— Верно. И со своей сестренкой.

Гэс сделал небольшую паузу, надеясь, что ребенок заговорит. Но мальчик молчал.

— Скажи, ты помнишь самолет? Я знаю, что ты был в самолете. Скотт сказал мне, что ты спал, когда он взлетел.

При упоминании имени Скотта ребенок поднял голову, но ничего не произнес. Гэс ободряюще кивнул ему.

— Скажи, ты просыпался до того, как…

Ребенок посмотрел на Элеонору, которая тоже уселась на пол неподалеку.

— Ты можешь рассказать ему, милый. Расскажи ему все, что помнишь.

Мальчик на какое-то время задумался, а затем, схватив погрузчик, с силой ударил им о стул.

— Рааааар! — закричал он.

— Джей-Джей, — окликнула его Элеонора. Но мальчик не обратил на это внимания. Вскочив, он начал бегать по комнате, колотя игрушкой по стенам и шкафам.

Гэс понимающе кивнул и с трудом поднялся на ноги. При этом у него громко хрустнули колени.

— Все в порядке, — заверил он. — Если ребенок что-нибудь вспомнит, это всплывет само. Лучше на него не давить.

Тем временем в конференц-зале обсуждается вопрос о том, могла ли устроить авиакатастрофу группа боевиков, например, из Ливии или Северной Кореи. Наиболее вероятный сценарий — бомба, заложенная в Тетерборо или на аэродроме на Мартас-Вайнъярд. Участники совещания принимаются спорить о том, где можно было спрятать взрывное устройство. Внешняя поверхность самолета исключается, поскольку перед взлетом пилот проводил тщательный наружный осмотр воздушного судна.

Гэс беседовал с техниками наземной службы аэропорта, которые заправляли самолет на взлетно-посадочной полосе. Это простые рабочие с массачусетским выговором, которые пьют зеленое пиво в День святого Патрика и едят хот-доги в праздник Четвертого июля. По мнению Гэса, подозревать их в связях с террористами нет никаких оснований. После оживленной дискуссии ее участники приходят к выводу, что вряд ли кто-то мог пробраться на борт и установить бомбу в салоне.

О’Брайен уже не в первый раз высказывает идею о том, что они должны внимательно изучить личное дело Чарли Буша, который был включен в состав экипажа в последний момент. По словам фэбээровца, имеются неподтвержденные слухи, что у второго пилота могли быть близкие отношения со стюардессой Эммой Лайтнер. Гэс напоминает О’Брайену, что дело Буша уже изучалось. Если верить его содержанию, Чарли Буш был родом из Техаса, являлся племянником сенатора и дамским угодником. Однако ничто в его биографии или послужном списке не указывало на то, что он мог преднамеренно вызвать авиакатастрофу. На террориста, вне всякого сомнения, второй пилот ни в коей мере похож не был.

Накануне Гэса вызывали в Вашингтон, где он встречался с дядей Чарли Буша, сенатором Бэрчем. Тот был долгожителем верхней палаты конгресса, занимал сенаторское кресло уже четвертый срок подряд. Это крупный мужчина с седой головой и широкими плечами, напоминающими, что когда-то он играл полузащитником в студенческой футбольной команде.

Руководитель аппарата сенатора расположился неподалеку и принялся быстро скользить пальцами по клавиатуре смартфона, отправляя сообщения. Он явно был готов в любой момент вмешаться в беседу, если она примет нежелательное направление.

— Итак, каков ваш ответ? Что стало причиной катастрофы? — спросил Бэрч.

— Об этом пока рано говорить, сэр, — ответил Гэс. — Нам нужно найти самолет, изучить состояние всех его систем, поднять на поверхность тела.

— Ну и история. — Бэрч задумчиво потер ладонью лицо. — Уайтхед и Киплинг разом. И Чарли… Бедная моя сестра.

— Да, сэр.

— Что касается Чарли, то он был хорошим ребенком. В молодости, пожалуй, казался довольно беспутным малым, но потом поумнел, насколько я могу судить. Сумел кое-чего добиться в жизни. А что говорят люди Джима Купера в «Галл-Уинг»?

— Послужной список у него хороший. Не блестящий, но хороший. Нам известно, что в ночь, предшествующую катастрофе, он был в Лондоне. Мы знаем, что он общался там с большим количеством своих коллег по «Галл-Уинг», в том числе с Эммой Лайтнер. Но, насколько мы можем судить, это был обычный вечер, ничего особенного. Чарли и Эмма вместе с другими коллегами посетили бар. Эмма ушла оттуда довольно рано. В тот вечер ваш племянник в какой-то момент поменялся рейсами с Мишелем Гастоном. Чарли не должен был оказаться на рейсе 613.

— Значит, такая судьба. Ему просто не повезло, — покачал головой Бэрч.

Гэс склонил голову набок, как бы желая сказать: может, это было невезение, а может, и нет.

— На следующий день ваш племянник вылетел чартером в Нью-Йорк вместо Гастона. А почему, мы пока не знаем. Гастон показал, что поменяться ему предложил именно Чарли, которому просто захотелось в Нью-Йорк. Похоже, ваш племянник был довольно импульсивным.

— Он был молод.

— Здесь могла быть замешана какая-то женщина.

На лице Бэрча появляется недовольная гримаса.

— И что из этого? Он был симпатичным парнем, но безалаберным и часто выезжал на своей улыбке. Если бы Чарли был моим сыном, я бы его порол и, возможно, вбил ему в голову понятие дисциплины. Но мать его баловала и всегда оправдывала. Я сделал для него все, что мог, — сделал нужные звонки, устроил его в школу пилотов, помог найти свой путь в жизни.

Гэс кивнул. Его интересовало не столько то, каким человеком был второй пилот, сколько то, в каком физическом и душевном состоянии он находился непосредственно перед катастрофой. Самолет не мог упасть оттого, что второй пилот рос без отца. Биография не отвечает на главный вопрос, который волнует Гэса. Что произошло за те восемнадцать минут с момента отрыва самолета от взлетно-посадочной полосы до его падения в океан? Было ли оно вызвано какими-то механическими неисправностями или чем-то другим?

Сенатор Бэрч, решив, что встречу пора заканчивать, кивнул своему помощнику, а затем встал и протянул Гэсу руку.

— Если при расследовании этого дела возникнут какие-то обстоятельства, которые могут бросить тень на Чарли, я хочу, чтобы вы мне сразу же об этом сообщили. Не прошу вас делать что-либо незаконное — просто предупредите меня. Хотелось бы по возможности оградить мать парня от лишних неприятностей.

Гэс, тоже встав, пожал сенатору руку:

— Конечно, сэр. Спасибо, что уделили мне время.

Теперь, сидя в конференц-зале, Гэс разглядывает свое отражение в окне, рассеянно слушает разговоры одетых в строгие костюмы мужчин, расположившихся вокруг стола, и думает о том, что происходящее совещание — пустая трата времени. Для того чтобы сделать какие-то выводы, нужен самолет или его остатки. До тех пор, пока он не найден, участники расследования могут лишь строить предположения — но не более.

Хекс легонько хлопает Гэса по плечу. Оказывается, к нему обращается О’Брайен.

— Что вы сказали? — спрашивает Гэс.

— Я сказал, что у меня есть ордер, — заявляет О’Брайен.

— На что?

— На осмотр картин. Мы изъяли их из студии Бэрроуза час тому назад.

Гэс устало трет пальцами глаза. Из личного дела О’Брайена он знает, что отец фэбээровца был директором школы-интерната, название которой вылетело сейчас из головы. Вероятно, старший О’Брайен воспитал сына в весьма специфической манере, с детства привив ему неудержимое желание судить и карать. Теперь агент О’Брайен, очевидно, считает это делом своей жизни.

— Между прочим, этот человек спас жизнь ребенку, — замечает Гэс.

— Он оказался в нужное время в нужном месте, и я хочу знать почему.

Гэс старается сдержать закипающий гнев.

— Я занимаюсь расследованиями уже двадцать лет, — сообщает он. — И за эти двадцать лет мне ни разу не приходилось встречать людей, которые считали бы, что оказаться на борту самолета, потерпевшего катастрофу, значит попасть «в нужное место в нужное время».

О’Брайен пожимает плечами.

— Я дал вам шанс воспользоваться ситуацией и представить дело так, будто это ваша идея. Но теперь я запишу ее на свой счет.

— Распорядитесь, чтобы картины доставили в ангар, — говорит Гэс и прежде, чем О’Брайен успевает запротестовать, добавляет: — Вы правы, на них надо взглянуть. Я предпочел бы сделать это иначе, но теперь уже поздно. Вы изъяли произведения искусства, созданные человеком, который вскоре может получить Почетный орден конгресса из рук президента. Вам кажется, он что-то скрывает. А может, вы просто не можете смириться с тем, что жизнь полна случайных совпадений? Однако в любом случае решения здесь принимаете не вы. Так что собирайте свои вещички. Я отстраняю вас от расследования и отправляю обратно в ФБР.

О’Брайен с ненавистью смотрит на Гэса, играя желваками, и медленно встает.

— Что ж, посмотрим, — говорит он и выходит из конференц-зала.

Вы находитесь под водой. Внизу, под вами, черная темнота. Вверху светлеющие серые тона словно намекают на то, что могут превратиться в белые. В этой серой мгле видны какие-то черные кресты. Вы замечаете их не сразу. Но через некоторое время, когда ваши глаза привыкают к серому фону, оказывается, что крестов много и это не особенность техники художника, а некий содержательный элемент произведения.

В правом нижнем углу ваше внимание привлекает что-то блестящее, отражающее луч света, проникающий с поверхности воды. Приглядевшись, вы различаете буквы — «Ю.С.С.» Вторая буква «С» видна лишь наполовину — часть ее тонет в чернильной мгле пучины. Затем ваш взгляд притягивает какой-то предмет, расположенный совсем рядом с нижним обрезом картины. Виден только его край, имеющий треугольную форму.

Именно в этот момент вы вдруг понимаете, что кресты — это человеческие тела.

РАСШИФРОВКА

ДОКУМЕНТ, ПОЛУЧЕННЫЙ В РЕЗУЛЬТАТЕ УТЕЧКИ, ПОКАЗЫВАЕТ, ЧТО НАЛИЦО НАПРЯЖЕННОСТЬ В ОТНОШЕНИЯХ МЕЖДУ УЧАСТНИКАМИ РАССЛЕДОВАНИЯ. ОНА ВОЗНИКЛА ИЗ-ЗА РАЗНОГЛАСИЙ ПО ПОВОДУ РОЛИ ТАИНСТВЕННОГО ПАССАЖИРА, ЯКОБЫ СЛУЧАЙНО ОКАЗАВШЕГОСЯ НА БОРТУ САМОЛЕТА.

(10 сентября 2015 года, 20:16)

Въезжая на аллею, ведущую к дому, Элеонора видит припаркованный под вязом незнакомый автомобиль. Это паркетный внедорожник «порше» с табличкой «пресса» за лобовым стеклом. При виде таблички Элеонору охватывает приступ паники. Она боится за мальчика, который находится в доме с ее матерью. Элеонора выскакивает из машины, бросив Дуга одного в салоне, и бежит к двери.

— Мама! — громко кричит она, врываясь в дом и, видя, что в гостиной никого нет, мчится по коридору, заглядывая в комнаты. — Мама!

— Я на кухне, милая.

Элеонора бросает рюкзак на стул и бежит на голос.

— Привет, дорогая, — говорит мать, когда Элеонора добирается наконец до кухни.

За столом сидит мужчина в костюме и красных подтяжках.

— Мама, — жестко произносит Элеонора.

Мужчина поворачивает голову в ее сторону:

— Здравствуйте, Элеонора.

Элеонора замирает — она узнает телеведущего Билла Каннингема. Разумеется, она встречалась с ним и раньше — на вечеринках, которые устраивали Дэвид и Мэгги. Но для нее он — не знакомый человек, а говорящая голова с телеэкрана с изборожденным морщинами лбом, рассуждающая о моральном банкротстве либерализма. Билл разводит руки в стороны, словно ждет, что Элеонора бросится к нему в объятия.

— Бывают ситуации, когда мы должны терпеть и держаться во что бы то ни стало, — говорит он. — Если бы вы знали, на скольких похоронах мне довелось побывать за последние десять лет…

— Где Джей-Джей? — спрашивает Элеонора, оглядываясь по сторонам.

— Наверху, в своей комнате, — сообщает мать, наливая ей в чашку чай.

— Один?

— Ему четыре года, — отвечает мать. — Если ему будет что-нибудь нужно, он вполне в состоянии об этом попросить.

Элеонора разворачивается и возвращается в холл.

— Кто это у нас? — спрашивает только что вошедший в дом Дуг.

Не обратив на него внимания, Элеонора поднимается по лестнице, шагая через две ступеньки. Мальчик действительно находится в своей комнате — он играет с двумя пластиковыми динозаврами. Шагнув через порог, Элеонора переводит дух и изображает на лице улыбку.

— Ну, вот мы и вернулись, — произносит она.

Ребенок смотрит на нее и улыбается. Элеонора садится на пол рядом с ним.

— Извини, что так долго, — продолжает она. — Движение было очень плотное, и к тому же Дуг проголодался.

Мальчик указывает пальцем на свой рот.

— Ты тоже хочешь есть? — уточняет Элеонора.

Джей-Джей кивает. Элеоноре не хочется вместе с ребенком спускаться на кухню, и она уже намеревается принести какую-нибудь еду в комнату. Но затем интуиция подсказывает, что с мальчиком на руках ей будет легче в обществе непрошеного гостя.

— Ладно, пойдем.

Элеонора протягивает к Джей-Джею руки. Он обнимает ее. Элеонора выпрямляется, поднимая его с пола, и несет ребенка вниз по лестнице, а он тем временем играет с ее волосами.

— Там, на кухне, чужой мужчина, — предупреждает она малыша. — Тебе не обязательно с ним разговаривать, если не хочешь.

Билл сидит там же, где и прежде. Дуг роется в холодильнике.

— У меня есть бельгийский эль, — предлагает он, — и еще пиво, которое мои друзья делают на микропивоварне в Бруклине.

— Удивите чем-нибудь необычным, — говорит Билл и в этот момент видит Элеонору и Джей-Джея.

— Вот он! — восклицает Каннингем. — Маленький принц.

Дуг, достав из холодильника две бутылки пива, изготовленного его приятелями, подходит к столу.

— Это пльзеньское, — поясняет он, — не особенно крепкое.

— Отлично. — В голосе Каннингема звучит плохо скрытое пренебрежение. Он ставит бутылку на стол, даже не взглянув на нее, и улыбается мальчику. — Надеюсь, ты помнишь своего дядю Билла.

Элеонора поворачивается к Каннингему боком, так, чтобы мальчик был подальше от него.

— Значит, это вроде визита родственника? — интересуется она.

— А что же еще? Извините, но я не мог выбраться сюда раньше. Когда новости становятся вашей жизнью, возникает множество проблем. Но ведь кто-то должен говорить людям правду.

«Так вот чем ты занимаешься? А я полагала, что ты всего лишь сообщаешь новости», — думает Элеонора.

— Ну и какие новости по поводу этого самолета? — интересуется Дуг, прихлебывая пиво. — Мы здорово заняты ребенком и потому, понимаете, не всегда успеваем посмотреть телевизор…

— Разумеется, — откликается Билл. — Обломки самолета все еще ищут.

Элеонора изумленно качает головой. «Они что, сумасшедшие?»

— Пожалуйста, не надо. Не при Джей-Джее, — говорит она.

Дуг недовольно сжимает губы. Он не любит, когда женщины делают ему замечания, особенно в присутствии других мужчин. Элеонора понимает это. Посадив ребенка на стул, она идет к холодильнику.

— Ваша жена права, — соглашается Каннингем. — Женщины разбираются в деликатных ситуациях лучше нас. Мы обычно концентрируем внимание на фактах. Пытаемся понять, чем конкретно можем помочь, и забываем о чувствах.

Элеонора пытается отвлечь племянника от этого разговора, покормив его. Он не то чтобы капризен, но довольно разборчив в еде. К примеру, с удовольствием ест прессованный творог, а не сливочный сыр, любит сосиски, но терпеть не может салями.

Каннингем тем временем решает, что должен добиться от ребенка улыбки.

— Так ты помнишь дядю Билла, верно? — повторяет он свой вопрос. — Я видел, как тебя крестили.

Элеонора протягивает мальчику чашку с водой. Он пьет.

— И на церемонии крещения твоей сестры я тоже был, — продолжает гнуть свое Каннингем. — Она была очень красивой девочкой.

Элеонора сверлит Билла возмущенным взглядом. Смысл его очевиден — «думай, что говоришь». Каннингем понимающе кивает и без колебаний меняет тему разговора, стараясь показать, что готов к сотрудничеству и они вместе делают важное дело.

— Да, я нечасто тебя навещал. Но у меня было много работы, и к тому же в последнее время мы с твоим отцом не всегда хорошо понимали друг друга — может, потому, что постоянно находились рядом. Но мы симпатизировали друг другу. Особенно я твоему отцу. Однако в какой-то момент между нами возникло отчуждение. Так бывает между взрослыми людьми. Со временем ты сам это поймешь. Конечно, было бы лучше, если этого не произошло. Но, скорее всего, и в твоей жизни настанет такой этап. Мы слишком много работаем, жертвуя при этом чем-то важным.

— Мистер Каннингем, — прерывает Билла Элеонора. — Я очень рада вашему визиту, но после еды мальчику нужно поспать.

— Нет, не нужно. Он уже поспал сегодня в первой половине дня, — внезапно заявляет мать Элеоноры, Бриджит Данкирк. Та смотрит на мать с плохо скрываемым возмущением. Бриджит всегда любила угодить малознакомым людям, особенно мужчинам. Ее муж бросил их, когда Элеонора начала посещать колледж. После развода он переехал во Флориду. Теперь отец живет в Майами и встречается с разведенными дамами с силиконовыми бюстами. Кстати, он должен приехать проведать Элеонору после отъезда Бриджит.

Билл замечает напряженность, возникшую между матерью и дочерью. Он переводит взгляд на Дуга, который приподнимает уже наполовину опустевшую бутылку с пивом, словно хочет произнести тост.

— Ну как, классное? — спрашивает он, не замечая, что Билл к напитку даже не притронулся.

— Что? — не понимает Каннингем.

— Пиво.

Не ответив, Билл протягивает руку и ерошит волосы мальчика. Четыре часа назад в офисе Дона Либлинга он выдержал жесткую стычку с Гэсом Франклином из Национального комитета безопасности перевозок и представителями министерства юстиции. Они заявили, что хотят знать, где он взял записку О’Брайена.

— Еще бы, конечно, хотите, — ответил он, засунув большие пальцы за подтяжки.

Дон Либлинг, поправив галстук, подчеркнул, что компания Эй-эл-си не раскрывает свои источники информации.

— Это не пройдет, — заявил сотрудник минюста.

У Франклина, внушительного вида чернокожего мужчины, похоже, была своя версия случившегося.

— Это сам О’Брайен передал вам записку? Из-за того, что произошло между нами?

Билл лишь пожал плечами.

— Во всяком случае, она не упала с неба, — заявил он. — Это все, что я могу сказать. Мне уже приходилось бывать в суде и отстаивать наше право не разглашать источники, из которых мы получаем те или иные сведения. Буду рад сделать это еще раз. И, кстати, если не ошибаюсь, теперь вы не можете держать свои машины на нашей парковке бесплатно.

После того как негодующие Франклин и люди из минюста ушли, Либлинг плотно закрыл дверь своего кабинета.

— А теперь расскажи мне все, как есть, — потребовал он, обращаясь к Биллу.

Каннингем уселся на диван, вытянул ноги и произнес целый монолог. Да, он воспитывался без отца, а его мать была слабой женщиной, хватавшейся за случайных мужчин, как утопающий за соломинку. Зато посмотрите на него теперь. Перед вами богатый человек, мультимиллионер, который указывает половине населения земного шара, что именно надо думать и когда. Он не позволит какому-то выскочке-юристу, пусть даже выпускнику Лиги Плюща, сбить его с толку и сдать Нэймора. Дело касается Дэвида, его друга и наставника. Да, возможно, в последнее время они с Дэвидом не слишком ладили, но Уайтхед был для Билла как брат, а значит, он должен во что бы то ни стало докопаться до правды.

— Как и сказал этот тип, — заявил Билл Дону, — записку передал мне человек из ФБР. Его вышибли из команды, и он здорово обиделся.

Либлинг внимательно посмотрел на Каннингема. Лицо его приобрело задумчивое выражение.

— Вот что. Если я узнаю, что ты опять вляпался в какое-то дерьмо, ты об этом пожалеешь.

— Не дави на меня, — сказал Билл, вставая с дивана. Он медленно подошел к стоящему у двери Либлингу и остановился прямо перед ним. Забудь о том, что мы находимся в офисе, говорил он всем своим видом, не уповай на служебную иерархию и общественные нормы поведения. Перед тобой воин, лидер, альфа-самец, готовый разбить в кровь твою физиономию, поэтому лучше опусти рога и уйди с моей дороги.

Каннингем чувствует запах салями, исходящий изо рта Либлинга. Не выдержав взгляд Билла, Дон моргает, явно не готовый к рукопашной схватке один на один. Проходит еще несколько секунд, и Либлинг отступает в сторону. Каннингем распахивает дверь и выходит в коридор.

Теперь, находясь на кухне дома, в котором живут Элеонора, Дуг и Джей-Джей, Билл решает взять инициативу в свои руки.

— Это всего лишь дружеский визит, — говорит он, вставая. — Сейчас вы переживаете трудный период. Вы для меня — все равно что родственники. И для Дэвида вы были членами его семьи. Поэтому я собираюсь приглядывать за вами. Да-да, дядя Билл будет за вами присматривать.

— Спасибо, — отвечает Элеонора. — Но я думаю, с нами все будет в порядке.

Каннингем широко улыбается:

— Я в этом просто уверен. Деньги вам помогут.

В его голосе слышится нечто, не соответствующее благодушному выражению его лица.

— Мы собираемся переехать в таунхаус в городе, — заявляет Дуг.

— Прекрати, — обрывает его Элеонора.

— А что такого? Это же правда.

— Прекрасное место, — подхватывает Билл и щелкает подтяжками. — Столько воспоминаний.

— Я не хочу быть невежливой, — холодно произносит Элеонора, — но мне надо покормить Джей-Джея.

— Да, конечно, я понимаю. Мальчику в таком возрасте необходима материнская ласка и забота, особенно после того, что… э-э… случилось… Может быть, вам следует его…

Элеонора, не дослушав, отворачивается, открывает замок на контейнере с кусочками индейки и ставит его в микроволновую печь. Она слышит, как Билл подходит и останавливается за ее спиной. Он не привык, чтобы на него не обращали внимания.

— Пожалуй, мне пора, — говорит он.

Дуг тоже поднимается из-за стола.

— Спасибо, но я в состоянии сам найти выход.

Элеонора ставит перед Джей-Джеем его тарелку:

— Вот. Если захочешь еще маринованных овощей, скажи — получишь добавки.

Позади нее Билл подходит к кухонной двери и останавливается.

— Вы разговаривали со Скоттом? — спрашивает он.

Услышав знакомое имя, мальчик поднимает голову от тарелки. Элеонора тоже устремляет взгляд на Каннингема.

— А что?

— Ничего, — отвечает Билл. — Просто, если вы не смотрите телевизор, то, наверное, не знаете, что у следствия есть к нему вопросы.

— Какие вопросы? — интересуется Дуг.

Билл вздыхает так, словно то, что он собирается сказать, вызывает у него душевную боль.

— Просто людям не все понятно, знаете ли. Он попал на борт самолета последним. И потом… у него правда была связь с вашей сестрой? А про картины вы слышали?

— Не стоит говорить об этом сейчас, — возражает Элеонора.

— Нет, почему же, — вмешивается в разговор Дуг. — Мне интересно. Понимаете, он звонит, посреди ночи. — Дуг смотрит на жену. — Ты думаешь, что я не в курсе.

— Дуг, — говорит Элеонора, — в любом случае этому типу в подтяжках вовсе не обязательно такое знать.

Каннингем закусывает нижнюю губу.

— Значит, вы с ним общаетесь. Мне кажется, это неосторожно с вашей стороны. Понимаете, просто пока к нему есть кое-какие вопросы. Мы живем в Америке, и я скорее дам себя убить, чем позволю правительству лишить нас права на справедливое судебное разбирательство. Но пока расследование еще только начинается, а вопросы к этому человеку весьма серьезные. Я очень беспокоюсь за вас. Вы уже получили душевные травмы. А ведь никто не знает, как далеко все это зайдет. Хочу задать вопрос: зачем он вам нужен в такой ситуации?

— Я ей то же самое сказал, — заявляет Дуг. — То есть мы, конечно, благодарны ему за то, что он сделал для Джей-Джея…

Лицо Билла искажает гримаса.

— Ну конечно. Плыть в никуда, ночью, в открытом океане, с поврежденной рукой, да еще и тащить на себе мальчика…

— Замолчите! — требует Элеонора.

— Вы хотите сказать… — оживляется Дуг, почувствовавший в голосе Каннингема нотки издевки. — Погодите. Вы хотите сказать, что…

Билл пожимает плечами и смотрит на Элеонору. Лицо его смягчается.

— Дуг, перестаньте, — говорит он. — Ваша жена права. Не стоит продолжать.

При этих словах Билл наклоняется вправо, чтобы получше разглядеть Джей-Джея, которого заслоняет Элеонора. Поймав взгляд малыша, он улыбается:

— Будь хорошим мальчиком. Скоро мы с тобой поболтаем. Если тебе что-нибудь понадобится, попроси твою… попроси Элеонору позвонить мне. Может, мы как-нибудь сходим на матч «Метс». Ты любишь бейсбол?

Мальчик пожимает плечами.

— Или на «Янки». У меня абонемент в ложу.

— Мы вам позвоним, — говорит Элеонора.

Билл кивает.

— В любое время, — бросает он и направляется к выходу.

Она ничего не запомнила. Все детали случившегося девочка узнала от других людей. Единственное, что сохранилось в ее памяти, — кресло-качалка на каком-то пустынном чердаке, которое само по себе раскачивалось взад-вперед. Оно иногда всплывало из глубины ее сознания в тот момент, когда она находилась на границе между сном и бодрствованием.

Родители назвали ее Рэйчел в честь бабушки. Когда девочка была совсем маленькой, она решила, что является кошкой. Наблюдая за домашним котом Персиком, Рэйчел перенимала его повадки, старалась вести себя как он и двигаться с такой же грацией. Сидя за столом, она частенько лизала собственную ладонь, после чего вытирала ею лицо, словно умывающийся котенок. Родители мирились с этой причудой до тех пор, пока она не заявила, что собирается спать днем и бродить по дому ночью. Тогда ее мать, Мэгги, сказала: «Послушай, дорогая, у меня не хватит сил, чтобы не спать по ночам».

Именно из-за Рэйчел у Уайтхедов появились телохранители, спокойные мужчины с израильским акцентом, которые сопровождали членов семьи, куда бы они ни отправились. Обычно их было трое. Старший группы — Джил обеспечивал защиту главного охраняемого объекта. Кроме этого, существовала еще группа прикрытия, состав которой постоянно менялся. В нее входило от четырех до шести человек. Они контролировали ситуацию, находясь на некотором удалении. Рэйчел знала: все меры предосторожности приняты из-за того, что когда-то случилось с ней, хотя отец это отрицал. «Существуют разные угрозы», — туманно говорил он. Папа тем самым давал понять: присутствие телохранителей связано главным образом с его положением руководителя новостного телеканала, а не с тем, что дочь в раннем возрасте была похищена и один или несколько похитителей все еще могли находиться где-то рядом.

Во всяком случае, такая картина сложилась в сознании самой Рэйчел. Родители девочки заверили ее, что похищение было делом рук сумасшедшего одиночки. То же самое в прошлом году по личной просьбе ее отца, Дэвида Уайтхеда, Рэйчел рассказали сотрудники ФБР, а также высокооплачиваемый детский психиатр. По их словам, преступником оказался 36-летний Уолтер Р. Мэйси, который был убит в перестрелке одним из одетых в штатское полицейских. Пуля, покончившая с Мэйси, попала ему в правый глаз. Однако еще до этого Мэйси успел застрелить другого полицейского — 44-летнего Мика Дэниэлса, бывшего агента ФБР и ветерана войны в Персидском заливе.

Девочка, однако, помнила только кресло-качалку.

Рэйчел уже две недели отдыхала на Мартас-Вайнъярд с матерью и братом. Ей, девочке из богатой семьи, было доступно множество развлечений. Она могла брать уроки тенниса, учиться ходить под парусом, играть в гольф, заниматься верховой ездой. Но Рэйчел не хотелось, чтобы ее чему-то учили. В течение двух лет она обучалась игре на фортепьяно, но затем всерьез задумалась о том, зачем это делает, и бросила занятия. Ей нравилось сидеть дома с матерью и братом. Дома она чувствовала себя полезной. «За маленьким мальчиком нужен глаз да глаз» — так говорила ее мама. И Рэйчел с удовольствием играла с братишкой, кормила его завтраком и меняла штанишки, когда с ним случалась неприятность.

Мать говорила Рэйчел, что она вовсе не обязана это делать, и отправляла на улицу поиграть. Но постоянное присутствие рядом огромного телохранителя, а иногда и сразу троих, сковывало девочку. Впрочем, она никогда не подвергала сомнению необходимость охраны. Ведь произошедшее когда-то с ней доказывало, что лишние меры безопасности не помешают.

В результате Рэйчел большую часть времени проводила дома, загорала на крыльце или на лужайке, глядя на океан. Она обожала читать книжки про своенравных, непослушных девочек, которые вдруг обнаруживали у себя магические способности. Таких, как Гермиона или Китнисс Эвердин. Когда ей было семь, Рэйчел прочла «Шпионку Хэрриэт» и «Пеппи Длинный Чулок». Героини этих книг ей очень нравились, жаль только, что в конце концов они становились совершенно обыкновенными, такими же, как все. Рэйчел ждала от них большего — ей хотелось, чтобы они были еще сильнее, решительнее, непримиримее. Она с огромным удовольствием следила за их приключениями, порой весьма опасными. Но, с другой стороны, ей не хотелось очень переживать за них — от этого Рэйчел становилась слишком беспокойной.

Всякий раз, доходя до какой-нибудь страшной сцены, например, когда в книге Джоан Роулинг «Гарри Поттер и философский камень» Гермиона столкнулась с троллем, Рэйчел захлопывала книгу и шла к матери.

— В чем дело? — спрашивала та.

— Просто скажи мне — ей удалось выпутаться?

— Кому? Из чего выпутаться?

— Гермионе. Понимаешь, на нее напал тролль, настоящий гигант, а она… в общем, прочти, пожалуйста, и расскажи мне, чем все закончилось. Очень надеюсь, что для Гермионы все обошлось хорошо.

И Мэгги, которая знала дочь достаточно хорошо и понимала, что ее просьбу нужно обязательно выполнить, бросала все дела, садилась за чтение и потом излагала прочитанное Рэйчел. Затем она возвращала книжку, заложив пальцем то место, с которого девочка могла спокойно читать дальше.

— Начинай вот отсюда, — говорила Мэгги. — Ей не пришлось с ним сражаться. Она просто закричала — это туалет для девочек, и потребовала, чтобы он убрался.

Посмеявшись рассказу матери — надо же такое придумать: кричать на тролля! — Рэйчел снова с головой погружалась в приключения Гарри и его друзей.

Он просыпается от ощущения дискомфорта, которое вызывают у него белые стены. В белых тонах выдержан интерьер не только спальни. Во всех комнатах апартаментов, где его поселили, полы, стены и мебель имеют цвет слоновой кости. Очнувшись от сонного забытья, Скотт долго лежит в кровати неподвижно с открытыми глазами, прислушиваясь к учащенному биению сердца. Ему вдруг приходит в голову мысль — находиться в помещении с белым полом и стенами подобно пребыванию в чистилище. Еще через некоторое время Скотту начинает казаться, что отсутствие в интерьере других цветов, кроме белого, вполне способно свести его с ума. Он ворочается с боку на бок на белой кровати, застеленной белоснежными простынями, и взбивает кулаком подушку в безупречно белой наволочке. В 2:15 он отбрасывает в сторону белое одеяло и спускает ноги на белый пол. Сквозь двойные оконные рамы, выкрашенные белой краской, шум уличного движения почти не слышен. Скотт вспотел, лоб его покрылся испариной, сердце выбивает барабанную дробь.

Он идет в кухню, раздумывая, не сделать ли кофе, но потом отказывается от этого намерения, боясь сбить режим и превратиться в человека, перепутавшего день с ночью и пьющего за завтраком бурбон. Чувствуя жжение в глазах, Скотт бредет в гостиную и выдвигает по очереди все ящики комода. В ванной комнате он обнаруживает шесть футляров с губной помадой, на кухне черный фломастер и две маркера, желтый и розовый, в холодильнике — подвявшую свеклу. Вынув несколько корнеплодов из овощного ящика, он наливает воду в кастрюлю и ставит ее на плиту, чтобы вскипятить.

В это самое время о нем на все лады говорят в теленовостях. Скотту не нужно включать телевизор, чтобы убедиться в этом — он и так знает наверняка. Ничего не поделаешь, он попал в эту молотилку, и теперь ему еще долго будут перемывать косточки. Скотт снова идет в гостиную, разумеется, тоже белую, слыша, как поскрипывают у него под ногами белые, чисто вымытые половицы. Камином явно недавно пользовались, и Скотт, присев на корточки, ощупью находит в топке кусок угля. Он извлекает его с такой осторожностью, словно это алмаз, а не кусочек сгоревшей древесины. На противоположной от камина стене укреплено огромное, от пола до потолка, зеркало. Выпрямившись, Скотт видит в нем свое отражение. Разумеется, это всего лишь совпадение, но на нем белые трусы и футболка. Белый человек с бледным лицом, в белом нижнем белье, в комнате с белыми стенами и полом… Скотт вдруг кажется себе призраком. «Интересно, что более вероятно, — подумал он, — то, что я, оказавшись в океане, проплыл много миль с поврежденным плечом и ребенком на спине, или то, что я утонул в соленых волнах, как моя сестра много лет назад с полными ужаса глазами и судорожно раскрытым ртом исчезла в глубине черных вод озера Мичиган?»

Держа в руке кусок угля, Скотт обходит гостевые апартаменты, зажигая лампы и светильники во всех помещениях. С улицы доносится скрип тормозов подъехавшего к дому мусоровоза, челюсти которого, жужжа и лязгая, начинают пожирать вещи, которые больше никому не понадобятся. Через пару минут квартира залита ярким электрическим светом, и Скотт еще раз медленно обходит ее, впитывая глазами вездесущую, нестерпимую белизну. У него начинает кружиться голова от ощущения, что он попал внутрь белоснежного герметичного кокона.

Все предметы любого другого цвета, кроме белого, лежат на низком кофейном столике в гостиной, за исключением куска угля, который Скотт продолжает держать в руке. Он перекладывает его из левой руки в правую и смотрит на свою испачканную ладонь. Затем с чувством невероятного облегчения прикладывает ее к груди и проводит сверху вниз по белой ткани футболки, оставляя на ней черный след.

«Я жив», — думает Скотт.

Затем он принимается пятнать черным белые стены.

Поначалу тому, кто смотрит на нее, кажется, что это просто белый холст, покрытый грунтовкой. Однако, если подойти ближе, можно заметить, что белизна имеет рельеф. Словно грунтовка наложена неровно и на ней в некоторых местах получились возвышения — вроде крохотных горных хребтов. А кое-где — такие же крохотные долины. Потом под белой краской начинают угадываться цвета, и у смотрящего на полотно возникает ощущение, будто под слоем белизны что-то спрятано. Впрочем, рассмотреть чего-либо на картине невозможно. Зато смысл изображения можно понять, если закрыть глаза и пощупать его. Пальцы угадывают очертания полуразрушенных зданий. Воображение само дорисовывает все остальное: пламя, город, лежащий в руинах. А потом снег, засыпающий обгорелые здания и человеческие тела.

Его будит автомобильный гудок, длинный и настойчивый. Лейла ушла. Скотт встает с кровати и голый подходит к окну. Внизу он видит припаркованный у обочины телевизионный фургон со спутниковой антенной.

Итак, они его нашли.

Отойдя от окна, Скотт берет пульт и включает телевизор. На экране возникает изображение белого трехэтажного дома с голубоватыми стеклами окон. Он расположен на засаженной деревьями нью-йоркской улице. Это тот самый дом, в котором находится Скотт. Внизу экрана идет бегущая строка. Мелькают слова и цифры. NASDAQ снижается на 13 базисных пунктов, индекс Доу-Джонса растет на процент с небольшим. Всю левую сторону экрана занимает изображение сидящего в студии Билла Каннингема. Он чуть наклонился вперед, к объективу камеры.

— …Видимо, он временно проживает у известной своими радикальными взглядами будущей наследницы огромного состояния, отец которой в прошлом году пожертвовал на нужды левых организаций более четырехсот миллионов долларов. Вы понимаете, дорогие телезрители, о ком я говорю. Речь идет о человеке, который в 2012 году попытался купить себе победу на выборах. Так вот, перед вами дом его славной маленькой дочурки. Впрочем, не такой уж маленькой — взгляните на ее фото, сделанные ранее в этом году на кинофестивале во Франции.

На экране появляются снимки, на которых изображена Лейла в весьма откровенных вечерних платьях. Фотографии явно взяты из скандальных публикаций в прессе. Есть среди них и одна, на которой Лейла заснята в бикини на палубе яхты какого-то актера. Фото явно сделано с помощью специального объектива с большого расстояния.

Интересно, где сейчас Лейла, думает Скотт. Не исключено, что она сидит дома и тоже смотрит репортаж Эй-эл-си.

Внезапно входная дверь гостевых апартаментов распахивается. Появляется Лейла, которая словно услышала мысли Скотта. Она одета в строгий костюм, словно собирается на официальную встречу.

— Я никому не говорила, клянусь, — с порога заявляет она.

Скотт пожимает плечами. Он и не думал, что его сдала журналистам именно Лейла. По его мнению, они оба в данном случае могут считаться пострадавшими.

На экране тем временем снова возникает дом Лейлы. Хорошо видны выкрашенные голубой краской входная дверь и еще две, ведущие в гараж. Кроме тонких, полупрозрачных штор, окно убежища Скотта прикрывает от голодных до жареных фактов телевизионных волков только жидкая крона чахлого молодого деревца. Скотт, словно зачарованный, продолжает смотреть в телевизор. Похоже, ему все же придется стать публичной фигурой, хотя он этого совсем не хочет.

Как странно, думает Скотт.

Лейла подходит к нему. Видно, что она хочет что-то сказать, но потом решает этого не делать. Вместо этого разворачивается и уходит. Скотт слышит, как хлопает входная дверь. Затем до него доносится стук каблуков Лейлы о ступеньки лестницы. Тем временем телерепортаж продолжается.

Билл Каннингем возбужденно говорит:

— Несколько секунд назад было замечено движение в одном из окон на верхнем этаже. Источники утверждают, что мисс Мюллер живет в этом доме одна. Как вы думаете, дорогие телезрители, сколько в нем спален? Мне кажется, не менее шести. Я не могу не обратить ваше внимание на любопытный факт. Руководитель консервативного новостного канала погибает при таинственных обстоятельствах, а единственный оставшийся в живых пассажир самолета вдруг оказывается в доме дочери активного сторонника левых. Возможно, некоторые назовут это совпадением, но я так не считаю.

На экране одна из гаражных дверей начинает открываться. Скотт наклоняется вперед, чтобы лучше рассмотреть происходящее. Ему вдруг кажется, что сейчас из гаража появится машина, за рулем которой находится не кто-нибудь, а он сам. Однако чуда не происходит. Из гаража выезжает черный «мерседес». За рулем сидит Лейла в огромных солнцезащитных очках. Человек с телекамерой в руках пытается преградить дорогу автомобилю, но не успевает этого сделать. Прибавив газу, Лейла, едва не сбив оператора и еще одного телевизионщика, делает левый поворот и выезжает на Бэнк-стрит. Затем машина с еще большей скоростью уезжает в сторону Гринвич-авеню. Гаражная дверь закрывается.

— Это определенно была владелица дома, — говорит Каннингем. — Но вот вопрос: не может ли оказаться так, что этот самый Бэрроуз сидел, скрючившись, на заднем сиденье, как тот тип в фильме Пекинпа, который совершил побег из тюрьмы?

Скотт выключает телевизор. Он остался в огромном доме один. Если питаться раз в день и экономить продукты, вполне можно провести в гостевых апартаментах, никуда не выходя, шесть дней. Однако Скотт, приняв душ, одевается, собираясь отправиться на улицу. «Магнус», — думает он. Кроме него, проболтаться не мог никто. Однако, когда Скотт звонит приятелю, тот заявляет, что ни при чем.

— Я хочу, чтобы ты арендовал для меня машину, — прямо говорит Скотт после нескольких неудачных намеков объяснить Магнусу, что ему нужно. Магнус находится далеко от центра города, в районе, который раньше называли испанским Гарлемом. Он явно под хмельком, хотя часы показывают всего десять утра.

— Ты поговорил с Лейлой? Замолвил за меня словечко? — интересуется он. — Шепнул в ее очаровательное ушко, что Магнус — лучший художник на свете?

— Шепнул. Вчера я весь вечер рассказывал ей, какой ты мастер цвета и как здорово умеешь использовать свет.

— Молодчина.

— Она собиралась взглянуть на твою новую работу в конце этой недели.

— Знаешь, я надрался, — говорит Магнус. — Это случилось в течение последних нескольких секунд. Рожа красная и вся распухла, как будто от змеиного укуса.

Скотт подходит к окну. Закрывающие его шторы совсем тонкие, но рассмотреть чего-либо сквозь них невозможно. Скотт пытается выглянуть в узкую щель у края окна, хотя и понимает, что его могут заметить. Он успевает увидеть, как у обочины останавливается второй телефургон.

— Только машина должна быть маленькая и неприметная, — говорит он в трубку. — Она нужна всего на пару дней — мне надо кое-куда съездить. В северную часть штата.

— Ты хочешь, чтобы я поехал с тобой? — спрашивает Магнус.

— Нет. Ты нужен мне здесь. Кстати, Лейла любит бодрствовать всю ночь. Надеюсь, ты меня правильно понял.

— Само собой. Я тебя не подведу, дружище. Накупил столько виагры, что хватит до Хеллоуина.

Повесив трубку, Скотт берет свою куртку и идет в гостиную. На пороге комнаты вдруг резко останавливается. Он совсем забыл, что недавно потратил немало усилий, чтобы нарушить монополию белого цвета в интерьере. Теперь стены покрывают картины, выполненные углем и помадой, с добавлением бордовых пятен — подсохших следов от свеклы. Кажется, будто белая мебель стоит прямо на улице, среди прилавков фермерского рынка, заваленных овощами и фруктами. В дальнем конце гостиной на стене изображен рыбный ряд, где на длинном белом дощатом столе выставлены ящики с морскими обитателями, переложенными кусками льда. Рядом демонстрируют свой товар продавцы ягод. Скотт успел даже углем нарисовать по памяти лица некоторых продавцов.

Композиция включает и изображение Мэгги, сидящей на белом полотняном стуле. На стене нарисованы ее голова и плечи, а контуры тела — прямо на обивке стула. Глаза закрывает тень от большой летней шляпы, однако по губам видно, что Мэгги улыбается. По обеим сторонам от стула — ее дети. Девочка стоит справа от матери. Мальчика почти не видно — его скрывает приставной столик. Рассмотреть можно только часть его плеча и маленькую руку. На Джей-Джее рубашка в полоску с коротким рукавом. Полоски бордового цвета Скотт нарисовал с помощью все той же свеклы.

Некоторое время Скотт стоит, замерев, в центре комнаты, окруженный призраками. Затем спускается вниз, чтобы предстать перед толпой журналистов.

— Я никогда не любил тренироваться, — часто говорил Джек Лаланн. — Но мне нравятся результаты тренировок.

Результаты действительно впечатляли. Рельефность его трицепсов вызывала изумление даже у специалистов, его могучие бедра были словно у тяжеловоза клайдсдейлской породы. Лаланн — мужчина среднего роста, но благодаря своей мышечной массе казался огромным. У себя дома он создал нечто вроде музея бодибилдинга, в котором собраны сложные тренажеры. Большинство из них Джек сделал собственными руками. Именно он в 1936 году изобрел машину для разгибания ног, предназначенную для наращивания четырехглавых мышц бедра. Главный принцип его тренировок состоял в том, чтобы добиваться сверхпредельного утомления отдельных мышечных групп. По мнению Лаланна, увеличение силы и массы мышц достигается путем огромных, поистине нечеловеческих нагрузок. В дополнение к этому требовался правильно организованный процесс восстановления мускульных волокон, использование их способности к суперкомпенсации.

Довольно долгое время он тренировался в футболке и обычных спортивных брюках. Джеку нравилось чувствовать, как мускулы, наполняясь кровью, растягивают тонкую ткань одежды. Затем он решил, что лучше упражняться в плотно обтягивающем специальном трико — своего рода униформе самосовершенствования. Отправившись на Оклендскую фабрику, которая занималась пошивом спортивной одежды, он передал руководству предприятия эскизы и набор красителей, в основном синего и серого цвета. Чернокожая женщина обмерила Джека сантиметровой лентой, разъезжая вокруг него на скрипучем металлическом стуле с колесиками. В те времена единственной тканью, способной сильно растягиваться, была шерсть. Поэтому трико сшили именно из нее, сделав материал предельно тонким. Полученный результат привел Джека в восторг, о чем он и сообщил сотрудникам фабрики, позируя перед зеркалом. Зрелище в самом деле было внушительное: короткие рукава не скрывали перекатывавшиеся под кожей мощные бицепсы, а могучие плечи казались еще шире на фоне подчеркнутой трико тонкой талии.

Крупная аптечная сеть заключила с Джеком контракт на запуск шоу на кабельном канале Кей-джи-оу-ТВ. Лаланн стал рассказывать телезрителям о том, чего можно добиться с помощью диеты, специальных комплексов упражнений для всех групп мышц. Шесть лет спустя шоу стало общенациональным. Сидя на кухне перед телевизором и глядя на Джека, американцы ели на завтрак рекомендованные им продукты, делали наклоны и приседания. Со временем благодаря шоу Лаланна в их лексикон прочно вошли такие выражения, как приседания с выпрыгиванием, подскоки на месте с выбросом рук — их еще стали называть «прыгающий джек», подъем ног из положения лежа.

В расцвете сил Джек был великолепным атлетом, брюнетом с квадратной челюстью и фигурой, напоминающей песочные часы. Лицом похож на Фрэнки Валли, певца с итальянскими корнями. Долгое время Лаланн являлся для многих людей кумиром. Он объяснял им, какие процессы происходят внутри человеческого тела, и при помощи анатомических атласов и схем показывал, как оно работает. Он словно говорил: «Посмотрите сюда. Видите? Мы не животные, наше тело — архитектурный шедевр. Кости, сухожилия, мышцы — все это великолепный ансамбль, который может быть невероятно красивым». Джек убеждал своих зрителей, что в человеческом теле все взаимосвязано, что каждый орган, каждая мышца выполняют свою важную функцию.

Даже улыбка, говорил он, представляет собой результат работы мимических мышц, которые действуют под влиянием определенных эмоций — радости, веселья. В семидесятые годы, когда цветное телевидение окончательно пришло на смену черно-белому, Джек создал свое ток-шоу, в котором брал интервью у звезд бодибилдинга, расспрашивая об их диетах и образе жизни. К этому времени США успели потерпеть поражение во Вьетнаме, американские астронавты — побывать на Луне, а Никсону в недалеком будущем предстояло пережить позорную процедуру импичмента и уйти в отставку. Люди смотрели шоу Лаланна, потому что им нравилась его неуемная, брызжущая через край энергия. Они включали его передачу, потому что многим из них в конце концов надоедало, посмотрев вниз, видеть собственное толстое брюхо. «А теперь прямо из Голливуда — ваш персональный тренер по фитнесу и консультант по вопросам здорового образа жизни Джек Лаланн!» — объявлял ведущий. В следующие тридцать минут зрители с изумлением узнавали, какие возможности скрыты в человеческом теле и как много на свете способов стать более сильным и здоровым. Это улучшало их настроение, придавало сил.

«Разве не лучше, имея проблему, при этом чувствовать себя счастливым, чем с той же проблемой ощущать себя несчастным?» — спрашивал Джек. Ответа он не требовал — все и так было очевидно. «Держитесь, не сдавайтесь, — говорил он в тяжелые годы рецессии. — Когда жизнь обходится с вами жестко, вы должны стать еще сильнее, чтобы выдержать испытания до конца».

Как-то раз в момент вдохновения Джек понял, что люди нуждаются не столько в комплексах физических упражнений, сколько в умении позитивно смотреть на жизнь.

Телеканал уменьшил количество рекламных роликов и увеличил продолжительность шоу Лаланна. Теперь, появляясь на экране, он сидел на металлическом стуле, откинувшись на спинку.

— Знаете, что я вам скажу? — обращался он к зрителям. — В этой стране очень много рабов. Скорее всего, каждый из вас — один из них. В ответ вы, вероятно, скажете: Джек, как человек может быть рабом в такой свободной стране, как Америка? Нет, я говорю не о том, о чем вы подумали. Называя вас рабом, я хочу сказать, что есть много вещей, которых вы не делаете, хотя очень этого желаете. И именно это делает вас рабом, таким же, как те, что жили в прежние времена. Скованным цепями по рукам и ногам. Они тоже не могли пойти туда, куда им хотелось, и делать то, что им нравилось. Да-да, вы такой же раб, как и они.

Говоря это, Джек пристально смотрел прямо в объектив. Потом наклонялся и, четко артикулируя каждый слог, произносил:

— Вы раб своего собственного тела.

«Человеческое сознание, — говорил Джек, — остается активным, пока человек не умирает. Но зачастую оно полностью подчинено телу. А наши тела настолько ленивы, что единственное, чего они хотят, — это сидеть на месте и ничего не делать. И в том, что все обстоит именно так, виноваты вы. Получается, не вы управляете своим телом, а оно вами».

Заря телевизионной эры давно уже была позади. Телевидение успело приобрести гипнотическую власть над людьми. И вдруг появился Джек, призывающий людей оторваться от дивана. Всем своим видом, каждым своим движением он убеждал их, что это не так трудно — стоит только захотеть. Ни один философ, живой или умерший, не смог бы убедить Джека в том, что эта проблема имеет экзистенциальный характер. Для него она решалась благодаря силе воли.

Джек оказался на вершине славы в эпоху Базза Олдрина, Нила Армстронга и Джона Уэйна. Америка в то время была на подъеме. Казалось, что страна может противостоять любому вызову и преодолеть все препятствия.

Джек убеждал телезрителей, что США — это страна будущего, что придет время, когда американцы, как герои научно-фантастических романов, на космических кораблях отправятся завоевывать просторы Вселенной.

Правда, что касается лично Джека, он бы предпочел это делать не сидя в ракете, а бегом.

О нем складывали легенды и рассказывали захватывающие истории. Впрочем, пожалуй, это были гипотезы. Джил Барух, 48 лет от роду, выходец из Израиля. Согласно одной из гипотез, он имел собственный дом на западном берегу реки Иордан, причем участок для него в свое время захватил лично. Поговаривали, что Джил приехал на старом джипе в палестинское поселение, отгородил часть его территории и поставил там палатку, не обращая никакого внимания на злобные взгляды местных обитателей. Ходили слухи, что он сам заготовил и привез лес, залил фундамент. Все это Джил якобы делал, накинув ремень автоматической винтовки на шею так, что оружие постоянно находилось у него на груди, готовое к стрельбе. Рассказывали также, что первый возведенный им дом сожгла разъяренная толпа палестинцев, а Джил не только не применил своих навыков меткой стрельбы и рукопашного боя, а просто безучастно стоял в стороне и смотрел на происходящее. Когда же все закончилось, он помочился на пепелище и начал все сначала.

Еще про Джила говорили, что он сын видного и весьма авторитетного израильского деятеля Льва Баруха. Он был правой рукой Моше Даяна, признанного военного лидера, вдохновителя Шестидневной войны. Отец Джила якобы находился рядом с Моше Даяном и в тот самый момент, когда в 1941 году снайпер-вишист угодил пулей в линзу бинокля, с помощью которого будущий министр обороны Израиля осматривал местность. Согласно легенде, Лев Барух вынул из зияющей раны осколки стекла и фрагменты пули и оставался с Даяном в течение нескольких часов, пока обоих не эвакуировали в тыл.

Говорили, что Джил родился в первый день Шестидневной войны, причем его появление на свет в точности совпало с первым выстрелом, послужившим сигналом к началу боевых действий. Это было не совсем так, но подобная версия, пусть даже не вполне соответствующая действительности, давала возможность сказать про Джила, что он дитя войны, зачатый настоящим героем. Поговаривали также, что его матерью была любимая внучка Голды Меир, женщины, обладавшей поистине железной волей, благодаря которой ей удалось построить еврейское государство в самом сердце арабского мира.

Впрочем, находились и такие, кто утверждал, что мать Джила была всего лишь дочерью скромного торговца галантерейными товарами из Киева, симпатичной девушкой, никогда не выезжавшей из Иерусалима. С легендами всегда так — обязательно находятся те, кто ставит их под сомнение. Бесспорным же фактом было то, что Эли, старшего брата Джила, убили в Ливане в 1982 году, а оба его младших брата, Джей и Бен, погибли в секторе Газа во время второй интифады. Джей подорвался на мине, Бена застрелили из засады. Единственную сестру Джил потерял еще в детстве. Частью легенды было то, что Джил притягивал смерть — другими словами, все, кто близко с ним общался, рано или поздно погибали. Сам Джил, однако, счастливо избегал смерти. По слухам, еще до того, как ему исполнилось тридцать лет, он был ранен шесть раз из огнестрельного оружия, выжил после нападения в Бельгии, получив несколько ударов ножом, и уцелел при взрыве во Флоренции, успев спрятаться в чугунной ванне. Снайперы, стрелявшие в него, раз за разом промахивались. За его голову арабские террористы неоднократно назначали награду, но она неизменно оставалась невостребованной.

Джил Барух казался неуязвимым. Однако все, что ему довелось пережить, не могло пройти даром. Испытания, выпавшие на его долю, даже по еврейским меркам многим казались чрезмерными. Встретив его в баре, знакомые мужчины дружески хлопали его по плечу и угощали, но затем отходили от него подальше. Женщины были от него без ума, причем самые разные — от самоуверенных самок с бешеным темпераментом до потерявших вкус к жизни вялых дамочек, переживающих депрессию. Джил старался игнорировать всех. В глубине души он знал, что будет лучше, если в его жизни будет меньше драматических событий, а не больше.

И все же окружавшая его мрачная легенда делала свое дело. За годы своей работы в качестве телохранителя Джилу нередко доводилось спать с самыми красивыми женщинами мира — моделями, принцессами, кинозвездами. В 90-е годы был весьма популярен слух о том, что именно он лишил девственности Анджелину Джоли. Джил имел смуглую кожу, ястребиный нос и густые брови. Тело и душа были покрыты шрамами, в глубине его глаз тлел ироничный огонек, с оружием он не расставался даже во сне. В глазах представительниц противоположного пола все это делало его неотразимым.

Говорили, что не родился еще на свет тот мужчина, которого Джил Барух не мог бы превзойти, о чем бы ни шла речь. Он казался членом касты бессмертных, убить которого было под силу только Богу.

А что такое авиакатастрофа, как не божья кара, посланная тому, что слишком возгордился?

Скотт гонит машину на север параллельно реке Гудзон мимо Вашингтон-Хайтс и Ривердэйла. Урбанистический пейзаж за окном автомобиля сменяется растущими вдоль дороги деревьями и небольшими городками, застроенными двух-трехэтажными домами. Приемник в салоне автомобиля выключен, и Скотт прислушивается к шуршанию шин по мокрой и скользкой от дождя дороге. Летняя гроза ушла вперед, и Скотт едет вслед за ней, переключив дворники на режим прерывистой работы.

Он думает о волне, которая едва не погубила его и мальчика. Вспоминает гул, нарастающий по мере ее приближения. Отблеск луны на глянцевой стене воды. Нависший над ним и мальчиком чудовищный вал, незаметно подкравшийся сзади, словно чудовище из страшной сказки. Этот бездушный убийца был создан самой природой, которая подчас бывает совершенно безжалостной. Скотт вспоминает о том, как он нырнул, крепко обхватив мальчика, и как они оба едва не захлебнулись.

Потом мысли его переключаются, и он начинает думать о камерах на плечах телерепортеров, слепящем свете софитов и шквале вопросов, который обрушили на него журналисты. Скотт невольно задается вопросом, что правильнее: считать камеру вспомогательным инструментом в руках человека или человека придатком камеры? Он затрудняется с ответом. Большинство людей уверено, что всевозможные технические устройства изобретены для обеспечения комфорта и удовлетворения их потребностей. Но что, если все наоборот? Правильно ли будет сказать, что телевидение существует для того, чтобы люди его смотрели? Или на самом деле человечество существует для того, чтобы сидеть перед телевизором?

Скотт вздрагивает — в его памяти снова возникает водяная гора высотой с пятиэтажный дом. Он заново переживает страшные ощущения: перед ним разверзается черная бездонная пучина, в которую его с чудовищной силой заталкивает лапа водяного монстра, а Скотт, будучи не в состоянии сопротивляться ее давлению, лишь крепко прижимает к себе ребенка.

Этих типов интересовало, случился ли у него роман с Мэгги. Они постоянно об этом спрашивали. Мэгги была матерью двоих детей и когда-то работала воспитателем в детском саду. Может, они считали ее участницей очередного реалити-шоу — печальной и в то же время чрезмерно чувственной домохозяйкой из какого-нибудь дешевого романа?

Скотт вспоминает, как бессонной ночью разрисовал стены гостиной в доме Лейлы углем, помадой и свеклой. Затем ему приходит в голову мысль о том, что его угольный набросок, скорее всего, будет последним изображением Мэгги.

Стал бы он спать с ней, если бы она это предложила? Можно ли сказать, что его влекло к ней, а ее к нему? Где он стоял, когда Мэгги пришла посмотреть его работы? Может быть, слишком близко от нее? Или нервно переминался с ноги на ногу где-нибудь поодаль? Она была первым человеком, которому Скотт решился показать свои картины, и потому во время ее визита очень нервничал. Когда Мэгги вошла в сарай, где висели полотна, Скотту очень сильно захотелось выпить, но он сумел не поддаться искушению.

Такова правда, но телезрителям она не нужна. Для них Скотт — персонаж пьесы, которую написал не он, а кто-то другой. Он, Скотт Бэрроуз — не то герой, не то негодяй. И похоже, дело идет ко второму варианту. Скотт прекрасно понимает, как СМИ способны развернуть всю историю. Они могут написать свою картину происшедшего, заменив факты на домыслы.

Потом Скотт думает об Энди Уорхоле, который рассказывал журналистам совершенно разные варианты своей биографии: «Я родился в Акроне. Я родился в Питтсбурге». Позже, говоря с людьми, он мог без труда определить, какие именно его интервью они читали. Уорхол хорошо понимал, что человек — это то, что он о себе рассказывает. Выдумки для него были одним из средств самовыражения как художника.

Но журналистика — вещь особая. Она призвана объективно излагать факты, даже если они противоречат друг другу. Факты не должны подгоняться под сюжет истории. Раньше журналисты сообщали о новостях и излагали ход событий. Но в какой-то момент все изменилось. Скотт вспоминает звезд журналистики времен своей молодости — Кронкайта, Майка Уоллеса, Вудворда, Бернштейна. Все это были люди, которые строго придерживались определенных правил. Интересно, как бы они осветили историю с авиакатастрофой?

Частный самолет падает в море. Мужчине и мальчику чудом удается спастись.

Все это можно подавать в информационном ключе или в развлекательном.

Нельзя сказать, что Скотт не понимает важности фактора читательского или зрительского интереса. Чем привлекал свою аудиторию Джек Лаланн — король тренировок? Он пробуждал у людей интерес к несгибаемой силе человеческого духа. При этом Скотт очень мало знает о личной жизни кумира своей юности. Ему известно лишь то, что у Джека была жена, в браке с которой он прожил не один десяток лет. Но Скотт и не стремился узнать об этом больше, да и другие поклонники Лаланна тоже. Их в первую очередь интересовало, как Джек шаг за шагом формировал свою личность, совершенствовал себя.

«История Скотта. История одной авиакатастрофы».

Нет, он, Скотт Бэрроуз, хочет только одного — чтобы его оставили в покое. Почему он должен оправдываться, опровергать ложь, придуманную другими? Похоже, именно этого от него и ждут — чтобы он ввязался в перепалку и история получила продолжение. Когда Билл Каннингем приглашает его в прямой эфир, он делает это вовсе не для того, чтобы выяснить правду — ведь тогда в истории будет поставлена точка. У Каннингема совсем другая цель — добавить к ней еще одну главу, нащупать новый поворот, который позволит в течение еще недели наращивать рейтинги телеканала.

Другими словами, его, Скотта Бэрроуза заманивают в ловушку. А значит, он не должен идти на поводу у тех, кто его провоцирует, а жить своей жизнью.

Где жизнь пересекается с искусством? Гэс Франклин может установить это с точностью системы навигатора. Искусство и жизнь вступают в прямое соприкосновение в авиационном ангаре на Лонг-Айленде. Именно там сейчас висят огромные картины. На них падает скудный свет, с трудом просачивающийся через мутноватые окошки. Гигантские двери ангара закрыты, чтобы внутрь не проникли журналисты со своими камерами. На проволочных петлях висят двенадцать поражающих своей реалистичностью полотен, на которых изображены последствия страшных аварий и катастроф, а также природных стихийных бедствий. По настоянию Гэса все сделано максимально аккуратно, чтобы не нанести картинам ущерба. Несмотря на охотничий пыл О’Брайена, Франклин по-прежнему уверен, что, конфисковывать картины не было никакой необходимости. По его мнению, вывезя их в ангар, следствие лишь причинило ненужное беспокойство автору полотен, который волею судьбы оказался в упавшем самолете и чудом остался жив.

И вот теперь Гэс Франклин стоит, окруженный группой людей — агентов ФБР, а также представителей компании-авиаперевозчика и фирмы, которая построила потерпевший аварию самолет. Все они разглядывают картины не как произведения искусства, а воспринимают их в качестве возможных улик. Собравшиеся задаются вопросом: может быть, на полотнах есть ключ к гибели девяти человек и авиалайнера стоимостью в несколько миллионов долларов? Посреди ангара на специальном помосте разложили обломки самолета, которые удалось обнаружить и извлечь из воды.

Гэс остановился перед самой большой картиной, точнее триптихом: слева изображен сельский дом, справа — приближающийся торнадо, в центре — молодая женщина, стоящая на краю кукурузного поля. Франклин вглядывается в высоченные кукурузные стебли, прищурившись, внимательно изучает лицо женщины. Будучи до мозга костей инженером, он не в состоянии оценить ни мастерство художника, ни вложенный в картины эмоциональный заряд. И все же Гэс не может не признать, что картины привнесли в ангар некое дополнительное напряжение.

В тот самый момент, когда Гэс со всей отчетливостью осознает это, в голову ему приходит еще одна мысль.

На всех картинах изображена одна и та же женщина.

— Ну, что скажете? — спрашивает Франклина агент комиссии по ценным бумагам и биржам Хекс.

Гэс неопределенно качает головой. «Человек устроен таким образом, что всегда ищет связь между событиями», — думает он. К нему подходит его помощница Марси и сообщает, что водолазы, похоже, нашли недостающие обломки самолета.

Помещение, в котором до этого царило молчание, наполняется гулом возбужденных голосов. Однако Гэс, стоя посреди ангара, полного искореженного металла, не сводит глаз с изображенного на одной из картин тонущего мужчины. Обломки реальны, картина — всего лишь плод воображения художника. Постояв еще какое-то время неподвижно, Гэс кивает и пересекает ангар, чтобы сделать звонок с аппарата спецсвязи. В любом расследовании наступает момент, когда кажется, что поиски истины не закончатся никогда. А затем она вдруг всплывает на поверхность.

Мэйберри, правая рука Гэса, успел связаться с кораблем береговой охраны, с которого были обнаружены остатки самолета. Он докладывает Франклину, что водолазы с укрепленными на шлемах специальными камерами уже готовятся к погружению. Изображение с камер будет транслироваться по специальному каналу связи, который уже установлен.

Час спустя Гэс сидит в ангаре за пластиковым столом — в течение двух последних недель он ел в основном здесь. Остальные члены его команды стоят у него за спиной и, держа в руках пластиковые стаканчики, пьют кофе из «Данкин Донатс». Мэйберри говорит по спутниковому телефону с капитаном корабля береговой охраны.

— Материалы съемки сейчас будут показаны, — сообщает он.

Гэс двигает монитор, стараясь установить его под наилучшим углом, хотя понимает, что это нисколько не ускорит дело. Все нервничают. На какое-то время на экране возникает окно с надписью «материал не передан». Затем внезапно в окне появляется синий фон, свидетельствующий о том, что сигнал принят. Еще через несколько секунд он на дисплее сменяется зеленоватой колышущейся мглой — это картинка, транслируемая с подводных трех камер. Все они укреплены на шлемах водолазов и из-за этого то и дело покачиваются и накреняются в разные стороны. Гэсу требуется несколько секунд, чтобы сориентироваться. Водолазы находятся совсем рядом с очень крупным белым предметом, который весьма похож на фюзеляж самолета, разломившийся пополам. В месте разлома можно различить какие-то толстые красные линии.

— Кажется, это логотип, — говорит эксперт Ройс и показывает остальным фото самолета с выписанными на борту наклонными красными буквами «Галл-Уинг».

— У нас есть возможность передать водолазам мое пожелание? — спрашивает Гэс, обращаясь к остальным. — Было бы здорово, если они найдут идентификационный номер воздушного судна.

Далее следуют попытки снова связаться по спутниковому телефону с капитаном или с кем-нибудь из членов экипажа корабля береговой охраны. К тому времени, когда просьбу Гэса передают водолазам, они уже успевают приступить к осмотру обломков самолета. На мониторе компьютера видно их продвижение от носа к хвосту. Когда водолазы минуют левое крыло, Гэс успевает рассмотреть, что оно обломано, для чего наверняка требовалось очень большое усилие. Металл в месте разрыва сильно искорежен. Гэс смотрит на фрагмент крыла, лежащий на помосте.

— Хвоста нет, — сообщает Ройс.

Гэс снова переводит взгляд на монитор. По боку фюзеляжа скользят лучи фонарей. Хвостовой части действительно не видно. Самолет наполовину зарылся в донный ил.

— Да нет, кажется, хвост вон там, — говорит женщина из авиакомпании. — Видите, он лежит подальше?

Гэс напряженно прищуривается, и ему начинает казаться, что в самом деле с трудом различает в мутной зелени какой-то предмет, по форме напоминающий хвост самолета. Он чуть наклонен и слегка покачивается под напором подводного течения. Затем объектив камеры, укрепленной на шлеме водолаза, поворачивается в другую сторону, и все, кто смотрит на дисплей, видят страшную дыру в корпусе воздушного судна, там, где когда-то был хвост. Через нее можно разглядеть весь салон до самой кабины пилотов.

— Корпус деформирован, — говорит один из инженеров.

— Вижу, — угрюмо обрывает Гэс. Ему не нужны рассуждения, не подтвержденные фактами. Обнаруженные фрагменты самолета должны быть подняты на поверхность и доставлены в ангар для тщательного изучения. Хорошо, что они находятся на сравнительно небольшой глубине. Однако на следующей неделе ожидается еще один ураган, поэтому действовать нужно быстро.

В кадре появляется один из аквалангистов. Размеренно работая ластами, он показывает рукой сначала на дыру в фюзеляже, которая образовалась на месте хвоста, потом на собственную грудь. Камера, с которой идет изображение, делает короткое движение сначала вниз, потом вверх — тот, кто носит ее на себе, кивает. Водолаз разворачивается.

Гэс наклоняется вперед, к монитору, понимая всю напряженность момента. Водолазы проникают на территорию кладбища.

Выполнять работу или наблюдать за тем, как это делает кто-то другой, — две разные вещи. Особый случай — работать на глубине, в пятидесяти метрах от поверхности океана, в коконе гидрокостюма, с баллонами со сжатым воздухом за спиной, с маской на лице, позволяющей видеть только то, что освещает укрепленная на голове лампа. Вы чувствуете давление толщи воды и сконцентрированы на том, чтобы, преодолевая его, дышать ровно и размеренно, хотя в любой другой ситуации делаете это рефлекторно, автоматически и без всяких усилий. Воздух ощутимо распирает вашу грудь. Специальные грузы не дают вам всплыть на поверхность, но они же затрудняют ваши действия, заставляя мышцы работать с напряжением. В такие моменты для человека не существует ничего постороннего — только то, что он видит перед собой, и то, чем он занят.

Гэс, как и остальные участники комиссии по расследованию, всего лишь смотрит на монитор. И все же, когда водолазы осторожно проникают внутрь корпуса самолета, где находятся тела погибших, он ощущает приступ первобытного ужаса, от которого холодеет в животе.

Внутри фюзеляжа царит мрак. Вместе с хвостовой частью от воздушного судна отделились кормовой туалет и бортовая кухня. Место разрыва корпуса щетинится острыми металлическими зазубринами. Прямо перед объективом камеры, с которой идет трансляция, размеренно движутся освещенные фонарем ласты водолаза, первым продвигающегося вперед. Свет его фонаря кажется приглушенным. Именно он выхватывает из темноты подголовник кресла и плавающее вокруг него облако волос, похожее на заросли водорослей. Они мелькают на экране лишь на секунду, потому что их сразу же загораживает человек с аквалангами на спине. Все, кто смотрит на монитор, инстинктивно наклоняются вправо, хотя совершенно очевидно, что это ничего не даст.

— Ну, давай же, двигайся, — бормочет сквозь стиснутые зубы Мэйберри.

— Спокойно, — тут же реагирует Гэс.

Камера — вместе с головой оператора — поворачивается, и Гэс видит, что панели внутренней отделки салона сильно покоробились, а местами потрескались. Мимо объектива что-то медленно проплывает — это одна детская кроссовка. У Гэса за спиной кто-то из женщин сдавленно ахает. Затем в свете фонаря возникают тела четырех пассажиров — Дэвида и Мэгги Уайтхед, их дочери Рэйчел и Бена Киплинга. Раздувшиеся трупы колышутся в воде, пристегнутые ремнями к сиденьям.

Тела Джила Баруха, телохранителя семьи Уайтхед, нигде не видно.

Гэс на несколько секунд закрывает глаза. Когда он открывает их, камера уже миновала пассажирские кресла. Идущий первым водолаз оборачивается назад и на что-то указывает. Оператор камеры подплывает к нему.

— Что это за дырки? — спрашивает Мэйберри.

Гэс наклоняется к компьютеру так, что его лицо почти касается монитора. Объектив камеры увеличивает изображение, и становятся отчетливо видны небольшие отверстия вокруг замка кабины пилотов.

— Это похоже на… — начинает было один из инженеров и умолкает.

Пулевые пробоины.

Камера придвигается еще ближе. Гэс видит шесть отверстий, одно из них — на том месте, где с внутренней стороны двери находится замок.

Выходит, думает Гэс, кто-то стрелял в дверь, стараясь проникнуть в кабину. Может, выстрелами пилоты были убиты, и именно это стало причиной катастрофы?

Объектив камеры начинает двигаться вправо и вверх. Гэс тем временем продолжает размышлять. Итак, кто-то действительно стрелял в дверь кабины пилотов. Кто? Удалось ли ему — или им — проникнуть внутрь?

Затем на мониторе возникает картина, от которой все, кто присутствует в ангаре, изумленно вскрикивают. Гэс видит труп командира экипажа Джеймса Мелоди в воздушном пузыре, образовавшемся под закругленным потолком носовой кухни, с внешней стороны кабины.

Однажды он встречался с Чарльзом Мэнсоном. По крайней мере, так утверждала Дарла, мать Джеймса Мелоди. «Это было так мило. Чарли держал тебя на коленях». Дарла прибыла в США из английского Корнуолла по туристической визе в 1964 году и осталась в Америке навсегда. «Я приехала вместе с “Битлз”», — говорила она, хотя музыканты прославленной рок-группы прилетели в Америку из Ливерпуля другим рейсом. До 1967 года Дарла жила в Венеции, штат Калифорния, а затем поселилась в Вествуде. Джеймс всегда старался навестить мать, когда оказывался в одном из крупных аэропортов Лос-Анджелеса — Бэрбанке, Онтарио, Лонг-бич или, скажем, Санта-Монике, — а его рейс надолго задерживали.

Когда он оставался ночевать, мать, выпив несколько порций шерри, иногда по секрету сообщала Джеймсу, что его настоящим отцом был Чарли Мэнсон. Впрочем, она рассказывала много историй, достоверность которых вызывала серьезные сомнения. «Роберт Кеннеди приезжал в Лос-Анджелес в октябре 1964 года. Мы встречались с ним в вестибюле отеля “Амбассадор”». Джеймс привык не обращать на них внимания. К сорока годам он смирился с тем, что никогда не узнает, кто являлся его биологическим отцом. Это была одна из тайн, на которые так щедра жизнь. А Джеймс любил тайны, но не так, как его мать. Любую, даже самую фантасмагорическую и абсурдную теорию Дарла принимала на веру сразу же и бесповоротно. Что же касается Джеймса, он в своем отношении к жизни руководствовался изречением Альберта Эйнштейна, сказавшего: «Наука без религии ущербна. Религия без науки слепа».

Будучи пилотом, Джеймс повидал многое. Ему не раз приходилось управлять самолетом в сложных условиях, когда судьбу пассажиров и его самого решали только он и Господь Бог.

Он любил еще одно изречение Эйнштейна: «Чем дальше уходит человечество по пути духовного и интеллектуального развития, тем очевиднее для меня то, что подлинная религиозность достигается не из-за страха перед жизнью и смертью, не благодаря слепой вере, а через стремление к знанию».

Джеймс был большим поклонником автора теории относительности. Дарла же искала ответы на вопросы, которые ставила перед ней жизнь, в мутной воде псевдорелигиозных, высосанных кем-то из пальца умственных построений. Джеймс предпочитал исходить из того, что любая проблема может иметь научное решение. Взять, к примеру, классический вопрос: чем объяснить наличие всего сущего? Для тех, кто опирается в своих убеждениях на религию, ответ, разумеется, один — существованием Бога. Но Джеймса больше привлекал иной, научный подход к объяснению существования Вселенной. Удивляться этому не следовало — профессия пилота предполагала изучение основ математики и физики. Профессия астронавта — а Джеймс одно время всерьез подумывал о том, чтобы вступить в ряды исследователей космического пространства, — требовала по-настоящему глубокого знания этих предметов.

Когда его рейс задерживали, Джеймс Мелоди погружался в чтение. Расположившись у бассейна в каком-нибудь аризонском отеле, он штудировал Спинозу, в баре ночного клуба в Берлине коротал время, глотая статьи, посвященные общественным наукам, в том числе экономике. Терпеливо собирал факты. Этим он был занят и сейчас, в жаркий августовский день, сидя в одном из ресторанчиков в Вествуде и ожидая мать. Термометр показывал около 30 градусов, скорость юго-западного ветра составляла 10 миль в час. Потягивая из бокала коктейль «Мимоза» — смесь шампанского и апельсинового сока со льдом, Джеймс читал статью, посвященную появлению на свет рыжей телицы на израильской ферме на западном берегу реки Иордан. Это событие вызвало волнения как среди иудеев, так и среди христиан-фундаменталистов, поскольку и в Ветхом, и в Новом Завете говорится, что приход нового Мессии не может состояться до тех пор, пока на Храмовой горе в Иерусалиме не будет возведен Третий храм. А Третий храм, как известно, не может быть построен до тех пор, пока земля не будет очищена пеплом рыжей телицы.

Как объяснялось в статье — Мелоди, впрочем, об этом уже было известно, — в 19-й главе Книги Чисел написано: «Вот устав закона, который заповедал Господь, говоря: скажи сынам Израилевым, пусть приведут тебе рыжую телицу без порока, у которой нет недостатка и на которой не было ярма». При этом жертвенное животное не должно было использоваться для каких-либо домашних работ. История с рыжей телицей была примером того, что у иудеев называется хок — библейский закон, не поддающийся пониманию, но соблюдаемый просто ради служения Творцу.

Журнал «Экономист» опубликовал этот материал не по причине его большого религиозного значения, а потому, что он в очередной раз привлек внимание к вопросу о территориальной принадлежности Храмовой горы.

Прочитав статью, Джеймс вырвал ее из журнала, аккуратно сложил страницы и попросил проходящего мимо официанта выбросить их в мусорную корзину. Он не хотел, чтобы мать, прихватив журнал с собой, обнаружила в нем статью и использовала ее для создания еще одного «пунктика». В последний раз она примерно при таких же обстоятельствах на девять лет погрузилась в пучину сайентологии. В течение всего этого времени Дарла без конца упрекала Джеймса в том, что он психологически подавляет ее, и в конце концов прервала с ним всякое общение. Джеймса это не слишком опечалило, хотя, конечно, он переживал за мать. Когда Дарла спустя годы вынырнула на поверхность, она повела себя так, словно ничего не случилось. Когда Джеймс пытался выяснить, что произошло и продолжает ли она контактировать с сайентологами, она всякий раз отвечала: «Эти глупцы думают, что они знают все на свете. Но, как говорит нам Тао Те Чинг, «“познание других — путь к мудрости, а познание себя — путь к просветлению”».

Джеймс посмотрел вслед официанту, удаляющемуся в сторону кухни, и испытал желание пойти за ним и удостовериться, что он действительно выбросил журнальные страницы в урну. Он пожалел, что не попросил молодого человека спрятать их понадежнее. Затем стал ругать себя за то, что не разорвал их на мелкие кусочки, но в итоге подавил внезапно возникший порыв. Джеймс знал, что подобным эмоциям лучше не поддаваться. Этот опыт достался ему дорогой ценой. Он успокоил себя тем, что достиг главной цели — статья была удалена из журнала и оказалась в месте, недосягаемом для его матери.

Это было сделано очень вовремя, потому что как раз в этот момент его мать подкатила к ресторану на скутере «вентура-4 мобилити», разумеется, ярко-красного цвета, с Т-образным рулем. Поставив машину на слегка перекошенную подножку, Дарла приветственно помахала сыну рукой. Когда она приблизилась к его столику, Джеймс встал. Остальные посетители ресторана зашевелились, раздвигая в стороны стулья, чтобы дать ей пройти. Дарлу никак нельзя назвать толстой — она весила всего 90 фунтов. Инвалидом она тоже не была, двигалась легко и свободно. Однако всем своим видом она сразу же недвусмысленно дала понять окружающим, что ресторан почтила своим присутствием королева.

— Привет, дорогой, — сказала она, опускаясь на стул, предупредительно пододвинутый ей Джеймсом. — Что будем пить?

— Я пью «Мимозу». Заказать тебе?

— Да, пожалуйста.

Джеймс махнул рукой, подзывая официанта. Дарла развернула салфетку и положила ее себе на колени.

— Ну а теперь скажи мне, что я прекрасно выгляжу.

— Это в самом деле так, — улыбнулся Мелоди. — Ты выглядишь просто великолепно.

Он говорил с матерью особым, не свойственным ему обычно покровительственным тоном — так взрослые люди разговаривают с детьми, имеющими задержку в развитии. Матери это нравилось — при условии, что Джеймс не перегибал палку.

— Ты тоже неплохо смотришься, — заметила Дарла. — Мне нравятся твои усы.

Джеймс потрогал верхнюю губу — он только сейчас понял, что мать впервые видит его с тех пор, как он решил поэкспериментировать со своим лицом.

— Немного напоминаю Эррола Флинна, верно?

— Жаль только, что они у тебя такие седые. Может, их слегка подкрасить в черный цвет?

— А мне кажется, седые усы придают моей внешности солидность и утонченность, — возразил Джеймс.

Официант поставил перед его матерью бокал с коктейлем.

— Спасибо, — поблагодарила его Дарла. — Пожалуйста, держите наготове еще один — я ужасно хочу пить.

— Да, мэм, — ответил официант и удалился.

С годами британский акцент Дарлы трансформировался в нечто искусственное, наигранное. Джеймс не раз это отмечал. Однако во внешности и манерах его матери было нечто такое, благодаря чему ее речь звучала вполне аристократически. «Да, мы говорим именно так, дорогой».

— Я изучил меню, в том числе фирменные блюда, — сказал Джеймс. — Говорят, здесь божественно готовят телятину.

— Очень хорошо, — улыбнулась Дарла.

Она всегда любила поесть. «Я сенсуалистка», — часто говорила Дарла. Когда ей было двадцать пять, это звучало интригующе, но в семьдесят такая фраза казалась по меньшей мере неуместной.

— Ты слышал про рыжую телицу? — спросила Дарла, когда заказ был сделан.

Джеймс испытал короткий приступ паники. Он сначала решил, что мать каким-то образом все же прочитала статью, но тут же вспомнил: она ведь практически круглосуточно смотрит канал Си-эн-эн. Должно быть, рыжая телица упоминалась в одной из передач.

— Да, — ответил Джеймс, — и мне бы очень хотелось узнать твое мнение по этому поводу. Но сначала давай поговорим кое о чем другом.

По реакции матери Джеймс понял, что зациклиться на рыжей телице она еще не успела.

— Я начал играть на губной гармошке, — сообщил он. — Пытаюсь пробудить в себе музыкальные способности. Правда, не уверен, что они у меня есть…

Дарла вручила свой опустевший бокал официанту, который, подойдя как раз вовремя, поставил перед ней новую порцию напитка.

— На губной гармошке играл твой отчим.

— Который?

Дарла либо не расслышала вопрос Джеймса, либо решила его проигнорировать.

— Он был очень музыкальным. Возможно, его способности каким-то образом передались тебе.

— Мне кажется, так не бывает.

— Честно говоря, это всегда казалось немного глупым, — сказала Дарла, прихлебывая коктейль.

— Что, игра на губной гармошке?

— Нет. Вообще музыка. Бог знает, сколько у меня было музыкантов. То, что я вытворяла с Миком Джаггером, заставило бы покраснеть даже шлюху.

— Мама, — укоризненно бросил Джеймс и посмотрел по сторонам. К счастью, они сидели достаточно далеко от других посетителей ресторана, так что ни одна голова не повернулась в их сторону.

— Перестань, Джеймс. Не будь ханжой.

— В общем, мне это нравится. Я имею в виду игру на губной гармошке. — Джек сунул руку во внутренний карман пиджака. — Вот она, смотри. Совсем небольшая, так что я могу носить ее с собой. Иногда я играю на ней во время полета, когда включен автопилот.

— А это не опасно?

— Конечно, нет. Почему ты так считаешь?

— Все, что я знаю про безопасность полетов, — это то, что нельзя держать мобильный телефон включенным во время взлета и посадки.

— Это правило уже отменили. И потом, неужели ты думаешь, что звуковые волны от губной гармошки могут повлиять на работу навигационной системы…

— Хорошо-хорошо, тебе виднее — ты ведь летчик.

Джек кивнул. Через три часа он должен был совершить рейс на «Лире» до аэропорта Тетерборо и там взять на борт новый экипаж. Затем — короткий перелет до Мартас-Вайнъярд и обратно. Переночевать Джеймс должен был в арендованной квартире в Сохо, а на следующий день вылететь на Тайвань.

Допив второй бокал, Дарла заказала третий. «У них такие маленькие порции, дорогой».

Джеймс заметил, что запястье правой руки матери обвязано красной ниткой, и понял: она снова увлеклась кабалистикой.

Когда Джеймс рассказывал, что одно время входил в секту, участники которой верили в конец света, это отчасти было правдой. В конце 70-х годов они с матерью в течение пяти лет жили в северной части штата Калифорния, в поселении, занимавшем шесть акров земли. Члены общины называли себя борцами за возрождение божьих заповедей, а саму секту — для краткости — Борцы за возрождение. Руководил ею священник по имени Джей Эл Бейкер. Он был убежден, что конец света наступит 9 августа 1978 года. Как-то раз во время путешествия на плоту по горной реке у Джея случилось видение. Вернувшись домой, он проштудировал источники — Ветхий и Новый Завет — и пришел к выводу, что Библия содержит в себе некое скрытое послание. Чем старательнее он его искал, делая пометки на полях религиозных текстов, тем больше укреплялся в убеждении, что речь идет о дате Судного дня.

Дарла встретила Джея на Хайт-стрит. Из собственности у него были только старая гитара и списанный школьный автобус. Последователей набралось одиннадцать человек, преимущественно женщин. В скором времени их число разрослось и приблизилось к сотне. Джей Эл был вполне симпатичным мужчиной, хотя разглядеть его лицо мешала грива длинных спутанных волос и густая борода. Еще он обладал ораторским даром, глубоким, сильным и мелодичным голосом. Он любил, когда последователи, слушая его, рассаживались пересекающимися кругами, похожими на олимпийские кольца. Расхаживая между ними, Джей вдохновенно излагал свою теорию, согласно которой на небо должны были вознестись лишь самые чистые души. Чистота, с его точки зрения, означала очень многое. Для того чтобы ее достичь, нужно было молиться по восемь часов в день, много и тяжело трудиться и заботиться о других членах общины. Люди, стремящиеся к чистоте души, должны были полностью отказаться от употребления в пищу кур, цыплят и яиц, мыться, используя вместо мыла природные вещества, например пепел от березовых дров. На территории общины запрещалось смотреть телевизор, слушать радио или магнитофонные записи.

Какое-то время Дарле нравились эти правила. Видимо, хотя она и утверждала, что ищет божественного озарения, в глубине души ей просто хотелось упорядоченной жизни. Она родилась в семье рабочего, где отец то и дело напивался. Поэтому она мечтала о наставнике, который подсказывал бы ей, что и когда нужно делать. Ей хотелось, ложась спать вечером, ощущать смысл в своем существовании, понимать, что мир не зря таков, каков есть. Хотя в то время Джеймс был ребенком, он хорошо запомнил, с каким энтузиазмом мать окунулась в новую для нее жизнь общины. Когда Джей Эл Бейкер решил, что детей нужно воспитывать коллективно, и велел построить для них отдельное жилище, Дарла без колебаний поддержала эту идею и отдала сына в общую группу.

— Так ты теперь живешь здесь или как? — спросила мать.

— В каком смысле? — не понял Джеймс.

— Я не могу уследить за твоими передвижениями. Ты то приезжаешь, то уезжаешь. У тебя есть хоть какой-нибудь адрес?

— Конечно. В штате Делавэр. И ты об этом знаешь.

— В Делавэре?

— Ну да. Для налогового управления.

Мать состроила недовольную гримасу, давая понять, что ей это кажется ненормальным.

— На что похож Шанхай? — поинтересовалась она. — Мне всегда хотелось там побывать.

— Там очень многолюдно. И еще там все курят.

Дарла посмотрела на сына с беспокойством и некоторой жалостью.

— Ты никогда не умел радоваться чудесам.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Ничего. Просто мы пришли в этот мир, чтобы радоваться и восхищаться могуществом Творца. А ты живешь в Делавэре потому, что тебе удобно платить там налоги.

— Это только на бумаге. На самом деле я живу в небе.

Джеймс сказал это, чтобы потрафить матери, но это была правда. Большая часть его лучших воспоминаний была связана с полетами. Он любил смотреть с огромной высоты на землю, видеть перед собой бескрайнюю линию горизонта. Ощущать мощный прилив адреналина, когда его самолет мчался навстречу грозовому фронту. Он никогда не задавался вопросом, который всегда занимал его мать, — зачем, ради чего существует все то, что он видит вокруг себя? Что это означает? В глубине души Джеймс знал ответ — ничего. Во всяком случае, человеческий разум не в силах это постичь.

Восход солнца, зимняя метель, птицы, выстроившиеся в небе идеальным клином… Это было — и все. Для Джеймса Мелоди правда состояла в том, что Вселенная существовала независимо от человека. Красота и величие природы были качествами, которыми наделяло ее человеческое сознание. Но на самом деле ураган был всего лишь особенностью погодных условий, а восход — следствием движения планет Солнечной системы. Мир просто существовал и подчинялся определенным законам, таким, например, как гравитация. Она была константой и действовала на все и всех без исключения.

Однажды Альберт Эйнштейн сказал: «Природа — настоящее чудо, которое мы можем понять лишь частично и очень приблизительно, оно должно вызывать у мыслящего человека чувство смирения. Это подлинно религиозное чувство, которое не имеет ничего общего с мистицизмом».

После обеда Джеймс проводил мать домой. Он шел по тротуару, а она медленно ехала рядом на скутере, время от времени приветствуя знакомых. У дверей дома поинтересовалась, когда Джеймс навестит ее в следующий раз, и он ответил, что, скорее всего, будет в Лос-Анджелесе в сентябре. Дарла посоветовала ему следить за знаками. Она снова упомянула о рыжей телице, появившейся на свет на Святой земле. «Само по себе данное событие еще ничего не доказывало, — заметила мать, — но если знаков станет больше, это нельзя оставлять без внимания».

Джеймс расстался с матерью в вестибюле на первом этаже дома. Обычно она въезжала прямо на скутере в лифт, а затем, поднявшись на свой этаж, — в квартиру. На прощанье Дарла поцеловала сына в щеку и сказала, что будет молиться за него. Еще добавила — Джеймс хороший сын, поблагодарила за обед и похвалила за то, что он не забывает иногда ей звонить. И сообщила, что недавно вспоминала о времени, проведенном в общине. Помнит ли Джеймс те времена и святого отца Джея Эл Бейкера? Как он говорил? «Я ваш пекарь, а вы мой хлеб». «Так вот, не забывай, сынок, — сказала Дарла, — что твоим пекарем была я и именно я испекла тебя в своей печи».

Джеймс также поцеловал мать в щеку, ощутив губами дряблую старческую кожу. Проходя через вращающуюся дверь, он обернулся и в последний раз помахал Дарле рукой, но она уже исчезла в лифте. Надев темные очки, Джеймс зашагал по залитой солнцем улице.

От смерти его отделяли десять часов.

На подлете к аэропорту Тетерборо поднялся довольно сильный ветер. Небо было плотно затянуто тучами. Джеймс пилотировал «Сессну-282», в салоне которой расположились четверо топ-менеджеров корпорации «Сони». Посадка прошла без осложнений. После приземления самолет подрулил к дожидавшемуся прибытия рейса лимузину. Как обычно, Джеймс, стоя в дверях кабины, пожелал выходившим из салона пассажирам всего хорошего. Раньше, по привычке, выработавшейся в детстве, он иногда произносил фразу: «Да благослови вас Господь». Однако стал замечать, что при этих словах люди в строгих костюмах и галстуках чувствовали себя неловко, и в конце концов перестал это делать. Джеймс всегда относился к своим обязанностям командира экипажа очень серьезно.

Было три часа дня. До следующего рейса у Джеймса оставалась пара часов свободного времени. Его ждал короткий перелет до Мартас-Вайнъярд. Там он должен был взять на борт семерых пассажиров и вернуться назад. На этот раз лететь предстояло на «Лире 45 Экс-Эр». Прежде ему не приходилось пилотировать самолеты такой модели, но Джеймса это нисколько не беспокоило. Компания «Лир» выпускала очень надежные машины. Все же, сидя в комнате отдыха экипажей, он внимательно прочел спецификацию. Длина самолета составляла около 25 метров, размах крыльев — 20 метров. «Лир 45 Экс-Эр» был способен без дозаправки совершить трансатлантический перелет с крейсерской скоростью почти 900 километров в час. Практический потолок, согласно спецификации, составлял 15 тысяч метров, но Джеймс по опыту знал, что подобные характеристики указываются с солидным запасом. Он вполне мог бы поднять «Лир» и выше, но при перелете до Мартас-Вайнъярд и обратно в этом не было никакой необходимости.

Первую ночь Скотт проспал на раскладном диване в комнате, где хозяйка, видимо, обычно занималась шитьем. Он не собирался оставаться ночевать у Элеоноры, но решил, что ей понадобится моральная поддержка после всего произошедшего, — особенно с учетом того, что муж куда-то уехал.

«Он выключает телефон, когда работает», — сообщила Элеонора. Однако прозвучало это так, словно она хотела сказать — не работает, а пьет.

Уже засыпая, Скотт слышит, как около часа ночи Дуг возвращается. От шороха шин по подъездной аллее у Скотта резко поднимается адреналин. Так отреагировали бы многие люди, очнувшись от забытья в незнакомой комнате и пытаясь понять, где они находятся. Стол для шитья стоит у окна. В тени смутно угадываются очертания швейной машины, похожей на притаившегося хищника. Открывается, а затем закрывается входная дверь. На лестнице слышатся тяжелые шаги. Дуг останавливается рядом с дверью, за которой находится Скотт, и, похоже, прислушивается, стараясь не дышать, наступает мертвая тишина. Скотт, тоже затаив дыхание, продолжает лежать — незваный гость в чужом доме. Наконец Дуг начинает сопеть. Крупный бородатый мужчина в комбинезоне, явно перебравший самодельного виски и пива. Снаружи доносится громкий стрекот цикад. Скотт думает об океане и населяющих его кровожадных существах, невидимых человеческому глазу.

За дверью громко скрипит доска — видимо, Дуг перенес свой более чем солидный вес с одной ноги на другую. Скотт приподнимается, садится на диван и неотрывно смотрит на дверную ручку в виде медного шара. Что он будет делать, если она начнет поворачиваться? Если Дуг ввалится в комнату, пьяный и готовый к драке?

Где-то в доме включается кондиционер, и его ровный нарастающий шум гасит звук сопения, доносящегося из-за двери. Слышно, как Дуг разворачивается и топает по коридору в спальню. Скотт делает медленный и бесшумный выдох, только сейчас осознав, что до этого задерживал дыхание.

Утром Скотт ведет мальчика на улицу искать камни, которые можно бросать в воду так, чтобы они несколько раз подпрыгнули, прежде чем утонуть. Вдвоем они прочесывают берег реки в надежде найти подходящие для этой цели плоские голыши. Скотт обут в неудобные для загородной прогулки городские туфли. На мальчике крохотные рубашка и шорты, кроссовки размером с ладонь взрослого мужчины. Скотт объясняет Джей-Джею, что стоять нужно немного боком к воде, а бросать камни рукой, сгибая и разгибая локоть. При этом стараться, чтобы они летели параллельно поверхности реки. У мальчика долго ничего не получается. Сдвинув брови, Джей-Джей продолжает попытки. Видно, что он расстроен, но сдаваться не хочет. Плотно сжав губы и издавая странные звуки, похожие не то на песню без слов, не то на жужжание пчелы, он поднимает все новые и новые камешки. Когда наконец брошенный им голыш, прежде чем скрыться под водой, дважды подскакивает рикошетом от речной поверхности, мальчик подпрыгивает и хлопает в ладоши.

— Это было здорово, приятель, — одобрительно говорит Скотт.

Джей-Джей, воодушевленный успехом, снова принимается собирать камни. Они со Скоттом находятся на идущей вдоль берега узкой песчаной полосе, на которой растет колючий кустарник. Дальше начинается лес. Как раз в этом месте русло Гудзона делает плавный поворот. Утреннее солнце, поднимающееся из-за горизонта где-то за спиной у Скотта и Джей-Джея, еще скрыто за деревьями. Его первые лучи ложатся на противоположный берег. Скотт, присев на корточки, опускает руку в холодную и чистую воду. В этот момент он вдруг задумывается о том, будет ли когда-нибудь еще плавать или летать самолетом. Его ноздри улавливают запах ила и доносящийся откуда-то аромат скошенной травы. Воздух полон щебета птиц.

Мальчик бросает в воду еще один камень и смеется.

Может быть, это первый признак того, что рана в его душе начинает понемногу затягиваться?

Накануне вечером Элеонора, войдя в гостиную, сказала, что Скотту кто-то звонит. Он в это время ползал по полу, играя с мальчиком в машинки, и удивился ее словам. Кто мог звонить ему сюда?

— Она сказала, что ее зовут Лейла, — уточнила Элеонора.

Встав с пола, Скотт направился на кухню.

— Как вы раздобыли этот номер? — спрашивает он.

— Для таких вещей и существуют деньги, дорогуша, — отвечает Лейла, после чего, резко понизив голос, продолжает с воркующими интонациями: — Ну а теперь скажи мне, что ты скоро вернешься. Я безвылазно сижу на третьем этаже и смотрю на твою картину. Она такая замечательная. Я не говорила, что в детстве бывала на этом фермерском рынке? У отца был дом на Мартас-Вайнъярд. Я ходила на рынок есть мороженое. Когда думаешь об этом, просто жутко становится. Когда мне в первый раз в жизни дали наличные деньги, я пошла на рынок и купила на них персиков у мистера Козелли. Мне тогда было шесть.

— Со мной сейчас мальчик, — объясняет Скотт. — Я нужен ему — по крайней мере, мне так кажется. Хотя не знаю, я не силен в детской психологии.

Скотт слышит, как Лейла отхлебывает глоток какого-то напитка.

— Желающие купить твои работы уже выстроились в очередь, — говорит она. — Люди готовы приобрести все, что ты напишешь в ближайшие десять лет. Чуть позже я переговорю с Тэйтом об организации твоей индивидуальной выставки этой зимой. Работающий на тебя агент прислал мне слайды картин. От них просто дух захватывает.

Эти слова, когда-то такие желанные для Скотта, теперь не производят на него ни малейшего впечатления.

— Мне пора идти, — говорит он в трубку.

— Погоди, не убегай, — мурлычет Лейла. — Я по тебе скучаю.

— Что, по-вашему, между нами происходит? — напрямик спрашивает Скотт.

— Давай съездим в Грецию, — неожиданно предлагает его собеседница. — У меня там есть дом на скалах у самого моря, но никто не знает, что он принадлежит мне. Его оформили на шесть, если не ошибаюсь, подставных компаний — в общем, полная конфиденциальность. Мы могли бы нежиться на солнце, есть устриц и танцевать после наступления сумерек. А там будет видно. Я знаю, что не должна на тебя давить. Но мне никогда раньше не приходилось встречать человека, чьим вниманием было бы так трудно завладеть. Даже когда я с тобой рядом, мне кажется, что ты находишься где-то очень далеко.

Когда, повесив трубку, Скотт вернулся в гостиную, Джей-Джей переместился за стол. Включив компьютер Элеоноры, он играл в обучающую игру, складывая слова из отдельных букв.

— Эй, приятель! — окликнул его Скотт.

Ребенок даже не взглянул на него. Взяв стул, Скотт поставил его рядом с Джей-Джеем и осторожно устроился на нем. На дисплее он увидел изображение жука, сидящего на листе. Мальчик захватил мышью букву Ж и перенес ее в специально оставленное для этого окошко. Затем Джей-Джей проделал то же самое с буквами У и К.

— Ты позволишь? — спросил Скотт и, потянувшись к мыши, осторожно подвигал курсором. У него никогда не было своего компьютера, но он провел довольно много времени, сидя в кафе и наблюдая за людьми, барабанившими по клавишам лэптопов. По крайней мере, ему казалось, что он справится. Однако почти сразу же Скотт столкнулся с проблемой.

— Интересно, как работает поиск, — сказал он без вопросительной интонации, словно разговаривая сам с собой.

Джей-Джей снова завладел мышью и открыл окно браузера. Затем вошел в Гугл и вернул мышь Скотту.

— Отлично. Спасибо, — поблагодарил его Скотт.

Он набрал в поисковой строке «Дво» и задумался, не зная точно, как пишется интересующая его фамилия. Затем стер буквы и написал: «“Ред Сокс”», видео, рекорд пребывания на позиции бьющего». И нажал на Enter. Когда ролик загрузился, мальчик показал ему, как растянуть изображение на весь экран. Скотт внезапно почувствовал себя неандертальцем.

— Думаю, ты тоже можешь это посмотреть, — сказал он Джей-Джею и кликнул мышью на кнопке запуска. Качество ролика оказалось низким — цвета были насыщенными, но изображение походило на мозаику. Создавалось впечатление, что автор записал его с телевизора на ручную видеокамеру. Скотт представил, как неизвестный ему человек сидит в своей гостиной и делает запись.

— Дворкин выходит на позицию бьющего, — раздается голос комментатора, который тонет в реве зрителей. Игрок с битой — высокий, могучего сложения мужчина с густой менонитской бородой, но без усов. Он делает несколько пробных взмахов. Напротив него разминается и припудривает ладони канифолью питчер команды соперников. За спиной у него видны ярко горящие прожекторы на вышке у ограды стадиона. Игра проводится жарким летним вечером, температура воздуха тридцать градусов, дует юго-западный ветер.

Со слов Гэса Скотт знал, что Дворкин начал свою серию ударов в тот самый момент, когда самолет оторвался от взлетно-посадочной полосы. На мониторе компьютера Дворкин, развернув корпус, отвел биту назад, за правое плечо. Первый мяч.

Телекамера проехалась по толпе зрителей. На несколько секунд на экране возникли сидящие на трибунах мужчины в хлопчатобумажных спортивных свитерах, дети в бейсболках и перчатках, машущие и улыбающиеся в объектив. Наконец питчер изготовился к броску. Дворкин отвел биту за правое плечо. Скотт кликнул мышью, остановив ролик. Питчер замер на месте, занеся правую руку с мячом назад, а левую для равновесия вытянув вперед, приподняв одну ногу, чтобы вложить в бросок как можно больше мощи. Дворкин, в полной готовности к удару, застыл в шестидесяти футах от него. Скотту было точно известно, что в течение следующих восемнадцати минут питчер сделает двадцать два броска.

Но сейчас в матче благодаря Скотту наступила неожиданная, незапланированная пауза. Двадцать два броска в игре, которая состоялась три недели назад. Однако для человека, наблюдающего за ней впервые, события на экране словно происходили в первый раз. Время как будто обратилось вспять. Тот, кто не видел матча, не смог бы заранее сказать, что случится дальше. Дворкин мог отразить подачу удачно или неудачно, или вообще промахнуться. Сидя за компьютером рядом с Джей-Джеем, Скотт невольно подумал: «А что, если бы все события можно было отмотать назад на три недели, как и запись матча, вернуться в 26 августа 2015 года и остановить время ровно в 22 часа?» Он представил, как, словно на остановленной видеозаписи, в городах замерли на месте сверкающие светом фар и красными тормозными огнями скопления автомобилей, люди на улицах и в домах, клубы дыма над заводскими трубами, гепарды где-то на просторах Африки, преследующие добычу.

Если бы это было возможно, Скотт в этот момент снова оказался бы на борту самолета. И все остальные тоже — руководитель медиакорпорации с женой и двумя детьми, банкир с супругой, красавица-стюардесса. Девочка, дочь Мэгги, надев наушники, слушала бы музыку, мужчины смотрели бейсбольный матч, о чем-то негромко переговариваясь, а Мэгги с улыбкой глядела бы на спящего сына.

Получалось, что, пока он снова не запустит снятый кустарным способом ролик, они оставались живыми. Самолет, зависший в воздухе, еще не встретился с неотвратимой судьбой. Скотт почувствовал, как его глаза наполняются слезами. И без того далеко не идеальное изображение на мониторе компьютера стало совсем размытым…

Сидя на корточках на берегу реки, Скотт, опустив в воду ладонь, наблюдает за тем, как вокруг его запястья образуется крохотный водоворот. Рано утром он видел в окно, как Дуг швыряет сумки в джип и раздраженно выкрикивает какие-то слова, которые Скотт так и не смог расслышать. Погрузив в машину вещи, Дуг втиснулся в кабину, с силой захлопнул дверцу и уехал куда-то, расшвыривая колесами гравий.

«Что произошло? Может, то, что Дуг уехал, к лучшему?»

Где-то возникает звук, похожий на пение бензопилы или шум грузовиков, мчащихся по федеральному шоссе. Однако Скотт знает, что федеральных шоссе поблизости нет. Не обращая внимания на звук, он наблюдает за тем, как мальчик выковыривает из прибрежного ила кусочки кварца.

Непонятный звук усиливается, тембр его становится басовым. Скотт, сидящий у кромки воды, встает. Он замечает, что ветви деревьев начинают заметно раскачиваться. Шелест листьев, задевающих друг друга, отдаленно напоминает шум аплодисментов. Мальчик отрывается от своего занятия и, задрав голову, смотрит вверх. В следующее мгновение на Скотта и ребенка обрушивается ужасающий рев. Из-за верхушек деревьев, едва не задев их брюхом, появляется вертолет. Скотт инстинктивно втягивает голову в плечи. Джей-Джей бросается к нему. Похожая на огромную хищную птицу, черная, блестящая в лучах солнца машина пролетает над ними и, достигнув противоположного берега, делает разворот. Бегущий мальчик с испуганным лицом приближается к Скотту. Тот, не раздумывая, подхватывает Джей-Джея на руки и, прижимая к себе, бежит к деревьям, лавируя в низком кустарнике. Его городские туфли вязнут в песке. Достигнув опушки, Скотт, не останавливаясь, углубляется в лесополосу, состоящую из тополей и ив. Низко свисающие ивовые ветви хлещут его по рукам. Он снова борется за жизнь — свою и ребенка, который обвил руками шею Скотта и цепко обхватил ногами его талию. Выглядывая из-за его плеча, мальчик со страхом смотрит назад.

Когда они возвращаются домой, Скотт видит, как вертолет садится прямо на заднем дворе дома. Элеонора, выйдя на крыльцо, прижимает ладонью волосы, раздуваемые ветром от вращающегося винта.

Наконец вертолет приземляется, и пилот выключает двигатель. Подойдя, Скотт передает мальчика Элеоноре.

— Что происходит? — спрашивает она.

— Отнесите его в дом, — отвечает Скотт. Он видит, как из вертолета выбираются Гэс Франклин и агент О’Брайен. Фэбээровец передвигается на полусогнутых ногах, отчего кажется ниже ростом, и прикрывает ладонью голову. Гэс идет ровно — он уверен, что при его росте еще вращающиеся лопасти винта его не заденут.

Наконец двигатель окончательно затихает. Гэс протягивает Скотту руку.

— Извините за театральные эффекты, — говорит он. — Но я подумал, будет лучше, если мы поговорим с вами до того, как новость распространится по всему свету.

Скотт пожимает Гэсу руку.

— Вы помните агента О’Брайена, — добавляет Франклин.

— Еще бы, конечно, помнит, — произносит фэбээровец и сплевывает на траву.

— Разве его не отстранили? — интересуется Скотт.

Гэс смотрит вверх и щурится от солнца.

— Скажем так — открылись кое-какие новые факты, из-за которых главная роль в расследовании перешла к ФБР, — поясняет Франклин.

Скотт смотрит на него с недоумением. О’Брайен покровительственно хлопает его по плечу.

— Давайте пройдем в дом, — предлагает он.

Мужчины рассаживаются на кухне. Чтобы отвлечь ребенка, Элеонора включает телевизор, где показывают очередную серию «Кота в шляпе». Сама она усаживается неподалеку от Джей-Джея на краешек дивана и наблюдает за ним, обеспокоенно вскакивая при каждом его движении. «Я позволяю ему проводить слишком много времени перед телевизором», — думает она.

— Ладно, приступим к делу, — говорит О’Брайен.

Скотт в недоумении смотрит на Гэса. Тот пожимает плечами, давая понять, что ничего не может сделать. Выясняется, что утром водолазы, срезав петли, подняли на поверхность дверь кабины пилотов. Экспертиза подтвердила, что обнаруженные в ней дырки представляют собой не что иное, как пулевые отверстия. Это привело к перераспределению полномочий в следственной группе. Гэсу поступило несколько телефонных звонков из правительственных учреждений. Представители высокого начальства совершенно недвусмысленно дали ему понять, что он должен предоставить ФБР полную свободу действий и оказывать ведомству возможное содействие. А еще Франклину сообщили, что О’Брайен возвращается в состав группы. Руководство явно не считало его источником утечки информации в прессу. Более того, как оказалось, его ждало большое будущее. Об этом сказал Гэсу межведомственный координатор.

Через десять минут после того, как Гэс, закончив разговор с начальством, положил трубку, О’Брайен явился в ангар в сопровождении двенадцати человек и потребовал ввести его в курс последних событий. Гэс, будучи прагматиком, прекрасно понимал, что спорить бесполезно, хотя и испытывал к О’Брайену личную неприязнь. Он сообщил фэбээровцу, что водолазам удалось обнаружить и поднять на поверхность тела всех остальных погибших, за исключением тела Джила Баруха, личного охранника Дэвида Уайтхеда. Оно могло всплыть где-нибудь или же оказаться выброшенным волнами на берег. В этом случае шансы найти его еще оставались. Однако нельзя было исключать и того, что найти труп Баруха уже не удастся.

С точки зрения Гэса, следствию предстояло ответить на ряд вопросов.

Кто стрелял на борту самолета? В первую очередь подозрение падало на телохранителя, Джила Баруха, так как только о нем точно известно, что он был вооружен. Однако, поскольку никто из пассажиров и членов экипажа не проходил через рамку металлоискателя, стрелком мог оказаться и любой из них.

По какой причине был открыт огонь? Пытался ли стрелок попасть в кабину пилотов, чтобы угнать самолет, или его целью было устроить авиакатастрофу? Может быть, он пытался проникнуть в кабину пилотов, чтобы предотвратить падение воздушного судна? Кто он — злодей или герой?

Почему командир экипажа оказался в салоне, а не в кабине? Если речь шла о попытке угона самолета, мог ли он оказаться одним из заложников? Не случилось ли, что он вышел из кабины в пассажирский салон разрядить возникшую на борту опасную ситуацию? И, наконец, если так, то…

Почему второй пилот не подал сигнал бедствия?

Кстати, Чарли Буша водолазы обнаружили в кабине пилотов. Он был пристегнут ремнями к своему креслу и все еще сжимал в пальцах ручку управления. Одна из пуль врезалась в пол позади него. Однако не было никаких свидетельств того, что кому-то постороннему удалось проникнуть в кабину до того момента, как самолет рухнул в воду. Гэс сообщил фэбээровцу, что результаты вскрытия тела Буша будут получены днем. Никто не знал, внесут ли они какую-то ясность в картину авиапроисшествия. Тем не менее лучшая версия, по мнению Гэса, состояла в том, что у молодого пилота случился инсульт или инфаркт. В худшем же случае речь могла идти о преднамеренном групповом убийстве.

Все обломки самолета, которые удалось обнаружить и поднять на поверхность, вплоть до самых мелких фрагментов, были тщательно осмотрены, пронумерованы и выложены в ангаре. Хорошая новость состояла в том, что удалось найти черные ящики. Плохая — в том, что один из них или даже оба оказались сильно повреждены. Техники работали круглосуточно, чтобы получить записанные данные о полете. К концу дня, сообщил Гэс О’Брайену, из воды поднимут и доставят в ангар фюзеляж самолета — при условии, что не будет резких изменений погоды в худшую сторону.

Выслушав все, что сказал Франклин, О’Брайен вызвал вертолет.

Теперь, сидя на кухне в доме Элеоноры, агент О’Брайен устраивает что-то вроде шоу. Он медленно извлекает из кармана небольшой блокнот и кладет его на стол. Затем достает ручку и нарочито медленно отвинчивает колпачок, после чего пристраивает ее рядом с блокнотом. Гэс чувствует на себе недоумевающий взгляд Скотта, но его глаза устремлены на фэбээровца. Тем самым он словно дает Скотту понять — «вот куда тебе сейчас надо смотреть».

Участники следственной группы договорились, что не будут обсуждать результаты расследования по телефону или по электронной почте до тех пор, пока не станет ясно, каким образом доклад О’Брайена просочился в прессу. Поэтому теперь оставался лишь один способ общения — личная беседа. Таков был парадокс современных технологий — делая жизнь людей намного удобнее, они в то же время легко могли обернуться против тех, кто ими пользовался.

— Как вы знаете, мы нашли самолет, — начал О’Брайен. — Миссис Кросби, я вынужден официально сообщить вам, что обнаружены тела вашей сестры, ее мужа и вашей племянницы.

Элеонора кивает. В этот момент она думает о мальчике, который сидит в гостиной и смотрит мультики. О ее мальчике. О том, что скажет ему. И еще думает о Дуге и его последних словах, которые он произнес перед тем, как уехать: «Это еще не конец».

— Мистер Бэрроуз, — обращается О’Брайен к Скотту, — вы должны рассказать мне все, что помните.

— Зачем?

— Затем, что я этого требую.

— Скотт… — пытается вмешаться Гэс.

— Не надо, — прерывает его О’Брайен. — Мы уже достаточно с ним деликатничали. — Он снова устремляет взгляд на Скотта. — Почему пилот во время полета оказался за пределами кабины?

Скотт качает головой:

— Этого я не помню.

— Вы сказали, что перед катастрофой слышали какой-то стук. Мы спросили у вас, имел ли этот звук механический характер. По вашему мнению, скорее всего, нет. Что же это было, как вы полагаете?

Скотт на какое-то время задумывается.

— Не знаю. Мне показалось, будто самолет дернулся, словно наткнулся на что-то. Я ударился головой. Так что мои воспоминания вряд ли вам пригодятся.

О’Брайен изучающе смотрит на него.

— В двери кабины пилотов обнаружено шесть пулевых отверстий.

— Что? — переспрашивает Элеонора и мгновенно бледнеет.

Слова фэбээровца поражают Скотта. Пулевые отверстия? Что он говорит, этот О’Брайен?

— Вы видели у кого-нибудь оружие?

— Нет.

— Вы помните телохранителя Уайтхеда, Джила Баруха?

— Кажется, это такой крупный мужчина у двери. Он не… я не… — У Скотта путаются мысли.

— Вы не видели, он не доставал оружие? — спрашивает О’Брайен.

Мозг Скотта лихорадочно работает. «Кто-то стрелял в дверь кабины пилотов». Что это может означать? Самолет резко дернулся. Люди закричали, и кто-то выстрелил в дверь кабины. Самолет начал падать. Командир экипажа находился в салоне. Возможно, стрелявший хотел попасть внутрь кабины.

Или, может, кто-то выхватил оружие, и пилот — точнее, второй пилот — бросил самолет в пике? Зачем? Вероятно, чтобы заставить вооруженного человека потерять равновесие. Говорят, что причиной катастрофы не была ни техническая неисправность, ни ошибка пилота. Значит, произошло что-то другое.

Скотт чувствует приступ тошноты — кажется, он только сейчас понимает, что только чудом остался в живых. В голову ему внезапно приходит странная мысль. Если авиакатастрофа не была нечастным случаем, значит, кто-то хотел его убить. Тогда дело не в руке судьбы, а в том, что он и мальчик стали жертвами нападения.

— Я поднялся на борт самолета и сел в кресло, — заговорил Скотт. — Она принесла мне бокал вина — Эмма, стюардесса. Я сказал — спасибо, не нужно, и попросил воды. Сара, жена банкира, все время болтала мне в ухо о том, как они с дочерью ходили на Биеннале Уитни. По телевизору показывали бейсбол. Мужчины — Дэвид и банкир — смотрели матч. Я держал на коленях свою сумку. Стюардесса хотела забрать ее, но я почему-то не отдал. А когда нас начали буксировать, стал в ней рыться. Не знаю, почему. Наверное, чтобы чем-то себя занять. Нервы.

— И почему же вы нервничали? — спрашивает О’Брайен.

Скотт задумывается.

— Это была очень важная для меня поездка. Из-за того, что чуть не опоздал на самолет — часть пути пришлось бежать — я был немного не в своей тарелке. Сейчас все, что волновало меня тогда, кажется просто смешным. Встречи с агентами, визиты в галереи. В сумке были слайды всех моих работ, и я после вынужденной пробежки хотел убедиться, что все они на месте. Не знаю, почему у меня возникло такое желание.

Опустив глаза, Скотт какое-то время молча смотрит на свои руки, а затем продолжает:

— Я сидел в кресле у окна и смотрел на крыло. Сначала мы летели в тумане, но потом туман рассеялся. А может, мы просто поднялись над ним. Было уже совсем темно, наступила ночь. Я посмотрел на Мэгги, и она улыбнулась мне. Рэйчел сидела рядом с ней в наушниках и слушала музыку, а мальчик спал, укрытый одеялом. Опять-таки не знаю, почему, но я решил, что Мэгги будет приятно, если я сделаю набросок портрета ее дочери. Поэтому я вынул блокнот и стал рисовать.

Скотт вспоминает задумчивое выражение лица Рэйчел и странную, недетскую печаль в ее взгляде. Потом на память приходит момент, когда она с матерью приходила к нему домой, чтобы посмотреть картины, висящие в сарае, — угловатая девочка с великолепными волосами.

— Когда мы набирали высоту, — продолжает Скотт, — самолет пару раз тряхнуло, но не слишком сильно, так что никто не обратил на это особого внимания. Охранник сидел впереди рядом со стюардессой на откидном кресле. Но как только погасло табло, он встал.

— И что же было дальше?

— Ничего. Он просто стоял — и все.

— Просто стоял? И ничего больше?

— Ну да.

— А вы рисовали?

— Да.

— А потом?

Скотт качает головой. Он помнит, как внезапно выронил карандаш и нагнулся, чтобы его поднять, но тот покатился по полу. Однако то, что произошло перед этим, не сохранилось в его памяти. В самолете человеку кажется, что он сидит перпендикулярно поверхности земли или почти так, даже когда воздушное судно дает крен. И только выглянув в окно, он понимает, что пилот заложил вираж.

Самолет резко накренился. Карандаш упал на пол. Скотт расстегнул ремень безопасности и потянулся за ним, но карандаш покатился по полу, словно мяч с крутого склона. Затем Скотт выпал из кресла и ударился обо что-то головой.

— Я не знаю.

Скотт смотрит на Франклина, а тот, в свою очередь, на О’Брайена.

— У меня вопрос, — говорит Гэс. — Не про катастрофу. Про ваши картины.

— Ладно.

— Кто та женщина?

— Какая женщина? — недоумевает Скотт.

— Я заметил, что на всех картинах присутствует женщина, причем, кажется, одна и та же. Кто она?

Скотт медленно выдыхает и смотрит на Элеонору. Ее взгляд устремлен на него.

— У меня была сестра, — отвечает он. — Она утонула. Когда мне было… когда ей было шестнадцать лет. Решила ночью искупаться с другими подростками в озере Мичиган — обычная детская глупость.

— Извините.

— Ничего.

Скотту жаль, что он не в состоянии сказать о гибели сестры нечто более значительное, однако нужные слова не приходят.

Позже, когда Джей-Джей уже спит, Скотт, отозвав Гэса в сторону, интересуется:

— Как по-вашему, все прошло нормально?

— Это была полезная беседа, благодарю вас.

— Насколько полезная? — уточняет Скотт.

— Нам удалось выяснить важные детали. Кто где сидел. Что люди делали, как себя вели.

После того как вертолет улетел и Скотт и Элеонора остались одни, что-то произошло. Оба словно вдруг вспомнили — они ведь совершенно чужие друг другу люди. Иллюзия последних суток, в течение которых им казалось, что дом Элеоноры — маленькая крепость, где они могут спрятаться от окружающего мира, рассеялась как дым. В конце концов, Элеонора — замужняя женщина, Скотт — человек, который спас ее племянника. Что они знают друг о друге? Как долго он собирается оставаться у нее в гостях? Хочет ли она, чтобы он был здесь еще какое-то время? Желает ли, наконец, этого сам Скотт?

Между ними возникла какая-то неловкость, натянутость. Поэтому, когда Элеонора занялась готовкой, Скотт сказал, что не голоден и хочет пойти прогуляться, чтобы немного развеяться.

Он бродил по окрестностям, пока не стемнело. Уже под вечер Скотт вышел на берег реки и долго стоял там, наблюдая, как голубая вода постепенно становится черной, а солнце, уходящее за горизонт, сменяет луна. Ему в очередной раз показалось, что за последние несколько недель он стал другим человеком.

Когда Скотт вернулся, позвонил Гэс.

— Хочу вам кое-что сказать, — звучит в трубке его голос. — Об этом еще никто не знает, но самописец поврежден. Не совсем уничтожен, но повреждения серьезные, так что извлечь данные будет непросто. У меня над этим сейчас работают шестеро парней, а губернаторы двух штатов звонят мне каждые пять минут, желая знать, как продвигается дело.

— Боюсь, что здесь я вам ничем не могу помочь.

— Понятно. Я сообщаю о данном факте просто потому, что вы имеете право это знать. Все остальные пусть катятся к черту.

— Я расскажу Элеоноре.

— Как там ребенок? Извините, что не поинтересовался раньше.

— Ну, он практически не говорит. Но, похоже, рад тому, что я здесь. Возможно, мое присутствие окажет какой-то терапевтический эффект. Что касается Элеоноры, то она сильная женщина.

— А как ее муж? Что-то я его не видел.

— Сегодня утром он собрал вещи и уехал.

В трубке надолго повисает тишина.

— Надеюсь, мне не надо объяснять вам, как это будет выглядеть, — говорит наконец Гэс.

Скотт кивает, но его собеседник этого, разумеется, не видит.

— С каких пор «как это будет выглядеть» стало важнее того, чем «это» является на самом деле? — интересуется Скотт.

— Я полагаю, с две тысячи пятнадцатого года, — отвечает Гэс. — Особенно после того, как вы выбрали не самое лучшее место для укрытия, и это стало предметом обсуждения в СМИ. Богатая наследница и все такое — телевидение и газеты не могли не раздуть эту историю до небес. Я посоветовал вам найти место, где вы сможете пересидеть поднявшийся шум, а не стать героем репортажей желтой прессы.

Скотт устало потирает глаза.

— Ничего не было. То есть хочу сказать, что она разделась и забралась ко мне в кровать, но я не…

— Мы говорим не о том, что было и чего не было, — перебивает Скотта Гэс, — а о том, как все это выглядит со стороны.

Утром Скотт, услышав, как Элеонора возится на кухне, спускается вниз. Она стоит у плиты и готовит завтрак. Мальчик играет на полу в коридоре. Скотт молча усаживается рядом с ним и берет в руки игрушечный грузовик-цементовоз. Какое-то время они играют вместе, катая машинки по деревянным половицам. Затем Джей-Джей вытаскивает из рюкзака плюшевого мишку и протягивает его Скотту.

Мир за пределами дома живет своей обычной жизнью. Те, кто внутри, тоже выполняют обычные ежедневные ритуалы, делая вид, будто ничего особенного не произошло.

Важно было установить определенную дистанцию и жестко ее придерживаться. Следовало улыбаться пассажирам и подавать им напитки. Смеяться их шуткам и говорить с ними о малозначительных вещах, иногда слегка флиртовать. Для них красивая и приветливая стюардесса была таким же атрибутом роскоши, как и частный самолет. Девушка с ослепительной улыбкой, обслуживающая людей, которые чувствовали себя королями, сидя в мягких креслах и разговаривая сразу по трем мобильникам. Ни в коем случае нельзя давать им номер своего телефона. Разумеется, речь не шла и о том, чтобы заниматься сексом на борту с интернет-магнатом или звездой баскетбола. И еще — ни в коем случае нельзя принимать приглашения встретиться в более комфортной обстановке, даже получив приглашение посетить чей-то личный замок в Монако. Стюардесса должна с самого начала вести себя так, чтобы любому сразу же становилось ясно: она — профессионал в своем деле, а не проститутка. Нужно соблюдать служебные правила и не нарушать определенные границы. В противном случае в мире богатых людей легко можно сбиться с пути.

В свои двадцать девять лет Эмма Лайтнер, работая в авиакомпании «Галл-Уинг», успела побывать на всех континентах — кроме разве что Антарктиды. Ей доводилось общаться на борту самолета с кинозвездами и арабскими шейхами. Она летала с Миком Джаггером и Коби Брайантом. Однажды после перелета из Лос-Анджелеса в Нью-Йорк Канье Уэст догнал ее на летном поле и попытался вручить ей браслет с бриллиантами. Разумеется, Эмма его не взяла. Ей к тому времени давно уже перестало льстить мужское внимание. Пассажиры, по возрасту годящиеся ей в дедушки, регулярно говорили, она будет иметь все, что захочет, если поужинает с ними где-нибудь в Ницце или в Риме. Иногда Эмма объясняла это воздействием высоты, риском, с которым так или иначе связан любой авиаперелет. Однако в глубине души она понимала, что на самом деле подобные предложения — всего лишь выражение высокомерия богачей, считающих возможным купить все, что угодно. Для таких клиентов Эмма была чем-то вроде «бентли», или квартиры в дорогом кондоминиуме, или пачки жевательной резинки.

Для пассажиров-женщин Эмма была одновременно угрозой и предупреждением. Они воспринимали ее как потенциальную похитительницу мужей или, что еще хуже, некое напоминание о том, каким был их собственный путь к статусу супруги богатого мужчины. Проходя по салону, Эмма чувствовала на себе их неприязненные взгляды. Ей приходилось терпеть болезненные уколы безжалостных язычков дам в огромных противосолнечных очках, когда они возвращали поданные напитки и заявляли, что в следующий раз ей следует готовить коктейль тщательнее. Эмма обладала не только привлекательной внешностью, но и многими навыками. Она знала, какие вина лучше всего сочетаются с рагу из бычьих хвостов или с копченой олениной, умела безукоризненно складывать салфетки в виде лебедя, приготавливать превосходный гимлет, делать искусственное дыхание и даже экстренную трахеотомию. Но для жен богатых мужчин это не имело никакого значения.

На больших самолетах работали от трех до пяти стюардесс. Пассажиров сравнительно некрупных воздушных судов Эмма обслуживала в одиночку. Одетая в элегантный голубой костюм с короткой юбкой, она, сверкая улыбкой, разносила напитки и демонстрировала особенности систем безопасности на лайнерах «Сессна Ситейшн Браво» или «Хокер 900 Экс-Пи».

«Аварийные выходы находятся там-то и там-то. Ремни застегиваются и отстегиваются вот так. В случае разгерметизации салона кислородные маски выбрасываются наружу автоматически. В экстренной ситуации ваше кресло может быть использовано в качестве плавсредства».

Ее жизнь протекала по жесткому графику, который определялся расписанием полетов. В крупных городах авиакомпания арендовала квартиры, где члены летных экипажей могли отдохнуть между рейсами. Это дешевле, чем снимать для них номера в отелях. Интерьер служебных апартаментов был современным и унифицированным. Квартиры, обставленные шведской типовой мебелью, напоминали одна другую — это должно было, по замыслу руководства компании, сгладить негативный эффект разницы во времени. Однако Эмму эта похожесть, наоборот, тяготила. Просыпаясь ночью, она порой не могла вспомнить, в каком городе и в какой стране находится.

Ночевки в принадлежащих компании коттеджах были связаны и с другими проблемами. Там одновременно собиралось до десяти человек. Среди них могли оказаться немец и шесть южноафриканцев, а селиться приходилось в комнатах, рассчитанных на двух постояльцев. Иногда подобные коттеджи из-за обилия стюардесс напоминали модельное агентство. Однако в подобных случаях кому-то из девушек почти всегда поневоле приходилось делить комнату со случайно оказавшимся в сугубо женском обществе сорокашестилетним пилотом, который во сне храпел и испускал газы.

Эмма начала работать стюардессой в возрасте двадцати одного года. Она была дочерью летчика ВВС и домохозяйки. В колледже она изучала финансы, но, проработав шесть месяцев в нью-йоркском офисе крупного инвестиционного банка, решила, что ей больше по душе путешествовать. Экономика в то время была на подъеме, поэтому частные авиакомпании, судовладельцы и курорты отчаянно нуждались в обслуживающем персонале, обладающем приятной внешностью и владеющем иностранными языками.

И еще Эмма любила самолеты. Одним из ее первых и лучших детских воспоминаний был полет на «Сессне» в кабине пилотов вместе с отцом. Эмме тогда исполнилось пять или шесть лет. Она помнила, как смотрела на белоснежные кучевые облака, и в ее воображении они превращались в щенков и медведей. Картина настолько поразила девочку, что когда она с отцом вернулась домой, то сообщила матери, что папа возил ее в небесный зоопарк.

Воспоминания Эммы об отце начинаются именно с того чудесного дня. Ее отцу, пилоту истребителя, в то время было двадцать шесть лет. Аарон Лайтнер был крупным мужчиной с волевым подбородком и мощными руками с буграми мышц. Немногословный, с густыми волосами, ровными зубами и твердым взглядом, он казался Эмме бессмертным. Отец мог за какие-нибудь десять минут наколоть больше кубометра дров. Однажды Эмма видела, как он одним ударом нокаутировал другого мужчину. Удар был быстрым, как молния. Сделав выпад, отец отвернулся и зашагал прочь прежде, чем бесчувственное тело противника рухнуло на землю.

Это произошло на бензозаправке неподалеку от Сан-Диего. Потом, много позже, Эмма узнала, что тот мужчина сказал какую-то скабрезность ее матери, когда она направлялась в дамскую комнату. Отец, заливавший в бак топливо, услышал это и подошел к нему. Они обменялись какими-то репликами, которых Эмма не расслышала. Ее отец не повышал голос. Не было ни шумной ссоры и ругани, ни взаимных толчков в грудь, часто предшествующих драке. Папа что-то негромко сказал, мужчина так же негромко ему ответил. Сразу после этого последовал выпад отца, похожий на удар хлыстом. Его рука взметнулась прямо от бедра, и кулак врезался в челюсть незнакомца. В то же мгновение отец резко развернулся и зашагал к своей машине. Ноги мужчины подогнулись, и он рухнул на землю, словно срубленное дерево. Отец вынул из горловины бака заправочный пистолет и, завинтив крышку, повесил его на место.

Эмма, прижав лицо к стеклу, видела, как мама, возвращаясь из дамской комнаты, прошла, чуть замедлив шаг, мимо распростертого на земле мужчины. На ее лице отразились испуг и смущение. Отец окликнул жену и предупредительно распахнул перед ней дверь автомобиля, после чего сел за руль. Когда он включил двигатель, из приемника зазвучала чудесная, невероятно красивая песня, под звуки которой они выехали на шоссе. Много позже, когда наступила эпоха Интернета, Эмма выяснила, что это была песня Билли Торпа «Дети солнца».

Забравшись с ногами на заднее сиденье, Эмма долго смотрела назад в ожидании полицейской погони. Песня стала для нее символом всего того, что принято называть романтикой. Эмма видела, как отец сбил с ног какого-то хама, а затем заботливо придержал дверь машины, когда в нее садилась мама. Папа был ее рыцарем, защитником, а песня Билли Торпа — их песней. По крайней мере, сама Эмма тогда воспринимала ее именно так. Позже она не раз мечтала, чтобы эта песня прозвучала на ее свадьбе. Правда, для этого следовало найти человека, который хотя бы отдаленно напоминал тот идеал мужественности, каким был для Эммы отец. Она часто слушала «Детей солнца» в одиночестве, надев наушники, и напевала песню во время рейсов, готовя для пассажиров какую-нибудь замысловатую еду или почти бесшумно открывая бутылки с коллекционным шампанским.

Когда они рулили по частным аэродромам, готовясь ко взлету, Эмма закрывала глаза и представляла себе, что их самолет — космический корабль, который, оторвавшись от земли, отправится в стратосферу, а затем в межзвездное пространство.

Потом командир экипажа выключал табло с обращением к пассажирам обязательно пристегнуться ремнями к креслам. И тогда Эмма возвращалась к реальности. Она мгновенно вспоминала о своих служебных обязанностях. Встав, она разглаживала юбку и «включала» профессиональную улыбку, готовая делать все возможное для того, чтобы богатые пассажиры остались довольны. У стюардесс были особые инструкции, которые следовало неукоснительно выполнять во время подготовки ко взлету и снижения перед последней в ходе рейса посадкой. Они, в частности, предусматривали, что обслуживающий персонал обязан предложить пассажирам свежий, только что приготовленный коктейль. Иногда, когда полет бывал коротким, а обед или ужин на борту состоял из более четырех блюд, лайнер после посадки еще какое-то время оставался на взлетно-посадочной полосе — пассажирам давали возможность закончить с кофе и десертом. После того как они покидали борт, следовало помыть и убрать всю посуду. Однако по-настоящему грязная работа доставалась местным сотрудникам авиакомпании — Эмма и другие члены экипажа, спустившись по трапу, садились в поджидающий их сияющий автомобиль и уезжали.

Живя по жесткому графику, который полностью зависел от расписания рейсов, Эмма Лайтнер больше всего не любила прилетать обратно, возвращаясь в съемную квартиру. Дело было не в том, что временное пребывание в мире роскоши затрудняло ее возвращение к обычной жизни. Она вовсе не скучала по лимузинам и роскошным интерьерам салонов частных самолетов. Проблема состояла и не в том, что большую часть времени ее окружали богатые мужчины и женщины — миллионеры и миллиардеры. Хотя они нередко, вольно или невольно, напоминали ей, что она им не ровня, а всего лишь сотрудник обслуживающего персонала, Эмма с ее великолепной внешностью все равно не чувствовала себя Золушкой. Этим она была обязана уравнивающей силе женской красоты, которая в современном обществе стала своеобразным пропуском за кулисы клуба избранных.

Эмме было тяжело возвращаться в крохотную квартирку в Уэст-Виллидж, которую она снимала вместе с двумя девушками, по другой причине. В один прекрасный день она вдруг поняла, что, путешествуя по миру в течение нескольких недель подряд, она не оставляла никакого следа в жизни других людей, была всего лишь актрисой на сцене, исполняющей определенную роль. Неделями беспрерывно обслуживая богатых пассажиров в разных частях света, она постепенно привыкала к тому, что в этом и будет состоять ее жизнь на много лет вперед. Эмма стала все чаще чувствовать себя одинокой. Чем-то вроде экспоната в музее: смотреть можно, трогать руками нельзя.

В пятницу, 24 августа, она вылетела из Франкфурта в Лондон на самолете «Лир 60 Экс-Эр». Вместе с ней на борту была еще одна стюардесса — Челси Норквист, блондинка родом из Финляндии. Пассажирами оказались члены руководства немецкой нефтяной компании, одетые с иголочки и безукоризненно вежливые. Самолет приземлился в шесть часов вечера по Гринвичу в аэропорту Фарнборо, что позволило избежать бюрократической волокиты, характерной для Хитроу и Гатвика. Пассажиры, все как один державшие у уха мобильные телефоны, спустились по трапу к лимузину, который дожидался их на летном поле. Рядом с лимузином припарковался черный паркетник — на нем членов экипажа должны были отвезти в город. В Лондоне авиакомпания снимала апартаменты в Южном Кенсингтоне, от которых было рукой подать до Гайд-парка. До этого Эмма останавливалась в них добрую дюжину раз. Она знала, какую именно кровать займет и в какие из местных баров и ресторанов можно будет сходить в одиночку, чтобы, заказав бокал вина и кофе, посидеть с книжкой и немного расслабиться.

Командиру экипажа франкфуртского рейса Стэнфорду Смиту, в прошлом лейтенанту британских ВВС, было чуть за пятьдесят. Второй пилот, жизнерадостный тридцатишестилетний француз или бельгиец по имени Мишель Гастон, прикуривал одну сигарету от другой и ненавязчиво волочился за всеми девушками подряд, что в этом смысле делало его вполне безобидным. Среди персонала «Галл-Уинг» он пользовался репутацией человека, к которому следовало обратиться, если кому-то требовались таблетки экстази. К его помощи также прибегали в экстренных случаях, когда нужно было сдать в лабораторию компании анализ мочи на наркотики — Мишель мог быстро найти сотрудника без следов вредных веществ в организме, согласного наполнить специальный контейнер за другого.

Движение на магистрали было очень плотным. Двадцатисемилетняя Челси, устроившаяся рядом с Эммой в среднем ряду сидений, копалась в своем айфоне, пытаясь определиться с планами на вечер. Как было известно Эмме, Челси имела слабость к музыкантам.

— Ладно тебе, прекрати, — хихикнув, сказала она, обращаясь к Стэнфорду.

— Да нет, я точно знаю, — отозвался тот с заднего сиденья, — ты свои трусики не складываешь, а скатываешь в рулон.

— Отстой, — прокомментировал Мишель. — Чтобы нормально собрать чемодан или сумку, поверхности должны быть плоскими.

Как и все люди, чьи профессии связаны с путешествиями, Стэнфорд и Мишель считали себя экспертами в искусстве укладки багажа. Эта тема была объектом постоянных споров и пикировок. Некоторые различия носили национальный и культурный характер. Немцы, например, предпочитали запихивать туфли в рукава пиджаков и пальто, датчане складывали нижнее белье в отдельный мешочек. Порой ветераны, выпив лишнего, устраивали новичкам нечто вроде экзамена. Предположим, вы летите в Гонконг в августе. Какого размера и какой марки должен быть ваш чемодан? Сколько рубашек следует в него положить? Но главной проверкой был порядок укладки сумок и чемоданов. Эмма в подобных дискуссиях никогда не участвовала. Она всегда считала, что содержимое чемодана — ее личное дело. Желая перевести разговор на другую тему, она могла, застенчиво улыбнувшись, вдруг заявить, что всегда спит обнаженной и не носит трусиков — конечно, это было неправдой. Спала она в пижаме, которую затем упаковывала в вакуумный пластиковый пакет. Ее трюк со сменой темы разговора всегда срабатывал. Через некоторое время Эмма под каким-нибудь предлогом покидала компанию. Обычно это происходило незадолго до того, как остальные, вдоволь наговорившись о нижнем белье, переходили на обсуждение вопросов секса, что было, наверное, вполне естественно.

Однако в этот вечер Эмма чувствовала себя усталой. Позади остались два тяжелых перелета. Сначала из Лос-Анджелеса в Берлин с известными режиссером и актрисой, которые летели на премьеру какого-то фильма. Затем после дозаправки — бросок во Франкфурт, чтобы забрать топ-менеджеров нефтяной компании и доставить их в Лондон. Во время первого перелета Эмме удалось немного поспать, но все же она чувствовала себя измотанной и то и дело подавляла желание зевнуть.

— Нет, нет, — толкнула ее Челси, видя, что Эмма клюет носом. — Сегодня мы отправимся на вечеринку. У Фархада все уже готово.

Фархад был лондонским приятелем Челси, дизайнером одежды, любившим щеголять в приталенных костюмах в сочетании с расшнурованными кроссовками. Эмма в целом относилась к нему неплохо. Неприятный осадок оставила только их последняя встреча — Фархад попытался свести ее с каким-то типом, называвшим себя художником, а тот вдруг стал распускать руки.

Эмма отхлебнула воды из пластиковой бутылки. Она знала, что завтра в это же время будет лететь в Нью-Йорк. Затем ей предстоял короткий перелет до Мартас-Вайнъярд и обратно. Потом она отправится домой, в Бруклин, где ее ждал недельный отдых. В течение первых двух суток Эмма собиралась отсыпаться, а затем хотела попробовать разобраться в своей жизни. К ней должна была приехать на три дня мама, и Эмма искренне этому радовалась. Они давно не виделись, и дочь порядком соскучилась. Свой очередной день рождения она планировала провести у матери, в Сан-Диего, но в последний момент ее попросили подменить другую стюардессу. В результате Эмме пришлось лететь чартерным рейсом в Санкт-Петербург и отмечать свой персональный праздник там, дрожа от холода.

После этого Эмма решила для себя, что отныне будет ставить на первое место свои интересы, семейные отношения, любовь. Ей не хотелось превратиться в одну из тех одиноких, стареющих, злоупотребляющих косметикой женщин, которые, проработав стюардессами всю жизнь, так и не смогли устроить личную жизнь. Она и сама была уже далеко не девочка — время шло неумолимо.

Они подъехали к арендуемому авиакомпанией таунхаусу в начале восьмого, когда уже начало смеркаться. Лондонское небо окрасилось в великолепный темно-синий цвет. На завтра синоптики обещали дождь, однако пока в британской столице стояла идеальная летняя погода.

— Похоже, сегодня здесь, кроме нас, ночует только один экипаж, — сказал Стэнфорд, выбираясь из машины. — Кажется, эти ребята прилетели из Чикаго. Впрочем, может, сюда забросило и еще кого-нибудь.

Эмма внезапно почувствовала приступ беспричинного беспокойства. Однако он прошел, когда Челси ободряюще сжала ее руку.

— Быстро принимаем ванну, выпиваем по рюмке водки — и в дорогу, — сказала она.

В доме они обнаружили Карвера Эллиса, командира экипажа, прибывшего из Чикаго, и двух стюардесс. Все трое увлеченно танцевали под французские эстрадные песни шестидесятых. Мускулистому чернокожему Карверу было слегка за тридцать. Он был одет в легкие летние брюки цвета хаки и белую майку. Увидев Эмму, он улыбнулся. Пару раз они летали вместе, и Эмма относилась к Карверу с симпатией. Общаться с ним было легко, и он никогда не пытался переступить через границы профессиональных отношений. Челси же при виде Карвера едва не замурлыкала. Ей нравились чернокожие парни. Со стюардессами экипажа — светловолосой американкой и симпатичной испанкой — Эмма раньше не встречалась. На плечи испанки было накинуто полотенце.

— Вот теперь у нас будет самая настоящая вечеринка! — радостно провозгласил Карвер.

Члены экипажей обменялись дружескими объятиями и рукопожатиями. На столе в кухне стояла бутылка водки и огромный кувшин со свежевыжатым апельсиновым соком. Из окна гостиной был виден Гайд-парк. Из динамика проигрывателя лилось на редкость заразительное соло на бас-гитаре в сопровождении ударных.

Карвер протянул руку Эмме и закружил ее в танце. Челси сбросила туфли и задвигала бедрами. Некоторое время все наслаждались возможностью выплеснуть накопившийся стресс в быстрых ритмичных движениях.

Душ первой принимала Эмма. Когда она стояла, закрыв глаза, под струями льющейся воды, у нее, как всегда в такие моменты, возникло ощущение, будто она все еще несется сквозь пространство со скоростью семьсот километров в час. Она безотчетно стала напевать свою любимую песню:

Эмма вытерлась и сняла с крючка висевший над раковиной мешочек с туалетным набором. В нем были средства для ухода за волосами, зубами, кожей, ногтями. Стоя обнаженной перед зеркалом, Эмма причесалась и воспользовалась сначала дезодорантом, а затем увлажняющим кремом. Эти нехитрые манипуляции обычно помогали ей почувствовать, что она снова находится на земле, а не в воздухе.

В дверь постучали, и в ванную комнату проскользнула Челси с бокалом в руке.

— Надо же, — пробормотала она, окинув Эмму внимательным взглядом. — Просто ненавижу тебя за то, что ты такая худышка.

Передав бокал Эмме, она обеими руками ухватилась за воображаемые складки жира вокруг талии. В бокале была водка со льдом, в которой плавал кусочек лайма. Эмма отпила глоток, потом еще один. От водки в груди у нее сразу стало тепло.

Челси вынула из кармана юбки небольшой целлофановый пакетик и привычным движением высыпала из него на мраморную стойку раковины дорожку белого порошка.

— Ты первая, — сказала она, вручая Эмме свернутую в трубочку долларовую купюру.

Эмма не была большой любительницей кокаина — она предпочитала таблетки. Но для того, чтобы получить удовольствие от вечеринки где-то в городе, ей просто необходимо было взбодриться. Наклонившись, она вставила купюру в ноздрю.

— Только не все, жадина, — Челси шлепнула Эмму по голой ягодице.

Вдохнув, Эмма выпрямилась и вытерла рукой нос. Как всегда, наркотик вызвал у нее ощущение, будто в мозгу повернули какой-то выключатель.

Челси прикончила дорожку и пальцем втерла остатки порошка себе в десны. Затем она взяла принадлежавшую Эмме щетку и принялась расчесывать волосы.

— Сегодня вечеринка будет просто улетная, можешь мне поверить, — сообщила она.

Эмма завернулась в полотенце, чувствуя, как жесткие ворсинки покалывают кожу.

— Не могу обещать, что задержусь там надолго, — сказала она.

— Если ты отправишься домой рано, я задушу тебя во сне, — пригрозила Челси. — Или сделаю что-нибудь похуже.

Эмма затянула тесемку на горловине мешочка с туалетным набором и допила остатки водки. Она представила отца в не слишком свежей белой тенниске. Он, словно в замедленной съемке, шел к ней, а позади него падал на землю превосходивший его габаритами мужчина.

— Только попробуй, — ответила она. — Я сплю с бритвой под подушкой.

— Так-то лучше, — радостно улыбнулась Челси. — Поехали повеселимся.

Выходя из ванной комнаты, Эмма услышала мужской голос. При его звуке ее вдруг затошнило. Время словно замедлило свой бег.

— Я отобрал у него нож, — произнес мужчина. — А что мне оставалось делать? Сломал ему руку в трех местах. Чертова Ямайка.

Эмма в панике развернулась, чтобы нырнуть обратно в ванную, и наткнулась на Челси. Они стукнулись головами.

— О, черт! — громко произнесла Челси.

Все, кто находился в гостиной, обернулись и посмотрели на Эмму, обернутую в белое полотенце. Она предприняла еще одну попытку спрятаться в ванной, но было поздно — Чарли Буш уже шел к ней, широко раскинув руки.

— Привет, красотка! — воскликнул он. — Сюрприз!

Поняв, что скрыться не удастся, Эмма обернулась. От кокаина ей казалось, что все вокруг дрожит и покачивается.

— Привет, Чарли, — откликнулась она, стараясь, чтобы голос звучал как ни в чем не бывало.

Буш положил руки ей на плечи и расцеловал в обе щеки.

— Я вижу, ты немного закинулась, верно? Слишком много десертов, да?

У Эмми забурчало в животе. Буш усмехнулся:

— Шучу, ты выглядишь просто фантастически. Верно, ребята?

— На ней одно полотенце, — отозвался Карвер, почувствовав, что Эмме не по себе. — Ясное дело, она выглядит просто замечательно.

— Что скажешь, детка? — продолжал Буш. — Может, наденешь что-нибудь сексуальное? Я слышал, у всех на сегодняшний вечер очень большие планы.

Эмма с трудом выдавила из себя улыбку и, спотыкаясь, побрела в свою комнату. От водки у нее словно онемели ноги. Закрыв за собой дверь, она прислонилась к ней спиной и какое-то время стояла неподвижно, чувствуя, как сердце отчаянно колотится в груди.

«Черт, — думала она. — Черт, черт, черт».

В последний раз она видела Буша шесть месяцев назад. Все эти шесть месяцев он преследовал ее звонками и эсэмэсками. Он действовал, словно гончая, идущая по следу. Эмма поменяла номер телефона, включила электронный адрес Буша в список нежелательных контактов и убрала его имя из списка друзей на Фейсбуке. Она не отвечала на его сообщения, не обращала внимания на разговоры коллег о том, что он за глаза говорит о ней гадости и при этом называет ее именем других девушек в постели. Друзья советовали Эмме подать официальную жалобу руководству компании, но у нее не хватало духу это сделать. Она слышала, что Чарли — племянник какого-то важного человека. Кроме того, знала: бюрократический механизм компании работал слишком медленно и неэффективно.

Эмма очень старалась, чтобы все было хорошо. Выработала для себя определенные правила и строго их придерживалась. Имела голову на плечах и всегда вела себя осмотрительно. Чарли — это единственная ошибка. Впрочем, ее трудно винить в том, что случилось. Он был высоким, привлекательным мужчиной с ухоженной щетиной на лице, придававшей ему дополнительное обаяние. У Чарли были такие же зеленые глаза, как у отца Эммы. Собственно, в этом-то и состояла проблема. Он занял в ее жизни место отца. Чарли казался олицетворением того же архетипа — сильный, молчаливый, несколько замкнутый. Хороший человек, не пытающийся привлечь к себе внимание. И конечно, на самом деле все оказалось не так.

В действительности Чарли ни в малейшей степени не походил на отца Эммы. В ситуациях, где Майкл Лайтнер излучал уверенность в себе, Чарли проявлял высокомерие. Там, где отец демонстрировал рыцарские качества, Чарли Буш вел себя покровительственно и выглядел самодовольным. Он ухаживал за Эммой с нежностью и теплотой, но, добившись своего, внезапно резко изменил свое поведение и из доктора Джекила превратился в мистера Хайда. Он стал прилюдно оскорблять ее, называть шлюхой, то и дело говорить, что она глупая и толстая.

Поначалу Эмма винила в такой разительной перемене себя. Она была уверена: подобное поведение Чарли представляло собой болезненную реакцию на что-то. Возможно, Эмма в самом деле набрала несколько фунтов. Пожалуй, слишком явно флиртовала с принцем из Саудовской Аравии. Но потом, когда поведение Чарли стало совершенно невыносимым, Эмма изменила свою точку зрения, а после одной ужасной сцены в спальне, когда он чуть не задушил ее, поняла: Чарли Буш просто сумасшедший. Необузданная ревность, агрессивность, нежелание оставить другого человека в покое — все это составляло темную сторону его личности, которая явно преобладала над светлой. Чарли Буш был плохим человеком. Поэтому Эмма сделала то, что сделала бы любая нормальная женщина на ее месте, — бросилась наутек.

И вот теперь Эмма быстро одевалась, стараясь выбирать вещи, которые меньше всего ей подходили. Затем полотенцем стерла с лица косметику, вынула контактные линзы, водрузила на нос купленные в Бруклине очки, стекла которых с внешней стороны изображали кошачьи глаза. Разумеется, первым ее порывом, чисто инстинктивным, было решение никуда не ехать под предлогом плохого самочувствия. Однако, поразмыслив, Эмма поняла, что этого делать не следует. Она знала, как в такой ситуации поступит Чарли. Он заявит, что тоже останется и будет заботиться о ней. А оказаться в доме наедине с ним — наихудший вариант.

Кто-то забарабанил в дверь комнаты с такой силой, что Эмма невольно вздрогнула.

— Выходи оттуда! — крикнула Челси. — Фархад ждет.

Эмма торопливо сдернула с вешалки пальто. Она решила, что будет держаться поближе к остальным, в первую очередь к Челси и Карверу, который явно наметил для атаки миловидную испанку. Да-да, она не будет отходить от них ни на шаг, а потом, выбрав походящий момент, покинет вечеринку. Эмма вернется в свою комнату, заберет чемодан и поселится в каком-нибудь отеле под вымышленным именем. А в субботу, как и предусмотрено графиком, улетит в Нью-Йорк. Если же Чарли снова попытается ее преследовать, она немедленно позвонит в компанию и подаст в администрацию официальную жалобу.

— Иду! — отозвалась Эмма и, быстро упаковав вещи, решила оставить чемодан у двери. Тогда она сможет исчезнуть раньше, чем кто-либо успеет что-то сообразить. Войдет и выйдет — десять секунд, не больше. Это вполне в ее силах. В конце концов, она ведь собиралась изменить свою жизнь. Сейчас — самое время это сделать.

Когда Эмма распахнула дверь комнаты, ее пульс был уже почти в норме. У входа в дом она увидела Чарли. Он улыбнулся, сверля ее подозрительным взглядом.

— Я готова, — сказала Эмма.

По Шестой авеню движется поток машин и людей. Каждый автомобиль или мотоцикл, каждое человеческое тело — крохотная молекула, которая в идеале двигалась бы по прямой с максимально возможной для себя скоростью. Однако это невозможно, поскольку вокруг неисчислимое множество других таких же молекул движется по своим траекториям. Торопящиеся на работу женщины в спортивной обуви на ходу читают и пишут эсэмэски. Их мысли витают где-то в тысяче миль отсюда. Таксисты, тоже тычущие пальцами в кнопки своих смартфонов, почти не смотрят на дорогу.

Дуг стоит на тротуаре у входа в здание корпорации Эй-эл-си. За последние двое суток он спал всего три часа. Его борода пропитана запахами бурбона, чизбургеров, съеденных в придорожных кафе, и светлого бруклинского пива. Губы у него потрескались, ноздри раздуваются от гнева и обиды. Его переполняет жажда мести.

Криста Брюэр, продюсер Билла Каннингема, встречает его в вестибюле. Двигается она стремительно, почти бегом. Торопясь поприветствовать гостя, она без колебаний отталкивает в сторону чернокожего парня с курьерской сумкой.

— Привет, Дуг, — говорит она, улыбаясь. Держится она, словно посредник на переговорах об освобождении заложников, которого научили ни в коем случае не прерывать зрительный контакт с собеседником. — Я Криста Брюэр. Мы с вами говорили по телефону.

— А где Билл? — нервно интересуется Дуг. Все происходит не так, как он представлял, и ему кажется, что-то пошло не так.

— Наверху, — улыбается Криста. — Ему не терпится поскорее встретиться с вами.

Дуг хмурится, но Криста непринужденным жестом берет его под руку и ведет мимо охраны к лифту, двери которого широко открыты. Вместе с ними в кабину заходят другие люди. Все они едут на разные этажи, у каждого своя жизнь.

Десять минут спустя Дуг оказывается сидящим в кресле перед огромным трехстворчатым зеркалом, по краям которого горят яркие лампы. Женщина с множеством браслетов на руках расчесывает ему волосы и покрывает его лоб тональным кремом, а затем слегка припудривает.

— У вас есть какие-то планы на выходные? — спрашивает она.

Дуг отрицательно качает головой. Жена вышвырнула его из его же дома. Первые двенадцать часов он пил, потом поспал немного в кабине своего пикапа. Дуг чувствует себя, как Хамфри Богарт в «Сокровищах Сьерра-Мадре». Его грызет мысль о потере всего в тот момент, когда счастье было уже совсем близко. Нет-нет, убеждает он себя, дело не в деньгах, а в принципе. Элеонора — его жена. А мальчишка — теперь их ребенок. Сто три миллиона долларов плюс еще сорок от продажи недвижимости в Лондоне — это огромные деньги. Поэтому неудивительно, что Дуг, теперь человек со средствами, стал по-другому смотреть на жизнь. Конечно, он вовсе не считает, что деньги решат все проблемы, но, без сомнения, смогут сделать их быт комфортнее. Дуг закончил бы строительство ресторана, а заодно и дописал наконец свой роман. Они с Элеонорой наняли бы для ребенка няню. В Кротоне они могли бы проводить выходные, а большую часть времени — в Нью-Йорке, в таунхаусе, что в Верхнем Ист-Сайде. Туда стоило переехать ради одной только кофеварки Уайтхедов. Да, конечно, нехорошо, цинично так рассуждать. Но что поделаешь — такова жизнь. Деньги помогут им с Элеонорой воспитывать ребенка и обеспечат будущее всех троих. Ведь мальчишка еще совсем мал и не может сам о себе позаботиться.

Сидя перед зеркалом в свете ламп, Дуг начинает потеть. Гримерша ваткой промокает ему лоб.

— Пожалуй, вам лучше снять куртку, — предлагает она.

Дуг, однако, ее не слышит. Он думает о Скотте — змее, заползшей в его дом. Этот мерзавец ведет себе так, словно он не гость, а хозяин. Спрашивается, по какому праву? Только потому, видите ли, что у него наладился душевный контакт с мальчишкой? Но разве он, Дуг, заслужил, чтобы его выгнали из собственного дома? Да, это верно — пришел после полуночи пьяным, был немного расстроен и слегка пошумел. Но ведь он, в конце концов, был у себя дома, а Элеонора — его женщина. Куда катится мир, если какой-то тип, который якобы малюет картины, может прийти в чужой дом и выгнать оттуда хозяина? Он, Дуг, сказал все это своей жене. Напомнил, что любит ее и что у них все должно быть хорошо — особенно теперь, когда они стали родителями. Да-да, он, Дуг, теперь отец. И что же, спрашивается, сделала Элеонора? Она молча выслушала его, сидя на кровати с совершенно невозмутимым видом. А когда он устал говорить и метаться по комнате, заявила, что хочет развода и теперь ему, Дугу, придется спать на диване.

Возвращается улыбающаяся Криста и сообщает, что все готово и Билл его ждет. Она хвалит Дуга за то, что он не побоялся приехать. Как хорошо, что в стране есть люди, готовые сказать правду, даже если она горька. Дуг кивает. Воркование Кристы льстит его самолюбию. Да, он простой человек из тех, кто трудится в поте лица, чтобы заработать на жизнь. Такие ни на что не жалуются и ничего не просят, но рассчитывают, что жизнь будет к ним справедлива. И если волею судьбы им посчастливилось выиграть в лотерею, никто не вправе отбирать у них приз.

Сняв бумажный фартук, надетый на него гримершей, Дуг встает и идет в студию.

Много ли людей представляют себе, как работает записывающее устройство? Каким образом звук фиксируется на бороздках виниловой пластинки, а затем воспроизводится с помощью специальной иглы, движущейся вдоль этих бороздок? Как могут царапины на пластмассовом диске сохранять человеческие голоса и музыку? А цифровой формат? Кто-нибудь может понять и внятно объяснить, каким образом звук, пройдя через микрофон, кодируется в единицы и нули, а затем непостижимым образом снова преобразуется в свою изначальную форму, будь то рэгги или щебетание птиц в летний день?

На протяжении всей истории человечество совершило множество технологических прорывов, и в результате было создано огромное количество технических устройств, необходимых для изучения и завоевания окружающего мира, а также для выживания. Миллионы, миллиарды людей пользуются этими устройствами, слабо представляя, как именно они работают.

Примерно через десять тысяч лет после того, как люди научились использовать огонь для обогрева своих жилищ и приготовления пищи, мужчины в джинсах в обтяжку и солнцезащитных очках от «Оливер Пиплз», разобрав самолетный прибор-самописец на составные части, внимательно изучают их. Что удивительно, они понимают, как работает это устройство. Используя сложное диагностическое оборудование, техники проверяют исправность его деталей и заменяют поврежденные.

Гэс Франклин сидит верхом на спинке стула, поставив ноги на сиденье. Он не спал уже тридцать шесть часов. Одежда его измята, лицо небрито. Осталось совсем немного — так, во всяком случае, говорят техники. Из «черного ящика» уже удалось извлечь почти всю информацию. С минуты на минуту Гэс сможет получить распечатку данных о полете, в которой будут все сведения о маневрах самолета. Расшифровка данных голосового самописца потребует больше времени.

Баллистическая экспертиза показала, что пулевые отверстия в двери кабины пилотов соответствуют калибру оружия Джила Баруха. Агент О’Брайен, устав стоять над душой у техников, поминутно интересуясь, когда они закончат свою работу, в конце концов отправился в город в надежде собрать больше информации о телохранителе Дэвида Уайтхеда. Поскольку труп Баруха обнаружить так и не удалось, агент О’Брайен выдвинул новую версию — Джил предал своего работодателя и стал работать на другого хозяина, «Аль-Каиду» или северных корейцев. По мнению фэбээровца, в этом случае он вполне мог во время полета достать оружие и открыть огонь, вызвав таким образом катастрофу самолета, а сам каким-то непостижимым образом спастись.

«Как злодей из какого-нибудь фильма про Джеймса Бонда», — усмехнулся Гэс, когда О’Брайен поделился с ним своим предположением. По мнению Франклина, куда более вероятно, что Барух, который, как выяснилось, не пристегнулся ремнем к сиденью, погиб, а его тело было выброшено из самолета при ударе о воду, после чего либо исчезло в океанской пучине, либо съедено акулами.

Час назад следственная группа получила результаты вскрытия тела Чарли Буша. В его крови были обнаружены следы алкоголя и кокаина. Теперь сотрудники ФБР занимались углубленной проверкой, опрашивая родственников и друзей Буша, изучая его личное дело, послужной список и даже школьные характеристики. Никаких свидетельств психических отклонений в документах не имелось. Фэбээровцы пытаются выяснить, не было ли у Буша нервных срывов, как у второго пилота лайнера «Джерман Уингс», который умышленно направил самолет с пассажирами на гору? Возможно ли, что Чарли Буш являлся миной замедленного действия, но умело скрывал это от окружающих?

Гэс смотрит на картины, развешанные в дальнем конце ангара. Его взгляд задерживается на двух из них — с изображением сошедшего с рельсов поезда и приближающегося торнадо.

Когда-то Гэс был женат, и в стаканчике на подзеркальной полке в ванной стояли две зубные щетки. Теперь он живет один в практически стерильной квартире на берегу реки Гудзон. У него одна зубная щетка, а пьет он всегда из одного и того же стакана, после чего, аккуратно ополоснув, ставит его на полку сушилки.

К Гэсу подходит один из техников, держа в руках пачку листов бумаги. Это распечатка. Техник вручает ее Гэсу. Тот с напряженным вниманием изучает листы. Вокруг него собираются остальные участники следственной группы. В противоположном конце ангара информация выводится на плазменный экран, и другая группа людей толпится около него. Полученные данные — это цифры. В них отражен весь недолгий полет рейса номер 619 — набор высоты и падение в океан.

— Коди, — зовет Гэс.

— Вижу, — откликается тот.

Данные показывают, что взлет был произведен в штатном режиме. Затем самолет сделал левый вираж, выровнялся и за шесть минут и тринадцать секунд поднялся на высоту восемь с половиной тысяч метров, рекомендованную службой управления воздушным движением. На шестой минуте полета был включен автопилот. Самолет лег на курс и полетел на юго-запад. Девять минут спустя командир экипажа Мелоди по неизвестным причинам передал управление второму пилоту Бушу. Курс и высоту лайнер не менял. Затем, на шестнадцатой минуте полета, автопилот отключают. Самолет дает резкий крен и начинает падать, вращаясь вокруг своей оси — сначала медленно, потом все быстрее и быстрее.

При этом все системы лайнера функционируют нормально, технические неисправности отсутствуют. Получается, что Чарли Буш отключил автопилот и намеренно бросил самолет в штопор. В результате машина рухнула в океан. Таковы факты. Теперь следствию известно, как именно произошла катастрофа. Предстоит выяснить ее причины. Известно, что Буш находился под действием алкоголя и наркотиков. Совершил ли он грубую ошибку в пилотировании непреднамеренно или же бросил самолет в штопор сознательно?

Не исключено, что второй пилот специально дожидался момента, когда командир экипажа покинет кабину. Это позволяло ему без помех осуществить свой план, который состоял в том, чтобы вызвать авиакатастрофу. Но если так, что могло быть причиной его поступка? И имелся ли у него в самом деле такой план?

Хотя в ангаре разом началась суета, Гэс еще какое-то время сидит неподвижно. Теперь он точно знает, что катастрофа не была случайностью. Ее причиной стал не компьютерный сбой или отказ гидравлики, а надлом в человеческой душе. Что могло заставить молодого, здорового, симпатичного мужчину вопреки инстинкту самосохранения направить в океан пассажирский самолет? Какими причинами можно было объяснить тот факт, что Чарли Буш, племянник сенатора, решил убить девятерых человек, в том числе самого себя, превратив салон роскошного частного самолета в братскую могилу? Психическое заболевание, которое не сумели распознать медики? Отчаяние, вызванное царящей в мире несправедливостью?

Можно ли в таком случае сделать вывод: пулевые отверстия в двери кабины пилотов — свидетельство того, что кто-то пытался пробраться внутрь и предотвратить катастрофу?

Ответы на все эти вопросы находятся вне компетенции инженеров и техников. Пока на этот счет можно только гадать.

Гэсу остается только одно — стиснув зубы, нырнуть в этот омут.

Он тянется к телефону, но затем передумывает. Гэс решает, что после случаев с утечкой информации о новостях лучше докладывать в ходе личной встречи. Поэтому он надевает пиджак и идет к машине.

— Я на какое-то время отъеду, — говорит Гэс на ходу, обращаясь к членам своей команды. — Позвоните мне, когда техники снимут данные с голосового самописца.

В тот момент, когда звонит телефон, Скотт и Джей-Джей играют в горки-лесенки в гостиной. Дуга показывают по телевизору. Вернувшись с кухни с трубкой в руках, Элеонора дрожит. По ее взгляду Скотт понимает — им надо чем-то занять на время Джей-Джея, чтобы поговорить без помех.

— Послушай, приятель, — говорит Скотт мальчику, — принеси сверху мою сумку, ладно? У меня там для тебя подарок.

Мальчик бежит по лестнице на второй этаж, шумно топая по ступенькам. Элеонора провожает его взглядом, затем поворачивается к Скотту. Лицо у нее бледное, как мел.

— Что случилось? — спрашивает Скотт.

— Звонила моя мать, — отвечает Элеонора, пытаясь отыскать пульт от телевизора.

— И что она…

— Где пульт?

Скотт берет пульт с кофейного столика и протягивает его Элеоноре. Схватив его, та включает телевизор и начинает листать каналы.

— Я все же не понимаю, что происходит, — говорит Скотт и бросает взгляд в сторону лестницы. Слышно, как наверху Джей-Джей открывает платяной шкаф в гостевой комнате.

Элеонора негромко ахает. Скотт смотрит на нее, потом на экран и видит одетого во фланелевую куртку Дуга с тщательно расчесанной бородой. Напротив него за столом расположился Билл Каннингем в своих знаменитых красных подтяжках. Съемка происходит в студии. Картина, представшая перед глазами Скотта, кажется ему настолько невероятной, что он от изумления невольно приоткрывает рот. Комнату наполняет голос Дуга. Он говорит о Скотте и рассказывает о том, как Элеонора выгнала его, Дуга, своего мужа, из дома. Затем он заявляет, что Скотт, по всей вероятности, охотится за деньгами. Билл понимающе кивает и, перебивая Дуга, подытоживает рассказанную им историю. Общий смысл того, что он говорит, сводится к следующему: «Какой-то ни на что не годный, вышедший в тираж художник забирается в постель к замужним женщинам и в своих картинах смакует ужасы катастроф».

Скотт смотрит на Элеонору. Ее взгляд прикован к экрану. Она прижимает к груди пульт от телевизора, стиснув его с такой силой, что у нее белеют костяшки пальцев. Неизвестно почему, Скотт вдруг представляет свою шестнадцатилетнюю сестру, лежащую в гробу. В один сентябрьский день она утонула в озере Мичиган. Сестра была проглочена темной водой, оставив после себя на поверхности лишь пузырьки воздуха. Сорокашестилетний владелец похоронного бюро обмыл ее тело, надел на него лучшее платье, которое нашлось в гардеробе утопленницы, наложил на лицо румянец и тщательно расчесал волосы. Ее руки он сложил на груди, вложив в бесчувственные мертвые пальцы венок из желтых маргариток.

Скотт знал, что у его сестры аллергия на маргаритки. При виде венка он страшно расстроился и буквально места себе на находил, пока не осознал, что это больше не имеет никакого значения.

— Я не понимаю, — говорит Элеонора. И несколько раз повторяет эту фразу, словно мантру, с каждым разом все тише и тише.

Скотт слышит на лестнице детские шаги и оборачивается. На лице Джей-Джея, несущего сумку Скотта, смущенное выражение, которое в любой момент может смениться обиженным. Оно говорит яснее всяких слов, что подарка в сумке не обнаружилось. Сделав несколько шагов ему навстречу, Скотт ласково треплет мальчика по волосам и ведет его обратно в кухню.

— Что, не нашел? — спрашивает Скотт.

Ребенок молча кивает.

— Ладно, давай-ка я посмотрю.

Скотт усаживает Джей-Джея за кухонный стол. В окно он видит, как на подъездную дорогу сворачивает почтовый фургон и останавливается у дома. У вышедшего из кабины водителя на голове имитация пробкового шлема, которые когда-то носили британские колонизаторы. Он открывает крышку почтового ящика и бросает в щель каталог какого-то супермаркета и несколько счетов.

Из гостиной доносится голос Дуга, который, сидя в студии в компании Билла Каннингема, говорит: «Пока он не появился, у нас все было хорошо. Мы были счастливы».

Скотт роется в сумке, стараясь найти в ней то, что можно выдать за подарок. Ему попадается под руку старая авторучка, которую отец подарил ему по окончании школы. Это черный «Монблан». Скотт хранит его много лет.

Как-то раз, окончательно пав духом, он выбросил из окна всю мебель и всю посуду — практически все, что было в квартире. За исключением ручки. Ею он подписывает свои картины.

— Вот, держи, — говорит Скотт, вынимая ручку из сумки. Ребенок улыбается. Скотт отвинчивает колпачок и показывает Джей-Джею, как пользоваться подарком, нарисовав на бумажной салфетке собаку.

— Она досталась мне от отца, когда я был еще совсем молодым. — Лишь произнеся эту фразу, Скотт осознает ее подтекст. Передав ручку мальчику, он пусть косвенно, но все же признает, что считает Джей-Джея приемным сыном.

Подумав так, Скотт решает не зацикливаться на этой мысли. Есть вещи, о которых лучше долго не размышлять — иначе можно так никогда и не решиться на важные, нужные шаги.

Ручка — это, по сути, все, что осталось от прежнего Скотта. Когда-то и он был мальчиком, потом юношей, ставил перед собой большие цели. Теперь он другой, даже тело его изменилось. В нем нет ни одной прежней клетки — их заменили новые. Все теперь иное, вплоть до молекул и атомов.

Он стал новым человеком.

Взяв ручку, Джей-Джей пытается рисовать на салфетке, но у него не получается даже провести линию.

— Это перьевая ручка, она пишет и рисует чернилами, — объясняет Скотт. — Поэтому ее нужно держать вот так.

Он берет руку мальчика в свою и показывает, что нужно делать. С кухни до него доносятся слова Билла Каннингема: «Значит, сначала он пытался сблизиться с сестрой вашей жены, богатой женщиной. Теперь же, когда она погибла и ее деньги перешли к сыну, он оказывается в вашем доме, а вы вынуждены спать в старом автомобиле».

Мальчику наконец удается изобразить ручкой на салфетке черный штрих, потом другой. Он радостно посапывает. Скотт наблюдает за ним, и вдруг в его голове все разом становится на свои места. Он принимает решение, к которому, сам того не сознавая, последовательно шел. У него появляется цель. Скотт быстро направляется к телефону, звонит в службу информации и выясняет номер корпорации Эй-эл-си. Затем, набрав нужную комбинацию цифр, просит соединить его с Биллом Каннингемом. После нескольких неудачных попыток выполнить его просьбу оператор соединяет Скотта с Кристой Брюэр, продюсером Каннингема.

— Мистер Бэрроуз?

Криста запыхалась, словно перед тем, как взять трубку, ей пришлось бежать к телефону целую милю.

— Скажите ему, что я согласен, — говорит Скотт после секундного молчания.

— Простите?

— На интервью. Я готов его дать.

— Что ж, отлично. Если хотите, я могу отправить к вам мобильную студию — она будет у вас через час.

— Нет. Пусть ваши люди держатся подальше от дома и от мальчика. Это личное — между мной и вашим патроном. Разговор пойдет о том, что публично оскорблять и унижать людей издали, находясь в полной безопасности, — трусость и мерзость, так мужчины себя не ведут.

— Могу я процитировать вас? — интересуется Криста Брюэр с явными нотками ликования в голосе.

Скотт снова думает о своей сестре, лежащей в гробу со скрещенными руками. Вспоминает нависшую над ним гигантскую волну и то, как он с вывихнутым плечом изо всех сил боролся за свою жизнь и жизнь Джей-Джея, пытаясь вынырнуть на поверхность.

— Нет, — отвечает он. — Я к вам сегодня приеду. Скоро увидимся.

Поначалу кажется, что это не картина, а просто чистый холст. Белый прямоугольник, на котором художнику еще только предстоит что-то изобразить. Однако, подойдя ближе, посетитель замечает, что белая поверхность имеет рельеф. На ней видны возвышения и углубления, в которых залегла тень. Белая краска наложена слоями, так что под ней кое-где угадываются другие цвета. Становится ясно — это все-таки законченная картина. Если просто смотреть на нее, невозможно угадать, что здесь изображено. Но если, закрыв глаза, легонько провести по ее ребристой поверхности пальцами, страшная правда начинает проступать из-под белого покрывала и проникать в сознание. Посетитель представляет себе развалины зданий, охваченные пламенем.

Воображение дорисовывает остальное.

Гэс едет в ангар, когда у него звонит телефон.

— Ты это смотришь? — спрашивает Мэйберри.

— Что именно? — не понимает Франклин.

Непосредственно перед этим он проигрывал в памяти состоявшуюся встречу с прокурором штата, руководством ФБР и представителями комиссии по биржам и ценным бумагам. Все они говорили о том, что второй пилот, судя по всему, осознанно направил самолет в океан.

— Эта история превратилась в настоящую мыльную оперу, — поясняет Мэйберри. — Сначала Дуг, муж тетки мальчика, отправился на телевидение, чтобы рассказать, как его выгнали, а вместо него в доме поселился Бэрроуз. А теперь, говорят, в студию едет Бэрроуз, которому приспичило дать интервью.

— Господи, — потрясенно выдыхает Гэс. Он хочет позвонить Скотту и попробовать убедить его отказаться от своего намерения, но потом вспоминает, что у художника нет сотового. Франклин начинает притормаживать на красный сигнал светофора. В этот момент, не предупредив о маневре поворотником, его грубо подрезает такси, вынуждая резко затормозить.

— Что с расшифровкой второго самописца? — спрашивает Гэс.

— Ребята вот-вот закончат. Не исключено, что им потребуется еще каких-нибудь десять минут.

Гэс вливается в поток автомобилей, текущий в сторону моста, который ведет к Пятьдесят девятой улице.

— Как только будет результат, сразу позвоните мне, — говорит он. — Я скоро буду.

Он племянник какой-то важной шишки — люди всегда шептались об этом у него за спиной. По мнению многих его знакомых, если бы не данное обстоятельство, Чарли никогда не получил бы ту работу, на которую в конечном итоге устроился. Те, кто так говорил, считали его бездарем, пустым местом. У самого Чарли Буша, родившегося в канун Нового года, всегда было ощущение, что в последний момент он разминулся в жизни с чем-то очень важным и нужным. Такая дата рождения казалась Чарли признаком того, что по какой-то причине он лишен будущего — ведь его появление на свет почти для всех, кто узнал об этом событии, стало прошлогодней новостью.

В детстве он любил играть на улице, а вот учился всегда неважно. Ему нравилась математика, но процесс чтения — как учебников, так и просто книг — навевал на него тоску. Первые годы жизни Чарли прошли в Одессе, штат Техас. Как и все соседские мальчишки его возраста, он мечтал стать вторым Роджером Стобэком, хотя ему все же как пример для подражания больше нравился Нолан Райан. Спортивные соревнования в средней школе были полны чистого, бескорыстного азарта. В раздевалках стоял запах юношеского тестостерона. Мальчишеская бескомпромиссность отказывалась принять любой исход, кроме победы, и потому поражение для многих превращалось в трагедию. Тогда Чарльз, как и многие его приятели, ложась спать, запихивал свою засаленную бейсбольную рукавицу под матрас — ему казалось, что с ней сон куда крепче. В то время жизнь была проста и прекрасна. Бросай мяч точно и сильно, бей по нему битой от всей души, беги как можно быстрее, чтобы ветер свистел в ушах, — вот и весь секрет счастья. Незадолго до окончания школы все изменилось.

Люди не лгали, когда говорили, что Чарли Буш — племянник какой-то большой шишки. Дядя Логан Бэрч, брат его матери, был сенатором от штата Техас. Он занимал эту должность уже шестой срок и, будучи председателем бюджетной комиссии, водил дружбу с нефтяными компаниями и фирмами, занимавшимися торговлей скотом. Сколько Чарли его знал, дядя всегда был большим любителем бурбона, укладывал волосы у парикмахера. К приезду дяди Логана мать Чарли всякий раз доставала из буфета особые, парадные тарелки. Рождество они с матерью проводили в его огромном особняке в Далласе. Чарли хорошо помнил, как члены семьи сенатора усаживались за стол, одетые в одинаковые рождественские свитера. Дядя Логан всякий раз требовал, чтобы племянник, согнув руку в локте, напряг мышцы, а затем, тщательно ощупав их, неизменно говорил, обращаясь к сестре:

— Этого парня надо подтянуть, что-то он хлипковат.

Отец Чарли погиб, когда мальчику было шесть лет. Однажды вечером, когда он возвращался с работы, в его автомобиль врезался огромный девятиосный грузовик. Легковушка перевернулась восемь раз. Мать Чарли похоронила мужа в закрытом гробу на местном кладбище. Все расходы оплатил дядя Логан.

В средней школе наличие влиятельного дядюшки тоже нередко помогало Чарли. Его взяли в школьную сборную по бейсболу, хотя он и уступал в мастерстве многим другим мальчишкам. Покровительство сенатора, разумеется, не афишировалось, поэтому до тринадцати лет Чарли даже не догадывался, что своими спортивными успехами он обязан кому-то другому. Он думал, тренерам нравятся его энергия и напор. Однако в один прекрасный день ему дали понять, что это не так. В конце концов, спорт, и в том числе бейсбол, — среда высококонкурентная, где все решают реальные достоинства игроков, а не наличие у них высокопоставленных родственников. Футбольная и бейсбольная команды города Одесса, штат Техас, были далеко не последними в своих лигах. Их «звезд» с удовольствием принимали на учебу в лучшие университеты. Поэтому такой посредственный игрок, как Чарли Буш, не мог долго удержаться в основном составе.

Гром грянул, когда Чарли было пятнадцать лет. После того как в одной из игр он наделал много грубых ошибок, товарищи по команде, затолкав его в угол в раздевалке, избили. Затем Лемон Дэвис, капитан, наклонился над ним и злобно прошипел ему в ухо:

— Уходи из команды, урод, иначе ты покойник.

Время шло. Чарли стал взрослым, но никак не мог найти свою дорогу в жизни. В какой-то момент дядя Логан, в очередной раз подергав за нужные ниточки, устроил Чарли на курсы пилотов, организованные под эгидой Национальной гвардии. Чарли неплохо овладел новой профессией, хотя преподаватели отметили у него одно неприятное качество — растерянность в сложных ситуациях. После окончания курсов он сменил несколько мест работы, будучи не в состоянии долго удержаться ни на одном. В итоге в дело снова вмешался его дядюшка. Побеседовав с одним приятелем из авиакомпании «Галл-Уинг», он уговорил его встретиться с племянником. Следует признать, что Чарли обладал определенным обаянием и умел производить на людей, особенно на женщин, приятное впечатление. В костюме он выглядел просто прекрасно, а потому руководитель службы персонала авиакомпании пришел к выводу, что Чарльз Буш станет для быстро растущей «Галл-Уинг» отличным приобретением.

Чарли взяли на должность второго пилота. Это было в сентябре 2013 года. Ему нравились роскошные, умопомрачительно дорогие частные самолеты и клиенты компании — богатые люди, среди которых встречались и миллиардеры. Общение с ними, пусть даже в качестве сотрудника обслуживающего персонала, придавало Чарли значимости в собственных глазах. Но главной приманкой для него были стюардессы. Они выглядели не просто красивыми — они казались богинями. Когда Чарли впервые увидел стюардесс, с которыми предстояло отправиться в рейс, он невольно чертыхнулся про себя — четыре девушки модельной внешности были одна другой прекраснее.

— Добрый день, леди, — поприветствовал он их, чуть опустив темные очки и добавив к приветливой интонации свою лучшую техасскую улыбку. Девушки, однако, и глазом не моргнули. Вскоре выяснилось, что стюардессы не спят со вторыми пилотами, и дело здесь не только в правилах и инструкциях авиакомпании. Многие девушки говорили на нескольких языках. Они были настоящими ангелами, и простые смертные могли лишь смотреть на них, но не имели права к ним прикасаться…

В каждом рейсе Чарли продолжал попытки сблизиться с кем-то из этих девушек, сломать лед их равнодушия, но снова и снова терпел неудачу. Забраться в трусики к кому-нибудь из стюардесс компании «Галл-Уинг» ему не мог помочь даже высокопоставленный дядя.

Через восемь месяцев после своего прихода в компанию Чарли познакомился с Эммой. Он сразу же почувствовал, что она отличается от других стюардесс. Она казалась более земной, реальной со своей небольшой симпатичной щелочкой между передними зубами. Иногда, находясь в помещении, которое в самолете служило кухней, она что-то тихонько напевала. Обнаружив, что Чарли это слышит, она обычно слегка краснела. Эмма была самой красивой из девушек, работавших в компании, но она не казалась недостижимой. Чарли, словно лев во время охоты, терпеливо выжидая, выбирал наиболее беззащитную из антилоп, когда наконец понял, что пришло время для атаки.

Эмма рассказала ему, что ее отец в прошлом был летчиком ВВС. Поэтому Чарли сочинил для нее красивую легенду о своем пребывании в рядах Национальной гвардии и привосокупил сказку про то, что он якобы в течение года принимал участие в операции в Ираке, летая на F-16. Он без труда понял, что Эмма из тех, кого называют папиными дочками. Поскольку отец самого Чарли погиб, когда мальчику было всего шесть лет, он слабо представлял, как именно ему следует себя вести. Единственным родственником-мужчиной, который время от времени появлялся в его жизни, был дядюшка с тщательно уложенными парикмахером волосами, любитель виски, который при встрече всякий раз напоминал ему о необходимости укреплять мускулатуру. Чарли понимал, что он не так умен, как многие другие его сверстники, не умеет искрометно шутить и уступает им в жизненном опыте. Поэтому у него оставался лишь один выход. Он быстро понял: если не чувствуешь себя уверенным, вполне по силам казаться таковым. Чтобы выглядеть как игрок национальной сборной, достаточно надеть соответствующую форму, а если хочешь казаться солдатом, надо просто держать в руках оружие. Думая так, Чарли, несомненно, был отчасти прав.

Любил ли кто-нибудь Чарльза Натаниэля Буша таким, каким он являлся на самом деле? Вряд ли. Он был племянником сенатора, когда-то играл в школьной бейсбольной команде и в конечном итоге стал пилотом. Со стороны это выглядело вполне приемлемым вариантом американской истории успеха, и Чарли делал все возможное, чтобы окружающие думали именно так. Но сам он знал правду и понимал — все это фальшивка. Душа его наполнялась горечью, и Чарли все больше озлоблялся.

Гэс слышит, как зафиксированный самописцем механический голос произносит: «Автопилот отключен».

«Вот оно, — думает Франклин. — Это и есть начало конца».

Он слышит, как воют двигатели, прибавляя обороты. Это тот самый момент, когда второй пилот закладывает резкий вираж.

«Ну как, нравится? Ты этого хотела?»

Это бормочет сквозь зубы Чарли Буш.

Меньше чем через две минуты самолет рухнет в океан.

Слышно, как кто-то колотит в дверь кабины.

«Господи, впусти меня. Впусти! Что происходит? Впусти меня сейчас же!»

Это голос Мелоди.

Но второй пилот молчит. Какие бы мысли ни бродили в голове Чарли Буша в эти последние мгновения его жизни, он держит их при себе.

Гэс усиливает громкость полученной записи, стараясь уловить каждый звук на фоне разнообразных механических шумов и гула двигателей. Внезапно слышатся выстрелы.

Гэс нажимает на акселератор и резко перестраивается влево. Другие водители возмущенно сигналят. Выругавшись, Гэс возвращается на прежнюю полосу, не успев сосчитать количество выпущенных пуль. Выстрелов было по меньшей мере шесть. И после каждого из них раздается шепот, словно кто-то бормочет мантры себе под нос.

«Черт, черт, черт, черт».

«Бам, бам, бам, бам».

Вой двигателей становится громче. Чарли Буш, судя по всему, бросает самолет в штопор. Теперь машина падает почти вертикально, вращаясь и кувыркаясь, словно осенний лист.

Хотя Гэс знает, чем все закончится, он ловит себя на том, что мысленно молится, чтобы командир экипажа и охранник-израильтянин смогли открыть дверь в кабину и оторвать Чарли Буша от ручки управления. Чтобы произошло чудо и Джеймс Мелоди успел занять свое место и выровнять самолет. После выстрелов раздаются два мощных удара. Кто-то пытается взломать дверь. Позже техники, выяснив природу этих звуков, определят, что один удар был нанесен плечом, а другой — ногой.

«Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста», — думает Гэс, хотя знает, что пассажиры и экипаж самолета обречены.

За какие-то доли секунды до того, как «Лир» соприкасается с поверхностью воды, на записи слышен произнесенный кем-то, скорее всего, Чарли Бушем, короткий звук: «Ох».

Затем следует удар о воду. Он так страшен, что Гэс втягивает голову в плечи и на мгновение прикрывает глаза. Падение самолета сопровождается чудовищной какофонией звуков, среди которых преобладает визг и скрежет раздираемого металла. По всей видимости, Буш погиб мгновенно. Остальные прожили еще одну-две секунды. К счастью, как показало вскрытие, никто из находившихся на борту не пережил ужаса, который выпадает на долю тех, кто в подобных случаях захлебывается в воде, пока самолет идет ко дну.

И все же в этом кошмаре каким-то образом выжили двое — мужчина и мальчик. Сейчас, когда Гэс прослушал данные самописца, это кажется ему настоящим чудом.

— Босс? — слышится из телефонного микрофона голос Мэйберри.

— Да. Я…

— Это сделал он. Второй пилот. Из-за девушки, стюардессы.

Гэс потрясенно молчит. Ему кажется дикой мысль о том, что взрослый человек решился не только покончить с собой, но и пойти на убийство других людей, в том числе ребенка.

— Нужно, чтобы специалисты провели полный технический анализ катастрофы, — говорит Франклин. — Необходимо выяснить природу каждого записанного звука.

— Да, сэр.

— Я буду через двадцать минут.

Гэс нажимает на телефонном аппарате кнопку сброса. Он думает о том, как долго еще сможет выполнять свою работу и сколько подобных трагедий будет в состоянии расследовать, не утратив при этом веру в добро и справедливость. Инженеру Гэсу Франклину кажется — в мире что-то очень важное пошло не так.

Он приближается к нужному ему съезду с трассы и перестраивается вправо. Жизнь — это бесконечная вереница решений и ответных реакций. Непрерывная цепочка действий одного человека и окружающих его людей.

И в какой-то момент все разом заканчивается.