Поджарый и гибкий мужчина слегка за пятьдесят без устали мерил шагами комнату на втором этаже ничем не примечательного отеля Британского Гибралтара. Вполне приятные и даже благородные черты лица типичного англичанина в этот момент выдавали в нем холерика, доведенного до ручки. Сторонний наблюдатель, взглянув на согбенную спину, размашистую походку и непослушную седоватую шевелюру, которую мужчина то и дело поправлял костлявой рукой, решил бы, что перед ним свихнувшийся профессор. И уж конечно, никому даже в самых смелых фантазиях не пришло бы в голову, что этот чудак — британский чиновник средней руки, которого выдернули из-за рабочего стола в одном из скучнейших отделов министерства иностранных дел, чтобы в обстановке строжайшей секретности доверить ему выполнение сверхважного задания.

Звали мужчину, как неоднократно твердил он самому себе и иногда даже вслух, Полом. Фамилия — Андерсон — оказалась чуть проще для запоминания. Стоило ему включить телевизор, на экране появлялась дежурная надпись: “Добро пожаловать, мистер Пол Андерсон. Почему бы вам не отведать бесплатный аперитив в нашем ресторане «Каморка лорда Нельсона»!” Такого педанта, как Андерсон, чрезвычайно раздражал неуместный восклицательный знак вместо знака вопроса. За последние семьдесят два часа он вылезал из белого отельного халата только лишь при попытке уснуть (безуспешной), да еще когда в неурочное время пробрался пообедать в ресторанчик на крыше, где отвратительно пахло хлоркой, — ветер доносил ароматы бассейна, расположенного на третьем этаже здания напротив. Халат, как и почти все остальное содержимое номера, был ему короток, насквозь пропитался застарелым сигаретным дымом и лавандовым освежителем воздуха.

Вышагивая по спальне, мужчина не стеснялся в выражении своих чувств, столь нежелательных на его службе. В высоком зеркале, намертво привинченном к стене, обклеенной клетчатыми обоями, отражалось его лицо — то озадаченное и нахмуренное, то довольное и даже сияющее. Он то и дело обращался с монологом к самому себе, пытаясь то ли убедить, то ли утешить. И какая разница, говорил ли он про себя или вслух — все равно в комнате, кроме него, никого не было, за исключением поблекшей фотографии в рамочке с изображением юной королевы верхом на бурой лошади.

На покрытом оргстеклом столе лежали остатки клубного сэндвича, при взгляде на который у него в голове всплывала фраза “мертв по прибытии”, и полупустая бутылка из-под колы. С тех самых пор как он, заселившись в отель, принял нелегкое решение отказаться от алкоголя, мужчина строго его придерживался. Кровать, к которой он успел проникнуться искренней и горячей ненавистью, отличалась гигантскими размерами и чудовищно неудобным матрасом. Он прилег на нее лишь разок, и спина сразу же ему за это отомстила.

На кровать было наброшено кричаще-малиновое покрывало из искусственного шелка, а на покрывале лежал вполне невинный с виду мобильный телефон, нашпигованный, как утверждалось, сверхсекретными технологиями шифрования. Мужчина в них не особо верил, но все же склонялся к мысли, что телефон и впрямь непростой. Каждый раз, проходя мимо кровати, он бросал на мобильник взгляды, полные надежды, отчаяния и укоризны.

“Очень сожалею, Пол, но на протяжении всей миссии вас придется ограничить в общении — исключительно в интересах работы, — зазвучал у него в голове чеканный южноафриканский акцент Эллиота, его самоназначенного полевого командира. — Если же во время миссии у вашей чудесной семьи возникнут какие-либо затруднения или проблемы, им будет предложено обратиться за помощью в отдел социального обеспечения вашего министерства, после чего с вами немедленно свяжутся. Вы все поняли, Пол?”

Да, Эллиот, потихоньку начинаю понимать.

Добравшись до огромного панорамного окна в дальнем конце комнаты, мужчина сквозь грязноватые тюлевые занавески посмотрел наружу. За окном вдали возвышалась знаменитая Гибралтарская скала. Желтовато-землистая, вся в складках, она походила на злобную старуху. То ли по привычке, то ли просто из нетерпения он в очередной раз взглянул на непривычные часы на запястье и сравнил время на них с зелеными цифрами электронного будильника у кровати. Потертые стальные часы с черным циферблатом сменили его золотые “Картье”, подарок любимой жены на двадцать пятую годовщину свадьбы. Она купила их, получив наследство после смерти одной из многочисленных тетушек.

Да нет же! У Пола нет никакой жены! У Пола Андерсона нет ни жены, ни дочери. Пол Андерсон (будь он проклят) — отшельник!

— Пол, милый, ну мы же не можем допустить, чтоб ты ходил в таком виде, — говорила заботливая женщина примерно его возраста целую жизнь назад, в домике из красного кирпича близ аэропорта Хитроу. Вдвоем с коллегой — похожие, как сестры, — они кудахтали вокруг него, переодевая и готовя к важному заданию. — Тут же инициалы вышиты — очень мило, но так нельзя. Сразу ведь понятно, что инициалы на белье бывают только у женатиков, верно, Пол?

Твердо решив вести себя, как подобает хорошему и приятному в общении человеку, он вежливо посмеялся. Женщина подписала клейкий ярлык именем “Пол” и, забрав у него золотые часы и обручальное кольцо, убрала все это в небольшой сейф. Как она выразилась — “на пока что”.

Господи, как меня вообще занесло в эту дыру?

Упал я сюда сам или меня подтолкнули? Или и то, и другое?

За несколько тщательно вымеренных кругов по комнате опишите точные обстоятельства, при которых вы из прекрасной скучной жизни перенеслись вдруг в камеру одиночного заключения на британской колониальной скале.

— А как поживает ваша дорогая бедняжка-жена? — спросила пожилая, но еще не древняя Снежная Королева, возглавлявшая у них отдел кадров, недавно за каким-то чертом переименованный в департамент по работе с персоналом. В тот прекрасный пятничный вечер, когда все приличные люди торопились домой, кадровичка без каких-либо объяснений вызвала его к себе в кабинет на высоком этаже. Они издавна враждовали, и если между ними и было что-то общее, так это лишь чувство, что таких, как они, на свете осталось совсем немного.

— Спасибо, что спросили, Одри, — ответил он. — Рад сообщить, что на бедняжку она ничуть не тянет. — Для таких бесед, вовсе не безобидных, как могло показаться на первый взгляд, он приберегал особый тон, нарочито несерьезный. — “Дорогая” — это верно, но никак не бедняжка. К счастью, у нее полная ремиссия. А вы? Цветете и пахнете, смею надеяться?

— Значит, вы сможете отлучиться из дома, — заметила Одри, проигнорировав его вопрос.

— Боже ж ты мой, конечно, не смогу! Как же мне ее покинуть? — хохотнул он, ни на минуту не выходя из образа беззаботного шутника.

— Очень просто. Подумайте, не прельстит ли вас перспектива провести в полной тайне от всех четыре, в крайнем случае пять дней за границей, в чрезвычайно полезном для здоровья климате.

— Как ни удивительно, Одри, такая перспектива представляется мне весьма заманчивой. Сейчас у нас дома живет дочь, так что я буду весьма рад возможности уехать, учитывая то, что она у нас доктор, — не сдержавшись, гордо добавил он. Впрочем, Одри не впечатлили достижения его дочери.

— Я не знаю, с каким поручением вас посылают. Собственно, я и не должна этого знать, — продолжила кадровичка, отвечая на незаданный им вопрос. — Вы, может, слышали: у нас в верхах появился новый помощник министра по фамилии Квинн. Энергичный такой. Он желает с вами познакомиться и как можно быстрее. Если вы не в курсе — вдруг до вашего отдела математических вычислений новости еще не дошли, — он у нас теперь новая метла и метет тоже по-новому. Перешел сюда из министерства обороны. Прямо скажем, не фонтан, но что поделать.

Что же это она такое несет? Разумеется, он был в курсе таких новостей. Он же читает газеты. И вечерние выпуски новостей тоже не пропускает. Фергус Квинн, член парламента, известен миру как Ферги. Шотландец, скандалист, интеллектуал-выскочка из когорты новых лейбористов. Перед камерами криклив, агрессивен и склонен к нагнетанию конфликтов. Мало того, он еще и называет себя “бичом в руках народа”, направленным против правительственных бюрократов. Похвальные намерения, особенно если глядеть на все это с должной дистанции. А вот если ты сам — правительственный бюрократ, перспективы сразу становятся не такими радужными.

– “Как можно быстрее” — это когда? — уточнил он. — Сейчас, что ли?

— Как мне кажется, именно это он и имел в виду, говоря “как можно быстрее”, — ответила Одри.

Приемная министра была пуста. Все сотрудники давно разошлись по домам. Дверь красного дерева, толстая и надежная, была приоткрыта. Постучать и подождать, пока позовут? Или постучать и войти? Он выбрал какой-то промежуточный вариант.

— Да не стойте там, — послышался голос. — Заходите и закройте за собой дверь.

Он вошел внутрь.

На молодом энергичном министре оказался тесный темно-синий смокинг. Он стоял перед мраморным камином, в котором ярко-красная фольга имитировала горящие угли, и прижимал к уху мобильный телефон. В реальности он оказался таким же, как и в телевизоре: плотным, с бычьей шеей, короткими рыжими волосами и быстрыми, жадными глазками на лице типичного боксера.

За ним возвышался трехметровый портрет восемнадцатого века с изображением какого-то государственного чина в лосинах. Перенервничав, он невольно принялся сравнивать двух столь разных на первый взгляд господ. Хотя Квинн то и дело заявлял о своей близости к народу, в его повадках сквозил такой же высокомерный снобизм, что и у мужчины с портрета. Оба стояли, перенеся вес на одну ногу и отведя в сторону согнутое колено другой. Может, энергичный молодой министр тоже хочет развязать войну с гнусными лягушатниками? Или осадить глупых улюлюкающих мужланов, жаждущих крови? Но министр не сделал ни того, ни другого. Слегка улыбнувшись своему посетителю, он коротко бросил в трубку:

— Я тебе перезвоню, Брэд. — И, закончив звонок, энергично потряс его руку.

Захлопнув дверь, Квинн запер ее и повернулся к нему.

— Мне говорили, что вы один из самых опытных наших работников, — сказал он мягким голосом с тщательно выпестованным центральным диалектом, внимательно оглядев с ног до головы посетителя. — Хладнокровный, скрытный, неразговорчивый. Двадцать лет работали за границей. Были у вас свои взлеты и падения, как, впрочем, у любого из нас. Ну как, соответствует такое описание истине?

— Пожалуй, даже чересчур лестно, — ответил он озадаченно, пытаясь сообразить, кто же мог наговорить такого министру.

— Но сейчас вы привязаны к дому из-за пошатнувшегося здоровья супруги и фактически сидите без дела.

— Это только последние несколько лет, господин министр, — ответил он, возмутившись про себя этим его “сидите без дела”. — И, кстати сказать, в данный момент я вполне волен ехать, куда пожелаю, — добавил он.

— А чем конкретно вы сейчас занимаетесь, не напомните?

Он уже открыл было рот, чтобы выдать министру бесконечный перечень жизненно важных дел, которыми он занимался на службе, когда тот махнул рукой:

— Работали ли вы когда-нибудь непосредственно на разведку? — спросил он.

— В каком смысле “непосредственно”, господин министр?

— Ну, знаете. Тайные агенты, шпионаж. “Рыцари в плаще и со шпагой”.

— Нет, плащом и шпагой пользовался лишь как потребитель, — неловко пошутил он. — Изредка. И никогда не стремился изменить такое положение дел, если вы это хотели узнать, господин министр, — добавил он.

— Даже когда служили за границей?

— Увы, как правило, все зарубежные назначения предполагают должности экономической, коммерческой либо консультационной направленности, — перешел он на канцелярский, архаичный язык, как делал всегда в стрессовых ситуациях. — Разумеется, изредка приходилось сталкиваться и с отчетами под грифом “Секретно”. Но, спешу вас заверить, никаких сверхсекретных данных мне не встречалось. Вот, собственно, и все.

Но министра, похоже, недостаток оперативного опыта совершенно не расстроил, а напротив, даже воодушевил.

— Это делает вас надежным работником.

— Можно и так сказать, — скромно отозвался он.

— А борьбой с терроризмом не приходилось заниматься?

— Боюсь, нет.

— Но вам ведь это все не безразлично?

— Что именно, господин министр? — вежливо уточнил он.

— Процветание и благополучие нашей страны. Безопасность сограждан, в какой бы точке мира они ни находились. Важнейшие ценности, незыблемые даже в самые тяжелые времена. Наше культурное наследие.

— Ну, мне кажется, это само собой подразумевается, разве нет? — пробормотал он, чувствуя противный холодок где-то глубоко в животе.

А министр, ничуть не смущенный излишним пафосом собственных речей, продолжил:

— Значит, если бы я сказал, что вам предстоит выполнить чрезвычайно деликатное задание, предполагающее обезвреживание террористов, которые намереваются вероломно напасть на нашу родину, вы не отказались бы нам помочь? Верно?

— Напротив. Я бы… — замялся он.

— Что?

— Чувствовал себя польщенным. Даже гордился бы такой честью. И, конечно, немало бы удивился.

— Чему же тут удивляться?

— Господин министр, конечно, это не мне решать, но почему вы выбрали меня? Уверен, что в ведомстве достаточно людей, обладающих нужным вам опытом.

Изящно ступая, министр подошел к эркерному окну и, склонив голову набок, принялся изучать песок на плац-параде конной гвардии, золотившийся в лучах заходящего солнца.

— А если бы я к тому же добавил, что вы до скончания дней своих ни словом, ни делом, ни намеком не должны раскрывать того факта, что подобная контртеррористическая операция даже просто планировалась, не говоря уж о том, что она была осуществлена… Это оттолкнуло бы вас?

— Господин министр, если вы считаете меня подходящим для такой службы, я буду лишь счастлив приступить к выполнению задания, в чем бы оно ни заключалось. Кроме того, поспешу вас заверить: я буду чрезвычайно осторожен и осмотрителен.

Цветистые обороты говорили о том, что он крайне раздражен необходимостью доказывать свою верность отчизне.

Министр все так же маячил перед окном.

— Не буду кривить душой, — заявил он, обращаясь к собственному отражению. — Ситуация такова, что нам осталось навести еще пару, так сказать, мостов. Нужно получить зеленый свет от очень и очень серьезных людей вон оттуда, — кивок в сторону Даунинг-стрит. — Как только все это устроится, вы станете моими ушами и глазами. Будьте объективны, думайте головой и не подслащивайте пилюлю. Никаких этих ваших дипломатических уверток и хитростей. Мне это не нужно. Совсем. Описывайте ситуацию так, как есть, без прикрас. Мне необходим хладнокровный взгляд опытного, надежного сотрудника. Понимаете меня?

— Да, господин министр, разумеется. — Собственный голос донесся до него словно издалека.

— У вас в семье есть еще Полы?

— Что, простите?

— Боже правый. По-моему, несложный вопрос. У вас в семье кто-нибудь еще носит имя Пол? Да или нет? Может, у вас брат Пол или отец. Откуда мне знать?

— Нет, господин министр. Кроме меня, никаких Полов у нас нет.

— А Полины среди женской части есть? Или Полетты?

— Нет, точно, нет.

— А что насчет Андерсонов? Такие не водятся? Может, девичья фамилия мамы была Андерсон?

— Нет, господин министр, насколько мне известно, нет.

— Вы ведь в неплохой физической форме, верно? Прогулка по пересеченной местности вас не доконает?

— Нет, что вы. Я часто гуляю и много вожусь в саду, — опять словно откуда-то издалека послышался его ответ.

— Ждите звонка от человека по фамилии Эллиот. Если он позвонит, значит, вы в деле.

— А не подскажете, Эллиот — это его настоящая фамилия или псевдоним? — спокойно, словно беседуя с известным психом, уточнил он.

— Да откуда мне знать, черт вас подери? Он секретный агент, работает под эгидой организации, известной как “Общество этических результатов”. Организация эта существует не так давно, но они уже успели себя здорово зарекомендовать. Лучше их в интересующей нас области не работает никто, я узнавал.

— Простите, господин министр, о какой именно “области” вы говорите?

— Об охране частных предприятий. Вы что, в берлоге последние десять лет проспали? Если вы не заметили, сейчас все ринулись в корпоративный сектор. Профессиональная армия теперь никому не нужна. Полно чиновников, снабжение отвратительное, на каждых шесть солдат по начальнику. А сколько на это уходит денег! Не верите — попробуйте хоть пару лет порулить министерством обороны.

— О, конечно, я вам верю, — придя в ужас от такого уничижительного описания британской армии, все же поддакнул он.

— Вы ведь, вроде, дом продаете, да? — сменил тему министр. — В Харроу или где-то в тех краях.

— Верно, в Харроу, — уже ничему не удивляясь, подтвердил он. — В Северном Харроу.

— Что, деньги нужны?

— Нет-нет, что вы, совсем нет! — воскликнул он, радуясь возможности хоть на секунду вернуться к делам житейским и простым. — У меня кое-какие сбережения есть, да и жена недавно получила скромное наследство, ей даже домик в деревне перешел. Мы подумывали продать дом, в котором сейчас живем, пока рынок еще держится, а потом уж решим, куда переехать.

— В общем, Эллиот скажет, что хочет купить ваш дом в Харроу. О том, что он из “Этических результатов”, говорить не будет. Мол, просто увидел рекламу вашего домика у своего риэлтора, дом ему понравился, но есть пара вопросов, которые он хотел бы обсудить. Он предложит вам место и время для встречи. И вы согласитесь на любую его дату, как бы неудобно это ни было. Ничего уж не поделаешь — так эти господа работают. Ну как, вопросы еще есть?

Он удивился: разве он задал министру хоть один вопрос?

— Ну а пока живите обычной жизнью, — продолжал министр. — О нашей встрече никому ни слова. Ни на работе, ни дома. Поняли?

Нет, подумал мужчина. Ничегошеньки я не понял. Но вместо того, чтобы высказать эту мысль, он лишь со всей возможной искренностью ответил “да”. Остаток этого пятничного вечера он провел, как обычно, в клубе на улице Пэлл-Мэлл. Как он добрался до дома, он помнил уже очень смутно.

Пол Андерсон сидел, согнувшись над компьютером. В соседней комнате оживленно болтали его супруга и дочь, и он наконец решился открыть “Гугл” и ввести в строку поиска “Общество этических результатов”. Возможно, вы имели в виду: Акционерная компания “Этические результаты”, город Хьюстон, штат Техас?

За неимением другой информации Пол согласился почитать и про акционерную компанию из Хьюстона.

Под текстом значился адрес электронной почты и номер почтового ящика в Хьюстоне. Для запросов, которые Марлон собирался хранить в строжайшем секрете, был указан бесплатный телефон[2]. Ни одного имени — ни директоров, ни консультантов или уникальных геополитических экспертов — указано не было. Эллиотов на сайте тоже не значилось. “Этические результаты” подчинялись международной корпорации “Спенсер Харди Холдингс”, в круг интересов которой входили нефтедобыча, выращивание пшеницы, лесозаготовки, скотоводство, недвижимость и некоммерческая деятельность. Та же корпорация содержала несколько евангелических фондов, церковно-приходских школ и миссионерских организаций.

Для получения дополнительной информации об “Этических результатах” требовалось ввести предварительно полученный код. У Пола такого кода не имелось, и, чувствуя себя воришкой, украдкой пробравшимся в чужой дом, он закрыл сайт.

Прошла неделя. И утром после завтрака, и на работе, и вечером, возвращаясь домой, он изображал из себя нормального человека, как ему было велено, и ждал звонка, который мог поступить, а мог и нет, а мог раздаться в самый неожиданный момент — так, конечно же, и произошло однажды рано утром, когда его жена крепко спала после своих лекарств, а он, в клетчатой рубашке и вельветовых штанах, мыл оставшуюся от ужина посуду и размышлял, а не привести ли ему наконец в порядок лужайку на заднем дворе.

Тут-то и зазвонил телефон.

— С добрым утречком! — жизнерадостно провозгласил в трубку Андерсон, и ему ответил не кто иной, как Эллиот, который, как это ни странно, и впрямь заявил, что увидел в витрине агентства недвижимости фотографию их дома и намерен теперь его купить.

Вот только представился он не Эллиотом, а, скорее, Иллиотом — сказывался южноафриканский акцент.

Интересно, входит ли Эллиот в международную команду потрясающих и уникальных экспертов по геополитике? Вполне возможно, хотя и не очевидно. Спустя каких-то полтора часа оба мужчины уже сидели в голом офисе, расположенном в убогом переулочке неподалеку от Паддингтон-стрит Гарденс. Эллиот, с накачанными мускулами, оливкового цвета кожей и испещренным оспинами лицом, явился на встречу в скромном костюме и полосатом галстуке с маленькими парашютиками. Холеную левую руку украшали три крупных перстня, бритая голова ослепительно сияла, а цепкий взгляд бесцветных глаз то внимательно изучал собеседника, то возвращался к осмотру мрачных стен. Слова он выговаривал столь тщательно, что сразу становилось ясно: в школе ему не раз ставили “отлично” за произношение и грамотность речи.

Эллиот вытащил из тумбочки почти новый британский паспорт и, послюнив палец, быстро перелистал странички.

— Манила, Сингапур, Дубай. Это всего лишь малая часть тех славных городов, где вы побывали, участвуя в разнообразных конференциях и съездах ученых-статистиков. Вам все понятно, Пол?

Полу все было понятно.

— Если вдруг в самолете к вам пристанет какой-нибудь любопытный, которому позарез нужно будет узнать, чего вы забыли в Гибралтаре, скажете ему, что там организуют очередную конференцию. Если не отстанет — смело посылайте куда подальше. На Гибралтаре базируется огромное количество интернет-казино, и не все их них абсолютно легальны. И владельцы этих казино не любят, когда их подчиненные без спроса открывают рот. Кстати, Пол, хочу вас спросить и надеюсь на честный и прямой ответ: у вас есть какие-либо вопросы или сомнения касательно вашей легенды?

— Знаете, Эллиот, кое-какие сомнения все же есть, хотя, конечно, совсем небольшие, — помявшись, признался Андерсон.

— Пожалуйста, Пол, не стесняйтесь, говорите.

— Понимаете, будучи британцем — и сотрудником дипслужбы, повидавшим мир, — въезжать на британскую территорию, изображая из себя другого британца… Это, как бы поточнее выразиться… как-то ненадежно, мягко говоря.

Эллиот, не мигая, уставился на него маленькими круглыми глазками.

— Может, — продолжал Андерсон, — мне поехать под своим именем? Рискнуть, так сказать? Ведь понятно, что мне надо будет сидеть тише воды, ниже травы. Но если, несмотря на все наши точнейшие расчеты и предосторожности, я все-таки столкнусь с кем-то, кого знаю — вернее, кто знает меня, — что тогда? А так я мог бы оставаться самим собой. Вместо того чтобы…

— Вместо чего же, Пол? — перебил его Эллиот.

— Ну, вместо того чтобы изображать из себя фальшивого статистика Пола Андерсона. Да кто, зная меня, поверит в такую чушь? Нет, ну правда, Эллиот. — Он почувствовал, что краснеет. — Да у правительства Ее Величества огромная военная база на Гибралтаре, не говоря уж о довольно крупном представительстве министерства иностранных дел и чудовищных размеров радиостанции перехвата. Да, и это я еще не упомянул учебный лагерь спецназа. Если мы хоть в чем-то просчитаемся и кто-нибудь вдруг полезет ко мне обниматься, уверяя, что я его давний, запропастившийся неизвестно куда дружочек, всё! Пиши пропало, мы погорим. Да и вообще — я ведь ни черта не смыслю в статистике. Ни в коей мере не ставлю под сомнение вашу компетенцию, Эллиот. И, разумеется, сделаю так, как мне будет велено. Но все же это как-то странно.

— Это все, что вас беспокоит, Пол? Больше ничего? — услужливо поинтересовался Эллиот.

— Да. Конечно. Разумеется. Просто хотел объяснить свою позицию. — Он уже сожалел, что вообще открыл рот. Но нельзя же вот так взять и просто наплевать на всякую логику?

Эллиот облизал губы, нахмурился и подчеркнуто внятно произнес:

— Пол, поймите, на Гибралтаре всем плевать, кто вы такой на самом деле. Пока вы не высовываетесь и предъявляете по требованию британский паспорт, вы никому не интересны. Тем не менее именно вы окажетесь на линии огня, если события начнут развиваться по наихудшему из возможных сценарию. Готовиться к этому — моя прямая обязанность. Давайте чисто гипотетически представим, что операция завершится совершенно непредвиденным образом, неожиданным даже для экспертов планирования, к коим я имею счастье себя относить. Люди начнут задавать вопросы. А не замешан ли тут тайный агент? А не был ли им тот странный тип по фамилии Андерсон, который целыми днями и ночами сидел в номере за книжками? И где же нам его найти? Это на островке-то размером с плевок. На вашем месте, если бы вдруг так все и произошло, я радовался бы, что на самом деле я никакой не Андерсон. Ну что, теперь довольны, Пол?

Счастлив, как молодожен в день свадьбы, Эллиот, хотел сказать он. Работа непривычная, все это похоже на какой-то сон, но я с вами, я вас полностью поддерживаю, не переживайте. Но, заметив, что Эллиот выглядит весьма раздраженным, он испугался, что так и не начавшийся инструктаж окончится на совсем уж печальной ноте, и решил сменить тактику.

— Ну а где же во всей этой схеме отведено место для такого высококвалифицированного специалиста, как вы, Эллиот? Уж простите за любопытство, — дружелюбно поинтересовался он.

Эллиот расплылся в самодовольной улыбке:

— Как хорошо, что вы спросили, Пол. Я — человек военный, так сказать, солдафон. У меня за плечами войны и большие, и маленькие. Служил в основном в Африке. Во время одного из таких приключений я и познакомился с человеком, чьи связи в мире разведки поражают, даже ошеломляют. Агенты этого поистине удивительного человека разбросаны по всему миру, они с готовностью и радостью работают на него, зная, что он использует собранные ими сведения только на благо принципов демократии и свободы. Между прочим, операция “Дикая природа”, в детали которой я собираюсь вас посвятить, — его детище.

Разумеется, выслушав такой вдохновенный панегирик, Андерсон не смог не задать очевидный подхалимский вопрос:

— Могу ли я поинтересоваться, как же зовут такого замечательного человека?

— Пол, теперь вы — член нашей большой и дружной семьи. Поэтому я без всякого промедления могу с гордостью и по большому секрету сообщить вам, что основателем и инициатором “Этических результатов” является мистер Джей Криспин.

В Харроу он вернулся на черном такси.

“С этой самой минуты не выкидывайте никаких чеков”, — велел ему во время разговора Эллиот. И Андерсон послушно стребовал с таксиста чек.

Дома залез в “Гугл”, ввел в поисковую строку “Джей Криспин”.

Джей, девятнадцатилетняя официантка из Пэйнтона, Девон.

Дж. Криспин, изготовитель шпона, начал свою карьеру в 1900 году в городе Шордитч.

Джей Криспин: прослушивания для моделей, актеров, музыкантов и танцоров.

А про Джея Криспина, основателя “Этических результатов” и инициатора операции “Дикая природа”, — ни слова.

Высунувшись в очередной раз из гигантского окна своей отельной камеры, он, постоянно напоминая себе, что его зовут Пол, извергнул поток бессмысленных ругательств: гребаные уроды, ублюдки. Подумав, добавил еще пару уродов, нацелив их скоростным речитативом во все еще молчащий телефон на кровати, завершил атаку грозным требованием — да звони, сраный ты кусок пластмассы, звони уже! — и обнаружил, что, то ли в его воображении, то ли в реальности, этот самый кусок пластмассы громко и омерзительно чирикает “диддли-ди, диддли-до, диддли-диддли-да-да-да”.

Не веря своим ушам, Андерсон застыл на месте. Этого просто не может быть. Наверное, это бородатый грек из соседнего номера опять поет в душе. Или озабоченная парочка сверху — пыхтящий мужик и его стонущая партнерша. Наверное, у меня галлюцинации.

Ему вдруг чудовищно захотелось провалиться в сон, а проснуться, только когда все это уже кончится. Но, не успев додумать эту мысль, он бросился к кровати, схватил телефон и, поднеся его к уху, замер, не смея произнести ни слова.

— Пол? Алло, Пол, ты меня слышишь? Это я, Кирсти! Помнишь меня?

Кирсти, которую он никогда не видел, была его временным телохранителем. Он судил о ней по ее голосу, дерзкому и властному, а о внешности лишь гадал. Иногда ему казалось, что он уловил в ее речи легкий намек на австралийский акцент — в пару к южноафриканскому акценту Эллиота. Иногда пытался представить, какое же тело прилагается к такому голосу. Иногда — а есть ли вообще у этого голоса тело.

Сейчас он уловил в ее напряженном голосе нотки, подсказывающие, что хороших вестей ждать не стоит.

— Как там тебе сидится, Пол, ничего?

— Вполне, Кирсти. Надеюсь, и у тебя все в порядке?

— Готовишься к очередной ночной вылазке? Поохотишься с фоторужьем на совушек?

Для идиотской легенды Полу Андерсону придумали даже хобби — орнитологию.

— Придется с этим повременить, — сказала Кирсти. — Планы изменились, сегодня начинаем. Пять часов назад “Розмари” покинула порт и направилась к Гибралтару. Аладдин забронировал для своих гостей китайский ресторан около причала Квинсвей, у них там будет что-то вроде вечеринки. Запустит гостей, а потом смоется. Встреча с Игроком назначена на двадцать три часа тридцать минут. Как ты смотришь на то, чтобы я забрала тебя из отеля ровно в двадцать один? Девять вечера и ни минутой позже. Ясно?

— А когда я встречусь с Джебом?

— Как только это станет возможно, Пол, — сухо, как и всегда при упоминании Джеба, ответила Кирсти. — Мы уже обо всем договорились. Джеб тебя дождется. Ты оденься, как будто собираешься наблюдать за птицами. И ни в коем случае не освобождай номер в отеле. Тут у нас разногласий нет?

Разногласий не было — ни сейчас, ни два дня назад, когда это обсуждали впервые.

— С собой возьмешь паспорт и кошелек. Остальные вещи аккуратно упакуй, но оставь в номере. Ключ от него положи на стойку администратора, как будто еще собираешься вернуться, но поздно вечером. И выйди на крылечко отеля, вместо того чтобы болтаться в лобби на глазах у любопытных тургрупп.

— Отличная мысль. Так и сделаю.

И это тоже уже было оговорено.

— Выйдешь на улицу, ищи синий джип “Тойота”. Совсем новый. Под лобовым стеклом со стороны пассажирского сиденья увидишь красную табличку “Конференция”.

В третий раз после его приезда Кирсти потребовала сверить часы. Андерсон думал, что это на редкость бессмысленное занятие, пока однажды не заметил, что и сам постоянно сверяет часы с будильником на прикроватном столике. До выхода остался час пятьдесят две минуты.

Кирсти распрощалась и повесила трубку. Он вновь оказался в одиночестве. Неужели это происходит со мной? Да, дорогой друг, так оно и есть. В твои руки доверили важное дело, а ты сидишь весь потный от страха.

Он растерянно глядел вокруг, в очередной раз осматривая свою тюрьму, ставшую ему домом. Везде валялись книги, которые он привез с собой и так и не открывал. Работа Саймона Шамы, посвященная французской революции, заметки Монтефиоре об Иерусалиме — обе книги в других обстоятельствах он проглотил бы залпом. Указатель по средиземноморским птицам, который ему всучили. И наконец, самый главный его враг в этом номере: Стул, Воняющий Мочой. После того как кровать оказалась непригодной для сна, он полночи просидел на этом самом стуле. Может, посидеть еще? В стотысячный раз пересмотреть “Разрушителей плотин”? Хотя, наверное, “Генрих V” с Лоуренсом Оливье в главной роли больше подходит для умасливания богов войны и превращения его в стойкого оловянного солдатика. Или можно чуток взбодриться, включив порнушку про монахинь. Так сказать, разогнать кровь.

Распахнув дверцы хлипкого шкафа, он вытащил зеленый чемодан на колесиках, обклеенный бирками из аэропортов и по легенде принадлежащий Полу Андерсону, и принялся упаковывать вещи, составляющие всю фальшивую личность этого непоседливого статистика и любителя птиц. Закончив с багажом, он уселся на кровать и поставил на подзарядку свой шпионский телефон — его постоянно терзал неотвязный страх, что в самый неподходящий момент мобильник разрядится.

В лифте немолодая пара в зеленых свитерах спросила, не из Ливерпуля ли он. Увы, ответил он, не из Ливерпуля. Тогда, наверное, он приехал с одной из групп? И вновь он покачал головой: к какой же группе он может принадлежать, по их мнению? Но к тому моменту, как он задал этот вопрос, парочка, услышав его аристократический выговор и разглядев эксцентричный наряд, решила оставить его в покое.

Спустившись на первый этаж, он вышел в холл, полный бубнящих и галдящих представителей рода человеческого. Сквозь слои зеленых гирлянд и шариков пробивался яркий свет вывески, сообщавшей, что нынче день Святого Патрика. Неподалеку кто-то выдавливал из аккордеона звуки традиционных ирландских песен. Повсюду плясали дородные парочки в зеленых шапочках с эмблемами “Гиннесса”. Какая-то нетрезвая мадам в съехавшей набекрень шляпке схватила его за голову, поцеловала в губы и заявила, что он — тот еще милашка.

Работая локтями и извиняясь, Андерсон пробрался наконец на улицу, где дожидалась такси целая толпа. Он сделал глубокий вдох, уловив аромат сена и меда, смешанный с вонью выхлопных газов. Над головой сквозь облака пробивался свет средиземноморских звезд. Андерсон оделся, как ему было велено: не забыл ни про крепкие башмаки, ни про теплый анорак — ведь ночью, Пол, у нас довольно зябко. А во внутреннем кармане анорака, поближе к сердцу, лежал сверхтехнологичный шпионский мобильник, укромно спрятанный за молнией. Он приятной тяжестью давил на левый сосок, но все-таки Андерсон то и дело тянулся к карману рукой, ощупывая, не пропал ли телефон.

К череде подъезжающих машин присоединился блестящий джип “Тойота” — и впрямь синий, с красной табличкой “Конференция” под лобовым стеклом. Внутри сидели двое — белый водитель, молодой и в очках, и белая же девушка, хрупкая и изящная. Выгнувшись, как завзятый яхтсмен, она открыла боковую дверь.

— Вы Артур, да? — крикнула она. В ее голосе чувствовался сильный австралийский акцент.

— Нет, вообще-то я Пол.

— Ах да, Пол! Точно. Извините. Артура мы на следующей остановке забираем. Я Кирсти, — представилась она. — Рада знакомству, Пол. Залезайте!

Эта путаница входила в разработанный план действий — перестраховка, конечно, но пусть. Андерсон забрался внутрь. На заднем сиденье он оказался один. Дверь захлопнулась, и джип, лавируя, проехал сквозь белые ворота и свернул на галечную дорогу.

— А это Ханси, — бросила через плечо Кирсти. — Ханси — один из нашей команды. Всегда на страже. Да, Ханси? Это у него девиз такой. Не хочешь поздороваться, а, Ханси?

— Добро пожаловать к нам на борт, Пол, — ответил Ханси-всегда-на-страже, не повернув головы. По выговору было не понять, откуда он — то ли из Америки, то ли из Германии. Война стала делом поистине интернациональным.

Мимо проплывали высокие каменные стены, и Андерсон жадно осматривался вокруг, ловя каждый звук. Из джаз-клуба донесся обрывок мелодии; на дворе пара толстяков-англичан большими глотками осушала бутылки из магазина беспошлинной торговли; у тату-салона выставили манекен в джинсах с низкой талией, весь испещренный узорами; в витрине парикмахерской рекламировали прически из шестидесятых годов; старичок в ермолке и бабочке выгуливал малыша в коляске; а в магазине сувениров выставили на продажу статуэтки грейхаундов, танцовщиц фламенко, Иисуса и его апостолов.

Кирсти обернулась и принялась изучать его в свете проезжающих мимо машин. Ее скуластое лицо усыпали веснушки, заметные даже на шее. Короткие темные волосы убраны под панамку. Никакого макияжа. Глаза безразличные — во всяком случае, когда глядят на него. Рассматривая его, девушка оперлась подбородком о согнутый локоть. Определить, что у нее за фигура, Андерсон не смог из-за мешковатой охотничьей куртки.

— Все оставил в комнате, как мы и договаривались? — спросила она.

— Да, все упаковал и оставил, — подтвердил он.

— Включая книжку про птиц?

— Включая книжку про птиц.

Машина скользнула в темный переулок. Потертые занавески, облезлая штукатурка, граффити “Бриты, убирайтесь домой”, и вот они вновь в ярких огнях города.

— Из комнаты не выезжал? По забывчивости, например?

— В лобби была жуткая давка. Даже если бы я захотел съехать, мне это не удалось бы.

— А ключ от номера?

У меня в кармане, черт вас побери. Чувствуя себя полным идиотом, Андерсон вложил ключ в протянутую ладонь Кирсти. Та передала ключ водителю.

— Мы тут немножко покатаемся, хорошо? Эллиот велел показать тебе тут все, чтобы у тебя было представление об этих местах.

— Хорошо.

— Мы сейчас направляемся к Аппер Року. По пути заедем на пристань Квинсвей. Там сейчас как раз пришвартована “Розмари”, уже где-то с час. Понятно?

— Понятно.

– “Розмари” встала на место “Аладдина” — там под него выделен специальный причал. Никому, кроме “Аладдина”, там стоять не разрешается. У его хозяина в колонии полно недвижимости. Он сам еще на борту “Аладдина”, как и его гости — те все пудрят носики и никак не соберутся с силами, чтобы выбраться на берег и посетить шикарный китайский ресторанчик. Сейчас все косятся на “Розмари”, так что и ты не стесняйся, рассмотри ее повнимательнее. В конце концов, закон не запрещает пялиться на яхту за тридцать миллионов долларов.

Наверное, его охватил азарт погони. Или же он обрадовался, что наконец выбрался из своей камеры? Или просто вдруг понял, что ему представится возможность послужить родине. Как бы то ни было, но при взгляде на результаты многовековых завоеваний Британии его вдруг охватило сильнейшее чувство гордости за свою страну. Мимо проплывали памятники великим адмиралам и генералам, огромные пушки, редуты, бастионы, покореженные знаки, которые указывали стоическим британским солдатам путь к ближайшему бомбоубежищу. Перед резиденцией губернатора стояли на посту солдаты-гуркхи со штыками наготове, по улицам бродили полицейские-бобби в мешковатой униформе, огромные плакаты в духе Оруэлла провозглашали о скором открытии новой штаб-квартиры и причала в Олд Боатхаус для Королевского полка Гибралтара. Андерсон чувствовал себя как дома. Даже отвратительные на вид забегаловки, уродующие элегантные испанские фасады домов и подающие рыбу с картошкой, грели ему душу.

Яркой вспышкой промелькнули мимо освещенные военные мемориалы — сначала британский, потом американский. Затем — добро пожаловать в Оушн Вилладж, застроенный ад из многоквартирных домов с балкончиками из синего стекла, призванного имитировать океанские волны. Машина свернула к частной огороженной территории и въехала в ворота прямо мимо пустой будки охранника. Внизу виднелся лес белых мачт, вылизанная часть наплывного моста, предназначенного для официальных церемоний, рядок магазинчиков и китайский ресторан — тот самый, который был забронирован для гостей “Аладдина”.

А в море во всем своем великолепии возвышалась “Розмари”, подсвеченная тысячей огней. В окнах на средней палубе свет не горел, зато весь салон был как на ладони — внутри за пустыми столами сидели, согнувшись над чем-то, плотные мужчины. А внизу, у подножия золотого трапа, в изящной моторной лодке стояли двое юношей в белой униформе, дожидаясь, когда же можно будет переправить Аладдина и его гостей на берег.

— Аладдин — нечистокровный поляк, принявший ливанское гражданство, — поучал Эллиот в тесной комнатушке в Паддингтоне. — И я такого поляка обхожу стороной за семь миль, так сказать. Аладдин — самый беспринципный торговец смертью на всей нашей несчастной планете. Кроме того, он еще и лучший друг и наставник для любого отребья со всего света. Насколько мне известно, сейчас у него основной груз — “пузырики”.

“Пузырики”?

— По последним данным, как минимум двадцать штук. Буквально только что с завода, крайне надежные и смертоносные.

Андерсон дал Эллиоту вволю порадоваться собственному остроумию.

– “Пузырики”, — наконец изволил объяснить тот, — переносные зенитно-ракетные комплексы. ПЗРК. Сокращение такое. Эти новые ПЗРК настолько легкие, что их может поднять даже ребенок. Ну и гражданские самолеты они сбивают просто на раз. Такие вот “пузырики”. Та еще дрянь.

— Эллиот, а что же, на Аладдине будут эти твои ПЗРК? Прямо тем вечером? На борту “Розмари”? — Андерсон решил прикинуться ничего не понимающим дурачком. Судя по всему, такое поведение Эллиоту нравилось больше всего.

— Надежные и строго засекреченные источники нашего босса сообщают, что вышеупомянутые ПЗРК — лишь часть груза. Помимо них, Аладдин везет на продажу противотанковые, ракетные и штурмовые винтовки из арсеналов самых разных стран. Аладдин, прямо как в сказке, прячет свои сокровища в пустыне. Оттуда и прозвище. Местонахождение оружия он сообщает только тому, кто предложит самую высокую цену, и только тогда, когда получает деньги. На этот раз он собирается торговать с самим Игроком. Спрашиваешь, зачем Аладдину встречаться с Игроком? Чтобы обсудить условия сделки, конечно же, — договориться, что оплата будет производиться в золотых слитках и что оружие можно будет осмотреть до непосредственной передачи денег.

Пристань осталась позади. “Тойота” крутилась на круговой развязке с высаженными в центре пальмами и клумбами анютиных глазок.

— С мальчиками-девочками все в порядке, мы на месте, — монотонно бубнила в телефон Кирсти.

Мальчики? Девочки? Наверное, я что-то пропустил, удивился Андерсон. Он спросил у Кирсти, о ком это она.

— В ресторане восемь наших человек сидят за двумя столиками, ждут пассажиров “Аладдина”. Еще две парочки прогуливаются по улице. Плюс одно такси и двое мотоциклистов — это чтоб проследить за ним, когда он ускользнет из ресторана, — перечисляла Кирсти скучающим голосом, словно маленькая девочка, которой давно уже не хочется играть в эту занудную игру.

Повисла гнетущая тишина. Она считает, что я тут с боку припека, решил Андерсон. Что меня, ничего не понимающего лопуха, впихнули в операцию ради соблюдения идиотских политических условностей. И что я только порчу ей жизнь.

— Когда я встречусь с Джебом? — уже не в первый раз за день спросил он.

— Я уже объясняла, что твой друг Джеб будет ждать тебя в назначенном месте в оговоренное время.

— Я тут только из-за Джеба, — слишком громко заявил он, начиная кипятиться. — Ни Джеб, ни его люди не начнут операцию без моего одобрения. Кажется, мы именно так договаривались?

— Да, Пол, мы в курсе. И Эллиот в курсе. Чем быстрее вы с Джебом встретитесь и начнете диалог, тем быстрее мы со всем тут разберемся и разъедемся по домам. Ясно?

Ему совершенно необходимо увидеть Джеба.

Машин вокруг стало совсем мало. Деревья казались приземистыми, небо — высоким и просторным. Он принялся считать достопримечательности, мимо которых они проезжали. Церковь святого Бернарда. Мечеть Ибрагим-аль-Ибрагим с минаретами, подсвеченными белым. Санктуарий Пресвятой Девы Марии Европейской. Он знал о них все — благодаря бесконечному перелистыванию засаленного отельного путеводителя. В море на якорях стояла целая армада грузовых кораблей.

— Наши морячки будут действовать под опекой плавбазы “Этических результатов”, — говорил ему Эллиот.

Небо над их головами внезапно сменилось тоннелем, но не простым: когда-то здесь была шахта, которую затем перестроили в бомбоубежище. Потолок поддерживали изогнутые балки, стены вырублены прямо в скале и укреплены шлакобетонными блоками. Сверху мелькали неоновые полоски подсветки — в такт с белой разметкой на дороге. С потолка свисали клубки черных проводов, на стене виднелся знак “Осторожно! Возможны обвалы”. В асфальте выбоины, по которым текут ручейки грязной воды. Металлическая дверь в стене тоннеля ведет Бог знает куда. Интересно, проезжал ли здесь сегодня Игрок? Может, он прячется за этой самой дверью, сжав в руке один из своих двадцати ПЗРК? В голове Андерсона опять зазвучал голос Эллиота:

— Игрок у нас — не просто большая ценность, Пол. Игрок, выражаясь словами мистера Джея Криспина, ценность космического масштаба.

Столбы мелькали мимо, пока они выбирались из недр тоннеля наружу. Выехав на дорогу, словно в другой мир, они оказались на дороге, вырезанной прямо в скале. Порывистый ветер налетал на машину. В небе появился месяц. “Тойота” ехала по самому краю обрыва. Под ними сверкали огнями жилые дома. Вдали темнели испанские горы. А на море все так же стояли грузовые корабли.

— Оставь только габариты, — велела Кирсти.

Ханси выключил передние фары.

— Сбавь скорость.

Под еле слышный шелест шин по бетону они прокатились чуть вперед. Вдруг в темноте дважды мигнул красный фонарик. Затем мигнул еще раз, уже ближе.

— Всё, тормози.

Машина остановилась. Кирсти распахнула заднюю дверь, и внутрь ворвались вихрь холодного воздуха и ровное гудение моторов, доносившееся со стороны моря. В долине подсвеченные луной облака стелились по ущельям и сигаретным дымом обвивались вокруг гребня горы. Из туннеля позади них выехала машина и, сверкнув фарами, умчалась вверх по дороге, оставив после себя непроглядную тьму.

— Пол, твой друг тут.

Не видя никаких друзей, он подался к открытой двери. Кирсти отодвинула свое сиденье вперед, и вид у нее был такой, что Андерсон сразу понял — она ждет не дождется, когда же он уже вылезет из машины. Ставя ноги на землю, он слышал вопли неугомонных чаек и стрекот сверчков. Из темноты показались руки в перчатках, принадлежавшие, как выяснилось, Джебу — невысокому человечку в вязаном подшлемнике на голове, с раскрашенными камуфляжной краской щеками и лампой на лбу, больше всего похожей на глаз циклопа.

— Как я рад тебя видеть, Пол, — негромко сказал Джеб напевным, как у всех валлийцев, говором. — Примерь-ка.

— Должен сказать, Джеб, и я чрезвычайно рад нашей встрече, — искренне признался Андерсон, забирая очки и пожимая руку Джебу. Он все такой же, как и раньше: подтянутый, спокойный, себе на уме.

— Как тебе отель?

— Та еще дыра. А у тебя какой?

— Современный до жути. Иди за мной след в след, медленно, тихо. Если увидишь, что начинается обвал, падай и закрывай голову.

Он что, шутит? Как бы то ни было, Пол улыбнулся. “Тойота” к этому моменту уже ехала вниз по дороге — работа сделана, всем спасибо, все свободны. Он нацепил очки, и мир окрасился всеми оттенками зеленого. Капли дождя, которые приносил ветер, падали на очки и тут же стекали вниз, словно кишки раздавленных жучков. Джеб карабкался вверх по холму. Шахтерский фонарик освещал ему путь — узенькую тропинку. Полу показалось, будто он опять бредет по куропаточьей пустоши за своим отцом, продираясь сквозь заросли утесника пять метров высотой. Вот только тут никакого утесника нет, лишь упрямые кусты песколюбки, так и вьющиеся вокруг коленей. Как говаривал его отец, отставной генерал: за кем-то ты идешь, кого-то ты ведешь. Джеб был именно таким человеком, за которым легко идти.

Постепенно подъем перестал быть таким крутым. Ветер то стихал, то принимался дуть снова, поднимая в воздух столп песка. Вдалеке послышался стрекот вертолета.

— Мистер Криспин обеспечит вам полную поддержку и прикрытие — с размахом, в истинно американском стиле, — вновь послышался у него в голове гордый голос Эллиота. — Вам даже не следует знать о масштабах его помощи, Пол. На протяжении всей операции будет использоваться лишь самое современное оборудование, в том числе и беспилотные разведывательные самолеты — техника в самый раз для его бюджета.

Холм вновь резко пошел вверх. Земля под ногами — наполовину камни, наполовину принесенный ветром песок. Один раз Андерсон наткнулся на болт, потом на кусок стальной удочки и швартов. Затем ему встретилась металлическая рыболовная сеть, через которую он с трудом перелез. Хорошо еще, что Джеб заранее предупредил о ней.

— Отлично справляешься, Пол, — сказал Джеб. — Ящериц не бойся, они на Гибралтаре не кусаются. Их тут почему-то зовут сцинками. Ты же человек семейный нынче, да? И кто же у тебя есть, Пол? Извини, если вопрос слишком личный.

— Жена. Дочка, — с трудом переводя дыхание, ответил он. — Дочь врачом работает. — И, только сказав это, выругался про себя: совсем забыл, что у Пола-то никаких детей нет. Ну и черт с ним. — А у тебя, Джеб?

— Тоже жена. И сын. Ему на следующей неделе пять стукнет. Замечательный парнишка, как, наверное, и дочка у тебя.

Позади них из туннеля выехала машина. Андерсон попытался было пригнуться, но стальная хватка Джеба удержала его на месте.

— Нас никто не заметит, если мы не будем двигаться, — объяснил он все тем же мягким голосом. — Мы уже поднялись на сто метров вверх, и подъем тут довольно крутой. Правда, я не сомневаюсь, что для тебя это все пустяки. Еще немножко пройдемся, и все, мы у цели. Там всего-то трое ребят да я.

Можно подумать, будто они и впрямь ничем опасным не занимались, а вышли на приятную прогулку.

Дорога, и правда, стала невыносимой — с крутой и заросшей травой тропинки осыпался скользкий песок, и опять они наткнулись на брошенную сеть, и Джеб стоял, протянув руку, на случай, если он оступится, но он не оступился. И вдруг все закончилось. Они дошли. Их встретили трое мужчин в боевом снаряжении и с радионаушниками, один повыше, двое других пониже. Они сидели на расстеленном брезенте, потягивали что-то из жестяных кружек и следили за мониторами. Можно было подумать, что они смотрят субботний футбол.

Убежище было сделано из стальной рамы очередной рыболовной сети. Стены — из охапок листьев и веток. Андерсон стоял всего в паре метров от укрытия, но, если бы Джеб не ткнул в него прямо пальцем, он бы, точно, спокойно прошел мимо, так ничего и не заметив. Мониторы крепились к концам обсадных труб — чтобы рассмотреть что-нибудь на экране, надо было вглядываться в глубь трубы. Сквозь крышу из листьев мерцали редкие звезды. Луна освещала оружие, о существовании которого Андерсон даже не подозревал. Вдоль одной из стен аккуратно выстроились в ряд четыре коробки с инструментами. Через узкую щель, замаскированную пышной листвой, просматривалась дорога, которая спускалась на побережье и море.

— Парни, это Пол, — представил его Джеб. — Наш человек в министерстве, — добавил он, перекрикивая ветер.

Мужчины по очереди отрывались от своих труб, стягивали перчатки и, слишком энергично пожав ему руку, представлялись:

— Дон. Добро пожаловать на нашу шикарную виллу, Пол.

— Энди.

— А я Коротышка. Приветик, Пол. Как тебе подъем, понравилось?

Разумеется, Коротышкой звали самого высокого из мужчин — как же иначе?

Джеб передал ему чашку чая, сладкого из-за сгущенки. Трубы с мониторами выходили в щель и обеспечивали отличный обзор всего побережья. Если взглянуть налево, там все так же темнели горы Испании, ставшие еще чуть ближе и больше. Джеб дал ему взглянуть на левую часть разделенного надвое монитора. Там безостановочно сменяли друг друга картинки скрытых камер, установленных на пристани, в ресторане и на расцвеченной огнями “Розмари”. Джеб переключился на вид скрытой камеры в ресторане, которую прикрепили к одежде одного из их людей. Камера оказалась установлена на уровне пола и показывала в данный момент важного толстяка лет пятидесяти в синем свитере и с безукоризненной прической. Толстяк сидел во главе длинного стола у эркерного окна и оживленно о чем-то беседовал со своими спутниками. Справа от него устроилась мрачная на вид брюнетка раза в два его моложе, с голыми плечами, глубоким вырезом, бриллиантовым колье и недовольной миной.

— Аладдин — тот еще придурок, — сообщил Коротышка. — Сначала обматерил по-английски главного официанта за то, что в меню нет лобстера. Теперь кроет на чем свет стоит свою подружку, уже по-арабски. И это при том, что сам — поляк. Вообще говоря, учитывая то, как она себя ведет, я удивлен, что она еще не в синяках ходит. Такой же норов крутой, как и у твоей, да, Джеб?

— Пол, подойди сюда на минутку.

Джеб положил руку ему на плечо и подвел к среднему монитору, на котором виды с воздуха перемежались снимками с земли. Наверное, работа того самого беспилотника, который был очень даже по карману мистеру Криспину. Или их сделал вертолет, что недавно шумел в облаках? На фотографии были домики, обшитые белым сайдингом и цепочкой тянущиеся вдоль края утеса. Их разделяли каменные ступеньки, которые спускались к пляжу — крошечному клочку песка в форме полумесяца, дальше переходящему в сплошные скалы. Фонари отбрасывали ярко-оранжевый свет. От домов к основной дороге шел съезд из щебенки. В домах было темно, на окнах — ни единой занавески.

Через бойницу просматривались те же самые дома.

— Тут все пойдет под снос, — негромко сказал Джеб. — Компания из Кувейта собирается построить тут казино и мечеть. Потому и дома стоят пустые. Директором этой самой компании служит Аладдин. И, судя по тому, что он втирает там своим гостям, сегодня он собирается на секретное совещание с застройщиком. Денег на этом проекте они зашибут немало. Если верить подружке Аладдина, всю прибыль они с застройщиком заграбастают себе. Сложно поверить, что у человека вроде Аладдина язык без костей, правда? Но он и впрямь тот еще болтун.

— Покрасоваться он любит, — объяснил Коротышка. — Типичный поляк.

— А что же, получается, Игрок уже ждет его в доме? — спросил Андерсон.

— Скажем так, Пол. Если он туда и приехал, то сделал это так, что мы его не заметили, — как всегда спокойно и размеренно ответил Джеб. — Снаружи мы его не видели. Внутри дома слежка не ведется — как нам сказали, это очень сложно осуществить. Невозможно оснастить жучками сразу двадцать домов, даже с современным оборудованием. Вполне может быть, что Игрок сидит в одном доме, а встречу они проводить будут в другом. Как знать? Поживем — увидим. А спешить не надо, особенно если имеешь дело с важной шишкой из Аль-Каиды.

Андерсон вспомнил, как витиевато описал этого же неуловимого Игрока Эллиот:

— Я бы сказал, Пол, что Игрок — эдакий джихадистский Алый Первоцвет[3], скрещенный с блуждающим огоньком с болота. Он не пользуется никакими прибамбасами — ни мобильниками, ни электронной почтой. Общается только лицом к лицу и прибегает к услугам разных посыльных — каждый раз ему помогает новый курьер.

— Он может напасть на нас в любой момент, Пол, — добавил Коротышка, видимо, чтобы его подколоть. — Спуститься с гор. Или подплыть на лодке со стороны Испании. Или попросту дойти до нас по воде аки посуху. Правильно, Джеб?

Джеб коротко кивнул в ответ. Коротышка и Джеб, самый высокий и самый низкий мужчины в команде. Противоположности и впрямь притягиваются.

— А еще он вполне мог бы проделать весь путь от Марокко прямо под носом береговой охраны, да, Джеб? Или напялить костюм от Армани и прилететь в “Клуб”[4]по швейцарскому паспорту. Или забронировать частный самолет — этот вариант я бы и сам выбрал. Только сначала заказал бы специальное питание у обворожительной стюардессы в мини-юбке. У Игрока денег куры не клюют. Так и наши суперисточники говорят. Верно, Джеб?

На фоне моря и ночного неба черным пятном темнели дома. Сереющий во тьме пляж, словно нейтральная полоса, окруженная скалами, подвергался нападению бурных волн.

— Сколько всего человек в лодке? — спросил Андерсон. — Эллиот как-то не уточнил.

— Восемь, — ответил Коротышка, выглянув из-за плеча Джеба. — Вместе с Игроком, которого они схватят, получится девять. Будем надеяться, — добавил он сухо.

— Заговорщики будут безоружны, Пол, — вновь зазвучал голос Эллиота. — До такой степени доверяют друг другу эти два ублюдка, представляешь? Никаких пистолетов, никаких охранников. Мы тихонько зайдем, схватим Игрока и уйдем, как будто нас там и не было. Ребята Джеба прикроют с земли, парни из “Этических результатов” — с моря.

Бок о бок с Джебом они смотрели в бойницу на освещенные грузовые суда. Затем Пол перевел взгляд на средний монитор. Один из кораблей стоял в сторонке от своих сотоварищей. С кормы свисал флаг Панамы. На палубе среди грузовых стрел мелькали фигуры людей. На воде у корабля болталась шлюпка с двумя моряками. Он все еще наблюдал за ними, когда в кармане вдруг начал пиликать идиотскую песенку его сверхсовременный шпионский мобильник. Джеб выхватил телефон и быстро отключил на нем звук.

— Пол, это вы? — послышался голос в трубке.

— Да, это Пол.

— Это Девятый. Слышите меня? Это Девятый, подтверждайте.

“А я буду Девятым, — вспомнил он торжественное заявление министра Квинна. Можно было подумать, тот возомнил себя библейским пророком. — Я, конечно, не Альфа — эти позывные закреплены за зданием, где будет находиться объект. Браво — позывные нашего местоположения. А Девятый — позывные для меня, вашего командира. Я буду поддерживать с вами связь посредством засекреченного телефона, в то время как остальные члены оперативной команды смогут общаться с вами через ПРП, что расшифровывается как «персональный радиопередатчик»”.

— Слышу вас хорошо, Девятый.

— Вы уже на месте? Да? Отвечайте кратко.

— Да.

— Хорошо. В точности опишите, что вы сейчас видите.

— Мы смотрим вниз на побережье, прямо на дома. Обзор отличный.

– “Мы” — это кто?

— Джеб, я и еще трое.

Министр замолчал, затем послышались приглушенные голоса.

— Вы не знаете, почему Аладдин все еще в ресторане? — вновь заговорил министр.

— Они слишком поздно приступили к ужину. Мы считаем, что он уйдет с минуты на минуту. Других сведений нет.

— А Игрока все не видно? Вы в этом уверены?

— Да, он пока не появлялся. Абсолютно точно.

— Даже если вам покажется… Даже если вы заметите какой-то мельчайший признак того, что он…

Разговор опять прервался. Это у Квинна такая манера речи или ПРП так работает?

— Сообщите мне немедленно, — продолжил министр. — Поняли? Мы видим то же, что и вы, но не так четко. А у вас — очки ночного видения. Да? У вас ведь очки ночного видения, — сказал явно раздраженный задержкой министр, — вы его видите, как днем!

— Да, совершенно верно. Как днем.

Дон поднял руку, призывая всех замолчать.

В центре города сквозь пробки пробивался минивэн с шашечками таксиста на крыше. Внутри был лишь один пассажир, на заднем сиденье. Одного взгляда на него было достаточно, чтобы понять: этот крупный, бойкий мужчина — Аладдин, поляк, вызывавший такое отвращение у Эллиота. Как и в ресторане, Аладдин прижимал к уху мобильник и оживленно жестикулировал свободной рукой.

Вдруг камера, снимавшая машину, закрутилась во все стороны, мигнула и погасла. Инициативу перехватил вертолет, направивший на минивэн столп света. Камера преследователей заработала снова. В верхнем левом углу мигал значок, изображавший мобильник. Джеб передал Полу наушник. Разговаривали два поляка, то и дело перемежая беседу взрывами хохота. Левая рука Аладдина, видимая в заднем стекле машины, описывала невероятные траектории. Мужские жизнерадостные голоса сменил голос переводчицы, явно не одобрявшей происходящее:

— Аладдин говорит со своим братом Йозефом из Варшавы, — сухо начала она. — Вульгарные типы. Обсуждают подружку Аладдина, ту самую женщину с корабля. Ее зовут Имельда. Аладдин говорит, что она ему надоела — слишком много болтает. Он собирается ее бросить. Приглашает Йозефа в Бейрут. Говорит, что оплатит ему поездку из Варшавы. Если Йозеф приедет в Бейрут, Аладдин познакомит его с девушками, которые будут счастливы с ним переспать. А сам Аладдин едет к своему другу — очень особенному, как он утверждает. К женщине, которая ему очень нравится. Она-то и заменит Имельду. Она не такая хмурая, и характер у нее более покладистый. И очень красивая грудь. Аладдин даже подумывает купить ей квартиру в Гибралтаре — хорошая новость для налоговой. Аладдин прощается, говорит, ему пора. Его ждет подружка, которая от него без ума. Он велел, чтобы она открыла ему дверь совершенно голой. Желает Йозефу спокойной ночи, вешает трубку.

Пару секунд все молчали, совершенно ошарашенные. Потом заговорил Дон:

— У него нет времени на перепихон! — с негодованием прошипел он. — Даже у него!

Ему вторил такой же разъяренный Энди:

— Такси свернуло не туда. Куда они едут и за каким хреном, спрашивается?

— На перепихон время всегда есть, — заметил Коротышка. — Если уж Борис Беккер успел обрюхатить телочку в раздевалке между сетами, то и Аладдин вполне может позволить себе оттянуться на пути к своему дружочку Игроку. Почему нет?

В чем они были правы, так это в том, что такси поехало явно не туда: вместо того чтобы свернуть направо, к тоннелю, минивэн ушел влево, обратно к центру города.

— Он знает, что мы за ним следим, — не веря своим глазам, простонал Энди. — Вот ведь дерьмо.

— Или же просто передумал, — предположил Дон.

— Чтобы думать и передумывать, нужны мозги, а их у него нет. Он же тупой, как пробка, — добавил Коротышка.

Монитор вдруг посерел, потом побелел, а затем окрасился в похоронный черный цвет:

Все дружно уставились на Джеба, который, понизив свой и так негромкий голос, мягко говорил в микрофон на груди:

— Эллиот, ты чего натворил? Мы-то думали, что Аладдин слишком жирный, чтобы так легко потерять его из вида.

Его голос, прерывистый и с помехами, эхом отозвался в передатчике Дона.

Послышались слова Эллиота, тихие, быстрые и недовольные:

— Там у них по пути пара жилых комплексов с подземными парковками. Нам кажется, что он заехал туда и пересел с одной машины на другую. Мы его ищем.

— Значит, он и впрямь понял, что мы у него на хвосте, — отметил Джеб. — Не лучший вариант, а, Эллиот?

— Может, понял, а может, решил на всякий случай перестраховаться. Будьте так любезны, отцепитесь от меня, понятно?

— Эллиот, если он в курсе, мы все расходимся по домам. Если они о нас узнали, мы не полезем прямо в их ловушку. Нет уж, спасибо. Мы для таких развлечений уже слишком старые.

В ответ донеслись лишь помехи.

— Эллиот, а ты, случаем, не поставил жучка прямо на такси, а? — вновь заговорил Джеб. — Потому что, знаешь, он мог и поменять машину. Я слышал, такое бывает, и очень даже часто.

— Иди ты в жопу, — отозвался Эллиот.

Коротышка, яростный защитник Джеба, отодвинул в сторону микрофон:

— Когда закончим операцию, я с Эллиотом поговорю, — пообещал он. — Ух, поговорю. Вежливо и очень спокойно. Засуну его тупую южноафриканскую башку прямо ему в задницу. Да, Джеб?

— Может, и засунешь, Коротышка, — тихо ответил Джеб, — а может, и нет. Так что, будь добр, заткнись уже.

Монитор мигнул и вернулся к жизни. Машин на дороге ночью было совсем мало. Над брошенным минивэном уже не нависал столп света из вертолета. У Пола вновь зазвонил его шпионский мобильник.

— Пол, может, вы там видите что-то, чего нам не видать? — вкрадчиво спросил министр.

— Я не знаю, что вы видите, Девятый. Мы слышали, как Аладдин разговаривал со своим братом, потом внезапно свернул не туда и скрылся. Мы все тут порядком озадачены.

— Мы тоже. Уж поверьте, черт вас побери.

Мы? Интересно, что это за “мы”. Номера Восьмой и Десятый? Это они шепчут там министру что-то на ухо? Передают ему записочки, пока он тут выговаривает мне по телефону? Убеждают сменить курс и начать все сначала? Может, там сидит сам мистер Джей Криспин, всемогущий корпоративный владыка и властелин разведки?

— Пол, вы тут? — послышался голос министра.

— Да, Девятый.

— У вас же там мониторы. Скажите мне, что вы видите, и незамедлительно.

— Мы не можем понять, догадался ли Аладдин, что его преследуют, или нет, — ответил Пол и, подумав, добавил: — И поехал ли он к своей новой местной подружке вместо того, чтобы отправиться к Игроку, — радуясь уверенности, с которой говорит, закончил он.

В ответ послышался какой-то шум. Шорохи, щелчки. Опять тот же самый шептун.

— Пол?

— Да, Девятый.

— Подождите, не отключайтесь. Тут со мной кое-кто хочет поговорить.

Пол ждал. “Кое-кто” — это один человек или несколько?

— Так, проблема решена, — вновь во весь голос заговорил министр Квинн. — Аладдин не собирается — повторяю, не собирается — ехать на свидание к кому бы то ни было. Это абсолютно достоверная информация, понимаете? Звонок к брату был ширмой, дымовой завесой. Он звонил, чтобы подтвердить встречу с Игроком. Мужчина на другом конце телефона — не брат Аладдина, а посредник Игрока. — Квинн прервался, чтобы выслушать очередную подсказку со стороны своих невидимых советчиков. — Его связной, — уточнил министр. — Да, это был связной Аладдина, — повторил он.

Он опять куда-то пропал. Неужели снова советоваться? Или это просто ПРП дурит, не оправдывая всех комплиментов в свой адрес?

— Пол! — позвал министр.

— Да, Девятый.

— По сути, Аладдин просто сообщил Игроку, что уже едет. Подтвердил встречу. Мы получили эти сведения от своего информатора. Будьте добры, передайте это Джебу и его команде.

Пол успел лишь пересказать полученные данные Джебу, как Дон вновь взмахнул рукой, призывая всех замолчать.

— Второй монитор, дом номер семь. Камера, что глядит в сторону моря. В окне на первом этаже горит свет.

— Пол, сюда, — позвал его Джеб.

Сам Джеб сидел на корточках возле Дона. Скрючившись между ними, Пол вглядывался вдаль, пытаясь понять, где же горит пресловутый свет. На первом этаже одного из домов плясали огоньки — но это было всего лишь отражение огней стоящих неподалеку кораблей. Стянув очки, Пол прищурился, стараясь разглядеть в приближении, что же там происходит.

Неверный огонек, вытянутый, словно пламя свечи, передвигался по комнате. Было видно, что огонек держит чья-то белая призрачная рука. К работе подключились камеры на берегу. Огонек зажегся снова. В свете уличных фонарей с натриевыми лампами рука теперь казалась совсем оранжевой.

— Так что же, он, получается, уже внутри? — первым заговорил Дон. — Дом номер семь, первый этаж. Светит то ли факелом, то ли фонарем — электричества-то нет. — Дон, похоже, и сам не верил в то, что говорил.

— Может, там Офелия завелась? — предположил Коротышка. — Бродит в ночнушке, собирается утопиться в море.

Джеб стоял, выпрямившись — насколько это позволял невысокий потолок их убежища. Он стянул шлем вниз, на шею. В призрачном зеленом свете он, с разукрашенным камуфляжной краской лицом, выглядел совсем старым.

— Да, Эллиот, мы тоже это видели. Хорошо, хорошо, согласен, там кто-то есть. Кто — это уже другой вопрос, как я понимаю.

Ему показалось или их передатчики и впрямь выходят из строя? В наушнике раздавался голос Эллиота, перемежаемый помехами:

— Джеб, ты тут? Джеб, отвечай.

— Слушаю тебя, Эллиот.

У Эллиота вдруг проявился сильный южноафриканский акцент:

— Пока указания такие: ситуации присваивается красный код, команда должна быть готова к немедленным действиям. Мне поступил приказ перевести основные ресурсы из центра и перебросить их на слежку за Альфой. Все подъезды к Альфе будут под наблюдением наших людей в припаркованных грузовиках. В нужное время ваша команда выдвинется и начнет действовать.

— Это кто так сказал?

— Таков план — в конце операции команды с моря и суши объединятся. Джеб, ты что, головой ушибся и забыл, что тебе приказали делать?

— Эллиот, мы оба прекрасно знаем, что мне велено было делать, — с момента начала операции приказы не изменились. Найти объект, обезвредить, и дело с концом. Но мы так и не нашли Игрока. Мы всего-то видели непонятный огонек. А обезвредить его не получится, пока мы не будем уверены, что нашли именно его и у нас не будет ПИ.

ПИ? Пол не любил сокращения, но это расшифровал быстро: “позитивная идентификация”.

— Поэтому закончить операцию мы не сможем и объединиться с другой командой — тоже, — все тем же размеренным и спокойным голосом говорил Джеб. — Во всяком случае, пока я не дам на это добро. Как-то не хочется палить друг по другу в полной темноте, знаешь ли. Пожалуйста, подтверди, что ты меня хорошо слышишь и все понял. Эллиот? — позвал он.

Эллиот не отвечал, и на связь вышел Квинн.

— Пол? В доме номер семь виден свет. Вы его заметили? У вас очки надеты?

— Да, надеты, и да, заметил.

— Только один раз?

— По-моему, два, но не очень отчетливо.

— Это Игрок, — заявил Квинн. — Он приехал и теперь сидит там, в седьмом доме. Это он держал в руке факел и ходил по дому. Вы ведь видели его руку? Видели, без всяких сомнений видели. Мы все ее видели.

— Да, руку мы и впрямь углядели, но кому она принадлежит, пока не установлено, — ответил Пол. — Мы все еще ждем приезда Аладдина, местонахождение которого не известно, равно как и то, собирается он сюда ехать или нет. — И, поймав взгляд Джеба, добавил: — Нам нужны доказательства того, что в доме находится именно Игрок.

— Пол?

— Слушаю вас, Девятый.

— Нам надо подумать, переиграть план действий. Вы пока следите за домами, особенно за седьмым. Это приказ, понимаете меня?

— Да.

— Если заметите что-то необычное или странное, что-то, что упустили камеры, немедленно мне сообщите, — голос Квинна то утихал, то вновь звучал во всю силу. — Вы прекрасно справляетесь, Пол, и ваше усердие не останется незамеченным. Передайте это Джебу. Это приказ.

Несмотря на ободряющий тон Квинна, атмосфера в укрытии была безрадостной. Исчезновение Аладдина беспокоило всех в команде. Конечно, Эллиот поменял дислокацию всех своих воздушных камер, но они пока рыскали по городу без особого успеха, кидаясь к каждой брошенной машине в надежде найти там Аладдина. Наземные камеры все так же показывали причал, въезд в туннель и пустую в этот час прибрежную дорогу.

— Ну, давай, уродец, покажись! — призывал Аладдина Дон.

— Гаденышу некогда, — заметил Энди.

“Помните, Пол, что Аладдин, можно сказать, водонепроницаем, — говорил Эллиот у себя в кабинете в Паддингтоне. — И мы не можем даже пальцем его тронуть. Он ни в коем случае не должен пострадать — это единственное условие поставил мистеру Криспину его весьма ценный осведомитель. Мистер Криспин пообещал ему это, а он всегда держит свое слово”.

— Динамщик, — бросил Дон и, углядев что-то, поднял обе руки.

По дороге ехал мотоциклист, вихляя и светя передней фарой то влево, то вправо. Вместо шлема — черно-белая куфия, обмотанная вокруг шеи. Правой рукой он держал руль, а левой — что-то, очень похожее на черный пакет. Мотоциклист, худощавый и поджарый, весело размахивал пакетом и вовсю старался привлечь к себе внимание. Куфия скрывала нижнюю часть его лица. Проехав примерно половину домов на побережье, он вскинул правую руку, словно отдавая кому-то честь.

Он уже домчался до конца съездной дороги и, похоже, собирался направиться на юг, к побережью, как вдруг резко повернул, перегнулся через руль и, дав по газам, рванул в сторону испанской границы. Куфия развевалась и летела вслед за ним.

Но кому нужен обезумевший мотоциклист в куфии, когда вдруг выясняется, что его черный пакет лежит темной кляксой, похожей на сливовый пудинг, на дороге прямо напротив дома номер семь?

Камера подъехала поближе к пакету. Картинка на мониторах стала четче.

Пакет оказался обычным черным мусорным мешком, перевязанным то ли веревкой, то ли бечевкой. Мусорный мешок. А внутри… Футбольный мяч? Или чья-то голова? Или бомба? Завидев такой подозрительный пакет где-нибудь на вокзале, люди обычно сообщают кому надо. Или не сообщают, если очень уж стеснительные.

Камеры соперничали друг с другом за самый выгодный ракурс. Снимки с неба сменялись крупными планами наземных объективов и кадрами камер, летавших с пугающей скоростью вдоль ряда домов. В море зашумел, снижаясь, вертолет, словно пилот хотел прикрыть и защитить главный корабль. Позади Джеб тихо уговаривал кого-то по телефону:

— Это всего лишь пакет, не больше и не меньше, — мягко и настойчиво, как истинный валлиец, говорил он. — Эллиот, мы ничего о нем не знаем. Не знаем, что внутри, не слышим, тикает ли он, не можем унюхать, чем он пахнет. Он не испускает зеленый дым, из него не торчат провода или антенны. Может, этого паренька мама попросила мусор вынести, а он решил похулиганить? Нет, Эллиот, мы не будем этого делать. Нет уж, благодарю покорно. Пусть лежит, где лежит. Раз его тут бросили, значит, для чего-то он нужен. Вот мы и будем ждать этого “чего-то”. Точно так же, как ждем Аладдина.

Интересно, это Эллиот замолчал или в связи опять помехи?

— Может, там его грязное бельишко? — шепотом предположил Коротышка.

— Нет, Эллиот, этого мы делать не будем, — повторил Джеб куда более жестким голосом. — Я тебе еще раз повторю: мы не собираемся “рассматривать поближе” этот пакет. Мы вообще с этим мешком взаимодействовать не собираемся, понятно? Вполне возможно, именно этого от нас и ждут: хотят, чтобы мы вышли на белый свет, показали, что мы здесь. А мы этого демонстрировать не хотим, верно? Уж на такую фигню мы не купимся, Эллиот. Просто из чувства собственного достоинства.

Опять тишина. На этот раз Джеб выслушивал Эллиота куда дольше.

— Мы же договорились, — наконец, со сверхчеловеческим терпением в голосе, заговорил Джеб. — Ты забыл? Мы спускаемся, как только наземная команда зафиксирует объект — не раньше. Вы с ребятами подплываете с моря, и мы вместе сообща заканчиваем работу. Таков был уговор. Ты держишь под контролем море, мы — сушу. И заметь — пакет лежит на земле, а не плывет по волнам. Объект пока не обезврежен, так что я не испытываю ни малейшего желания наблюдать, как обе наши команды входят в неосвещенное здание с двух сторон, не зная, кто и что их там ждет. Ты все понял, Эллиот, или мне повторить?

— Пол? — послышался голос в трубке.

— Слушаю вас, Девятый.

— А что лично вы думаете по поводу этого пакета? Вы сочли аргументы Джеба убедительными?

— Ну, если у вас нет другой информации, Девятый, то я пока склонен согласиться с Джебом, — почтительно, но твердо ответил Пол, переняв этот тон у Джеба.

— Возможно, так они хотели предупредить Игрока о нашем присутствии. Такая мысль не приходила вам в голову?

— Уверен, что эта мысль пришла в голову не только мне, но и остальным членам нашей команды. Впрочем, вполне может быть, что пакет — знак для Аладдина, сигнал, что путь свободен. Или что путь закрыт. Гадать можно до бесконечности. Слишком уж много вероятностей, — заявил он и добавил: — Учитывая обстоятельства, я считаю, что Джеб занял очень верную и здравую позицию.

— Не смейте читать мне лекции. Ничего не предпринимайте, пока я с вами не свяжусь.

— Ну разумеется.

— Никаких “разумеется”! — взбесился министр.

Воцарилась тишина. Не было слышно ни помех, ни взволнованного дыхания. Тишина все тянулась и тянулась, а Пол все крепче прижимал к уху трубку.

— Да ну вашу же мать! — вскрикнул вдруг Дон.

Впятером они вновь прильнули к проему. Из туннеля, сверкая фарами, выехал автомобиль с высокими бортами и на полной скорости помчался к домам. Наверное, это спешащий на встречу Аладдин. Как выяснилось, нет. Машиной оказался синий джип “Тойота” — уже без таблички “Конференция” под лобовым стеклом. Съехав с прибрежной трассы, он направился прямо к черному пакету на дороге.

На ходу дверь отъехала в сторону, и показался очкастый Ханси за рулем и еще кто-то — судя по всему, Кирсти. Девушка высунулась в дверь и, крепко держась за поручень, потянулась за пакетом. С громким хлопком закрылась дверь. Водитель дал по газам, джип помчался на север и вскоре скрылся из виду. Сливовая клякса пакета на дороге исчезла.

Первым заговорил Джеб, спокойный, как никогда.

— Эллиот, это твоих людей мы сейчас видели? Это они подобрали пакет? — спрашивал он. — Эллиот, нам надо поговорить, отвечай. Ты ведь меня слышишь? Так ответь, пожалуйста, и объясни, что произошло. Эллиот?

— Девятый? — позвал Пол.

— Да, Пол?

— Судя по всему, люди Эллиота только что подобрали пакет, — он очень старался говорить так же невозмутимо, как и Джеб. — Девятый, вы меня слышите?

Девятый ответил с запозданием и весьма резко:

— Мы приняли решение, вот и все. Кто-то же должен был это сделать, верно? Доведите это до сведения Джеба — мы все решили предпринять необходимые меры.

Девятый вновь пропал. Зато в полный голос заговорил Эллиот. Он беседовал с какой-то женщиной, чей голос с австралийким акцентом звучал приглушенно, издалека. Эллиот же громко и торжествующе передавал ее слова:

— Что, что, Кирсти? В пакете были продукты? О, спасибо. Внутри оказалась упаковка копченой рыбы — слышишь, Джеб? Хлеб. В виде лепешек. Что еще? Вода. Газированная, в бутылке. Как раз такую любит Игрок. Еще шоколад — молочный. Кирсти, спасибо большое, и не клади, пожалуйста, трубку. Джеб, ты все услышал? Наш дорогой ублюдок все это время провел в доме, а дружки его подкармливали. Мы заходим в дом, Джеб. Мне уже передали такой приказ, и я намерен его выполнить.

— Пол? — позвал его мужской голос, но звал не министр Квинн, также известный как Девятый, а Джеб — пол-лица у него закрывала черная ткань, на фоне которой его бледно-зеленые глаза казались почти белыми, как у старого шахтера. — Не надо бы нам делать этого, Пол, — сказал он ему все так же невозмутимо. — Охота на призраков в полной тьме — не лучшая идея. Эллиот даже не представляет, насколько это плохая идея. И мне кажется, ты со мной согласишься.

— Девятый?

— Ну что еще стряслось? Они же в дом уже заходят, что у вас теперь за проблемы?

Джеб смотрел на Пола. Коротышка смотрел на Пола — через плечо Джеба.

— Девятый?

— Что?

— Вы попросили меня быть вашими глазами и ушами. И я, Девятый, вынужден вам сообщить, что согласен с Джебом. У нас нет ни малейших оснований начинать операцию.

Пол не смог понять, было ли наступившее молчание преднамеренным или опять начала дурить техника. Джеб коротко ему кивнул, Коротышка криво усмехнулся — подсмеивался то ли над Квинном, то ли над Эллиотом, то ли вообще над всей этой ситуацией. Наконец министр вновь вышел на связь:

— Он там, мать вашу за ногу! — рявкнул он и опять затих. — Пол, — прорвался он сквозь помехи, — слушайте меня внимательно. Это приказ. И мы, и вы — все видели мужчину в арабском одеянии. Это Игрок! Он там, сидит в доме! А мальчишка просто привез ему еду и воду. Что еще Джебу нужно, Господи ты боже мой?

— Девятый, Джебу нужны доказательства. Он говорит, что этой информации недостаточно. И я склонен с ним согласиться.

Джеб вновь ему кивнул, чуть резче, чем в предыдущий раз. Его поддержал Коротышка, а затем и остальные члены команды. Светлые на фоне черных подшлемников глаза четырех мужчин внимательно следили за Полом.

— Девятый?

— Вы что, все там сдурели и решили ослушаться приказа?

— Можно я скажу?

— Только быстро!

Каждое его слово записывалось. Поэтому он хорошенько подумал, прежде чем открыть рот:

— Девятый, по моему мнению и зрелому размышлению, мы имеем дело с некоторым количеством ничем не подтвержденных предположений. Джеб и его команда — опытные ребята. И они считают, что в данных обстоятельствах выдвигаться нельзя. И я, будучи вашим представителем, должен признать, что они правы.

Отдаленные голоса на другом конце провода затихли, и в очередной раз повисла тягостная тишина. Наконец Квинн заговорил, нетерпеливо и раздраженно:

— Вы забыли, что Игрок не вооружен? Таков был его уговор с Аладдином. Они встречаются без оружия, один на один. Игрок — крупнейший и богатейший бандит, для поимки которого в других условиях нам понадобились бы невероятные усилия, а тут он сидит практически беззащитный, а мы ничего не делаем! Пол?

— Слушаю вас, Девятый.

Слушать-то он его слушал, но смотрел при этом, как и все остальные мужчины, на монитор слева. На строгий контур главного корабля. На тень около борта. На надувную шлюпку, плоской тряпочкой лежащую на волнах. На восьмерых человек, пригнувшихся на борту.

— Пол, позовите Джеба. Джеб, вы слышите меня? Вы оба, Пол и Джеб, слушайте меня очень внимательно. Вы поняли?

Они поняли.

— Слушайте меня, — повторил министр в очередной раз. — Если ребята с моря заберут объект и переведут его на корабль, за предел территориальных вод, прямо к жаждущим его допросить молодчикам, а вы в это время будете прохлаждаться на холмике, как это, по-вашему, будет выглядеть? Джеб, мне, конечно, говорили, что вы тот еще выпендрежник, но вы просто подумайте, какой шанс упускаете!

Шлюпка скрылась из поля зрения камер. Разрисованное лицо Джеба за подшлемником походило на древнюю маску войны.

— Ну, Пол, что на такое ответишь, верно? Пожалуй, что и ничего, — тихо сказал он.

Но Пол, к своему удивлению, дара речи вовсе не лишился. Он еще не все сказал, что мог, и, не задумываясь, обратился к министру:

— При всем моем к вам уважении, Девятый, вынужден признать, что оснований для начала операции наземной командой я не вижу. Собственно, как наземной, так и морской.

Кажется, никогда в жизни он еще не сталкивался с таким бесконечным молчанием. Джеб сидел на корточках спиной к Полу и рылся в вещмешке. Остальные стояли чуть поодаль. Один из мужчин — Пол не разглядел, кто, — склонил голову и, кажется, молился. Коротышка стянул перчатки и по очереди облизывал пальцы. Можно было подумать, что приказ министра они восприняли на каком-то ином, мистическом уровне.

— Пол?

— Да, сэр.

— Попрошу вас заметить, что я не являюсь полевым командиром этой операции. Как вам известно, все решения по военной части входят в сферу ответственности старшего солдата. Тем не менее я вправе дать вам рекомендации. Передайте их Джебу, пожалуйста. Опираясь на опыт многих уважаемых сотрудников разведки, я рекомендую вам — но ни в коем случае не приказываю — немедленно приступить к выполнению операции “Дикая природа”. Разумеется, окончательное решение за вами.

Но Джеб, уловивший интонацию министра и не пожелавший выслушивать его нотации, уже собрался и вместе с товарищами растворился во тьме.

То снимая, то надевая очки ночного видения, он вглядывался во тьму, безуспешно пытаясь различить Джеба или кого-нибудь из его команды.

Первый монитор передавал картинку шлюпки, подплывающей к берегу. Волны бились о камеру, черные прибрежные камни становились все ближе.

Второй монитор не работал.

Пол перешел к третьему — на нем был дом номер семь.

Входная дверь закрыта, окна — темные, с раздвинутыми шторами. Никакого призрачного огонька не видно и в помине. Из шлюпки тем временем по очереди, помогая друг другу, выбрались восемь мужчин в черной одежде и масках. Двое сразу опустились на колени и принялись целиться куда-то выше камеры. Еще трое прошли мимо камеры и исчезли из поля зрения.

Экран переключился на прибрежную дорогу и пролетел мимо дверей домов. Дверь седьмого номера была открыта. Рядом с ней темнела вооруженная фигура. Такая же фигура проскользнула внутрь, за ней — еще одна, повыше. Коротышка, понял Пол.

Камера повернулась как раз вовремя, чтобы поймать в кадр Джеба, который вперевалочку, чисто шотландской походкой спускался по освещенной каменной лестнице к пляжу. Сквозь вой ветра донеслись странные щелчки, как будто кто-то вздумал вдруг поиграть в домино: щелк, щелк. И тишина. Полу показалось, что он слышал крик, но он так напрягал слух, что вскоре уже не был уверен, почудилось ему это или нет. Наверное, ветер. Или соловей. Нет, скорее всего, сова.

Фонари около лестницы погасли, вслед за ними потухли и оранжевые лампы, освещавшие выезд на шоссе. И, словно в едином с ними порыве, отключились два оставшихся монитора.

Сначала он никак не мог смириться со случившимся. Натянул очки, затем снял, потом опять надел. В зеленоватом свете фонарика принялся стучать по клавишам, надеясь вернуть к жизни мониторы. Бесполезно.

Где-то зарычал двигатель. Впрочем, не факт, что это была машина. Вполне возможно, лиса или та самая шлюпка. Он вытащил телефон и нажал единицу для быстрого вызова Квинна. В ответ донеслись лишь помехи. Выбравшись из укрытия, он наконец выпрямился во весь рост и начал разминать плечи, вдыхая свежий ночной воздух.

Из туннеля на высокой скорости вылетела машина. Погасив фары, водитель припарковался на обочине прибрежного шоссе. Прошло десять минут. Двенадцать. Ничего и никого. Наконец из темноты донесся голос Кирсти, выкрикивающей его имя. Затем появилась и она сама.

— Что там случилось? — тут же спросил Пол.

Кирсти втолкнула его обратно в укрытие.

— Миссия выполнена. Все в полном восторге. Уже делят медали, — ответила она.

— А что Игрок?

— Я же сказала — все в полном восторге, чего тут непонятно?

— Значит, взяли его? И уже перевели на главный корабль?

— Давай-ка уматывай отсюда и перестань задавать вопросы. Я отведу тебя к машине, машина отвезет тебя в аэропорт, как и договаривались. Самолет уже ждет. Все отлично, операция прошла по плану. Но нам надо ехать.

— С Джебом все в порядке? А с его ребятами? Все целы?

— Целы, здоровы и счастливы.

— А куда все эти штуковины денутся? — спросил он, показывая на металлические коробки и компьютеры.

— И трех секунд не пройдет после нашего отъезда, как все отсюда исчезнет без малейшего следа. Все, пошли.

Они и так уже шли, спотыкаясь и скользя. На них набрасывался ветер с моря, а шум двигателей кораблей был даже громче его завываний.

Из кустов со злобными воплями вылетела крупная птица, похожая на орла.

Потом Пол упал, споткнувшись об очередную сломанную сеть, и от верной гибели его спасли лишь плотные заросли кустарника.

А затем как-то неожиданно они оказались на пустом прибрежном шоссе, усталые, но ничуть не пострадавшие.

Ветер утих, и начался дождь. Возле “Тойоты” припарковалась вторая машина, из которой вылезли двое мужчин в ботинках и спортивных костюмах. Кивнув Кирсти и не обратив внимания на него, они быстрым шагом пошли вверх по холму.

— Мне нужны очки, — сказала Кирсти.

Он вернул ей очки.

— У тебя остались с собой какие-нибудь бумаги — карты, документы, все, что угодно?

У него ничего не осталось.

— Все прошло гладко, понятно? Никаких жертв. Мы отлично сработали. И ты тоже. Понятно?

Ответил ли он ей “понятно” в ответ? Это уже было неважно. Даже не взглянув на него, Кирсти отправилась догонять двух мужчин.

Солнечным воскресным утром той же весны за столиком маленького итальянского кафе в Сохо в полном одиночестве сидел британский сотрудник дипслужбы тридцати одного года от роду и собирался с духом, перед тем как решиться на шпионаж, узнай кто о котором с карьерой и свободой ему пришлось бы тут же распрощаться. Он намеревался пробраться в личный кабинет министра Короны, которому он должен был служить верой и правдой, и забрать оттуда кассету, записанную недавно им же самим.

Его звали Тоби Белл, и на всем белом свете ни один человек не знал о том, что же он замышляет. Он не действовал по указке злого гения, провокатора, денежного мешка, безумного активиста в лыжной маске или коварного манипулятора, поджидающего его за углом с портфелем, полным стодолларовых бумажек. Он был ожившим ночным кошмаром нашего современного мира: одиноким человеком, самостоятельно принявшим решение. Он ничего не знал о грядущей секретной операции в Гибралтаре. Напротив, именно полное неведение и привело его туда, где он находился.

Ни характером, ни внешностью он на преступника не походил. Даже сидя и обдумывая план своих преступных действий, он выглядел таким, каким его видели все коллеги и начальники — порядочным, старательным, взъерошенным и порой амбициозным интеллигентом. Тоби вовсе не отличался красотой — плотный и крепко сбитый, он, впрочем, мог похвастать буйной каштановой шевелюрой, игнорирующей любые его попытки усмирить ее с помощью расчесок и гелей. Все признавали, что Тоби — человек надежный и серьезный. Одаренный, хорошо образованный, он был единственным ребенком набожных родителей родом с южного побережья Англии, которые не признавали никаких партий, кроме лейбористской. Отец Тоби был священником местного молельного дома, а мать, пухлая жизнерадостная женщина, без конца говорила об Иисусе. Тоби не без труда удалось найти работу клерка в министерстве иностранных дел. К своему хорошему нынешнему месту он шел долго, постоянно посещая вечерние и языковые курсы, проходя бесчисленное множество внутренних экзаменов и двухдневных тестов на лидерство. Что же касается имени — Тоби, — которое позволило ему занять более высокую позицию на социальной лестнице, чем предполагало его провинциальное происхождение, им мальчика наградил отец, держа в уме святого Тобиаса, славного почтительным отношением к своим родителям.

Что же до сих пор двигало Тоби, что заставляло его сердце биться быстрее? Сам он знал это всегда. Все его школьные приятели мечтали зарабатывать кучу денег. Ну и пусть. Тоби же хотел изменить мир к лучшему — хотя из скромности никогда об этом не заявлял. Вместо этого он говорил экзаменаторам, что хочет в числе других граждан помочь родной стране найти свое место в мире, пережившем и империализм, и Холодную войну. Учитывая его незаурядные способности, он давно мог бы стереть с лица земли британскую образовательную систему с ее частными школами, избавиться от жалких остатков правовой системы и отправить монархию куда подальше. Но он не был анархистом, хоть и лелеял иногда втайне от всех такие мысли. В первую очередь Тоби был старательным человеком и понимал, что главная его цель — добиться невиданных высот в системе, о либерализации которой он мечтал.

Речь у Тоби, который в данный момент ни с кем, кроме самого себя, диалога не вел, со временем тоже поменялась. Его отец любил декламировать стихи, а сам Тоби всегда интересовался иностранными языками. Именно поэтому он, прекрасно сознавая, что акцент с потрохами выдает в нем провинциала, втайне от всех упорно избавлялся от своего дорсетширского картавого говора и вскоре заменил его безличным и нейтральным английским, столь любимым многими англичанами, для которых это единственный способ скрыть неблагородное происхождение, стоящее на пути к успеху.

Решил он переменить и внешность — тоже слегка, едва заметно. Понимая, что сегодня ему придется пройти через ворота министерства иностранных дел, изображая из себя беззаботного менеджера, он решил надеть легкие слаксы и мягкий черный пиджак, расстегнул две верхние пуговицы рубашки и не стал повязывать галстук.

И даже знакомые Тоби никогда не подумали бы, что всего два часа назад его бросила девушка, с которой они жили вместе последние три месяца. Она ушла из их квартиры в Ислингтоне, поклявшись, что больше никогда к нему не вернется. Но даже это печальное событие не сломило Тоби. Если между уходом Изабель и его подготовкой к преступлению и была связь, то неявная. Он, конечно, частенько долгие часы лежал ночью без сна, раздумывая о своих проблемах, которыми никак не мог с ней поделиться. Прошлой ночью они и впрямь немного поговорили. Обсудили, не расстаться ли им. Впрочем, такие разговоры в последнее время стали нормой, и Тоби предположил, что утром Изабель, как всегда, передумает. Но в этот раз она твердо решила уйти. Они не ругались, не плакали. Он вызвал такси, она собрала вещи. Когда машина приехала, он помог ей отнести вниз чемодан. Она переживала из-за шелкового костюма, который на днях отнесла в чистку. Он забрал у нее квитанцию и пообещал переслать костюм, как только тот будет готов. Изабель была бледной и, уходя, ни разу не оглянулась. Но вот промолчать и не сказать последнего слова она не смогла:

— Тоби, надо сказать, ты хладнокровный, как лягушка, — заявила она и уехала, скорее всего, к сестре в Саффолк.

Правда, Тоби подозревал, что у Изабель на примете есть парочка запасных аэродромов, в том числе брошенный ею недавно муж.

Сам Тоби, все такой же спокойный, отправился в кафе выпить кофе и съесть круассан — своеобразная прелюдия перед грандиозным преступлением века. Так он и сидел, потягивая капучино, греясь на солнышке и бездумно глядя на проходящих мимо пешеходов. Если я такой хладнокровный, как же вышло, что я ввязался в эту ужасную авантюру?

Пытаясь ответить на этот вопрос, он по привычке обратился в мыслях к Джайлзу Окли, свеому обаятельному наставнику и самозваному покровителю.

Берлин.

Сенсационное прибытие Кита и Сюзанны Пробин в удаленную деревушку Сейнт-Пиррен, что в Северном Корнуолле, сперва не вызвало особенного восторга. Погода стояла хмурая, и настроение местных жителей вполне ей соответствовало. В этот сырой февральский день в воздухе висел влажный туман, и шаги прохожих стучали в тишине, словно судейские молотки. Но вечером, перед самым открытием пабов, по деревне пронеслась тревожная весть: цыгане вернулись! Их дом на колесах, новый, судя по всему недавно украденный, с номерами центрального региона и занавесочками на окнах, приметил молодой Джон Треглоуэн, когда на отцовском тракторе ехал доить коров.

— Еду я, значит, — рассказывал он, — мимо парковки “Мэнора”, смотрю — а их прицеп тут как тут, прямо на том же месте стоит, где и в прошлый раз, рядом с сосновым лесочком.

Ну а всякие яркие лохмотья они на веревке не сушили, а, Джон?

— Не, в такую погоду даже цыгане вещички дома сушат.

А детей ты, Джон, там не видел?

— Нет, детишек не заметил, но они, скорее всего, прячутся, ждут, пока на горизонте все станет чисто.

А лошади, лошади-то были?

— Неа, — покачал головой Джон Треглоуэн, — пока никаких лошадей.

И они опять приехали одни?

— Да вы подождите до завтра, вот тогда-то их точно с полдюжины поналезет, спорим?

И вся деревня замерла в ожидании.

К следующему вечеру они по-прежнему ждали. Очевидцы докладывали о появлении у цыган собаки — но не какой-нибудь дворняги, а пухлого светлого лабрадора, которого выгуливал крупный мужчина в широкополой шляпе из прорезиненной материи и дризабоне[14]до самых пят. Мужчина был так же похож на цыгана, как и его собака — на дворняжку. Именно поэтому Джон Треглоуэн и его два брата, которых то и дело подзуживали пойти да поговорить с пришельцами, так и не осмелились это сделать.

В общем-то, и к лучшему: на следующее утро дом на колесах с занавесками, номерами центрального региона и палевым лабрадором подкатил к зданию, где располагались почта и магазин, и оттуда вышла парочка премилейших пенсионеров. Как утверждала почтальонша, иностранцев. Впрочем, для нее таковыми были все, кто жил к востоку от реки Темер. Описывая посетителей позднее, она использовала слово “джентри”, но дальше этого не пошла, и было видно, что иностранцы приятно ее удивили.

Но все же этого было недостаточно, верно?

Совсем недостаточно.

Потому что непонятно, а с какой стати чей бы то ни было прицеп припарковался возле поместья. Кто им дал на это разрешение? Тупоголовые чинуши из Бодмина? Или, чего хуже, алчные адвокатишки из Лондона? Может, эти иностранцы вообще платят за парковку арендную плату? Как тогда быть? Ведь это значит, что в деревне открыли очередной кемпинг, а у нас их и так уже два, да и то полупустых даже в самый разгар сезона.

Можно, конечно, спросить самих псевдоцыган, но это было бы совершенно неприлично.

И загадка так бы и осталась нерешенной, если бы в один прекрасный день в гараж Бена Пейнтера, который занимался мелким ремонтом всего на свете, не заявился иностранец — бодрый, высокий, весь какой-то угловатый мужчина за шестьдесят.

— Доброго вам дня, сэр, — приветствовал он. — Вы, случайно, не Бен? — спросил он, перегнувшись через прилавок и глядя сверху вниз: Бену было уже восемьдесят лет, и даже в юности в нем не было больше пяти футов росту.

— Бен, — подтвердил тот.

— Ну а я Кит, — представился мужчина. — Бен, мне бы пару больших кусачек, таких, чтобы перекусили примерно вот такой толщины железный прут. — И Кит свел вместе указательный и большой пальцы.

— Вас что, в тюрьму хотят посадить? — заинтересовался Бен.

— Нет, Бен, пока еще не хотят, — хохотнул Кит, — но спасибо, что спросили. — Нет, это для огромного висячего замка на двери конюшни. Чудовищная хреновина, вся проржавевшая насквозь, а ключа-то и нет. То есть на ключнице даже место под ключ отведено, но самого-то его там и нет! Эх, поверьте моим словам, Бен, на свете нет ничего ужаснее вида пустого крючка, на котором должен был висеть ключ! — в сердцах добавил расстроившийся Кит.

— Вы имеете в виду дверь конюшни, что стоит на территории поместья? — подумав, уточнил Бен.

— Ага, ее, родную, — подтвердил Кит.

— Там, наверное, полно пустых бутылок, — предположил Бен. — Уж выпить наш хозяин был не дурак.

— Наверняка. Очень надеюсь, что я уже в самом ближайшем будущем смогу избавиться от этих стекляшек.

— Вы знаете, стеклотару-то принимать перестали, — обдумав и эту мысль, возразил Бен. — Нельзя, значится, сдавать бутылки.

— Мда, и впрямь нельзя. Именно поэтому я соберу их и выкину в специальный контейнер для бутылок, — терпеливо объяснил Кит.

Правда, Бена этот ответ совершенно не смутил.

— Вот только я вам помогать все равно не должен, понимаете? — тщательно взвесив, наконец изрек он. — Вы ведь сами проговорились, для чего вам кусачки. Для поместья! То есть я, выходит, получаюсь ваш сообщник. Нет, на это я не пойду. Если только вы, конечно, не купили себе все поместье разом, — пошутил старик.

Тяжело вздохнув, Кит, которому вовсе не хотелось ставить пожилого джентльмена в неудобное положение, терпеливо разъяснил, что он, конечно же, поместьем не владеет, а вот его драгоценная жена Сюзанна — вполне.

— Понимаете, Бен, моя супруга — племянница почившего хозяина поместья. Провела тут самые счастливые годы своего детства. Остальные родственники не захотели связываться с этим местом, так что государственные попечители отдали его нам.

— Так это что же, ваша жена, она из Кардью, что ли? — переварив новую информацию, уточнил Бен.

— Была когда-то. А сейчас она Пробин — вот уже тридцать три прекрасных года, между прочим, — с гордостью добавил Кит.

— Ой, да она ведь Сюзанна! Маленькая Сюзанна, которая как-то лет в девять поехала со всеми на охоту и выскочила вперед хозяина, так что ее лошадь отгонять пришлось самому мастеру поля.

— Да, это похоже на Сюзанну, — согласился Кит.

— Ну надо же, — покачав головой, подвел итог Бен.

А спустя пару дней на почту прибыло официальное извещение, положившее конец всем любопытным домыслам. Оно было адресовано не просто какому-то безвестному пенсионеру Пробину, а сэру Кристоферу Пробину, который, как утверждал Джон Треглоуэн, погугливший это имя в интернете, был кем-то вроде посла или уполномоченного на кучке островов на Карибах, что по совести должны были до сих пор быть британскими, и даже отмечен орденом.

И с этого самого дня Сюзанна и Кит, как они просили себя называть, стали в деревне всеобщими любимцами — разумеется, не без исключений в ряду местных социалистов. Отбывший в мир иной хозяин был человеком нелюдимым и склонным к запоям, в то время как новые хозяева поместья бросились в болото деревенской жизни с таким восторгом и энтузиазмом, что перед этим не смогли устоять самые завзятые скептики. Кит, несмотря на то что на неделе практически в одиночку ремонтировал поместье, по пятницам бегал в фартуке по местному клубу, раздавая горячую еду деревенским старичкам, которые приходили сюда сыграть по маленькой в “вечер азартных игр для пожилых”. После закрытия Кит оставался домывать посуду. Сюзанна же, которая, по слухам, была больна, но по которой этого совершенно не было видно, вместе с тетушками из “Занятых пчелок” и викарием разбирала церковные счета, оставшиеся без присмотра после ухода казначея; хлопотала в младшей школе, организуя концерт “Хорошее начало”; помогала с открытием фермерского рынка; привозила замученных городским смогом детей в гости к деревенским бабулькам или подбрасывала чью-нибудь жену в Трелиск, что в Труро, чтобы бедняжка повидала больного мужа.

А уж что касается заносчивости… и думать забудьте! Сюзанна — точно такая же, как вы и я, и неважно, что по рангу она настоящая леди.

А если вы шли по улице, а Кит выходил из магазина, то можно было не сомневаться — он тут же перейдет дорогу, властно подняв руку, чтобы остановить проезжающие машины, и спросит, как поживает ваша дочурка на каникулах и пришла ли в себя супруга после кончины отца. Чрезвычайно сердечный, совершенно не чванливый и всегда помнит, как кого зовут! Ну а что касается их дочери, Эмили, то она работала врачом в Лондоне, хотя по ней того и не скажешь, и каждый раз, когда приезжала к родителям, у них словно солнышко выглядывало. С этим и Джон Треглоуэн был согласен — он от одного взгляда на Эмили таял, как снег весной, и выдумывал сотни болезней и хворей, только чтобы она его лечила. Ну да знаете, как говорят: даже коту не возбраняется смотреть на королеву.

В общем, никто, кроме самого Кита, не удивился, когда сэру Кристоферу Пробину оказали невиданную честь, впервые назначив некоренного корнуольца заправлять увеселениями на ежегодной ярмарке и позволив провозгласить ее открытие на лугу Бейли, что в деревушке Сейнт-Пиррен, в первое воскресенье после Пасхи.

— Миссис Марлоу говорит, надо одеться забавно, но не слишком, — сказала Сюзанна, сидя перед старинным зеркалом, Киту, который одевался в соседней гардеробной. — Мы должны сохранить достоинство, что бы это ни значило.

— Эх, значит, зеленая рубашка не пойдет, — расстроился Кит. — Впрочем, миссис Марлоу виднее, — добавил он покорно.

Пожилая миссис Марлоу, работавшая у Пробинов полдня экономкой, перешла к ним по наследству.

— Главное, не забывай, что ты сегодня не просто ярмарку открываешь, — добавила Сюзанна, не без одобрения глянув на себя в зеркало. — Ты заправляешь увеселениями, а значит, должен быть забавным. Но не слишком. И пожалуйста, обойдись без скабрезностей — там будут методисты.

Гардеробная была единственным местом в доме, которое Кит поклялся не трогать и пальцем. Ему нравились выцветшие викторианские обои на стенах, огромный антикварный письменный стол, задвинутый в альков, облупившееся подъемное окно, выходящее на фруктовый сад. А сегодня, слава богам, весьма пожилые яблони и грушевые деревья зацвели — и все благодаря тому, что их очень вовремя подрезал Альберт, муж миссис Марлоу.

Не то чтобы Кит прямо-таки перевоплотился в покойного бывшего хозяина. Нет, он оставался самим собой и обживал дом по-своему. На рыжеватом высоком комоде, например, появилась статуэтка — ликующий герцог Веллингтон, который торжественно возвышался над поверженным Наполеоном. Кит купил ее в Париже на блошином рынке, когда впервые выбрался за границу. К картинам на стене прибавилась гравюра с изображением казака, пикой протыкающего горло оттоманского янычара. Это из Анкары, где он служил первым секретарем.

Кит распахнул шкаф и принялся рыться в поисках наряда, в котором он выглядел бы достаточно, но не чересчур забавно, попутно оглядывая свои сокровища, сохранившиеся после долгой дипломатической карьеры.

Может, надеть черную визитку с клетчатыми брюками? Ну уж нет, решат еще, что я только что с похорон.

Смокинг? Примут за официанта. Причем сумасшедшего — только псих наденет смокинг в такой неожиданно жаркий и солнечный день.

— Эврика! — наконец радостно завопил Кит.

— Надеюсь, ты не в ванной, Пробин? — немедленно отреагировала Сюзанна.

— Ага, утопаю и тону!

Кит откопал пожелтевшую соломенную шляпу-канотье, какую носил еще в Кембридже, а вслед за ней — полосатый блейзер примерно той же эпохи. Отличный наряд, прямо как из “Возвращения в Брайдсхед” Ивлина Во. Ну а древние парусиновые белые брюки дополнят ансамбль. А еще надо захватить недавнее приобретение — антикварную тросточку с серебряным набалдашником, а то недостаточно нарядно. Ни одна поездка в Лондон у Кита не обходилась без визита в магазин мистера Джеймса Смита, что на Нью-Оксфорд-стрит. И наконец — ура! — нашлась пара флуоресцентных носков, которые Эмили подарила ему на Рождество.

— Эм! Ну куда она запропастилась? Эмили, мне совершенно необходим твой самый приличный плюшевый мишка! — заорал Кит.

— Она бегает с Шебой, — напомнила ему из спальни Сюзанна.

Шеба была их палевым лабрадором и пережила с ними последнюю командировку Кита.

Он вернулся к шкафу. Чтобы оттенить флуоресцентные носки, пригодятся оранжевые мокасины, которые он купил на летней распродаже в Бодмине. Примерив их, Кит радостно хмыкнул. Почему бы и нет? Все равно к чаю он уже сменит их на обычную обувь. Выбрав из своей коллекции особенно чудовищный галстук, он с трудом влез в блейзер, нахлобучил под диким углом шляпу и, прокашлявшись, заговорил, подражая актерам из “Возвращения в Брайдсхед”:

— Сьюки, дорогуша, а ты, случай, не помнишь, куда же я задевал свои треклятые писульки с речью? — уперев руку в бедро, он застыл в проеме, щеголеватый, как денди, но затем опустил руки и ахнул: — Матерь божья! Сьюки, дорогушечка! Аллилуйя!

Сюзанна стояла перед зеркалом, через плечо критически оглядывая свой наряд — черную амазонку и сапоги для верховой езды своей покойной тетушки, белую шелковую блузку с широким галстуком вместо воротничка. Сюзанна убрала седые прямые волосы в тугой пучок и заколола его серебряным гребнем. На макушку она примостила блестящий черный цилиндр, который должен был бы выглядеть смешно, но Киту показался обезоруживающе прекрасным. Наряд ей шел, эта эпоха ей шла, даже цилиндр ей шел. Сюзанна была обворожительной шестидесятилетней дамой из Корнуолла своего времени — и это время было лет сто назад. А что еще лучше, при взгляде на нее казалось, что вот уж эта женщина не болела в своей жизни ни единого дня.

Делая вид, будто он колеблется, можно ли войти в спальню к даме, Кит демонстративно затоптался на пороге.

— Кит, пообещай, что тебе будет весело, — строго сказала Сюзанна, глядя в зеркало. — Мне не хочется думать, будто ты все это делаешь только ради меня.

— Разумеется, я отлично повеселюсь, дорогая. Думаю, там будет здорово, — совершенно искренне ответил Кит.

Он бы с радостью напялил пачку и выскочил из гигантского торта, если бы это сделало его любимую старушку Сьюки чуть счастливее. Все эти годы они жили его жизнью. Теперь пришло время пожить ее жизнью — как бы тяжело это ни было. Взяв Сюзанну за руку, он почтительно поднес ее ладонь к губам, а затем приподнял, словно собирался станцевать менуэт.

Лавируя между мебелью, закрытой от пыли чехлами, они спустились по лестнице в холл, где стояла, сжимая в руках два маленьких букета фиалок, миссис Марлоу.

А позади нее виднелась высокая фигура в живописных подколотых булавками обносках в духе Чарли Чаплина и помятом котелке — их несравненная дочь Эмили, лишь недавно оклемавшаяся после чудовищно тяжелой любовной истории.

— Ты в порядке, мам? — быстро спросила она. — Все взяла на всякий случай?

Избавив Сюзанну от необходимости отвечать, Кит кивнул дочери и похлопал себя по карману.

— А диспенсер для таблеток?

Кит похлопал по другому карману.

— Нервничаешь? — спросила у него Эмили.

— Поджилки трясутся.

— Так и должно быть, — улыбнулась она.

Ворота поместья были распахнуты. Ради торжественного события Кит даже отмыл каменных львов на воротных столбах, направив на них тугую струю воды. По Маркет-стрит уже вышагивали разряженные гуляки. Эмили, углядевшая в толпе местного врача с женой, проворно к ним пристроилась, бросив родителей. Кит препотешно размахивал своей шляпой-канотье, а Сюзанна весьма успешно изображала из себя королевскую особу, величественно приветствуя гостей, пока они, каждый на свой лад, выражали восторг.

— Пегги, милая, — воскликнула Сюзанна, завидев начальницу почты, — ты просто очаровательна! Где ты нашла такой чудный атлас?

— Билли, сто якорей тебе в задницу, что ты решил пронести у себя на голове? — прошептал Кит на ухо толстому мяснику мистеру Олдсу, который нарядился арабским принцем и даже напялил тюрбан.

В саду позади коттеджей тянулись к солнцу нарциссы, тюльпаны, форзиции и цветки на персиковых деревьях. На шпиле церкви развевался черно-белый флаг Корнуолла. На улице показалась стайка детишек на лошадях — в круглых наезднических котелках они трусили по дороге, возглавляемые грозной Полли из школы верховой езды “Грэнери Райдинг”. Пони, что шел впереди всех, пугался гула ярмарки, спотыкался и робел, но Полли решительно вела его за уздечку. Сюзанна пожалела и пони, и его наездника. Кит взял жену за руку. Она прижала его ладонь к своей груди, и он почувствовал, как сильно бьется ее сердце.

Вот это и есть настоящее, подумал Кит, с каждой минутой становившийся все счастливее. Шумная и радостная толпа, пегие лошадки, что резвятся на лугах, даже новые бунгало, выстроенные у подножья Бейли-хилл: если уж не это его любимая родина, которой он так долго служил, то где же ее искать? Ну да, это все та же растреклятая старушка Британия, вся в стиле растреклятой Лоры Эшли, с элем, и пирожками, и тостами за Корнуолл. Все те же милые распрекрасные британцы, которые завтра утром встанут и опять будут сживать друг друга со свету, совращать чужих жен и заниматься всем тем, чем занимаются люди по всему свету. Но сегодня у них — национальный праздник, и уж не ему, бывшему дипломату, жаловаться на то, что фантик оказывается привлекательнее начинки.

За столом на козлах стоял Джек Пейнтер, рыжий сын старика Бена из гаража, в подтяжках и ковбойской шляпе. Рядом сидела девушка в наряде феи и продавала билеты — по четыре фунта.

— Кит, тебе платить не надо, ты чего! — возмутился Джек, когда Кит протянул деньги. — Мужик, ты же ярмарку открываешь! Твоей жене вход тоже бесплатный.

Но Кит, преисполненный любви ко всему окружающему, отмахнулся.

— Нет-нет, благодарю тебя, Джек, изволь. Я всегда плачу по счетам, как и моя дорогая супруга, — улыбаясь, сообщил он и, получив с десятифунтовой бумажки сдачу, опустил ее в коробку для сбора пожертвований на местный питомник для бездомных животных.

Телега, стоя на которой предстояло толкать речь, уже поджидала Кита с Сюзанной. К ней была прислонена украшенная ленточками лестница. Сюзанна, одной рукой придерживая юбку, схватилась за перекладины и не без помощи Кита взобралась наверх. Люди вокруг страховали ее, вытянув вперед руки.

Сюзанна перевела дыхание и улыбнулась. Справа стоял Гарри Трегенца, рекламировавший себя как “Строитель, которому можно довериться”, известный негодяй и жулик. Гарри нацепил маску палача, а в руке держал деревянную косу, выкрашенную серебристой краской. К Гарри прижималась его жена с карнавальными заячьими ушками. Рядом стояла гордая обладательница звания Королевы ярмарки с вываливающимся из корсажа бюстом.

Кит, вежливо приподнимая шляпу, любезно поцеловал обеих дам в щечки, попутно заметив, что от них пахнет одинаковыми жасминовыми духами.

Из допотопной шарманки раздавались звуки старинной песенки “Дейзи, Дейзи, дай же ответ”. Кит стоял, улыбаясь во весь рот, и ждал, пока шум стихнет. Он не стихал. Кит хлопнул в ладоши, прося тишины, и заулыбался еще усерднее. Бесполезно. Тогда он вытащил из внутреннего кармана бумажки с речью, которую Сюзанна, добрая душа, для него напечатала, и помахал ими. Зашипела паровая машина, которую кто-то притащил на ярмарку. Кит театрально вздохнул, воздел очи к небу, словно прося милости, затем умоляюще посмотрел на зрителей. Музыка играла все так же громко, и Кит, махнув рукой, начал речь.

Сперва он зачитал забавлявшие его своим названием “Церковные записки”, суть которых сводилась к весьма мирским делам вроде общественных туалетов, парковок и переодеванию младенцев на глазах публики. Интересно, его хоть кто-нибудь слышит? Судя по лицам зрителей, стоящих в первом ряду прямо перед телегой, — нет. Кит принялся перечислять имена самоотверженных волонтеров, благодаря которым состоялся этот чудесный праздник, и призвал их не стесняться и выйти вперед. С тем же успехом он мог бы зачитывать имена участников группы “Glorious Dead”. Шарманка, заскрипев, загрохотала новую песенку.

Ты ведь распорядитель праздника. Ты должен быть веселым.

Кит мельком глянул на Сьюки: вроде все в порядке. А его любимая Эмили, высокая и внимательная, как и всегда, стояла чуть в стороне от толпы.

— Наконец, друзья, прежде чем я спущусь обратно на грешную землю — что мне придется проделать с крайней осторожностью! — хохотнул Кит, не вызвав ровным счетом никакого отклика у публики, — так вот, прежде чем я это проделаю, позвольте мне выполнить свой крайне приятный долг распорядителя сегодняшнего праздника и прямо-таки приказать вам совершенно бездумно тратить заработанные потом и кровью денежки, беззастенчиво флиртовать с чужими женами, — этого Кит изначально говорить не собирался, но что уж теперь, — пить, есть и веселиться на полную катушку! Гип-гип-ура! — Сорвав с головы канотье, Кит подбросил шляпу в воздух. — Гип-гип-ура!

Сюзанна в знак солидарности приподняла цилиндр, а не вызывающий доверия строитель, которому можно верить, не смог содрать маску палача и удовольствовался тем, что в каком-то полуфашистском, полукоммунистическом салюте выбросил руку вперед.

Толпа наконец разразилась долгожданным “ура!”. Ее вопль, вылетавший из динамиков, больше всего походил на треск радиопомех. Под фразы вроде “Неплохо справился, дорогуша” и “Так держать, дружище!” Кит с достоинством слез с телеги, сбросив предварительно на землю тросточку, и, добравшись до твердой земли, выпрямился, чтобы помочь спуститься Сюзане.

— А ты молодчина, пап! — заявила Эмили, возникнув сбоку от Кита. — Мам, ты как? Хочешь присесть или будешь дальше кутить?

Сюзанна, когда перед ней вставала такая дилемма, всегда выбирала кутеж.

Затем Его Сиятельство распорядитель ярмарки со своей достопочтенной супругой начали обходить владения. Сперва тщательно проинспектировали местных шайрских лошадей. Сюзанна, выросшая в деревне, тут же принялась похлопывать и поглаживать лошадок, дружелюбно с ними беседуя. Кит выразил восхищение упряжью.

Вслед за лошадьми супруги осмотрели овощи с домашних грядок, сияющие в лучах воскресного солнца. Цветную капусту местные жители называли брокколи: размером побольше футбольного мяча, промытая до скрипа капуста блестела.

Домашний хлеб, за ним — сыры и мед.

Затем они попробовали пиккалилли, маринад из овощей. Пиккалилли оказался на редкость безвкусным, но улыбаться Кит с Сюзанной не перестали. Чудесный паштет из копченого лосося — Кит даже уговорил жену купить баночку. Восхитительные ароматы у прилавка “Клуба садоводов”. Сюзанна знала, как называется каждый из выставленных цветков.

Тут натолкнулись на Макинтайров — вечно недовольных жизнью супругов. Джордж, бывший владелец чайной плантации, держал рядом с кроватью заряженное ружье в ожидании дня, когда у его ворот появится разъяренная толпа. Его жена Лидия считалась самой занудной жительницей деревни.

Решив опередить Макинтайров, они бросились к ним с распростертыми объятиями.

— Джордж! Лидия! — возопил Кит. — Дорогие наши! Драгоценные! Какой чудный вы устроили нам ужин намедни, мы его еще долго вспоминать будем! Чур, теперь наша очередь!

И они с облегчением прошли дальше, к древним молотилкам и паровым двигателям. На Сюзанну налетела толпа детей в самых разных нарядах — от Бэтмена до Осамы. Кит заметил Джерри Пертви, местного ловеласа, который восседал на тракторе, напялив индейский головной убор из красных перьев.

— Джерри, сколько раз нужно тебя просить, чтобы ты уже пришел и подстриг нам чертову лужайку? — закричал ему Кит и на ушко шепнул Сюзанне: — Да будь я проклят, если заплачу этому идиоту пятнадцать фунтов, — все в округе просят двенадцать, а он один такой умный нашелся.

На Сюзанну напрыгнула Марджори, богатая вдова в поисках очередной любви. Марджори, член “Клуба любителей орхидей”, давно положила глаз на заброшенные теплицы поместья — хотела пристроить туда цветочки. Впрочем, Сюзанна подозревала, что куда больше ее интересует Кит. Тот мигом пришел жене на помощь:

— Ой, Сьюки, милая, извини, что прервал вас — Марджори, вы сегодня просто ослепительны, — но у нас возникла маленькая проблемка. Ты мне срочно нужна, — и увлек жену за собой.

Мелькали знакомые лица. Вот Сирил, церковный староста и ведущий тенор церковного хора, до сих пор живущий с мамой. Недавно ему запретили находиться в компании детей без присутствия третьих лиц.

А это Гарольд, стоматолог-пьяница, рано вышедший на пенсию. Живет в хорошеньком коттедже с соломенной крышей на Бодмин-роад. Один сын — в реабилитационной клинике, жена — в психушке.

Кит, расточая улыбки, поздоровался со всеми и направился к выставке искусств и ремесел — детищу Сьюки.

В шатре царила блаженная тишина. Кит полюбовался дилетантскими акварелями, посредственными, но написанными с необычайным тщанием. Вышел из шатра, спустился с пригорка вниз.

Шляпа-канотье больно врезалась в лоб. Замшевые ботинки оправдали его ожидания и страшно натирали ноги. Эмили стояла у забора и незаметно для Сюзанны приглядывала за матерью.

Кит проследовал в огороженный канатом шатер с выставкой “Деревенские ремесла”.

Не пробрала ли Кита легкая дрожь, не нахлынуло ли ощущение чего-то прекрасного и значимого, едва он вошел внутрь? Еще как! Киту казалось, что он в раю, и он не собирался возвращаться на землю. Его переполняло странное, редкое для него чувство: все шло так, как надо, все в этот день было правильно. Он с нескрываемой нежностью посмотрел на жену в смешном цилиндре. Вспомнил Эмили — всего месяц назад она рыдала, не переставая, а сегодня уже вполне довольна жизнью и готова к новым приключениям.

Мысли Кита скользили, не задерживаясь, совсем как его взгляд — он смотрел куда-то вдаль, ни на что не обращая особенного внимания, пока его взгляд как-то сам собой не упал на едва заметную фигурку вдали.

Фигуру сутулого мужчины.

Совсем невысокого мужчины.

И было непонятно, всегда ли он сутулится или вдруг так получилось именно сегодня. Мужчина сидел, сгорбившись, на заднем откидном борте своего дома-автоприцепа. Похоже, полуденный зной его не волновал: на мужчине был длинный блестящий плащ коричневой кожи с поднятым воротником. На голове — широкополая кожаная шляпа с узкой тульей и бантиком спереди. Похожие носили первые колонисты-пуритане в Америке.

Черты лица было не разглядеть — мешала тень. Но Кит шестым чувством понял, что мужчина — белый, средних лет.

Шестым чувством?

Интересно, с чего это такая мистика, удивился своим мыслям Кит.

Совершенно обычный мужчина.

Абсолютно обычный.

Конечно, вид у него экзотический. И росточка в нем всего ничего. В компании местных великанов такие малютки всегда выделяются. Но это еще не делало его каким-то особенным. Просто заметным.

Наверное, он лудильщик, подумал почему-то Кит, уже и не помнивший, когда в последний раз встречал представителей этой древней профессии. Наверное, это было еще в Румынии, лет пятнадцать назад, когда он работал в Бухаресте. Можно спросить у Сюзанны, решил Кит, но тут же отвлекся и принялся рассматривать грузовик странного человечка, в котором тот, судя по всему, не только работал, но и жил. Кит приметил газовую плитку и раскладушку. С крючков свисали кастрюльки, поварешки, молотки, плоскогубцы и сверла. На стене — шкуры разных животных. Наверное, закончив рабочий день и закрывшись в своем домике-грузовике, человечек стелет шкуры на пол вместо ковра.

Инструменты лудильщика висели ровными рядочками, и Кит сразу подумал, что хозяин сможет найти нужную вещь даже с завязанными глазами. Такой маленький мудрый человечек, настоящий мастер.

Узнал ли его Кит, разглядел ли в нем кого-то знакомого? В тот момент нет.

Его лишь охватило странное и неприятное предчувствие.

В голове завертелся калейдоскоп из воспоминаний, закрутился, закружился, пока все кусочки не сложились в единую картинку, сперва мутную, но с каждой секундой становившуюся все четче.

И вот его настигло запоздалое понимание. Сначала завопило от ужаса подсознание, затем сердце ушло в пятки, и вот тогда-то Кит узнал.

Сам того не понимая, он уже куда-то пошел, с каждым шагом все быстрее и быстрее. На него налетел толстый Филипп Пеплоу, управляющий хеджевого фонда, который купил в деревне дом. Его сопровождало его последнее приобретение — высоченная модель ростом под два метра, туго затянутая в черно-белое трико в стиле Пьеро. Даже несмотря на панику, охватившую Кита, он все же заметил, что девица чрезвычайно хороша собой. Она оказалась еще и страшной болтушкой: а не захотят ли Кит с Сюзанной прийти к ним сегодня на коктейли? Было бы суперски! Приходите к семи или позже, как получится, а если не будет дождя, устроим барбекю.

Выслушав ее, воспаленный мозг Кита выдал что-то вроде: мы бы с радостью, милейшая двухметровая дева, но к нам сегодня на ужин припрется вся тусовка старьевщиков, уж не знаю, за что нам такое наказание.

Старьевщиками Кит и Сюзанна прозвали компанию достопочтенных местных жителей, увлекавшихся олдерменскими регалиями.

Наконец Пеплоу с подружкой удалились, а Кит, застыв на месте, вновь уставился на “лудильщика” и его кастрюльки — в глубине души он все еще не мог поверить, что он мошенник. Рядом с Китом стояла Сюзанна, точно так же любуясь кастрюлями и молотками. Кит подозревал, что уж она-то углядела все это гораздо раньше его самого. В конце концов, они последние часы только и делали, что глазели по сторонам — любовались выставленной чепухой, громко восхищались и быстро ретировались, чтобы их не вынудили что-нибудь купить.

Вот только на этот раз они никуда не уходили — так и стояли перед лудильщиком, разглядывая его грузовичок и все отчетливее понимая, что никакой он не лудильщик и никогда им не был. Собственно, Кит и сам не мог понять, с какой стати он окрестил его лудильщиком.

Он седельник, вот он кто. И что это со мной, как я мог так ошибиться? Человечек делал седла и уздечки. А еще чемоданчики, сумочки, кошельки и визитницы. И кастрюльками он, конечно же, не торговал. Все свободное пространство в грузовике было заполнено кожей и изделиями из нее. Человечек — кожевенных дел мастер, решил Кит. Приехал сюда выставить свой товар. Прямо на заднем откидном борте.

Все это Кит до самого последнего мгновения отказывался видеть — как и большую, хорошо читаемую золотистую надпись на боку грузовика, которая гласила “Кожаные изделия от Джеба”. Надпись легко углядел бы даже полуслепой крот шагов с пятидесяти, если не со ста. А под ней чуть меньшими, но отчетливо видными буквами было дописано: “Покупайте прямо с грузовика”. Ни тебе телефона, ни адреса, электронной почты или фамилии. Просто Джеб. Покупайте прямо с грузовика. Коротко и ясно.

Но почему же подсознание всегда спокойного и сдержанного Кита так яростно, так отчаянно сопротивлялось, не желая признавать очевидное? И почему имя Джеба ударило его, словно молния, вызволив наружу воспоминания о самом наглом и вопиющем нарушении закона о государственной тайне, с каким он сталкивался за всю свою карьеру?

И все же он был прав. Кит чувствовал это всем телом. Даже его ноги в неудобных жмущих ботинках знали, что он прав, — они мигом онемели. Его старый кембриджский пиджак знал, что он прав, — он мерзкой тряпкой прилип к спине. Посреди жаркого дня хлопковая рубашка Кита медленно, но верно пропитывалась ледяным потом. Где он сейчас? В настоящем или в прошлом? Та же рубашка, тот же пот, та же жара: и тогда, и сейчас, на празднике, где поет шарманка… Или это грохочут двигатели кораблей в море?

Но как же так вышло, что пронзительные, яркие карие глаза всего за три коротких года стали такими тусклыми, усталыми и старыми? Откуда взялись все эти морщины?

Вот он поднял голову — не чуть-чуть, а так, что едва не слетела шляпа, — и стало видно бороненное, сухощавое лицо с впалыми щеками, упрямой челюстью и лбом, испещренным той же сетью морщин, что разбегались в стороны от глаз и рта, придавая лицу вечно угрюмое выражение.

А взгляд, когда-то такой живой, стал скучным, погасшим. Увидев Кита, Джеб, не отрываясь, смотрел на него, и отвести глаза в такой ситуации мог только Кит, что он и сделал, повернувшись к Сюзанне и сказав:

— Хм, дорогая, какой прекрасный день сегодня, просто чудо!

Или что-то столь же бессмысленное. Фраза эта для Кита была столь нетипичной, что раскрасневшаяся Сюзанна удивленно вздернула брови.

Ее удивление никуда не делось, когда мгновение спустя послышался мягкий уэльский говор. Видимо, мольбы Кита остались неуслышаны.

— Пол, какое совпадение! — заговорил Джеб. — Вот уж чего не ожидал. Как, наверное, и ты сам, да?

И хотя слова Джеба влетали в голову Кита с грохотом, словно пули, на самом деле они были сказаны очень тихо — так тихо, что Сюзанна, то ли из-за слабого слухового аппарата, спрятанного под шляпой, то ли из-за непрекращающегося грохота ярмарки, не смогла их расслышать и принялась внимательно изучать большую кожаную сумку со съемным ремешком. Она поглядывала на Джеба поверх букета фиалок и улыбалась — как Киту показалось, слишком усердно, слишком любезно и немного снисходительно. Только Кит знал, что такая улыбка — признак того, что Сюзанна крайне смущена.

— А вы — Джеб? Настоящий? — спросила Сюзанна.

Настоящий? Кит разозлился. Что она хотела этим сказать?! Настоящий — в сравнении с чем?

— Я имею в виду, не заместитель или еще кто? — объяснила она, как будто прочла мысли Кита.

Джеб крайне серьезно обдумал ее вопрос и ответил:

— Сказать по правде, крестили меня вовсе не Джебом, — признался он, отрывая наконец взгляд от Кита и все с той же пристальностью обращая его на Сюзанну. И добавил словоохотливо — так, что задел Кита за живое:

— Но первое мое имя оказалось таким вычурным и длинным, что я решил немножечко его урезать. Провести, так сказать, жизненно необходимую операцию.

Но Сюзанна решила не ограничиваться одним вопросом.

— Но где же вы раздобыли такую чудесную кожу, Джеб? Просто чудо, какая кожа!

К этому моменту у Кита включился дипломатический автопилот, и он тоже изобразил живой интерес:

— Да-да, Джеб, расскажите, откуда у вас такие запасы отличной кожи?

Долю секунды Джеб колебался, не зная, кому из них отвечать, но наконец выбрал Сюзанну.

— Видите ли, мадам, тут у меня настоящая кожа русского оленя, — с невыносимой для Кита почтительностью обратился он к Сюзанне и, сняв шкуру со стены, положил ее на колени и любовно похлопал. — Люди, у которых я ее купил, утверждали, что нашли ее на борту датской бригантины, которая разбилась у берегов Плимута в 1786 году. Бригантина шла из Петербурга в Геную, а в Плимуте оказалась, пытаясь спастись от шторма, что бушевал на юго-западе. Ну, мы-то в этих краях такие штормы видали не раз и не два, правда? — И Джеб еще раз погладил шкуру загорелой маленькой ладонью. — Впрочем, коже шторм ничуть не повредил. Пара сотен лет в морской воде только сделала ее лучше, — ласково добавил он, и можно было подумать, что он обращается к шкуре оленя у себя на коленях. — Да и всякие вещества, на которые разложилась упаковка, тоже во вред не пошли.

Кит понимал: хоть Джеб и рассказывает эту поучительную историю Сюзанне, на самом деле он обращается к нему. Он решил поизмываться над Китом, посмеяться над его ужасом, смущением и страхом, которые охватывали его все сильнее, но ради чего? Это еще предстояло выяснить.

— И что же, вы этим зарабатываете на жизнь? — напирала Сюзанна. — Полный рабочий день занимаетесь кожей? — категоричным и одновременно усталым голосом допытывалась она. — Это ведь у вас не хобби, не подработка или халтура, верно? Полноценная работа. Ваша жизнь. Это так?

Джеб нахмурился, обдумывая столь серьезные вопросы. Взгляд маленьких карих глазок вновь обратился к Киту за помощью — потоптался на нем, а потом с явным неудовольствием его покинул. Наконец Джеб вздохнул и покачал головой, словно сам сомневался в собственных словах:

— Полагаю, альтернативы есть и у меня, если вдуматься, — признался он. — Например, боевые искусства. Сейчас они любому пригодятся, верно? Самозащита и всякое такое, — добавил он после очередного долгого взгляда на Кита. — Провожать богатых детишек по утрам в школу, вечером забирать их обратно. За это неплохо платят, как говорят. Но вот кожа… — Он в очередной раз нежно погладил шкуру. — Я всегда ценил высококачественную кожу, совсем как мой отец. Хорошая кожа ни с чем не сравнится. Но в этом ли вся моя жизнь, как вы выразились? — Он одарил Кита еще одним тяжелым взглядом. — Не знаю. В конце концов, что такое жизнь? Только то, с чем ты остаешься под конец.

Вдруг разговор, протекавший доселе вяло и как-то заторможенно, немыслимо ускорился. Они семимильными шагами двигались к пропасти. Глаза Сюзанны ярко блеснули. Это значило, что она всерьез встревожена. Щеки покрылись красными пятнами. Она исступленно принялась перебирать мужские кошельки — под тем предлогом, что у Кита скоро день рождения. Скоро — это в октябре. Но когда Кит напомнил об этом Сюзанне, та слишком громко рассмеялась и заверила его: если она решит купить тут кошелек, то Кит его до своего дня рождения не найдет, потому что Сюзанна спрячет кошелек в нижнем ящике своего стола.

— Джеб, а швы — это вручную делалось или швейной машинкой? — выпалила вдруг Сюзанна, совершенно забыв и про день рождения Кита, и про кошельки. Теперь она схватила большую сумку, которую уже рассматривала раньше.

— Вручную, мэм.

— Ну а цена, шестьдесят фунтов, окончательная или не очень? Все-таки это ужасно много.

Джеб повернулся к Киту:

— Боюсь, больше мне не скинуть, Пол, — сказал он. — Некоторым из нас живется не очень сладко — без индексированной пенсии и прочих надбавок.

Киту показалось или в глазах Джеба и впрямь мелькнула искренняя ненависть? Или это была злоба? Отчаяние? И что тогда читается в его глазах? Непонимание? Или беззвучная просьба не называть его Полом в присутствии Сюзанны?

Что услышала и чего не услышала Сюзанна, было неизвестно, но она, похоже, приняла решение.

— Хорошо, я ее возьму, — объявила она. — Она мне пригодится, буду с ней ездить по магазинам в Бодмин. Как считаешь, Кит? Она такая вместительная, и карманов достаточно. Смотри, даже маленькое отделение для кредитных карточек есть. Да и шестьдесят фунтов — не Бог весть какая сумма. Согласен, Кит? Ну что я спрашиваю, конечно, согласен!

Выпалив все это, она совершила поступок столь неуместный и странный, что оба мужчины мигом забыли, о чем думали минутой ранее. Она водрузила свою старую, тоже вполне вместительную и удобную сумку на прилавок, чтобы было сподручнее искать в ней деньги, и, сняв цилиндр с головы, всучила его Джебу. Кита такой интимный жест возмутил — по его мнению, она с тем же успехом могла расстегнуть перед Джебом блузку.

— Подожди, дай я заплачу! — с горячностью, удивившей и его самого, и Сюзанну, запротестовал Кит. Он повернулся к Джебу, по-прежнему невозмутимому. — Наличные, надо понимать? Вы ведь принимаете только их? — укоризненным тоном спросил он. — Никаких чеков, карточек и прочих вспомогательных средств?

Вспомогательных средств? О Господи, что он несет?! Кит вытащил онемевшими от волнения пальцами три двадцатифунтовые бумажки и бросил их на прилавок.

— Вот, дорогая, это мой тебе подарок. На Пасху. Всего-то на неделю опоздал. Убери старую сумку в новую. Ну разумеется, она влезет, и не сомневайся. Дай я сам, — он довольно грубо запихал одну сумку в другую. — Спасибо, Джеб. Было страшно интересно с вами познакомиться. Очень здорово, что вы к нам заглянули. Надеюсь, приедете и в следующем году.

Почему этот черт не забирает деньги? Почему не улыбается, не благодарит, не делает все то, что делают обычные, нормальные люди, когда им платят? Вместо этого сидит и тыкает банкноты худым указательным пальцем, словно думает, будто они фальшивые или заработаны нечестным трудом. Да и вообще понять, что он там себе думает, опять скрывшись за широкими полами шляпы, невозможно. И почему Сюзанна, которую к этому моменту уже бьет нешуточная лихорадка, стоит и с идиотской улыбкой смотрит на Джеба, вместо того чтобы обратить внимание на мужа, который дергает ее за рукав?

— Значит, вот какая у тебя фамилия. Пол, да? — с мягким уэльским выговором спросил Джеб. — Пробин. Они так тебя объявили по громкоговорителю, сказали, ты распорядитель праздника. Я прав?

— Да. Полная заслуга моей дорогой жены, это она все устроила, — добавил Кит и потянулся за цилиндром. Джеб крепко сжимал цилиндр в руке.

— А мы ведь встречались, Пол, не правда ли? — продолжил Джеб, глядя на него взглядом, полным боли и ненависти. — Три года назад. Попали, так сказать, между молотом и наковальней. — И когда Кит отвел взгляд, пытаясь избежать пристального взора, то его глаза тут же наткнулись на маленькую ладонь Джеба, которой тот так сильно сжимал поля цилиндра, что у него побелели ногти. — Да, Пол? Ты был его красным телефоном.

Завидев Эмили, как всегда, появившуюся словно ниоткуда и спешившую на помощь матери, Кит выдавил из себя очередную ложь:

— Джеб, вы, похоже, обознались. Ничего страшного, со всеми бывает. Я вот смотрю на вас и в упор не узнаю, — подняв глаза, Кит наткнулся на все тот же сверлящий взгляд. — Какой еще красный телефон? Не понимаю, о чем вы говорите, уж извините. Да и не Пол я вовсе. — И, каким-то чудом умудрившись изобразить улыбку на лице и даже выдавить что-то вроде смешка, Кит обратился к жене: — Дорогая, нам пора идти, а не то наши горшечники и ткачи в жизни тебя не простят. Джеб, рады были знакомству, очень познавательно. Жаль, что вышло такое недоразумение. Вы только цилиндр моей жены верните, пожалуйста. Он не продается, знаете ли. Антиквариат.

— Подождите, — пальцы Джеба наконец ослабили хватку. Он полез в карман своего кожаного плаща. Кит немедленно загородил телом Сюзанну. Но никакого смертельного оружия Джеб не вытащил — лишь синий блокнот.

— Забыл дать вам квитанцию, — покачал головой Джеб, сетуя на собственную забывчивость. — Хорошо, что еще вспомнил, а не то налоговая растерзала бы меня.

Пристроив блокнот на коленке, он выбрал страничку, подложил копирку и начал заполнять ее коричневой ручкой с эмблемой военных сил. А закончив — весьма нескоро, надо заметить, — он вырвал листок, сложил его и осторожно опустил в новую сумку Сюзанны.

В мире дипломатов, в котором до недавнего времени Кит и Сюзанна числились вполне порядочными гражданами, общественный долг был превыше всего.

Ткачи-любители общими силами воссоздали исторически верную ручную прялку? Сюзанна обязана внимательно посмотреть, как работает прялка, а Кит — купить отрез домотканого полотна, утверждая, будто тот прекрасно подойдет, чтобы подложить его под вечно елозящий по столу ноутбук. И плевать, что это ослиное замечание никто не понял, а меньше всего Эмили, которая, как всегда, стояла неподалеку, разговаривая с тремя ребятишками. У гончаров Кит посидел за гончарным кругом, превратив кусок глины в какое-то безобразие, пока Сюзанна смотрела на него с милостивой улыбкой.

И только завершив все эти церемонии, господин распорядитель праздника и его супруга, распрощавшись со всеми, по молчаливому согласию пошли по тропинке, что течет под старым железнодорожным мостом вдоль ручья и приводит к боковому входу в поместье.

По дороге Сюзанна стянула с головы цилиндр и отдала его Киту. Тот, забрав цилиндр, вспомнил и о своем канотье и, сняв его, понес обе шляпы, прижав их полями друг к другу и умудряясь той же рукой удерживать еще и трость. В другой руке покоилась ладонь Сюзанны. Эмили пошла было им вслед, но затем передумала и, сложив руки рупором, прокричала, что дождется их в поместье.

И только когда они укрылись под тенью моста, Сюзанна наконец остановилась и поглядела на мужа:

— Что это был за человек? Тот, кому ты говорил, что вы с ним не знакомы. Джеб. С сумками.

— Я его не знаю, — твердо ответил Кит на вопрос, которого так боялся. — И обсуждать это не буду, ты уж извини.

— Он назвал тебя Полом.

— Да, и за это его надо бы посадить за решетку. Надеюсь, там он скоро и окажется.

— А ты Пол? Или когда-то был им? Кит, почему ты молчишь?

— Потому что не имею права тебе ответить. Дорогая, прошу тебя, не задавай мне такие вопросы. Все равно я на них не отвечу — не могу, и все тут.

— Из соображений безопасности?

— Да.

— Ты сказал ему, что не был ничьим “красным телефоном”, — продолжала Сюзанна.

— Сказал.

— Но ты был. Тогда, когда вдруг уехал на какую-то сверхсекретную операцию в жаркие страны и вернулся с исцарапанными ногами. У нас тогда еще жила Эмили, и она как раз сдавала экзамен по тропическим болячкам. Она хотела сделать тебе прививку от столбняка, а ты отказался.

— Я и этого-то не должен был тебе рассказывать.

— Но рассказал. Так что и сейчас молчать тебе особого резона нет. Ты был в министерстве “красным телефоном”, но не хотел рассказывать, долго ли это продолжалось и где, — только сказал, что там тепло. Мы тогда еще порадовались за тебя, выпили. “За наш красный телефон!” Ведь было такое, помнишь? Конечно, помнишь. Ты вернулся весь исцарапанный, утверждал, будто свалился в кусты.

— Да. Так оно все и было. Я не врал. — Но его слова ничуть не умерили гнев Сюзанны. — Ладно, Сьюки. Хорошо. Я расскажу. Да, я был Полом. Был его “красным телефоном”. Три года назад. Мы были товарищами по оружию. Я ничего интереснее и важнее за всю свою карьеру не делал. И больше я тебе ничего не скажу. Бедный Джеб, я его едва узнал. Превратился в сущую развалину.

— А на мой взгляд, он нормально выглядит.

— Но он был не таким. Он ведь страшно храбрый, очень порядочный человек. Или был таким. Я с ним совсем тогда не ссорился, скорее, наоборот. Он был моим хранителем, — признался Кит вдруг, сам того не желая.

— Но ты все равно сделал вид, будто вы не знакомы.

— Я не мог иначе. У меня не было выбора. Вся та операция… Она была не просто секретной, она была сверхсекретной, — добавил Кит. Он надеялся, что худшее уже позади, но не тут-то было.

— Кит, я вот чего не понимаю, совсем не понимаю, — не отставала от него Сюзанна. — Если Джеб знал, что ты лжешь, ты знал, что ты лжешь, зачем было врать? Или ты врал ради меня и Эмили?

Ну вот и все, подумал Кит. Она снова это сделала, чем бы это “это” ни было. Изобразив праведный гнев, Кит буркнул что-то вроде: “Хорошо, раз ты настаиваешь, я пойду и разберусь”, — и, всучив жене шляпы, бросился со своей тростью обратно по тропинке вдоль реки. Он проигнорировал ветхий знак “Осторожно!” у рахитичного мостика, громко чеканя шаг, пересек его и, миновав березовую рощицу, вышел к окраине луга Бейли. Затем, преодолев по приступкам забор, угодил ровно в середину грязной лужи и оттуда поспешил к холму, только чтобы увидеть, что шатер “Искусств и ремесел” уже сложился пополам, а торговцы с невиданным за весь этот день энтузиазмом разбирают палатки, прилавки и киоски и прячут их в грузовики — и бельмом зияет пустое место, где всего полчаса назад стоял грузовик Джеба.

Но это не помешало Киту броситься к торговцам, размахивая руками и изображая притворное возмущение.

— Джеб! Джеб! Ну где же он? Кто-нибудь видел Джеба, парня с кожаными штуковинами? Представляете, уехал, прежде чем я ему заплатил! У меня в кармане пачка его денег! А вы не знаете, куда он делся? И вы тоже? — тараторил он, обегая все выстроившиеся в ряд грузовики.

Но торговцы лишь сочувственно улыбались и качали головой: нет, Кит, никто не знает, куда уехал Джеб, или где он живет, или какая у него фамилия, да и вообще он одиночка, не дикий, конечно, но около того, болтать не любит. Одна женщина припомнила, что будто бы видела его пару недель назад на ярмарке в Ковераке; вторая встречалась с ним в прошлом году в Сейнт-Остеле. Но фамилии его никто не знал, как и номера телефона или номерного знака машины. Скорее всего, предположили торговцы, он делал так же, как и большинство из них: увидел рекламу ярмарки, купил у ворот билет с правом торговли, заехал на территорию, продал кое-что да поехал себе дальше.

— Потерял что-то, пап?

Рядом показалась Эмили. Она умела появляться совершенно незаметно, словно джинн. Наверное, сплетничала с девицами из конюшни, укрывшись за фургонами для перевозки лошадей.

— Да, дорогая, и впрямь потерял. Джеба, торговца кожаными изделиями, у которого мама купила сумку.

— А чего ему от тебя надо?

— Ничего. Это мне надо, — смутившись, признался Кит. — Я ему должен.

— Но ты же ему заплатил. Шестьдесят фунтов. Тремя банкнотами.

— Ну да, но это не за сумку, — избегая ее взгляда, промямлил Кит. — Отдал ему старый должок, сумка тут совсем ни при чем.

И, пробормотав, что ему нужно срочно переговорить с мамой, Кит бросился прочь. Промчавшись сквозь огороженный забором сад, он влетел на кухню, где Сюзанна вместе с миссис Марлоу нарезала овощи в преддверии сегодняшнего ужина для старьевщиков. Сюзанна не обратила на него ни малейшего внимания, так что Кит поспешил скрыться в столовой.

— Пойду начищу серебро! — сказал он достаточно громко, чтобы Сюзанна его услышала — вдруг решит все-таки с ним поговорить, так хоть будет знать, где его искать.

Но Сюзанна так и не пришла. Ну и пусть. Вчера Кит славно провел день, полируя коллекцию антикварного серебра — подсвечники от Пола Сторра, солонки Хестера Бейтмена и целый корвет со шкентелем и судовой командой. Накрыв все эти драгоценности серебристой тканью, Кит налил себе стакан виски, поднялся по лестнице и сел за стол в гардеробной. Он был готов приступить к своей следующей обязанности на этот вечер — к подготовке карточек, указывающих гостям их место за столом.

Обычно этот процесс доставлял ему тихую радость: в основном из-за того, что в качестве карточек они использовали старые визитки, оставшиеся от его последней заграничной командировки. Он любил тайком смотреть, как гости переворачивают карточки и читают красивую тисненую надпись: “Сэр Кристофер Пробин, верховный комиссар Ее Величества Королевы”.

Но сегодня даже эта перспектива его не радовала. Но дело есть дело, и Кит, со стаканом виски под боком и списком имен на столе, приступил к работе.

— А этот типчик Джеб уехал, кстати говоря, — нарочито пренебрежительно сказал он, почувствовав, что Сюзанна стоит в дверях. — Удрал. И никто не знает, кто он такой, откуда, да и вообще, что он за человек. Ужас. Так грустно, просто сил нет. Печальная история.

Он замолчал, ожидая, что сейчас жена дружески погладит его по плечу или как-нибудь утешит, но вместо этого на стол перед ним гулко плюхнулась новая сумка Сюзанны.

— Посмотри внутрь, Кит.

Повернув к себе открытую сумку, Кит раздраженно принялся в ней рыться, пока наконец не нащупал плотный сложенный листок из блокнота, на котором Джеб выписывал квитанцию. Трясущимися руками он неловко развернул бумажку и поднес к настольной лампе:

Невинно убиенной женщине: ничего

Невинно убиенному ребенку: ничего

Солдату, выполнявшему свой долг: позор

Полу: рыцарское звание

Кит прочел записку и уставился на нее с тупым отвращением. Затем положил ее на стол рядом с гостевыми карточками и прочел еще раз, чтобы убедиться, не ошибся ли он. Нет, как выяснилось, не ошибся.

— Это неправда, — твердо сказал он. — Он просто псих.

А потом спрятал лицо в ладонях и прошептал:

— О Господи.

А кем же был тот самый мастер Бейли, изредка приезжавший домой и в честь которого назвали луг?

Одни говорят — честным и преданным уроженцем Корнуолла, простым сыном фермера, которого повесили по ложному обвинению в краже овцы на Пасху — а виноват в этом злодей-судья из Бодмина.

Вот только мастера Бейли не повесили — во всяком случае, умер он иначе. Это доказывают знаменитые на всю округу “Записи Бэйли” в церковном совете. Жители деревни так возмутились несправедливым приговором, что глухой ночью выпустили парнишку на свободу да напоили живительной яблочной бормотухой. А спустя семь дней юный Бейли оседлал лошадь своего отца, поскакал в Бодмин и одним ударом серпа снес голову тому самому злодею-судье — прости-прощай!

Во всяком случае, так говорят в деревне.

Все это, по мнению Кита, любителя истории, полная чепуха. Он провел несколько часов, пытаясь разобраться в этом давнем происшествии, и вынес вердикт: сентиментальная викторианская чушь низшего сорта, не подкрепленная ни единым доказательством в местных архивах.

Тем не менее факт остается фактом: на протяжении многих лет славные жители Сейнт-Пиррена в дождь иль в зной, в хорошие и плохие времена собирались вместе, чтобы отпраздновать давнюю месть.

Той же ночью Кит лежал без сна рядом с мирно спящей женой, казавшейся ему такой далекой, и, обуреваемый негодованием, неуверенностью в себе и искренним беспокойством за бывшего товарища по оружию, по каким-то причинам павшего столь низко, обдумывал свой следующий шаг.

Вечер, конечно же, ужином не кончился — разве ж такое бывает? После перебранки в гардеробной Кит и Сюзанна едва успели переодеться, когда к дому уже начали подкатывать автомобили пунктуальных “старьевщиков”. Сюзанна ясно дала понять мужу, что их разговор еще далеко не окончен.

Эмили, которая и в лучшие-то времена ненавидела всякие приемы, быстренько смылась: вроде бы в актовом зале церкви устраивали какое-то мероприятие, куда она хотела сходить, да и в Лондоне ей надо быть лишь завтра к вечеру.

За столом Кит, чей мир рушился на глазах, проявил себя прекрасным, хоть и чудаковатым хозяином: развлекал жену мэра, сидевшую от него справа, и жену ольдермена, сидевшую слева, рассказами о своих приключениях во время службы на Карибах.

— Как меня посвятили в рыцари? О, да мне просто повезло! Чистая случайность, я тут вообще ни при чем. Оказался в нужном месте в нужное время. Ее Величество посещала Карибы и решила заглянуть на огонек к местному начальству, а я тогда как раз служил там верховным комиссаром. Ну и вот, так мне как-то ни за что присвоили рыцарское звание. И ты, дорогая, — по ошибке схватив бокал с водой, Кит поднял его и посмотрел на Сюзанну, скрытую рядом подсвечников от Пола Сторра, — стала очаровательной леди Пробин. Впрочем, я всегда считал тебя особой истинно королевской грации.

Но даже во время этой довольно жалкой тирады Кит слышал у себя в голове голос Сюзанны: я хочу знать только одно, Кит, — этот несчастный солдат сказал правду и тогда и впрямь были убиты женщина и ребенок, а нас сослали на Карибы, только чтобы заткнуть тебе рот?

Миссис Марлоу ушла, самые стойкие из “старьевщиков” разъехались по домам, а в прихожей перед Китом немым изваянием застыла Сюзанна, дожидаясь от него ответа.

Кит, наверное, сам того не сознавая, весь вечер сочинял ответ на ее вопрос, потому что сейчас он гладко и бесстрастно выдал типичное официальное заявление опытного дипломата, которое Сюзанна, скорее всего, посчитала не более правдоподобным, чем речь любого политика.

— Сьюки, позволь мне в последний раз затронуть эту тему. Боюсь, я не могу посвятить тебя в детали. Собственно, я и так рассказал тебе больше, чем должен был, — добавил Кит и тут же спохватился, что уже использовал этот прием. — Я был удостоен чести принять участие в сверхсекретной операции, которую разработавшие ее эксперты — мирового уровня, между прочим, — описали как бескровную, чистую победу над компанией негодяев, — в голосе Кита послышалась противная ему самому и неуместная ирония, от которой он безуспешно попытался избавиться. — Насколько мне известно, да, вполне возможно, что моя скромная роль в этом деле повлияла на выбор места последнего назначения, так как решение по этому вопросу принимали те же самые люди, которые столь любезно оценили мою работу во время операции как “весьма качественную”. Они не могли сразу же приставить меня к медали, это было бы слишком подозрительно. Тем не менее официальная причина перевода на Карибы, изложенная мне отделом кадров, не имеет никакого отношения к операции — назначение было предложено мне в качестве награды за долгую верную службу, и от подобной награды я отказываться не стал — ты сама этого не одобрила бы, — язвительно заметил он. — Знали ли кадровики — или эйчары, или как там теперь принято их называть — о моей роли в той весьма деликатной операции? Очень сомневаюсь. Я подозреваю, что они не знали даже того, что известно тебе, — а это весьма немного.

Удалось ли ему убедить Сюзанну? По ее виду понять это было невозможно.

— Послушай, дорогая, — резко продолжил Кит, тут же пожалев о своем тоне, — в конце концов, ты кому собираешься верить? Мне и руководству министерства иностранных дел? Или какому-то бывшему солдату-неудачнику, скатившемуся на самое дно?

Сюзанна серьезно задумалась, размышляя над ответом. Выражение ее лица было жестким, неприступным, непоколебимым. Щеки покрывали красные пятна, и Кит с болью смотрел на свою честную, несгибаемую жену, которая была лучшей студенткой на юридическом факультете. И, так никогда и не воспользовавшись дипломом, применяла полученные знания на практике сейчас; на жену, которая не раз смотрела смерти в лицо, лежа на больничной кровати, и беспокоилась лишь о том, каково будет Киту, когда она умрет.

— Ты спрашивал у этих экспертов, пострадают ли в ходе операции люди?

— Разумеется, нет.

— Почему?

— Потому что честность и благоразумие таких людей под вопрос не ставятся.

— Значит, они сами это сказали. Прямо вот так — “операция будет бескровной”?

— Да.

— А зачем?

— Чтобы я согласился участвовать, как я понимаю.

— Чтобы оболванить тебя, другими словами.

— Сюзанна, как ты можешь! — возмутился Кит. — Это тебя недостойно!

Или это я сам веду себя, как осел? В раздражении Кит вышел из гардеробной, хлопнув дверью, и затем незамеченным прокрался в кровать, где и лежал всю ночь напролет, глядя в потолок, пока Сюзанна спала — тихо, как спят только после снотворного. Он лежал, пока посреди темной ночи вдруг не понял, что бесцельные размышления наконец помогли ему решить, что же делать.

Беззвучно выбравшись из кровати, Кит натянул фланелевую пижаму, накинул домашнюю куртку, выдернул зарядное устройство из мобильника и положил телефон в карман. Он бесшумно крался по коридору. Остановившись у двери Эмили, он прислушался — все было тихо. Кит спустился по задней лестнице на кухню, чтобы поставить на плиту кофейник: кофе был ему жизненно необходим для удачного осуществления задуманного плана. И все шло прекрасно, пока со стороны открытой двери, ведущей в сад, не послышался голос Эмили:

— Пап, лишняя чашка найдется? — спросила его дочь, вернувшаяся с утренней пробежки с Шебой.

В любое другое время Кит с радостью поболтал бы с Эмили, но только не теперь. Впрочем, он быстро пришел в себя и уселся напротив дочки за сосновым столом. Устраиваясь поудобнее, он заметил, как серьезно глядит на него Эмили, и догадался, что она вернулась с полпути, не добежав до вершины холма Бейли, когда заметила свет в окнах кухни.

— Может, расскажешь все-таки, что происходит? — решительно спросила она, истинная дочь своей матери.

— А что? — он жалко улыбнулся. — Разве что-то происходит? Мама спит, я вот хочу выпить кофе.

Но Эмили так легко с панталыку не собьешь. Не сейчас. Не после того, как мерзавец Бернард ей изменил.

— Что вчера произошло в Бейли? — настаивала она. — У прилавка с сумками. Ты не хотел признавать, что знаком с продавцом. Он назвал тебя Полом и оставил в маминой сумке какую-то гнусную записку.

Кит давно бросил бесплодные попытки понять почти телепатическую связь между своей женой и дочерью.

— Боюсь, я не совсем вправе обсуждать это с тобой, — высокомерно ответил он, отводя глаза.

— И не вправе обсуждать это с мамой. Верно?

— Да, Эм, совершенно верно. Так уж вышло. И меня это тоже не радует, поверь. К сожалению, дело тут государственной важности и секретности. Твоя мать это понимает. Надеюсь, и ты сможешь.

— Мои пациенты рассказывают мне свои самые сокровенные тайны. И я прекрасно умею держать язык за зубами. Почему ты думаешь, что маме нельзя доверить тайну? Она никогда никому ничего не расскажет. Ты гораздо болтливее ее.

— Потому что, — оседлал любимого породистого конька Кит, — это государственная тайна. Тайна, которая принадлежит не мне, не твоей матери, а государству. Они доверились мне и никому больше. И я могу обсуждать это дело только с теми, кто уже в курсе. А таких людей, позволь заметить, очень и очень немного. Так что я, дорогая, довольно одинок.

И на этой жалостной ноте он встал, поцеловал дочь в лоб и, пройдя через двор, вошел в свой “кабинет” и открыл ноутбук, где загорелась надпись: На все ваши запросы, содержимое которых хранится в строжайшем секрете, с радостью ответит наш специалист Марлон.

Кит ехал за рулем относительно нового “Лендровера”, который заполучил в обмен на свой пожилой грузовик. Позади гордо восседала Шеба. Взобравшись на холм Бейли, Кит остановился на заброшенной придорожной площадке с кельтским крестом и видом на затянутую утренним туманом долину. Кит достал телефон. Первым делом он позвонит в министерство — тут особого выбора у него не было, он и сам понимал. Кроме того, сделать это требовал и инстинкт самосохранения. Набрав номер, он попал на какую-то решительную секретаршу, которая тут же попросила его назваться, медленно и отчетливо произнося буквы. Кит послушался, не забыв упомянуть свой рыцарский титул. После ожидания, настолько затянувшегося, что Кит решил, будто его вынуждают бросить трубку, девушка наконец сообщила ему, что бывший министр мистер Квинн не появлялся в министерстве уже три года (это Кит знал и сам, но решил на всякий случай уточнить) и она не знает, как с ним связаться. Не захочет ли сэр Кристофер — ну наконец-то! — переговорить с постоянным дежурным? Нет, отвечает Кит, благодарю вас, сэр Кристофер не хочет обсуждать свои дела с дежурным, — с явным намеком на то, что дежурный для него — недостаточно крупная сошка.

Положив трубку, Кит вздохнул. Ну что же, я хотя бы попытался. И это задокументировали. Теперь переходим к не столь простой части.

Выудив бумажку с записанным номером телефона Марлона, Кит вбил номер в мобильный, выкрутил на максимум громкость — слух с годами стал барахлить — и быстро, боясь передумать, нажал кнопку вызова. Напряженно вслушиваясь в гудки, Кит вдруг сообразил, который сейчас час в Хьюстоне, и уже успел представить себе сонного Марлона, хватающего трубку с прикроватной тумбочки. Но вместо этого в трубке послышался дружелюбный и искренний голос типичной техасской матроны:

— В “Обществе этических результатов” очень рады, что вы нам позвонили! Помните: для нас нет ничего важнее вашей безопасности!

Прогрохотал какой-то марш, сменившийся чрезвычайно американским голосом самого Марлона:

— Хелло! Говорит Марлон. Искренне вас заверяю, что все ваши запросы крайне конфиденциальны и обрабатываются в соответствии с принципами честности и благоразумия, принятыми в “Обществе”. Мне очень жаль, но именно сейчас у нас нет никого, кто мог бы ответить на ваш звонок. Но если вы будете столь любезны, что оставите сообщение не более двух минут длиной, вскоре с вами свяжется ваш личный консультант. Говорите после сигнала, пожалуйста.

А приготовил ли Кит “сообщение не более двух минут длиной”? За долгую и бессонную ночь он обдумал все.

— Это Пол. Мне нужно поговорить с Эллиотом. Эллиот, это Пол, мы встречались три года назад. Тут произошло одно пренеприятное событие — не по моей вине, вы уж поверьте. Мне срочно надо с вами переговорить. Разумеется, не по домашнему телефону. У вас есть номер моего мобильного — обычного, не зашифрованного, конечно. Он не изменился. Давайте договоримся о встрече в самое ближайшее время. Если вы не можете встретиться со мной сами, пришлите кого-то, кому я могу доверять, — кто в курсе дела и сможет восполнить некоторые пробелы в истории, которые очень меня беспокоят. С нетерпением жду вашего ответа. Спасибо. Пол.

С чувством выполненного за две минуты долга Кит повесил трубку и пошел по тропинке. Шеба радостно скакала рядом. Но через сотню метров радостное настроение его покинуло. Сколько придется ждать, пока кто-нибудь перезвонит? И где ему дожидаться этого звонка? В Сейнт-Пиррене мобильники не ловят сигнал — и неважно, какой у тебя оператор. Если он поедет домой, то только и будет думать о том, как бы оттуда выбраться. Разумеется, потом, когда придет время, он расскажет своим домашним, что он сделал и чего добился, — но только когда действительно чего-то добьется.

В общем, вопрос в том, есть ли альтернатива. Какое-нибудь место, куда Марлон мог бы дозвониться, но где Кита не достали бы жена с дочкой. Ответ сам пришел в голову — зануда адвокат из Труро, которого Кит недавно нанимал разобраться с семейными доверительными фондами. Там ведь могло что-нибудь случиться, верно? Чисто теоретически. Например, всплыла какая-нибудь юридическая закавыка, которую срочно нужно устранить. А Кит, замотавшись с делами, совершенно забыл рассказать об этом жене и дочери. Такое ведь возможно? Вполне. Оставалось только позвонить Сюзанне. Задание непростое, но выполнимое.

Подозвав Шебу, он вернулся в машину, поставил телефон на базу, завел двигатель и чуть не подпрыгнул, услышав противный вой — звонок мобильника на полной громкости.

— Это Кит Пробин? — раздался мужской голос.

— Да, я Пробин. Кто говорит? — Кит в спешке отрегулировал громкость.

— Меня зовут Джей Криспин, я из “Общества этических результатов”. Я о вас наслышан. Эллиот сейчас недоступен, занят другими делами. Как вы смотрите на то, чтобы поработать со мной? — спросил он.

Дело было улажено уже спустя пару секунд. Они договорились встретиться, и не завтра, а сегодня же. И никаких вам ахов-охов, никакого пустословия. Голос настоящего британца, образованного, такого же, как Кит, уверенного в себе, что само по себе уже о многом говорит. В других обстоятельствах Кит был бы рад познакомиться с обладателем такого голоса поближе — именно это он и сказал Сюзанне, разумеется, немного перефразировав, пока спешно одевался, намереваясь успеть на поезд из Бодмина в 10:41.

— Кит, держись там, — попросила Сюзанна, обнимая его изо всех своих невеликих сил. — Не то чтобы ты был слабым человеком, вовсе нет. Просто ты добрый, порядочный и всем веришь. Джеб тоже был порядочным, ты сам говорил. Верно?

Разве он так говорил? Наверное. Впрочем, Кит не преминул напомнить жене, что люди меняются и не всегда эти перемены к лучшему. А некоторые и вовсе слетают с катушек.

— И ты спроси этого твоего мистера Британца, кто бы он ни был, правду ли говорил Джеб. Неужели тогда и впрямь погибли ни в чем не виноватые люди, да еще женщина с ребенком? Я не хочу знать, зачем проводили эту операцию, и не должна этого знать. Но вдруг то, что написал Джеб на этой проклятой квитанции, — правда? Вдруг именно из-за этого тебя перевели на Карибы? Тогда мы должны взглянуть правде в лицо. Мы не можем жить во лжи, как бы приятно это ни было. Верно ведь, дорогой? Ну, или я не могу, — добавила Сюзанна, подумав.

А Эмили, отвозившая его на станцию, выразилась еще более ясно:

— Что бы там ни стряслось, маме нужно знать.

— Да и мне тоже, видишь ли! — внезапно разозлившись, вспылил Кит и тут же пожалел об этой вспышке.

Кит раньше не бывал в гостинице “Коннот”, что в районе Вест-Энда, и, сидя в одиночестве в постмодернистском великолепии ее салона, он об этом жалел — иначе не заявился бы сюда в стареньком немодном костюме и потрескавшихся коричневых ботинках.

— Если мой рейс задержат, просто скажите, что ждете меня, и о вас позаботятся, — велел ему во время телефонного разговора Криспин, не потрудившись уточнить, откуда и куда собирается лететь.

И впрямь, стоило только Киту произнести имя Криспина, мажордом в черном костюме, похожий за своей стойкой на оркестрового дирижера, расплылся в улыбке:

— О, сэр Кристофер, наверное, вы устали после долгой поездки? Ведь Корнуолл отнюдь не ближний свет! Что предложить вам в качестве аперитива? Мистер Криспин угощает.

— Мне, пожалуйста, чайничек чаю. Я сам заплачу. Наличными, — гордо объявил Кит, не собираясь поступаться собственной независимостью.

Но выпить всего лишь чашку чая в “Конноте” не так-то просто. Пролистав обширное меню, Кит наконец остановился на пункте “Шик и шок: послеобеденный чай” и теперь беспомощно смотрел, как официант сгружает на столик печенье, булочки и сэндвичи с огурцом — все в общей сложности за тридцать пять фунтов, не считая чаевых.

Кит ждал.

В салон заходили потенциальные криспины, не обращали на него ни малейшего внимания и присаживались к другим посетителям. Киту казалось, что обладатель такого сильного и властного голоса и выглядеть должен соответствующе: быть широкоплечим, гордым, уверенным в себе. Он помнил, какие панегирики пел Криспину Эллиот. Кит, чуть нервничая перед встречей с обладателем столь мощной харизмы, гадал, какой облик имел сей властный мужчина. И он ничуть не был разочарован, когда к нему подошел элегантный мужчина среднего роста где-то чуть за сорок, в хорошо сшитом сером костюме в тонкую полоску, пожал руку и тихо сказал:

— Кажется, мы с вами должны были встретиться.

И с первых слов Кит немедленно его узнал — да, это голос Джея Криспина, такой же британский и холеный, как и он сам. Криспин был чисто выбрит. Ухоженные блестящие волосы зачесаны назад, на лице — едва заметная полуулыбка. Родители Кита называли таких мужчин “аккуратными”.

— Кит, позвольте сразу сказать: мне чрезвычайно жаль, что вы обратились к нам по такому печальному поводу, — заговорил Криспин с такой искренностью в голосе, что у Кита потеплело на сердце. — Вам пришлось пережить чертовски неприятные моменты. О Боже, — он взглянул на чашку Кита, — вы что, чай тут пьете? Вы ведь виски любите, не правда ли? Здесь разливают довольно пристойный “Макеллан”. Луиджи, — обратился он к подлетевшему официанту, — принеси нам пару порций виски восемнадцатилетней выдержки. И не жадничай. Лед? Нет, никакого льда. Отдельно по бутылке содовой и минеральной воды. Знаете, — продолжил Криспин, как только официант ушел, — спасибо, что проделали всю эту длинную дорогу! Ужасно жаль, что вам вообще пришлось тащиться в такую даль.

Кит никогда в жизни не признал бы, что Джею Криспину удалось его обаять. Или что под воздействием его приятных речей он хоть на йоту изменил свое мнение. Напротив, Кит был убежден, что этому парню не стоит доверять, и на протяжении всей встречи искренне продолжал так считать.

— И что же, жизнь в самом глухом уголке Корнуолла вас полностью устраивает? — поинтересовался Криспин, пока они ждали виски. — Неужели вы там не завяли, как цветок в темной чаще? Честно говоря, я бы сам уже через две недели там совершенно свихнулся. Но такой уж я человек, неизлечимый трудоголик. Это все говорят. Не умею я развлекать самого себя совершенно, — признался он и, понизив голос, спросил: — Ну а что Сюзанна? Поправляется потихоньку?

— Да, благодарю вас, все идет хорошо, даже очень. Деревенская жизнь — это то, что надо, — ответил, смутившись, Кит. Но не мог же он оставить вопрос собеседника вовсе без ответа. — Ну а вы где базируетесь? — неловко сменил тему разговора Кит. — Тут в Лондоне или в США — наверное, в Хьюстоне, да?

— Господи, конечно, в Лондоне, где же еще! Единственное достойное место на Земле — за исключением Северного Корнуолла, конечно же.

Вернулся официант. Пока он разливал напитки, в точности соответствующие запросам Криспина, над столом царила тишина.

— Перекусить не хотите? Орешки, может? — заботливо спросил Криспин. — Или, может, вы хотите поплотнее закусить? Все-таки такая дорога…

— Нет, благодарю вас, мне ничего не нужно, — осторожно ответил Кит.

— Ну, тогда давайте перейдем к делу, — предложил Криспин, как только официант ушел.

И Кит перешел. Криспин внимательно слушал, сморщив от усердия красивое лицо и время от времени многозначительно кивая ухоженной головой, как будто бы все, что рассказывал Кит, ему уже знакомо, как будто он все это уже слышал.

— Ну а потом, в тот же самый вечер, мы нашли вот это, — закончил Кит, извлек коричневый конверт из глубин костюма, вытащил оттуда листок, на котором Джеб писал квитанцию, и передал его Криспину. — Можете посмотреть, если хотите, — добавил он и замер, глядя, как Криспин берет бумагу наманикюренной рукой, обхваченной кремовыми манжетами шелковой рубашки с золотыми запонками, откидывается назад и, держа лист обеими руками, изучает его со спокойствием антиквара-букиниста.

Дорогой, ты заметил, он выглядел виноватым? Или, может, удивленным? Ну хоть как-то он должен был отреагировать!

Но, насколько видел Кит, Криспин никак не среагировал — у него не дрожали руки, не дергался нервно глаз. Он лишь едва заметно покачал головой с идеальной стрижкой.

— Ох, ну и не повезло же вам, Кит, — огорченно произнес он. — Крайне не повезло. На редкость неприятная ситуация. Бедная ваша супруга, боюсь даже представить, через что ей пришлось пройти. Безобразие. Это ведь она приняла на себя огонь, так сказать. Не говоря уж о том, как она, наверное, мучилась, не зная, почему вам написали такое, и понимая, что не имеет права об этом спрашивать. Какая же сволочь! — воскликнул Криспин. — Вы уж простите. Но это форменное безобразие, — горько вздохнул он, сразу как-то погрустнев.

— Моей жене совершенно необходимо знать, правда ли написана в этой записке, — сказал Кит, решивший добиться своего. — Как бы ужасна ни была истина, она должна ее знать. Как и я. Понимаете, моя жена вбила в голову, что нас перевели на Карибы только чтобы заткнуть мне рот. Она даже как-то умудрилась моей дочери эту мысль подкинуть, хотя, наверное, не сознательно. Сами понимаете, не самое лестное предположение, — добавил Кит и, заметив одобрительный взгляд Криспина, продолжил: — И не лучший способ уйти на пенсию: сначала думаешь, что славно потрудился на пользу родине, а потом вдруг узнаешь, что вся твоя работа была лишь прикрытием для, прямо скажем, убийства. — Мимо столика продефилировал официант с тележкой, на которой стоял праздничный торт с одной свечкой. — Да еще и тот факт, что прекрасный парень, первоклассный солдат, фактически пустил свою жизнь под откос — и все из-за тебя. Сюзанна к такому очень болезненно относится. Она куда чаще переживает за других людей, чем за себя саму. Это я к чему веду: не надо мне всяких отговорок и экивоков. Мне нужны факты. Было такое или нет, и все, больше мне — нам с ней — не нужно. Любой в моей ситуации хотел бы знать правду. Вы уж извините, — прибавил Кит.

За что он извиняется? За то, что голос дрожит, а к лицу прихлынула кровь? Нет, за это он извиняться не намерен. Его злость наконец нашла выход. Сьюки поддержала бы его, и Эм тоже. Вид Джея Криспина, размеренно покачивающего головой с гривой волос, взбесил бы их так же, как начал он бесить самого Кита.

— Ну а я тут по сюжету — главный злодей, да? — предположил Криспин задумчиво, будто выстраивал уже стратегию своей защиты. — Я — негодяй, который устроил всю эту заварушку, нанял задешево каких-то головорезов, обманом заставил Лэнгли[15]и спецназ обеспечить нам полную поддержку и в конечном итоге провел операцию, провальнее которой еще не было в истории. Верно? К тому же я делегировал руководство бездарному полевому командиру, который вдруг психанул и позволил своим людям расстрелять к чертям собачьим ни в чем не повинную мать и ее дитя. Ну как, я все упомянул или все же что-то забыл? — поинтересовался он у Кита.

— Послушайте, я ничего такого и не говорил, — запротестовал тот.

— Нет, Кит, но это было и не обязательно. Так сказал Джеб, и вы ему поверили. Не подслащивайте пилюлю. Я живу с этим грузом на душе уже три года и спокойно проживу еще три, — прямо сказал Криспин, и Кит не услышал в его голосе ни капли жалости к самому себе. — Надо быть справедливыми и к Джебу — он не один такой. В нашем деле постоянно сталкиваешься с такими людьми — страдающими от вьетнамского синдрома, иногда обоснованно, а иногда и нет, обиженными на государство за то, что им недоплатили, их недохвалили. Они — отъявленные фантазеры, переписывают на ходу собственные биографии и, если им вовремя не заткнуть рот, месяцами ведут бесконечные тяжбы. Но этот ваш Джеб… Он себе на уме, ни на кого не похож, — тяжело вздохнув, Криспин покачал головой. — В свое время был отличным солдатом, лучшим в своем роде. Оттого так горько сейчас — его словам трудно не поверить. А ведь он писал всем подряд — даже министру обороны. Просто душераздирающие послания, можете мне поверить. В штабе он у нас проходит под кличкой “безумный гном”. Ну да неважно, — еле слышно вновь вздохнул Криспин. — Вы уверены, что ваша с ним встреча была случайной? Он не мог вас как-нибудь выследить?

— Нет, это произошло совершенно случайно, — твердо ответил Кит, в глубине души вовсе в этом не уверенный.

— А местные газеты или радиостанции в Корнуолле не могли сообщить, что вести праздник будут сэр Кристофер Пробин и его супруга?

— Могли, конечно.

— Ну вот, возможно, так он вас и нашел.

— Нет, — упрямо ответил Кит. — Пока Джеб не приехал на ярмарку, он даже не знал, как меня зовут. Ну а там просто сложил два и два, — весьма гордый своим упорством, добавил он.

— И фотографий ваших нигде не печатали, значит?

— Мы никому свои снимки не отправляли. Кроме того, если бы наши фото появились в газете, нам бы об этом тут же сообщила миссис Марлоу — наша домоправительница, — непоколебимо продолжал Кит. — А уж если бы она не заметила снимки в газете, то ей немедля донесли бы об этом другие жители деревни.

Подошедший официант поинтересовался, не желают ли господа повторить заказ. Кит сказал, что с него достаточно. Криспин велел принести им обоим еще по бокалу, и Кит не стал с ним спорить.

— Хотите, расскажу вам, чем мы занимаемся на работе? — предложил Криспин, когда официант ушел.

— Не уверен. Это все-таки не мое дело.

— А мне кажется, вполне ваше. Вы были хорошим работником министерства, Кит. Надрывались на благо Королевы, честно заработали пенсию и рыцарское звание. Но были ли вы полноценным игроком на этом поле? Агрессивным добытчиком, как говорят в корпоративном мире? Нет, скорее, первоклассным пособником, вовремя подставляющим плечо другим. Признайте, я ведь прав?

— Не понимаю, к чему вы клоните, — недовольно буркнул Кит.

— Я говорю о мотивации, — терпеливо объяснил Криспин. — О том, что заставляет обычного среднего англичанина по утрам вылезать из кровати: деньги. Барыш. Бабло. Понимаете? А в моем бизнесе — не в вашем — все бьются за жирный кусок пирога, который раздают после удачного выполнения операции, подобной “Дикой природе”. Оттого так много обиженных вроде Джеба, которые вдруг возомнили, что и им причитается чуть ли не половина бюджета страны.

— Вы, кажется, позабыли, что Джеб был военным, — горячо возразил Кит. — Служащим британской армии, который не очень-то любил охотников за головами. Он сам мне об этом говорил. Джеб терпел наемников, но и только. Сам он гордился своей службой на благо Королевы и большего не хотел. Он это очень ясно дал понять, — с жаром добавил Кит.

Криспин медленно кивал, словно человек, чьи самые худшие опасения вдруг подтвердились.

— Ох, боже мой. Бедный Джеб, бедный парень. Он правда так сказал? Господи боже, — завздыхал Криспин. — Солдат Ее Величества Королевы не хочет иметь ничего общего с наемниками, но не прочь ухватить себе кусок от их пирога? Прекрасно, просто прекрасно. Молодец, Джеб, ничего не скажешь. Высший пилотаж лицемерия. А когда он не смог получить то, что хотел, тут же повернулся к нам задом и навалил кучу прямо перед дверью “Общества этических результатов”. Вот ведь двуличный маленький… — начал было Криспин, но все же решил не заканчивать предложение.

Но Кита так просто с толку не собьешь:

— Послушайте, это вообще-то не имеет никакого отношения к моему делу. Я так и не услышал от вас внятного ответа, верно? Ни я, ни Сюзанна.

— Ответа на что, простите? — спросил Криспин, до сих пор, видимо, пытавшийся унять бурю, которая поднялась в его душе.

— Ответа, ради которого я сюда приехал, черт бы вас побрал. Было убийство или нет? К черту награды, деньги и прочую чушь. Меня это не волнует. Ответьте мне на один вопрос: убили вы в ходе операции невинных людей или нет? Да и других тоже. И если убили, то кого? В общем-то, неважно, были они в чем-либо повинны или нет. Важно только одно: были ли жертвы? И во-вторых, — разгорячившись, Кит лишился способности рассуждать строго и логически, — убили ли тогда женщину и ее ребенка? Или вообще какого-нибудь ребенка? Сюзанна имеет право знать правду, как и я сам. Нам нужно что-то ответить нашей дочери, Эмили, которая тоже была тогда на ярмарке. Она слышала слова Джеба, хотя и не должна была их слышать. Это не ее вина, тем не менее факт остается фактом — теперь она тоже в курсе. Не знаю уж, много ли она поняла, но и того достаточно. — И, до сих пор мучаясь чувством вины после их расставания на станции, Кит добавил: — Слух у нее отличный, так что она тут ни при чем. Просто она врач. Привыкла быть наблюдательной. И она должна знать правду, всегда и во всем. Такая уж у нее работа.

Криспин, похоже, удивился и немного огорчился, поняв, что Кит все еще требует от него каких-то ответов, но все же решил удовлетворить его любопытство.

— Кит, давайте сначала хорошенько подумаем, а? — дружелюбно предложил он. — Вы что, и впрямь думаете, будто старый добрый МИД перевел бы вас на Карибы и наградил рыцарским званием, если бы во время операции были жертвы? Не говоря уж о возможном допросе где-то в подвалах Игрока.

— Такое вполне возможно, — упрямо ответил Кит, не обращая внимания на то, как фамильярно окрестил родное министерство его собеседник. — Они хотели, чтобы я молчал, чтобы убрался куда подальше, не стал задавать лишних вопросов. В свое время министерские делали вещи и похуже. Сюзанна так считает, во всяком случае. И я с ней согласен.

— Ну тогда внимательно посмотрите на меня, Кит.

Нахмурившийся Кит и так не отрывал от Криспина взгляда.

— Кит, — повторил Криспин, — жертв во время операции не было. Повторяю: не было. Никто не погиб. Не пролилось ни единой капли крови. Никаких мертвых детей и их мамаш не было. Верите? Или попросить консьержа принести мне Библию, чтобы я на ней поклялся?

На обратном пути от отеля “Коннот” до улицы Пэлл-Мэлл Кита одолевали грустные мысли, развеять которые не мог даже благоухающий цветами весенний ветерок. Бедный Джеб. Похоже, у него и впрямь что-то не так с головой. Кит очень ему сочувствовал: его бывшего товарища и храброго вояку довели до ручки алчность и едкая, желчная обида. Но он помнил Джеба не таким. Для Кита он навсегда останется образцом для подражания, мужчиной, достойным уважения. И если в будущем их пути пересекутся вновь — не дай Бог, конечно, но вдруг, — он без малейшей заминки протянет ему руку дружбы. Ну а что касается подозрений Криспина насчет случайности их встречи во время ярмарки… У него нет времени для такой чепухи. Это была случайность, да и только. Даже самый гениальный из актеров не смог бы изобразить то отчаяние, ту пустоту, что читались во взгляде Джеба тогда на ярмарке. Возможно, он сошел с ума и страдает вьетнамским синдромом или еще каким-нибудь звучным заболеванием, каких в наше время стало чересчур уж много. Но для Кита он был и будет Джебом — другом, который помог ему взобраться на самый пик его карьеры. И этого уже никогда и никому не изменить.

И, держа в голове эту тщательно обдуманную формулировку, он свернул на боковую улочку и сделал то, чего хотел и боялся с того самого момента, как вышел из “Коннота”, — позвонил Сюзанне.

— Сьюки, все просто отлично, — осторожно подбирая слова, сказал Кит. Эмили как-то съязвила, что возможность прослушки заботит маму куда больше, чем его самого. — Оказалось, этот несчастный просто болен. Он бродит в потемках и не может отличить правду от выдумки. Понимаешь? И никто, слышишь, никто не пострадал. Сьюки, ты меня слышишь?

О Господи, она плачет. Нет, такого не может быть. Сьюки никогда не плачет.

— Сьюки, милая, ничего не было, пойми. Никаких жертв. Все хорошо. Все дети целы. И их матери тоже. А наш друг с ярмарки не совсем в себе. Мне его очень жаль, он хороший человек с сильным расстройством психики. У него проблемы с восприятием реальности, проблемы в денежном плане, вот в его бедной больной голове все и смешалось. Все это — информация из первых рук, с самого верха.

— Кит?

— Да, дорогая? Что с тобой? Сюзанна, не молчи!

— Все в порядке, Кит. Я просто устала. Но мне уже лучше.

Она ведь не плачет, да? Сьюки ни разу в жизни не плакала. Его Сьюки не плачет. Никогда. Кит думал было позвонить Эмили, но в последний миг остановился: утро вечера все-таки мудренее.

В клубе Кита как раз было время аперитива. Он поздоровался со старыми приятелями. Те угостили его кружечкой пива, он угостил их в ответ. На длинном столе дымились почки и бекон. В библиотеке подавали кофе и портвейн — прекрасный способ сделать хороший вечер еще лучше. Лифт не работал, но Кит без труда одолел четыре лестничных пролета и прошел бесконечный коридор, не задев в темноте ни одного огнетушителя. Войдя к себе в комнату, он пошарил рукой по стене, пытаясь нащупать выключатель. В комнате было свежо, даже холодно. Неужели предыдущий жилец нарушил строгие правила клуба и курил в комнате, а затем оставил окно открытым, чтобы скрыть улики своего чудовищного злодеяния? Если так, то нужно обязательно нажаловаться секретарю клуба, решил Кит.

Когда же он наконец нашел выключатель и зажег свет, то увидел перед открытым окном кресло из искусственной кожи, в котором восседала фигура в темно-синем пиджаке с белым платочком в кармане — Джеб собственной персоной.

В субботу ночью, ровно в три часа двадцать минут, перед дверью ислингтонской квартиры Тоби Белла приземлился коричневый конверт формата А4. Тоби лишь недавно вернулся из своей нервной, но, безусловно, успешной командировки в Бейрут.

Соскочив с кровати, Тоби схватил с тумбочки фонарик и на цыпочках прокрался по коридору. За дверью послышался звук удаляющихся шагов. Вот кто-то прикрыл за собой дверь в подъезд.

Конверт оказался пухлым, из промасленной бумаги и без марки. В левом верхнем углу большими буквами написано: “ЛИЧНО В РУКИ. КОНФИДЕНЦИАЛЬНО”. Адресат — Т. Белл, эсквайр, квартира № 2. Изящный, типично английский почерк отправителя Тоби не узнал. Клапан конверта был заклеен двойным слоем скотча, концы которого заходили и на переднюю сторону конверта. Отправитель указан не был. Наверное, любезное обращение “эсквайр” должно было успокоить Тоби, но на деле оказало обратный эффект. Конверт был плоским — наверное, внутри письмо, не бандероль. Но Тоби прекрасно знал, что оторвать руки к чертям собачьим может и очень плоская бомба.

В том, что письмо доставили поздно ночью прямо к его квартире на первом этаже, не было никакой загадки. По выходным дверь подъезда часто оставляли открытой. Немного успокоившись, Тоби поднял конверт и, держа его на расстоянии вытянутой руки, пошел на кухню. Изучив конверт под ярким светом лампы, он осторожно вскрыл его ножом и вытащил еще один конверт, подписанный той же рукой: “Вниманию Т. Белла, эсквайра. КОНФИДЕНЦИАЛЬНО”.

Второй конверт тоже был скреплен липкой лентой. Внутри Тоби обнаружил два голубых листа без даты, исписанных убористым почерком.

Отправлено:

Поместье Сейнт-Пиррен, Бодмин, Корнуолл.

Дорогой господин Белл,

Извиняюсь за излишнюю драматичность способа, каким пришлось доставить это послание.

Проведя небольшое расследование, я выяснил, что три года назад Вы служили личным секретарем одного из младших министров. Если я скажу Вам, что у нас есть общий знакомый по имени Пол, Вы, наверное, поймете суть моего обращения и почему я вынужден обходиться в письме лишь смутными намеками.

Ситуация, в которой я оказался, столь неприятна и странна, что у меня не остается иного выбора, кроме как воззвать к Вашим лучшим человеческим качествам и просить Вас о помощи. Буду крайне благодарен, если Вы согласитесь со мной встретиться в любой день на ваше усмотрение, но желательно как можно быстрее. Из соображений безопасности я бы предпочел провести встречу в Северном Корнуолле, а не в Лондоне. Не ждите дополнительных уведомлений — ни по электронной или обычной почте, ни по телефону. Не пытайтесь связаться со мной.

В данный момент у нас дома идет ремонт, однако мы сможем устроить Вас со всеми возможными удобствами. Я решил доставить это письмо в самом начале выходных в надежде, что это ускорит и приблизит время Вашего визита.

Искренне ваш,

Кристофер (он же Кит) Пробин.

PS. Прилагаю карту местности с планом проезда.

PPS. Ваш адрес сообщил бывший коллега, которому мне пришлось наврать с три короба.

К. П.

Читая письмо, Тоби как-то сразу успокоился. На него снизошло удивительное чувство — он понял, что все это время был прав. Долгих три года он ждал подобного знака, и вот теперь он лежит перед ним на кухонном столе. Даже в самые страшные дни в Бейруте, когда вокруг взрывались бомбы, кругом похищали и убивали людей, когда ему приходилось проводить тайные встречи с непредсказуемыми руководителями местных бандформирований, он ни на секунду не переставал ломать голову над загадкой “Операции, которой не было” и странным поведением Джайлза Окли. Спустя пару дней после того, как Тоби перевели в Бейрут, министр Квинн, любимчик сильных мира сего, объявил о своем решении уйти из политики и принять пост консультанта по закупкам для армии одного из Эмиратов. Несколько дней этот поступок живо обсуждали журналисты, но вскоре утихли, так и не найдя зацепки.

Тоби, все еще в пижаме, поспешил к компьютеру. Справочник “Кто есть кто” гласил: “Кристофер Пробин, родился в 1950 году, окончил колледж Мальборо и Гонвилл-энд-Киз, колледж Кембриджского университета. Получил диплом с отличием второй степени по математике и биологии. Женат на Сюзанне Кардью. Есть дочь. Служил в Париже, Бухаресте, Анкаре, Вене. Прежде чем получить пост высокого комиссара Карибских островов, долго выполнял различные задания в Великобритании. Удостоен рыцарского звания во время службы. Вышел на пенсию в прошлом году”.

Благодаря этой невинной записи в справочнике Тоби наконец понял, кто такой Кристофер Пробин.

Да, сэр Кристофер, у нас и впрямь есть с вами общий знакомый по имени Пол.

И да, Кит, я и впрямь понимаю суть вашего послания и почему вы вынуждены обходиться смутными намеками.

И я вовсе не удивлен, что мы не будем связываться с вами по электронной или обычной почте и по телефону. Потому что Пол это и есть Кит, а Кит это Пол! Та самая “птица невысокого полета”. Тот самый “красный телефон”! И он еще пытается воззвать к “лучшим человеческим качествам”! Ну что же, Кит — или Пол, — ваша просьба услышана.

Будучи одиноким лондонцем, Тоби машину не водил. Он потратил десять бесконечных минут на то, чтобы заказать через интернет билет на поезд, и еще десять на аренду машины от вокзала Бодмина. Уже к полудню Тоби сидел в вагоне-ресторане и смотрел, как за окном чудовищно медленно проплывают поля юго-запада Англии. Он начал подозревать, что до места доберется ближе к ночи. Впрочем, уже вечером он сидел за рулем огромной развалюхи, у которой временами руль переставал крутиться, а сцепление не выжималось, и ехал по узким дорожкам, больше похожим на темные туннели — так густо они были обсажены по сторонам кустарником. Вскоре Тоби к своей радости начал замечать обещанные ориентиры — вот река, узкий поворот дороги на 180˚, одинокая телефонная будка, знак “тупик” и наконец указатель “Сейнт-Пиррен 2 мили”.

Тоби спустился с крутого холма и проехал мимо полей кукурузы и рапса, огражденных гранитными заборами. Мелькнули за окном фермерские домики, затем современные бунгало, крепкая гранитная церковь на деревенской улице. А в конце ее, на пригорке, — поместье, уродливый фермерский дом девятнадцатого века, принадлежавший какому-то прислужнику короля, с верандой и гигантскими железными воротами с двумя каменными львами по бокам.

Тоби проехал мимо, даже не сбросив скорость. В конце концов, он работал в Бейруте и привык перед встречей с кем бы то ни было собирать всю возможную информацию. Свернув на проселочную дорогу, пересекавшую холм, он вскоре смог насладиться видом домов с покатыми шиферными крышами, к которым были прислонены лестницы. Рядком выстроились обветшалые теплицы и конюшни с часовой башней без часов. На конюшенном дворе возвышались бетономешалка и куча песка. В данный момент у нас дома идет ремонт, однако мы сможем устроить вас со всеми возможными удобствами.

Убедившись, что нашел нужное ему место, Тоби вернулся на главную деревенскую улицу и уже оттуда свернул к поместью, на короткую и изрытую ямами подъездную дорожку. Обнаружив вместо звонка молоток, Тоби громко постучал. Из дома донесся лай собаки, перемежаемый ужасным грохотом — кто-то усердно работал молотком. Дверь открыла невысокая, бойкая с виду пожилая женщина. Она одарила Тоби взглядом цепких ярко-голубых глаз. То же проделал и палевый лабрадор, плюхнувшийся рядом.

— Меня зовут Тоби Белл, — представился Тоби. — Я хотел бы переговорить с сэром Кристофером, — сказал он, после чего худощавое лицо хозяйки расплылось в дружелюбной и обаятельной улыбке.

— Ну конечно же! Знаете, я сначала подумала, что вы вряд ли мистер Белл — слишком уж молодо выглядите. Извините, ради Бога. Это все из-за того, что из меня самой уже давно труха сыпется. Дорогой, он приехал! Тоби Белл приехал! Ну куда же он подевался? Наверное, торчит на кухне. Пытается одолеть старую духовку. Кит, да прекрати же ты стучать! Я купила ему наушники, но он их, конечно же, не носит. Упрямый, как все мужчины. Шеба, поздоровайся с Тоби. Вы ведь не против, что я вас по имени называю? Кстати, я — Сюзанна. Шеба, потише! Ой, какая же ты грязная!

Чудовищный стук наконец стих. Лабрадор ласково прижался к ноге нежданного гостя. Тоби вслед за Сюзанной начал всматриваться в глубь плохо освещенного коридора.

— Милая, а ты уверена, что это он? Может, кто еще? Ты знаешь, времена сейчас такие, кто только по домам не шляется. Может, это новый сантехник? — заорал из глубин дома Кит.

Не показывая виду, Тоби возликовал: после трех лет ожидания он наконец слышал голос того самого Пола.

— Ну разумеется, я уверена, дорогой! — закричала Сюзанна в ответ. — Это он! И ему совершенно необходимо принять ванну и выпить чего-нибудь горячительного после дороги! Верно я говорю, Тоби?

— Вы хорошо добрались, Тоби? — крикнул ему Кит. — Не заблудились? А то картограф из меня тот еще.

— Все прекрасно, благодарю вас! — заорал Тоби в пустой коридор. — Вы отлично все нарисовали, очень понятно!

— Дайте мне минутку — я пойду вымою руки и сейчас к вам присоединюсь.

Где-то зажурчала вода, застонали трубы. Послышались те самые шаги, что слышал на записи Тоби. И наконец появился сам Пол. Сперва лишь смутный силуэт, вскоре он вышел на свет — мужчина в рабочем комбинезоне и древних кроссовках. Прежде чем пожать руку Тоби, он вытер ладони кухонным полотенцем.

— Очень рад, что вы приехали, — горячо сказал он. — Даже не могу передать, как много это для нас значит. Мы тут просто с ума уже сходим, правда, милая?

Но прежде чем Сюзанна смогла подтвердить или опровергнуть утверждение мужа, в дверях откуда ни возьмись показалась стройная девушка лет тридцати, с темными волосами и яркими глазами типичной итальянки. Она встала рядом с Китом. Девушка с любопытством разглядывала Тоби и не спешила его приветствовать, из чего тот заключил, что она — здешняя прислуга. Наверное, приехала по обмену.

— Привет, — наконец заговорила она. — Я Эмили, дочка, — лаконично представилась девушка и, протянув руку, быстро пожала ладонь Тоби, не сопроводив этот жест даже улыбкой.

— Привезли с собой зубную щетку? — поинтересовался Кит. — Вот вы молодец! Ваши вещи в машине? Я отнесу. Заодно покажу вашу комнату. Дорогая, ты не соорудишь нам что-нибудь поесть? Парень наверняка голоден как волк — еще бы, такая дорога! Впрочем, пирог миссис Марлоу быстро поставит его на ноги.

Главная лестница переживала бурный ремонт, так что им пришлось воспользоваться старым проходом для слуг. Краска на стенах уже должна бы высохнуть, сказал Кит, но лучше к ним все-таки не прикасаться. Женщины тем временем куда-то подевались. Снизу доносился плеск — видимо, отмывали Шебу.

— Эмили у нас врач, — поделился Кит, пока они поднимались по лестнице. Его голос эхом отскакивал от стен. — Практику проходила в больнице святого Варфоломея[16]. Лучше всех на курсе была, представляете? Теперь вот лечит несчастных и обездоленных жителей Ист-Энда. Повезло им, чертякам. Осторожно, тут доски отходят, смотрите не провалитесь.

Наконец они вскарабкались на лестничную площадку с рядком дверей. Кит распахнул среднюю — мансардное окно с видом на огороженный стеной сад, аккуратно застеленная узкая кровать. На письменном столе — пачка бумаги и шариковые ручки.

— Как попудрите носик, приходите в библиотеку, пропустим по стаканчику виски, — предложил Кит. — А перед ужином можем прогуляться, если захотите. Разговаривать все же проще, когда рядом нет моих девиц, — неловко улыбнулся он. — И осторожнее в душе — он любит плеснуть кипяточком.

Тоби зашел в ванную и уже начал было раздеваться, когда вдруг за дверью послышались недовольные голоса, о чем-то спорящие друг с другом. Вернувшись в спальню, он увидел Эмили в спортивном костюме и кедах, которая стояла с пультом в руке и перещелкивала на телевизоре каналы.

— Решила вот проверить, работает ли, — объяснила она, не поворачиваясь и не убавляя звук. — Мы тут прямо как в заграничной командировке. Никому нельзя знать, кто о чем и с кем говорит. К тому же у стен тут есть-таки уши и ковров у нас маловато.

Телевизор продолжал надрываться, и Эмили подошла чуть поближе.

— Вы сюда Джеба замещать приехали? — спросила она, глядя прямо на Тоби.

— Кого?

— Джеба.

— Нет. Нет, вы не правы.

— А вы его знаете? Джеба?

— Нет, мы не знакомы.

— А вот папа его знает. Это его большой секрет. Правда, Джеб называет папу Полом. Джеб должен был приехать сюда в прошлую среду, но так и не объявился. Собственно, вы спите в его кровати, — добавила она, сверля Тоби темно-карими глазами.

По телевизору ведущий викторины впал в чудовищный по своей громкости припадок восторга.

— Я не знаю никакого Джеба и никогда с ним не встречался, — взвешивая каждое слово, ответил Тоби. — Меня зовут Тоби Белл, я из министерства иностранных дел. Но я и частное лицо тоже, — подумав, добавил он.

— А здесь вы в роли кого?

— Здесь я по личным делам. Я — гость вашего отца.

— Но вы все равно утверждаете, что не знакомы с Джебом?

— Ни как частное лицо, ни как представитель министерства, — подтвердил Тоби. — По-моему, я ясно дал это понять.

— Так зачем вы тогда приехали?

— По приглашению вашего отца. Он хочет со мной что-то обсудить, но что, я пока не знаю.

— Моя мама ужасно осторожная, — чуть расслабившись, сказала Эмили. — Кроме того, она болеет, и ей противопоказано нервничать. А у нас в последнее время сплошная нервотрепка, а не жизнь. Так что я и хочу узнать, вы сюда приехали, чтобы сделать все еще хуже? Или вы и сами этого не знаете?

— Боюсь, нет.

— А в министерстве в курсе, что вы сюда приехали?

— Нет.

— Но в понедельник узнают.

— Не думаю, что вы должны строить такие предположения, — напыщенно ответил Тоби.

— Почему нет?

— Потому что для начала мне необходимо выслушать вашего отца.

В телевизоре раздался радостный вой — кто-то выиграл миллион фунтов.

— Вы хотите сегодня поговорить с отцом, а завтра утром уехать?

— Да, если успеем все обсудить за вечер.

— На этой неделе очередь Сейнт-Пиррена проводить утренние богослужения. Родители приедут в церковь к десяти. Папа там то ли церковный служитель, то ли староста, то ли еще кто. Если вы успеете попрощаться с родителями до того, как они уедут в церковь, мы можем потом вместе обсудить полученные вами сведения. Сверить часы, так сказать.

— При возможности буду очень этому рад.

— Это еще что значит?

— Если ваш отец не захочет, чтобы о нашем с ним разговоре кто-нибудь узнал, я буду вынужден сохранить беседу в тайне.

— А если я захочу поговорить с вами так, чтобы об этом никто не узнал?

— Тогда я сохраню в тайне и нашу беседу.

— Ну, тогда увидимся в десять утра.

— Хорошо, в десять утра.

В дверях появился Кит с анораком в руках:

— Давайте отложим виски на потом? Там погода вроде наладилась!

Они вышагивали по мокрому насквозь саду. Кит опирался на ясеневую тросточку, Шеба крутилась вокруг его ног, а Тоби пытался угнаться за ними, то и дело спотыкаясь в слишком больших для него резиновых сапогах. Мужчины вышли на дорогу, тянувшуюся вдоль реки и с колокольчиками по обочинам, и пересекли хлипкий мостик, рядом с которым красовалась табличка “Осторожно! Опасно!”. Они вскарабкались по гранитным ступенькам, поднимавшимся к забору. Западный ветер плевался мелким, едва заметным дождиком. На верхушке холма стояла скамейка, слишком мокрая, чтобы на нее сесть, поэтому мужчины встали по обе ее стороны, поглядывая друг на друга прищуренными из-за летевшего в лицо дождя глазами.

— Вы ничего? — спросил Кит. Видимо, хотел узнать, не против ли Тоби постоять немного в мокрой траве под дождем.

— Конечно. Обожаю такую погоду, — вежливо ответил Тоби. Повисла пауза. Кит, похоже, собирался с духом.

— Операция “Дикая природа”, — наконец выдавил он. — Прошла с ошеломляющим успехом, как мне говорили. Все в восторге. Мне — рыцарство, вам — повышение… Что? — заметив взгляд Тоби, Кит нахмурился.

— Извините, — сказал Тоби.

— За что?

— Я в жизни не слышал о такой операции.

Кит смотрел на него с изумлением, переходящим в недоверие:

– “Дикая природа”! Вы что, это же одна из самых крупных операций министерства! Государственно-частная компания устроила захват опаснейшего террориста, помните? — Тоби покачал головой, и Кит продолжил: — Послушайте, если вы утверждаете, будто никогда не слышали об этом деле, какого черта сюда заявились?

Кит стоял, весь мокрый и блестящий от дождя, потоком стекающего по его лицу, и ждал ответа.

— Я знаю, что вы были Полом, — осторожно подбирая слова, так же, как в разговоре с Эмили, ответил Тоби. — Но я никогда не слышал об операции “Дикая природа”. Не видел по ней никаких документов, не ходил на совещания. Квинн держал меня на расстоянии, понимаете?

— Но вы же были его личным секретарем! Да ради всего святого!

— Да, ради всего святого, я был его личным секретарем.

— Ну а Эллиот? Про Эллиота вы слышали?

— Только в чужих разговорах.

— Про Криспина?

— Да, о нем я наслышан, — признался Тоби все так же спокойно. — Я даже с ним встречался. Еще мне попадалось название “Общество этических результатов”, если вам это чем-то может помочь.

— А Джеб? Вы его не встречали? Или, может, слышали о нем?

— Да, но тоже лишь от других людей. О “Дикой природе” я услышал впервые от вас и был бы очень признателен, если бы вы объяснили, зачем меня сюда позвали.

Если Тоби думал, что эти слова как-то успокоят Кита, то он явно ошибался. С яростью воткнув трость в землю, Кит заорал, перекрикивая ветер:

— Я скажу, зачем я вас сюда позвал! Именно на этом месте Джеб припарковал свой проклятый фургон! Прямо тут! Даже следы от колес остались, пока коровы их не растоптали. Джеб. Руководитель нашей весьма британской и элегантной команды. Парень, которого они вышвырнули на свалку, потому что он не боялся говорить правду. И не заплатили ему ни гроша. Хотите сказать, что вы ничего об этом не знаете?

— Абсолютно ничего, — ответил Тоби.

— Тогда, может, вы мне скажете, — продолжил Кит чуть спокойнее, — прежде чем кто-нибудь из нас окончательно не сойдет с ума: как так вышло, что вы не знаете, что за операция такая “Дикая природа”, но знаете про Пола, Джеба и других, хотя ваш министр не подпускал вас близко к делам, во что лично мне совершенно не верится!

Тоби, собираясь ответить на этот вопрос, сам удивился, насколько он спокоен. Он не ощущал ужаса или стыда. Его лишь охватило вполне приемлемое по силе чувство завершенности давно начатого дела:

— Просто я записал на магнитофон вашу встречу с министром. Ту, где вы сказали, что будете его “красным телефоном”.

— Зачем Квинну понадобилось записывать нашу встречу? — оторопело глядя на него, спросил Кит. — Конечно, он нервный был, прямо комок нервов. Но записывать секретную встречу, которую он сам организовал? Зачем?

— А он этого и не делал. Это я сам.

— Для кого?

— Ни для кого.

— Вы не выполняли чей-либо приказ или просьбу, записывая эту встречу? — не мог поверить своим ушам Кит. — Вы сделали это по собственному почину? Без разрешения?

— Совершенно верно.

— Но это же абсолютно безнравственно!

— Да, — согласился Тоби. — Вы правы, все это было абсолютно безнравственно.

Домой они возвращались гуськом. Кит с Шебой топал впереди, а Тоби вышагивал сзади, на почтительном расстоянии.

Склонив головы, они сидели за длинным сосновым столом, пили лучшее бургундское из запасов Кита и под внимательным взором Шебы ели пирог с мясом и почками, состряпанный миссис Марлоу. Как бы ни злился Кит, Тоби оставался его гостем, и он не мог пренебречь своими обязанностями хозяина.

— Не завидую я вам, что в Бейруте пришлось служить, — натянуто проговорил Кит, подливая Тоби еще вина.

Но, когда Тоби из вежливости в свою очередь начал расспрашивать о командировке на Карибы, Кит быстро его оборвал:

— Не стоит поднимать эту тему. Она у нас тут больная.

После этого они повели вялый разговор о министерстве иностранных дел — кто из шишек бывал там во времена Кита и поставят ли им руководить кого-нибудь из Вашингтона или опять назначат “темную лошадку”. Но вскоре Кит растерял остатки терпения и вывел Тоби под проливной дождь на конюшенный двор. Держа в руках фонарь, Кит вел Тоби мимо куч песка и нагроможденных друг на друга гранитных плит. Они шли в старую седельную мастерскую. Из пустых стойл доносился приятный, чуть сладковатый аромат сена. В мастерской с кирпичными стенами и высокими арочными окнами находился вычищенный кем-то камин.

На перевернутом старом шкафу, выполнявшем роль стола, лежала пачка бумаги. Рядом примостилась упаковка хорошего битера и бутылка виски “J&B”. Все было готово к визиту гостя — но не Тоби, а Джеба, который так и не приехал.

Согнувшись перед камином, Кит бросил туда горящую спичку.

— У нас тут раз в год проводят ярмарку, — сказал он, тыкая длинным указательным пальцем куда-то в огонь. — Уже сто тысяч лет как — никто и не помнит, как давно. На редкость идиотское занятие. — Кит запыхтел, усердно раздувая пламя. — Если вы еще не догадались, то я собираюсь преступить каждый закон и правило, в которые когда бы то ни было верил, — добавил он.

— Значит, тогда нас таких будет уже двое, — ответил Тоби.

И с этого момента они стали соучастниками общего дела.

Тоби умеет слушать. За последующие несколько часов он едва ли вымолвил хоть слово, если не считать всякие ахи, охи и прочие выражения участия.

Кит рассказывал, как его вербовал Фергус Квинн и инструктировал Эллиот. Рассказал, как полетел в Гибралтар под именем Пола Андерсона, как мерил шагами ненавистный номер отеля, как лежал в укрытии вместе с Джебом, Коротышкой, Энди и Доном, как описывал потом, что видел и слышал во время предположительно успешной операции “Дикая природа”.

Он рассказал Тоби про ярмарку: тщательно обдумывая каждое свое слово и пытаясь быть точным, он то и дело останавливался и поправлял себя.

Кит спокойно и беспристрастно, хоть и не без труда, описал, как Сюзанна нашла квитанцию с запиской от Джеба и как это повлияло на них обоих.

— Да вы сами посмотрите, — отрывисто сказал он и, резко выдвинув ящик стола, вытащил оттуда тонкий разлинованный листок.

Кит с плохо скрываемым отвращением в голосе рассказал о своей встрече с Джеем Криспином в “Конноте” и как потом звонил утешать Сюзанну — теперь, оглядываясь назад, он понимал, что этот эпизод во всей истории был для него самым тяжелым.

Теперь же он перешел к рассказу о своей встрече с Джебом в клубе.

— Как он узнал, что вы именно там остановитесь? — спросил Тоби с таким восхищением, что на изборожденном морщинами лице Кита промелькнула тень улыбки.

— Да этот засранец попросту выследил меня, — с гордостью ответил он. — Не спрашивайте, как. Прямо отсюда до самого Лондона. Увидел, что я сажусь на поезд в Бодмине, и сам купил на него билет. Проследовал за мной до “Коннота”, потом шел по пятам до клуба. Прямо настоящий шпион, — добавил Кит с восторгом, как будто раньше никогда с таким не сталкивался.

В спальне клуба мебели было немного: узкая кровать, умывальник с полотенцем размером с носовой платок и электрический обогреватель на две секции, который работал, когда в щель кидали монету, пока руководство клуба не приняло историческое решение и не включило отопление в стоимость номера. Душ, забранный дверцами, больше всего напоминал поставленный на попа гроб из белого пластика. Кит наконец нащупал выключатель, а вот дверь за собой так и не закрыл. Ошарашенный, он смотрел, как Джеб поднимается с кресла, подходит к нему, забирает из руки ключ, запирает дверь, прячет ключ в карман пиджака и возвращается в свое кресло перед открытым окном.

Джеб велел Киту выключить верхний свет. Кит послушался. Теперь комнату освещало только сияние лондонских фонарей, раскрасивших ночное небо в оранжевый цвет. Джеб попросил Кита отдать ему мобильный телефон. Кит, не говоря ни слова, протянул ему мобильник. Джеб, которого царившая в номере полутьма ничуть не смущала, вытащил аккумулятор и сим-карту с такой скоростью и сноровкой, будто разряжал оружие, и бросил их на кровать.

— Снимай пиджак, Пол. Ты сильно напился? — спросил Джеб.

— Не очень, — умудрился выдавить ответ Кит. Обращение “Пол” ему не понравилось, но он все же стянул пиджак.

— Если хочешь, ополоснись, Пол, — продолжал Джеб. — Но оставь дверь в ванную открытой.

Это Киту тоже не понравилось, но он послушно склонился над раковиной и умылся. Он энергично тер мокрое лицо и волосы полотенцем, чтобы побыстрее прийти в себя, но вообще-то это было необязательно — хмель и так выветривался из него с ошеломляющей скоростью.

В стрессовых ситуациях мозг способен на многое, и тут Кит ничем не отличался от прочих людей. Он в последний раз попытался убедить самого себя, что Джей Криспин говорил правду и Джеб и впрямь псих с редким талантом убеждать всех в собственной вменяемости. Бюрократ в душе, Кит тут же начал продумывать наиболее разумный план действий для такого допущения. Может, подшутить над Джебом? Или посочувствовать ему, посоветовать обратиться к врачу? Или вообще рискнуть — попытаться запудрить ему мозги и вырвать из рук ключ? А при неудаче (весьма вероятной) совершить безумный рывок к окну и сбежать по пожарной лестнице? Параллельно набирая сообщения — Сюзанне с признаниями в любви и просьбами о прощении, дочери — с просьбами рассказать, как вести себя с психически нездоровым и неуравновешенным пациентом.

Первый же вопрос Джеба встревожил Кита, не в последнюю очередь из-за безмятежного тона, которым он был задан:

— Что Криспин говорил обо мне в “Конноте”, Пол?

В ответ Кит невнятно пробормотал, что Криспин сообщил ему о грандиозном успехе операции “Дикая природа” — мероприятии очень важном и обошедшемся без единой жертвы.

— По сути, все это было сплошным враньем. Несмотря даже на твою лживую записку, которую ты нацарапал вместо квитанции и подсунул моей жене, — презрительно добавил Кит.

Джеб уставился на него так, будто ослышался, и прошептал что-то, но Кит не расслышал. А потом случилось то, что Кит при всей своей собранности и беспристрастности не смог бы вразумительно описать и объяснить. Каким-то образом Джеб вдруг преодолел кусок потертого ковра, отделявшего его от Кита. А Кит вдруг обнаружил себя припертым к двери — рука завернута за спину, на шее сжимаются лапы Джеба. Джеб говорил, глядя Киту прямо в лицо, и весьма действенно поощрял его к беседе, прикладывая головой о косяк.

— Бах! Удар об дверь, — мужественно вспоминал Кит произошедшее. — “Они тебе заплатили, Пол?” Что ты имеешь в виду, отвечаю я. “Деньги, что же еще!” — говорит он. “Ни единой монетки, — отвечаю. — Ты не того парня бьешь”. Бабах! Еще удар. К этому моменту я уже здорово разозлился. Он мне так руку скрутил, я думал, отвалится. Ну я ему и говорю: “Будешь продолжать в том же духе, сломаешь мне руку, а от этого никто не выиграет — ни ты, ни я. Я и так рассказал все, что знаю, так что оставь меня в покое”.

Лицо Кита озарила радостная улыбка:

— И он послушался, черт бы его побрал! Сразу отошел в сторонку. Поглядел так пристально, встал и смотрел, как я там по стеночке от боли сползал вниз. А потом, как истинный добрый самаритянин, еще и помог мне подняться на ноги.

Этот момент Кит считал переломным: после драки Джеб подошел к креслу и рухнул в него с видом побитого боксера. И теперь уж Кит взял на себя роль доброго самаритянина. Очень уж ему не понравилось, что Джеба трясет, как от лихорадки.

— Он то ли всхлипывал, то или еще что. Как будто задыхался. Понимаете, если у вас жена полжизни проболела, а дочь на доктора выучилась, то ты не будешь вот так сидеть и смотреть, как человек мучается. Ты постараешься ему помочь.

Так что, посидев с минуту в дальнем углу комнаты, Кит спросил Джеба, не может ли он чем-нибудь помочь ему. Например — но произносить вслух эту мысль он не стал, — связаться со старушкой Эм, как он частенько называл дочь, и попросить ее дозвониться до ближайшей круглосуточной аптеки и выписать какое-нибудь успокоительное. В ответ Джеб лишь покачал головой. Затем встал, пересек комнату, налил себе в стакан из-под зубных щеток воды, предложил Киту. Когда тот отказался, выпил сам и вновь вернулся в свой угол.

Затем, спустя несколько минут — хотя, как заметил Кит, они оба никуда не спешили и на часы не смотрели, так что могло пройти и куда больше времени, — Джеб глухо спросил, нет ли у Кита чего-нибудь поесть. Не то чтобы он был голоден, нет. Просто пора уже закинуть чего-нибудь в топку. Кит подозревал, что Джеб из гордости не признавался, что хочет есть.

Кит с сожалением ответил, что с собой у него ничего нет, но он может спуститься вниз и попробовать заполучить чего-нибудь съестного у ночного портье. Джеб встретил это предложение очередной пятиминутной молчаливой паузой.

— Он, похоже, совсем не в себе был, бедняга, — продолжал свой рассказ Кит. — Выглядел так, словно с мысли сбился, а вспомнить, о чем думал, уже не может. Надо признать, со мной такое частенько бывает.

Но Джеб все-таки был настоящим солдатом. Спустя пару минут он усилием воли собрался с духом, порылся в кармане и передал Киту ключ от номера. Кит поднялся с кровати и натянул пиджак.

— Сыр сгодится? — спросил он.

Вполне, ответил Джеб. Но только обычный, без плесени. Вонючий сыр он ненавидит. Кит решил, что этим заявлением он и ограничится, но ошибался. Джеб, видимо, решил высказать то, что думает, прежде чем отпустить Кита за едой.

— Пол, они наврали тебе с три короба, — выдавил он как раз в тот момент, когда Кит уже собирался уходить. — Игрок так и не приехал в Гибралтар. Это все ложь. И Аладдин не собирался с ним встречаться ни в тех домах на берегу, ни где бы то ни было еще. Понимаешь?

Кит счел разумным промолчать.

— Они подставили его. “Общество” с Эллиотом. И министра твоего, Квинна, тоже подставили. Это все Джей Криспин. Человек-оркестр, единоличный владелец частной разведывательной службы. Они заморочили Квинну голову точно так же, как он морочил ее нам. И никто не хочет признать, что отдал чемодан с парой миллионов непонятно ради чего. Согласны?

Кит спорить не стал.

Джеб опять скрылся в своем темном углу и принялся то ли беззвучно смеяться, то ли беззвучно плакать. Кит мялся у двери. Он не хотел бросать его в таком состоянии, но и кудахтать над ним тоже не собирался.

Наконец плечи Джеба перестали трястись. Кит решил, что это неплохой признак, и спустился вниз.

Вернувшись из набега на недра клуба, Кит вытащил на середину комнаты прикроватный столик и придвинул к нему два стула. Затем выложил из пакета нож, хлеб, масло, сыр чеддер, две пинтовых бутылки пива и банку маринованных огурцов, которую портье чуть ли не насильно всучил ему. Все это обошлось Киту в двадцать фунтов.

Белый хлеб оказался уже нарезан — его подготовили к завтрашнему завтраку. Положив кусок на ладонь, Джеб намазал его маслом и прикрыл сыром, подобрав ломтики так, чтобы они полностью закрывали хлеб. Сверху он водрузил огурчик и, прикрыв композицию еще одним куском хлеба, разрезал получившийся сэндвич на четвертинки. Киту такая тщательность показалась нетипичной для бывшего солдата. Наверное, Джеб слишком перенервничал, решил он и приступил к пиву.

— Спустившись с холма, мы решили проверить дома, — продолжил Джеб, немного утолив голод. — Почему бы и нет, верно? У нас были приказы: найти, зафиксировать, обезвредить. Может, всего мы и не сделали — в частности, из-за Эллиота, с которым Энди работал раньше и о котором придерживался невысокого мнения — о его интеллектуальных способностях, да и о руководящих тоже. На предоперационном брифинге Эллиот говорил, что всю информацию ему сливает Сапфир.

— Что за брифинг, Джеб? — прервал его Кит, немедленно обидевшийся, что его туда не пригласили.

— Да в Альхесирасе, — терпеливо ответил Джеб. — Совещание перед началом операции. Город прямо напротив Гибралтара. После брифинга мы сразу отправились на позицию на тот холм. А совещание проходило в испанском ресторане, мы там целый зал заняли и притворялись, что мы все бизнесмены. Эллиот вышел на сцену и начал рассказывать, как все будет. Разношерстная компашка его американских наемников сидела в первом ряду и делала вид, будто нас не существует, — потому что мы солдаты, да к тому же еще и британцы. А Эллиот всё — источник Сапфир говорит то, источник Сапфир говорит это. Или просто “она”. Вся информация, какая у нас была, шла от Сапфир, которая торчала с Аладдином на его шикарной яхте. Она была любовницей Аладдина и чего только не делала — читала электронную почту через его плечо и подслушивала телефонные разговоры, а потом пробиралась на причал и рассказывала все своему настоящему бойфренду, который в свою очередь передавал это мистеру Криспину, и всё — дело в шляпе! — Джеб замолчал, утратив нить рассуждений. — Вот только никакой шляпы не было! Может, “Общество” так и считало, но не мы. Не британская разведка. Потому что мы не купились бы на их россказни, понимаешь? И правительство не купилось бы — ну или почти не купилось. Попахивало от этого дельца, чего уж тут скрывать. Но упустить куш никому не хотелось. Однако британцы не любят, когда на них давят. И получился такой типичный для нашей политики компромисс: мы не залезли в это дело по уши, а лишь опустили туда палец ноги. Мы-то с моими ребятами и были тем самым пальцем. А меня назначили главным — как же, я ведь такой надежный и ответственный. Конечно, дотошный чересчур и перестраховщик, но, учитывая то, что к делу подключили и наемников, это даже к лучшему. Знаешь, как они меня называли? Старушка Джеб. А мне и плевать. По мне так главное — не подставляться под напрасный риск. — Джеб отпил пива, прикрыл глаза и решительно продолжил: — Предполагалось, что объект находится в доме номер семь. Ну мы и решили: займем шестой и восьмой заодно. Получилось по человеку на дом, плюс я на подхвате обеспечиваю прикрытие. Глупость, конечно, особенно учитывая то, что командовал всем Эллиот. Там и так-то половина оборудования не работала толком. Ну да о таких мелочах во время тренировок да брифингов не предупреждают. Впрочем, объект не был вооружен, верно? Во всяком случае, согласно сведениям, полученным Эллиотом от его прекрасного источника. К тому же нам нужен был только один человек, трогать остальных мы не имели права. В общем, мы решили вломиться в эти три дома и быстро обыскать их. Найдем парня, удостоверимся, что он именно тот, кто нам нужен, перекинем через балкон ребятам с корабля. А сами ни шагу не ступим с британской земли. Просто и понятно, да? У нас и планы домов были на руках, они там все одинаковые. Большая гостиная внизу с верандой и видом на море. Спальня с таким же видом и крошечная детская размером со шкаф. Внизу ванная и объединенная с кухней столовая. Стены картонные — это нам в агентстве по недвижимости рассказали. Так что, если кроме шума моря ничего не слышно, можно предположить, что объекта в доме нет либо он прячется. В любом случае, следовало быть настороже, оружие использовать только для самозащиты и убраться из дома как можно быстрее, буквально за несколько секунд. Короче говоря, не операция, а бардак. Какая-то охота за привидениями. Короче, вошли мои ребята каждый в свой дом. Я остался снаружи приглядывать за лестницами на пляж. “Ничего”, — говорит Дон из шестого дома. “У меня пусто”, — вторит ему Энди из восьмого. “А я что-то нашел”, — сказал Коротышка из седьмого дома. “И что же?” — спросил я. “Какашки”. — “Какие еще к чертям собачьим какашки?” — “А ты иди сюда сам и посмотри”.

Короче говоря, пошел я внутрь. Вообще-то придать обжитому дому вид пустого не очень сложно. Но в этом доме и впрямь никто никогда не жил. На паркете ни единой царапинки. В ванной ни одного волоска, то же и на кухне. Только на полу стояла розовая пластиковая миска с кусочками курицы и питы. Маленькие такие кусочки, как для кошки. Котенка, скорее, — добавил, подумав, Джеб. — Нет, скорее, щенка. И сама миска, она теплая была на ощупь. Если бы она стояла не на полу, я бы, наверное, догадался. Что никаких тут собак и кошек нет. Может, если бы я мыслил чуток по-другому, ничего этого и не произошло бы. Но нет. Я решил, что это кошка или собака. Еда в миске тоже теплая была. Я снял перчатку и потрогал мясо — теплое, как живая плоть. Там на внешнюю лестницу из дома вело маленькое матовое окошко. У него был сломана задвижка. Конечно, в такое окно пролез бы только карлик. Но как знать, может, наш объект и есть карлик? В общем, я велел Дону и Коротышке проверить внешнюю лестницу, но не спускаться на берег — ведь если кто и должен был разбираться с ребятами с корабля, так это я сам.

— Я так медленно и бессвязно все рассказываю, потому что так это и помню, — извиняющимся тоном сказал Джеб. По его лицу струился пот, больше похожий на слезы. — Один кадр, потом другой, сразу третий. Все какими-то обрывками. Так уж запомнилось. Дон вышел наружу, услышал шум. Решил, что в камнях под лестницей кто-то прячется. Я ему говорю: “Не ходи туда, Дон. Стой на месте, я сейчас подойду”. А по рации полный дурдом, честно говоря, все ведь проходило через Эллиота, и на частоте стоял невообразимый шум. “Эллиот, — говорю я. — У нас тут подозрительная активность в доме номер семь. Под внешней лестницей”. Он меня услышал, все подтвердил. Дон стоял наверху на стреме и показывал пальцем вниз.

Кит, пересказывая эту историю, невидящим взглядом смотрел в огонь и, сам того не замечая, повторял жест Дона.

— Тогда Джеб спустился по этой лестнице, — продолжал рассказ Кит. — Шаг, пауза, еще шаг, еще пауза. Лестница сплошная была, бетонная и без просветов. Посередине — маленькая площадка, там, где лестница делала поворот.

Джеб остановился. На ближайшей скале — шесть вооруженных мужчин. Четверо лежат на животах, двое стоят на коленях. Еще двое болтаются рядышком в надувной лодке. И все держат оружие с глушителями наготове, все до одного. И тут под ним, прямо под ногами, раздался шорох, как будто большая крыса пробежала. И такой тихий писк, еле слышный. Чуть приглушенный, словно сдавленный.

— Я не знаю, — говорил он тогда в клубе Киту, — и теперь уж никогда не узнаю, кто издал этот звук: мама или ее ребенок. Да и они не узнают тоже. Сколько раз в них стреляли, я не смог сосчитать. Но я до сих пор слышу свист этих пуль — страшный звук вроде того, когда тебе вырывают зуб. А потом я увидел ее — мертвую молодую девушку. Мусульманку, темнокожую, в хиджабе. Наверное, нелегалка из Марокко. Жила в пустых домах, подкармливали ее тут знакомые. И вот теперь лежит, изрешеченная пулями, и все еще сжимает в руках дочку, пытаясь отвести ее из-под потока пуль. Она для нее готовила еду. Ту самую, про которую я подумал, что это для кошки или собаки. Если бы я задумался как следует хоть на минуту, я бы обо всем догадался, понимаешь? И тогда, наверное, мог бы спасти девочку. И ее мать тоже. Но она лежала на камнях, упав на колени. Будто пыталась убежать от пуль, но не успела. А девочка лежала неподалеку, прямо перед матерью. Парочка ребят из стрелявших выглядели, мягко говоря, удивленными. Один закрыл лицо руками. Выглядело это так, будто он хочет содрать с себя кожу. И повисла такая тишина. Я думал, они будут собачиться, выяснять, кто виноват, но они решили, что у них на это нет времени. В конце концов, они были тренированными солдатами — ну, в каком-то смысле — и знали, как поступать в непредвиденных ситуациях. Этого у них не отнять. Они переложили тела на шлюпку и отправили ее на корабль. Мне кажется, Игрока они так быстро не обработали бы. Ребята Эллиота отправились с ними. Никого не оставили на суше.

Кит и Джеб, сидящие за импровизированным столиком, смотрели друг на друга точно так же, как сейчас глядел на Кита Тоби. Лицо Кита освещали красные всполохи — но не от света лондонских фонарей, а от горящего камина.

— Это Эллиот руководил действиями команды с моря? — спросил Джеба Кит.

— Он не американец, — покачал головой Джеб. — Нет иммунитета, нет неприкосновенности. Потому и остался на корабле в море.

— Так почему же они стреляли? — спросил уже Тоби у Кита.

— Думаете, я у него этого не спросил? — вспылил Кит.

— Уверен, что спросили. И что он ответил?

Кит сделал несколько глубоких вдохов, прежде чем смог передать ответ Джеба.

— Самозащита, — с презрением выплюнул он.

— Что? Вы хотите сказать, она была вооружена?

— Ничего я не хочу сказать. И Джеб так не говорил. Эта несчастная женщина целых три года не выходила у него из головы. Он винил в ее смерти себя. Пытался понять, почему ее убили. Она, наверное, знала, что в доме кто-то был. Увидела или услышала кого-то, испугалась. Схватила ребенка и убежала. Спрятала дочку под халат. Я не отважился тогда спросить у Джеба, почему она выбежала наружу, к морю, а не к дороге. Он и сам мучился тем же вопросом. Наверное, суша пугала ее куда больше. Ее вещи кто-то успел забрать, но кто? Может, она по ошибке приняла солдат за тех работорговцев, что привезли ее туда. Если, конечно, она попала в Гибралтар по морю. Может, они должны были привезти ее мужа и она спешила его встретить. Неизвестно. Джеб знал только то, что она спустилась по лестнице, пряча ребенка под халатом. Ну и что же подумали бравые наемники? Конечно, что перед ними террористка-смертница, которая их сейчас подорвет. Вот и расстреляли ее. И убили ее дочь на глазах у Джеба. “Я мог, я должен был их остановить”. Только об этом ему думать и остается, бедняге.

Привлеченный светом огней проезжающей мимо машины, Кит подошел к высокому окну и привстал на цыпочки. Он внимательно вглядывался в ночь, пока свет фар не исчез.

— Джеб не рассказывал, что было потом, когда береговая команда переправила тела убитых на корабль? И с ним, и с наемниками? — глядя ему в спину, спросил Тоби.

— Той же ночью их отправили чартером на Крит. Для разбора полетов. Как выяснилось, у американцев там чертовски хорошая военная авиабаза.

— Кто проводил этот самый разбор полетов?

— Какой-то мужчина в гражданском. Мозги им там промывали качественно, как говорил Джеб. Настоящие профессионалы. Двое американцев и двое наших. Никаких имен не называли, сами не представились. Судя по рассказу Джеба, один из американцев показался ему отвратительнее других — эдакий манерный толстячок с педерастическими замашками. Он Джебу совсем уж не понравился, этот педик.

Педик, более известный персоналу канцелярии министерства как музыкант Брэд, подумал Тоби.

— Как только Джеб с командой приземлились в аэропорту Крита, их тут же разделили, — продолжал Кит. — Джеб был командиром, так что ему досталось больше остальных. Он говорил, тот толстяк нападал на него, как сущий Гитлер. Пытался убедить Джеба, что тот ничего на самом деле не видел. Когда это не сработало, предложил ему сто тысяч долларов за труды и молчание. Джеб предложил толстяку засунуть эти деньги себе в задницу. Он считает, что его держали в каком-то специальном лагере, куда свозят не проходящих ни по каким ведомостям заключенных. По его мнению, именно туда привезли бы Игрока, если бы во всей этой истории была хоть толика правды и его впрямь бы ловили.

— А что люди из команды Джеба? — не унимался Тоби. — Коротышка и другие. Что с ними стало?

— Растаяли в воздухе. Джеб считает, что Криспин сделал им предложение, от которого они не смогли отказаться. Он их не винит. Это вообще не в его духе. Он беспристрастный, даже слишком, — ответил Кит и умолк.

Тоби тоже замолчал. По потолочным балкам скользнули отсветы фар очередной машины.

— Ну а что теперь? — спросил наконец Тоби.

— Теперь? Да ничего! Одно большое ничего. Джеб должен был приехать к нам в прошлую среду, ровно к завтраку в девять. Потом собирались вместе ехать ко мне на бывшую работу. Он говорил, что пунктуальный, и я в это верю. Он сказал, что выедет в ночь, так безопаснее. Спросил, можно ли будет спрятать грузовик у нас в амбаре. Я ответил, что, разумеется, можно. Узнал, чем он предпочитает завтракать: сказал, любит омлет. Прямо обожает. Я решил, что избавлюсь под каким-нибудь предлогом от своих теток, приготовлю нам с Джебом по омлету, и мы изложим все, что знаем, на бумаге — он свою часть, я свою. Точно и последовательно. Я даже хотел записать его рассказ под диктовку. Не хотел торопиться — зачем? Лучше записать все поточнее. Понимаете, Джеб обнаружил что-то, что привело его в полный восторг. Мне об этой обнаруженной улике не говорил. Скрытный он все-таки ужасно. Я расспрашивать не стал — на такого, как он, особо не надавишь. Либо расскажет, когда захочет, либо нет. Я принял его правила игры: я записываю наши версии произошедшего, он проверяет мои записи и все подписывает. А уж я потом постараюсь сделать так, чтобы эти бумаги увидели нужные люди. Так мы с ним договорились. Пожали руки. Мы… — Кит вдруг прервался и улыбнулся в огонь. — Мы были счастливы, — отрывисто сказал он. — Преисполнены энтузиазма. Прямо рвались в дело. Не только он, мы оба.

— Почему? — поинтересовался Тоби.

— Как почему? Потому что наконец собирались поведать миру правду о том, что произошло, — раздраженно бросил Кит, потянул виски и плюхнулся в кресло. — После этого я его не видел. Ни разу. Ясно?

— Ясно, — мягко ответил Тоби, и в комнате надолго воцарилась тишина.

— Дал мне номер мобильника, — наконец угрюмо буркнул Кит. — Не его, чужого. У него-то мобильника не было. Взял у друга, боевого товарища. Единственного человека, которому он еще мог доверять. Не на сто процентов, конечно же. Я тогда подумал, что это он про Коротышку — тогда в укрытии мне показалось, что он с Джебом особенно хорошо ладит. Но спрашивать не стал, не мое это дело. Важно другое: если бы я оставил сообщение, Джебу обязательно его передали бы. Потом Джеб уехал. Вышел из клуба. Спустился по лестнице и растворился во мраке. Не знаю, уж как. Я думал, он уйдет через пожарную лестницу, но нет. Он просто вышел в дверь. — Кит вновь приложился к стакану.

— А вы? — все тем же тихим уважительным тоном спросил Тоби.

— Ну а что я? Я вернулся домой. Сюда. К моей жене, Сюзанне. Я уже сказал ей, что все тогда прошло хорошо, а теперь вот выяснилось, что ничего хорошего-то и не было. Сюзанну ведь так просто не обманешь. Я не стал посвящать ее в детали. Просто сказал, что Джеб приедет погостить и мы сами со всем разберемся. Сюзанна согласилась — по-своему, конечно. Сказала: “Главное, чтобы все наконец разрешилось”. И на этом успокоилась, — с досадой сказал Кит.

Настала очередная пауза, во время которой Кит боролся с собственными воспоминаниями.

— Наступила среда. Полдень, а Джеб так и не показался. Два часа, три, а его все нет и нет. Я позвонил по номеру, что он мне оставил, нарвался на автоответчик, оставил сообщение. Ближе к ночи еще одно: “Привет, это я, Пол. Я чего-то не понял, а как же наше свидание?” Использовал имя Пол для пущей секретности. Я оставил для связи свой домашний телефон, потому что сотовые у нас тут не ловят. В четверг я оставил еще одно сообщение, опять побеседовав с тем же проклятущим автоответчиком. А в пятницу утром, в десять, нам позвонили. — Кит вдруг обхватил тонкой рукой подбородок, будто пытаясь безуспешно унять боль, которая никак не хотела уходить. Самое страшное было еще впереди.

Кит уже не в спальне клуба рядом с Джебом. Он не жмет руку Джебу в свете лондонских сумерек и не смотрит, как тот спускается по лестнице в холл. Кит вовсе не счастлив и не рвется в бой, хотя все еще намерен завершить начатое. Он дома, в поместье. Кит уже рассказал страшные вести Сюзанне и теперь сходит с ума от беспокойства, переживая за Джеба и молясь, чтобы он хоть как-то дал знать, что жив и здоров.

Пытаясь отвлечься, Кит принялся шкурить пол рядом с гостевой спальней и ни черта не слышал. Поэтому, когда на кухне зазвонил телефон, трубку подняла Сюзанна. И ей же пришлось карабкаться на верхний этаж и стучать Кита по плечу, пытаясь привлечь его внимание.

— Там просят к телефону Пола, — сказала она, когда Кит выключил шлифовальную машину. — Какая-то женщина.

— Да какая еще женщина? — спросил Кит, уже спускаясь по лестнице.

— Она не назвалась. Сказала, что хочет поговорить лично с Полом, — ответила Сюзанна, спеша вслед за мужем.

На кухне сгорающая от любопытства миссис Марлоу деловито обрезала цветы в раковине.

— Миссис Марлоу, извините, у меня конфиденциальный разговор, — решительно заявил Кит.

Он дождался, пока домоправительница уйдет, и только после этого взял трубку. Сюзанна закрыла за собой дверь и встала рядом с мужем, скрестив руки на груди. На телефоне была кнопка громкой связи — они пользовались ею, когда звонила Эмили. Сюзанна умела ее включать и тут же это и проделала.

— Простите, вы — Пол? — раздался вежливый, интеллигентный голос, принадлежавший, судя по всему, женщине средних лет.

— С кем я говорю? — настороженно спросил Кит.

— Меня зовут доктор Костелло, я звоню вам из психиатрического отделения больницы “Рюислип Дженерал” по просьбе пациента, который называет себя Джебом. Фамилию свою он сообщать отказывается. Так вы Пол?

Сюзанна, вперив яростный взор в мужа, кивнула ему головой.

— Да, я Пол. Что с Джебом? Он в порядке?

— Джеб находится в отличной физической форме и получает первоклассную медицинскую помощь. Насколько мне известно, вы ждали его в гости.

— Да, ждал. И сейчас жду. А что?

— Джеб просил меня переговорить с вами. Это разговор конфиденциальный, не подлежащий огласке. Вы понимаете? И вы точно Пол?

— Точно. Я Пол. Можете не сомневаться. Говорите, пожалуйста.

— Я так понимаю, вы в курсе, что Джеб уже несколько лет был не совсем здоров душевно, так сказать.

— Я это подозревал. И что же?

— Прошлой ночью он пришел к нам в больницу и попросил положить его в наше отделение. Мы диагностировали у него хроническую шизофрению и депрессию в острой стадии. Из-за высокой вероятности попытки суицида за ним постоянно присматривают. Кроме того, ему дали седативные препараты. В моменты же ясного сознания он переживает только из-за вас — из-за Пола.

— Почему? Почему он беспокоится из-за меня? — Кит метнул взгляд на Сюзанну. — Господи, да это я должен о нем беспокоиться, а не наоборот.

— Джеб страдает от непреодолимого чувства вины — в частности, из-за всяких неприятных историй, которые он, как ему кажется, распространял среди своих друзей. Он просил передать вам, чтобы вы отнеслись ко всему, что он вам говорил, как к проявлению его болезни. Другими словами, это всего лишь симптомы его шизофренического состояния, не имеющие под собой реальной основы.

Сюзанна протянула мужу записку: “Посещения?”

— Да-да, доктор Костелло, я вас понял. Вы мне лучше скажите, когда я смогу его навестить? Я мог бы прямо сейчас сесть за руль и приехать, если бы это как-то ему помогло. У вас ведь есть приемные часы?

— Мне очень жаль, Пол, но, боюсь, в данный момент ваш визит может нанести серьезный ущерб состоянию психического здоровья Джеба. В его сознании вы — олицетворение страха, а пока он не готов встретиться со своими страхами лицом к лицу.

Олицетворение страха? Я? Кит с радостью высмеял бы это абсурдное предположение, но разум все же взял верх над эмоциями.

— Ну хоть кто-то сможет его навещать? — спросил он на этот раз сам, без понукания со стороны Сюзанны. — Может, кого-то из друзей к нему пускают? Или родственников? Он, конечно, человек не очень семейный, но все же. Может, хоть жену к нему пустят?

— Они с супругой не общаются, — ответила доктор Костелло.

— Странно, мне он говорил иначе. Ну да ладно.

Короткая пауза, во время которой доктор Костелло, судя по всему, выискивала что-то в своих записях.

— Мы связались с его матерью, — наконец сказала она. — Направление лечения Джеба и все решения касательно его состояния принимает его биологическая мать. Она же является в данный момент его опекуном.

Не веря своим ушам, Кит прижал трубку к уху и замахал свободной рукой, привлекая внимание Сюзанны. Впрочем, голос у него ничуть не изменился. В конце концов, он же дипломат и умеет не выдавать свои эмоции.

— Большое спасибо, доктор Костелло, вы очень любезны. Хорошо, что хоть кто-то из родных за ним присматривает. А вы не могли бы дать мне телефон его матери? Я хотел бы переговорить с ней.

Но доктор Костелло, какой бы любезной она ни была, чтила законы о защите информации. Ей, конечно, крайне жаль, но ни при каких обстоятельствах она не сможет разгласить номер телефона матери Джеба. И с этими словами она повесила трубку.

Кита всего прямо трясло.

Под одобрительным взором Сюзанны он набрал справочную и узнал, что последний звонок был совершен с номера, хозяин которого не пожелал сделать его доступным для автоопределителей.

Позвонив в отдел справок, он узнал номер больницы. Связавшись с “Рюислип Дженерал”, он попросил соединить его с психиатрическим отделением и позвать к телефону доктора Костелло.

Медбрат, взявший трубку, был крайне доброжелателен:

— Доктор Костелло на курсах повышения квалификации, которые закончатся только на следующей неделе.

— И давно она уехала?

— Неделю назад. Только доктор Костелло это он, а не она. Джоаким Костелло. На мой взгляд, совершенно немецкое имя, но вообще-то он португалец.

Кит каким-то чудом умудрился не потерять самообладание.

— А доктор Костелло во время курсов вообще не появлялся в больнице?

— Нет, ни разу. Может, вам кто-то еще может помочь?

— Вы знаете, да. Я вообще-то хотел бы поговорить с одним из ваших пациентов, Джебом. Скажите ему, что это Пол звонит.

— Джеб? Не припомню такого. Погодите-ка секунду.

В трубке раздался голос уже другого медбрата, не столь любезного:

— Джебов у нас нет. Есть Джон, есть Джек. Этим ассортимент ограничивается.

— Мне казалось, он ваш постоянный пациент, — вставил Кит.

— Нет, здесь никаких Джебов не было и нет. Свяжитесь с больницей в Саттоне, может, он там. — И медбрат положил трубку.

Сюзанне и Киту одновременно пришла в голову одна и та же мысль: нужно срочно связаться с Эмили.

Решили, что будет лучше, если ей позвонит Сюзанна. С отцом у нее в данный момент были немного напряженные отношения.

Сюзанна набрала мобильник дочери и оставила ей сообщение.

К полудню Эмили перезванивала им два раза. Добытые ею сведения сводились к тому, что доктор Джоаким Костелло недавно был принят в штат психиатрического отделения больницы как временный работник. Он гражданин Португалии и отправился на курсы английского языка. Звонивший им доктор Костелло походил по говору на португальца?

— Да хрена лысого! — рыкнул Кит на Тоби, задавшего тот же вопрос, что и Эмили, когда мерил шагами кухню. — Их Костелло была женщиной и, судя по голосу, типичной директрисой откуда-нибудь из Эссекса, такой выпендристкой с бантиком на заде. И у Джеба нет никакой матери, он сиротой вырос и сам мне об этом сказал! Я вообще-то не большой любитель откровенных разговоров, но тогда Джеб впервые за все три года говорил искренне и горячо, от всего сердца. Он никогда не видел своей матери, только знал, как ее зовут — Кэрон. Он сбежал из детского дома в пятнадцать лет и пошел солдатом в армию. И только не надо мне говорить, что он все это выдумал!

Теперь уже Тоби подошел к окну и, не встречая наконец обвиняющего взора Кита, спокойно предался своим мыслям.

— Когда эта ваша докторша повесила трубку, как думаете, она сомневалась, что вы ей поверили? Хоть чуть-чуть? — спросил он потом.

— Нет, — после долгих раздумий ответил Кит. — Я постарался сделать вид, что даже не сомневаюсь в ее словах.

— Значит, пока что она — или они — уверены, что их миссия выполнена.

— Наверное.

Но Тоби не устраивало вялое “наверное”.

— Так вот, пока они, кем бы они ни были, убеждены в том, что вы им поверили, вы в безопасности. Они считают, что отделались от вас и сбросили со счетов, — с каждым словом голос Тоби звучал все увереннее. — Вы поверили в россказни Криспина, поверили доктору Костелло, несмотря на то, что настоящий Костелло — мужчина, а не женщина. Вы поверили, что Джеб — шизофреник и патологический лжец, который заперся в психиатрическом отделении и боится подпускать вас к себе.

— Ничего подобного! — возмутился Кит. — Джеб говорил мне чистую правду, это сразу было видно. Та правда жгла его и мучила, но это уже не столь важно. Он был абсолютно вменяем, как я или вы.

— Кит, я в этом ни капли не сомневаюсь. Честное слово, — как можно терпеливее сказал Тоби. — Тем не менее ради безопасности вас и вашей супруги я вам горячо рекомендую и в дальнейшем для видимости придерживаться позиции, которую вы так умно изобразили перед этими неизвестными.

— До каких пор? — не утихомиривался Кит.

— Пока я не найду Джеба. Вы ведь для этого меня сюда позвали? Или вы собираетесь сами отправиться на его поиски? Тем самым, кстати, натравив на себя целую ораву этих бандитов, — уже не столь вежливо и терпеливо заметил Тоби.

На это Кит не нашелся, что ответить, во всяком случае, сразу. Он пожевал губу, скорчил недовольную физиономию и пригубил еще виски.

— Ну да, у вас ведь есть та кассета, что вы украли, — буркнул наконец он, немного утешенный этим обстоятельством. — С записью нашей встречи в кабинете министра — со мной, Джебом и Квинном. Вы ведь ее где-то припрятали? Это же хоть какое-то доказательство. Правда, эта кассета может погубить вас. Как и меня. Впрочем, меня это не больно волнует.

— Эта запись доказывает лишь существование намерения, — ответил Тоби. — Но не доказывает, что такая операция и впрямь имела место, и, само собой, не доказывает, что у операции были какие-то нехорошие последствия.

Кит, нахмурившись, задумался.

— То есть вы хотите мне сказать, — заговорил он грозно, словно Тоби от чего-то отпирался, — что, по сути, Джеб — единственный свидетель расстрела? Верно?

— Насколько нам известно, единственный, готовый об этом говорить, — кивнул Тоби, которому и самому это очень не нравилось.

Если он и заснул, то незаметно для самого себя.

Во время тех нескольких часов, что он провел в кровати, он слышал женский крик — наверное, кричала Сюзанна. А сразу после — торопливый шелест шагов вдоль покрытой чехлами мебели в коридоре. Это, как предположил Тоби, была Эмили, спешившая к матери, — на эту мысль его натолкнуло еле слышное бормотание, последовавшее за криками.

Затем в комнате Эмили, находившейся ровно под его спальней, загорелась лампа на прикроватном столике — Тоби понял это по свету, пробивавшемуся сквозь щели в полу. Наверное, она читала. Или просто размышляла и прислушивалась, все ли в порядке с мамой. А потом то ли Эмили, то ли сам Тоби уснул. Все-таки, скорее, он сам — он как-то не помнил, чтобы Эмили гасила у себя свет.

Когда же он проснулся куда позже, чем планировал, и поспешил вниз завтракать, то не обнаружил ни Эмили, ни Шебы. Кит же с Сюзанной собирались в церковь — он в твидовом костюме, она в изящной шляпке.

— Вы очень благородный человек, Тоби, — сказала Сюзанна, с жаром пожимая ему руку. — Правда ведь, Кит? Мой муж просто с ума сходил, да и я тоже. А вы взяли и сразу же приехали. Бедный Джеб тоже очень порядочный человек. Ну и, скажем прямо, из Кита шпион так себе, он недостаточно пронырлив. Вы только не подумайте, что я считаю вас годным к шпионажу, Тоби. Но вы молодой, умный, работаете в канцелярии министра и можете позволить себе поизучать некоторые документы, не опасаясь лишиться пенсии, — улыбнулась Сюзанна. — Вы знаете, Тоби, у нас никогда не было сына. Мы пытались, но ничего не вышло. Мы его потеряли, — и женщина вдруг крепко обняла Тоби.

— Вы там не пропадайте, держите нас в курсе, — буркнул ему в качестве прощания Кит.

Тоби с Эмили сидели на застекленной веранде. Тоби пристроился на старом шезлонге, Эмили заняла плетеное кресло в самом дальнем углу. По негласному уговору они держались друг от друга как можно дальше.

— Хорошо поговорили вчера с папой? — поинтересовалась Эмили.

— Можно и так сказать.

— Наверное, вы предпочтете, чтобы я начала разговор, — предположила Эмили. — Вам тогда не придется переживать, что вы сказали лишнего.

— Благодарю вас, — вежливо ответил Тоби.

— Джеб с моим отцом собирались описать в некоем документе свои совместные приключения неизвестного мне характера. Этот документ должен был совершить настоящую сенсацию в государственно-правительственных кругах. Они собирались слить какую-то информацию, касающуюся мертвой женщины и ее ребенка, — во всяком случае, так считает моя мать. Вернее, предположительно мертвой женщины и ее ребенка. Или вероятно мертвой. Короче говоря, мы не знаем, но боимся наихудшего исхода. Ну как, горячо? — спросила она.

В ответ Тоби лишь невозмутимо на нее посмотрел.

Эмили перевела дыхание и продолжила:

— Джеб не приехал. Никакой сенсации не получилось. Вместо этого объявилась женщина, выдающая себя за врача, который вообще-то мужчина. Она потребовала к телефону Кита, известного как Пол, и заявила ему, что Джеба поместили в психиатрическую лечебницу. Проведенное папой расследование показало, что это все неправда. Знаете, у меня такое ощущение, будто я сама с собой разговариваю, — добавила Эмили.

— Нет-нет, я слушаю.

— Джеба тем временем разыскать не удавалось. Никто не знает его фамилии, да и визитными карточками он разбрасываться не привык. Официальные пути запроса информации, вроде полиции, непригодны — по причине, которую нам, слабым женщинам, не сообщают. Надеюсь, вы все еще слушаете?

— Да.

— Ну а вы, Тоби Белл, тоже играете во всем этом спектакле какую-то роль. Моей маме вы понравились. Отец был бы рад обойтись без вас, но считает вас необходимым злом. Он что, сомневается в чистоте ваших помыслов?

— Это вы у него спросите.

— Я решила спросить у вас. Он что, хочет, чтобы вы нашли для него Джеба?

— Да.

— Не только для него, но и для вас тоже?

— Вроде того.

— А вы можете его найти?

— Не знаю.

— А вы знаете, как поступите, когда найдете Джеба? Он ведь собирался устроить страшный скандал. Не получится ли так, что вы в последний момент вдруг передумаете и решите сдать его властям? А?

— Нет.

— Мне что, вот так просто надо вам поверить?

— Да.

— А вы сами, случайно, не сводите какие-нибудь старые счеты при помощи всей этой истории?

— С какой стати мне это делать? — возмутился Тоби, но Эмили любезно проигнорировала эту вспышку.

— У меня есть номер его машины, — как ни в чем не бывало сказала она.

— Что? Чей? — не понял Тоби.

— Джеба, — ответила Эмили и запустила руку в карман комбинезона. — Я сфотографировала его грузовик, пока он пропесочивал папу на ярмарке. И регистрационный номер тоже. — Эмили выудила наконец айфон и принялась тыкать в экран пальцем. — Регистрация оплачена восемь недель назад, действительна год.

— А почему же вы не сообщили номер его машины Киту? — удивился Тоби.

— Потому что Кит сошел с ума, а я не хочу, чтобы моя мама жила с психом, возомнившим себя охотником за головами.

Вынырнув из кресла, Эмили подошла к Тоби и сунула ему прямо в лицо телефон.

— Я не буду переписывать файл к себе на телефон, — предупредил Тоби. — Кит просил обойтись без какой-либо электроники, и я с ним согласен.

Ручка у Тоби нашлась, а клочок бумажки предоставила Эмили, доставшая его из ящика стола. Тоби записал номер грузовика Джеба.

— Если вы дадите мне свой номер телефона, я смогу держать вас в курсе событий, — предложил Тоби, заметно успокоенный.

Эмили продиктовала ему свой мобильник, который Тоби записал на той же бумажке.

— И запишите еще телефон операционной и приемного отделения, — вспомнила Эмили.

Тоби добавил и эти номера в свою коллекцию.

— Но по телефону о деле не говорим. Никаких намеков, никаких экивоков, — предупредил Тоби, вспомнив, чему его учили. — Хорошо? Если мне нужно будет оставить вам сообщение или послать смс, я подпишусь “Бейли” — парнем, с которым вы познакомились на ярмарке.

Эмили пожала плечами — мол, делайте, что хотите.

— Я вас не сильно побеспокою, если вдруг буду вынужден позвонить поздно вечером? — наконец спросил Тоби нарочито будничным тоном.

— Я живу одна. Если вы это имели в виду, — ответила Эмили.

Именно это он и имел в виду.

Возвращаясь на неторопливом поезде в Лондон, лежа без сна в кровати, направляясь в автобусе на работу утром понедельника, Тоби Белл уже не в первый раз за свою жизнь думал об одном: зачем же он рискует всей своей карьерой и даже свободой?

Зачем вновь ворошить былое и делать это именно теперь, когда его будущее представляется как никогда безоблачным? Во всяком случае, именно так утверждали кадровики. Он пытается вытащить старую занозу или свеженькую, только что самолично им посаженную? Эмили спросила, не сводит ли он с кем-то старые счеты. Интересно, что она имела в виду? Может, решила, что он возомнил себя супергероем и желает нанести возмездие злодеям вроде Квинна и Криспина, которых на самом-то деле считал серыми и на редкость неинтересными посредственностями? Или это так называемая “оговорка по Фрейду” и на деле сама Эмили мечтала свести с кем-то счеты — может, даже со всеми мужчинами мира разом, включая собственного отца? Иногда Тоби казалось, что Эмили именно такая и есть. Впрочем, в другие мгновения (очень короткие) ему вдруг казалось, будто она на его стороне — что бы это ни значило.

Но, несмотря на все это бесплодное самокопание — а может, и благодаря ему, — первый день на новой работе прошел у Тоби на редкость удачно. К одиннадцати часам он уже побеседовал со всеми своими новоприобретенными подчиненными, определил для каждого из них зону ответственности, подправил графики работы и рационализировал процессы контроля и консультаций. В полдень он весьма успешно выступил на совещании руководителей, изложив свое видение миссии компании. Ну а к обеду Тоби уже сидел в офисе регионального директора и вместе с ней перекусывал сэндвичами. И только закончив всевозможные дела, он заявил, что отправляется на важную встречу, и поехал на автобусе на вокзал Виктория. А уж там, среди адского грохота городского часа пик, он достал телефон и позвонил своему старому другу — Чарли Вилкинсу.

В Берлине поговаривали, что в каждом британском посольстве обязательно есть свой Чарли Вилкинс. Ну а как же — без этого общительного и хладнокровного бывшего полицейского, половину своей шестидесятилетней жизни посвятившего защите дипломатов, вся работа посольства немедленно расстроилась бы. Столб вдруг решил выскочить перед вашим автомобилем, когда вы возвращались из французского посольства в День взятия Бастилии? Безобразие! Чересчур усердный немецкий полисмен заставил вас зачем-то дышать в трубочку? Какое наглое попирание свобод! Чарли Вилкинс придет на помощь — обмолвится словечком кое с кем в федеральной полиции Германии и посмотрит, что можно сделать.

Но в случае Тоби он находился по необычную сторону баррикад — Тоби относился к весьма малому числу людей в мире, перед которыми сам Чарли был в долгу, да не в одиночку, а вместе со своей женой-немкой Беатрикс. Их дочь, талантливая виолончелистка, мечтала поступить в знаменитое лондонское музыкальное училище, но ей недоставало академической подготовки. Директор училища совершенно случайно оказался старым другом тетушки Тоби со стороны матери — тетушка и сама занималась преподаванием музыки. Всего пара торопливых звонков, и вот девочке уже назначили прослушивание. С тех пор ни одно Рождество не обходилось без того, чтобы Тоби, где бы он ни служил, не получал в подарок посылочку с домашними плюшками от Беатрикс и к ней — позолоченный табель с отличными оценками их дочери. Когда Чарли с Беатрикс вышли на пенсию и благополучно перебрались в Брайтон, ничего не изменилось — плюшки и табели все так же приходили по почте и Тоби всегда отвечал на них короткими письмами, полными благодарностей.

Бунгало Вилкинсов в Брайтоне стояло чуть поодаль от соседских домов и выглядело так, будто его сюда целиком перенесли прямиком из Шварцвальда. К аккуратному крылечку в духе “Гензеля и Гретель” вела дорожка, по обе стороны усаженная красными тюльпанами. На лужайке стояли, гордо выпятив грудь, садовые гномы в баварских национальных костюмах. В огромном венецианском окне виднелись кактусы в горшочках.

Беатрикс к приезду гостя надела свое самое лучшее платье, и за баденским вином и клецками с печенью трое друзей вспоминали старые добрые времена и с радостью обсуждали музыкальные успехи дочери Вилкинсов. После кофе и ликера Чарли с Тоби переместились на веранду, выходившую в сад.

— Это для одной моей знакомой, — продолжил начатый раньше разговор Тоби, представив для удобства, что эта знакомая — Эмили.

— А я Беатрикс сразу так и сказал, — довольно улыбнулся Чарли. — Раз Тоби чего нужно, так это точно из-за девушки.

Краснея в нужные моменты, Тоби объяснил другу, что эта девушка, его знакомая, поехала в субботу в магазин и умудрилась врезаться прямо в чей-то припаркованный грузовик. Она здорово его помяла, и все это ужасно ее расстроило — у нее и так уже полно штрафных очков скопилось.

— Свидетели были? — сочувственно спросил Чарли Вилкинс.

— Она уверена, что нет. Все произошло в углу парковки, где, кроме них, никого не было.

— Это хорошо, — отметил Чарли с легким скептицизмом в голосе. — Видеокамер там тоже не было?

— Тоже не было, — подтвердил Тоби, избегая смотреть Чарли в глаза. — Ну, насколько нам известно, конечно же.

— Конечно, — вежливо отозвался Чарли.

Тоби продолжил печальный рассказ — его знакомая, очень хорошая, просто чудесная девушка, страшно раскаивается в том, что произошло. Она такая обязательная, что просто спать не сможет, пока все это не уладится, — но проблема в том, что она никак не может себе позволить лишиться водительских прав на целых полгода! Хорошо хоть, она догадалась записать номер того грузовика. Короче говоря, продолжал Тоби, может, Чарли знает, есть ли какой способ? Тоби намеренно не завершил предложение, позволив Чарли самому додумать конец.

— А твоя прекрасная подруга представляет, во сколько нам обойдется уладить ее проблемы? — поинтересовался Чарли, водружая на нос старомодные очки, чтобы изучить листок, протянутый ему Тоби.

— Чарли, сколько бы это ни стоило, я все оплачу, — великодушно заявил Тоби, в очередной раз не без удовольствия вспомнив об Эмили.

— В таком случае, будь так любезен, иди пропусти с Беатрикс еще по стаканчику, а мне дай десять минут, — попросил Чарли. — Могу сразу сказать, что обойдется это в двести фунтов во имя фонда вдов и сирот городской полиции. Никаких чеков, только наличность. И не смей совать еще и мне какие-то деньги, понял?

Спустя десять минут Чарли принес Тоби листок с написанным аккуратным почерком именем и адресом. Тоби рассыпался в благодарностях — как это чудесно, Чарли, ты просто волшебник, она будет так счастлива, нам только нужно на обратном пути остановиться у банкомата, хорошо?

Но весь этот радостный щебет не согнал с обычно невозмутимого лица Чарли Вилкинса озабоченного выражения, которое не пропало и тогда, когда они подъехали к встроенному в стену дома банкомату и Тоби передал ему банкноты.

— Этот джентльмен, о котором ты просил меня узнать, — начал наконец Чарли. — Бог с ней, с его машиной. Я о ее владельце. Господине из Уэльса, если судить по адресу.

— А что с ним?

— Один мой приятель из полиции предупредил меня, что вышеназванный джентльмен с непроизносимым адресом в их сводках проходит, обведенный жирным таким красным фломастером, — если ты понимаешь, что я имею в виду.

— О чем это ты?

— Если кто увидит его или услышит о нем, должен будет немедленно, не предпринимая никаких других действий, сообщить на самый верх. Я так понимаю, ты мне не расскажешь, откуда столь пристальное внимание к этому господину?

— Извини, Чарли, не могу.

— И что, это все, что ты мне скажешь?

— Боюсь, да.

Припарковавшись перед вокзалом, Чарли выключил двигатель, но двери открывать не стал.

— Я тоже боюсь, сынок, — сказал он прямо. — За тебя боюсь. И за эту твою знакомую, если она вообще существует. Потому что, когда я прошу друзей из полиции о таких вот маленьких услугах, упоминая имя человека вроде этого твоего валлийца, они начинают всерьез беспокоиться. Не стоит забывать — у них и перед начальством есть обязательства, которые они должны выполнять, верно? Так мне мой друг сейчас и сказал — хотел предупредить меня. Он же не может пропустить такое мимо ушей, ему и свой зад надо как-то прикрыть. Вот что я тебе скажу, дорогой: передай своей девушке, если она и впрямь есть, мой горячий привет, и удачи вам обоим. Потому что у меня очень нехорошее предчувствие, что удача тебе ой как пригодится — особенно теперь, когда нашего старого верного Джайлза уже нет вместе с нами.

— Как это нет? Он что, умер? — от изумления Тоби даже не обратил внимания, что Чарли намекнул, будто Джайлз каким-то образом был его покровителем.

— Нет-нет, — засмеялся Чарли. — Что ты! Я думал, ты в курсе. Все гораздо хуже. Наш славный Джайлз Окли заделался банкиром. А ты решил, что он умер? Ох, надо будет рассказать Беатрикс, ей это понравится. Нет, наш Джайлз очень своевременно покинул госслужбу — ему любезно предоставили новую работу. Они все равно не позволили бы ему взобраться выше, — понизив голос, сообщил Чарли. — Он достиг своего потолка — так они сочли. На руководящие должности его не допустили бы, особенно после того, что он учудил в Гамбурге. Сам знаешь, рыть другим ямы — дело неблагодарное. Но мог бы ты предположить, что все так обернется?

Но Тоби был слишком потрясен, чтобы что-либо ответить. Всего неделю назад он вернулся в Лондон из командировки в Бейрут, во время которой Окли умудрился исчезнуть, раствориться в воздухе без малейшего следа. С тех пор дня не проходило, чтоб Тоби не задумывался: когда же его бывший патрон объявится и объявится ли вообще?

Значит, вот оно как вышло. Человек, всю свою жизнь презиравший спекулянтов-банкиров и их ремесло, называвший их паразитами, вредными для общества тараканами и разрушителями нормальной экономики, стал одним из них.

И почему же, согласно Чарли Вилкинсу, старина Окли так поступил?

Потому что мудрые господа из Уайтхолла решили, что держать его на службе — экономически нецелесообразно.

А почему же они так решили?

Откинувшись на твердокаменную скамью позднего поезда, спешившего в Лондон, Тоби закрыл глаза.

Гамбург. Пришло время поведать историю, о которой он поклялся молчать.

Вскоре после того, как Тоби перевели в берлинское посольство, ему выпало ночное дежурство. Во время этого дежурства раздался звонок — звонил суперинтендант отделения Давидвахе гамбургской полиции. Сотрудники этого отделения в основном приглядывали за многочисленными секс-шопами и борделями, расположенными на улице Репербан. Суперинтендант попросил соединить его с самым главным из доступных сейчас работников посольства. Тоби ответил, что это он самый главный — неудивительно, в три-то часа ночи. Зная, что Окли отбыл в Гамбург ублажать августейших судовладельцев, Тоби сразу же насторожился. Поговаривали, что он и Тоби с собой в Германию притащил, чтобы тот набирался опыта. Впрочем, Окли быстро пресек подобные сплетни.

— У нас тут в камере пьяный англичанин бушует, — объяснил суперинтендант по-английски, видимо, радуясь возможности продемонстрировать блестящее произношение. — К сожалению, мы были вынуждены его арестовать. Он буйствовал в неподходящем для этого месте. Кроме того, он ранен, — добавил суперинтендант. — Множество ранений на груди.

Тоби предложил суперинтенданту связаться утром с консульским отделом. В ответ тот заявил, что подобная задержка не в интересах британского посольства. Тоби поинтересовался, с чего тот это взял.

— У этого англичанина нет ни документов, ни денег. Все украдено. Да и одежды тоже нет. Хозяин заведения, где он начал бузить, рассказал, что он заказал себе порку — обычная услуга в тех краях — и вскоре распоясался. Ну а сам арестант утверждает, что он — важный сотрудник посольства, чуть ли не важнее самого посла.

Тоби добрался до дверей Давидвахе всего за три часа — гнал на полной скорости по автобану, заволоченному туманом. Окли в полицейской форме в полубессознательном состоянии сидел, развалившись, в кабинете суперинтенданта. Руки со сбитыми до крови ногтями были прикованы наручниками к спинке стула. Распухшие губы разъехались в кривой ухмылке. Если он и узнал Тоби, то виду не подал. Тоби поступил так же.

— Мистер Белл, вам знаком этот человек? — выразительно глядя на Тоби, спросил суперинтендант. — А может, вы, напротив, никогда в своей жизни его не видели?

— Верно, никогда его не встречал, — послушно подтвердил Тоби.

— Возможно, он выдает себя за того, кем не является? — предположил суперинтендант, многозначительно шевеля бровями.

Тоби согласился, что этот тип вполне может быть обманщиком и мошенником.

— Тогда, быть может, вы заберете этого мошенника в Берлин и допросите его со всем пристрастием?

— Конечно. Благодарю вас.

С Репербана Тоби отвез Окли, которого переодели в спортивный костюм, в больницу на другом конце города. Все кости оказались целы, а вот тело покрывали десятки ссадин, которые вполне могли появиться от ударов хлыста. В людном гипермаркете Тоби купил Окли дешевый костюм. Затем позвонил Гермионе и сказал, что ее муж попал в небольшую аварию. Ничего смертельного. Просто Джайлз ехал на заднем сиденье лимузина, не пристегнувшись. На протяжении всего пути до Берлина Окли не произнес ни слова. Как и Гермиона, когда приехала и забрала его из машины Тоби.

Молчал и Тоби. Никаких комментариев произошедшему Джайлз так и не предоставил, если не считать конверта с тремя сотнями евро за костюм, обнаруженного Тоби в почтовом ящике посольства.

— А теперь посмотрите-ка вот сюда! — воскликнула шофер Гвинет, тыкая пухлой рукой в окно. Она специально притормозила, чтобы Тоби успел все разглядеть. — Сорок пять мужчин как не бывало, упокой Господь их души.

— А из-за чего они погибли, Гвинет?

— Хватило одного упавшего камешка. Крошечная вспышка, и все. Братья, отцы и сыновья — погибли все. Бедные их женщины.

Тоби согласился.

После очередной бессонной ночи и отказа от всех принципов, в которые он верил с тех пор, как преступил порог министерства, Тоби с чудовищной зубной болью сел на поезд до Кардиффа. Там он взял такси, чтобы на нем преодолеть пятнадцать миль до места с непроизносимым, по мнению Чарли Вилкинса, названием, где должен был жить Джеб. То тут, то там в долине встречались заброшенные шахты. Над зелеными холмами вдали обрушивались дождем иссиня-черные тучи.

Водителем такси оказалась массивная дама чуть за пятьдесят. Тоби сел рядом с ней на переднее пассажирское сиденье.

Вскоре холмы сдвинулись теснее и дорога стала совсем узкой. Мимо промелькнуло футбольное поле и школа, а за ней — заросший бурьяном аэродром с рухнувшей диспетчерской вышкой и остовом ангара.

— Не могли бы вы высадить меня на перекрестке? — попросил Тоби.

— Вы же сказали, что к другу едете, — подозрительно зыркнула на него Гвинет.

— Ага.

— Так почему не хотите, чтобы я вас до его дома довезла?

— Потому что хочу устроить ему сюрприз, Гвинет.

— У нас тут сюрпризов и впрямь маловато, это я вам точно скажу, — изрекла Гвинет и дала ему визитку, на случай, если он и обратно захочет ехать на такси.

Дождь утих и перешел в легкую морось. Рыжий мальчуган лет восьми катался по дороге туда-сюда на новеньком велосипеде, время от времени оглашая округу громким трезвоном древнего медного клаксона, прикрученного к рулю.

Среди густо натыканных вышек электропередач паслись черно-белые коровы. По левую руку от Тоби рядком шли одинаковые домишки с оцинкованными зелеными крышами и одинаковыми сараями в передней части сада. Тоби решил, что здесь раньше жили военные с семьями. Дом номер десять оказался самым последним в ряду своих собратьев. Во дворе белел пустой флагшток. Тоби приоткрыл калитку. Парнишка на велосипеде остановился рядом, затормозив так резко, что его даже занесло в сторону. Звонка рядом с рифленой стеклянной дверью не было. Под внимательным взглядом мальчика Тоби постучал по стеклу. Возникла тень женщины, и дверь распахнулась. Блондинка примерно его возраста. Без макияжа. Решительно выдвинутый вперед подбородок, сжатые кулаки и зверски злобный взгляд.

— Вы из газеты? Проваливайте к чертям собачьим! Вы меня уже достали!

— Я не журналист.

— Тогда какого хрена вам от меня надо? — судя по голосу, она была не валлийкой, а типичной воинственной уроженкой Ирландии.

— Вы, случайно, не миссис Оуэнс?

— Даже если и так, вам-то что?

— Меня зовут Тоби Белл. Нельзя ли мне поговорить с вашим мужем Джебом?

Прислонив велосипед к забору, мальчик протиснулся мимо Тоби и встал рядом с женщиной, с решительным видом вцепившись в ее ногу.

— И какого же хрена вы будете обсуждать с моим мужем Джебом? — поинтересовалась блондинка.

— Я вообще-то приехал по просьбе своего друга Пола. — Никакой реакции на это имя не последовало. — Пол и Джеб собирались встретиться в прошлую среду, но Джеб не приехал. Пол очень за него беспокоится — вдруг он попал в аварию и ему нужна помощь… Мобильный, который оставил ему Джеб, не отвечает. Я в эти края собирался по делам, так что Пол попросил меня заскочить сюда по пути и попробовать отыскать Джеба, — как можно беззаботнее ответил Тоби.

— В прошлую среду?

— Да.

— Неделю назад?

— Да.

— Шесть, мать вашу, дней назад?

— Да.

— Где они собирались встретиться?

— В доме Пола.

— И где же, черт вас раздери, дом этого вашего проклятого Пола?

— В Корнуолле. В Северном Корнуолле.

Лицо женщины превратилось в непроницаемую маску.

— Почему ваш друг сам сюда не приехал?

— Не смог. У него болеет жена, он не может оставить ее одну, — ответил Тоби, раздумывая, как долго он еще сможет выдерживать такой допрос.

Рядом с женщиной вырос крупный нескладный седой мужчина в застегнутом на все пуговицы шерстяном пиджаке и очках.

— Бриджит, все нормально? — спросил он серьезным голосом, услышав который Тоби почему-то решил, что перед ним выходец с севера.

— Этот мужчина ищет Джеба. Сказал, что его друг Пол должен был встретиться с Джебом в Корнуолле в прошлую среду. И хотел узнать, почему же Джеб не приехал. Можешь себе такое представить?

Мужчина водрузил тяжеленную лапу на рыжую голову мальчика:

— Дэнни, проведай-ка Дженни из дома напротив, поиграй с ней. А вы проходите, не стойте на пороге, мистер… — мужчина вопросительно взглянул на Тоби.

— Зовите меня Тоби.

— А я Гарри. Как поживаете?

Они прошли в дом. Скошенный потолок пересекали металлические балки, линолеум на полу блестел, натертый воском. Кухня — в небольшой нише. На застеленном белой скатертью столе — букет искусственных цветов. В центре комнаты перед телевизором стоял маленький диван с креслами той же расцветки. Бриджит устроилась в одном из кресел, Тоби встал напротив. Гарри тем временем открыл ящик стола и достал пухлую водонепроницаемую папку, какие используют в армии. Держа ее обеими руками, словно сборник церковных гимнов, он встал перед Тоби и глубоко вздохнул. Можно было подумать, что он сейчас запоет.

— Тоби, вы ведь лично не были знакомы с Джебом? — начал он издалека.

— Нет. А что?

— С ним был знаком ваш друг Пол, но не вы сами, верно? — переспросил Гарри.

— Да, совершенно верно, — подтвердил Тоби.

— Значит, вы с Джебом никогда не встречались. Не виделись с глазу на глаз, так сказать.

— Нет.

— Боюсь, у меня плохие новости, Тоби. Разумеется, вас это огорчит не так, как Пола, которого, к сожалению, сегодня нет с нами рядом. Видите ли, бедняга Джеб погиб. В прошлый вторник он покончил с собой. Мы до сих пор пытаемся как-то с этим смириться. Мы все, не говоря уж о Дэнни, хотя иногда мне кажется, что дети умеют справляться с горем куда лучше взрослых.

— Да об этом все газеты писали! Вы что, слепой? — сказала Бриджит, прервав невнятный сочувственный бубнеж Тоби. — Да все в мире уже знают о смерти Джеба! Все, кроме вас и этого вашего Пола!

— Бриджит, об этом писали только местные газеты, — мягко поправил ее Гарри, передавая Тоби папку. — И отнюдь не все в этом мире читают “Аргус”.

— Даже в “Ивнинг стандард” о нем написали!

— И ее тоже читают вовсе не все на свете, Бриджит. Особенно теперь, когда ее стали раздавать бесплатно. Люди больше ценят вещи, купленные на их собственные деньги, а не всякий рекламный мусор, который им ничего не стоит. Такова уж человеческая натура.

— Мне правда очень, очень жаль, — наконец выдавил из себя Тоби, открыв папку и уставившись на сложенные там вырезки из газет.

— Почему? Вы же его знать не знали, — удивилась Бриджит.

Последняя битва солдата

Полиция не нашла признаков насильственной смерти в гибели от огнестрельного ранения 34-летнего бывшего спецназовца Дэвида Джебедайи Оуэнса, известного как Джеб. Коронер заявил, что погибший “проиграл битву с посттравматическим стрессом и связанной с ним клинической депрессией”.

Герой-спецназовец покончил с собой

…отслуживший в полку королевских констеблей Ольстера[17]Северной Ирландии, где он и познакомился со своей будущей женой Бриджит. Позднее служил в Боснии, Ираке, Афганистане…

— Может, позвоните от нас своему другу? — любезно предложил Гарри. — Если хотите поговорить наедине, можете пройти на заднюю веранду. Сигнал у нас тут хороший — вышка неподалеку. Мы ведь только вчера его кремировали, да, Бриджит? Похороны были только для родных, без цветов. Вашего друга туда не пустили бы, так что пусть даже не смеет себя укорять.

— Что вы собираетесь рассказать своему другу, мистер Белл? — спросила Бриджит.

— То, что прочел в газетах. Ужасные новости. Мне правда очень жаль, миссис Оуэнс, — попытался он выразить соболезнования еще раз. — И спасибо за предложение поговорить на веранде, — добавил он, обернувшись к Гарри. — Но такие вести лучше сообщать лично.

— Понимаю, Тоби. Так будет вежливее, если здесь уместно это слово.

— Мистер Белл, если ваш друг спросит о причине смерти, можете передать ему, что Джеб вышиб себе мозги, — вставила Бриджит. — Прямо в машине. В газетах об этом не писали, решили, что это уж чересчур будет. Это вечером во вторник случилось. Где-то между шестью и десятью часами. Он припарковался на краю поля около Гластонбери в Сомерсете. За пятьсот метров до ближайшего жилого дома — копы измерили. Застрелился из девятимиллиметрового “Смит-энд-Вессона”, короткоствольного. Я даже не знала, что у него есть револьвер! Он ненавидел оружие, представляете? И все равно взял и застрелился из короткоствола. “Можно ли побеспокоить вас и попросить опознать его, миссис Оуэнс?” — “Что вы, господин офицер, меня это ни капельки не затруднит. В любое время готова вам помочь”. Все равно что обратно на работу вернулась. Он прямо в правый висок себе выстрелил. Получилась такая крошечная дырочка справа. А слева ничего от лица и не осталось. Они это назвали “выходным отверстием”. Он не промахнулся, нет. Джеб никогда не промахивался. Всегда на ярмарках в тирах побеждал. Он такой был.

— Ну, Бриджит, оттого что ты это будешь пережевывать снова и снова, никому лучше не станет, верно? — прервал ее Гарри. — Мне кажется, Тоби следует предложить чашечку чая. Он проделал такой длинный путь ради своего друга. Настоящий товарищ! И угости его печеньем, которые вы с Дэнни делали.

— Они так торопились его кремировать, — не обращая внимания, продолжала Бриджит. — Так что на будущее знайте, мистер Белл: если очень уж торопитесь на тот свет, суицидников обслуживают без очереди. — Она спустилась с подлокотника в кресло и принялась весьма неприлично ерзать, устраиваясь поудобнее. — Я ведь еще удостоилась чести отмывать его гребаный грузовик. Как только копы с ним разобрались, сразу мне отдали. Забирайте, миссис Оуэнс, это теперь ваша собственность. Такие милые они в этом вашем Сомерсете, прямо загляденье. Воспитанные, галантные. Относились ко мне, как к одной из своих коллег. Там и пара копов из лондонской полиции были, руководили работой своих сельских собратьев.

— Бриджит позвонила мне только ближе к ужину, — объяснил Гарри. — У меня весь день были уроки, вот она и не стала меня отвлекать. Это так благородно с твоей стороны, Бриджит. Не оставишь же пятьдесят школьников без присмотра, верно?

— Они мне и шланг одолжили, представляете? Хотя я вообще-то думала, что убирать после трупов это их работа, не моя. Но нет, в Сомерсете у них все по-другому. Они там аскеты. Я у них еще спросила: “Закончили вы со своими криминалистами? Я как-то не хочу невзначай смыть какую-нибудь важную улику”. “Да, — отвечают они. — Мы уже все нужные нам улики собрали, миссис Оуэнс. Кстати, вот вам металлическая губка — наверняка пригодится”.

— Бриджит, ну не накручивай себя, — укорил ее с кухни Гарри, разливая чай и выкладывая печенье.

— Мистера Белла этим не проймешь, а? Ты посмотри на него. Сидит, как изваяние. А я — обычная тетка, которая отыгрывается на мертвом муже — полнейшем для меня незнакомце, мистер Белл. Еще три года назад я очень хорошо знала Джеба, как и Дэнни. Тот Джеб, трехлетней давности, никогда бы не вышиб себе мозги короткоствольным револьвером. Да и длинноствольным тоже, если уж на то пошло. Он не оставил бы своего сына без отца, а жену — без мужа. Дэнни для него значил все, понимаете? Даже когда он слетел с катушек, он только и думал, что про Дэнни. Кругом Дэнни, Дэнни. Хотите, мистер Белл, я расскажу вам о самоубийстве кое-что, чего мало кто знает?

— Бриджит, Тоби не нужно все это выслушивать. Я уверен, что он весьма образованный юноша, которому знаком взгляд и психологии, и других современных наук на эту проблему. Верно, Тоби?

— Самоубийцы на самом деле самые настоящие убийцы, мистер Белл. Мало того, что они себя убивают. Они ведь еще и после смерти калечат людей. Три года назад я была счастливейшей из женщин, у которой был самый лучший на свете муж. Я и сама тогда была ничего, о чем мой супруг не забывал мне напоминать. Мы отлично трахались, и он меня любил на полную катушку — он сам так говорил. И у меня не было причин ему не верить. Я и сейчас ему верю. И люблю его. И всегда любила. А вот тому ублюдку, что застрелился и убил меня и сына, я не верю. И я его не люблю, я его ненавижу. Потому что если он застрелился, то он — самый настоящий ублюдок, и мне плевать, что его на это толкнуло.

Если он застрелился? Интересно, она оговорилась или специально так сказала? Или Тоби вообще это просто послышалось?

— Если вдуматься, я не знаю, почему он тогда слетел с катушек. Да и не знала никогда. Кажется, какое-то задание пошло не так, кого-то там убили, кого не должны были. Больше мне из него вытянуть не удалось, как я ни пыталась. Может, вы с вашим другом Полом в курсе. Может, Полу мой Джеб доверял больше, чем собственной жене. Может, полиция в курсе. Может, весь белый свет в курсе, кроме меня, Дэнни и Гарри!

— Бриджит, хватит мусолить одно и то же, — попросил Гарри, открывая пачку салфеток. — Тебе от этого легче не станет, как и Дэнни. Да и Тоби тоже это вряд ли радует. Верно? — Гарри передал Тоби чашку чая с сахарным печеньем на краю блюдечка и салфетку.

— Я ведь из проклятой полиции уволилась ради Джеба — когда мы узнали, что у нас будет ребенок. Потеряла хорошую зарплату, не получила повышение, которое уже было на носу. Мы с Джебом оба были из хреновых семей. У него папаша — бессмысленный пьянчуга, мамаши не было. Я своего отца никогда в глаза не видала, так же, кстати, как и моя мать. Но мы с Джебом собирались все исправить. Хотели во что бы то ни стало жить нормальной жизнью хороших, порядочных людей. Я окончила курсы преподавания физкультуры — искала такую работу, чтобы почаще бывать дома с Дэнни.

— Лучше учительницы наша школа еще не знала, верно, Бриджит? — поддакнул Гарри. — Дети ее просто обожают, а Дэнни гордится так, что даже слов нет. Мы все ею гордимся.

— А что вы преподаете? — спросил Тоби у него.

— Арифметику, вплоть до шестого класса. Разумеется, когда ученики есть. Да, Бриджит? — Он передал чашку чая и ей.

— А этот ваш Пол из Корнуолла — он кто, какой-нибудь психиатр? — строго спросила Бриджит.

— Нет. Боюсь, не психиатр.

— А вы сами, точно, не журналист? Уверены?

— Абсолютно уверен, что я не журналист, — улыбнулся Тоби.

— Тогда вы уж извините за назойливость, мистер Белл, и ответьте мне на один вопрос: если вы не из газеты, а ваш друг не мозгоправ моего мужа, то кто вы такой, черт бы вас побрал?

— Бриджит, — укоризненно сказал Гарри.

— Я приехал сюда как частное лицо, — ответил Тоби.

— Ну а кто вы тогда, как нечастное лицо, позвольте мне узнать?

— Я — сотрудник министерства иностранных дел.

Но ожидаемого Тоби взрыва эмоций это заявление не вызвало. Бриджит лишь окинула его скептическим взором.

— А этот ваш Пол? Он тоже, случайно, не из министерства? — не сводя с него взгляда ярко-зеленых широко расставленных глаз, продолжала допрос Бриджит.

— Пол уже на пенсии.

— А Пол не был знаком с Джебом года три назад? Могло быть такое?

— Да, могло.

— По работе, наверное?

— Да.

— А что обсуждали бы на своей встрече Джеб и Пол, если бы Джеб не вынес себе накануне мозги? Что-то, связанное с их профессиональной деятельностью? События трехлетней давности, например?

— Да, вы правы, — спокойно ответил Тоби. — Между ними существовала связь. Они не очень хорошо друг друга знали, но вполне могли бы подружиться.

Все так же, не отрывая от Тоби взгляда, Бриджит произнесла:

— Гарри, я что-то переживаю за Дэнни. Будь добр, загляни к Дженни и убедись, что он еще не свалился с этого чертового велосипеда. Он у него всего день как появился.

Тоби с Бриджит остались одни. Они не спешили говорить и посматривали друг на друга настороженно, но понимающе.

— Так что, мне позвонить в министерство в Лондоне? Проверить, за того ли вы себя выдаете? — судя по голосу, Бриджит самую малость расслабилась.

— Не думаю, что Джеб одобрил бы это.

— А ваш друг Пол? Как бы он к этому отнесся? Одобрил бы?

— Нет.

— А вы?

— Я бы тогда лишился работы.

— Вернемся к их встрече в среду. Что они собирались обсуждать? Случайно, не подробности операции “Дикая природа”?

— Что? Вам об этом Джеб рассказал?

— Об операции? Вы шутите. Из него и раскаленными щипцами ничего не вытянуть было. От этого дела несло за десять миль, но он ничего не мог поделать — работа есть работа.

— В каком смысле несло?

— Джеб ненавидел наемников. Говорил, что они мать родную продадут и не задумаются. Считают себя героями, а на самом деле — обычные психопаты. “Я, Бриджит, воюю за свою страну, а не за гребаные международные корпорации с их оффшорными счетами”. Только он не говорил “гребаные”. Это я уж от себя добавила. Джеб был верующим. Не ругался, почти не пил. А я? Я и сама не знаю, кто я. Наверное, протестантка. Других у нас в проклятых королевских констеблях Ольстера не держали.

— Джеба в операции “Дикая природа” раздражало именно присутствие наемников? Конкретно в этой операции?

— Наемники его просто бесили, всегда и везде. Раздражали. “Очередное задание придется выполнять на пару с наемниками, Бриджит, — говорил он мне. — Иногда я начинаю задумываться, кто же в наши дни развязывает войны”.

— А больше его в этой операции ничто не смущало?

— Нет. Дерьмоватое дельце, конечно, но и не такое бывало.

— А потом? После операции, когда он вернулся домой?

Бриджит прикрыла веки, а когда открыла глаза вновь, на Тоби смотрела уже совсем другая женщина — печальная, напуганная.

— Он вернулся сам не свой. Белый, как привидение. Руки все время дрожали, даже вилку с ножом удержать не мог. Все показывал мне письмо от его любимого начальства: “Спасибо, всего хорошего, не забудьте, что вы подписали обязательство о неразглашении государственной тайны”. Я-то думала, его уже ничем не удивить, не шокировать. Как и меня. Мы же в Северной Ирландии оба служили. Ну, знаете, кровь и осколки костей от простреленных коленок на улицах городов, теракты, ожерельные казни[18]. — Бриджит глубоко вздохнула, собираясь с духом. — А потом он не выдержал. Чаша терпения переполнилась. Он встретил “свою” жертву, и все эти взрывы на рынках, все подорванные школьные автобусы с детишками, все это сошлось воедино. А может, он просто увидел подохшего от голода пса или до крови порезал себе мизинец. Черт его знает. Что бы там ни случилось, эта операция стала соломинкой, переломившей верблюду хребет. Он сломался. Не мог смотреть нам в глаза — ненавидел нас, самых близких ему людей на свете, за то, что мы целы и невредимы, а другие — умерли.

Бриджит умолкла, яростным невидящим взором уставившись в никуда.

— Он нас избегал, мать его! — выпалила вдруг она и тут же поднесла ладонь ко рту. — На Рождество мы накрыли стол, — объяснила она. — Ждали его — я, Дэнни, Гарри. Сидели и смотрели на пустой стул. И на день рождения Дэнни то же самое было. Посреди ночи на крылечко подбросил подарок — представляете? Как будто мы заразные, как будто к нам и на шаг приблизиться нельзя. Словно у нас проказа. Это же его дом был, родной дом! Неужели мы недостаточно сильно его любили?

— Я уверен, что это не так, — тихо сказал Тоби.

— Да откуда вам-то знать? — вскинулась Бриджит и, нервно закусив кулак, погрузилась в воспоминания.

— А его поделки из кожи? — осторожно поинтересовался Тоби. — Где он этому научился?

— Где научился? От его проклятого папаши. Когда он не надирался до чертиков, то шил на заказ обувь. Впрочем, Джеб любил отца до трясучки, несмотря на весь его алкоголизм. Когда тот помер, он все его инструменты себе забрал и разложил их в сарае, прямо как на каком-то алтаре. А однажды ночью опустошил сарай и пропал вместе с инструментами. А теперь пропал уже навсегда. — Бриджит повернулась и выжидающе взглянула на Тоби.

— Джеб говорил Полу, — начал тот, — что у него появилось какое-то доказательство, какая-то улика, относящаяся к операции. Он собирался привезти ее в Корнуолл. Пол не знает, что имел в виду Джеб. Может, вы в курсе?

Бриджит сосредоточенно уставилась на собственные ладони, словно пытаясь прочесть там свою судьбу, затем соскочила с кресла, прошла к входной двери и крикнула:

— Гарри! Мистер Белл хочет сообщить печальные новости своему другу. А ты, Дэнни, поиграй еще у Дженни, пока я тебя не позову, хорошо? — Она обернулась к Тоби: — Приходите, когда Гарри не будет.

Вновь пошел дождь. Гарри настоял, чтобы Тоби позаимствовал у них дождевик, который оказался ему мал. В саду позади дома — на узкой, но длинной полоске земли — с веревки свисало промокшее белье. Кованая калитка выходила на пустырь. Пересекая его, Тоби и Гарри прошли мимо разукрашенных граффити блиндажей.

— Я говорю своим ученикам, что эти блиндажи — живое напоминание того, за что боролись их дедушки, — бросил через плечо Гарри.

Они добрались до полуразрушенного амбара с большим висячим замком на дверях. Гарри достал ключ.

— Мы пока не говорим Дэнни, что он здесь, — отметил Гарри. — Сейчас все-таки не лучшее время. Вы уж не проболтайтесь, когда вернетесь в дом, ладно? Мы хотим продать его на eBay, когда шумиха утихнет. Прямо сейчас покупатель-то вряд ли найдется, верно? — Гарри толкнул дверь плечом, спугнув стайку верещавших птичек. — Джеб, конечно, здорово над ним потрудился, нечего сказать, прямо с ума по нему сходил. Вы только Бриджит не говорите, что я вам такое сказал, она не одобрит.

Брезент, возвышавшийся горой, был прибит к земле колышками для палатки. Тоби смотрел, как Гарри расшатывал колышки и вытаскивал из-под них петли, пока полностью не освободил одну сторону полога. Затем он откинул свободный конец брезента, и взгляду Тоби предстал зеленый грузовик с золотистой небрежной надписью “Кожаные изделия от Джеба”. Ниже строчными буквами подписано: “Покупайте прямо с грузовика”.

Не обращая внимания на протянутую Гарри руку, Тоби сам взобрался на задний борт грузовика. Внутри он был обшит деревом — часть панелей снята, часть оторвана. Широкий разложенный стол, отмытый до блеска, деревянный стул без подушки. Веревочный гамак снят и свернут в аккуратный рулон. Искусно встроенные полки, такие же чистые, как и стол, и такие же пустые. Запах крови не перекрывала даже вонь моющего средства.

— А что случилось со шкурами, которые висели на стенах? — спросил Тоби.

— Сожгли — что же еще? — жизнерадостно ответил Гарри. — Понимаете, Тоби, тут мало что вообще можно было спасти, учитывая то, какой беспорядок устроил бедный Джеб своим самоубийством. Перед тем как застрелиться, он даже не напился — говорят, это большая редкость. Но такой уж он был. Всегда держал себя в руках, всегда.

— Записки он тоже не оставил? — спросил Тоби.

— Нет, только сжимал в руке пистолет с восемью пулями в обойме. Неужели он думал, что они ему пригодятся после того, как он спустит курок? — продолжал Гарри все тем же тоном. — Он ведь еще и не в той руке пистолет держал. “Почему?” — спросите вы. А никто не знает. И не узнает никогда. Джеб ведь был левшой, вы в курсе? Но застрелился, держа пистолет в правой руке, что, конечно, странно. Но он был отличным стрелком — сами копы так сказали. Ну еще бы — паршивый стрелок-левша не сумел бы так себя прикончить. Ну а Джеб… Если бы он захотел, сумел бы вышибить себе мозги и держа пистолет ногой. Так мне Бриджит сказала. К тому же доведенные до крайности люди часто совершают нелогичные, непонятные поступки. Полиция тоже так считает, и я, будучи во всем этом полным профаном, с ними совершенно согласен.

Тоби тем временем обнаружил посреди одной из деревянных панелей широкую, с теннисный мяч размером, неглубокую щербину и теперь ощупывал ее пальцем.

— Пуля такого размера не могла куда-то испариться, — заговорил Гарри. — Хотя, если верить современным боевикам, и не такое возможно. Но все-таки она слишком велика, чтобы как сквозь землю провалиться, верно? Наверное, придется заполнить дырку гидроизоляционной пеной, заровнять, подкрасить и молиться, чтобы потенциальные покупатели ее не заметили.

— А что стало с инструментами Джеба?

— Это, Тоби, крайне щекотливый для всех нас вопрос, потому что инструменты его отца, как и плитка, исчезли — хоть и стоили, по правде сказать, гроши. Первыми на место приехали пожарные — не очень понимаю, что они вообще тут делали, но, видимо, кто-то их вызвал. Потом подъехали полиция и “скорая”. Честно говоря, мы не знаем, чьи загребущие ручки забрали все это барахло. Конечно, это были не полицейские, я уверен. Я очень уважаю наших слуг закона — куда больше, чем Бриджит, которая сама работала в полиции. Наверное, все дело в том, что она из Ирландии.

Тоби согласился с этим предположением.

— Джеб никогда не держал на меня зла. Не то чтобы я перед ним провинился. В конце концов, нельзя же думать, что женщина вроде Бриджит останется одинокой, верно? Я к ней хорошо отношусь — что не всегда можно было сказать про Джеба, если уж говорить откровенно.

Тоби и Гарри подняли обратно борт грузовика, прикрыли его опять брезентом и затянули покрепче канаты.

— Я загляну еще к Бриджит — кажется, она хотела мне еще что-то сказать, — заговорил Тоби. — Что-то она вроде Полу собиралась передать, что-то личное, — неуклюже попытался объяснить он.

— Ну, Бриджит — свободный человек и может говорить, с кем хочет, — добродушно ответил Гарри и дружески похлопал Тоби по плечу. — Вы только особо не верьте ее россказням о полиции, мой вам совет. В такой ситуации очень хочется кого-нибудь обвинить — такова уж человеческая природа. Очень был рад с вами познакомиться, Тоби. Вы большой молодец, что заехали. И вы только не сочтите меня нахалом, но все же… Если вдруг встретите кого-то, кому нужен отделанный по высшему классу грузовик в отличном состоянии, не забудьте про нас, ладно?

Бриджит сидела в уголке дивана, обхватив колени руками.

— Ну как, видели? — спросила она.

— Что именно?

— Кровь там странно разлетелась — брызги по всему заднему бамперу. Копы заявили, что это “перенесенная” кровь. “И как же она перенеслась, скажите, пожалуйста? — спросила я у них. — Прямо через гребаное окно перепозла на зад машины?” — “Вы переутомились, миссис Оуэнс. Позвольте расследовать дело нам, а сами идите попейте чайку”. А потом ко мне подошел такой выпендрежистый хрен в штатском из лондонской полиции: “Хочу вас успокоить, миссис Оуэнс, на бампере вовсе не кровь вашего мужа. Это свинцовый сурик. Наверное, он решил перекрасить грузовик”. Так они и дом вверх тормашками перевернули, — вдруг добавила Бриджит.

— Чей дом? — не понял Тоби.

— Чей-чей, мой, конечно! Вот этот самый дом, где вы сейчас сидите и лупите на меня глаза. Каждый ящик осмотрели, в каждую дыру залезли. Даже коробку с игрушками Дэнни обыскали, сукины дети. И профессиональные сукины дети, так сделали, что не подкопаешься. Документы Джеба лежали вот тут в ящике, так они их вынули, просмотрели и положили обратно по порядочку — правда, все равно чуток налажали. Одежду осмотрели и повесили на плечики. Гарри считает, что у меня паранойя, что мне мерещится всякое. Хрена лысого, мистер Белл. Я за свою жизнь сама больше домов обыскала, чем Гарри съел завтраков. Потому и поняла сразу, что они тут все обнюхали.

— Когда они устроили обыск?

— Вчера, когда же еще? Пока мы кремировали Джеба. Они же не дилетанты какие-нибудь, настоящие спецы. А вам разве не хочется узнать, что же такое они искали? — спросила Бриджит и, пошарив под диваном, достала коричневый незапечатанный конверт и протянула его Тоби.

Внутри оказались две матовые фотографии формата А4, без рамок, черно-белые, паршивого качества. Снимали ночью, с большим приближением.

Фотографии напомнили Тоби размытые снимки подозреваемых в разных преступлениях, которых снимали издалека, например с другого конца улицы: вот только здесь подозреваемые были мертвы. Одной была женщина в продырявленном арабском платье. А рядом с ней — испещренное пулями тело маленького ребенка с вывороченной, оторванной ногой. Мужчины в военной форме, стоявшие вокруг трупов, держали в руках полуавтоматические винтовки.

На одном из снимков Тоби увидел мужчину, тоже в форме, который навел оружие на женщину, собираясь ее добить. Его лица видно не было.

На второй фотографии уже другой военный: стоя на одном колене, он отбросил оружие назад и закрывал лицо руками.

— Это я из-под печки достала, прежде чем ее эти сволочи сперли, — объяснила Бриджит, отвечая на незаданный Тоби вопрос. — Джеб там асбестовую плиту положил, на нее поставил печку. Ее-то они унесли, а плита осталась на месте. Копы решили, что хорошо все обыскали, и отдали мне грузовик. Но я знала Джеба, а они — нет. Джеб знал толк в тайниках. И я понимала, что где-то же он должен был спрятать эти снимки. Не то чтобы он их мне когда-нибудь показывал, нет. “У меня есть доказательства, — говорил он. — Черно-белые, но мне все равно никто не поверит”. — “Доказательства чего, мать твою?” — спрашивала я. “Фотографии с места преступления”, — отвечал Джеб. Но стоило мне спросить, что это было за преступление, как он тут же закрывал рот на замок.

— Кто сделал эти снимки? — спросил Тоби.

— Коротышка, приятель Джеба. Единственный друг, оставшийся у него после этой операции. Других запугали до усрачки. Коротышка до этой операции дружил с Доном и Энди. Лучшими друзьями были. Но потом… Потом с Джебом остался один только Коротышка, да и то они поссорились.

— Из-за чего?

— Да все из-за этих же проклятых фотографий. Джеб тогда еще не ушел из дома. Ему было хреново, но он терпел. Приехал Коротышка — просто поговорить, — и они ужасно разругались и устроили драку. У Коротышки знаете какой рост? Под два метра. А Джеб все равно подбежал к нему, под коленки его ударил и, пока тот летел на пол, сломал ему нос. Образцово-показательно отделал. А ведь Джеб маленький был, наверное, на полметра ниже Коротышки. Смачно получилось, в общем.

— А о чем Коротышка хотел с ним поговорить?

— Во-первых, он вернул ему фотографии. Коротышка сначала загорелся идеей разослать эти снимки по всем министерствам, даже в СМИ собирался их отправить. А потом передумал.

— Почему?

— Они его купили, наемники эти. Предложили ему отличную пожизненную работу, и этого хватило, чтобы заткнуть ему рот.

— А что за наемники? Название у их конторы есть?

— Одного из них звали Криспин. Он на американские деньги основал крупную контору по подбору совершенно оголтелых головорезов. Коротышка, правда, считал, что за такими компаниями будущее и армия по сравнению с ними — ничто.

— А Джеб?

— Джеб говорил, что там работают дилетанты. Он их называл мародерами и Коротышке так же сказал — мол, ты теперь один из них. А Коротышка ведь приехал, чтобы и Джебу предложить туда завербоваться. Они уже пытались его к себе заманить, когда операция только закончилась. Боялись, что он будет болтать. Видно, решили попробовать еще раз, только теперь с помощью Коротышки. Он ему письмо привез — контракт, уже весь заполненный, оставалось только подписать. Ну и отдать фотографии, конечно. А потом жить припеваючи. Если бы Коротышка поинтересовался моим мнением, я бы ему сразу сказала, чтобы он к Джебу не совался — сберег бы и время, потраченное на дорогу, и свой собственный нос. Сраный ублюдок. Он себя считает чуть ли не Аполлоном, любимцем женщин. Пока Джеб не видел, все время пытался меня облапать. А еще письмо написал с соболезнованиями, такое, что я чуть не сблеванула. — Бриджит достала письмо из того же ящика, где хранились газетные вырезки, и передала Тоби.

Дорогая Бриджит,

Я очень огорчился, услышав столь грустные вести о Джебе. И я безмерно расстроен, что мы так плохо с ним расстались. Джеб был Лучшим из Лучших и всегда таким останется. Плевать на старые распри, он всегда останется в моей Памяти, так же как и в твоей. Кстати, Бриджит, если возникнут проблемы с деньгами, позвони по указанному ниже номеру, и я обязательно тебе помогу. И еще: будь любезна, верни фотографии, которые Джеб задолжал, т. к. они являются моей личной собственностью. Конверт с обратным адресом прилагаю.

Горюю вместе с тобой.

Старый товарищ Джеба,

Коротышка

С порога послышались недовольные вопли: Дэнни громко чем-то возмущался, Гарри тихо его урезонивал. Бриджит схватила фотографии.

— Можно я их себе возьму? — спросил Тоби.

— Хрена лысого!

— Ну скопировать хоть можно?

— Ладно, можно, — не задумываясь, ответила Бриджит.

И Тоби, Человек из Бейрута, разложил снимки на обеденном столе и, игнорируя собственный совет, который дал всего пару дней назад Эмили, сфотографировал их на мобильный телефон. Отдавая снимки Бриджит, он взглянул через ее плечо на письмо Коротышки и, запомнив указанный там номер телефона, переписал его себе в блокнот.

— А как вообще зовут Коротышку? — спросил он. Вопли становились все громче.

— Пайк.

Тоби записал и это.

— Он мне звонил накануне, — сообщила Бриджит.

— Кто, Пайк?

— Дэнни, мать твою за ногу, умолкни! — заорала Бриджит. — Нет, Джеб, — ответила она Тоби. — Во вторник, в девять утра. Гарри с Дэнни только уехали в школу. Я подняла трубку, а там Джеб. Как ни в чем не бывало, словно и не пропадал на три года. “Бриджит, я нашел свидетеля, да такого, о каком и мечтать не мог. Мы с ним вместе все проясним раз и навсегда и разберемся с этим делом. Избавься от Гарри, и, как только я покончу со всем этим, мы начнем все сначала: ты, я и Дэнни. Как в старые добрые времена”. Вот такая вот у него была депрессия всего за пару часов до того, как он вышиб себе мозги, мистер Белл.

Если десять лет, проведенные в дипломатических кругах, чему и научили Тоби, так это тому, что любой кризис нужно воспринимать спокойно и всегда считать его разрешимым. Во время обратного пути в Кардифф внешне он оставался совершенно невозмутим и так же весело болтал с Гвинет, хотя его одолевало беспокойство за Кита, Сюзанну и Эмили. Он печалился из-за гибели Джеба и напряженно размышлял о том, как же и когда его убили и что полицейские явно заметали следы этого убийства. И только добравшись до Кардиффа, Тоби наконец задумался, в какой ситуации оказался, вернее, в какую ситуацию сам себя загнал.

Следят ли за ним? Скорее всего, пока нет, но Тоби прекрасно помнил предостережение Чарли Вилкинса. На вокзале он расплатился за билет наличными, с Гвинет тоже рассчитался наличностью и выходил и садился в такси на перекрестке, не у дома Джеба. Он не проговорился, к кому ездил, хоть и понимал, что Джебу уже ничего не страшно. Скорее всего, в доме одного из соседей Бриджит заседал какой-нибудь коп, приставленный следить за ней. А значит, рано или поздно описание его внешности дойдет до полиции. Впрочем, если повезет, местные копы, как и везде, окажутся некомпетентными и произойдет это все-таки поздно.

Тоби не рассчитывал, что ему придется потратить столько наличных, и он был вынужден воспользоваться банкоматом — оставить очередной след своего присутствия в Кардиффе. Но иногда приходится рисковать. В магазине электроники, что находился неподалеку от вокзала, Тоби купил новый жесткий диск для компьютера и два подержанных телефона, черный и серебристый, уже с предоплаченными сим-картами и заряженным аккумулятором. На курсах по безопасности ему рассказывали, что среди продавцов такие телефоны называют одноразовыми — слишком уж часто их покупали только для того, чтобы избавиться от них спустя пару часов.

В кафе, где собирались преимущественно безработные жители Кардиффа, Тоби взял чашку кофе и кусок торта и отнес их за угловой столик. Царивший в кафе гвалт полностью отвечал его целям, и Тоби улыбнулся, набирая на серебристом телефоне номер Коротышки. Конечно, такие трюки были, скорее, в духе Мэтти, но и Тоби вполне умел при необходимости врать и прекрасно знал, как ему надо действовать.

Гудки все шли и шли, и Тоби уже думал, что его вот-вот переведут на автоответчик, когда в трубке раздался злой мужской голос:

— Пайк слушает. Я на работе, занят. Что вам нужно?

— Э-э, Коротышка?

— Ну я Коротышка. Кто говорит?

Тоби не пытался изменить свой голос, но решил говорить чуть развязнее и проще, чем в обычной жизни:

— Коротышка, меня зовут Пол, я из газеты “Аргус” Южного Уэльса. Здрасьте. Мы тут делаем материал о Джебе Оуэнсе, который на прошлой неделе самоубился, как вы, наверное, знаете. “Смерть невоспетого героя” и все такое прочее. Мы так поняли, что вы были его другом, верно? Прямо даже лучшим другом, самым близким? Боевым товарищем, так сказать. Вы, наверное, чертовски расстроены?

— Откуда у вас мой номер?

— Ну, у нас есть свои источники, если вы понимаете, о чем я. Мы, собственно, вот чего хотели узнать — вернее, редактор просил узнать, — не дадите ли вы нам интервью? Расскажете про Джеба, каким хорошим солдатом он был, просто поговорим про вашего лучшего друга. Мы большой материал хотим сделать, на разворот. Алло? Вы меня слышите?

— Как ваша фамилия?

— Эндрюс.

— Интервью записывать будете на пленку или нет?

— Честно говоря, предпочли бы записать. И я хотел бы встретиться с вами лично, а не брать интервью по телефону. Конечно, мы можем и сами много чего нарыть про Джеба, но это не очень-то хорошо. И, разумеется, какие-то конфиденциальные сведения мы разглашать не будем, можете об этом не беспокоиться.

Еще одна долгая пауза. Судя по шорохам, Коротышка прикрыл трубку телефона ладонью.

— Четверг вас устроит? — наконец спросил он.

Четверг? Добросовестный работник министерства тут же принялся мысленно листать ежедневник. В десять утра совещание департамента, в половине первого — деловой обед с парнями из связей с общественностью в Лондонберри-хаус.

— Четверг? Прекрасно, — решительно ответил Тоби. — Где бы вам было удобно встретиться? В Уэльс вам, наверное, совсем неудобно ехать?

— Нет, давайте в Лондоне. Кафе “Золотой теленок” в Милл-хилл. В одиннадцать утра. Годится?

— Как я вас узнаю?

— Я же карлик, меня легко приметить. Всего-то два метра ростом. Приезжайте один, никаких фотографов. Вам сколько лет?

— Тридцать один, — быстро ответил Тоби и тут же пожалел об этом.

На обратном пути в поезде Тоби вновь вытащил “одноразовый” серебристый телефон и отправил первое сообщение Эмили: “Нужен совет срочно, свяжись по этому номеру, старый не действует. Бейли”.

Выйдя из купе в коридор, он на всякий случай набрал еще и номер операционной и оставил на автоответчике сообщение: “Доктор Пробин, это ваш пациент Бейли. Хотел договориться с вами о приеме. Пожалуйста, перезвоните мне на этот номер — старый не работает. Спасибо!”

На протяжении всего следующего часа Тоби не мог думать ни о чем, кроме Эмили. При этом он вовсе не думал прямо-таки о ней, нет. Он думал о Джайлзе Окли, о его провале, об их прошлом, но почему-то и в этих мыслях всегда присутствовала Эмили.

Ответное сообщение, сухое и лаконичное, необыкновенно обрадовало Тоби: “Я на дежурстве до полуночи. Если что, ищи в отделении неотложки или сортировки пациентов”.

Подписи не было, даже букву “Э” она не поставила.

На Паддингтонский вокзал поезд Тоби прибыл лишь в девятом часу. Впрочем, у Тоби уже был составлен список необходимых ему вещей: упаковочная лента и бумага, штук шесть мягких конвертов с подложкой формата А5 и пачка носовых бумажных платков. Газетный киоск на станции уже был закрыт, но Тоби удалось купить все по списку на улице Прейд. Помимо всего прочего, он также приобрел пластиковый пакет с крепкими ручками, несколько телефонных карточек для своих телефонов и фигурку лондонского солдата из охраны Тауэра.

Солдатик сам по себе ему нужен не был — в отличие от картонной коробки, в которой он поставлялся.

Квартира Тоби в Ислингтоне располагалась на первом этаже, в ряду одинаковых домов постройки восемнадцатого века, отличавшихся друг от друга лишь цветом дверей, состоянием оконных рам и качеством занавесок. Ночь выдалась не по сезону теплая. Тоби прогуливался по тротуару напротив собственного дома, выглядывая классические признаки слежки: припаркованные машины с пассажирами внутри, прохожие, болтающие по телефону на углу улицы, мужчины в рабочих комбинезонах, без энтузиазма ковыряющие распределительные коробки. Как и всегда, всего этого добра на его родной улице было предостаточно.

Перейдя через дорогу, Тоби осторожно вошел в дом. Тихо, как мышка, поднявшись по лестнице и открыв дверь своей квартиры, он замер в прихожей. Почему-то было включено отопление. Тоби вспомнил, что сегодня вторник — как раз по вторникам к нему приходила Лула, уборщица-португалка. Она работала с трех до пяти. Наверное, замерзла и включила отопление.

Впрочем, в голове Тоби тут же всплыл спокойный голос Бриджит, каким та рассказывала ему об обыске ее дома. Пока Тоби обходил кватиру, принюхиваясь и присматриваясь, в нем неуклонно росло чувство тревоги. Он поднимал и осматривал разные вещицы, безуспешно пытаясь вспомнить, тут ли он оставлял их в последний раз, распахивал шкафы и выдвигал ящики, так ничего и не обнаружив. На курсах Тоби рассказывали, что профессионально работающие люди во время обыска всегда снимают свои действия на камеру, чтобы потом вернуть все вещи точно на их места. Тоби задумался, не проделали ли то же самое и в его квартире.

Но всерьез он встревожился только тогда, когда пошел проверить флешку, которую три года назад спрятал за свадебной фотографией бабушки и дедушки. Фотография висела на том же месте, что и обычно: в темном углу коридора между прихожей и туалетом. За прошедшие годы Тоби не раз порывался перевесить ее куда-нибудь еще, но так и не придумал более темного и менее подозрительного места.

Флешка была на месте, надежно прикрепленная к обороту фотографии промышленным скотчем, который, судя по всему, тоже никто не трогал. Вот только стекло у фотографии было чистеньким, а за Лулой такого рвения раньше не наблюдалось. Да и не только стекло сверкало и сияло, но и рамка — даже самый верх рамки, то есть то место, которого миниатюрной Луле видно никогда не было.

Может, она встала на стул? Наперекор всем своим обычаям вдруг решила отмыть абсолютно все и везде? Тоби уже собрался было позвонить ей, когда вдруг хлопнул себя по лбу и чуть не рассмеялся. Какой же он параноик! Он совершенно забыл, что Лула недавно взяла отпуск и уехала, а заменяла ее теперь куда более добросовестная дылда по имени Тина, ростом куда выше подруги.

Все еще улыбаясь, Тоби сделал то, что намеревался сделать, прежде чем его охватила паранойя, — он отклеил скотч и, забрав флешку, пошел в гостиную.

Безопасность компьютера всегда беспокоила Тоби. Он знал — в него усердно вбивали эту мысль, — что защитить информацию на компьютере попросту невозможно. Как бы глубоко ты ни запрятал ценный файл с конфиденциальной информацией, его с легкостью найдет специалист, особенно если у него будет достаточно времени. Впрочем, и заменять старый жесткий диск новым, купленным в Кардиффе, было довольно рискованно — как он объяснит появление на компьютере абсолютно пустого жесткого диска? Правда, любое объяснение, каким бы маловразумительным оно ни было, все равно лучше записи голосов Фергуса Квинна, Джеба Оуэнса и Кита Пробина за несколько дней, а то и часов до запуска операции “Дикая природа”.

Сперва надо было добыть запись из глубин компьютерной памяти, что Тоби и проделал. Затем скопировал ее на две разные флешки и, наконец, вытащил старый жесткий диск. Необходимое для операции оборудование: маленькая отвертка, руки, растущие из правильного места, и зачаточные познания в технике. В стрессовых ситуациях Тоби был способен и не на такое.

Осталось только избавиться от жесткого диска. Тут ему пригодилась коробка из-под солдатика и бумажные салфетки. Адресатом он назначил свою любимейшую тетю Руби, работавшую адвокатом в Дербишире и взявшую себе фамилию мужа. К посылке он присовокупил коротенькую записочку — они с тетей не обменивались пространными письмами — с просьбой хранить содержимое коробки как зеницу ока и обещанием все объяснить позднее.

Запечатав коробку, Тоби написал адрес.

Что дальше? Тоби, конечно, всю жизнь надеялся, что до такого не дойдет, но, видимо, ошибался: взяв два конверта с подкладкой, он адресовал их в почтовые отделения Ливерпуля и Эдинбурга — самому себе и до востребования. Перед Тоби мелькнуло странное видение: Тоби Белл, скрывающийся от властей, запыхавшись, вваливается в отделение почты Эдинбурга, а ему в затылок уже дышат силы зла.

Оставалось разобраться с самой первой флешкой. На курсах по безопасности они частенько играли в мысленные прятки, проделывая такое упражнение: “Представьте, что у вас на руках сверхсекретный компромат, а в дверь уже стучится полиция. У вас есть ровно девяносто секунд, прежде чем копы начнут обыск дома. Что вы будете делать?”

В первую очередь надо отбросить самые очевидные тайники: туалетный бачок, щель под плохо закрепленной паркетной доской, люстру, отделение для льда в холодильнике или аптечку. И, конечно же, ни за что на свете не стоит обвязывать сверхценный документ веревочкой и вывешивать его за кухонное окно. Так куда же спрятать флешку? Разумеется, в самое очевидное место из всех возможных, где она никак не будет выделяться, — в нижний ящик стола, куда Тоби сваливал всякий хлам: диски с записями из Бейрута, семейные фотографии, письма от бывших подружек и, конечно же, кучку разномастных флешек, подписанных от руки. Приметив одну из них, с надписью “Выпускной в университете, Бристоль”, Тоби оторвал наклейку и прикрепил ее к “компроматной” флешке.

Затем он направился на кухню. Там в раковине он сжег письмо от Кита и смыл пепел. На всякий случай проделал то же самое и со своей копией договора на аренду машины на вокзале Бодмина.

Довольный, Тоби принял душ, переоделся, засунул в карманы два одноразовых мобильника, уложил письма и посылку в пакет и, следуя избитой истине, которую вдалбливали всем в департаменте безопасности, сел не в первое подъехавшее такси, а лишь в третье. Он дал водителю адрес супермаркета в Свисс-Коттедж, где, как он знал, допоздна работало маленькое почтовое отделение.

В Свисс-Коттедже, закончив все свои дела, он вновь отправил прочь первую машину и на втором такси уехал на вокзал Юстон, а оттуда на третьем автомобиле — в Ист-Энд.

Больница выплыла из тьмы, огромная, словно военный галеон. В окнах горел свет, на подъездном мосту и дорогах — пусто. Внешний двор больницы занимала парковка со стальной скульптурой прижавшихся друг к другу лебедей. На первом этаже санитары перекладывали из “скорых” на носилки больных в красных одеялах. Рядом курили работники больницы.

Прекрасно зная, что на него с каждого столба смотрит по видеокамере, Тоби принял вид поувереннее и, прикинувшись очередным посетителем, прошел внутрь.

Миновав каталки с пациентами, Тоби вошел в надраенный холл, который, судя по всему, играл еще и роль приемной — на одной из скамеек сидели женщины в паранджах; на другой перебирали четки три старичка в тюбетейках. Рядом в совместной молитве склонили головы хасиды.

За стойкой с табличкой “Справочная” никого не было. На стене висели указатели на кадровый и плановый отделы и отделение сексуального здоровья и амбулаторной помощи, но туда Тоби идти не собирался. Взгляд наткнулся еще на одну табличку: “ВАМ НУЖНА ЭКСТРЕННАЯ ПОМОЩЬ?” Но даже если бы ее и прочел какой-нибудь нуждающийся в лечении несчастный, это ничем ему не помогло бы, так как рядом по-прежнему не было видно ни одного работника. Тоби ступил в самый широкий и яркий коридор и, пройдя мимо отгороженных шторками смотровых, вышел к столу с компьютером, за которым сидел пожилой чернокожий мужчина.

— Я ищу доктора Пробин, — сказал Тоби и, когда никакой реакции на это не последовало, добавил: — Кажется, она должна быть в отделении экстренной помощи. Или на сортировке. У нее дежурство до двенадцати.

Старик поднял лицо, испещренное ритуальными шрамами.

— Никаких имен мы не сообщаем, — сказал он, внимательно оглядев Тоби. — Отдел диагностической сортировки — налево через две двери, экстренная помощь — из холла через коридор скорой помощи. — Увидев, что Тоби вытаскивает из кармана мобильный, мужчина добавил: — Можешь и не стараться, сынок, тут сигнала нет. Снаружи чуть лучше.

В зале сортировки сидели тридцать человек и одинаково пустыми взглядами сверлили пустую стену. Суровая с виду белокожая дама в зеленой униформе и с электронным ключом, свисавшим с веревочки на шее, внимательно изучала содержимое какой-то папки.

— Мне сказали, что меня хочет видеть доктор Пробин, — обратился к ней Тоби.

— Вам в экстренную, — бросила она, даже не глядя на него.

Вдоль стены, напротив закрытой двери с табличкой “Диагностика”, сидели больные. Сверху сияли белым светом типичные больничные лампы. Тоби взял талончик и присел. Над дверью иногда зажигался номер талона вызванного пациента. На кого-то уходило пять минут, а кто-то выходил в коридор уже спустя минуту. Неожиданно для самого себя Тоби увидел, как зажегся его номер, и вот он уже напротив Эмили — каштановые волосы стянуты в пучок, макияжа нет, — она сидела за столом и смотрела на него.

Она врач, напомнил себе Тоби уже не в первый раз. Она всякого насмотрелась. Она сильная. Смерть — ее давняя знакомая.

— Джеб совершил самоубийство за день до назначенной встречи с твоим отцом, — сразу перешел он к делу. — Он застрелился, вышиб себе мозги. — Эмили все еще молчала, и Тоби добавил: — Где мы можем поговорить?

Выражение ее лица не изменилось, скорее, застыло. Она поднесла к лицу руку и беспокойно прикусила костяшки пальцев.

— Значит, я ошибалась? — наконец заговорила она. — Я думала, что он представляет опасность для моего отца. А на самом деле он был опасен только для самого себя…

Тоби подумал: а я, выходит, ошибался в тебе.

— Кто-нибудь знает, почему он это сделал? — спросила она, безуспешно пытаясь держаться отстраненно и хладнокровно.

— Записки он не оставил, сообщений на автоответчике тоже, — сказал Тоби, разделявший ее чувства. — Он никому не говорил, что собирается покончить с собой. Во всяком случае, его жена об этом не знает.

— Значит, он был женат? Бедная женщина, — к Эмили наконец вернулось самообладание.

— Да. Он оставил еще и маленького сына. Последние три года он не мог жить с ними — и не мог жить без них. Так говорит его вдова.

— Ты говоришь, записки не было?

— Видимо, нет.

— Он никого не обвинил в своей смерти? Совсем никого? Просто взял и застрелился, да?

— Похоже на то.

— И сделал это накануне встречи с моим отцом, после которой они собирались вдвоем устроить грандиозную бучу?

— Как видишь.

— Не очень-то логично.

— Не очень.

— Отец уже знает?

— Я ему не говорил.

— Подожди меня снаружи, пожалуйста, — попросила Эмили и нажала кнопку вызова следующего пациента.

Идя по улице, они сознательно держались подальше друг от друга, словно только что поссорились и теперь ждали, кто же сделает первый шаг навстречу. Наконец Эмили заговорила, почему-то ожесточенно и зло:

— Его смерть, наверное, и в новости попала? В телевизоре о нем говорили? В газетах писали?

— Только в местной газете и в “Ивнинг стандард”, насколько мне известно.

— Но могут в любой момент растрезвонить и дальше, верно?

— Подозреваю, что да.

— Кит читает “Таймс”, — сообщила Эмили и, вспомнив, добавила: — А мама слушает радио.

Через калитку, которая вообще-то должна была быть закрыта, они вошли в замусоренный уголок парка. Под деревом неподалеку сидели подростки с собаками на поводках и курили марихуану. Посреди виднелось длинное одноэтажное здание — “Медицинский центр”, как гласил указатель. Эмили хотела обойти его, посмотреть, все ли окна целы. Тоби шел за ней вслед.

— Подростки думают, будто мы тут храним лекарства, — объяснила она. — Мы им говорим, что это не так, а они не верят.

Вскоре они достигли кирпичных долин викторианского Лондона. Под звездным ясным небом парочками прижимались друг к другу домики с несуразно большими колпаками над дымовыми трубами. Перед каждой парой — сад, разделенный ровно пополам. Эмили отперла калитку и по ступенькам поднялась на крыльцо. Тоби проследовал за ней. В свете лампы Тоби увидел уродливого серого кота без одной лапы, который вышел встречать Эмили и терся о ее ногу. Эмили открыла дверь, и кот сразу же шмыгнул внутрь. Она вошла вслед за ним и придержала дверь для Тоби.

— Если ты голодный, в холодильнике должна быть кое-какая еда, — сообщила Эмили и скрылась, по всей видимости, в спальне. — Этот придурочный кот думает, будто я ветеринар, — добавила она, закрывая дверь.

Эмили сидела, обхватив голову руками, и смотрела на нетронутую еду у себя на тарелке. Крошечная, на грани исчезновения, гостиная: кухонный уголок, пара старых сосновых стульев, неудобный диван и сосновый стол, служивший одновременно и обеденным, и рабочим. Несколько книг по медицине. Стопка журналов про Африку. А на стене — фотография Кита в полном дипломатическом облачении, демонстрирующего свою верительную грамоту полной даме — главе одного из карибских государств. На снимке была и Сюзанна — в белой шляпе, она смотрела на мужа.

— Это ты снимала? — спросил Тоби.

— Нет, конечно. Придворный фотограф.

Из холодильника Тоби добыл кусок датского сыра и пару помидоров, а из морозилки — нарезанный хлеб, который он тут же подогрел в тостере. Нашлась и почти полная бутылка застарелого вина, которое он с разрешения Эмили разлил по зеленым стаканам. Тем временем Эмили переоделась в бесформенный халат и шлепки, не тронув пучок на голове. Халат был застегнут на все пуговицы, снизу и доверху. Тоби удивился, какой высокой оказалась Эмили, даже несмотря на плоские шлепанцы. И какая горделивая у нее осанка. И сколько скрытого, едва заметного изящества в ее на первый взгляд неуклюжих жестах.

— Ну а что та доктор, которая на самом деле вовсе не доктор? — спросила Эмили. — Которая звонила Киту и врала, будто Джеб жив, когда он уже был мертв? Это разве полицию не убедит?

— При нынешнем положении дел — вряд ли.

— А Киту тоже грозит самоубийство?

— Нет, — категорическим тоном ответил Тоби. С тех пор как он вышел из дома Бриджит, он и сам постоянно задавался тем же вопросом.

— Почему нет?

— Потому что, пока он верит россказням псевдодокторши, он совершенно не опасен. Она для этого ему и звонила. Так что пусть они думают себе на здоровье, что он купился на ее ложь. Кем бы эти “они” ни были.

— Но Кит ей вовсе не поверил.

Они это уже обсуждали, но Тоби готов был повторять снова и снова, лишь бы Эмили было от этого спокойнее:

— Но об этом он сообщил лишь своим родным да мне, больше никому. А во время того телефонного разговора притворился, что поверил. Пусть и дальше притворяется, нам это на руку — выиграем еще немного времени. Так что ближайшие пару дней лучше ему не высовываться и сидеть смирно.

— А что будет потом?

— Я расследую это дело, — заявил Тоби с уверенностью, которой вовсе не ощущал. — У меня есть кусочки головоломки, но пока еще не все. Вдова Джеба показала мне снимки, которые могут пригодиться. Я их скопировал. Кроме того, она сообщила мне имя одного человека, который, возможно, посодействует в расследовании. Я договорился с ним о встрече. Собственно, он принимал участие в том событии, из-за которого вся эта заварушка и началась.

— А ты в нем участие принимал?

— Нет. Я всего лишь очевидец.

— А что с тобой будет, когда ты найдешь оставшиеся кусочки головоломки?

— Скорее всего, лишусь работы, — ответил Тоби и, не зная, что еще сказать, потянулся к коту, который все это время сидел у ног Эмили и на ласки Тоби не обратил ни малейшего внимания. — Во сколько твой отец обычно просыпается?

— Кит? Рано. Мама позже.

— Рано — это когда?

— В шестом-седьмом часу.

— А супруги Марлоу?

— О, они вообще с рассветом поднимаются — Джек коров ходит доить к Филипсу.

— От дома Марлоу до поместья далеко?

— Нет, он совсем рядом, это же бывший гостевой домик. А что?

— Мне кажется, Киту нужно как можно раньше сообщить о смерти Джеба.

— Прежде чем ему расскажет об этом кто-нибудь еще?

— Можно и так сказать.

— Хорошо, я сама ему все расскажу.

— Проблема только в том, что по телефону мы в поместье позвонить не можем, как и Киту на мобильный. Ну и электронной почтой тоже лучше не пользоваться — в своем письме ко мне Кит ясно дал это понять. — Тоби умолк, ожидая, что скажет на это Эмили, но та молчала, не сводя с него требовательного взгляда. — В общем, — продолжил тогда он, — я предлагаю вот что: позвони завтра с утра миссис Марлоу и попроси ее сбегать в поместье и привести к телефону Кита. Конечно, если ты предпочитаешь сама ему обо всем рассказать. Могу и я.

— А что мне соврать миссис Марлоу?

— Скажи, что на основной линии неполадки и ты не смогла прозвониться в поместье. Говори спокойно — мол, ничего не случилось, но тебе обязательно нужно поговорить с отцом. Звони лучше с этого вот аппарата, так безопасней, — добавил Тоби и протянул ей черный одноразовый мобильник.

Эмили взяла его длинными пальцами и принялась рассматривать, будто никогда в жизни не видела мобильного телефона.

— Если тебе так спокойнее, я могу остаться на ночь, — осторожно продолжил Тоби, кивая на хилый диван.

Эмили взглянула на него. Затем перевела взгляд на циферблат: два часа утра. Поднявшись, она принесла из спальни пуховое одеяло и подушку.

— Не надо, ты же замерзнешь, — запротестовал Тоби.

— Все со мной будет в порядке, — ответила она.

По долине разлился упрямый корнуольский туман. Вот уже два дня, как его не могли прогнать даже западные ветры. Арочные кирпичные окна в конюшне, где Кит устроил себе кабинет, уже давно должны были укрыться тенью свежих зеленых листочков. Но вместо этого все снаружи занесло сияющим белым снегом — или так просто казалось Киту, который нетерпеливо мерил шагами комнату, совсем как три года назад в ненавистном номере отеля в Гибралтаре, когда ждал решающего звонка.

Часы показывали половину седьмого, а на Ките все еще были резиновые сапоги, в которых он спешил через яблоневый сад, когда миссис Марлоу сообщила ему, что Эмили хочет поговорить с ним — якобы она не могла дозвониться прямо в поместье. Их разговор, если его можно было так назвать, все еще звучал у него в голове, хоть и обрывочно: дочь говорила, увещевала, убеждала, и каждое ее слово ножом проворачивалось у него в груди.

И совсем как в Гибралтаре, он бормотал себе под нос и еле слышно ругался: Господи боже, Джеб… Что за идиотизм… мы же были тогда вместе, командой… И ради чего? И все это прерывалось бесконечными поминаниями уродов, ублюдков, мерзких убийц и прочего в том же духе.

— Папа, тебе сейчас лучше не высовываться — если не ради себя, то ради мамы. И ради вдовы Джеба. Это ведь всего на пару дней, пап. Ты просто поверь в то, что сказала тебе психотерапевт Джеба, хоть она никакая и не психотерапевт. Я передаю трубку Тоби, он это получше меня сумеет объяснить.

Тоби? Что, интересно, этот скользкий тип делает у нее дома в шесть утра?

— Кит? Это я, Тоби.

— Белл, кто его убил?

— Никто. Это было самоубийство. Такова официальная версия. Коронер с этим согласился, полиция в дальнейшем расследовании не заинтересована.

А должна бы! Но Кит не произнес это вслух. Сейчас не самый подходящий момент. Впрочем, он вообще во время того разговора больше помалкивал, только иногда вставлял “да”, “нет”, “конечно” и “понятно”.

— Кит?

— Да, Тоби, я тут.

— Вы сказали, что собирались к приезду Джеба подготовить документ, полностью описывающий все, что с вами случилось три года назад, плюс переложить на бумагу ваш разговор с Джебом в клубе. Верно?

— А что тут не так? Вы все совершенно правильно поняли, — ответил Кит.

— Да все так, Кит. Я уверен, что в свое время эти записи окажутся необыкновенно полезны. Просто хотел узнать, не сможете ли вы на пару дней спрятать их куда-нибудь? От греха подальше. Только не в сейф или еще какое-то очевидное место. Может, на чердак одной из пристроек? Или спросите Сюзанну, наверняка она сможет что-нибудь придумать.

— Они его похоронили?

— Кремировали.

— Так быстро? Ничего себе. Кто их на это толкнул? По-моему, все это крайне подозрительно.

— Пап, — послышался в трубке голос Эмили.

— Да, Эм, я все еще тут. Что такое?

— Пап, пожалуйста, послушай Тоби и сделай так, как он просит. Не задавай больше вопросов. Ничего не предпринимай, найди безопасное место для своего сочинения и позаботься о маме. И доверься Тоби — он знает, что делать. Поверь, он это дело очень тщательно прорабатывает.

Еще бы, склизкий ублюдок, подумал про себя Кит, но все же удержался и промолчал, чему сам немало удивился. Учитывая то, что на него навалилось — мерзкий Белл, раздающий указания, Эмили, всячески его поддерживающая, миссис Марлоу, которая подслушивает у двери, и бедняга Джеб, пустивший себе пулю в лоб, — он имел полное право негодовать.

В надежде восстановить душевное равновесие Кит решил припомнить весь разговор от начала до конца.

Он стоял в кухне миссис Марлоу в резиновых сапогах. Страшно шумела посудомоечная машина, и он попросил миссис Марлоу выключить ее.

— Пап, это Эмили.

— Я знаю, что это ты! Что случилось? С тобой все в порядке? Ты где?

— Пап, у меня для тебя плохие новости. Джеб умер. Ты меня слышишь? Пап?

— Господи всемогущий.

— Папа? Это было самоубийство. Джеб застрелился из своего пистолета в своем же грузовике.

— Неправда. Быть такого не может! Он же сюда собирался, к нам. Когда это случилось?

— Во вторник вечером, неделю назад.

— Где?

— В Сомерсете.

— Не могу в это поверить. Он что, умер еще во вторник вечером? Эта фальшивая докторша звонила мне в пятницу.

— Знаю, пап. Боюсь, что так.

— Его опознали?

— Да.

— Кто? Надеюсь, не эта врачиха-мошенница?

— Нет. Его жена.

— Боже мой.

Шеба поскуливала. Наклонившись, Кит погладил ее и невидящим взглядом уставился вдаль. В голове зазвучали слова Джеба — когда он прощался с ним в клубе, уже на рассвете.

— Иногда мне кажется, что я совсем один на свете. Обреченный, изгой. И к тому же эти мертвые, мать и ее ребенок, они всегда со мной, всегда в моей памяти. Я считаю себя ответственным. Но сейчас все уже не так. Все изменилось благодаря вам, сэр Кристофер, так что позвольте пожать вам руку.

И Джеб протянул руку, которой потом держал убившее его оружие. У него было хорошее, крепкое рукопожатие. “Увидимся в среду утром”, — сказал он. А я пообещал приготовить ему на завтрак омлет — его любимый.

Он никак не хотел звать меня по имени, хоть я его и просил. Джеб думал, будто это невежливо. Звал сэром Кристофером. А я тогда сказал ему, что и не заслуживал вовсе никакого рыцарского звания.

Он обвинял себя в преступлении, которого не совершал. А теперь его обвиняют в том, чего он не совершал, — в самоубийстве.

А что же я? Что мне предлагается делать? Ничего. Сидеть на заду, не ерзая. Спрятать свою писанину куда подальше, предоставить лживому Беллу полную свободу действий и сидеть, закрыв свой глупый рот на замок.

А может, я слишком долго молчал?

Может, именно в этом и есть моя ошибка — слишком часто возмущаюсь какой-то совершенно неважной чепухой, а щекотливые вопросы задавать не решаюсь? Что же случилось тогда на скалах за домами? И почему мне предложили отличное место на Карибах, когда на него претендовали куда более достойные люди, заслужившие, в отличие от меня, такой пост?

Хуже всего было то, что Киту велела держать рот на замке его родная дочь — разумеется, с подачи молодого Белла, у которого, похоже, дар сидеть одним задом на двух стульях. Он ведь и до старушки Эм добрался, со злостью подумал Кит. Настроил ее против отца, заставил — судя по голосу дочери, против ее воли, — лезть в дело, о котором она ничего не знает, кроме того, что передала ей мать и чего она знать вообще не должна была!

Да, и еще: если кто и вывалит на беднягу Эм всю эту грязь об операции “Дикая природа”, то уж никак не двуличный Белл, который только и умеет, что за собственным начальством следить, и не Сюзанна. Это сделает ее родной отец — тогда, когда сочтет нужным, и так, как сочтет нужным.

И, обуреваемый такими беспорядочными мыслями, разъяренный Кит направился через затянутый туманом двор обратно к дому.

Изо всех сил стараясь не шуметь, чтобы не разбудить Сюзанну, Кит побрился и надел строгий темный костюм — совсем не тот наряд деревенского сквайра, что он нацепил перед встречей с мерзкой сволочью Криспином, роль которого во всем этом деле он осветит, даже если это будет стоить ему пенсии и рыцарского звания.

Изучив свое отражение в зеркале шкафа, Кит задумался над выбором галстука — может, стоит надеть черный, почтить память Джеба? Но потом решил, что это чересчур уж демонстративно. К тому же его могут неправильно понять. Открыв ящик стола антикварным ключом, который он недавно добавил к своей связке, Кит достал конверт, где хранились квитанция Джеба и папка, озаглавленная “Черновик”.

Секунду помедлив, Кит чуть ли не с облегчением понял, что по его лицу струятся горячие слезы, горькие и злые. Впрочем, быстрый взгляд на заголовок документа отрезвил его: “Операция «Дикая природа», часть первая: отчет свидетеля, действующего представителя Ее Величества Королевы в Гибралтаре, данные с учетом дополнительных сведений, полученных от полевого командира войск специального назначения Великобритании”.

Вторая часть, “Отчет свидетеля, полевого командира войск специального назначения Великобритании”, теперь уже навсегда останется неоконченной. Так что первая часть должна быть вдвойне убедительнее.

Осторожно пробираясь мимо укрытой пыльными чехлами мебели, Кит виновато посмотрел на свою обожаемую жену, но будить ее не стал. Добравшись до кухни — и заодно до единственного телефона, разговоры по которому были не слышны в спальне, — он принялся за работу с дотошностью, достойной препротивнейшего мистера Белла.

Позвонить миссис Марлоу.

Кит старался говорить потише. Разумеется, миссис Марлоу с радостью переночует в поместье, раз именно этого хочет Сюзанна — ведь, в конце концов, что может быть важнее? А что, телефон в поместье уже заработал? Потому что она никаких помех на линии что-то не слышит.

Позвонить Уолтеру и Анне, старым добрым и глуповатым друзьям.

Его звонок разбудил Уолтера, но тот заверил Кита, что в этом нет ничего страшного. Они будут счастливы заехать вечером к Сюзанне и убедиться, что ей не слишком одиноко, — если, конечно, Кит вдруг задержится по делам в городе и не успеет сегодня вернуться. Кстати, а Сюзанна, случайно, не смотрит сериал “Сникерсы” по кабельному? Они вот смотрят.

Наконец, глубоко вздохнув, Кит уселся за кухонный стол и принялся писать — не останавливаясь, ничего не меняя, не вычеркивая и не добавляя:

“Дорогая Сьюки,

пока ты спала, появились кое-какие новости касательно нашего знакомого солдата, и в результате я должен как можно скорее отправиться в Лондон. Надеюсь управиться побыстрее и вернуться домой на пятичасовом поезде, но если не успею, поеду ночным — если не будет мест в купе, возьму билет в сидячий вагон”.

Затем рука как-то сама начала выводить еще слова, и он не стал противиться ее воле:

“Дорогая моя, я очень тебя люблю, но пришло время подать голос и быть услышанным, и, если бы ты могла знать все обстоятельства ситуации, ты бы меня полностью поддержала. Собственно говоря, ты сама справилась бы с такой задачей куда лучше меня, но и я постараюсь быть таким же смелым, как ты, и перестану наконец укрываться в тени и изворачиваться”.

Последняя фраза показалась Киту чересчур резкой, но переписывать ее не было времени — он рисковал не успеть на поезд в восемь сорок две.

Поднявшись по лестнице, он положил записку перед дверью спальни и придавил ее долотом, которое достал из выцветшей сумки с инструментами.

В библиотеке он нашел неиспользованный с прошлой командировки конверт формата А4 со штампом “На службе Ее Величества”, вложил в него черновик и щедро обмотал скотчем. То же самое он проделал с письмом молодому Беллу на прошлой неделе.

Уже проезжая через открытые всем ветрам пустоши Бодмина, он почувствовал необыкновенный прилив сил. С его плеч словно камень свалился. Правда, оказавшись на платформе среди незнакомых лиц, он вдруг ощутил почти непреодолимое желание броситься обратно домой, пока еще не слишком поздно, забрать записку и сказать Уолтеру, Анне и миссис Марлоу, что все в порядке, он никуда не уезжает. Но с прибытием экспресса до Паддингтона паника прошла, и вскоре он уже сидел в поезде и наслаждался полноценным английским завтраком. Вот только вместо кофе пришлось взять чай — Сюзанна переживала за его сердце.

В то время, когда Кит ехал в Лондон, Тоби Белл сидел за столом в новом кабинете и занимался проблемами последнего ливийского кризиса. Его поясницу сковывала адская боль — последствия ночевки на чудовищном диване Эмили. Сегодня Тоби решил придерживаться строгой диеты, состоявшей из обезболивающего, минералки и обрывочных воспоминаний о последних часах, проведенных вместе с Эмили в ее квартире.

Сперва, отдав ему одеяло и подушку, она удалилась в спальню. Но вскоре пришла обратно, все еще одетая. Тоби тоже лежал без сна, мучаясь на неудобном диване.

Усевшись подальше, Эмили попросила Тоби еще раз поподробнее описать его поездку в Уэльс. Тоби с радостью — пожалуй, даже излишней, — повиновался. Эмили жаждала кровавых подробностей — и Тоби их ей предоставил. Рассказал о потеках то ли крови, то ли сурика, которые оказались там, где их быть не должно было; и о Гарри, который все прикидывает, как бы побольше выручить за грузовик Джеба; и о любви Бриджит к крепкому словцу; и о последнем фривольном звонке Джеба, который имел место сразу после их встречи с Китом в клубе и в котором он просил бросить Гарри и вернуться к нему.

Эмили внимательно слушала, тараща большие карие глаза, взгляд которых ближе к рассвету стал совсем уж неподвижным.

Затем Тоби рассказал ей о ссоре Джеба с Коротышкой из-за снимков и как Джеб потом их спрятал, а Бриджит нашла и разрешила Тоби сфотографировать на телефон.

По просьбе Эмили он показал ей эти снимки. Ее лицо вновь застыло, как тогда, в больнице.

— Как ты думаешь, почему Бриджит тебе их показала? — спросила Эмили.

Тоби предположил, что в первую очередь от отчаяния. Ну и потому, что он показался ей вполне благонадежным. Правда, Эмили такое объяснение не устроило.

Потом она потребовала рассказать, как ему удалось добыть имя и адрес Джеба. Тоби поведал ей о Чарли, не называя его по имени — просто сказал, что ему оказали услугу старые друзья, дочери которых он когда-то помог.

— И оказалось, что она и впрямь на редкость талантливая виолончелистка, — вдруг добавил он.

Следующий вопрос Эмили потряс его своей неожиданностью и необоснованностью:

— Ты с ней спал?

— Господи, нет, конечно! Что за бред? — искренне ужаснувшись, воскликнул он. — С чего ты вообще это взяла?

— Мама сказала, что у тебя было полно любовниц. Она узнавала у своих знакомых, жен служащих министерства.

— Твоя мать? — возмутился Тоби. — Интересно! А что, интересно, жены говорят о тебе?

Тут они оба рассмеялись, хоть и несколько натужно. Неловкий момент миновал.

Потом Эмили захотела узнать, кто же, по его мнению, убил Джеба, впервые высказав вслух мысль о том, что это было убийство. И Тоби довольно невнятно принялся обвинять представителей “глубинного государства”, из-за чего пришлось подробнее рассказать и о вечно растущем круге неправительственных осведомителей из банковской, промышленной и торговой сфер, до которых доходили сведения, не предназначавшиеся для широких масс Уайтхолла и Вестминстера.

Во время этого весьма утомительного для Тоби монолога он услышал, как часы бьют шесть. Он уже сидел, а не лежал, на диване, и Эмили оказалась совсем рядом. Перед ними стоял столик с двумя “одноразовыми” телефонами.

Следующий вопрос Эмили задала строго, тоном типичной директрисы:

— И чего ты собираешься добиться от Коротышки, когда с ним встретишься? — спросила она и застыла в ожидании ответа, которого у Тоби не было. Он побоялся напугать Эмили и так и не сказал ей, что встречается с ним под видом журналиста — и в истинном свете покажет себя лишь потом.

— Ну, посмотрю, как он себя поведет, — беспечно ответил он. — Если он и впрямь так убивается по Джебу, как утверждает, то, может, захочет встать на его место и дать показания вместо него?

— А если не захочет?

— Ну, тогда мы пожмем друг другу руки и разойдемся.

— Вряд ли он это так просто спустит, — скептически отозвалась Эмили. — Во всяком случае, судя по тому, что ты о нем рассказывал.

После этого их беседа как-то иссякла. Эмили опустила глаза и, задумавшись, прижала к подбородку тонкие пальцы. Тоби решил, что она думает о предстоящем звонке миссис Марлоу и разговоре с отцом.

Но когда она отняла от лица ладонь, то потянулась не к черному мобильнику, как подумал Тоби, а почему-то к его руке. Она обхватила его ладонь обеими руками, словно собиралась измерить пульс, но не совсем так. А потом, не сказав ни слова, осторожно вернула его руку обратно.

— Собственно, это совершенно неважно, — как-то нетерпеливо пробормотала она — то ли себе, то ли Тоби.

Может, она хотела, чтобы он ее утешил, но постеснялась попросить?

Или хочет дать ему понять, что как мужчина он ее не интересует?

Или, может, ей на миг показалось, будто рядом с ней сидит не Тоби, а ее нынешний или прошлый возлюбленный? Сейчас Тоби, усердно работавшему за столом в своем новом кабинете, этот вариант казался наиболее вероятным. Вдруг из кармана пиджака донеслось сиплое жужжание — на серебристый “одноразовый” мобильник пришло сообщение.

Пиджак в этот момент был не на Тоби — он повесил его на спинку стула. Так что Тоби, развернувшись, принялся энергично шарить по карманам пиджака — куда энергичнее, чем стал бы делать, если бы знал, что в этот момент на него смотрит Хиллари, его незаменимая помощница, которая пришла к нему за советом. Уже обнаружив ее присутствие, Тоби все-таки продолжил свои поиски и наконец выудил телефон. Он улыбнулся помощнице, как бы прося прощения за проволочку, и, найдя папку с сообщениями на непривычном телефоне, все с той же улыбкой прочел смс: “Папа написал маме безумное письмо и едет на поезде в Лондон”.

Приемная министерства иностранных дел представляла собой темную комнатку без окон, заставленную обитыми колючей тканью стульями и стеклянными столами, заваленными нечитабельными журналами про достижения британской промышленности. Около входа отирался крупный чернокожий мужчина в коричневой форме с желтыми эполетами; за стойкой сидела секретарша в такой же форме — азиатка с непроницаемым выражением лица. Вместе с Китом в приемной маялись две возмущенные пожилые дамы, пришедшие жаловаться на неподобающую работу британского консульства в Неаполе, и бородатый прелат-грек. То, что его, бывшего высокопоставленного сотрудника министерства — из руководителей, между прочим, — заставили ждать в этой приемной, было совершенно возмутительно, и Кит решил, что в будущем, когда представится удобный момент, обязательно пропесочит работников министерства за такое отношение. Но пока буянить не стоит. Еще подъезжая к Паддингтону, он поклялся самому себе оставаться хладнокровным и невозмутимым и твердо идти к своей цели, игнорируя всевозможные препоны, если таковые возникнут на его пути.

— Моя фамилия Пробин, — жизнерадостно сообщил он охранникам у въездных ворот, на всякий случай присовокупив к своим словам водительское удостоверение. — Сэр Кристофер Пробин, бывший высокий комиссар.

Интересно, можно меня до сих пор считать сотрудником министерства? Наверное, нет. Ну да и неважно. Как поживаете?

— Вы к кому? — буркнул охранник.

— К постоянному заместителю министра — кажется, сейчас его чаще называют исполнительным директором, — терпеливо ответил Кит, стараясь не показать, какое отвращение у него вызывает стремление министерства окорпоративиться. — Знаю, что я не по записи, а он человек занятой, но все же. У меня для него очень важный документ. Если заместитель не сможет меня принять, я готов поговорить с его секретарем. Это очень важный и конфиденциальный документ, — все так же бодро говорил Кит в отверстие в стене из пуленепробиваемого стекла, за которой вбивал в компьютер информацию мрачный парень в голубой рубашке с погонами.

— В министерстве меня все звали Китом, не Кристофером, — добавил Кит. — Кит Пробин. Вы уверены, что меня нет в списках персонала? Пробин, через “и”.

Даже после того, как его обыскали, а мобильный отняли и убрали в застекленный шкафчик, выдав в обмен номерок, Кит умудрился сохранить полное спокойствие.

— Вы тут все время работаете или и за другими госучреждениями приглядываете? — спросил он у охранников.

Они проигнорировали его вопрос. Но и это не обескуражило Кита. Даже когда они попытались наложить лапы на драгоценный черновик, он остался безукоризненно вежлив, но непреклонен.

— Нет, вы уж извините, но так не пойдет. У вас свои обязанности, а у меня мои. Я сюда приехал из Корнуолла, чтобы передать этот конверт из рук в руки, и именно так я и поступлю.

— Да мы просто хотели его рентгеном просветить, сэр, — сказал охранник, взглянув на своего коллегу.

Кит терпеливо ждал, пока они пропустят черновик сквозь свою адскую машину, и затем сразу же выхватил конверт из рук охранника.

— Значит, вы прямо-таки с самим исполнительным директором хотели поговорить, да, сэр? — спросил один из охранников явно сатирическим, по мнению Кита, тоном.

— Совершенно верно, — бесстрастно ответил Кит. — И все еще хочу. С самим директором. И если вы сообщите это наверх побыстрее, я буду крайне вам благодарен.

Один из охранников вышел из будки. Оставшийся улыбнулся Киту:

— Значит, на поезде приехали?

— Верно.

— Хорошо, наверно, прокатились?

— Благодарю вас, вполне.

— Вот, значит, как. А у меня жена родом из Лоствитьеля.

— Здорово. Настоящая корнуольская девчонка, получается. Вот ведь совпадение.

В этот момент вернулся первый охранник, но только для того, чтобы препроводить Кита в скучную комнату, где он сидел последние полчаса. Внутри Кит весь кипел, но со стороны этого было не заметить.

Вскоре его терпение было вознаграждено — к нему, улыбаясь во весь рот, спешил не кто иной, как Молли Крэнмур, его старая подруга из логистического отдела. На ее груди висел бейджик с именем, на шее — связка электронных ключей.

— Кит Пробин, какой чудный сюрприз! — протянув руки, приветствовала она.

— Молли, дорогая, вот уж кого я не думал тут увидеть! — в ответ воскликнул Кит. — Я-то думал, ты уже сто лет как на пенсии! Что ты тут делаешь, скажи, пожалуйста?

— Занимаюсь выпускниками, милый, — довольным голосом ответила Молли. — Всякими нашими старичками и старушками, которые обращаются за помощью или еще за чем. Ты, конечно, совсем другое дело — ты-то тут по работе, насколько я слышала. Ну так что, какое там у тебя дело? Ты вроде как хотел передать какую-то бумажку прямо нашему великому божеству в руки? К сожалению, не выйдет — он уехал в Африку на отдых, заслуженный, надо сказать. Очень жаль, между прочим. Уверена, он ужасно огорчится, когда узнает, что в его отсутствие ты к нему приходил. А что у тебя к нему за дело?

— Боюсь, Молли, что я даже тебе не могу сказать, в чем дело.

— Так давай я отнесу твои документы в его кабинет и всучу какой-нибудь мелкой сошке из его подчиненных? А? Не пойдет? Даже если я поклянусь, что глаз с твоих бумажек не спущу? Все равно нет? Ох, — вздохнула Молли, пока Кит продолжал качать головой. — Ну а как твое дело называется? Может, у него есть какое-нибудь кодовое название, которое заставит наших местных чиновничков шевелиться да бегать? Кит задумался. Кодовое название предназначено для чего? Чтобы кодировать, шифровать, скрывать суть. Но что, если нужно скрывать и само кодовое название? Тогда для кодовых названий придумывали бы другие кодовые названия, и так до бесконечности. Мысль о том, чтобы произнести вслух “Операция «Дикая природа»” перед греком-прелатом и двумя истеричными дамами, была для Кита совершенно невыносима.

— Лучше передай этим чиновникам, что мне нужно поговорить с наиболее высокопоставленным из ответственных лиц, — сказал он наконец Молли, крепко прижав конверт к груди.

Ну что же, хоть какой-то прогресс.

Тоби тем временем укрылся в умиротворяющей тиши парка Сейнт-Джеймс. Прижав к уху серебристый мобильник, он устроился под тем же платаном, в тени которого три года назад взывал к Джайлзу Окли, жалуясь на то, что его бросила никогда не существовавшая в реальности Луиза. Теперь же Тоби слушал Эмили, чей голос был совершенно спокойный — как и у него самого.

— Как он оделся? — спросил Тоби.

— Выехал при полном параде — в черном костюме, самых хороших ботинках, любимом галстуке и плаще. И трость с собой не взял, что мама сочла дурным предзнаменованием.

— Кит не рассказал твоей матери о смерти Джеба?

— Нет, зато я рассказала. Она очень расстроена и напугана, но боится не за себя, а за Кита. Впрочем, мыслит она вполне трезво — уже звонила на вокзал Бодмина. Кит оставил машину на парковке перед вокзалом и купил пенсионерский билет первого класса с возвратом на сегодня. Поезд вовремя выехал из Бодмина и к Паддингтону прибыл тоже по графику. Еще мама звонила в папин клуб. Если папа вдруг там объявится, его попросят перезвонить ей. Но мне кажется, что это не лучший вариант. Пусть уж сами ей позвонят, если он туда придет. Как бы то ни было, мама сказала, что еще позвонит туда и если что — сразу свяжется со мной.

— Но с тех пор, как Кит уехал, о нем никто не слышал?

— Нет, и на мобильный он тоже не отвечает.

— А раньше с ним такое бывало?

— Чтобы он отказывался с нами разговаривать и удирал?

— Чтобы закатывал истерику, резко куда-нибудь подрывался и уезжал, никому не говоря ни слова?

— Когда мой обожаемый бывший свалил от меня с новой подружкой и половиной закладной по дому, папа поехал осаждать его квартиру.

— И что он с ними потом сделал?

— Ничего — он дверью ошибся.

Возвращаться в офис Тоби не стал и с мрачным предчувствием посмотрел на большие арочные окна министерства. Влившись в толпу угрюмых чиновников в черных костюмах, которые поднимались и спускались по ступеням Клайв-Хауза, Тоби вдруг почувствовал, что его охватила такая же нервная тошнота, как и тем прекрасным весенним утром три года назад, когда он приехал на работу, чтобы подготовить все для противозаконной записи на диктофон.

У входных ворот Тоби решил рискнуть:

— Скажите, пожалуйста, — обратился он к охраннику, показывая пропуск, — к вам сегодня не заглядывал бывший сотрудник министерства сэр Кристофер Пробин? Пробин, через “и”, — добавил он.

Охранник защелкал клавишами компьютера.

— Нет, у нас такого не было. Может, через другой вход пошел? А ему назначено?

— Не знаю, — ответил Тоби и, вернувшись к себе в кабинет, вновь принялся раздумывать над линией поведения министерства в Ливии.

— Сэр Кристофер?

— Он самый.

— Я — Асиф Ланкастер из департамента исполнительного директора. Чем могу вам помочь, сэр?

Ланкастер был чернокожим, говорил с манчестерским акцентом и выглядел лет на восемнадцать — впрочем, так Кит думал чуть ли не про всех подряд. Тем не менее он сразу проникся к пареньку симпатией — если уж министерство открыло свои двери таким вот ланкастерам, подумал он, то и от него не отмахнутся, когда он будет говорить неприятную правду об операции “Дикая природа” и ее последствиях.

Вдвоем они дошли до конференц-зала. Удобные кресла, длинный стол. На стенах — акварели с видами Озерного края. Ланкастер жестом предложил Киту присесть.

— Послушайте, я еще хотел задать вам один вопрос, — начал Кит, которому не очень-то хотелось расставаться с документом. — Вы и ваши подчиненные не имеете отношения к операции “Дикая природа”?

Ланкастер взглянул на него, на конверт и позволил себе натянуто улыбнуться.

— Могу с уверенностью заявить, что не имеем, — ответил он и, осторожно забрав из рук Кита конверт, исчез в соседней комнате.

Судя по золотым часам от Картье, подаренным Сюзанной на двадцатипятилетие их свадьбы, прошло уже полтора часа с тех пор, как Ланкастер, распахнув дверь, завел в соседнюю комнатку обещанного Киту старшего юрисконсульта с помощником. За это время Ланкастер навестил Кита четыре раза: предложил ему кофе, затем принес его и еще дважды заглядывал заверить, что Лайонел внимательно читает документ и придет сюда, “как только они с Францес вникнут во все детали дела”.

— Лайонел? — спросил тогда Кит.

— Заместитель старшего юрисконсульта. Он половину недели работает в канцелярии, а половину — у нас. Сказал, что был помощником атташе по правовым вопросам в Париже, когда вы там служили торговым советником.

— Лайонел, значит, — довольно хмыкнул Кит.

Лайонел запомнился ему достойным, чуть косноязычным юношей, белокурым и веснушчатым. Он еще отличался тем, что считал делом чести приглашать на танцах самых некрасивых дам.

— А Францес…? — с надеждой спросил Кит.

— Францес — наш новый ответственный директор по безопасности. Она одна из подчиненных исполнительного директора. К сожалению, тоже адвокат, — улыбнулся Ланкастер. — Раньше у нее была частная практика, но как только появилась возможность перейти на госслужбу, она с радостью ею воспользовалась.

Теперь Кит был благодарен Ланкастеру за такую информацию — ведь если бы не молодой человек, он бы в жизни не догадался, что Францес вообще способна чему-либо радоваться. Вид у женщины, сидевшей сейчас напротив Кита, был погребально-угрюмый: этому способствовал и черный деловой костюм, и коротко подстриженные волосы, и манера никогда не смотреть никому в глаза.

Лайонел же, несмотря на прошедшие с их последней встречи двадцать лет, совершенно не изменился и был все таким же чопорным занудой. Конечно, веснушки сменились пигментными пятнами, а белокурые волосы поседели, но улыбка у него была все такой же безупречной, а рукопожатие — крепким. Киту помнилось, что раньше Лайонел курил трубку — наверное, бросил.

— Кит, рад вас видеть! — воскликнул Лайонел, подойдя к Киту куда ближе, чем тому хотелось бы, чтобы пожать ему руку. — Ну, как живется на заслуженной пенсии? Если бы вы знали, как я о пенсии мечтаю! Наслышан, кстати, о вашем чудном вояже на Карибы, — подмигнул Лайонел и, понизив голос, спросил: — Ну а Сюзанна как? Справляется со своей проблемой?

— Да, спасибо, уже гораздо лучше, прямо-таки намного лучше, — ответил Кит и поспешно, словно это только что пришло ему в голову, добавил: — Честно говоря, мы так долго этого ждали, Лайонел. Но все же преодолели это суровое испытание. Конечно, Сьюки гораздо тяжелее пришлось, это же она болела.

— Да-да, мы все прекрасно об этом знаем и оттого чрезвычайно тебе благодарны за этот документ — такой полезный, такой своевременный! — и за то, что ты доставил его нам, не принявшись, так сказать, раскачивать лодку, — усаживаясь, заявил уже ничуть не косноязычный Лайонел. — Правда ведь, Францес? Разумеется, — открыв папку, он вытащил копию отчета Кита, — мы были просто потрясены. Мы так вам сочувствуем! Через что вам пришлось пройти! Бедная Сюзанна, это просто безобразие. Францес, я ведь говорю от лица нас обоих, верно?

Но если Францес и была с ним согласна, она это никак не продемонстрировала. Она сидела, уткнувшись в копию отчета Кита. Он даже подумал, что она решила выучить текст наизусть.

— Сэр Кристофер, Сюзанна подписывала когда-нибудь акт? — спросила вдруг Францес, не поднимая головы.

— Какой еще акт? — Киту, наверное, впервые в жизни не понравилось, что его назвали “сэром”. — О чем вы говорите?

— Акт о неразглашении, — не отрываясь от отчета, ответила Францес. — И дополнительное соглашение условий и положений к нему. — И, не дожидаясь ответа, она обратилась к Лайонелу: — Вы не помните, в его время супруги и партнеры должны были подписывать акт? Или это уже позже ввели? Я что-то не помню.

— Хм, честно говоря, я как-то тоже не уверен, — ответил Лайонел. — Кит, а вы как думаете?

— Понятия не имею, — буркнул Кит. — Никогда не видел, чтобы она подписывала какие-то акты или еще что. И уж точно она мне никогда не говорила о том, чтобы ей предлагали такое на подпись. — Терпение Кита оказалось вовсе не безграничным, и с трудом сдерживаемая ярость наконец начала просачиваться наружу: — Какая к чертям разница, что она подписывала или не подписывала? Не моя вина, что она оказалась в курсе событий. Да и не ее тоже. Она в отчаянии, как и я сам. Ей нужны ответы. Нам всем нужны.

— Нам? — переспросила Францес, повернув-таки к нему мертвенно-бледное лицо. — Кто это такие “мы”? Вас что, много? Вы хотите сказать, что о содержимом этого документа знает кто-то еще?

— Если и знает, то я тут ни при чем, — зло ответил Кит и повернулся к Лайонелу за поддержкой. — И Джеб ни при чем. Он не был болтуном и знал, чего делать нельзя. Он ведь не пошел к журналистам, не стал трезвонить об этом всем знакомым. Нет, он доверил информацию только узкому кругу причастных к этому лиц. Написал своему члену парламента, своему начальству — подозреваю, что и вам тоже, — недобро бросил он.

— Это, конечно, ужасно несправедливо и вообще чудовищно, — согласился Лайонел, осторожно, почти нежно, касаясь ладонью кудрявых седых волос. — Могу лишь признать, что за последние годы мы чего только не делали, пытаясь докопаться до сути этого очень запутанного, крайне противоречивого и сложного эпизода, — мы ведь можем так сказать, Францес?

– “Мы” это кто? — хмуро поинтересовался Кит. Его вопрос оставили без внимания.

— И надо сказать, что все подошли к этому делу с большой осознанностью. Нам все помогали, не правда ли, Францес? — продолжил Лайонел, поглаживая теперь уже нижнюю губу. — Даже американцы! А они ведь очень напрягаются, когда речь заходит о таких вещах. Разумеется, никакого официального мнения на этот счет у них не было — да и неофициального тоже. Они предельно ясно дали понять, что не позволят распространять слухи, будто Управление было замешано в подготовке и проведении подобной операции. Мы, разумеется, крайне благодарны им за помощь, верно, Францес? Конечно, мы провели расследование, — продолжил он, обращаясь к Киту. — Внутреннее, само собой, но от этого не менее тщательное. И в результате бедняга Фергус Квинн был вынужден уйти в отставку — шаг в то время очень уместный и достойный. Думаю, Францес со мной согласится, да? Но вот в наши дни таких достойных людей уже не найти. Вы только подумайте да прикиньте, сколько на свете политиков, которые, по совести, должны были бы уйти в отставку, а вместо этого спокойненько сидят на своих постах по сей день? Да Фергус на их фоне выглядит просто героем! Францес, ты что-то хотела добавить?

— Я вот чего не понимаю, сэр Кристофер, — заговорила Францес. — Зачем вы писали этот отчет? Чтобы обвинить кого-то? Или просто записывали свои показания? А может, это всего лишь запись с чьих-то слов, которые вы приняли на веру и зафиксировали без каких бы то ни было для себя обязательств?

— Мой отчет — ровно то, чем он кажется! — взорвался взбешенный донельзя Кит. — Операция “Дикая природа” завершилась полнейшим провалом. Абсолютным! Разведчики, заварившие всю эту кашу, оказались жутко некомпетентными, двух невинных людей попросту застрелили и целых три года тщательно заметали следы — на всех уровнях, включая, как я подозреваю, и вашу организацию! А единственный человек, готовый дать свидетельские показания, вдруг очень вовремя умер, да при весьма подозрительных обстоятельствах. Очень подозрительных! — рявкнул он.

— Ну, давайте остановимся на том, что этот документ — добровольно предоставленный свидетельский отчет, — подсказал Лайонел Францес.

Но она не собиралась сдавать позиции:

— Скажите, сэр Кристофер, будет ли преувеличением сказать, что все ваше обвинение против мистера Криспина и других персон зиждется исключительно на вашем разговоре с Джебом Оуэнсом, который имел место в клубе между одиннадцатью вечера и пятью утра? Я пока не беру во внимание так называемую квитанцию, которую Джеб передал вашей супруге и которую вы, как я вижу, подшили к делу как некое дополнение.

Какое-то мгновение ошарашенный Кит даже не мог открыть рот.

— А мои показания, черт вас побери? Я был там, помните? На том самом холме, в Гибралтаре! Служил ушами и глазами для министра, который нуждался в моих сведениях, каковые я ему и предоставил. И только не говорите, что все разговоры во время той операции не записывались. “Нам не имеет смысла идти в наступление”, — сказал я тогда громко и отчетливо. И Джеб согласился со мной, все они согласились — и Коротышка, и другие ребята. Но им приказали спуститься и войти в дома, и они подчинились. И не потому что они какие-нибудь тупые бараны, а потому что именно так поступают хорошие солдаты — они выполняют приказы. Какими бы глупыми приказы ни были, как в нашем случае. Не глупыми даже, кретинскими. Никакой логики в том приказе не прослеживалось, но что поделать? Приказ есть приказ, — добавил Кит.

Францес тем временем принялась изучать следующую страницу отчета.

— Но вы ведь не будете спорить, что абсолютно все, что вы видели и слышали в Гибралтаре, полностью укладывалось в картину произошедшего, данную вам впоследствии лицами, которые отвечали за планировку операции и могли оценить ее результаты? И вы, очевидно, в число этих лиц не входили, верно? Вы понятия не имели, чем кончилась операция. Вы просто поверили на слово другим людям — сперва тем, кто готовил операцию, затем Джебу Оуэнсу. И ему вы поверили не из-за того, что он предоставил вам какие-то доказательства или улики, а просто потому, что вы предпочли поверить ему. Я не права? — спросила она и, не дав Киту возможности ответить, тут же продолжила: — И еще. Будьте добры, скажите, сколько вы выпили перед тем, как подняться к себе в номер тем вечером?

Сбитый с толку Кит растерянно заморгал, словно человек, который вдруг обнаружил, что не понимает, где он.

— Немного, — наконец ответил он. — Да и то скоро выветрилось. Я нередко выпиваю. Когда переживаешь такой шок, трезвеешь крайне быстро.

— Вы в ту ночь спали?

— Где?

— В вашем номере в клубе. Той ночью. Или тем утром, если желаете. Так спали или нет?

— Когда я, по-вашему, мог спать? Мы же все время говорили!

— В вашем отчете указано, что Джеб покинул вас с рассветом — каким-то непостижимым образом исчез из клуба, просто-таки испарился. После этого чудесного исчезновения вы вернулись в постель?

— Во-первых, я в постель и не ложился, так что вернуться туда никак не мог. А во-вторых, ничего чудесного в исчезновении Джеба не было. Он был профессионалом, мастером своего дела и знал всякие хитрые трюки и штучки.

— А когда вы проснулись — о чудо! — он уже исчез, верно?

— Да он ушел еще до того, как я лег в постель, я же вам говорил! И никакого чуда, откуда вы вообще это взяли? Он ушел, как настоящий шпион, потому что знал, как это правильно делается! Джеб был прекрасным шпионом, — добавил Кит, высказывая новую для себя мысль.

Вмешался Лайонел — как всегда, безукоризненно вежливый:

— Кит, скажите мне прямо, по-мужски, сколько вы тогда с Джебом выпили? Ну хотя бы примерно. Понятно, что все переоценивают свои способности поглощать алкоголь, но тут нам нужно знать, как все было на самом деле.

— Мы пили теплое пиво, — довольно презрительно бросил Кит. — Джеб сделал один глоток и больше к пиву не прикасался. Довольны?

— Но ведь, — продолжил Лайонел, внимательно изучая покрытые рыжими волосками пальцы, — пока вы дошли до сути дела, выпито было уже пинты две пива, верно? А Джеб, как вы утверждаете, не пьет — вернее, не пил, бедняга, — значит, большую часть выпили вы. Верно?

— Возможно.

Францес опять принялась говорить, уткнувшись в бумаги:

— Значит, к немалому количеству выпитого во время и после ужина вы добавили еще две пинты пива, не говоря уж о двух двойных порциях восемнадцатилетнего виски “Макеллен”, которые вы потребили с Криспином в “Конноте” еще до того, как доехали до клуба. В общем и целом где-то восемнадцать-двадцать единиц. Достойно упоминания и то, что, обратившись ночью к портье, вы упомянули только об одном бокале для пива. Таким образом, можно предположить, что пиво и закуски вы заказывали для себя. Одного.

— Вы что, вынюхивали что-то в моем клубе? Это возмутительно! Разумеется, я взял только один бокал для пива! Неужели вы думаете, я горел желанием сообщить портье, что у меня в комнате мужчина? Вы с кем там говорили? С секретарем? О Господи, — возмущенно фыркнул Кит, глядя на Лайонела, который, впрочем, вновь вернулся к поглаживанию своей шевелюры и не обращал на него внимания.

— Также, — продолжила Францес, — мы располагаем достоверными сведениями о том, что никому, даже самому распрекрасному шпиону, не удалось бы проникнуть на территорию вашего клуба — ни через служебную лестницу сзади, ни через главный вход, которые находятся под постоянным наблюдением как персонала, так и видеокамер. Помимо этого, могу добавить, что все сотрудники клуба проверялись полицией и те сочли, что они вполне достойны доверия.

Кит задыхался и бурлил от ярости, пытаясь найти хоть каплю, хоть крошечное зернышко здравого смысла во всей беседе:

— Послушайте, вы оба! Не меня надо прессовать, а Криспина! Или Эллиота! Свяжитесь опять с американцами, найдите эту фальшивую докторшу, которая убеждала меня, что Джеб сошел с ума, когда он уже был мертв, — запнувшись, Кит сглотнул слюну и вздохнул. — И найдите Квинна, где бы он ни был. Заставьте его рассказать, что на самом деле произошло тогда возле тех домов. — Кит уже было закончил, но неожиданно для самого себя продолжил: — И проведите нормальное официальное расследование! Узнайте, кем были эта несчастная убитая и ее ребенок, и возместите моральный ущерб их родным. А после этого узнайте, кто убил Джеба всего за день до того, как он собирался подписать мой отчет и составить свой. — И довольно нелогично добавил: — И, ради всего святого, не верьте этому шарлатану Криспину. Этот человек — прирожденный лгун.

Лайнел наконец перестал оглаживать свои седые волосы:

— Да-да, Кит, конечно. Только я не стал бы поднимать такой шум. Если ситуация обострится, вы окажетесь в очень незавидной позиции. Официальное открытое расследование, о котором вы так мечтаете и которое может начаться после опубликования вашего доклада, — мы с Францес о таком и мечтать не смеем. Все, что имеет хоть малейшее отношение к вопросам национальной безопасности, — секретные операции, удачные и не очень, экстраординарные выдачи преступников, запланированные или нет, всякие методы ведения допроса, и наши, и — чаще — американские, — все это сразу же отправляется в папочку с грифом “Государственная тайна”. Боюсь, и свидетельские показания оказываются там же, — сказал Лайонел и кивнул Францес, которая выпрямилась, положила ладони на раскрытую папку на столе, словно собираясь устроить сеанс левитации, и подхватила:

— Я считаю себя обязанной дать вам совет, сэр Кристофер, — объявила она. — Вы находитесь в очень уязвимой позиции. Да, все в курсе, что вы приняли участие в одной сверхсекретной операции. Авторы этой операции живут в разных уголках планеты. Отчетность — кроме вашего доклада — представляет собой крайне фрагментарное чтиво. В нескольких документах, которые доступны нам, не упоминаются имена участников операции, за исключением одного — вашего. Это значит, что в случае проведения официального расследования вы станете единственным представителем британского правительства, замешанным в этом деле, и единственным, на кого возложат ответственность за все произошедшее. Лайонел? — повернувшись к коллеге, произнесла Францес.

— Да, Кит, боюсь, вот такие у нас плохие новости. А хорошие, к сожалению, не так-то легко найти. С тех пор как вы ушли на пенсию, у нас ввели новые правила, касающиеся таких вот деликатных, неординарных операций. Некоторые уже действуют, остальные скоро войдут в силу. И, к нашему большому сожалению, операция “Дикая природа” подпадает под очень многие из этих правил. Что, в свою очередь, приведет к тому, что любое расследование будет проводиться за плотно закрытыми дверями кабинетов. Если вдруг вы решите подать иск — на что вы имеете полное право, — учитывайте, что слушания будут проводиться группой тщательно отобранных и одобренных юристов. Некоторые из них будут изо всех сил стараться защитить вас, а некоторые — обвинить. А вас — истца — боюсь, даже не допустят в суд. Вы не будете присутствовать, когда правительственные юристы станут представлять это дело судье. И ваших адвокатов там тоже не будет, как и вообще любых ваших сторонников. Ну а по тем самым правилам, которые сейчас находятся на стадии обсуждения, даже сам факт слушания должен храниться в строжайшем секрете. Как, разумеется, и решение суда.

Печально улыбнувшись, словно пытаясь предупредить Кита о том, что этим плохие вести не ограничиваются, Лайонел вновь пригладил волосы и продолжил:

— И, как совершенно верно заметила Францес, если против вас выдвинут обвинение, процесс будет проходить в полной тайне до самого последнего момента, когда огласят приговор. Честно говоря, это абсолютно чудовищно, — сочувственно улыбнулся Лайонел, хотя не очень понятно, относилась эта улыбка к обвиняемому или закону в целом. — Только представьте, Сюзанна, возможно, даже знать не будет, что против вас идет процесс, если, конечно, предположить, что такое вообще возможно. Или узнает, что вас объявили виновным, в самый последний момент — опять-таки, если такое произойдет. Конечно, там будет что-то вроде жюри присяжных — аккуратно отобранных секретными службами, разумеется, что сильно влияет на исход дела. А вам будет позволено, хоть и весьма мельком, изучить доказательства, свидетельствующие против вас. Впрочем, делиться своими впечатлениями и мыслями с близкими и родными вы не будете иметь права. Да и огласка сама по себе ничем не поможет, тем более что это крайне рисковое дело, вы уж простите за резкость. Кит, поверьте, я не просто так, для галочки, вас запугиваю. Мне кажется, мы с Францес оба чувствуем, что несем за вас ответственность. Правда ведь, Францес?

— Он умер, — прошептал невпопад Кит и, побоявшись, что его не расслышали, повторил чуть громче: — Джеб умер.

— Как это ни прискорбно, да, умер, — впервые за весь разговор согласилась с ним Францес. — Хотя, возможно, и не так, как думаете вы. Нездоровый солдат застрелился из собственного оружия. К сожалению, с каждым годом таких случаев все больше и больше. У полиции его смерть не вызвала никаких вопросов, а кто мы такие, чтобы подвергать сомнению выводы полицейских? Ну а пока мы сохраним ваш отчет и будем надеяться, что его никогда не используют против вас. Думаю, вы разделяете эту нашу надежду.

Спустившись по парадной большой лестнице, Кит закрутил головой — забыл, куда идти. К счастью, Ланкастер пришел ему на помощь и проводил до входных ворот.

— Так как, вы говорите, вас зовут, мой дорогой друг? — спросил Кит, пожимая на прощанье молодому человеку руку.

— Ланкастер, сэр.

— Вы были очень любезны, благодарю вас, — сказал ему Кит.

Весть о том, что Кита Пробина видели в курительной комнате его клуба на улице Пэлл-Мэлл, появилась на экране черного “одноразового” телефона Тоби, когда тот усаживался за длинный стол в конференц-зале на третьем этаже, чтобы принять участие в обсуждении вопроса, имеет ли смысл начинать переговоры с ливийской повстанческой группировкой. Сообщение пришло от Эмили, которой новости сообщила ее мать.

Тоби пробормотал какие-то невнятные извинения, встал со стула и ретировался из зала. Он и сам не помнил, как это произошло, — в памяти отложилось только то, как он вытащил на глазах у всего честного народа серебристый телефон (другого выбора не было) и, прочитав сообщение, воскликнул что-то вроде: “О Господи, какой ужас!” — объяснив присутствующим, что умер один из его знакомых. Наверное, на его неблагоразумное поведение повлияло то, что смерть Джеба все никак не выходила у него из головы.

Следующий кадр: Тоби бегом спускается по лестнице, миновав целую китайскую делегацию, прибывшую с визитом. Все так же торопясь, он преодолевает около километра от министерства до Пэлл-Мэлл, по пути беспрерывно разговаривая с Эмили, которая сбежала с очередной вечерней операции и собиралась ехать на метро к парку Сейнт-Джеймс. Прежде чем спуститься в метро, она успела сообщить Тоби, что секретарь клуба сдержал обещание, данное Сюзанне, и связался с ней, как только Кит появился в клубе. Правда, сделал он это весьма своеобразно.

— Мама говорит, он так рассказывал о папе, словно тот — закоренелый преступник в бегах. Оказывается, в клуб уже заходили копы, расспрашивали всех о папе. Утверждали, что это просто “усиленная проверка”. Спрашивали, сколько он в тот вечер выпил и замечали ли у него в номере мужчин раньше. Представляешь? И не подкупал ли он ночного портье, чтобы тот принес им еду и напитки. Бред какой-то, честно говоря.

Тоби, прижимая серебристый мобильник к уху, пыхтя и задыхаясь, добрался наконец до места. Там он занял оговоренную позицию — остановился у каменной лестницы, ведущей к входной двери клуба. И тут он увидел Эмили. Она бежала, даже не бежала — летела, словно прекрасная вольная птица. Волосы черной лентой развевались по ветру на фоне серо-сизого неба, дождевик вздымался бурной волной.

Вместе они поднялись по лестнице. Тоби шел впереди. В фойе клуба было темно и пахло капустой, а секретарь оказался высоким и иссушенным старичком.

— Ваш отец переместился в длинную библиотеку, — уныло сообщил он Эмили гнусавым голосом. — Боюсь, дамам туда вход воспрещен. Вы можете спуститься, но только после половины седьмого, — добавил он. — Вы же, — обратился он к Тоби, оглядев его с ног до головы и отметив галстук и деловой костюм, — можете пройти, если, конечно, вы являетесь гостем сэра Пробина. Он ведь подтвердит, что вы его знакомый?

Не обращая на него внимания, Тоби повернулся к Эмили:

— Слушай, тебе тут торчать смысла нет. Может, поймаешь такси и посидишь там, пока мы с ним не выйдем?

Внизу за плохо освещенными столиками в окружении шкафов с древними книгами пили и переговаривались седеющие джентльмены. А за ними, в нише, заставленной мраморными бюстами, сидел в одиночестве Кит. Он неровно, прерывисто дышал, и его плечи подрагивали.

— Это Белл, — сказал ему прямо в ухо Тоби.

— Не знал, что вы член этого клуба, — ответил Кит, не поднимая головы.

— Я и не член. Я тут в качестве вашего гостя, так что будьте добры, угостите меня стаканчиком. Можно рюмку водки, если вы не против. Большую, — сообщил Тоби подошедшему официанту. — За счет сэра Кристофера. И добавьте тоник, лед и лимон, — сказал он и уселся рядом с Китом. — С кем вы разговаривали в министерстве?

— Не ваше собачье дело.

— Я бы не был в этом столь уверен. Как я понимаю, вы там совершили демарш?

Кит сидел, опустив голову.

— Демарш, черт бы всех побрал, — сделав большой глоток виски, пробормотал он.

— Вы показали им отчет. Тот самый, что набросали перед приездом Джеба.

Официант с непревзойденным проворством поставил перед Тоби водку вместе со счетом и шариковой ручкой для Кита.

— Подойдите через минуту, — резко сказал ему Тоби и подождал, пока официант не удалится. — Пожалуйста, ответьте мне на один вопрос. В этом вашем отчете встречалось — встречается — мое имя? Или, может, вы написали там о моей записи в кабинете Квинна? Или просто упомянули разок ответственного и порядочного секретаря господина бывшего министра? А, Кит?

Все так же, не поднимая головы, Кит отрицательно ею помотал.

— Значит, вы вообще никак про меня не упоминали? Правильно я понял? Или вы просто не хотите отвечать? Скажите, есть в вашем отчете имя Тоби Белла или нет? Возможно, мое имя мелькнуло в разговоре с ними? — В разговоре! — хохотнул вдруг Кит.

— Так что, говорили вы им обо мне или нет?

— Нет! Конечно, нет! Вы кем меня считаете, шпионом каким-нибудь? Или просто идиотом?

— Я вчера встречался с вдовой Джеба, она живет в Уэльсе. Мы с ней долго беседовали, и она сообщила мне крайне интересные сведения.

Кит наконец поднял голову, и Тоби к своему ужасу и смущению увидел, что веки у старика покраснели, а из глаз текут слезы.

— Вы видели Бриджит?

— Да, видел.

— Бедная девушка. Какая она из себя?

— Такая же боевитая и отважная, как и ее муж. Сын у них тоже хороший. Она дала мне телефон Коротышки, и я договорился с ним о встрече. Скажите-ка еще раз, пожалуйста, — вы точно обо мне не говорили? Я пойму, если вы все-таки им сказали. Мне просто нужно точно знать.

— Нет и еще раз нет. Господи, сколько раз вам нужно повторять?

Подписав счет, Кит, отказавшись от протянутой руки Тоби, с трудом поднялся на ноги. Они с Тоби оказались друг против друга.

— А какого черта вы к моей дочери прицепились? — спросил Кит.

— Почему прицепился? Мы вполне неплохо ладим.

— Ну и пускай. Только не поступайте с ней так же, как этот говнюк Бернард, ее бывший.

— Кстати, она сейчас нас ждет.

— Где?

Тоби вышел из библиотеки в фойе, ступая след в след за Китом и готовый в любую минуту его подхватить. Они прошествовали мимо секретаря, выбрались на крыльцо, спустились по лестнице и направились к такси. Эмили ждала не в машине, как велел ей Тоби, а на улице — не обращая внимания на дождь, она стояла возле распахнутой дверцы, придерживая ее для отца.

— Мы едем прямо к Паддингтонскому вокзалу, — объявила она, усадив отца в машину. — Но перед тем как сесть на ночной поезд, тебе надо плотно поесть. Тоби, а у тебя какие планы?

— У меня лекция в Чатем-Хаус[19], — ответил он. — Мне обязательно нужно там отметиться.

— Тогда созвонимся вечером?

— Конечно, обменяемся новостями. Отличная идея, — согласился Тоби, краем глаза заметив, как озадаченно смотрит на них из глубин такси Кит.

Соврал ли он Эмили? Строго говоря, нет. В Чатем-Хаус действительно сегодня проводили лекцию, на которую он был приглашен. Но Тоби не собирался туда ехать — ведь у него в кармане пиджака рядом с увесистым серебристым телефоном лежало письмо на плотной бумаге из банка с цветистым названием, которое доставили сегодня курьером к главному входу министерства иностранных дел в три часа дня. В письме, набранном жирным шрифтом, сообщалось, что Тоби просят сегодня приехать в штаб-квартиру компании в Кэнэри-Уорф[20]в любое время до полуночи.

Внизу послания стояла подпись: Дж. Окли, старший вице-президент.

Пронизывающий ветер, который долетал с Темзы, почти выветрил застарелую сигаретную вонь, висевшую под потолками псевдоримских галерей и въевшуюся в дверные порталы с орнаментом в духе эпохи нацизма. Под светом натриевых тюдоровских фонарей скользили, огибая друг друга, в каком-то непонятном танце бегуны в красных куртках, секретарши, с ног до головы затянутые в черное, и торопливые мужчины с порезами от бритв на лице и тоненькими портфелями. Все они напоминали Тоби шутов, странных лицедеев. Возле каждого освещенного небоскреба и на каждом углу стояли, набычившись, полицейские в дождевиках и внимательно оглядывали прохожих. Выбрав одного из них, Тоби показал ему письмо и попросил указать дорогу.

— Хм, наверное, это где-то на Канада-сквер. Но я не уверен, я тут всего лишь год работаю, — ответил полицейский и расхохотался.

Тоби уже шел дальше по улице, а полицейский все смеялся.

Пройдя под пешеходным мостиком, Тоби направился в круглосуточный торговый центр, где можно было приобрести как золотые часы, так и икру или виллу на озере Комо в Италии. За прилавком парфюмерного магазина стояла красивая девушка с оголенными плечами, которая предложила Тоби понюхать ее — оценить прекрасный аромат духов.

— Вы, совершенно случайно, не знаете, как найти Атлантис-Хаус? — спросил у нее Тоби.

— Покупать будете? — мило улыбнувшись, спросила девушка, явно откуда-то из Польши родом.

На улице перед Тоби вырос очередной небоскреб, расцвеченный огнями. У входа — купол, поддерживаемый колоннами. На полу — расходящаяся лучами в стороны звезда, выложенная золотистой мозаикой. А вдоль по синему куполу — огромное название “Атлантис”. Отыскав посреди колонн вход — стеклянные двери с изображением дельфинов, при появлении Тоби скрипнувшие и разъехавшиеся в стороны, — он вошел внутрь.

Крупный белый мужчина за стойкой, вырубленной из цельного камня, протянул Тоби пластиковую карточку с его именем и хромированный зажим.

— Вам в центральный лифт. Кнопок нажимать никаких не надо. Хорошего вечера, мистер Белл.

— И вам того же, — ответил Тоби.

Лифт взлетел вверх, замер и наконец открылся, явив взору Тоби освещенный сиянием звезд амфитеатр с белоснежными арками и ангельскими созданиями из белого гипса. В центре прекрасного небесного свода свисали ленты подсвеченных ракушек. Из-под них и вышел, решительно чеканя шаг, мужчина. Впрочем, Тоби показалось, что он явился прямо из ракушки. Издалека он выглядел высоким, даже грозным, но это впечатление рассеялось, когда Джайлз Окли подошел ближе. Он являл собой воплощение корпоративного успеха — холодная жесткая улыбка, холеная, ухоженная кожа, идеальная стрижка потемневших вдруг волос и безукоризненно белые зубы.

— Тоби, дорогой мой, какой сюрприз! Ты очень вовремя, спасибо, что сразу же приехал. Я тронут, — приветствовал Джайлз.

— Рад вас видеть, Джайлз, — ответил ему Тоби.

В кабинете с мебелью из розового дерева работал кондиционер. Окон не было, свежего воздуха тоже, ни днем, ни ночью. Когда мы хоронили бабушку, сообщил Окли, именно тут все сидели и обсуждали похороны с гробовщиком. За столом из все того же розового дерева возвышался величественный трон. Чуть ниже, для обычных смертных — кофейный столик и два кожаных стула с деревянными подлокотниками. На столике — поднос из розового дерева с початой бутылкой выдержанного кальвадоса.

До сих пор Тоби с Джайлзом ни разу не посмотрели друг другу в глаза. Во время переговоров Джайлз предпочитал задерживать взгляд на чем угодно, только не на своем собеседнике.

— Ну, Тоби, как жизнь? — с улыбкой спросил Окли, наливая себе кальвадос, от которого Тоби любезно отказался.

— Хорошо, благодарю вас. А как поживает Гермиона?

— Ну а как великий роман? Уже написан, сверстан и готов к печати? — не обратив внимания на вопрос, продолжил Окли.

— Джайлз, зачем вы меня позвали?

— Затем же, зачем ты сюда приехал, — парировал Джайлз, чуть обиженный столь непристойно быстрым переходом к делу.

— Ну и что же это за повод?

— Одна тайная операция, которую три года назад вроде бы собирались провести, но, к счастью, так никогда и не провели. Пойдет тебе такой повод? — с напускным оживлением спросил Окли.

Прежде живой, похожий на гнома, теперь он как-то поник. Когда-то ярко блестевшие глаза потускнели, а веселые морщинки, окружавшие рот, теперь сбегали вниз, придавая лицу вечно обрюзгшее выражение.

— Вы про операцию “Дикая природа”? — уточнил Тоби.

— Если тебе угодно вдаваться в ненужные подробности, то да, ты прав.

— Так операцию “Дикая природа” провели вполне успешно — если не считать того, что в ходе нее убили пару невинных людей. И вы это знаете так же хорошо, как и я.

— То, что знаю я или ты, не имеет никакого значения. Вопрос в том, знает ли об этом остальной мир и должен ли знать. И каков же ответ? Это, конечно, должно быть и ребенку понятно, но все же я тебе растолкую: нет, знать об этом никто не должен, никогда и ни за что. В таких случаях время ничуть не лечит, и не стоит бередить эту рану. Ты только представь, на сколько децибел устроят шум разгневанные граждане, если узнают, как давно британское правительство отрицало всякую свою причастность к этой операции, — довольный столь цветистой метафорой, Джайлз невесело улыбнулся и откинулся на спинку кресла, очевидно дожидаясь аплодисментов. Так и не дождавшись оваций, он отпил немножко кальвадоса и беззаботно продолжил:

— Ты подумай, Тоби, толпа американских наемников, сдобренная кучкой переодетых британских спецназовцев, и всем им платят республиканцы-евангелисты. Ну а управляет всем этим сбродом, скорее всего, сомнительного вида оборонный подрядчик в сговоре с жалкой группкой неистовствующих неоконсерваторов из помирающей Новой Лейбористской партии. А что в итоге? Изуродованные трупы ни в чем не повинной мусульманки и ее крошечной дочери. Сложно представить, какой вой поднимется в наших СМИ! Ну а что касается нашего прекрасного Гибралтара с его многонациональным населением, то после такого скандала он еще лет сто будет ныть, чтобы мы отдали его обратно Испании. Если, кстати, еще не начал ныть.

— И что?

— Не понял?

— Так чего вы от меня хотите? Что мне, по-вашему, следует сделать?

Внезапно взгляд Окли, обычно ускользающий и долго ни на чем не задерживающийся, буквально впился в Тоби:

— Не сделать, мой дорогой, а напротив — тебе ничего не следует делать! Остановись сейчас же, пока не слишком поздно.

— Для чего не слишком поздно?

— Для твоей карьеры, для чего же еще? Прекрати эту свою фарисейскую гонку непонятно за чем — она тебя прикончит. Закрой эту страницу своей биографии и начни с чистого листа. Тебе все простят, поверь мне.

— Кто это сказал?

— Я.

— А еще кто? Джей Криспин? Или еще кто-то?

— Какая разница? Осведомленный консорциум ученых мужей и дам, радеющих за судьбы родины. Такой ответ тебя устроит? Не будь ребенком, Тоби.

— Кто убил Джеба Оуэнса?

— Убил? Никто. Он сам себя убил. Бедняга. Он ведь много лет страдал от психического расстройства. Он тебе этого не говорил? Или на такую правду ты предпочтешь закрыть глаза?

— Джеба Оуэнса убили.

— Глупости. Полнейшая чушь. С чего ты это взял? — Окли решительно выдвинул вперед подбородок, но голос его звучал уже не так уверенно, как раньше.

— Джеб Оуэнс якобы застрелился — выстрелил в голову из чужого пистолета, держа его не той рукой ровно за день намеченной встречи с Пробином. Накануне смерти он был полон энтузиазма и надеялся изменить свою жизнь к лучшему — даже позвонил в день убийства жене, с которой они расстались, и сказал, что у них снова все будет хорошо. Его убийца, кем бы он ни был, нанял какую-то посредственную актриску, чтобы та прикинулась врачом — который в реальности вообще-то мужчина, но она этого не знала, — и позвонила Пробину домой уже после смерти Джеба. Эта фальшивая докторша сообщила Пробину, что Джеб жив, но лежит в психиатрической клинике и ни с кем не хочет общаться.

— Кто рассказал тебе весь этот бред? — спросил Окли, в душе которого явно поселились сомнения.

— Смерть Джеба расследовали весьма дотошные полицейские в гражданском. Из Скотленд-Ярда. Благодаря этой их дотошности в процессе расследования не нашлось ни единой улики. Место преступления не осматривали криминалисты, про множество формальных процедур попросту забыли, а труп кремировали с поистине космической скоростью. И все, дело закрыто.

— Тоби.

— Что?

— Если все, что ты говоришь, правда, то я просто в шоке. Я этого не знал, клянусь тебе. Они сказали мне, что…

— Они? Да что это за “они”? И что эти они, черт побери, вам сказали? Что убийство Джеба прошло гладко и беспокоиться ни о чем не стоит?

— Я так понял, что Оуэнс застрелился. Что у него была депрессия или еще какое-то душевное расстройство, которое вошло в острую… Стой! Ты куда? Погоди!

Тоби уже стоял у двери.

— Вернись. Я настаиваю. Сядь, — казалось, голос Окли сейчас окончательно сорвется. — Возможно, меня ввели в заблуждение. Я не отрицаю такую возможность. Предположим, — только лишь предположим, — что ты говоришь правду и все так и было. Просто на минуточку. Расскажи мне, что тебе известно. Должны же быть аргументы и в пользу другой версии, верно? Они всегда есть. Жизнь вообще не черно-белая. Так что сядь, пожалуйста, обратно. Мы еще не закончили.

Под сверлящим взглядом Окли Тоби отошел от двери, но садиться не стал.

— Расскажи еще раз, — потребовал Окли, чей голос на мгновение обрел прежнюю властность. — Откуда у тебя все эти сведения? Наверняка, сплошные сплетни да слухи, да? Ну да неважно. Они его убили — те самые “они”, при упоминании которых ты так кипятишься. Предположим, это так. И что мы можем заключить из этого предположения? А мы можем заключить то, — с напором говорил Окли, — что пришло тебе время увести кавалерию с поля боя и временно отступить — подчеркиваю, временно, исключительно из тактических соображений. Дабы ослабить всеобщую напряженность. Эта передышка позволит обеим сторонам обдумать свои позиции и немножко успокоиться. Разумеется, это не значит, что ты сдаешься без боя — я в курсе, что тебя такой исход не устроит. Ты просто сэкономишь силы на будущее — когда у тебя появится больше власти, больше шансов на успех. А если начнешь продавливать это дело сейчас — останешься парией на всю свою жизнь. Ты, Тоби! Ты — пария. Разве это мыслимо? И тем не менее именно в такого изгоя ты превратишься, если разыграешь свои карты слишком рано. А ведь тебе судьбой предназначена совсем другая жизнь — я знаю это лучше других. Нашей стране нужны политики вроде тебя. Даже не просто нужны, а необходимы! Такие, как ты, — настоящие британцы, неиспорченные, в чем-то мечтатели, в чем-то наивные, но в то же время мыслящие трезво, крепко стоящие на земле. Я всем говорю: Белл — парень что надо. Мозги, душа, тело — полный комплект. Ты ведь даже не знаешь, что такое настоящая любовь. Не такая, как у меня. Ты — слепец. Невинный, но слепец. И всегда таким был. Я знал это и всегда понимал. И любил тебя за это. Думал, что однажды ты сам придешь ко мне. Но в глубине души знал, что этому никогда не бывать, — говорил Окли, обращаясь уже к совершенно пустой комнате.

Лежа в темноте на кровати, Тоби прислушивался к шуму ночных улиц и сжимал в руке серебристый телефон. Надо дождаться, пока она доберется до дома. Ночной поезд уходит с Паддингтона в 23:45. Сегодня он отправился без задержек. Такси она никогда не берет — старается не делать того, что не по карману бедноте вроде ее пациентов. Значит, надо бы подождать.

Но пальцы Тоби как-то сами собой нажали кнопку вызова.

— Как прошла лекция? — сонно спросила Эмили.

— Я туда не поехал.

— А куда тогда?

— Встретился с одним старым знакомым. Поболтали с ним кое о чем.

— О чем-то конкретном?

— Нет, просто так. Как твой отец?

— Передала его из рук в руки проводнику. А дома его на вокзале должна встретить мама.

Вдруг послышался какой-то шорох.

— Уходи, — сдавленно прошептала Эмили. — Это все кот, — объяснила она. — Каждый вечер забирается ко мне в постель, а я его гоняю. А ты что-то другое подумал?

— Нет, даже не посмел.

— Папа убежден, что у тебя на меня планы. Он прав?

— Возможно.

Долгая пауза.

— А что у нас завтра? — наконец прервала молчание Эмили.

— Четверг.

— У тебя завтра встреча, верно?

— Да.

— А я завтра веду прием где-то до двенадцати часов. Потом по вызовам еще надо будет съездить.

— Может, ты вечером свободна? — предположил Тоби.

— Может быть, — ответила Эмили и вновь затихла. — У тебя сегодня все нормально прошло?

— Как тебе сказать… Вроде да. Вот только я выяснил, что мой друг считал меня геем.

— А ты не гей?

— Нет. Вроде бы нет.

— А ты не поддался ему из вежливости?

— Насколько я помню, нет.

— Ну, значит, все в порядке? Нет?

Ты только не замолкай, взмолился мысленно Тоби. Не нужно никаких сокровенных разговоров, просто говори, о чем угодно! Говори со мной, пока я не забуду про Джайлза.

Он проснулся с тяжелой головой. Его обуревали самые противоречивые эмоции — какие-то он хотел прогнать прочь, а другие жаждал испытать вновь. Несмотря на поддержку Эмили, перед ним все время стояло мучимое душевной болью лицо Окли, а в ушах звучал его умоляющий голос.

Я — шлюха.

Я не знал.

Я знал, но все равно ему подыгрывал.

Я не знал, но должен был догадаться.

Все вокруг знали, кроме меня.

И самая тревожная, не отпускающая его ни на секунду мысль: как я мог быть таким идиотом после Гамбурга? Почему был уверен, что у всех свои потребности и нет ничего страшного в том, что в результате пострадал лишь один Джайлз?

И одновременно с этими размышлениями Тоби оценивал сведения, которые сообщил ему (или скрыл от него) Окли, и прикидывал, насколько он успел “засветиться” во время своих разъездов. Если Чарли Вилкинс или его друг в полиции — информаторы Окли, то, скорее всего, о поездке в Уэльс и встрече с Бриджит уже всем известно.

Но оставались еще фотографии. Их-то никто не видел. И о Коротышке тоже никто не знал. А его поездка в Корнуолл? Наверное, и о ней они уже знают. Даже не наверное, а наверняка — если вспомнить, какую бучу полицейские или прикинувшиеся ими неизвестные устроили в клубе Кита. Скорее всего, известно им и то, что Эмили приехала вызволять отца в сопровождении некоего друга семьи.

И что же из этого следует?

Из этого следует то, что изображать из себя при разговоре с Коротышкой уэльского журналиста и просить его о разоблачительном интервью — поступок не самый умный. А точнее — самоубийственно глупый.

Так почему же ему не плюнуть на все и не последовать совету Джайлза? Сделать вид, будто ничего этого и не было вовсе?

Или не выпендриваться, перестать мучиться вопросами, на которые не существует ответов, и поехать в Милл-Хилл на встречу с Коротышкой. Потому что ему позарез нужен живой свидетель, готовый говорить. Либо Коротышка согласится, и тогда они с Китом проделают то, что собирались сделать с Джебом, либо скажет “нет”, побежит к Криспину за похвалой, и тогда пиши пропало.

Но, что бы ни произошло в итоге, Тоби все-таки выйдет на поле боя и сразится наконец с врагом лицом к лицу.

Тоби позвонил своей помощнице Салли. Наткнулся на автоответчик, что даже неплохо. Заговорил героическим тоном борца с неизлечимой болезнью:

— Салли, это Тоби. Боюсь, у меня плохие вести — режется зуб мудрости. Через час иду к зубной фее на лечение, так что на утреннем совещании меня точно не будет. Может, попросишь Грегори, чтобы заменил меня на встрече НАТО? Извинись, пожалуйста, за меня перед всеми. Я еще позвоню, буду держать тебя в курсе событий. Еще раз извини.

Теперь предстояло решить еще одну проблему: что надеть? Как нарядился бы на его месте провинциальный журналист, собираясь на интервью в Лондон? В конце концов Тоби остановился на джинсах, кроссовках, легкой куртке. Он захватил с собой и записную книжку с шариковыми ручками, порадовавшись своей предусмотрительности.

Собирался он взять и телефон, но вовремя вспомнил, что на нем хранятся фотографии Джеба — которые принадлежали и Коротышке тоже.

Обойдусь и без телефона, решил Тоби.

Кафе-кондитерская “Золотой теленок” располагалось на середине улицы, зажатое между магазином халяльного мяса и лавкой кошерных деликатесов. На витринах, подсвеченных розовыми лампами, возвышались торты на дни рождения и свадьбы, окруженные россыпями меренг размером со страусиное яйцо. Внутри медный поручень отделял стойку кафе от столиков с посетителями. Разглядев все это с противоположной стороны улицы, Тоби свернул в переулок, чтобы закончить осмотр припаркованных поблизости машин и грузовиков и еще раз окинуть взором толпы прохожих, заполонившие тротуары.

Подойдя к кафе во второй раз, Тоби убедился, что не ошибся: внутри в это время и впрямь не было ни одного посетителя. Выбрав столик в углу, смотрящий прямо на входную дверь, — его преподаватели называли такие столики “местами для телохранителей”, — Тоби заказал себе капучино и принялся ждать.

Около прилавка, по другую сторону медного поручня, толпились посетители, набиравшие пластиковыми щипцами в картонные коробки пирожные и булочки. Но никто из них не соответствовал описанию Коротышки, мужчины ростом под два метра — которого Джеб лягнул под коленки и, пока тот падал, сломал ему нос.

Часы показывали уже десять минут двенадцатого. Он струсил, решил Тоби. Или они решили от него избавиться и теперь он сидит в грузовике с простреленной черепушкой и пистолетом не в той руке.

В окне показался крупный лысый мужчина с рябоватой кожей оливкового оттенка и маленькими круглыми глазками: сначала он смотрел на пироги и торты, выставленные в витрине, затем глянул на Тоби, потом вновь принялся изучать выпечку. Взгляд тяжелый, не моргающий. Накачанные плечи — видно, любит тягать железо. Модный темный костюм без галстука.

Наконец мужчина ушел. Может, он присматривался к нему? Или просто раздумывал, не полакомиться ли эклером, но потом решил, что фигура ему дороже?

И вдруг Коротышка совершенно неожиданно для Тоби материализовался прямо у него за столиком. Видимо, все это время он отирался в туалете позади кафе. Об этом Тоби не подумал, хотя надо было бы. Очевидно, что Коротышке-то эта мысль как раз пришла в голову.

Он казался выше своих двух метров роста, наверное, из-за того, что сидел выпрямившись, положив тяжелые крупные ладони на стол, сцепив пальцы. У него оказались сальные черные волосы, коротко стриженные по бокам и на макушке, высокие красивые скулы и всегда приподнятые, словно в улыбке, уголки губ. Смуглая кожа блестела, как будто он долго-долго тер ее щеткой. На переносице Тоби заметил небольшую впадинку — видимо, удар Джеба не прошел бесследно. Коротышка был одет в тщательно выглаженную голубую джинсовую рубашку с застегнутыми на пуговицы карманами — из одного виднелся краешек пачки сигарет, из другого торчал кончик расчески.

— Значит, вы Пит? — лениво выплевывая слова, спросил он.

— А вы — Коротышка. Могу я вас угостить? Чай, кофе?

Коротышка вскинул брови и медленно оглядел кафе. Интересно, он всегда так выпендривается? Или это просто сказывается сочетание жгучего нарциссизма и высокого роста?

Все еще размышляя на этим вопросом, Тоби заметил — или ему показалось? — в окне того же лысого толстяка, страдающего над эклером, который прошел мимо кафе с подозрительно беспечным видом.

— Я вам честно скажу, Пит, — начал Коротышка.

— Да?

— Мне тут что-то не нравится. Если честно, я бы предпочел место чуть поуединенней. Здесь слишком много народу.

— Как хотите, Коротышка, это вам решать.

— А вы, случайно, не намерены меня надуть? Может, у вас тут за углом уже фотограф с камерой притаился?

— Нет, Коротышка, я тут один, и с собой у меня никакой техники нет. Скажите, куда хотите пойти, туда и отправимся.

Над бровями Коротышки собрались бусинки пота. Он трясущейся рукой потянулся за пачкой сигарет в карман, но так ни одной и не достал.

Он что, только что завязал? Или просто вчера перебрал с выпивкой?

— У меня тут на углу мой новый грузовичок припаркован. “Ауди”. Я пораньше приехал на всякий случай. Может, отъедем отсюда куда-нибудь подальше, в парк, например? Где мы не будем так бросаться в глаза. А то я что-то нервничаю. Но готов выложить вам все, как есть, ради этой вашей газеты. “Аргус”, кажется?

— Верно.

— А это крупная газета или нет? Вы только в районе у себя выходите или по всей стране?

— Это местная газета, но у нас еще есть сайт, — ответил Тоби. — В целом у нас довольно много читателей.

— Ну вот и здорово, да? Значит, вы не против? — шмыгнув носом, спросил Коротышка.

— Не против чего?

— Уйти отсюда куда-нибудь?

— Разумеется, нет.

Тоби отправился к стойке заплатить за капучино. Коротышка встал за ним, как будто тоже в очередь. По его лицу ручьем струился пот.

Как только Тоби расплатился, Коротышка, обогнав его, уверенным шагом направился к выходу, размахивая длинными руками.

Когда Тоби вышел на улицу, Коротышка уже ждал снаружи, готовый провести его сквозь толпу торопливых прохожих. Взглянув налево, Тоби опять заметил лысого толстяка-сладкоежку. На этот раз он стоял спиной к нему и разговаривал с двумя мужчинами, тщательно отводящими глаза от Тоби.

Если Тоби и хотел броситься куда подальше, то сильнее всего именно сейчас. Вся его предыдущая подготовка, весь его опыт кричал ему: беги, это же классическая подстава! Доверься инстинктам и беги, потому что через какой-нибудь час-два ты наверняка обнаружишь себя прикованным к батарее и без ботинок.

Но желание во всем разобраться оказалось куда сильнее инстинкта самосохранения, и Тоби позволил Коротышке отвести себя за угол на улицу с односторонним движением, где и впрямь стоял блестящий голубой фургон “Ауди”. Сразу за ним был припаркован черный “Мерседес”.

Учителя Тоби сразу согласились бы, что это — еще один классический прием: одна машина для похищения человека и вторая для прикрытия. Ну а когда Коротышка в метре от машины нажал на брелок и открыл заднюю дверь “Ауди” вместо пассажирской, покрепче сжав локоть Тоби, а из-за угла появился тот самый толстяк с двумя мужиками, все сомнения окончательно развеялись.

Исключительно из самоуважения Тоби решил подать голос, хоть и без особого энтузиазма:

— Вы хотите, чтобы я сел сзади?

— Ну, у меня еще полчаса свободных осталось, верно? Жалко будет потратить их на дорогу. Так что давайте поговорим прямо тут. Хорошо?

Тоби все еще медлил, хотя, как всякий нормальный человек, намеревающийся поговорить со знакомым вдали от толпы, мог бы возмутиться, что его усаживают не на пассажирское сиденье.

Он все-таки забрался внутрь. Коротышка проследовал за ним, и в это же мгновение лысый толстяк проскользнул на место водителя и закрыл все четыре двери. В боковом зеркале отражались два дружка толстяка, которые устраивались поудобнее в “Мерседесе”.

Лысый не завел двигатель, но и к Тоби не повернулся, предпочитая поглядывать на него маленькими глазками в зеркало, пока Коротышка нарочито пристально смотрел в окно на прохожих.

Толстяк схватился за руль. Учитывая то, что двигатель не работал и машина стояла на месте, выглядело это странно. У него были сильные и ухоженные руки. Пальцы украшали перстни с драгоценными камнями. Как и Коротышка, он прямо сиял от чистоты. Губы казались в зеркале ярко-розовыми. Прежде чем заговорить, толстяк облизал их, и Тоби решил, что он нервничает, как и Коротышка.

— Сэр, я правильно понимаю, что мы имеем честь говорить с мистером Тоби Беллом из министерства иностранных дел? — спросил он с сильным южноафриканским акцентом.

— Имеете, — согласился Тоби.

— Сэр, меня зовут Эллиот. Я — коллега Коротышки. Сэр — или мне позволено называть вас по имени? — мне поручено передать вам искреннюю благодарность от мистера Джея Криспина, на которого мы имеем счастье работать. Он просил извиниться перед вами за любые неудобства, которые мы могли доставить вам в прошлом, и заверить вас в его добром к вам расположении. Он рекомендует вам откинуться на сиденье и насладиться поездкой и очень надеется, что, когда мы прибудем на место, вы выразите готовность к конструктивному и дружескому диалогу. Быть может, вы желаете лично побеседовать с самим мистером Криспином? — предложил он.

— Нет, Эллиот, благодарю вас. Могу и подождать, — так же вежливо ответил Тоби.

У него в голове зазвучал голос Окли, каким он был в тот вечер, когда они потягивали кальвадос после ужина: “Наполовину грек, наполовину албанец. Раньше называл себя Иглесиасом. Служил в южноафриканских спецслужбах, потом убил какого-то хмыря в баре в Йоханнесбурге и приехал в Европу “поправлять здоровье””. Вот, значит, этот самый Эллиот?

— Пассажир на борту, — буркнул Эллиот в микрофон и показал в боковое зеркало большой палец — так, чтобы увидели пассажиры черного “Мерседеса”.

— Бедный Джеб, да? — беспечно обратился к Коротышке Тоби, но тот лишь еще пристальнее начал рассматривать прохожих.

Беседу внезапно подхватил Эллиот.

— Мистер Белл, — заявил он, — у каждого человека в этом мире своя судьба. Каждому отведено свое время. Что суждено, то суждено, и переспорить судьбу невозможно. Вам удобно там сзади, сэр? А то мы, водители, частенько грешим тем, что пренебрегаем комфортом пассажиров.

— Не беспокойтесь, мне очень удобно, — ответил Тоби. — А вам, Коротышка?

Они ехали куда-то на юг. Тоби больше в разговоры не ввязывался, разумно решив, что лучше уж будет молчать, чем задавать действительно интересующие его вопросы вроде “А ты сам убил Джеба, Коротышка?” или “Скажите, Эллиот, а что именно вы сделали с трупами той женщины и ее дочери?”.

Миновав Фитцджон-авеню, они въехали на территорию шикарного района Сейнт-Джонс-Вуд. Может, именно этот “лес”[21]имел в виду Фергус Квинн во время того разговора с Криспином с украденной записи?

“…да-да, около четырех… Мне, честно говоря, лес нравится больше, там нас никто не заметит…”

Тоби увидел за окном армейские казармы, которые охраняли часовые с автоматами в британской форме. Затем мимо проплыло непонятное кирпичное здание с морскими пехотинцами уже в американской форме. Знак “тупик” у дороги. Виллы с зелеными крышами — миллионов по пять, а может, и дороже. Высокие каменные стены. Цветущие магнолии. Вишневые лепестки, ковром усыпающие дорогу, похожие на конфетти. Пара широко открытых зеленых ворот. А в боковом зеркале — черный “Мерседес”, идущий следом за фургоном.

Он не думал, что все вокруг будет таким белым. Сначала они проехали по гравийной подъездной дорожке, по краям выложенной белоснежными камушками, и остановились у невысокого белого дома, окруженного аккуратными лужайками. Белая веранда с колоннами казалась слишком большой для такого дома. С веток деревьев на них смотрели бесчисленные камеры. От дома отходили оранжереи из затемненного стекла. Мужчина в куртке и с галстуком придержал для них дверь машины. Коротышка с Эллиотом вылезли, а Тоби из вредности решил остаться внутри и дождаться персонального приглашения выйти. Правда, теперь он передумал и, выбравшись наружу, беспечно потянулся.

— Добро пожаловать в замок “Цитадель”, — поприветствовал его мужчина в галстуке, и сначала Тоби решил, что он шутит — пока не увидел возле входа металлический щит с изображением ладьи, увенчанной двумя перекрещенными мечами.

Все поднялись по ступеням наверх. Два охранника, состроив виноватые физиономии, обыскали Тоби, забрав шариковые ручки, записную книжку и наручные часы.

— Когда выйдете от Шефа, все ваши вещи будут дожидаться вас прямо здесь, — пообещали они, прогнав его через рамку металлоискателя.

Тоби решил поменять свой настрой — в конце концов, он тут не заключенный, он свободный человек, который просто идет по красивому коридору с испанской плиткой на полу и натюрмортами Джорджии О’Кифи на стенах. На обе стороны коридора выходили двери. Какие-то были приоткрыты, и изнутри доносились чьи-то веселые голоса. Эллиот шел позади Тоби, ханжески сложив за спиной руки, словно шел в церковь. Коротышка куда-то делся. В коридоре показалась хорошенькая секретарша в длинной черной юбке и белой блузке. Она кивнула Эллиоту и улыбнулась Тоби, который улыбнулся ей в ответ — он же свободный человек, верно?

В белом кабинете со скошенным потолком из белого стекла их поприветствовала серьезная седая дама где-то за пятьдесят:

— О, мистер Белл, как хорошо, что вы приехали. Мистер Криспин вас ждет. Спасибо, Эллиот. Мне кажется, Шеф хотел поговорить с мистером Беллом наедине.

Тоби тоже решил, что ему очень хочется поговорить с мистером Криспином, причем именно наедине. Но, к сожалению, входя в гигантский кабинет Криспина, он чувствовал лишь облегчение. Почти такое же чувство он испытал три года назад, когда зыбкая фигура, преследовавшая его в Брюсселе и Праге, материализовалась наконец в кабинете Квинна с мисс Мэйзи под мышкой и оказалась тем же, кто поднимался сейчас из-за стола, старательно изображая восторг и искренне улыбаясь мальчишеской улыбкой, — приятным мужчиной незапоминающейся наружности, слегка за сорок, похожим на успешного бизнесмена, каким их изображают в телесериалах.

— Тоби! — воскликнул Криспин. — Странный повод для знакомства у нас получился, правда ведь? Вот уж не подумал бы, что вы станете выдавать себя за провинциального журналиста, пишущего о смерти бедного Джеба. Впрочем, наверное, вы не могли признаться Коротышке, что вообще-то работаете в министерстве. Он бы со страха тогда помер.

— Я-то надеялся, что Коротышка расскажет мне об операции “Дикая природа”.

— Да-да, я понял. Коротышка расстроен из-за смерти Джеба, что вполне объяснимо. Честно говоря, он прямо сам не свой. Так что вряд ли он захотел бы делиться с вами чем-то сокровенным. Это все-таки не в его интересах, да и ни в чьих вообще. Может, кофе? Есть без кофеина. Или мятный чай? Можно и покрепче чего выпить. Я не каждый день похищаю лучших слуг Ее Величества. Ну и как далеко вы зашли?

— В смысле?

— Ну, в этом вашем расследовании. Мы вроде о нем говорим. Вы виделись с Пробином, говорили с вдовой Джеба. Она навела вас на Коротышку. С Эллиотом вы тоже познакомились. Ну и что у вас осталось на руках? Подумайте сами. Пробин — отработанный материал, он и не видел ничего толком. А все остальное — сплошные слухи да сплетни, над которыми суд только посмеется. Показания вдовы? Обезумевшей от горя параноидальной истерички? Не пойдет. И что тогда у вас остается?

— Вы солгали Пробину.

— И вы поступили бы так же на моем месте. Это было целесообразно. Или в вашем милом министерстве никогда не слышали фразу “ложь во спасение”? Ну а на вашем месте я бы лучше побеспокоился, что скоро останусь без работы, а то и еще что похуже приключится. Впрочем, я решил, что могу вам помочь.

— Как же?

— Ну, что вы скажете, если для начала я предложу вам свою защиту и работу?

— В “Обществе этических результатов”?

— Что, у этих динозавров? — хохотнул Криспин, словно до того, как Тоби упомянул “Общество”, он про него и думать забыл. — Нет, к счастью, с этим балаганом дела иметь не придется. Мы вовремя ушли. Ну а “Общество” в полном составе собрало вещички и умотало за океан. Вся ответственность лежит на их владельце, который совершенно никак не связан с моим маленьким замком.

— Что, и мисс Мэйзи уже в прошлом?

— И давно. Последний раз, когда я о ней слышал, она распространяла Библию среди сомалийских варваров.

— А как же ваш друг Квинн?

— О, наш бедный славный Фергус. Мне говорили, однопартийцы мечтают, чтобы он вернулся. Особенно теперь, когда никакой власти у них не осталось, а кредит доверия полностью исчерпан. Конечно, он им нужен, только если отречется от Новой Лейбористской партии и всех ее дел, на что Фергус с радостью согласится. Между прочим, вообще-то он хотел работать на меня. Чуть ли не умолял меня взять его на борт. Но, боюсь, в отличие от вас, он нам совсем не подходит, — Криспин ностальгически улыбнулся. — В нашем деле всегда бывают такие моменты, когда надо решить раз и навсегда: рискуем операцией и продолжаем или трусим и идем на попятную? Не забывая при этом, что у тебя там оплаченные, тренированные и готовые к работе солдаты. А еще — вложенные в разведку полмиллиона долларов и прочие средства, а также обещание властей прикрыть твой зад, но только если все пойдет по плану. И только если все пойдет по плану, ты получишь свой горшочек с золотом. Ну да, источники наши иногда оказываются не очень надежными, но с кем такого не бывает?

— Что, и “Дикая природа” так же проходила?

— Примерно.

— А как же пострадавшие?

— А вот это поистине ужасно. Самая страшная часть нашего бизнеса. Каждый день, ложась спать, я вспоминаю этих людей. Но у нас не было другого выхода. Дайте мне беспилотного “Хищника” с парочкой “Хеллфайеров”[22], и я покажу, что такое сопутствующие потери среди мирного населения. Не хотите прогуляться в саду? Такая погода сегодня чудная, грех не выбраться на свежий воздух.

Комната, в которой они находились, одной стеклянной стенкой выходила в сад. Криспин открыл дверь и зашагал по тропинке. Тоби ничего не оставалось, как проследовать за ним. По длинному саду в японском стиле, окруженному стенами, разбегались гравийные дорожки. Из сланцевой скалы бил ручеек, стекавший вниз, к пруду, около которого возвышалась бронзовая статуя — китаянка в традиционной шляпе с корзинкой, полной рыбы.

— Слышали когда-нибудь о компании под названием “Охранные услуги “Розовый шип””? — спросил через плечо Криспин. — По последним оценкам, они стоят около трех миллиардов долларов, если я не ошибаюсь.

— Не слышал.

— Ну а я вот за ними слежу, потому что они — наши владельцы. И всегда ими были. Но если мы сохраним прежний рост, то сможем выкупить сами себя через пару лет. Максимум — через четыре года. Знаете, сколько на нас работает человек по всему миру?

— Нет, боюсь, не в курсе.

— Шестьсот, и это полный рабочий день. У нас офисы в Цюрихе, Бухаресте, Париже. Мы занимаемся всем — от охраны бизнесменов и домов до контрразведки и слежки за неверными женами и фирмами-конкурентами. А знаете, что за люди получают у нас зарплату?

— Нет, но с радостью узнаю.

Криспин повернулся к Тоби и начал загибать по очереди пальцы, совсем как Фергус Квинн когда-то:

— Пять глав разведслужб, четверо из которых до сих пор на посту. Пять бывших директоров британских разведслужб, у которых сохранились наработки и связи с конторой. Целая куча начальников полиции и их заместителей. Добавьте к этому еще всяких придурков из Уайтхолла, которым захотелось подзаработать, да пару дюжин пэров и членов парламента, и получится отличная компашка.

— Не сомневаюсь, — любезно ответил Тоби, отметив, что в голосе Криспина впервые за весь разговор зазвучали какие-то эмоции, хоть и подобающие, скорее, восторженному мальчишке, чем взрослому человеку.

— Ну а если вы еще сомневаетесь, что вашей чудесной карьере в министерстве пришел конец, проследуйте со мной, — продолжил все так же дружелюбно Криспин. — Пойдемте?

Они стояли в комнате без окон, похожей на студию звукозаписи, — стены, обитые мягкой тканью, повсюду плоские экраны. Криспин, проигрывая на полной громкости украденную у Тоби кассету, остановился на месте, где Квинн давит на Джеба: “…Я вот что хочу вам сказать, Джеб. У нас до начала операции остались считанные секунды, и вы, будучи солдатом армии Ее Величества, и я, будучи министром Ее Величества…”

— Достаточно или еще раз включить? — поинтересовался Криспин и, не дождавшись ответа, выключил запись и уселся в модерновое кресло рядом со звуковым пультом.

А Тоби почему-то вспомнилась Тина — та самая временная уборщица из Португалии, которая заменяла Лулу, пока та была в отпуске (взятом, кстати, очень спешно). Высокая и добросовестная Тина, которая вытерла пыль со свадебной фотографии дедушки и бабушки Тоби. Если бы его отправили в командировку, он никогда бы не узнал, что она работает не на тайную полицию.

Криспин с удовольствием покачивался в кресле — откидывался назад и мягко приземлялся обеими ногами на толстый ковер.

— Хотите, поясню? — спросил Криспин и тут же продолжил: — В том, что касается работы в старом добром министерстве, у вас шансов нет. Как только я решу послать им эту запись, они вышвырнут вас на улицу. Да у них коленки затрясутся, если просто вслух сказать слова “Дикая природа”. Вы посмотрите, чего добился этот идиот Пробин, — Криспин посерьезнел и, прекратив качаться, театрально нахмурился. — Так что давайте лучше перейдем ко второй части нашего разговора — конструктивной. Я выдвигаю вам предложение, вы на него соглашаетесь либо отказываетесь. У нас есть свои корпоративные юристы, они составят для вас стандартный рабочий договор. Но мы не идиоты и к каждому человеку ищем свой подход, так что насчет условий можем и поторговаться. Вы меня понимаете? Не очень по вам видно. Разумеется, нам о вас все уже известно. Квартира у вас в собственности, есть еще и наследство от деда. Ничего особенного, никаких роскошеств, но с голоду, если что, не помрете. В данный момент в министерстве вам платят пятьдесят восемь тысяч, со следующего года, если не облажаетесь, повысят до семидесяти пяти. Долгов за вами не числится. Вы традиционной сексуальной ориентации, меняете партнерш, как перчатки. Жены нет, так что ничего вас особо не связывает. Что еще нам в вас нравится? Вы ничем не болеете, любите проводить время на природе, занимаетесь спортом, относитесь к числу типичных англосаксов, выбившихся наверх своими силами. Знаете три языка. Обладаете обширным количеством связей самого высокого уровня, кои заводите в каждой стране, куда вас отправляют служить Ее Величеству. Кстати, мы будем платить вам в два раза больше, чем платит она. Кроме того, в день, когда вы выйдете к нам на работу в качестве исполнительного вице-президента, вы получите премию в десять тысяч, любую машину на ваш выбор и полный социальный пакет с медстраховкой. Будете путешествовать только бизнес-классом. Все представительские расходы тоже на нас. Ну как, я ничего не упустил?

— Кое-что упустили.

Криспин крутанулся на своем современном кресле, совершив полный оборот, — возможно, чтобы избежать пристального взгляда Тоби. Однако когда он развернулся обратно, Тоби смотрел на него все так же внимательно.

— Вы до сих пор не сказали, почему же так меня боитесь, — заметил Тоби без негодования, скорее, с удивлением. — Эллиот с треском провалил операцию в Гибралтаре, но вы его не уволили, наоборот, держите поближе к себе. Коротышка подумывал, не рассказать ли все прессе, и вы тут же его наняли, даже несмотря на то, что он завзятый наркоман. Джеб не просто подумывал, а решил рассказать все прессе, но работать на вас не захотел, и его пришлось убить. Но я-то чем отличился? Что я такого сделал, чтобы получить от вас предложение, от которого я не смогу отказаться? Глупость какая-то, вам не кажется? — Уже поняв, что Криспин человек скрытный, Тоби надавил: — Так что я подумал-подумал и вот чего надумал: наверное, убив Джеба, вы дали маху, и тот, под чьей крышей вы сидели, немножко струсил и решил больше вас не защищать. А от меня вы хотите избавиться, потому что, пока я занимаюсь этим делом, я для вас опасен. Ну а для меня это достаточный повод, чтобы и дальше вести расследование. Хотите — отправляйте кассету в министерство. Ради Бога. Но что-то мне подсказывает, что вы этого не сделаете. Потому что до чертиков меня боитесь.

Мир, казалось, замер. Интересно, так казалось только Тоби или Криспину тоже? Поднявшись, Криспин с грустью заверил Тоби, что тот его совершенно неправильно понял. Но Криспин на него не в обиде. Возможно, спустя пару лет, когда Тоби чуть повзрослеет, он все же поймет, как устроен этот мир. Они не стали пожимать друг другу руки. Может, вызвать Тоби такси? Нет-нет, Тоби предпочтет прогуляться.

И Тоби прогулялся. По коридору с натюрмортами и плиткой, мимо приоткрытых дверей комнат, где сидели за компьютерами похожие на него мужчины и женщины. От охранников на входе он получил обратно свои часы, шариковые ручки и записную книжку, затем прошел по гравийной дорожке до открытых ворот, так и не увидев больше ни Эллиота, ни Коротышку, ни “Ауди”, на которой сюда приехал, ни “Мерседеса”, который следовал за ними. Тоби пошел дальше. Как-то внезапно наступил вечер. Заходящее солнце приятно пригревало, а магнолии в Сейнт-Джонс-Вуд, как и всегда в это время года, радовали глаз.

Впоследствии Тоби так и не сумел вспомнить, как же он провел эти несколько вечерних часов и сколько именно их было. Мимо его глаз проплывала вся его жизнь. А что еще делать мужчине во время прогулки от Сейнт-Джонс-Вуд до Ислингтона, как не размышлять о жизни, любви, смерти, возможной тюрьме и очевидном конце карьеры?

По его расчетам, Эмили сейчас еще была в операционной. Да и вообще ей еще рано звонить. К тому же что он ей скажет? Впрочем, из предосторожности Тоби оставил серебристый мобильник дома, а обычному телефону он бы свои мысли не доверил — даже если бы встретил редкий работающий экземпляр.

Короче говоря, Эмили он звонить не стал, и позднее она подтвердила, что он и впрямь с ней не связывался.

По пути он совершенно точно зашел в парочку пабов, но только чтобы побыть среди обычных людей — в отчаянии и в кризисных ситуациях Тоби никогда не пил, а сейчас он был и в отчаянии, и в кризисной ситуации одновременно. Позднее в кармане куртки он обнаружил чек, согласно которому он купил пиццу с двойным сыром. Но где и когда произошла это покупка, на чеке не сообщалось, а сам Тоби вообще не помнил, чтобы он ел тогда пиццу.

Разумеется, его одолевали ярость и отвращение к самому себе, и, разумеется, он постарался свести их к приемлемому уровню, для чего долго размышлял о концепции “банальности зла”, предложенной Ханной Арендт, и еще дольше прикидывал, вписывается ли в нее Криспин. Был ли Криспин, по его собственному разумению, лишь обычным слугой общества, вынужденным подчиняться давлению рынка? Может, сам Криспин так и считал, но вот Тоби с этим согласиться никак не мог. Тоби считал Джея Криспина типичным не повзрослевшим до конца ребенком — жестоким, аморальным, малообразованным, внешне вполне приличным и воспитанным, но в глубине души бессердечным и холодным человеком в сшитом на заказ костюме, которого сжирала неутолимая жажда денег, власти и уважения, и неважно, откуда все это возьмется. Ну что же. Он встречал потенциальных криспинов постоянно, во всех странах и городах мира. Просто до сих пор не сталкивался с таким, который добился бы успеха, торгуя смертью.

Несмело пытаясь найти хоть одно оправдание для Криспина, Тоби даже предположил, уж не дурак ли тот. Как еще объяснить грандиозный провал операции “Дикая природа”? После этого Тоби принялся мысленно препираться с Фридрихом Шиллером, который утверждал, что боги завидовали человеческой глупости и даже сражались за нее. Тоби был с ним не согласен: он считал, что глупость — не приманка ни для богов, ни для людей. И на самом деле все жаждали вовсе не глупости, а абсолютного, полнейшего безразличия ко всем проблемам, кроме своих собственных.

Примерно такие размышления занимали Тоби, когда он вошел к себе домой, поднялся по лестнице, открыл дверь квартиры и зажег свет — только чтобы тут же ощутить на лице мокрую тряпку, а на руках — наручники. Возможно — он никогда так и не узнал этого точно, — ему накинули на голову плотный мешок, который он не видел ни во время нападения, ни после и запомнил только по специфическому запаху клея. Все это служило прелюдией к самому жестокому избиению, с каким он сталкивался за свою жизнь.

А может — эта мысль пришла ему в голову уже потом, — мешок служил для нападавших обозначением запретной зоны. Ведь единственной непострадавшей частью тела Тоби оказалась голова. Из улик, благодаря которым он мог бы понять, кто же его избивает, был лишь незнакомый мужской голос без какого-либо акцента, который четко, по-военному приказал:

— Следов на пидоре не оставлять.

Самыми неожиданными и болезненными оказались первые удары. Потом, когда нападавшие зажали его в тиски, ему показалось, что у него вот-вот сломается позвоночник. Затем — что не выдержит шея. Еще они явно намеревались его задушить и даже приступили к этому процессу, но в последний момент все-таки передумали.

Но самыми мучительными оказались беспрестанные удары в живот, по почкам и паху, которым, казалось, не будет конца и которые продолжались, даже когда он наконец потерял сознание. Но прежде чем отключиться, Тоби услышал все тот же неидентифицируемый голос, обладатель которого наклонился к самому его уху:

— Не думай, что это всё, парнишка. Это тебе только на закуску. Помни.

Они могли бы бросить его прямо там, в прихожей, или отволочь на кухню. Но у нападавших, кем бы они ни были, существовал какой-то кодекс поведения, согласно которому они деликатно, словно гробовщики, перенесли Тоби на кровать, сняли с него ботинки и пиджак и поставили на прикроватный столик кувшин воды и стакан.

Часы показывали пять — но судя по тому, что стрелка не двигалась уже давно, их тоже можно было считать пострадавшими от потасовки. Дата на часах зависла между двумя днями. В четверг он встречался с Коротышкой, и тогда же его похитили и увезли в Сейнт-Джонс-Вуд, и, скорее всего — но вовсе не факт, — сегодня пятница, а значит, Салли уже наверняка беспокоится, долго ли еще будет пробиваться у него зуб мудрости. Шторы на окнах были отдернуты, но в комнате царила тьма — выходит, сейчас вечер или ночь. Но видел ли кто-нибудь эту тьму помимо него, неизвестно. Кровать была покрыта рвотой, как свежей, так и уже засохшей. То же — на полу. Тоби смутно припомнил, как ползком добирался до туалета, чтобы его стошнило в унитаз, но вскоре, как и многие отважные покорители горных вершин, обнаружил, что обратная дорога гораздо страшнее.

С улицы не доносилось шума машин или шагов прохожих, но, опять-таки, Тоби не знал, так ли это на самом деле или у него просто повредился слух. Те звуки, что до него долетали, казались приглушенными, задушенными, совсем не похожими на шум вечернего города — если сейчас и впрямь вечер. Нет, скорее, серый рассвет, а значит, он лежит вот так, периодически отключаясь, страдая от боли и выворачивая кишки, уже двенадцать или четырнадцать часов. Терпеть боль оказалось вовсе не так уж просто, и именно этим делом Тоби был беспрестанно занят, когда не валялся без сознания.

Наверное, именно поэтому он только сейчас расслышал громкий вой, доносившийся из-под кровати. Надрывался серебристый мобильник — уезжая в четверг, Тоби спрятал его между пружинами матраса. Почему он перед этим его не выключил, Тоби не смог бы объяснить даже самому себе. Видимо, телефон тоже пребывал в растерянности, так как скоро вой стал гораздо тише. Наверное, телефон подумывал, не отключиться ли вовсе.

Поэтому Тоби счел необходимым собрать остатки сил и скатиться с кровати на пол. Там он мысленно несколько раз умер, после чего просунул левую руку в матрас, зацепился за пружину и подтянулся. Правой рукой — онемевшей и, скорее всего, сломанной — он шарил в поисках мобильника. Схватив наконец телефон, он прижал его к груди, разжал левую руку и с грохотом упал обратно на пол.

После этого ему оставалось только нажать зеленую кнопку и как можно бодрее сказать “привет”. Ничего не услышав в ответ и устав ждать, он заговорил сам:

— Эмили, со мной все в порядке. Чуть измотался, вот и все. Ты только не приезжай, прошу тебя. Я заразен. — Эта тирада означала, что Тоби безумно стыдно. Дело с Коротышкой кончилось катастрофой, и он так ничего и не добился — кроме того, что его избили. Он облажался, совсем как ее отец, а помимо этого был уверен, что за его домом следят, так что ей совсем-совсем не надо приезжать, хоть она и врач и все такое.

Повесив трубку, Тоби понял, что Эмили и так не приехала бы — просто потому, что не знала, где он живет. Он никогда не сообщал ей свой адрес, лишь говорил, что квартира в Ислингтоне. Район большой и густозаселенный, так что он в безопасности. А главное — Эмили в безопасности, хочется ей этого или нет. Он выключил проклятый телефон и отрубился, только чтобы вскоре очнуться. На этот раз его привел в чувство не звон телефона, а невыразимый грохот — кто-то стучал в дверь, причем, судя по звуку, не просто кулаком, а как минимум молотком. Шум прекратился, уступив место голосу Эмили. Когда она кричит, ее голос очень похож на голос Сюзанны, подумал Тоби.

— Я перед твоей дверью, Тоби, — непонятно зачем сообщила Эмили уже во второй или третий раз. — Если ты не откроешь, я схожу к соседям и мы вместе взломаем дверь. Сосед знает, что я врач, и слышал странный шум из твоей квартиры. Тоби, ты меня слышишь? Я жму на звонок, но, кажется, он не работает.

Эмили была права — вместо мелодии из звонка доносилось лишь совершенно неприличное бурчанье.

— Тоби, пожалуйста, подойди к двери. Просто ответь мне. Я правда не хочу взламывать тебе дверь. Может, у тебя там кто-то есть? — после паузы добавила она.

После этого вопроса Тоби наконец сломался.

— Иду! — крикнул он и, убедившись, что у него застегнута ширинка, скатился с кровати и, цепляясь за стены, пополз по коридору, стараясь шевелить только левой стороной тела — там боль была не такой невыносимой.

Добравшись до двери, он смог простоять на коленях, не падая, достаточно долго, чтобы достать из кармана ключ, вставить его в скважину и дважды повернуть левой рукой.

На кухне царила мрачная тишина. В стиральной машине крутились простыни. Тоби в халате сидел за столом почти прямо, пока Эмили стояла к нему спиной и разогревала готовый куриный суп, который принесла из магазина вместе с прописанными ею самой лекарствами.

Перед этим она ловко и деловито раздела и обмыла голого Тоби. Взглянув на его опухшие и посиневшие гениталии, она не проронила ни слова. Эмили послушала сердце Тоби, померила пульс, пощупала живот, осмотрела его на предмет переломов и порванных связок, внимательно оглядела темные следы на шее, оставшиеся после того, как нападавшие немного его подушили, приложила к ушибам и синякам пакеты со льдом, дала несколько таблеток парацетамола для обезболивания и помогла прохромать по коридору на кухню, перебросив его руку себе через шею, а правой рукой придерживая его за бедро.

И за все это время они обменялись лишь парой фраз вроде “Потерпи, Тоби”, “Сейчас будет больно” и “Дай мне ключи и до моего возвращения не двигайся с места”.

Но теперь Эмили перешла к неприятным вопросам:

— Кто тебя избил?

— Не знаю.

— А почему тебя избили, знаешь?

Чтобы я не лез, куда не надо. Чтобы предупредить. Чтобы наказать за настойчивость и отбить желание быть настойчивым в будущем. Но ни один из этих ответов не показался Тоби достаточно однозначным, так что он промолчал.

— Ну, кто бы это ни был, у этого “кто-то” есть кастет, — заметила Эмили, не дождавшись ответа.

— Может, просто перстни? — предположил Тоби, вспомнив пальцы Эллиота, вцепившиеся в руль.

— Мне требуется твое разрешение, чтобы заявить в полицию. Я могу им позвонить?

— В этом нет смысла.

— Почему?

Потому что полиция не решит эту проблему. Полиция — часть этой проблемы. Но как такое скажешь? Проще промолчать.

— Вполне возможно, что у тебя есть внутреннее кровотечение. В селезенке. Это опасно для жизни, — поставила его в известность Эмили. — Тебе необходимо в больницу, нужно сделать рентген.

— Да я в порядке, цел-целехонек. Ты лучше езжай домой, правда. Они ведь могут вернуться. Честное слово.

— Ты не цел-целехонек, Тоби, и тебя нужно лечить, — сухо повторила она.

Этот разговор мог бы продолжаться бесконечно, если бы в этот момент дверной звонок, скрывавшийся в ржавой коробке над головой Эмили, не решил отчетливо булькнуть.

Эмили прекратила помешивать суп и взглянула на дверь. Затем вопросительно посмотрела на Тоби, который сначала думал отделаться простым пожатием плеч, но все же заговорил.

— Не открывай, — сказал он.

— Почему? Кто там?

— Никто. Во всяком случае, никого хорошего. Пожалуйста.

Увидев, что Эмили взяла связку ключей, лежавшую на сушилке, и направилась из кухни, он взмолился:

— Эмили! В конце концов, это же мой дом! Пускай звонят!

И звонок забулькал снова, и на этот раз булькал куда дольше.

— К тебе что, должна прийти какая-нибудь женщина? — спросила Эмили, все еще стоя в дверях кухни.

— Да нет там никакой женщины!

— Тоби, я не могу прятаться. И не могу жить в постоянном страхе. Ты бы открыл дверь, если бы тебя не побили, и меня тут не было?

— Эмили, ты не представляешь, на что способны эти люди! Эмили, посмотри на меня!

Но Эмили этим было не пронять:

— Наверняка это сосед снизу, хочет узнать, что с тобой стряслось.

— Эмили, ради всего святого! Поверь, никаких соседей там нет!

Но Эмили его не слышала — она уже ушла.

Закрыв глаза, Тоби задержал дыхание и прислушался.

Повернулся ключ. Послышался голос Эмили, затем — мягкий, еле слышный мужской голос, почти шепот. Но, даже напрягая слух изо всех сил, Тоби не смог его узнать, хотя его и не отпускало ощущение, что обладатель этого голоса ему уже встречался.

Затем входная дверь закрылась.

Эмили вышла в общий коридор поговорить с пришедшим.

Кто же там пришел? Может, он выволок ее из квартиры силой? Они что, вернулись, чтобы принести извинения? Или чтобы добить его? А может, решили, что все-таки прикончили его, и Криспин велел им вернуться, чтобы узнать точно, жив Тоби еще или нет? Охваченному ужасом Тоби все эти варианты казались одинаково вероятными.

Она все еще там.

Что же она делает?

Возомнила себя бессмертной?

Господи, ну что же они с ней там делают? Минуты тянулись, словно часы. Господи боже!

Входная дверь опять открылась. Вновь повернулся замок. Кто-то медленно и осторожно шел по коридору. Точно не Эмили — та ступает гораздо легче.

Они схватили ее и вернулись за мной!

Но это все же оказалась Эмили, все так же полная решимости отвезти его в больницу. Когда она появилась в кухне, Тоби успел подняться со стула и цеплялся за стол, пытаясь дотянуться до ящика с кухонными ножами. Затем увидел Эмили, сжимающую в руках посылку, обернутую коричневой бумагой и перетянутую бечевкой. Она с удивлением посмотрела на Тоби.

— Кто это был?

— Не знаю. Он сказал, что ты сам разберешься.

— Да ну что за фигня!

Схватив посылку, он повернулся к Эмили спиной — в голове мелькнула наивная мысль, что так он хоть немного оградит ее от взрывной волны, если в посылке окажется бомба. Тоби принялся судорожно ощупывать посылку, пытаясь понять, есть ли внутри детонаторы, болты, таймеры или еще что-то, призванное взорваться как можно быстрее и мощнее. Точно так же он когда-то ощупывал письмо от Кита. Впрочем, тогда он не так боялся.

Но после тщательного осмотра Тоби понял, что, кроме пачки бумаги, внутри ничего нет.

— Как он выглядел? — задыхаясь, спросил он у Эмили.

— Невысокого роста. Хорошо одетый.

— Возраст?

— За шестьдесят.

— Что он тебе сказал? Только точно?

– “У меня посылка для моего друга и бывшего коллеги Тоби Белла”. Потом еще добавил, что не уверен, по верному ли адресу обратился и…

— Дай мне нож, — перебил ее Тоби.

Она протянула ему нож из того самого ящика, до которого он пытался добраться, и Тоби вскрыл пакет тем же движением, что и письмо от Кита несколькими днями ранее. Из конверта он достал смазанную фотокопию папки с грозными красными, черными и белыми штампами министерства иностранных дел. Открыв ее, Тоби, не веря своим глазам, уставился на стопку листков, скрепленных круглым держателем, заполненных аккуратным почерком, который сопровождал его во всех командировках и назначениях последние восемь лет. Сверху был приколот листок из блокнота — своеобразное сопроводительное письмо с тем же знакомым до боли почерком.

Мой дорогой Тоби,

Как я понимаю, ты уже знаешь прелюдию этой истории, но еще не знаком с ее эпилогом. И, к моему стыду…

Дальше Тоби читать не стал. Засунув листок подальше, он жадно впился глазами в заголовок: “ОПЕРАЦИЯ ДИКАЯ ПРИРОДА — ПОСЛЕДСТВИЯ И РЕКОМЕНДАЦИИ”.

Но тут его сердце забилось в таком бешеном ритме, а дышать стало так тяжело, что Тоби вдруг показалось, что он все-таки в конце концов умрет. Наверное, Эмили тоже пришла в голову эта мысль, потому что она вдруг встала на колени рядом с ним.

— Ты открыла дверь. А потом что? — запинаясь, спросил он, лихорадочно перелистывая страницы.

— Я открыла дверь, — мягко, словно потакая блажи больного, ответила Эмили, — и увидела этого мужчину. Он, кажется, удивился. Спросил, а где ты. Сказал, что он твой бывший коллега и друг и что этот пакет — тебе.

— А ты что?

— Я сказала, что ты дома, но плохо себя чувствуешь и что я — твой лечащий врач. И еще, что я не считаю, будто тебя сейчас стоит беспокоить, и не могу ли я ему чем-нибудь помочь.

— А что он?

— Спросил, что с тобой такое. Я извинилась и сказала, что без твоего разрешения не могу ему ответить, но что с тобой все в порядке и тебе предстоит еще тщательный осмотр. И что я собираюсь вызвать тебе “скорую” — я, правда, это сделаю. Тоби, ты меня слышишь?

Тоби ее прекрасно слышал, но продолжал перелистывать страницы доклада.

— И что потом?

— Он немного расстроился, начал было что-то говорить. Потом взглянул на меня — довольно пристально — и спросил, как меня зовут.

— Что именно он сказал? Его точные слова.

— Господи, Тоби, — вздохнула Эмили, но послушалась. — “Не сочтете ли вы за труд назвать мне ваше имя?” Вот так.

— И ты ответила, да? Сказала, что твоя фамилия Пробин?

— Доктор Пробин. Ну а что я должна была ему ответить? — заметив, как глядит на нее Тоби, сказала она. — Тоби, врачи своих имен не скрывают. Нормальные, настоящие врачи не скрывают своих имен.

— И как он отреагировал?

— Попросил передать, что “восхищен” твоим “вкусом и выбором медицинских консультантов”. Довольно оригинально, что уж тут. Потом передал пакет, сказал, что это для тебя.

— Для меня? Как именно он выразился?

— Сказал, что это “для Тоби”. Черт побери, как он еще мог выразиться?

Вытащив обратно листок блокнота, который он засунул в самый конец пачки, Тоби дочитал наконец послание:

…должен признаться, что принял решение, которому ты, наверное, не удивишься: я понял наконец, что корпоративная жизнь не для меня, и намереваюсь наградить себя назначением в очень далекие земли.

Как всегда искренне твой,

Джайлз Окли.

PS. Прилагаю к письму флеш-карту, дублирующую содержание данного пакета. Возможно, ты добавишь ее к своей коллекции флеш-карт. Кажется, у тебя есть такая? Дж. О.

PPS. Могу ли я дать тебе еще один совет? Что бы ты ни решил предпринять, действуй без промедления — есть все основания полагать, что другие участники событий намерены тебя опередить. Дж. О.

PPPS. Я, пожалуй, воздержусь от наилюбимейшего дипломатического обычая и не буду заверять тебя в моем наидобрейшем и искреннем расположении, ибо знаю, что мои слова не найдут отклика. Дж. О.

В прозрачном пакетике, приклеенном к листку, и впрямь обнаружилась флешка с аккуратной надписью: “Тот же документ”.

Он стоял у кухонного окна, не очень понимая, как он здесь оказался, и вытягивал шею, выглядывая на улицу. Эмили стояла рядом, поддерживая его. Но Джайлза Окли, дипломата, делающего все спустя рукава и в кои-то веки решившего довести дело до конца, простыл и след. Но что делает на противоположной стороне улицы фургон “Квик-фит”, припаркованный всего в тридцати метрах от его дома? И почему одно колесо у этого “Пежо” меняют сразу три бугая?

— Эмили, будь добра, окажи мне услугу.

— Только после того, как отправлю тебя в больницу.

— Поройся в нижнем ящике вот этого комода и найди флешку с записью моего выпускного в университете. Прошу тебя.

Пока Эмили искала флешку, Тоби, цепляясь за стену, медленно добрался до своего стола. Относительно непострадавшей рукой он включил компьютер. Тот никак не отреагировал. Тоби проверил кабель и розетку. Попробовал нажать кнопку перезагрузки. Все бесполезно.

Поиски Эмили наконец увенчались успехом, и она извлекла из глубин ящика флешку.

— Мне нужно выйти, — заявил Тоби, невежливо вырывая флешку из ее рук.

У него опять истерически забилось сердце. Тоби мутило, но в остальном он чувствовал себя сносно.

— Пожалуйста, выслушай меня. На Каледониан-роад есть магазин, называется “У Мими”. Напротив тату-салона “Божественные линии” и эфиопского ресторана.

Почему вдруг мысли приобрели такую необыкновенную четкость? Он что, умирает? Судя по взгляду Эмили, это было вполне вероятно.

— Ну и что с этим магазином? — спросила Эмили, но Тоби уже вновь смотрел на улицу.

— Ты мне скажи сначала — они еще там? Три мужика, которые хрен знает о чем говорят?

— Люди на улице постоянно говорят, как правило о полной фигне. Что это за магазин? Кто такая Мими?

— Это интернет-кафе. Мне нужны ботинки. Они сломали мой компьютер. И еще мой телефон — там все адреса. В верхнем левом ящике стола. Еще носки. Мне понадобятся носки. И посмотри, там ли еще эти трое.

Эмили нашла куртку Тоби, помятую, но вполне целую, и положила в ее левый карман телефон. Затем помогла ему натянуть носки и ботинки и проверила, не ушли ли те трое. Не ушли. В какой-то момент она даже перестала говорить “Тоби, так же нельзя”, и молча помогла ему пересечь коридор.

— Думаешь, Мими в такое время клиентов еще берет? — беспечным тоном спросила она.

— Помоги спуститься с лестницы, а потом иди домой. Ты сделала все, что могла. Ты мне очень помогла. Извини, что так вышло.

Наверное, они преодолели бы лестницу с меньшими мучениями, если бы сразу определились, в чем именно должна заключаться помощь Эмили: идти ли ей позади Тоби, говоря, куда ступать, или спереди, чтобы подхватить, если он упадет? Тоби считал, что ловить его — попросту глупо. Эмили не выдержит его веса, и они покатятся по лестнице вдвоем. На что Эмили возразила, что, если он все-таки начнет падать, ее вопли сзади ему точно ничем не помогут.

Эти споры вспыхивали и утихали, а они медленно продвигались вниз и наконец выбрались на улицу, где принялись обсуждать, — теперь уже вдвоем, — что же делает полицейский в форме на углу Клаудесли-роад? Потому как где же в наши дни встретишь на улице одинокого копа, с добродушием поглядывающего по сторонам? И, начал возмущаться Тоби, почему эти чертовы придурки до сих пор не поменяли одно-единственное колесо? Но как бы это ни объяснялось, он знал одно: Эмили необходимо как можно скорее уйти куда подальше, ради ее собственного же блага. Меньше всего ему сейчас хотелось, чтобы она превратилась в его сообщницу. Все это он подробно и ясно объяснил Эмили.

Так что Тоби немало удивился, когда, собираясь с духом, чтобы отправиться в путешествие по Копенгаген-стрит, обнаружил, что Эмили не только никуда не ушла, но еще и помогает ему идти, а вернее — тащит его на себе, не по-женски крепко схватившись за его плечо одной рукой, а другой обеспечивая твердую поддержку его пояснице. При этом она умудрялась не причинять ему боли. Все это натолкнуло Тоби на мысль, что теперь она знакома с географией его тела чуть ли не лучше его самого.

На перекрестке Тоби замер, как вкопанный.

— Черт, — ругнулся он.

— Что такое?

— Не помню.

— Чего не помнишь?

— Где магазин Мими — слева или справа.

— Подожди меня тут.

Усадив на скамейку Тоби, у которого к тому моменту заметно кружилась голова, Эмили отправилась на разведку. Вернувшись, она доложила, что магазин “У Мими” располагается по левой стороне улице.

— Как только закончим с этим магазином, отвезем тебя в больницу, хорошо? — настойчиво сказала она. — Ну что еще такое?

— У меня нет денег. Вообще.

— Ну и что, зато у меня их куча.

Мы ругаемся, как пожилая супружеская пара, подумал Тоби. А мы ведь даже ни разу не целовались — даже в щечку. Наверное, он подумал это вслух, потому что, открывая дверь крошечного, но безупречно чистого магазина, Эмили улыбалась. За большой фанерной стойкой никого не было. В глубине находился небольшой бар, где продавали кофе и закуски; на стене висел плакат, призывающий провести апгрейд вашего компьютера, проверить его на вирусы и уничтожить их, а также восстановить утерянные данные. Под плакатом стояли шесть кабинок с компьютерами. Все шесть были заняты — четырьмя чернокожими мужчинами и двумя блондинками, — так что ничего не оставалось, как ждать.

Тоби сел за столик. Эмили тем временем купила две чашки чая и пошла беседовать с управляющим. Вернувшись, она села напротив Тоби и взяла его руки в свои — как он понадеялся, не только чтобы померить ему пульс. Затем один из мужчин вышел из кабинки.

У Тоби кружилась голова, а пальцы правой руки еле шевелились, так что в итоге флешками занялась Эмили, а он лишь зачитывал ей адреса из своего телефона: контактные данные “Гардиан”, “Нью-Йорк Таймс”, “Прайват Ай”, передачи “Криминал”, новостей Четвертого канала, Би-Би-Си, Ай-Ти-Эн и, наконец, ничуть не шутя, департамента прессы и информации министерства иностранных дел Великобритании.

— И еще моему отцу, — добавила Эмили и набрала электронный адрес Кита. Нажав “Отправить”, она отослала доклад и на адрес матери — на случай, если Кит до сих пор не вылезает из палатки и не читает писем. Затем Тоби спохватился — он вспомнил, как Бриджит разрешила ему переснять фотографии на телефон, — и настоял, чтобы Эмили отправила отчет и ей тоже.

Эмили все еще рассылала письма, когда Тоби услышал вдали вой сирен. Сначала он подумал, что это “скорая”, которую Эмили каким-то чудом умудрилась вызвать без его ведома. Наверное, еще в квартире, пока говорила с Окли?

Но Тоби быстро отказался от этой мысли — Эмили никогда не позвонила бы в больницу, не предупредив его. Если он что и знал совершенно точно, так это то, что Эмили — самый прямой и бесхитростный человек из всех, кого он встречал. Если она сказала, что вызовет “скорую” после того, как они закончат дела в магазине, значит, именно тогда она ее и вызовет — и ни секундой раньше.

Затем он подумал — а вдруг это за Джайлзом? Вдруг Джайлз бросился под автобус? Потому что, когда человек вроде Джайлза заявляет, что хочет “наградить себя назначением в очень далекие края”, понимать это можно как угодно.

А потом к нему вновь вернулась ясность мысли, и ему пришло в голову, что, включив телефон, чтобы добыть электронные адреса журналистов и разослать им фотографии Бриджит, он подал сигнал, который с необходимым оборудованием мог отследить кто угодно. Ну а если хватит духа — не только отследить сигнал, но и направить на его источник какую-нибудь ракету, дабы та оторвала к чертям собачьим голову незадачливому владельцу телефона.

Сирен становилось все больше, они выли все громче и настойчивее. Вначале ему казалось, что едут с одной стороны, но вскоре вой превратился в какофонию, на улице завизжали тормозами машины. И тут уж никто, даже Эмили, не смог бы с уверенностью сказать, откуда же доносятся вопли сирен.

Спасибо Дэнни, Джессике и Каллуму — без вас изыскания на Гибралтаре были бы куда скучнее; докторам Джейн Криспин, Эми Фрост и Джону Юстасу за консультации по медицинским вопросам; журналисту и писателю Марку Урбану, поделившемуся бесценными знаниями военной жизни; писателю, активисту и основателю движения “Open Democracy” Энтони Барнетту за экскурс в историю гибели Новой Лейбористской партии; и Клэр Элгар и ее коллегам в юридическом благотворительном обществе “Reprieve” за рассказы о недавних покушениях британского правительства на свободы граждан — как удавшихся, так и нет.

Строки из стихотворения Джона Донна “Растущая любовь” в переводе Г. М. Кружкова. (Здесь и далее — прим. перев.)

Речь идет о специальной телефонной службе: стоимость звонка в ответ на объявление или рекламу оплачивает рекламодатель.

Алый Первоцвет — псевдоним героя крайне популярного одноименного романа британской писательницы Эммы Орци (1865–1947), шпиона и роялиста, ведущего борьбу с Французским сопротивлением.

Речь идет об известном политическом лондонском клубе с ограниченным членством, организованном в XVIII веке.

Постоянный дежурный — старший дипломатический сотрудник министерства иностранных дел, осуществляющий дежурство в нерабочее время, праздники и выходные.

Свенгали — главный персонаж одноименного фильма компании “Уорнер Бразерс” 1931 года выпуска, злой чародей, который околдовывает юную красавицу Трилби.

Великолепная кухня! (фр.)

Британская авиакомпания “Клаб 328” специализировалась на аренде маленьких реактивных самолетов для бизнесменов. Разорилась в 2008 году.

Не беспокойтесь (шотл.).

“Красный телефон” — прямая телефонная линия Вашингтон — Москва, связывающая президентов США и России и запущенная в 1963 году во время Карибского кризиса.

“Час вопросов” — время с 14:45 до 15:30 с понедельника по четверг, отведенное для ответов премьер-министра и министров Палаты общин на вопросы членов парламента.

Экстраординарная выдача — своеобразная противоположность официальной экстрадиции, выдача, иногда тайная, преступника в обход официальных каналов.

Строки “Песни солдата”, официального гимна Ирландской Республики.

Дризабон (от англ. Dry as a bone, букв. “Сухой, как кость”) — непромокаемый прорезиненный плащ, популярный среди аборигенов Австралии. На саммите АТЭС 2007 года использовался в качестве национальной австралийской одежды. Во время мероприятия в дризабонах ходили Дж. Буш, В. Путин, Дж. Ховард, Э. Кларк и другие лидеры разных стран.

Лэнгли — город на северо-востоке штата Виргиния, где находится штаб-квартира ЦРУ.

Больница св. Варфоломея — самая старая больница Великобритании. Находится в Лондоне.

Королевские констебли Ольстера играют роль полиции в Северной Ирландии.

Ожерельные казни — распространенный тип казни в ЮАР, во время которой на человека надевают автомобильную покрышку, заполненную бензином или другой горючей жидкостью, и поджигают. Смерть, как правило, наступает через 20 мучительных минут.

Чатем-Хаус — здание в центральной части Лондона, где находится Королевский институт международных отношений.

Кэнери-Уорф — высотное административное здание в лондонском портовом районе.

В английском языке слово “вуд” (wood) означает “лес”.

“Хеллфайер” — противотанковая управляемая ракета.